Эдит Несбит

Новые приключения искателей сокровищ

Путь в Рим или глупый безбилетник

У нас, Бэстейблов, есть два дяди, и оба не кровные. Один – наш двоюродный дедушка, а второй – дядя мальчишки Альберта, который жил по соседству с нами на Люишем-роуд. Когда мы впервые познакомились со взрослым соседом (поедая печёную картошку, но это уже совсем другая история), мы стали звать его «дядя соседского Альберта», а потом, для краткости, просто «дядя Альберта». Дядя Альберта и наш отец сняли потрясающее загородное поместье под названием Дом у Рва, и мы провели там летние каникулы. В конце лета, после передряги с горохом, который напихал себе в ботинки один паломник (это тоже другая история) мы нашли давно потерянную любовь дяди Альберта. Женщина была очень старой, почти двадцати шести лет, а дядя Альберта – еще старше, вообще преклонного возраста, поэтому свадьбу назначили на ближайшее Рождество.

Когда начались каникулы, мы вшестером отправились в Дом у Рва с отцом и дядей Альберта. Мы еще никогда не встречали Рождество в деревне и всё удалось как нельзя лучше.

Давно потерянная любовь (ее звали мисс Эшли, но нам разрешили называть ее тетей Маргарет еще до свадьбы, которая сделала бы ее нашей настоящей тетей) и ее веселый брат-священник часто приезжали к нам, а мы иногда навещали их в поместье «Кедры». Мы играли в шарады, прятки, в «дьявол в темноте» – девочки притворяются, будто любят играть в дьявола, а на самом деле мало кто из них любит эту игру. Мы пускали петарды, устроили рождественскую елку для деревенских детей, в общем, развлекались, как могли.

Каждый раз, когда мы приезжали в «Кедры», там царила глупая суета из-за ужасной свадьбы: из Лондона привозили коробки со шляпами, свадебными подарками, всякими блестящими и серебристыми безделушками вроде брошей и цепочек, а еще присылали на примерку одежду. Не понимаю, зачем леди нужно столько нижних юбок, сапожек и прочего барахла. Ну и что же, что она собирается замуж? Ни одному мужчине не придет в голову обзавестись двадцатью четырьмя рубашками и двадцатью четырьмя жилетами из-за будущей женитьбы.

– Наверное, всё дело в том, что они поедут в Рим, – сказала Элис, когда мы обсуждали это перед кухонным очагом. В тот день экономка миссис Петтигрю отправилась навестить свою тётю, и нам разрешили приготовить ириски. – Понимаете, в Риме можно купить только римскую одежду, а она, наверное, дурацких кричащих цветов… По крайней мере, римские пояса все яркие. А теперь ты помешай ириски, Освальд. У меня уже лицо обгорело до черноты.

Освальд взял ложку, хотя на самом деле очередь была не его; но такой уж у него характер, что он не поднимает шум из-за мелочей… И он умеет готовить ириски. Надеюсь, вы помните, что когда я пишу «Освальд», я пишу о себе? Я и дальше буду иногда говорить о себе как о другом мальчике, потому что я очень скромный.

– Везет же паршивцам, поедут в Рим! – сказал Эйч-Оу. – Как бы мне хотелось тоже там побывать.

– Невежливо говорить «паршивцы», Эйч-Оу, милый, – упрекнула Дора.

– Ну тогда везунчики, – поправился Эйч-Оу.

– Поехать в Рим – мечта всей моей жизни, – сказал другой мой младший брат, Ноэль. Он у нас поэт, все время пишет стихи. – Вспомните только, что говорил человек в «Дороге в Рим».

– Тебя не возьмут, – отрезал Дикки. – Такая поездка стоит ужасно дорого. Я слышал, как вчера об этом говорил отец.

– Но ведь платить придется только за проезд, – возразил Ноэль. – И я бы поехал третьим классом, или даже в отделении для скота, или в багажном вагоне. А добравшись до Рима, я легко смог бы зарабатывать на жизнь. Я сочинял бы баллады и пел их на улицах. Итальянцы кидали бы мне лиры… Лира – это итальянский шиллинг, слово пишется через «и». Видите, какие итальянцы поэтичные? Даже деньги у них называются лирами.

– Но ты не сможешь сочинять стихи на итальянском, – сказал Эйч-Оу, который таращился на Ноэля с разинутым ртом.

– Не знаю, не знаю, – ответил Ноэль. – Все равно я очень скоро выучу итальянский, а для начала буду сочинять стихи на английском. Наверняка там найдутся люди, которые их поймут. А если не поймут, вам не кажется, что мягкие южные сердца растают, когда итальянцы увидят бледного стройного чужеземца, поющего жалобные баллады на незнакомом языке? Я думаю – растают. О, меня быстро забросали бы лирами, ведь итальянцы не такие рассудочные и холодные, как северяне. У нас каждый или пивовар, или пекарь, или банкир, или мясник, или еще какой-нибудь скучный тип. А там все или бандиты, или виноградари, или гитаристы, они давят красный виноград, смеются, танцуют на солнце… Да вы и сами прекрасно это знаете.

– Ириска почти готова, – внезапно сказал Освальд. – Эйч-Оу, закрой свой дурацкий рот и принеси чашку холодной воды.

Мы бросили в воду кусочек ириски, чтобы посмотреть, готова ли она, а потом вылили смесь на тарелку, забыв намазать ее маслом, и не смогли отскоблить. Тарелка разбилась, поднялся скандал из-за того, что она была из лучшего обеденного сервиза, и дикие фантазии поэта Ноэля совершенно вылетели у нас из головы. Только позже, глубоко погрузившись в воды скорби, мы о них вспомнили.

На следующий день Эйч-Оу сказал Доре:

– Мне надо кое о чем пошептаться с тобой по секрету.

Они пошли на тайную лестницу, которая скрипит и уже давно ни для кого не тайная. После их разговора Дора начала шить что-то белое и не позволяла нам взглянуть, что она такое шьет, а Эйч-Оу ей помогал.

– Еще один свадебный подарок, не сомневайтесь, – сказал Дикки. – Наверняка какой-нибудь кошмарный сюрприз.

Больше мы об этом не говорили, катаясь на коньках во рву, где замерзла вода. А Дора не любит кататься на коньках – говорит, у нее из-за катания болят ноги.

Рождество и день рождественских подарков прошли, как прекрасный сон, и наступил день свадьбы.

Перед свадьбой все мы должны были явиться в дом матери невесты, а после со свадебной компанией отправиться в церковь. Девочкам всегда хотелось стать подружками невесты, и вот они ими стали. Дора и Элис надели белые суконные пальто, какие носят кучера, а еще маленькие накидки и белые бобровые шапочки. Они выглядели неплохо, хотя и смахивали на девчонок с рождественских открыток. Под длинными пальто у них были платья из белого шелка, из какого обычно шьют носовые платки, а на ботинках блестели настоящие серебряные пряжки – подарок нашего замечательного индийского дяди.

Экипаж уже тронулся, как вдруг Эйч-Оу бросился обратно в дом и вернулся с большим свертком в коричневой бумаге. Мы решили, что в свертке тот самый секретный подарок – сюрприз, который шила Дора. Я спросил её, так ли это, и она кивнула. Мы не очень задумывались, что там за подарок и как наш младший брат собирается снова полезть поперед батьки в пекло. Он все равно сделает по-своему, что ему ни говори.

На свадьбу явилось очень много людей – целая толпа. Было много еды и питья, и ничего, что стоял холод, потому что во всех каминах в доме горел огонь. Комнаты украсили остролистом и омелой, все веселились без удержу – кроме дяди Альберта и его раскрасневшейся невесты; у этих двоих был отчаянный вид. Гости говорили, как мило выглядит новобрачная, но Освальду показалось, она выглядит так, будто ей не так сильно нравится быть замужем, как она ожидала. На самом деле она не вся раскраснелась, у нее покраснел только кончик носа, ведь в церкви было довольно холодно. Но всё равно она потрясающая.

Ее преподобный, но симпатичный брат провел венчание. Никто лучше него не читает по Библии, но если узнать его поближе, понимаешь, что он не такой уж педант.

Когда опрометчивый шаг дяди Альберта узаконили, новобрачные отправились домой в свадебном экипаже. У них дома мы пообедали и выпили за здоровье невесты настоящего шампанского, хотя отец сказал, что мы, дети, должны сделать всего по глотку. Освальду и не хотелось больше, одного глотка ему хватило. Шампанское похоже на лимонад, в который подмешали лекарство. Херес, куда мы положили сахар (еще одна история из другой книжки), был намного вкуснее.

Потом мисс Эшли… В смысле, миссис дядя Альберта куда-то ушла и вернулась уже не в белом платье, а в другом. Судя по ее виду, теперь ей стало гораздо теплее. Дора слышала, как горничная рассказала, что кухарка остановила невесту на лестнице с тарелкой горячего супа и заставила ее поесть, «потому что невеста, бедняжка, в тот день не откусила ни кусочка и ни глоточка не отхлебнула». Нам стало ясно, почему миссис дядя Альберта выглядела такой несчастной. Но сам дядя Альберта отлично позавтракал – рыба, яйца, бекон и три порции джема, значит, он огорчался не потому, что ему хотелось есть. Возможно, он мысленно подсчитывал, во сколько ему обойдется женитьба и поездка в Рим.

Незадолго до того, как невеста отправилась переодеваться, Эйч-Оу встал, достал из-под буфета сверток в коричневой бумаге и выскользнул из комнаты. А мы-то думали, он позволит нам увидеть его подарок! Дора сказала, что знает его задумку, но это секрет.

Невеста вышла, накинув уютный меховой плащ, и дядя Альберта наконец приободрился, сбросил бремя забот и пошутил. Я уже забыл, что он сказал, помню только, что шутка получилась не очень удачной… Но он старался.

Потом страдальцы-новобрачные уехали, увозя целые груды багажа, а мы все радостно кричали и швыряли им вслед рис и туфли. Госпожа Эшли и еще несколько пожилых леди плакали.

– Какая красивая свадьба! – сказали все и начали расходиться.

Когда подъехал наш экипаж и мы стали в него залезать, отец вдруг спросил:

– А где Эйч-Оу?

Мы огляделись по сторонам – Эйч-Оу не было.

– Приведите его кто-нибудь поскорее, – сказал отец. – Не хочу, чтобы лошади весь день стояли на морозе.

Освальд и Дикки отправились на поиски пропавшего. Сперва мы подумали, что он мог вернуться к остаткам обеда, ведь Эйч-Оу еще маленький и не всегда ведет себя разумно, но в столовой его не было. Проходя через нее, Освальд даже не взял засахаренный фрукт. Он легко мог бы взять, и никто бы не возразил, поэтому поступок не был бы недостойным, и все-таки брать без спросу не по-джентльменски. Дикки тоже ничего не взял.

Мы заглянули в другие комнаты, даже в ту, в которой плакали старые леди, но, конечно, попросили у них прощения за беспокойство. Наконец, мы добрались до кухни, где сидели за ужином нарядные служанки с белыми бантами, и Дикки спросил:

– Пышечки, вы не видели Эйч-Оу?

– Убирайся, дерзец! – ответила кухарка, но ей все равно понравился дурацкий комплимент.

– Я видела, – сказала горничная. – Не так давно он столкнулся во дворе с мясником. У вашего братца был при себе пакет в коричневой бумаге. Возможно, Эйч-Оу кто-то подвез до дома.

Мы вернулись и рассказали отцу о словах горничной, а заодно и о подарке в свертке.

– Наверное, он все-таки постеснялся отдавать свой подарок, – сказал Освальд, – поэтому отправился с ним домой.

И мы сели в экипаж.

– Это был не подарок, а другой сюрприз, – сказала Дора. – Но действительно секретный.

Наш добрый отец велел ей не выдавать тайны младшего брата.

Да только когда мы вернулись домой, Эйч-Оу там не было. Миссис Петтигрю его не видела, и мы нигде его не нашли. Отец поехал на велосипеде обратно в «Кедры», чтобы посмотреть, не появился ли Эйч-Оу там… Но он не появился, и все тамошние мужчины отправились искать его по всей округе.

– Он слишком взрослый, чтобы его украли цыгане, – сказала Элис.

– И слишком некрасивый, – заметил Дикки.

– О, не говори так! – воскликнули обе девочки. – Особенно теперь, когда он потерялся!

Поиски длились уже долго, когда миссис Петтигрю вошла с пакетом, который, по ее словам, оставил мясник. На пакете не было адреса, но, увидев на оберточной бумаге наклейку с адресом магазина, где отец покупает рубашки, мы поняли, что сверток принадлежит Эйч-Оу. Отец тут же разорвал бумагу.

В свертке оказались ботинки и подтяжки Эйч-Оу, его лучшая шапка и жилет. Освальд испытал почти такие же чувства, как если бы нашел останки брата.

– Он с кем-нибудь из вас ссорился? – спросил отец.

Нет, никаких ссор не было.

– Его что-нибудь беспокоило? Он напроказничал и боялся признаться?

Мы похолодели, поняв, куда клонит отец. Найденное в свертке напоминало шляпу и перчатки леди, которая бежит на берег моря, оставив письмо с признанием, как она до такого дошла.

– Нет, нет и нет! – закричали мы. – Всё утро он веселился!

Потом вдруг Дикки двинул стол, один ботинок Эйч-Оу опрокинулся, и внутри оказалось что-то белое. Должно быть, Эйч-Оу написал записку перед тем, как мы уехали из дома. Вот что мы прочитали: «Дорогой отец (и все остальные), я собираюсь стать клоуном. Когда я разбогатею, я вернусь и буду купаться. Любящий сын, Гораций Октавиус Бэстейбл».

– «Купаться»? – недоумевающе переспросил отец.

– Он имел в виду «купаться в деньгах», – сказала Элис.

Освальд заметил, что все стоящие вокруг стола, на который почтительно водрузили ботинки Эйч-Оу, были ужасного бледного цвета, какого становятся цветки львиного зева, если бросить в них соль.

– Боже мой! – воскликнула Дора. – Так вот в чем дело! Он попросил меня сшить ему клоунский наряд, только никому-никому не говорить. Сказал, что хочет сделать сюрприз тете Маргарет и дяде Альберта. Я не думала, что он затеял что-то дурное.

Дора сморщилась, добавила:

– Боже мой, боже мой, боже мой! – и начала рыдать.

Отец рассеянно, но добродушно потрепал ее по спине и спросил в пространство:

– Но куда же он делся? Я виделся с мясником, и тот сказал, что Эйч-Оу попросил его отнести сверток домой, а сам вернулся в «Кедры».

Дикки кашлянул и сказал:

– Я тогда не подумал, что он что-то затевает, но… На следующий день после того, как Ноэль завел разговор о пении баллад в Риме и о том, что ему стали бы швырять поэтические лиры, Эйч-Оу сказал: если бы Ноэлю по-настоящему хотелось получить римские лиры, он легко мог бы поехать в Рим безбилетником…

– Безбилетником! – сказал отец, тяжело упав на стул.

– …В большой корзине с одеждой тети Маргарет, – продолжал Дикки. – Той самой, куда она позволяла залезать Эйч-Оу, когда мы играли в прятки. Эйч-Оу много говорил об этом после того, как Ноэль сказал о лирах и о том, что итальянцы такие поэтичные. Ну помните, когда мы делали ириски.

Отец всегда действует быстро и решительно, как и его старший сын.

– Я отправляюсь в «Кедры», – сказал он.

– Можно мне с тобой? – спросил его решительный сын. – Вдруг тебе понадобится послать с кем-нибудь сообщение.

Спустя несколько мгновений отец уже сидел в седле велосипеда, а Освальд перед ним на раме – опасное, но восхитительное место – и они мчались к «Кедрам».

– Пейте чай, больше не теряйтесь и не засиживайтесь допоздна, если мы задержимся! – крикнул отец, когда мы устремились прочь.

Как радовался предусмотрительный Освальд, что он старший сын! В сумерках на велосипеде было очень холодно, но Освальд не жаловался.

В «Кедрах» отец объяснил все в немногих мужественных, но хорошо подобранных словах, и в доме дорогой уехавшей новобрачной произвели обыск.

– Ведь если Эйч-Оу хватило глупости залезть в корзину, ему пришлось что-то оттуда вынуть, чтобы освободить место, – сказал отец.

Действительно, под кроватью мы нашли большой сверток: кружевные вещички, нижние юбки, ленты, пеньюары и прочее дамское барахло, завернутое в простыню.

– Если вы переложите всё это во что-нибудь другое, я сяду на экспресс до Дувра и возьму вещи с собой, – сказал отец миссис Эшли.

Пока та укладывала одежду, отец говорил старым леди, которые никак не могли перестать плакать, как он извиняется за сына… Но вы и сами знаете, что говорят в подобных случаях.

– Папа, мне бы хотелось поехать с тобой, – сказал Освальд. – Я не доставлю тебе ни малейших хлопот.

Возможно, отец согласился отчасти потому, что не хотел отпускать меня домой в темноте и не хотел еще больше беспокоить семью Эшли, прося их отвезти меня домой. Он сказал, что дал разрешение именно поэтому, но я надеюсь – он все-таки согласился потому, что хотел, чтобы с ним поехал сын, такой же решительный, как он сам.

Мы отправились в путь.

Это было тревожное путешествие. Мы знали, что новобрачная нисколько не обрадуется, открыв в отеле Дувра корзину и не найдя там ни халатов, ни лент, а только Эйч-Оу, плачущего, сердитого и грязного.

Отец курил, чтобы скоротать время, но у Освальда не было с собой ни мяты, ни кусочка испанской лакрицы, чтобы скрасить путешествие. Однако он держался стоически.

Выйдя из поезда в Дувре, мы увидели на платформе мистера и миссис дядю Альберта.

– Привет, – сказал дядя Альберта. – В чем дело? Надеюсь, дома все в порядке?

– Мы просто потеряли Эйч-Оу, – объяснил отец. – Он, случайно, не с вами?

– Нет. Но это уже не смешно, – ответила невеста. – Вы потеряли Эйч-Оу, а мы потеряли бельевую корзину!

– Потеряли корзину!

Ошеломленные, мы просто онемели, но вскоре отец обрел дар речи и всё объяснил.

Новобрачная очень обрадовалась, когда мы сказали, что привезли ей и ленты, и прочее, но после мы застыли в тревожном унынии, потому что теперь Эйч-Оу действительно потерялся. Корзина могла сейчас катить в Ливерпуль или покачиваться на водах канала Ла-Манш. Возможно, Эйч-Оу пропал навсегда.

Освальд, конечно, не сказал этого вслух. Лучше придержать язык, если хочешь увидеть, чем всё закончится, не то кто-нибудь о тебе вспомнит и тебя пошлют спать в незнакомом отеле.

Вдруг мимо прошел начальник станции, держа в руках телеграмму. Такую: «Бельевую корзину без багажного ярлыка обнаружили на станции Кэннон-стрит изнутри слышатся подозрительные звуки ожидаются дознаватели подозревают бомбу с часовым механизмом».

Начальник станции показал нам телеграмму после того, как отец рассказал ему о Эйч-Оу. Сперва начальник решил, что над ним пошутили, потом поверил, засмеялся и сказал, что попросит в ответной телеграмме заставить бомбу подать голос, а если она заговорит, вытащить ее из корзины и держать у себя, пока за ней не явится отец.

Итак, мы вернулись в Лондон.

На душе у нас полегчало, но мы не веселились, потому что очень давно не ели. И Освальд почти пожалел, что не взял те засахаренные фрукты.

Было уже довольно поздно, когда мы добрались до станции Кэннон-стрит и сразу отправились в служебное помещение, где на табурете сидел дежурный, очень веселый парень. Эйч-Оу, пойманный безбилетник, в пыльном красно-белом клоунском наряде и такой перепачканный, каким я никогда еще его не видел, сидел на жестяной коробке, положив ноги на чемодан, ел хлеб с сыром и пил из банки эль.

Отец сразу заявил на него права, а Освальд опознал корзину. Она была очень большая. На ней стоял поднос, которым прикрывался Эйч-Оу, когда прятался в корзине.

Мы переночевали в отеле на Кэннон-стрит. В тот вечер отец ничего не сказал Эйч-Оу. Когда мы легли в постель, я попытался заставить брата обо всем рассказать, но он был слишком сонным и сердитым. Наверное, так на него подействовали эль и тряска в корзине.

На следующий день мы вернулись в Дом у Рва, где лихорадочное беспокойство остальных слегка умерила телеграмма, посланная накануне вечером из Дувра.

Отец сказал, что поговорит с Эйч-Оу вечером. Когда тебе не устраивают выволочку сразу, чтобы на том покончить – это ужасно, но Эйч-Оу определенно такое заслужил.

Нелегко рассказывать историю, когда происходит сразу много событий, но в разных местах.

Вот что сказал нам Эйч-Оу:

– Не приставайте… оставьте меня в покое.

Но мы были сама доброта и нежность и в конце концов вытянули из него, что произошло. Эйч-Оу в отличие от Освальда не умеет рассказывать с самого начала, но из его бессвязных слов автор составил такой рассказ (по-моему, это называется редактированием):

– Во всем виноват Ноэль. Кто его просил болтать о Риме? А клоун ничуть не хуже паршивого поэта! Помните день, когда мы делали ириски? Ну тогда меня и осенило.

– А ты ничего нам не сказал.

– Нет, сказал. Я немножко поговорил с Дикки. Он ни разу не сказал «брось это» или «тебе лучше так не поступать», не давал мне советов, ничего подобного. Значит, он виноват не меньше меня, и отец должен сегодня вечером поговорить и с Дикки тоже, а еще с Ноэлем, а не только со мной.

Эйч-Оу сошли с рук такие слова, потому что мы хотели услышать его историю и заставили его продолжать.

– Ну вот… Я и подумал, что если Ноэль трусишка, то я-то не трус… И я не боялся сидеть в корзине, хотя внутри было совсем темно, пока я не прорезал ножиком отверстие для дыхания. Наверное, я перерезал бечёвку, на которой висела бирка, и она отвалилась. Я видел ее через дырку, но, конечно, ничего не мог поделать. Я надеялся, что они лучше присмотрят за своим дурацким багажом. Это из-за них я потерялся.

– Расскажи, как ты потерялся, милый, – попросила Дора. – Неважно, что в этом виноваты другие.

– Если уж на то пошло, ты виновата не меньше остальных, – заявил Эйч-Оу. – Когда я тебя попросил, ты сшила мне клоунский наряд и никому не сказала ни слова. И вот что получилось!

– Ты ужасно неблагодарный, Эйч-Оу! – сказала Дора. – Ведь ты говорил, что это сюрприз для новобрачных, помнишь?

– Если бы они нашли меня в Риме, это и стало бы сюрпризом. Я выскочил бы из корзины в клоунском наряде, как чертик из табакерки, и крикнул бы: «А вот и я!» Но все пошло не так, и отец задаст мне сегодня вечером.

Эйч-Оу то и дело шмыгал носом, но мы не приставали к нему с упреками: нам хотелось услышать его историю.

– Почему ты не сказал мне прямо, что собираешься делать? – спросил Дикки.

– Потому что ты велел бы мне заткнуться. Ты всегда так говоришь, если я хочу сделать то, до чего ты сам не додумался.

– Что ты взял с собой в дорогу, Эйч-Оу? – поспешно спросила Элис, потому что теперь Эйч-Оу шмыгал уже очень громко.

– О, я сберег много еды, но в конце концов забыл ее. Она лежит под комодом в нашей комнате. И у меня был нож… А в клоуна я переоделся в шкафу в доме Эшли… Надел клоунский наряд поверх обычной одежды, потому что подумал, что будет холодно. Потом я вытряхнул из корзины дурацкие женские шмотки и спрятал их… А поднос просто поставил рядом на стул, а когда залез в корзину, поднял поднос, сел и накрылся им… Знаете, там поперек есть перекладины, чтобы его держать. И никто из вас не додумался бы так спрятаться, не говоря уж о том, чтобы взаправду такое проделать.

– Надеюсь, мы бы и вправду до такого не додумались, – сказала Дора, но Эйч-Оу продолжал, будто её не услышав:

– Корзину перетянули ремнями, и я уже начал жалеть, что такой догадливый. Было ужасно жарко и душно… Мне пришлось прорезать отверстие для воздуха, и я порезал большой палец… Жуть как трясло. Меня швыряли, как мешок с углем, и часто ставили вверх ногами. Поезд ужасно трясучий, меня тошнило, и если бы у меня была еда, я бы все равно ее не съел. Я захватил только бутылку с водой, и все было в порядке, пока я не уронил пробку… Я не мог ее найти в темноте, зато как только бутылка опрокинулась, пробка тут же нашлась. Когда корзину бросили на платформу, я был до того рад посидеть спокойно, без толчков, что чуть не заснул. А потом выглянул и вижу – бирка отвалилась и валяется рядом. Потом кто-то пнул корзину – вот скотина, хотел бы я пнуть его самого! – и сказал: «Что там?» Я пискнул… знаете, как кролик… И тут кто-то сказал: «Похоже, там что-то живое. А бирки-то нет». Сам он в это время стоял на бирке – я видел бечевку, торчащую из-под его мерзкого ботинка. Потом меня увезли куда-то… На тележке, как мне показалось, и снова бросили в темноту… И больше я ничего не видел.

– Интересно, – задумчиво произнес Освальд, – с чего они взяли, что ты бомба с часовым механизмом?

– О, это просто кошмар! – сказал Эйч-Оу. – Всё дело в моих часах. Я завел их, просто чтобы чем-то заняться. Вы же знаете, как громко они тикают после поломки. Я услышал, как кто-то сказал: «Ш-ш! Что это такое?». А потом: «Похоже на адскую машину»… Не толкай меня, Дора, «адская» он сказал, а не я. Потом я услышал: «Будь я инспектором полиции, я бы бросил корзину в реку, говорю вам. Как бы то ни было, давай её перенесем». Но второй человек сказал: «Лучше не трогай ее». Так что меня больше не швыряли. Они привели еще кого-то и долго болтали, я услышал слово «полиция», поэтому дал им подсказку.

– Какую?

– О, просто попинал изнутри корзину. Я услышал, как все отскочили, и крикнул: «Эй, там! Выпустите меня, пожалуйста!»

– И тебя выпустили?

– Да, но не сразу, мне пришлось поговорить с ними через щелки в корзине. А когда её открыли, оказалось, что вокруг стоит целая толпа. Все смеялись, и дали мне хлеба с сыром, и говорили, что я смелый юноша… И я вправду смелый, и мне бы очень хотелось, чтобы отец не откладывал дело в долгий ящик. Он вполне мог бы поговорить со мной сегодня утром. Ну что такого ужасного я натворил? А всё вы виноваты, что не приглядываете за мной. Разве я не младший брат? Ваш долг – следить, чтобы я поступал правильно, вы всё время мне об этом твердите.

Последние слова заморозили суровые слова на губах терпеливого Освальда. А потом Эйч-Оу заплакал, и Дора принялась с ним нянчиться, хотя он слишком большой для такого и сам это знает. Он заснул у нее на коленях, отказавшись от ужина.

Отцовский разговор с Эйч-Оу тем вечером так и не состоялся, потому что Эйч-Оу заболел и его уложили в постель. Он не притворялся, а по-настоящему заболел – так, что пришлось вызывать доктора. Доктор сказал, что у него лихорадка оттого, что он простыл и переволновался, но я думаю, Эйч-Оу съел что-то не то за обедом, а потом его растрясло, а после он объелся хлебом с сыром, запив это элем из банки.

Эйч-Оу проболел неделю, а когда почувствовал себя лучше, о случившемся почти не вспоминали. Мой отец, самый справедливый человек в Англии, сказал, что мальчик уже достаточно наказан. И он сказал правду, потому что Эйч-Оу пропустил пантомиму и спектакль «Питер с шоколадной головой» в театре Гаррика – самый лучший спектакль в мире, не похожий на все остальные. Там показаны прямо настоящие мальчишки; наверное, автор спектакля о нас читал.

Эйч-Оу пришлось принимать много самых отвратительных на вкус лекарств. Интересно, отец нарочно велел доктору намешать такую гадость? Женщина бы так и поступила, но мужчины, как правило, не такие хитрые.

В любом случае век живи – век учись. Теперь никто из нас не рискнет поехать куда-то безбилетником, как бы сильно ни захотелось, и вряд ли Эйч-Оу повторит свою выходку.

Отец наказал его только тем, что сжег у него на глазах клоунский наряд, а ведь Эйч-Оу купил ткань на собственные сэкономленные карманные деньги, и красные рюши, и все остальное.

Конечно, когда он выздоровел, мы вскоре отучили его твердить, что это мы во всем виноваты. Он сам сказал, что он наш младший брат, и мы не потерпим от младшего такого нахальства.

Рождественский пудинг

Это случилось на Рождество почти год спустя после смерти матери. Я не могу писать о маме… Скажу только одно. Если бы она ушла не навсегда, а только на время, нас бы не так вдохновляло Рождество. Тогда я этого не понимал, но теперь я намного старше и вот что думаю: мы так увлеклись Рождеством потому, что всё вокруг стало другим, всё стало просто ужасным, и нам хотелось что-нибудь предпринять. Наверное, мы не очень хорошо разбирались, что именно. Вы становитесь куда несчастнее, если бездельничаете.

Перед самым Рождеством отцу пришлось уехать. Он услышал, что его мерзкий партнер, сбежавший с его деньгами, сейчас во Франции, и надеялся поймать негодяя. На самом деле партнер был в Испании, где ловить преступников не принято, но об этом мы узнали позже.

Перед отъездом отец отвел Дору и Освальда в свой кабинет и сказал:

– Мне так жаль, что приходится уехать, но дело очень серьезное, и у меня нет выбора. Вы ведь будете хорошо себя вести в мое отсутствие, детки?

Мы пообещали.

– Есть причины – вы их не поймете, если я попытаюсь объяснить, – по которым в этом году у вас не будет большого праздника, но я велел Матильде приготовить хороший простой пудинг. Возможно, следующее Рождество будет более счастливым.

Он оказался прав, потому что следующее Рождество мы встретили богатыми племянниками и племянницами индийского дяди, но, как говорит старый добрый Киплинг, это уже совсем другая история.

Проводив отца на станцию Люишем (мы помогли нести сумки и клетчатый дорожный плед), мы вернулись домой. Там все было ужасно. В отцовской комнате, где он собирался в дорогу, валялись бумаги и всякие вещи. Мы прибрались – это единственное, что мы могли сделать для папы. Дикки случайно разбил папин стакан для бритья, а Эйч-Оу смастерил бумажный кораблик из письма, которое, как мы после узнали, отец особенно хотел сохранить.

Уборка на некоторое время нас заняла, а когда мы вернулись в детскую, огонь там не горел, и мы не смогли его разжечь, даже пустив на растопку целую газету «Дейли хроникл». Матильды, нашей главной служанки, не было дома, в детской стояла холодина, поэтому мы расселись на кухне. На кухне всегда горит жаркий огонь. На кухонном коврике у очага сидеть неприятно, поэтому мы расстелили поверх коврика газеты.

Думаю, именно кухня напомнила нам прощальные отцовские слова о пудинге.

– Папа говорит, что у нас не может быть большого праздника по каким-то тайным причинам, – сказал Освальд. – Он велел Матильде приготовить нам простой пудинг.

Тень простого пудинга тут же сгустила мрак, окутавший наши юные умы.

– Интересно, насколько простой пудинг она приготовит? – спросил Дикки.

– Простой-препростой, можешь не сомневаться, – ответил Освальд. – «Это пудинг или что?» Вот какие пудинги она готовит.

Все застонали и начали придвигаться ближе к очагу, пока газеты не зашелестели, как сумасшедшие.

– Думаю, я смогла бы приготовить не простой пудинг, если бы попыталась, – сказала Элис. – Почему бы не попробовать?

– Шутишь, – грустно и коротко отозвался Освальд.

– Сколько это будет стоить? – спросил Ноэль и добавил, что у Доры есть два пенса, а у Эйч-Оу – французский полпенни.

Дора достала из ящика комода кулинарную книгу, которая лежала, сложенная пополам, среди прищепок, грязных тряпок, гребешков, бечевок, дешевых романов и штопора. Наша тогдашняя служанка, казалось, резала все продукты не на кухонной доске, а на кулинарной книге, столько на её страницах осталось следов приготовленных блюд.

– Тут вообще нет рождественского пудинга, – сообщила Дора.

– Поищи «простой», – тут же посоветовал находчивый Освальд.

Дора беспокойно перелистывала засаленные страницы.

– Пудинг сливовый, страница пятьсот восемнадцатая. Пудинг сочный, с мукой, страница пятьсот семнадцатая. Блюда рождественские, там же. Холодный соус под бренди, страница двести сорок первая… Бренди не должно нас заботить, так что от этого рецепта нет толка. Пудинг сытный без яиц, страница пятьсот восемнадцатая… Пудинг простой, страница пятьсот восемнадцатая. Нам он все равно не нужен… Пудинг рождественский, пятьсот восемнадцатая, нашла!

Долго же она искала нужную страницу.

Освальд взял совок и подкинул угля в огонь, который вспыхнул, как прожорливое чудовище, как часто пишут в «Дейли телеграф».

– Рождественский сливовый пудинг, – прочитала Дора. – Время – шесть часов…

– Шесть часов нужно, чтобы его съесть? – спросил Эйч-Оу.

– Нет, глупый! Чтобы его приготовить.

– Читай дальше, – попросил Дикки.

– Полтора фунта изюма, – читала Дора, – полфунта смородины, три четверти фунта панировочных сухарей, полфунта муки, три четверти фунта говяжьего сала, девять яиц, один бокал бренди, полфунта лимонной и апельсиновой цедры, половина мускатного ореха и немного молотого имбиря. Интересно, «немного» – это сколько?

– Думаю, чайной чашки хватит, – сказала Элис. – Мы не должны швыряться деньгами.

– Да нам пока и нечем швыряться, – проворчал Освальд, у которого в тот день болели зубы. – И что полагалось бы сделать со всеми этими продуктами, если бы они у нас были?

– Нарезать сало как можно тоньше, – ответили Дора и кулинарная книга. – Интересно, насколько тонко? И смешать с панировочными сухарями и мукой. Добавить смородину, вымытую и высушенную.

– Значит, крахмалить ее не надо, – вставила Элис.

– Лимон и апельсиновую цедру нарезать тонкими ломтиками… В каком смысле «тонкими»? Когда Матильда тонко режет хлеб на бутерброды, ломтики сильно отличаются от тех, какие я считаю тонким… Изюм без косточек разделить на кучки. Вот вы на сколько кучек разделили бы изюм?

– По-моему, надо делить на семь, – сказала Элис. – По одной кучке каждому из нас и одну кучку в общий котел… В смысле, в пудинг.

– Тщательно смешайте всё с тертым мускатным орехом и имбирем. Затем добавьте девять хорошо взбитых яиц и бренди… Думаю, бренди мы пропустим… И снова тщательно перемешайте, чтобы все ингредиенты пропитались. Выложите смесь в смазанную маслом форму, плотно закройте и кипятите в течение шести часов. Подавайте пудинг, украсив остролистом и полив бренди.

– Я считаю, с остролистом и бренди пудинг получится просто отвратительным, – сказал Дикки.

– Наверное, кулинарной книге лучше знать. Хотя, осмелюсь сказать, вода вместо бренди подошла бы не хуже. Еще тут написано «пудинг можно приготовить за месяц до Рождества», но дальше нет смысла читать, потому что до Рождества осталось всего четыре дня.

– Нет смысла читать потому, что у нас нет нужных продуктов и нет денег, чтобы их купить, – все так же мудро напомнил Освальд.

– Мы могли бы как-нибудь раздобыть деньжата, – заявил Дикки.

– Думаю, найдется много добрых людей, которые скинутся на рождественский пудинг для бедных детей, у которых его нет, – сказал Ноэль.

– Ладно! Я собираюсь покататься на коньках, – заявил Освальд. – Что толку думать о разных пудингах? Мы должны смириться, что он будет простым.

И он ушел кататься, и Дикки – вместе с ним.

Когда вечером они вернулись домой, в детской горел огонь, и все как раз пили чай. Мы поджарили в очаге хлеб с маслом. Хлеб от масла слегка нагрелся – это называется «французский тост».

– Мне больше нравится английский тост, но он дороже, – сказала Элис. – Матильда ужасно разозлилась из-за того, что ты, Освальд, подбросил угли в кухонный очаг. Она говорит, что у нас и так слишком мало денег для Рождества. И еще говорит, что отец перед отъездом устроил ей нагоняй, спросил – ест она, что ли, эти деньги… Так она сказала, но я не верю, что он ее отругал. В общем, она заперла дверь в угольный погреб и положила ключ в карман. Ничего у нас не получится с пудингом.

– С каким пудингом? – рассеянно спросил Освальд. Он думал о том, как один парень начертил на катке дату 1899 четырьмя линиями.

– Тем самым, – сказала Элис. – Мы не теряли времени зря, Освальд. Сперва мы с Дорой отправились по магазинам, чтобы точно узнать, сколько он будет стоить, и вышло всего два с половиной пенса, считая остролист.

– Все это без толку, – проговорил Освальд: он очень терпелив и может повторять одно и то же сколько угодно. – Все без толку. Ты же знаешь, у нас нет денег.

– А вот и есть! – ответила Элис. – Мы с Ноэлем обошли несколько домов в Грэнвилл-парке и Дартмут-хилле и получили много шестипенсовиков и шиллингов, не считая пенни, а один старый джентльмен дал полкроны. Он был такой милый: совершенно лысый, в вязаном красно-синем жилете. Теперь у нас есть восемь шиллингов и семь пенсов!

Освальд сомневался, что отец одобрил бы выпрашивание шиллингов, пенсов и даже полукрон у незнакомцев. Но промолчал: деньги все равно уже получены, с этим ничего не поделаешь. Возможно, Освальду очень хотелось пудинга… Не помню точно, почему он не заявил: «Так поступать нехорошо». Как бы то ни было, он ничего не сказал.

На следующее утро Элис и Дора отправились за покупками. Они накупили продуктов вдвое больше, чем требовалось, потратив пять шиллингов и одиннадцать пенсов, и теперь мы могли приготовить замечательный пудинг. Остролиста на подливку ушло немного, а оставшимся мы щедро украсили дом. Остальные деньги мы щедро потратили на другие лакомства, например, финики, инжир и ириски.

Мы ничего не сказали о своей затее Матильде, эта рыжая девица злилась по малейшему поводу.

Спрятав свертки под куртками и пальто, мы отнесли продукты в детскую и спрятали в сундуке с сокровищами. Роль сундука играл ящик комода. Позже его держали запертым, потому что патока испачкала его зеленую суконную обивку и маленькие ящички внутри, пока мы ждали дня, когда можно будет начать готовить пудинг. Это бакалейщик сказал нам, что надо класть в пудинг патоку, а имбиря требуется меньше чашки.

Как только Матильда начала притворяться, что моет пол (она притворялась три раза в неделю, чтобы не пускать нас на кухню, но мы с Элис не раз подсматривали в окно, и я знаю, что бо́льшую часть времени служанка просто читала романы), мы заперлись в детской и принялись за работу. Мы очень старались не перепачкаться. Сперва вымыли руки и смородину. По-моему, мы не полностью смыли со смородины мыло, потому что когда разрезали пудинг, от него запахло, как в день стирки. Потом мы вымыли угол стола, чтобы нарезать на нем сало. Кажется, что резать сало легко, но это только пока сами не попробуете.

С помощью весов, на которых отец взвешивал письма, мы взвесили продукты – на случай, если бакалейщик напутал. Все оказалось в порядке, кроме изюма. Изюм нес до дому Эйч-Оу. Тогда он был совсем маленьким, и угол бумажного пакета оказался порван, а губы нашего младшего брата – липкими. Многих людей повесили на цепях из-за меньших проступков; мы объясняли это Эйч-Оу, пока он не разревелся. Выволочка пошла ему на пользу, и мы задали её не из жестокости, а из чувства долга.

Как я уже говорил, нарезать сало как можно тоньше гораздо труднее, чем вы думаете. Как и крошащийся хлеб, особенно если буханка свежая. Когда мы покончили с этим делом, хлебные крошки и сало оказались очень большими, комковатыми и тускло-серыми, как куски грифельного карандаша. Впрочем, они стали выглядеть лучше, когда мы смешали их с мукой.

Девочки вымыли смородину коричневым виндзорским мылом и губкой. Часть смородины попала внутрь губки и еще несколько дней из нее выдавливалась, когда мы мылись в ванной, что было очень неприятно. Мы очень тонко нарезали цукаты (вот бы нам так же тонко нарезали хлеб на бутерброды!) и попытались вынуть косточки из изюма, но они слишком прилипли, и мы просто разделили изюм на семь кучек. Потом смешали остальные продукты в умывальнике гостевой спальни, которая всегда пустовала. Каждый из нас положил свою порцию изюма, перемешал все в умывальном тазике, а после мы засунули смесь в один из передников Элис, потому что ничего более похожего на салфетку для пудинга не нашли… Во всяком случае, ничего чистого. Прилипшие к тазику остатки смеси были довольно вкусными.

– Мыльновато, – сказала Элис. – Но, возможно, мыло исчезнет при кипячении, как исчезают пятна со скатерти.

Как варить пудинг? Сложный вопрос. Матильда пришла в ярость, когда мы попросили пустить нас на кухню. Она злилась только потому, что кто-то случайно уронил ее шляпку, висевшую на двери судомойни, а Пинчер схватил шляпку и растерзал. И все-таки кое-кто из нашего посольства сумел стащить кастрюльку, пока остальным рассказывали, что Матильда думает о кончине своей шляпки. Мы набрали в кастрюльку горячую воду в ванной комнате и поставили кипеть над огнем в детской. Перед тем, как уйти пить чай, мы сунули в кастрюльку пудинг.

Если не считать тех моментов, когда огонь гас, а Матильда не спешила принести углей, пудинг варился час с четвертью. Потом Матильда вдруг ворвалась в детскую и со словами:

– Я не позволю вам валять дурака с моей посудой! – попыталась снять кастрюлю с огня.

Вы же понимаете, что стерпеть такое было никак нельзя. Уж не помню, кто посоветовал служанке не лезть не в свое дело, и, кажется, я забыл, кто первым ее схватил, чтобы заставить отказаться от прав на кастрюлю… Уверен – излишнего насилия к ней не применялось. Во всяком случае, пока продолжалась борьба, Элис и Дора унесли кастрюльку, поставили ее в обувной шкафчик под лестницей, и Дора убрала ключ в карман.

Эта стычка настроила нас на сердитый и воинственный лад. К нам вернулось самообладание раньше, чем оно вернулось к Матильде, но перед сном мы сумели с ней помириться. Ссоры всегда следует улаживать перед сном, так сказано в Библии. Если бы это простое правило соблюдалось, не было бы такого множества войн, мучеников, судебных процессов, инквизиции и ужасных смертей на костре.

В доме стало тихо, везде выключили газовое освещение, если не считать одной лестничной площадки. И вот на этой площадке появились несколько закутанных в темное людей и начали красться вниз. По пути на кухню мы очень осторожно достали из шкафа кастрюлю.

Огонь в кухонном очаге горел, но еле-еле; угольный погреб оказался заперт, а в ведре не осталось ничего, кроме угольной пыли и коричневой бумажки, которую кладут на дырявое дно, чтобы угли не вываливались.

Мы поставили кастрюльку на огонь и подбросили в очаг топлива. Две газеты – «Хроникл» и «Телеграф», а в придачу пара романов из «Семейного вестника» сгорели напрасно. Я почти уверен, что пудинг в ту ночь вообще не варился.

– Ничего страшного, – сказала Элис. – Завтра каждый из нас стащит по кусочку угля по дороге на кухню.

Этот дерзкий план был добросовестно выполнен. К ночи у нас набралась почти полкорзинки для бумаг угля, кокса и золы, и под покровом тьмы мы снова появились на лестнице, на этот раз держа в предусмотрительных руках корзинку.

В ту ночь огонь в очаге горел ярче, и мы принялись подкармливать его собранным топливом. Пламя разгорелось, пудинг закипел, как бешеный, и кипел два часа… По крайней мере, я думаю, что прошло два часа, но мы устали следить за варкой и заснули, лежа на кухонных столах. На кухне лучше не спать на полу из-за тараканов.

Нас разбудил кошмарный запах. Это горела салфетка, в которой варился пудинг. Вся вода из кастрюли выкипела. Мы сразу подлили холодной, и кастрюлька треснула. Мы почистили ее, положили обратно на полку, взяли вместо нее тазик и легли спать. Видите, сколько хлопот у нас было из-за пудинга! Каждый вечер до самого Рождества (а оно быстро приближалось) мы тайком спускались в чернильную полночь и варили пудинг так долго, как только могли.

В рождественское утро мы наре́зали остролист для соуса, но вместо бренди добавили горячую воду с сахаром. Некоторые говорили, что соус получился неплохой. Освальд не был одним из этих оптимистов.

Затем наступил миг, когда заказанный отцом «простой» пудинг начал исходить паром на кухонной доске. Матильда принесла его нам и сразу ушла. Помню, в тот день ее навещал двоюродный брат из Вулиджского арсенала. То далекое время до сих пор отчетливо запечатлено в моей памяти.

После ухода служанки мы достали из тайника собственный пудинг и в последний раз наскоро его вскипятили. Он кипел всего семь минут, потому что всех охватило такое нетерпение, что Освальд и Дора не могли справиться с понуканиями остальных.

Мы сумели тайком умыкнуть блюдо и попытались выложить на него пудинг, но он намертво прилип к тазу, и пришлось выбивать его зубилом. Пудинг получился ужасно бледным. Мы полили его соусом из остролиста, Дора взяла нож и уже приготовилась разрезать лакомство, как вдруг несколько простых слов Эйч-Оу превратили нас из счастливых и торжествующих кулинаров в отчаявшихся людей.

– Вот бы обрадовались добрые леди и джентльмены, если бы узнали, что мы – те самые бедные дети, для которых они жертвовали шиллинги, шестипенсовики и другие монетки! – сказал Эйч-Оу.

– Чего-о? – вскричали мы.

Не время было задавать вежливые вопросы.

– Я говорю, они были бы рады, если бы знали, что это мы наслаждаемся пудингом, а не какие-то грязные по-настоящему бедные дети, – пояснил Эйч-Оу.

– Ты хочешь сказать, что вы с Элис выпрашивали деньги якобы для бедных детей, а потом всё присвоили? – твердо, но не сердито спросил Освальд.

– Мы не присвоили, а потратили, – ответил Эйч-Оу.

– Нет, присвоили, маленький болван! – сказал Дикки, глядя на пудинг, одиноко и беззаботно лежащий на блюде. – Вы просили денег для бедных детишек, а потом оставили монеты себе. Это воровство, вот что это такое. Я говорю не столько о тебе, ты всего лишь глупый ребенок, но Элис! Зачем?!

Он повернулся к Элис, но та слишком громко рыдала, чтобы вымолвить хоть слово.

У Эйч-Оу был слегка испуганный вид, но он исчерпывающе ответил на вопрос, как мы его и учили:

– Я думал, нам подадут больше, если я буду говорить о бедных детях, а не о нас.

– Это жульничество, – сказал Дикки, – откровенное, подлое, низкое жульничество.

– Я не жулик, – ответил Эйч-Оу. – Сам такой!

И он тоже заплакал.

Не знаю, как себя чувствовали другие, но Освальд почувствовал, что честь дома Бэстейблов втоптана в грязь. Он посмотрел на отвратительный остролист, не пошедший в соус и торчащий над картинами на стене. Остролист выглядел никчемным и отвратительным, хотя на нем осталось немало ягод, разных – зеленых и белых. Инжир, финики и ириски мы разложили на блюдцах кукольного сервиза. При виде всего этого Освальд болезненно покраснел. Признаюсь, ему захотелось заковать Эйч-Оу в наручники, и даже если Освальд испытал минутное желание встряхнуть Элис, автор склонен отнестись к этому снисходительно.

Элис поперхнулась, закашлялась, яростно вытерла глаза и сказала:

– Не надо ругать Эйч-Оу, это я во всем виновата, я ведь старше.

– Виновата вовсе не Элис, – заявил Эйч-Оу. – И я не понимаю, что уж тута такого неправильного.

– «Тут», а не «тута», – пробормотала Дора, обнимая грешника, из-за которого на нашем семействе появилось позорное пятно, – таковы эти нерешительные и нежные глупышки-девчонки. – Расскажи все сестре, Эйч-Оу, милый. Почему виновата не Элис?

Эйч-Оу прижался к Доре и сказал, шмыгая носом:

– Потому что она совершенно ни при чем. Я сам собрал деньги. Она не заходила ни в один из домов. Не захотела.

– А потом присвоила себе честь добытчицы денег, – свирепо сказал Дикки.

– Мало же в этом чести, – презрительно бросил Освальд.

– О, все вы просто гадкие, все, кроме Доры! – воскликнула Элис, в ярости и отчаянии топнув ногой. – Выходя из дома, я зацепилась за гвоздь, порвала платье и не стала возвращаться. Вот почему я послала просить деньги Эйч-Оу, а сама ждала его на улице. Я попросила его ничего никому не говорить, потому что не хотела, чтобы Дора узнала о порванном платье… Оно мое лучшее. Я не знала, что он там, в домах, говорил, он мне не рассказывал. Но я готова поспорить на что угодно – он не собирался жульничать.

– Вы же объяснили мне, что многие добрые люди готовы дать денег на пудинг для бедных детей, – сказал Эйч-Оу. – Поэтому я и просил денег для бедных детей.

Освальд махнул сильной правой рукой, давая знать, что тема закрыта.

– Об этом в другой раз, – сказал он. – Сейчас есть дела поважнее.

И он показал на пудинг, который успел остыть.

– Мы – семья подлых отверженных. Мы не сможем смотреть людям в глаза, пока этот пудинг в нашем доме. Надо позаботиться о том, чтобы он достался бедным детям… Не мерзким, сварливым плаксам, притворяющимся бедными, а настоящим беднякам, таким нищим, что они еле сводят концы с концами.

– И инжир надо отдать им… и финики, – с сожалением сказал Ноэль.

– Весь инжир, – сурово подхватил Дикки. – Освальд совершенно прав.

Приняв такое благородное решение, мы почувствовали себя немного лучше.

Быстро натянув парадную одежду, мы умылись и поспешили на поиски по-настоящему бедных людей, чтобы отдать им пудинг. Мы нарезали его на ломти, которые положили в корзинку вместе с инжиром, финиками и ирисками. Сперва мы отказывались взять с собой Эйч-Оу, потому что ему хотелось пойти. Тогда Элис тоже не захотела идти, и в конце концов пришлось все-таки Эйч-Оу взять.

Надев лучшие наряды, вы испытываете такое волнение, что оно исцеляет боль раненой чести… Так сказал поэт. Во всяком случае, болеть начинает уже меньше.

Мы шагали по улицам, которые были довольно тихими – почти все уже ели рождественский десерт. Но вскоре мы встретили женщину в фартуке. Освальд очень вежливо спросил:

– Скажите, пожалуйста, вы бедны?

Она велела нам проваливать.

Следующим мы встретили оборванца с дырой в левом ботинке.

– Скажите, вы бедняк? – спросил Освальд. – И есть ли у вас бедные маленькие дети?

Этот человек велел нам прекратить свои дурацкие игры, пригрозив, что иначе мы будем смеяться щербатыми ртами. Мы печально пошли дальше. У нас не хватило духу задержаться и объяснить, что мы не играем.

Еще дальше, у памятника, мы увидели молодого человека. На этот раз попытку сделала Дора.

– Извините, пожалуйста, – сказала она. – У нас тут в корзинке рождественский пудинг, и если вы бедный человек, вы можете взять кусочек.

– Я беден, как Йов, – хрипло ответил молодой человек. Ему пришлось сперва размотать красное кашне, чтобы это сказать.

Мы дали ему кусочек пудинга, и он поспешно откусил, не поблагодарив. В следующую минуту он швырнул пудинг Доре в лицо и схватил Дикки за воротник.

– Черт меня побери, если я сейчас не брошу вас в реку, всю вашу проклятущую компанию! – заорал он.

Девочки завизжали, мальчики закричали, и, хотя Освальд бросился на обидчика сестры со всей своей мужественной силой, автор содрогается при мысли о том, что могло бы произойти, если бы мимо случайно не проходил друг Освальда, полисмен. Парень в кашне был сильным мужчиной, Освальд еще не достиг своего расцвета, а река Куогги протекала совсем рядом.

Наш полицейский отвел обидчика в сторону, и мы стали взволнованно ждать, чем же закончится их разговор. Несколько долгих тревожных мгновений – и молодой человек в кашне с ворчанием удалился, а наш полицейский вернулся к нам.

– Он сказал, что вы дали ему здоровенный кусок пудинга со вкусом мыла и масла для волос.

Наверное, за масло для волос парень принял вкус коричневого виндзорского мыла, выпарившегося при варке.

Мы очень сожалели о случившемся, но все равно надо было как-то избавиться от пудинга. Правда, Куогги была под рукой, но, если ты собрал деньги на пропитание бедным детям и потратил на пудинг, негоже выбрасывать этот пудинг в реку. Люди жертвовали шиллинги, шестипенсовики и полкроны не для того, чтобы мы накормили рождественским угощением жадный речной поток.

И все же нам было страшновато и дальше расспрашивать прохожих, бедны ли они и какие у них семьи. Еще страшнее было предлагать пудинг случайным людям: вдруг они откусят и распробуют мыло, прежде чем мы успеем уйти?

Именно Элис, которую больше всего впечатлил павший на нас позор, придумала лучший выход.

– Давайте отнесем пудинг в работный дом. Там живут только бедняки, которым нельзя выходить без разрешения. Значит, попробовав пудинг, они не смогут за нами погнаться, чтобы что-нибудь с нами сотворить. Никто не разрешит им мстить подателям пудинга. А мы в любом случае избавимся от того, из-за чего нас мучает совесть… Это будет все равно что перечислить деньги совести[1], только у нас вместо денег будет пудинг совести.

Работный дом был далеко, но мы упорно шагали вперед, хотя очень замерзли и хотели есть больше, чем в начале пути. Дело в том, что мы слишком взволновались, узнав, что натворил Эйч-Оу, и не съели простой пудинг, любезно и заботливо заказанный добрым отцом для нашего рождественского обеда.

Мы позвонили в большой колокол у двери работного дома, и нам открыли. На этот раз переговоры вел Освальд, потому что он следующий по старшинству после Доры, а она уже была сыта по горло разговорами о пудинге.

– Извините, мы принесли пудинг для бедняков, – сказал Освальд.

Открывший нам человек оглядел нас с ног до головы, заглянул в нашу корзинку и сказал:

– Вам лучше повидаться с сестрой-хозяйкой.

Мы ждали в передней, чувствуя себя все более неловко, все меньше ощущая рождественский дух. Мы очень замерзли, особенно руки и носы, и все больше страшились необходимости встретиться лицом к лицу с сестрой-хозяйкой (вдруг она противная?). По крайней мере один из нас пожалел, что мы не сделали реку Куогги последним пристанищем пудинга, чтобы потом каким-нибудь другим способом загладить вину перед ограбленными бедняками.

Как раз в тот миг, когда Элис взволнованно говорила в ледяное ухо Освальда:

– Давай поставим корзинку и сбежим, – по коридору прошла дама.

– Ой, Освальд, вот она! – пискнула Элис.

Сестра-хозяйка держалась очень прямо, ее глаза пронзали насквозь, как голубые буравчики. Не хотелось бы мне заступить дорогу этой даме, если мы с ней когда-нибудь будем стремиться к противоположным целям. Я рад, что такое вряд ли произойдет.

– Что там за история с пудингом? – спросила она.

Эйч-Оу ответил мгновенно, прежде чем мы успели ему помешать:

– Они говорят, что я украл пудинг, поэтому мы принесли его для бедняков.

Мы все воскликнули разом:

– Нет, мы этого не говорили!

– Мы принесли пудинг не потому!

– Деньги нам дали!

– Их дали для бедных!

– Заткнись, Эйч-Оу!

Затем наступила ужасная тишина. Леди смерила нас всех по очереди взглядом голубых глаз и сказала:

– Пойдемте в мою комнату. Похоже, вы закоченели.

Она провела нас в очень веселую комнату с бархатными занавесками, большим камином и зажженным газом, потому что стало уже темно, даже на улице. Леди велела нам сесть, и Освальд сел как будто не на стул, а на скамью подсудимых. У леди был такой судейский вид, что он почувствовал себя ужасно преступным.

Сестра-хозяйка уселась в кресло у камина и спросила:

– Кто из вас старший?

– Я, – ответила Дора.

Еще никогда я не видел, чтобы она так смахивала на перепуганного кролика.

– Тогда расскажи мне все.

Дора посмотрела на Элис и заплакала. Кусок пудинга, брошенный ей в лицо, совершенно выбил из колеи кроткую девочку. Глаза Элис покраснели, лицо опухло от слез, но она вступилась за Дору:

– О, пожалуйста, пусть Освальд расскажет. Дора не может. Она устала после долгого пути. И какой-то молодой человек бросил ей в лицо кусок вот этого, и…

Леди кивнула, и Освальд рассказал историю с самого начала, как его всегда учили, хотя ему очень не хотелось раскрывать незнакомке (какой бы судейской и проницательной она ни была) рану, нанесенную семейной чести. Освальд не скрыл ни сцены с брошенным пудингом, ни того, что молодой человек сказал о мыле.

– Поэтому мы хотим отдать пудинг совести вам, – закончил Освальд. – Он почти как деньги совести… Вы знаете, что это такое, правда? Но если вы думаете, что дело и вправду в мыле, а не мерзкой грубости того молодого человека, возможно, вам лучше не давать пудинг беднякам. Зато инжир и все остальное в порядке.

Когда он закончил, большинство из нас громче или тише плакали, и леди сказала:

– Ну же, не унывайте! Сейчас Рождество, а он еще очень маленький… Я имею в виду вашего брата. Думаю, старшие вполне способны позаботиться о чести семьи. Я избавлю вас от пудинга совести. Куда вы сейчас пойдете?

– Наверное, домой, – ответил Освальд и подумал, как дома будет противно, темно и скучно. Огонь в камине, скорее всего, погас, а отец уехал.

– Вы говорите, что вашего отца нет дома, – продолжала дама с глазами-буравчиками. – Не откажетесь ли вы выпить со мной чаю, а потом посмотреть, какие развлечения мы приготовили для наших стариков?

Тут она улыбнулась. Теперь ее голубые буравчики стали довольно веселыми.

В комнате было так тепло и уютно, и мы никак не ожидали получить такое приглашение. По-моему, это было очень мило с ее стороны. Сперва никому и в голову не пришло ответить, что мы рады принять ее любезное предложение. Вместо этого мы просто выдохнули:

– О!

Но наш тон, должно быть, сказал ей, что мы имели в виду: «Да, конечно».

Освальд первым вспомнил о хороших манерах (как уже не раз случалось). Он отвесил подобающий случаю поклон, как его учили, и сказал:

– Большое спасибо, нам бы очень хотелось задержаться. Здесь гораздо приятнее, чем дома. Большое спасибо.

Нет нужды говорить читателю, что Освальд мог бы произнести гораздо лучшую речь, будь у него больше времени и не переполняй его волнение и ярость из-за постыдных событий минувшего дня.

Мы умылись, а потом началось первоклассное чаепитие. К чаю подавали кексы, пышки, ломтики холодного мяса и вволю вкусных джемов и пирожных. В чаепитии участвовало много других людей, в основном те, кому предстояло развлекать престарелых бедняков.

После чая начались представления: пели песни, колядовали, а еще показывали пьесу под названием «Бокс и Кокс», очень забавную, в которой актеры швыряли друг в друга всякой всячиной – беконом, отбивными и так далее; после чего выступили загримированные под негров комики. Мы хлопали до тех пор, пока у нас не заболели ладони.

Когда все закончилось, мы попрощались. В перерывах между песнями и прочими выступлениями Освальд успел произнести в адрес леди благодарственную речь:

– Мы все сердечно благодарим вас за доброту. Развлечения просто прекрасные. Мы никогда не забудем вашу любезность и ваше гостеприимство.

Леди рассмеялась и сказала, что была очень рада с нами познакомиться.

– А что насчет чая? – спросил толстый джентльмен. – Надеюсь, вам понравилось угощение?

Освальд не успел придумать ответ на этот вопрос, поэтому ответил прямо, от всего сердца:

– Угощение было потрясным!

Все засмеялись, похлопали нас, мальчиков, по спине, поцеловали девочек, и один из джентльменов, игравший на кастаньетах в труппе негритянских комиков, проводил нас домой.

Той ночью мы съели холодный пудинг, и Эйч-Оу приснилось, будто кто-то пришел его съесть, как призывают на рекламных щитах: «Ешьте Эйч-Оу!». Взрослые сказали, что ему стало плохо из-за пудинга, но я сомневаюсь: как я говорил уже не раз, разгадка была бы слишком простой. Некоторые из братьев и сестер Эйч-Оу думают – его постигла кара свыше за то, что он смошенничал, собирая деньги якобы для бедных детей. Правда, Освальд не верит, что для такого маленького мальчика, как Эйч-Оу, небеса могут послать настоящую личную кару, что бы он там ни натворил. И все равно это странно. Только Эйч-Оу снились плохие сны, только он получил толику вкусностей, купленных на нечестно добытые деньги, ведь как вы помните, он проковырял дырку в пакете с изюмом. Остальные не получили ничего, если не считать соскобленного со стенок тазика, в котором варился пудинг, а это вообще не в счет.

Противный Арчибальд

Наш род Бэстейблов когда-то был бедным, но честным – в ту пору, когда мы жили в двухквартирном доме на Люишем-роуд и искали сокровища. Сокровища искали шесть членов нашего рода… Нет, семь, если считать отца. Я уверен, что он искал, только делал это неправильно. А мы сделали все как надо и нашли сокровище в виде нашего двоюродного дедушки, которого называли дядей. Все вместе мы переехали жить к дяде в богатый особняк в Блэкхите – с садами, виноградниками, теплицами и всем, что только можно придумать. Потом, уже не страдая от омерзительной нехватки карманных денег, мы старались быть хорошими и основали общество Послушариков. Иногда у нас получалось быть послушными, а иногда не получалось. Такое бывает и с арифметическими примерами – то правильный результат, то неправильный.

На рождественских каникулах мы устроили благотворительный базар и разыграли в лотерею самого красивого козла на свете, а деньги отдали бедному и нуждающемуся рабочему.

Наконец, мы поняли, что пришла пора придумать что-нибудь новенькое. Денег у нас было столько, сколько нам выделяли богатый дядюшка и наш отец, тоже разбогатевший (по крайней мере, теперь он стал куда богаче, чем раньше). Мы вели себя настолько послушно, насколько можно себя вести, не превращаясь в размазню – надеюсь, никто, называющий себя Бэстейблом, никогда не опустится до того, чтобы сделаться размазнёй.

И вот Освальд, так часто возглавлявший опасные приключения, погрузился в глубокие раздумья. Он понял: нужно что-то предпринять, ведь хотя у нас остался козел, которого отказался забрать счастливец, выигравший его на благотворительном базаре, почему-то с козлом не получалось придумать ничего интересного, а кроме него ничего больше не подворачивалось. Дора командовала чаще прежнего, Элис слишком усердно пыталась научиться вязать, Дикки скучал, Освальд скучал, Ноэль писал чересчур много стихов (такая писучесть может подорвать здоровье любого поэта, даже самого юного), а Эйч-Оу просто путался под ногами. Когда Эйч-Оу не знает, чем заняться, он стучит ботинками гораздо громче, и из-за этого влетает остальным, ведь вряд ли какой-нибудь взрослый может отличить стук его ботинок от стука других.

Освальд решил созвать совет. Даже если совет ничего не придумает, он все-таки отвлечет Элис от вязания, а Ноэля от поэтических упражнений. От стихов все равно никакой пользы, Ноэль от них только глупеет.

Освальд пошел в нашу комнату, которая называется «общей», как в колледжах, и совсем не похожа на нашу комнату в ту пору, когда мы были бедными, но честными. Это веселая комната с большим столом и длинным диваном, отлично подходящим для игр, а на полу лежит толстый ковер, приглушающий стук ботинок Эйч-Оу.

Элис, сидя у камина, вязала носки отцу, но я уверен, что у папы ноги совсем не такие. У него высокий и красиво очерченный подъем, как у Освальда. Ноэль, конечно же, писал стихи.

– Моя дорогая сестра – мастерица,

надеюсь, не зря ее трудятся спицы…

Тут он застрял и сказал:

– Правильнее было бы написать «любимая сестра», но это было бы нелюбезно по отношению к Доре.

– Спасибо, – отозвалась Дора. – Можешь не быть со мной любезным, если тебе это так трудно.

– Перестань, Дора! – проворчал Дикки. – Ноэль ничего такого не имел в виду.

– Он никогда ничего не имеет в виду, – сказал Эйч-Оу. – И его стихи тож ни о чём.

– И его стихи тоже, – поправила Дора. – А кроме того, вообще не следует так говорить, это невежливо.

– Ты слишком добра к мальцу, – сказал Дикки.

Элис считала:

– Восемьдесят семь, восемьдесят восемь… Ой, помолчите же полсекунды! Восемьдесят девять, девяносто… Теперь мне придется считать петли заново!

Один только Освальд ни с кем не препирался. Я говорю об этом, чтобы показать: сварливость заразна, как корь. Киплинг называет ее верблюжьим горбом и, как обычно, этот великий и добрый писатель совершенно прав.

– Послушайте, давайте соберем совет, – сказал Освальд. – В книге Киплинга говорится, что когда у тебя горб, иди и копай, пока не вспотеешь. Ну мы не можем копать, потому что снаружи льет, как из ведра, но…

Остальные не дали ему договорить, уверяя, что у них нет горбов и что они не понимают, куда он клонит. Освальд терпеливо пожал плечами (не его вина, что другие ненавидят, когда он терпеливо пожимает плечами) и не ответил.

– О, ради бога, Освальд, не будь таким несносным! – сказала Дора.

Честное слово, она так и сказала, хотя он просто промолчал.

Ситуация стала критической, когда открылась дверь и вошел отец.

– Привет, детишки! – добродушно сказал он. – Отвратительно дождливый день, не правда ли? И хмурый. Не могу понять, почему дождь не может идти вовремя. Плохи дела, когда он льет во время каникул, верно?

Думаю, все сразу почувствовали себя лучше. Я знаю, что один из нас точно почувствовал себя лучше – это я.

Отец зажег газ, сел в кресло и посадил на колени Элис.

– Во-первых, вот коробка шоколадных конфет.

Коробка была очень большой и красивой, лучшей из тех, что продаются у Фуллера.

– А кроме шоколадных конфет есть хорошая новость. Всех вас пригласили на вечеринку к миссис Лесли. Там будут самые разные игры, призы для каждого, а еще фокусник и волшебный фонарь.

Тень обреченности исчезла с каждого юного чела, и мы почувствовали, что любим друг друга больше, чем только что думали. По крайней мере, Освальд сразу всех полюбил, а Дикки после сказал мне, что Дора не так уж плоха.

– Вечеринка будет во вторник, – продолжал отец. – Я вижу, перспектива побывать на ней вас радует. И еще новость: ваш кузен Арчибальд приехал погостить на недельку-другую. Его младшая сестра вбила себе в голову, что у нее коклюш. Сейчас Арчибальд внизу, разговаривает с вашим дядей.

Мы спросили, какой характер у этого молодого незнакомца, но отец не знал, потому что они с папой Арчибальда последние годы редко виделись. Отец больше ничего не сказал, но мы поняли: они редко виделись потому, что отец Арчибальда не удосужился навещать нашего отца, когда тот был бедным, хотя и честным. Другое дело – теперь, когда папа стал богатым владельцем красивого краснокирпичного дома в Блэкхите. Это не заставило нас полюбить отца Арчибальда, но мы были слишком справедливы, чтобы винить его сына. И все-таки Арчибальд понравился бы нам больше, если бы его отец не вел себя так меркантильно и заносчиво. Кроме того, Арчибальд – дурацкое имя. Конечно, мы будем называть его Арчи, если в нем есть хоть капля порядочности.

– Вы, конечно, встретите его как можно приветливей, – сказал отец. – Он чуть старше тебя, Освальд, и с виду неплохой парень.

Затем отец спустился вниз, и Освальду пришлось пойти с ним. Арчибальд сидел в кресле, выпрямившись, и с видом взрослого разговаривал с нашим индийским дядей. Наш двоюродный брат оказался темноволосым и довольно высоким. Ему было всего четырнадцать, но он то и дело поглаживал верхнюю губу, чтобы проверить, не начали ли у него расти усы.

Отец представил нас, и мы спросили друг друга:

– Как поживаешь?

Больше мы не придумали, что сказать, – по крайней мере, Освальд не придумал.

Потом мы поднялись наверх. Арчибальд пожал руки остальным, и все замолчали, кроме Доры, да и та только шепнула Эйч-Оу, чтобы тот перестал болтать ногами. Невозможно вечно хранить подавленное молчание, даже если сказать нечего. Вскоре кто-то заметил, что сегодня дождливый день, и эта удачная реплика дала возможность завязать разговор.

Я не хочу никого оскорблять, особенно того, кто принадлежит к семейству Бэстейблов (по меньшей мере по праву рождения, если не по благородным свойствам своего характера), но призна́юсь: еще никогда и ни к одному мальчику Освальд не испытывал такой неприязни, как к этому молодому Арчибальду. Арчибальд держался настолько самоуверенно, что можно было подумать, он совершил то, о чем стоит говорить – например, стал капитаном футбольной команды, или сдал сложный экзамен, или сделал еще что-нибудь в том же духе… Но мы так и не смогли выяснить, в чём же он отличился. Он вечно хвастался вещами, которые оставил дома, бахвалился, как много ему разрешают делать, и своими знаниями, но он был отъявленным лжецом. Он смеялся над Ноэлем, сочинявшим стихи (мы-то никогда не смеемся, потому что тогда Ноэль начинает плакать и ему становится плохо).

Законы гостеприимства мешали Освальду и Дикки стукнуть Арчибальда по башке, но в конце концов его насмешкам положила конец Элис. Она сказала, что пусть она станет ябедой, но в следующий раз все расскажет отцу. Вряд ли бы она выполнила свою угрозу, ведь когда мы были бедными и честными, мы взяли за правило не беспокоить отца без крайней необходимости и продолжаем вести себя в том же духе, но Арчибальд-то этого не знал.

Наш двоюродный брат (боюсь, он паршивая овца в семействе Бэстейблов и вряд ли достоин носить нашу фамилию) дергал девочек за волосы и щипал во время молитвы, когда они не могли вскрикнуть или дать сдачи. И он ужасно грубо обращался со слугами, помыкал ими и разыгрывал их… Это были не забавные розыгрыши, какие могли устраивать другие Бэстейблы, например, сделать ловушку или сунуть мышь в кастрюлю, на что редко долго обижаются, – нет, он вытворял такое, чего не сделает ни один порядочный мальчик. Например, прятал письма и не отдавал несколько дней, пока не становилось слишком поздно встречаться с пославшим письмо молодым человеком, а еще брызгал чернилами на фартуки собиравшихся открыть дверь служанок, а однажды сунул рыболовный крючок в карман кухарки, когда та отвернулась. Но он не делал ничего плохого Освальду – наверное, боялся. Я говорю это только для того, чтобы вы знали: Освальд невзлюбил его не по эгоистичным причинам, а из сочувствия к другим.

Арчибальд обзывал нас малышами, и мы сразу поняли, что он из тех мальчишек, с которыми бесполезно пытаться затевать новую веселую игру. Вот почему Освальд, всегда сдержанный и осторожный, больше не заикался о том, чтобы созвать совет.

Иногда мы играли с гостем во что-нибудь не очень увлекательное, вроде подкидного или переводного дурака, и даже тогда он жульничал. Мне неприятно говорить так о ком-то из нашего рода, но с трудом можно было поверить, что он Бэстейбл. Наверное, в младенчестве его подменила нянька, как иногда подменяют наследников королей и герцогов.

Дни тянулись медленно. Вечеринка у миссис Лесли сияла, как путеводная звезда, в загадочном тумане будущего. Мы с нетерпением ждали еще одного события: когда Арчибальду придёт время вернуться в школу. Но поскольку и мы должны были вернуться в школу примерно тогда же, мы не могли в полную силу предвкушать свое избавление.

Освальд всегда старается быть справедливым, даже когда это очень нелегко, поэтому честно скажу: я не совсем уверен, что трубы протекли из-за Арчибальда. Но накануне он отправился в деревню подстричься, а мы все залезли на чердак, ухватившись за прекрасную возможность немного поиграть в разбойников в пещере. Еще одной неестественной чертой характера Арчибальда было то, что он вечно смотрелся в зеркало, вел разговоры о том, что красивый, а кто нет, и суетился из-за своих галстуков, как девчонка. Поэтому, когда он ушел, Элис сказала:

– Тсс! Самый подходящий момент. Давайте поиграем на чердаке в разбойников. Когда он вернется, он нас не найдет.

– Он нас услышит, – сказал Ноэль, кусая карандаш.

– Не услышит! Мы будем Шепчущейся Бандой Странных Разбойников. Пойдем, Ноэль, допишешь стихи на чердаке.

– Это стихи о нем, – мрачно проговорил Ноэль. – Когда он вернется в…

Но Освальд не скажет, как называется школа Арчибальда, ведь другим мальчикам может не понравиться, если мои читатели узнают, что вместе с ними учится такой скверный парень.

– Когда он вернется в школу, – продолжал Ноэль, – я вложу стих в конверт, наклею марку и отправлю ему, а потом…

– Скорее! – крикнула Элис. – Бард разбойников, торопись в пещеру, пока не поздно.

Мы рванули наверх, надели тапочки, поверх них – носки и притащили из спальни девочек стул с высокой спинкой. Пока остальные крепко держали стул, Освальд ловко взобрался на его высокую спинку, открыл люк и забрался в тайник между крышей и потолком (мальчики из «Сталки и компании»[2] узнали о таком тайнике случайно, к своей радости и удивлению, но мы о своем знаем с незапамятных времен).

Потом стул вернули на место, и Освальд спустил веревочную лестницу, которую мы смастерили из бельевой веревки и бамбуковых тростей. Однажды дядя рассказал нам, как леди-миссионерку заперли во дворце раджи, и кто-то пустил ей в окошко стрелу, привязав к древку бечевку. Стрела могла ее убить, но не убила, леди втащила в окно бечевку с прикрепленной к ней лестницей и сбежала. Мы сделали лестницу специально для чердака; никто никогда не запрещал нам мастерить такие штуки.

Остальные поднялись по веревочной лестнице (она была частично бамбуковой, но «веревочная» говорить короче), и мы закрыли люк.

Наверху очень весело. Там две большие цистерны и одно маленькое окошко в фронтоне, через которое проникает достаточно света. Пол сделан из штукатурки, а поперек него идут балки, на которых тут и там уложены доски. Конечно, если пойти по штукатурке, нога провалится в комнату внизу.

Мы очень весело, шепотом, играли, а Ноэль сидел у маленького окошка и радостно изображал барда разбойников. Цистерны играли роль камней, за которыми мы прятались. Но самое веселое началось, когда мы услышали, как Арчибальд кричит:

– Эй! Малыши, вы где?

Мы замерли, как мыши, и услышали, как Джейн говорит, что мы, должно быть, ушли. Это Джейн не получила вовремя письмо, и это ее фартук испачкали чернилами.

Потом мы услышали, как Арчибальд ходит по всему дому и ищет нас. Отец был на работе, дядя – в своем клубе, а мы – наверху. Арчибальд остался совсем один. Мы могли бы часами наслаждаться его замешательством и растерянностью, но как раз в тот момент, когда Арчибальд стоял на лестничной площадке под нами, Ноэль случайно чихнул – у него случается насморк из-за любого пустяка, а чихает он громче, чем любой из моих знакомых мальчишек его возраста.

– Я знаю, где вы, – сказал Арчибальд. – Дайте-ка мне туда подняться.

Мы осторожно промолчали. Тогда он сказал:

– Ладно, я пошел за стремянкой.

Этого нам не хотелось. Нам не запрещали делать веревочные лестницы и играть на чердаке, но, если он принесет стремянку, Джейн узнает о нашем тайнике, а есть вещи, которыми предпочитаешь не делиться. Поэтому Освальд открыл люк и, прищурившись, посмотрел вниз. Там стоял Арчибальд с его идиотской стрижкой.

– Мы позволим тебе подняться, если ты пообещаешь нас не выдавать.

Он пообещал, и мы спустили веревочную лестницу. Сейчас вы поймете, каким мальчиком он был, потому что стоило ему подняться, как он начал ворчать из-за того, что пришлось лезть по лестнице. Потом ему захотелось поиграть с краном. Но Освальд знает, что лучше этого не делать.

– Осмелюсь предположить, что вам, маленьким деткам, запрещают трогать краны, – сказал Арчибальд. – Но я знаю о сантехнике все.

Освальд не смог удержаться и тоже немного поиграл с трубами и краном. Потом мы спустились вниз. Все шансы и дальше играть в разбойников улетучились.

На следующий день, в воскресенье, выяснилось, что с потолка течет. Текло медленно, но верно, и в понедельник утром послали за сантехником. Освальд не знает, случилась ли течь из-за Арчибальда, зато знает, что произошло после.

Думаю, наш несносный кузен нашел стихотворение, которое начал сочинять о нем Ноэль, и подло прочитал без спросу. Вместо того чтобы поговорить об этом с Ноэлем, он начал подлизываться к нему и дал ему авторучку за шесть пенсов. Авторучка понравилась Ноэлю, хотя ему не стоит пытаться писать стихи чем-то кроме карандаша, ведь он всегда облизывает кончик того, чем пишет, а чернила, наверное, ядовиты.

После обеда Арчибальд с Ноэлем совсем сдружились и куда-то ушли вместе. Вернувшись, Ноэль почему-то очень важничал, но не сказал нам почему, а Арчибальд ухмылялся так, что Освальду захотелось дать ему подзатыльник.

Совершенно неожиданно мирную тишину счастливого дома в Блэкхите нарушили крики. Слуги бегали со швабрами и ведрами, вода потоком лилась с потолка дядиной комнаты, а Ноэль побледнел, посмотрел на нашего непривлекательного кузена и сказал:

– Пусть он уйдет.

Элис обняла Ноэля и сказала:

– Уходи, Арчибальд.

Но тот никуда не ушел.

Тогда Ноэль заявил, что жалеет, что родился на свет, и, дескать, что скажет отец.

– В чем дело, Ноэль? – спросила Элис. – Просто скажи нам, и мы все за тебя заступимся. Что он натворил?

– Вы не позволите ему меня обидеть, если я расскажу?

– Держи язык за зубами, – велел Арчибальд.

– Он заставил меня подняться на чердак и сказал, что это секрет и чтобы я помалкивал. Я о нем не расскажу, но это я виноват, что теперь льется вода.

– Ты вправду это сделал? Юный осел, я просто пошутил! – сказал наш отвратительный кузен и засмеялся.

– Я не понял, что ты велел сделать Ноэлю? – спросил Освальд.

– Он не может ничего рассказать, потому что пообещал. И я тоже не расскажу, если ты не поклянешься честью дома, о которой так много болтаешь, что никогда на меня не наябедничаешь.

Видите, каким он был? Мы никогда не болтали о чести дома, разве что сказали об этом разок еще до того, как узнали, насколько Арчибальд глух к таким понятиям, как честь. Еще до того, как поняли, что никогда не захотим называть его Арчи.

Нам пришлось дать обещание, потому что Ноэль с каждой минутой зеленел все больше и уже захлебывался плачем, а отец или дядя в любой момент могли с пеной у рта потребовать объяснений. А объяснить, что случилось, никто из нас не мог, кроме Ноэля, да и он был в таком состоянии, что от него ничего не удавалось добиться.

Поэтому Дикки сказал:

– Ладно, скотина, обещаю!

И мы все тоже пообещали.

Арчибальд сказал, растягивая слова и нащупывая усы, которых не было (надеюсь, они у него вырастут только в глубокой старости):

– Вот что получается, когда пытаешься развлечь тупых детишек. Я рассказал глупой зверушке о людях с кровотечением и о том, что кровь останавливают, полностью перерезая сосуд. Он спросил: «Значит, водопроводчик точно так же чинит протекшие трубы?» Он сказал еще, как обрадуется ваш папаша, обнаружив, что всё починено. А потом пошел и перерезал трубу.

– Ты сам мне велел, – сказал Ноэль, зеленея еще больше.

– Иди с Элис, – сказал Освальд. – Мы всё уладим. И Ноэль, старина, ты должен сдержать слово и не стучать на этого подлого пса.

Элис увела Ноэля, а мы остались с ужасным Арчибальдом.

– Что ж, – сказал Освальд, – я не нарушу слова, как и все остальные. Но мы больше никогда с тобой не заговорим до самой смерти.

– Ох, Освальд! – воскликнула Дора. – Солнце уже заходит, что делать?

– Пусть себе заходит, – яростно сказал Дикки. – Освальд не говорил, что мы будем злиться вечно, но я полностью согласен с его предложением. Я не разговариваю со скотами… Даже в присутствии взрослых. Мне плевать, что они подумают.

После этого никто из нас не разговаривал с Арчибальдом.

Освальд бросился за водопроводчиком, и таково было его пламенное красноречие, что водопроводчик действительно пришёл. Потом Освальд с Дикки дождались отца, а когда тот вернулся, проводили его в кабинет, и там Освальд сказал то, о чем братья заранее договорились:

– Отец, нам очень жаль, но один из нас перерезал трубу на чердаке. Если ты заставишь нас рассказать еще что-нибудь, это будет нечестно. Мы очень сожалеем, но, пожалуйста, не спрашивай, кто это сделал.

Отец с обеспокоенным видом закусил ус.

– Освальд привел водопроводчика, и тот сейчас занимается трубой, – сказал Дикки.

– Как, черт возьми, вы забрались на чердак? – спросил отец.

И тут, конечно, заветная тайна веревочной лестницы была раскрыта.

Нам никогда не запрещали мастерить веревочные лестницы и забираться на чердак, но мы не пытались смягчить гнев отца напоминанием об этом. Все равно оправдываться было бы бесполезно, нам оставалось только держаться.

Наказание за наше преступление было самым ужасным: нам запретили идти на вечеринку к миссис Лесли. А Арчибальд туда собрался, ведь когда отец спросил его, принимал ли он участие в деле с трубой, тот ответил: «Нет». Не могу подобрать по-настоящему нужных, мужественных и достойных слов, чтобы высказать все, что я думаю о бессердечном кузене.

Мы сдержали слово и перестали с ним разговаривать. Наверное, отец подумал, что мы завидуем тому, что Арчибальд пойдет на вечеринку с волшебными фонарями, а мы нет. Хуже всего приходилось Ноэлю, который знал: нас наказали за его поступок. Он ласкался к нам и пытался писать для нас стихи, но чувствовал себя таким несчастным, что даже не мог сочинять. Отправившись на кухню, он забрался на колени к Джейн и сказал, что у него болит голова.

На следующий день должна была состояться вечеринка, и мы погрузились в уныние. Арчибальд достал свой итонский костюм, приготовил чистую рубашку и пару ярких шелковых носков в красный горошек, а потом отправился в ванную.

Ноэль и Джейн тем временем шептались на лестнице.

Потом Ноэль присоединился к нам, а Джейн поднялась наверх, постучала в дверь ванной и сказала:

– Вот мыло, мастер Арчибальд. Сегодня я его не положила.

Он открыл дверь и протянул руку.

– Минуточку, – сказала Джейн, – у меня тут еще кое-что.

Тем временем газ по всему дому сделался синим, а после погас. Мы затаили дыхание.

– Вот, – сказала Джейн, – вкладываю мыло вам в руку. Я спущусь, выключу горелки и посмотрю, что там с газом. Но вы можете опоздать, сэр. На вашем месте я бы помылась в темноте. Осмелюсь предположить, газ загорится снова минут через пять-десять, а сейчас уже пять часов.

Пяти еще не было, и, конечно, ей не следовало врать, но ведь вранье пошло на пользу делу.

Ноэль, спотыкаясь, в темноте поднялся по лестнице, а когда вернулся, прошептал:

– Я повернул маленькую белую фарфоровую ручку, которая запирает дверь ванной снаружи.

Вода бурлила и шипела в трубах ванной комнаты, свет не зажигался. Отец и дядя еще не вернулись – счастливое обстоятельство.

– Тише! – сказал Ноэль. – Просто подождите.

Мы все сидели на лестнице и ждали.

– Пока не спрашивайте ни о чем, – прошептал Ноэль. – Сами все увидите, только подождите.

Мы ждали, а газ все не зажигался.

Наконец Арчибальд попытался выйти – наверное, решил, что уже чистый – но дверь оказалась заперта. Он пинал ее, стучал, вопил, а мы ликовали.

Наконец Ноэль забарабанил в дверь и закричал в замочную скважину:

– Если мы тебя выпустим, разрешишь рассказать о тебе и о трубах? Мы никому не скажем, что случилось, пока ты не вернешься в школу.

Он долго упрямился, но в конце концов согласился.

– Я никогда больше не приеду в ваш мерзкий дом, – проревел он в замочную скважину, – поэтому будь по-вашему!

– Включите газовые горелки, – сказал Освальд, как всегда предусмотрительный, хотя тогда он еще не знал прекрасной истины.

Ноэль нараспев велел:

– Зажигайте!

Джейн так и сделала, и, когда на лестничной площадке загорелся свет, Ноэль повернул ручку ванной. Арчибальд вышел в своем индийском красно-желтом халате, которым так бахвалился. Мы думали, он появится с красным от ярости лицом, или с белым от гнева, или с пурпурным от смешанных чувств, но вы не представляете, что почувствовали мы сами (я даже не знаю, как это описать), когда увидели, что он не красный, белый или пурпурный, а черный! Он смахивал на иссиня-черного негра. Лицо и руки были все в черных и синих полосах, как и ноги, видневшиеся между индийским халатом и турецкими туфлями.

У многих из нас вырвался возглас:

– Потрясно!

– Чего уставились? – спросил Арчибальд.

Мы промолчали, скорее от удивления, а не из сдержанности. Но Джейн насмешливо ответила:

– Тцтц! Вы думали, я даю вам мыло, а это была темно-синяя несмываемая краска из Мейплза.[3]

Она поднесла к лицу Арчибальда зеркало, и тот увидел глубину своей темной синевы.

Вы можете подумать, что мы покатились со смеху при виде того, каким он стал черно-синим, но мы не смеялись. Наступила завороженная тишина. Я знаю, что Освальду стало как-то не по себе.

Арчибальду хватило одного внимательного взгляда в зеркало; он бросился в свою комнату и заперся на задвижку.

– Не пойдет он ни на какую вечеринку, – сказала Джейн и побежала вниз по лестнице.

Мы так и не узнали, что ей рассказал Ноэль. Он младше и слабее нас с Дорой и Дикки, и мы решили – лучше его не спрашивать.

Освальд, Дикки и особенно Эйч-Оу уверяли: так Арчибальду и надо, но спустя некоторое время Дора спросила Ноэля, не будет ли он возражать, если она попытается смыть часть краски с нашего нелюбимого кузена, и Ноэль ответил, что не возражает.

Но краска ничем не смывалась, и, когда отец вернулся домой, случился ужасный скандал. Он сказал – мы опозорили себя и забыли о законе гостеприимства. Мы хорошо всё поняли и терпеливо снесли нагоняй. Я не говорю, что мы, как мученики, пострадали за честь нашего дома и из-за верности данному слову, нет, я говорю только, что мы очень хорошо всё уяснили и не заикнулись о мерзком поведении нашего гостя, которое и подтолкнуло поэта Ноэля к дикой и отчаянной мести.

Но кто-то все же рассказал отцу об истинных причинах случившегося. Скорее всего, Джейн. А знаете, почему мы не приставали к Ноэлю с расспросами? Потому что тем вечером отец зашел к нам и сказал, что теперь он нас понимает и мы не вели себя плохо, за исключением разве что человека, разрезавшего трубу зубилом. Да и этот поступок, сказал отец, был скорее глупостью, чем озорством. Возможно, кузену послужит уроком то, что его покрасили в синий цвет.

Потом отец побеседовал с Арчибальдом наедине.

Когда краска начала сходить (а она оказалась стойкой, как и было написано на ее упаковке), Арчибальд, ставший светло-голубым, теперь старался смахивать на порядочного человека. Когда же, будучи уже бледно-серым, он вернулся в школу, от него пришло такое письмо: «Дорогие кузены, наверное, я вел себя грубее, чем хотел, но я не привык к маленьким детям. Мне кажется, дядя был прав, и то, как вы отстаиваете честь нашего дома, вовсе не чепуха, зря я называл это чепухой. Если мы когда-нибудь еще встретимся, надеюсь, вы не будете попрекать меня прошлым. Вряд ли вы вправе ожидать от меня бо́льших слов. Ваш любящий кузен Арчибальд Бэстейбл».

Полагаю, лучи раскаяния слегка подтопили его холодное сердце, и, возможно, он станет исправившимся Бэстейблом. Я очень на это надеюсь, но все-таки думаю, что леопарду трудно (или вообще невозможно) изменить свою пятнистую шкуру. Хотя… Я помню, каким черным был Арчибальд, выйдя из роковой ванной, и все-таки краска потом почти смылась. Возможно, пятна внутри, на благородной изнанке души, со временем тоже смываются. Надеюсь, что так. Однако краска так и не сошла с внутренней стороны ванны, и это больше всего раздражало нашего доброго двоюродного дедушку.

По волнам в Китай

Освальд, по-моему, очень скромный мальчик, но даже он не стал бы отрицать, что у него деятельный ум. Автор слышал, как об этом говорили и отец, и дядя Альберта. Часто самые серьезные идеи приходят ему в голову сами собой… Так же, как глупые бесполезные идеи могут прийти в голову вам.

Он придумал кое-что и хотел обсудить это с братьями и сестрами, но как раз в тот миг, когда он собирался изложить свой замысел, появился отец и сказал, что к нам приедет незнакомый кузен. Тот приехал и оказался не только незнакомым, но и странным. Когда судьба сплела нити его тёмной судьбы, и, выкрашенный в синий цвет, он исчез из нашей компании, Освальд вернулся к мысли, которую все это время держал в уме. Слово «целеустремленность» означает умение доводить дело до конца, и это слово всегда напоминает мне о характере юного героя книги. Наверное, братья Освальда – Дикки, Ноэль и Эйч-Оу тоже своего рода герои, но почему-то автор знает о характере и мыслях Освальда больше, чем о характерах и мыслях других. Но я становлюсь слишком многословным.

Итак, Освальд отправился в общую комнату.

Все были чем-то заняты. Ноэль и Эйч-Оу играли в шашки. Дора оклеивала коробки фольгой, чтобы положить в них конфеты для школьного пикника, а Дикки мастерил картонную модель нового винта, который изобрел для океанских пароходов. Но Освальд без колебаний всех отвлёк, потому что Доре не стоит слишком много работать, а игра в шашки всегда заканчивается скандалом… Лучше промолчу о том, что я думаю о винте Дикки.

– Я хочу созвать совет, – сказал Освальд. – Где Элис?

Остальные ответили, что не знают, и поспешно напомнили, что без Элис собирать совет нельзя. Но решительный характер Освальда заставил его приказать Эйч-Оу бросить дурацкие шашки и пойти поискать сестру. Эйч-Оу – наш самый младший брат, он не должен об этом забывать, а значит, делать, что ему велят старшие. Но как раз в тот момент он выигрывал в идиотской шашечной игре, и Освальд понял, что будут проблемы – «большие проблемы», как пишет мистер Киплинг. Он уже готовил свои юные нервы к стычке с Эйч-Оу, не собираясь терпеть возражения младшего брата – дескать, тот не пойдет искать Элис, хотя ему четко приказали отправиться на поиски, – как вдруг пропавшая взволнованно ворвалась в комнату и воскликнула:

– Кто-нибудь из вас видел Пинчера?

– Не видели со вчерашнего вечера, – ответили мы.

– Значит, он пропал, – сказала Элис, состроив противную рожу, которая означает, что через полминуты ты разревешься.

Все вскочили. Даже Ноэль и Эйч-Оу сразу поняли, что шашки – ерунда, а Дору и Дикки, при всех их недостатках, больше волнует Пинчер, чем всякие там коробки и пароходные винты. Пинчер – наш фокстерьер. Он благородных кровей и был у нас еще тогда, когда мы, бедные, заброшенные искатели сокровищ, жили в суровой и скромной обстановке на Люишем-роуд.

Для верного юного Освальда богатый особняк в Блэкхите и всё, что в нем есть (даже любимое чучело лисы с уткой во рту, красующееся в застекленном ящике в передней), как и совет, который он хотел собрать, значили гораздо меньше, чем старина Пинчер.

– Нам надо отправиться на его поиски, – сказала Элис и, доведя до логического завершения состроенную рожу, начала реветь. – Ой, Пинчер! Вдруг с ним что-то случилось? Дай-ка мою шляпку и пальто, Дора! Ой, ой, ой!

Мы все схватили пальто и шапки и вскоре готовы были к выходу. К тому времени Элис уже не ревела, а только всхлипывала – Освальд любезно объяснил ей, что если она не прекратит плакать, мы ее не возьмем.

– Пошли на Пустошь, – сказал Ноэль. – Дорогой покойный пес любил там копаться.

Туда мы и отправились, по пути спрашивая каждого встречного:

– Скажите, пожалуйста, вы не видели породистого фокстерьера с черным пятном вокруг глаза, черным пятном на хвосте и коричневым пятнышком на правом плече?

Все отвечали:

– Нет, не видели, – только одни отвечали вежливее других.

Но спустя некоторое время мы повстречали полицейского, который сказал:

– Когда я дежурил прошлой ночью, я видел похожего фокса. Только он был на веревке, а другой конец веревки держал молодой парень. Собака, похоже, не очень-то хотела с ним идти.

Полицейский сказал еще, что парень и собака ушли по Гринвич-вей.

Мы зашагали по этой улице, чувствуя себя уже не такими опустошенными, ведь у нас появился шанс найти нашего пса. Мы удивились, почему полицейский не вмешался, увидев, что Пинчер упрямится и не хочет идти, но полицейский заявил, что не его дело вмешиваться в такие ситуации.

Теперь мы спрашивали всех подряд, не видели ли они парня и чистокровного фокстерьера с черным пятном. Один или два человека ответили утвердительно, и мы решили, что идем по верному следу, потому что эти люди тоже вспомнили, что собака вела себя как потерянная.

Итак, мы прошли через парк, потом – мимо военно-морского колледжа. Мы даже не остановились, чтобы посмотреть на установленный на спортивной площадке корабль в натуральную величину, на котором учащиеся колледжа должны тренироваться с канатами и реями. Освальд охотно отдал бы год своей юной жизни, чтобы стать хозяином этого корабля. Мы не пошли и в Расписной зал, потому что наши любящие сердца были с Пинчером, и мы не смогли бы по-настоящему наслаждаться, рассматривая картины с кораблекрушениями, на которых тонущие люди выглядят совсем сухими, и даже картины, где молодые герои берут на абордаж суда испанских пиратов (Освальд тоже взял бы кого-нибудь на абордаж, подвернись ему хоть малейший шанс). На тех картинах испанские пираты дерутся в более неестественных и испанских позах, чем пираты любой другой нации. Странно, но в Расписном зале на всех картинах шторм, даже на тех, на которых нет кораблекрушений. А вот когда в книгах описываются пиратские абордажи, небо там безупречно голубое, а море – словно жидкий драгоценный камень.

Автор с сожалением понимает, что отвлекся от темы.

Мы прошлись по Гринвичскому госпиталю и расспросили, не видел ли кто-нибудь Пинчера, потому что я слышал, как отец однажды сказал, что собак крадут, продают в больницы, и они пропадают с концами. Красть нехорошо, но я думаю, врачи забывают об этом из жалости к бедным больным и приводят им собак, чтобы псы играли с больными и развлекали их на ложе страданий. Но в госпитале никто не видел нашего Пинчера, который, казалось, с каждой минутой становился нам все дороже.

Больничные сады очень просторные, здания госпиталя большие; мне там нравится, потому что везде много места.

Миновав сады, мы спустились на террасу над рекой у отеля «Трафальгар». На террасе, облокотясь на перила, стоял моряк, и мы задали ему обычный вопрос. Конечно, мы не сразу поняли, что он задремал, иначе не стали бы его беспокоить. Он очень рассердился, выругался, и Освальд велел девочкам уйти, но Элис отодвинулась от Освальда и обратилась к моряку:

– О, не сердитесь так. Скажите, вы не видели нашего пса? Он…

И она перечислила приметы Пинчера.

– Хо! Видел, – ответил моряк (у него было красное сердитое лицо). – Видел час тому назад с каким-то китайцем – они плыли в лодке через реку. Вам лучше поторопиться!

Моряк с ухмылкой сплюнул – мне он показался отвратительным типом – и добавил:

– Китайцы пускают щенков на начинку для пирогов. Если он вас поймает, щеночки, испечет такой большой пирог, на какой едва хватит корки. А теперь шпарьте отсюда, нахалы!

И мы пошпарили. Конечно, мы знали, что китайцы не людоеды, поэтому не испугались этой чуши; но еще мы знали, что китайцы и вправду едят собак, а еще крыс, птичьи гнезда и другую отвратительную гадость.

Эйч-Оу очень устал и заявил, что натер ноги, а Ноэль стал похож на дроздёнка – сплошные глаза и клюв. Он всегда таким делается, когда устаёт. Остальные тоже устали, но гордость мешала им в этом признаться.

Итак, мы подошли к лодочному сараю отеля «Трафальгар» и спросили человека в шлепанцах, можно ли нам взять лодку. Тот ответил, что пришлет лодочника, и разрешил нам войти внутрь.

Мы миновали полутемное помещение, до потолка забитое лодками, и вышли на то, что напоминало одновременно балкон и пирс. У пирса тоже стояли лодки, даже не знаю, кому может понадобиться такое множество лодок. Потом появился мальчик, и мы объяснили, что хотим переправиться через реку.

– Куда именно? – спросил он.

– Туда, где живут китайцы, – ответила Элис.

– Можете поехать в Миллуолл, если хотите, – сказал он и начал укладывать в лодку весла.

– А в Миллуоле есть китайцы? – спросила Элис.

– Не знаю, – ответил мальчик и добавил, что неплохо бы нам заплатить за поездку.

По счастливой случайности (думаю, отец хотел загладить те му́ки, которые мы претерпели, когда у нас жил кузен) на нас в ту пору дождем сыпались деньги. Освальд и Дикки смогли гордо продемонстрировать целые пригоршни монет; в основном там была медь, но это не ослабило произведенного эффекта.

Мальчик сразу подобрел и помог девочкам забраться в лодку, покачивающуюся у края плавучего неустойчивого плота с отверстиями, сквозь которые виднелась вода. Волны были прямо как на настоящем море.

Мальчик начал грести и отказался уступить нам весла, хотя я тоже умею с ними обращаться, и неплохо. Лодка подпрыгивала и раскачивалась, как морская яхта. Когда мы были примерно на полпути, Ноэль потянул Элис за рукав и спросил:

– Я очень зеленый?

– Да, милый, – мягко ответила она.

– А чувствую себя еще зеленее, – сказал Ноэль… И тут ему стало совсем плохо.

Мальчик засмеялся, но мы сделали вид, будто ничего не заметили.

Хотел бы я описать хотя бы половину того, что мы видели, пока нашу лодку гнали по бурной, неспокойной воде, по которой начинали ходить большие волны всякий раз, когда мимо проплывал пароход. Освальд отлично держался, но некоторые другие почти не раскрывали рта. Дикки говорит, что заметил всё, что заметил и Освальд, но я в этом не уверен. Там были причалы и всякие механизмы, и огромные ржавые краны, раскачивающие гигантские связки железных рельсов, а однажды мы проплыли мимо разбитого корабля. Все его надстройки смыло, и обшивка исчезла, и с него стекала красная ржавчина, окрашивая воду вокруг; казалось, будто судно истекает кровью и скоро умрет. Наверное, было глупо его жалеть, но я жалел. Мне подумалось: как ужасно, что оно никогда больше не выйдет в море, туда, где волны зеленые и чистые, не такие, как черные волны, бушующие вокруг нашей стойкой маленькой лодки. Я никогда раньше не знал, сколько бывает всяких кораблей! Наверное, я мог бы вечно смотреть на суда разных размеров и цветов, мечтая стать пиратом, но тут Элис сказала:

– Освальд, я думаю, Ноэль умрет, если мы в ближайшее время не причалим.

Ноэлю и вправду уже некоторое время было худо, но мне казалось – любезнее не обращать на это внимания.

И вот наше судно прошло между всяких пиратских судов и пришвартовалось к месту высадки, откуда вверх тянулись ступеньки.

Ноэля теперь так тошнило, что мы поняли: нельзя брать его с собой на охоту за китайцем. Эйч-Оу украдкой снял в лодке ботинки и сказал, что у него слишком болят ноги, чтобы снова обуться. Поэтому мы решили, что эти двое сядут в сухом уголке лестницы и будут нас ждать. Дора сказала, что останется с ними.

– Думаю, нам пора домой, – сказала она. – Я совершенно уверена – отцу не понравилось бы, что мы оказались в этих диких, варварских местах. Пинчера должна искать полиция.

Но остальные не собирались сдаваться, тем более что у Доры хватило ума захватить с собой пакет с печеньем, и все, кроме Ноэля, теперь его жевали.

– Может, полиция и должна искать Пинчера, но не будет, – сказал Дикки. – Уф, как жарко! Я оставлю тебе свое пальто на тот случай, если ты замерзнешь.

Освальд как раз собирался сделать такое же мужественное предложение, хотя ему не было особенно жарко. Итак, он и Дикки оставили свои пальто Ноэлю и Доре и начали подниматься по ступенькам. Мы велели Элис не ходить с нами, но она все равно пошла. Оставив позади лестницу и узкий проход, мы смело отправились на охоту за китайцем.

В какой странный квартал мы попали! Улицы узкие; дома, тротуары, грязь на дороге и даже одежда как будто одного и того же тусклого коричневато-серого цвета. Двери домов были открыты, и мы видели, что внутри всё такого же цвета, что и снаружи. Некоторые женщины кутались в синие, фиолетовые или красные шали. Они сидели на пороге, причесывали своих детей и что-то кричали друг другу через улицу. Их, казалось, поразило появление трех путешественников, и порой они отпускали не очень приятные комментарии.

В тот день Освальд сделал открытие, которое позже не раз ему пригодилось. Как бы враждебно ни смотрели на тебя бедные люди, они мгновенно добреют, стоит их о чем-нибудь спросить. Думаю, они не так сильно ненавидят того, кому помогли, даже всего лишь подсказав, который час или как куда-то пройти. В общем, мы неплохо поладили. Вот только неприятно видеть таких бедняков, когда сам живешь в роскошном доме. Книжные герои в таких случаях ощущают неловкость. Я знаю, что это правильно, и все равно терпеть не могу ощущать неловкость. Еще хуже делается, если бедняки к тебе добры.

Мы расспрашивали, расспрашивали, расспрашивали, но никто не видел ни пса, ни китайца. Я уже начал думать, что все пропало (и попробуй продержаться целый день на печенье), но тут мы быстро завернули за угол и столкнулись с такой большой женщиной, каких я еще никогда не видел – она была как будто нескольких ярдов в обхвате. Не успела она как следует разозлиться, как Элис воскликнула:

– Ой, прошу прощения! Мне очень жаль, мы не нарочно! Надеюсь, мы не сделали вам больно?

Мы увидели, как злость женщины испарилась, и, переведя дыхание, та сказала:

– Мне ничуть не больно, дорогая. Куда же вы так торопитесь?

Мы обо всем рассказали. Женщина оказалась вполне дружелюбной, хотя и ужасно толстой, и сказала, что нам не следует разгуливать тут без взрослых. Мы ответили, что с нами все в порядке, хотя, признаюсь, Освальд был рад, что Элис второпях не нашла одежды понарядней и вышла в старом пальто и серой шерстяной шапке (хотя раньше кое-кто об этом жалел).

– Что ж, – сказала женщина, – если вы пойдете по этой улице до самого конца, потом повернете направо по следующей, после повернете налево, а потом снова направо и пройдете по переулку между стенами, вы попадете в Розарий. Там часто бывают китайцы. Если будете возвращаться тем же путем, высматривайте меня. Я найду нескольких парней, которые интересуются собаками, и, возможно, что-нибудь для вас разузнаю.

– Большое вам спасибо, – поблагодарила Элис, и женщина попросила разрешения её поцеловать. Всем всегда хочется поцеловать Элис, не понимаю, почему.

Мы попросили женщину повторить указания и узнали у неё, как называется эта улица – Найтингейл-стрит. А ступеньки, на которых мы оставили остальных, назывались дамбой Буллами. Мы всё это запомнили, потому что по натуре мы настоящие исследователи, а когда нельзя сделать на деревьях зарубки топором или пометить свой путь скрещенными ветками, как делают цыгане, остаётся запоминать названия.

Попрощавшись, мы пошли дальше по серо-коричневым улицам, на которых почти не встречалось магазинов, а те, что мы видели, были очень маленькими и захудалыми. Безо всяких приключений мы добрались до переулка – узкого, зажатого между высокими глухими серо-коричневыми стенами. Судя по запаху, за стенами находились кожевенная мастерская и газовый завод. Переулок был безлюдным, но впереди послышался топот ног, и Освальд сказал:

– Эй, а вдруг там люди, укравшие Пинчера? Вдруг они узнали хозяев пса и удирают?

И мы побежали что было сил, а когда завернули за угол, топот уже стих. Мы увидели пятерых мальчишек, обступивших человека в синей одежде. Синий цвет казался таким неожиданным в этих глухих восточных кварталах, где почти всё было цвета грязи. Подойдя, мы увидели старика с желтым морщинистым лицом, в мягкой фетровой шляпе и синем свободном пальто. Вижу, лучше не скрывать от проницательного читателя, что именно этого человека мы и искали. Вот он, китаец из Поднебесной! И он попал в переплет, потому что мальчишки, как сказала потом Элис, были настоящими дьяволятами в облике смертных. Они смеялись над стариком и выкрикивали такие слова, что я пожалел, что Элис с нами. Но после она призналась Освальду, что даже не понимала, о чем они говорят, до того рассердилась.

– Дерни его за поганую косичку! – крикнул один из этих негодников.

Старик пытался их оттолкнуть, но его морщинистые руки дрожали.

Освальд благодарен своему доброму отцу за то, что тот научил его и Дикки правильной боксерской стойке, иначе неизвестно, чем бы всё кончилось, ведь негодников было пятеро против нас двоих. И никто не ожидал, что Элис сделает то, что она сделала.

Не успел Освальд встать в стойку по всем правилам благородного искусства самообороны, как Элис изо всех сил ударила самого большого мальчика по лицу… А она может бить очень сильно, как слишком хорошо известно Освальду. Потом она схватила второго мальчишку и встряхнула, прежде чем Дикки заехал с левой в глаз уже пострадавшему противнику уроженца Цветущего Востока. Остальные трое мальчишек кинулись на Освальда, но трое против одного – ничто для того, кто надеется в свободное время стать пиратом, когда вырастет.

Спустя мгновение мы уже дрались со всей пятеркой.

Мы с Дикки нанесли неплохие удары, и, хотя Освальд не одобряет участие сестры в уличной драке, он должен признать, что Элис действовала проворно и толково: дергала за уши, выкручивала руки, шлёпала и щипала. Но она совсем забыла, как наносить удар с плеча, а ведь я ей часто показывал.

Битва продолжалась, и Элис часто склоняла чашу весов на нашу сторону своевременным толчком или щипком.

Пожилой уроженец Востока прислонился к стене, тяжело дыша и приложив жёлтую руку к голубому пальто напротив сердца.

Освальд как раз уложил одного мальчишку и придавил его коленями, а Элис пыталась оттащить двух других, наседавших на брата сверху (Дикки не смог справиться с пятым), как вдруг мелькнула синяя вспышка, и еще один китаец бросился в бой.

К счастью, новый китаец не был старым; несколькими хорошо направленными, хотя и странным с виду ударами он завершил работу, так умело начатую храбрыми Бэстейблами, и в следующий миг пятеро отвратительных молодых агрессоров бросились бежать. Освальд и Дикки пытались отдышаться и понять, где именно у них болит и как сильно, а Элис ударилась в слезы. Она рыдала так, будто никогда не перестанет. Самое худшее в девчонках то, что они никогда не могут долго продержаться на должном уровне. Любой смелый поступок, который они внезапно совершают, на мгновение забыв, что не имеют чести быть мальчиками, почти тут же тонет во внезапных потоках слёз. Но больше я ничего не скажу, потому что Элис все-таки нанесла первый удар, а после выяснилось, что мальчики поцарапали ей запястье и пнули по ногам. Девчонки всегда плачут из-за такого.

Почтенный незнакомец с далеких берегов долго что-то объяснял вновь прибывшему на языке, на котором, наверное, говорят Китае – сплошные «хунг», «ли» и «чи». Затем второй китаец повернулся к нам и сказал:

– Милый маленький девоцка, цветоцек, ты мозес взять мой голова, если захочес. Этот старик моя замецательная отец. Грязные белые дьяволы усибать его. Вы драчунов плюх. Вы оцень-оцень мне нравиться.

Элис слишком громко плакала, чтобы ответить (и еще больше расстраивалась из-за того, что никак не могла найти в кармане носовой платок). Я отдал ей свой, и тогда она смогла сказать, что не хочет ничью голову, а хочет домой.

– Это не самый приятный место для маленький белый девоцка, – сказал молодой китаец.

Его косичка была толще, чем у отца, и полностью черная. Волосы старика, вначале седые, ниже казались черными, но на самом деле та часть косички состояла не из волос, а из черных нитей со вплетенными в них лентами и всякими другими украшениями, а на конце косичка была зеленоватой.

– Я долзен отвести его в безопасный место, – продолжал младший из восточных искателей лучшей доли, показывая на своего отца. – А потом пойти с вами, отвести вас туда, откуда вы прийти. Маленькие белые дьяволы здать вас на пути. Вы пойти с нами? Нет? Маленькая девоцка, не плакать. Дзон дать ей плетти-плетти. Идти, поговорить с Хозяйкой Дома.

Думаю, он сказал что-то в этом духе. Во всяком случае, мы поняли: он хочет, чтобы мы пошли повидаться с его матерью, и он подарит Элис что-то красивое, а потом уведет нас в безопасное место из ужасного коричнево-серого квартала. Мы согласились с ним пойти, потому что знали: пятеро мальчишек будут поджидать нас на обратном пути, скорее всего, с сильным подкреплением.

Элис перестала плакать, как только смогла (должен сказать, в этом отношении она лучше Доры), и мы последовали за китайцами. Они шли гуськом, как индейцы, поэтому мы сделали то же самое и разговаривали друг с другом через плечо. Наши благодарные восточные друзья провели нас множеством улиц, открыли ключом дверь, втянули нас в дом и захлопнули дверь. Дику вспомнилось похищение Флоренс Домби и добрая миссис Браун, но у Освальда не было таких некрасивых мыслей.

Мы очутились в маленькой и очень, очень странной комнате. Тут было грязно… Хотя, возможно, невежливо об этом говорить. В одном углу комнаты стояло что-то вроде буфета, задрапированного грязной тканью с вышивкой. На буфете сидел голубовато-белый фаянсовый человек высотой в фут с лишним, очень толстый, мускулистый, кривоногий – должно быть, какой-то идол.

Как только мы вошли, молодой человек зажег маленькие коричневые палочки и поставил их перед идолом. Наверное, благовония. Еще я увидел нечто вроде длинного, широкого и низкого дивана без подлокотников и ножек и стол, похожий на сундук. Перед столом стоял короб, на котором можно сидеть, когда работаешь, а на столе были разложены всевозможные крошечные инструменты, смахивавшие на шила и штифты; в щербатых мисках лежали мундштуки, чашечки трубок и целые трубки, потому что спасенный нами китаец их мастерил. А больше в комнате ничего не было, кроме запаха, который, казалось, наполнял ее до отказа. Тут пахло клеем, порохом, белыми садовыми лилиями и жженым жиром, так что дышалось тяжелее, чем на открытом воздухе.

В комнату вошла китаянка в серо-зеленых блестящих штанах и в голубом платье, с волосами, туго стянутыми за затылке и закрученными в маленькую кичку.

Она хотела простереться перед Элис ниц, но мы ей не позволили. Тогда она начала что-то длинно говорить, наверняка что-то очень милое, но поскольку она говорила на китайском, мы ничего не поняли. Китаец сказал, что его мать тоже хочет, чтобы Элис взяла голову – голову его матери, конечно, а не свою собственную.

Жаль, что мы не задержались там подольше и не постарались лучше понять, что говорят те люди, потому что это было приключение, хотите верьте, хотите нет, и вряд ли мы когда-нибудь увидим что-либо подобное. Но тогда мы были слишком взволнованы, чтобы это уяснить.

Мы твердили:

– Не стоит благодарности, – и тому подобное, а потом Дикки сказал:

– Думаю, нам пора.

И Освальд тоже сказал, что нам пора.

Тут китайцы затараторили на своем языке. Китаянка вышла и, вернувшись, внезапно вручила Элис попугая – красно-зеленого, с очень длинным хвостом и ручного, как домашние оленята, о которых я не раз читал. Попугай прошелся по руке Элис, перебрался с одного плеча на другое и погладил клювом ее лицо. И он не клюнул ни Освальда, ни Элис, ни даже Дикки, хотя поначалу те побаивались, что их клюнут.

Мы благодарили изо всех сил, а старая леди выпалила тысячу китайских слов и много раз повторила: «Холосо, Дзон», – казалось, больше она по-английски ничего не знает.

За всю нашу жизнь вокруг нас так не хлопотали. Думаю, именно это выбило нас из колеи и как будто погрузило в какой-то странный сон, отчего мы не поняли, как глупо второпях оставлять то, чего мы никогда больше не увидим.

И мы ушли. Молодой человек из Поднебесной проводил нас до лестницы Буллами и оставил там с попугаем, окатив на прощание потоками слов, в которых, казалось, все «ж» были заменены на «ц». Мы хотели показать китайца остальным, но он не спустился по лестнице вместе с нами, поэтому мы попрощались с ним и воссоединились с нашими встревоженными родными. Воссоединение прошло не очень гладко, потому что они ужасно беспокоились из-за нашего долгого отсутствия; но когда мы показали попугая и рассказали о драке, остальные согласились, что мы задержались не по своей вине.

Только Дора сказала:

– Что ж, можете говорить, что я всегда читаю морали, но вряд ли отцу понравится, что Элис дралась с уличными мальчишками в Миллуолле.

– Наверное, ты бы убежала, и пусть бы того старика убивали, – огрызнулся Дикки.

Мы помирились только тогда, когда почти добрались до Гринвича. Мы доехали на трамвае до Гринвичского вокзала, а потом, поскольку устали как собаки, взяли кэб до дома (просто разорение, из наличных денег у нас осталось после этого всего четыре полпенни). Кстати, насчет собак! Хоть на поиски и ушло столько сил, мы так и не нашли Пинчера.

Мисс Блейк, наша экономка, ярилась, как никогда. Она так волновалась, что послала полицейских нас искать, но, конечно же, нас не нашли. Нужно снисходительно относиться к поступкам встревоженных людей, поэтому я прощаю мисс Блейк за всё, даже за то, что она сказала: Освальд позорит уважаемый дом. Он признаёт, что после драки мы вернулись слегка грязными.

Когда скандал утих, мы пили чай и ели горы бутербродов с мясом, потому что умирали с голоду. Даже мысль о Пинчере не могла лишить нас аппетита, хотя мы то и дело говорили:

– Бедный старина Пинчер!

– Как бы мне хотелось, чтобы мы его нашли! – и тому подобное.

Попугай расхаживал среди посуды, ручной-преручной. И как раз в тот миг, когда Элис сказала, что завтра мы снова отправимся на поиски нашего верного пса, кто-то поскрёбся в дверь, мы бросились открывать – и увидели Пинчера, здорового, невредимого и безумно радующегося встрече с нами.

Эйч-Оу сразу покраснел, как свекла, и сказал:

– О!

– Что? – спросили мы. – Давай, выкладывай.

Он предпочел бы хранить тайну в глубинах своего сердца, но мы заставили его признаться, что вчера, играя в зоосад, он запер Пинчера в пустой кроличьей клетке. А потом, на радостях, что кузен нас покинул, забыл о своём поступке.

Получается, мы зря переправлялись через реку. Но хотя Освальду жаль всех бессловесных животных, особенно беспомощных, запертых в кроличьих клетках в глубине садов, он не может сожалеть о том, что мы пережили поднебесное приключение и заполучили такого попугая. Потому что Элис сказала, что попугай будет общим – её, Освальда и Дикки. Она потрясающе порядочная, я часто удивляюсь, почему она родилась девочкой. Она гораздо больше похожа на джентльмена, чем половина мальчиков в нашей школе.

Юные антиквары

Это случилось давно, перед Рождеством, но многие авторы посвящают целые главы минувшим годам, так почему бы и мне так не поступить?

В воскресенье (одно из воскресений рождественского поста) Денни, Дейзи, их отец и дядя Альберта пришли к нам на ужин. В рождественский пост взрослые и дети едят одно и то же: почти всегда подают ростбиф и йоркширский пирог с мясом, зато пудинги и овощи самые разные и два воскресенья подряд не бывает одинаковых.

За обедом зашел разговор о гербе, изображенном на высоких серебряных кру́жках. В те времена, когда мы были бедными и честными, эти кружки отправили в ломбард, где с них много месяцев удаляли вмятины. Теперь серебро вернулось домой и каждый день кружки стоят на столе, так что любой взрослый может пить из них пиво. Некоторое время шли скучные разговоры про геральдику – про всякие там геральдические полосы, львов, червленый цвет и тому подобное, а потом дядя Альберта сказал, что, по словам мистера Тернбулла, такой герб вырезан на мосту где-то в Кембриджшире. Беседа свернула на темы, о которых дядя Альберта говорил с членами Антикварного общества Мейдстоуна. В другой своей книжке я рассказал о том, как антиквары приехали осмотреть наш старинный дом в деревне, а мы организовали для них раскопки освященных временем римских черепков.

Услышав слова «центральный столб», «средник», «лепнина» и «фундамент», Освальд спросил, можно ли выйти из-за стола. Мы ушли, захватив с собой десерт, и съели его в нашей собственной гостиной, где можно с легким сердцем жарить каштаны, не обращая внимания на то, испачкал ты руки или нет.

Когда мы познакомились с Дейзи, мы прозвали ее Белой Мышкой. Ее брат Денни тоже смахивал на мышонка, но вы же знаете, как обманчива бывает внешность. А может, дело в том, что мы научили Денни быть счастливым, и в конце концов он сильно изменился, да и Дейзи оказалась неплохой девчонкой, хотя мы так и не смогли излечить ее от желания быть «леди». По-моему, «леди» – самое ужасное в мире слово, и дядя Альберта со мной согласен. Он говорит, что если у девочки не получается быть леди, значит, надо бросить попытки ею стать, выкинуть эту затею из головы и жить свободно и счастливо, пусть даже не примерно.

Но я собирался рассказать совсем о другом. Просто в голову автора помимо рассказа приходит много разных других вещей, и иногда он их записывает. Так поступают Теккерей, Общество религиозных трактатов, а еще миссис Хамфри Уорд[4]. Вряд ли вы слышали о миссис Уорд, хотя ее книги многим нравятся. Но, может, эти «многие» – ее друзья. Ее книга про Баронета мне не понравилась. Я прочитал ее дождливым воскресеньем, когда в доме не нашлось ничего, кроме справочника «Брэдшоу» и «Элси», иначе я бы не стал браться за эту книгу. Всё, больше никаких отступлений, сейчас я расскажу, что же произошло перед Рождеством.

– Я вот подумал об антикварах, – заметил Денни сразу после того, как обжег пальцы каштаном, который оказался гнилым (такова жизнь), закончил облизывать пальцы и выкинул каштан.

– И что там с антикварами? – спросил Освальд. Он всегда старается вести себя с Денни любезно и ласково, зная, что помог превращению юного Мышонка в мужчину.

– Вряд ли так уж трудно быть антикваром, – сказал Денни.

– Ну не знаю, – отозвался Дикки. – Антиквары должны читать множество очень скучных книг и даже помнить прочитанное.

– Вряд ли, – возразила Элис. – Бьюсь об заклад, девчонка, которая приезжала с антикварами, вообще ничего не читает. Ну та, о которой дядя Альберта сказал, что она обтянута красным плюшем, как мебель.

– Нехорошо биться об заклад, особенно в воскресенье, – упрекнула Дора, и тогда Элис повторила свои слова, изменив «бьюсь об заклад» на «можете не сомневаться».

– Ладно, и дальше что? – спросил Освальд Денни. – Выкладывай.

Он видел, что у его юного друга появилась идея, которую не получалось высказать. Всегда надо терпеливо выслушивать чужие идеи, даже самые глупые.

– Мне бы очень хотелось, чтобы меня не торопили, – сказал Денни, тревожно щелкнув пальцами.

Мы постарались быть терпеливыми.

– Почему бы нам ими не стать? – наконец сказал Денни.

– Он имеет в виду антикваров, – объяснил Освальд сбитой с толку публике. – Но нам некуда поехать на поиски древностей… А если мы куда-то и приедем, там нечем будет заняться.

Дантист (так мы прозвали Денни, а по-настоящему его зовут Де́нис) пошел красными пятнами и отвел Освальда к окну, чтобы посекретничать. Освальд слушал как можно внимательней, хотя Денни всегда жужжит, когда шепчет.

– Верно, – заметил он, когда из шепота Дантиста смог понять, куда тот клонит. – Хотя глупо стесняться нас после всего, что мы вместе пережили летом.

Затем Освальд повернулся к вежливым и внимательным остальным и сказал:

– Помните, как мы ездили с дядей Альберта в Бексли-Хит? Мы там видели дом, в котором, как сказал дядя Альберта, живет умный писатель, а в старину жил какой-то исторический парень… Сэр Томас. Денни считает, что хозяин дома может позволить нам поиграть там в антикваров. С железнодорожной станции место выглядит просто потрясающе.

Там и вправду был прекрасный большой дом, и великолепные сады, и лужайка с солнечными часами, и самые высокие деревья в округе.

– Но что мы будем там делать? – спросил Дикки. – Вряд ли хозяин угостит нас чаем.

Хотя мы гостеприимно угостили чаем антикваров, которые приезжали к дяде Альберта.

– Ну не знаю, – сказала Элис. – Мы могли бы нарядиться, надеть очки и читать научные статьи. Это было бы прекрасно и помогло бы скоротать рождественские каникулы… Я имею в виду, скоротать дни перед свадьбой. Давайте так и сделаем.

– Хорошо, не возражаю. Думаю, это пойдет нам на пользу, – согласилась Дора. – Нам придется прочесть много всякой всячины по истории. Займитесь подготовкой, а я покажу Дейзи наши платья подружек невесты.

Увы! Она была права – вскоре дядя Альберта должен был жениться, отчасти в результате нашей ошибки… Но эта история о другом.

Итак, две Д. пошли любоваться одеждой – уж такие они, девочки – но Элис, которая жалеет, что родилась девочкой, осталась с нами, и мы держали долгий и серьезный совет.

– Тут есть одна заковыка, – сказал Освальд, – быть антикваром наверняка хорошо, поэтому, возможно, позабавиться не удастся.

– О, Освальд! – воскликнула Элис таким укоризненным тоном, каким обычно говорит Дора.

– Я не то имею в виду, – ответил Освальд с высокомерным презрением. – Я хочу сказать, что когда делаешь то, что не может быть плохим, это не так… ну… В смысле, если делаешь то, что может быть плохим, но все равно ведешь себя хорошо, это очко в твою пользу. А если то, что ты делаешь, может быть плохим, и, как это часто бывает, в самом деле оказывается плохим – ну вы сами знаете, приключения иногда заводят невесть куда, но тогда редко случаются неинтересные события…

Дикки велел Освальду замолчать – чего, конечно, никто не должен терпеть от младшего брата. Освальд так ему и сказал, хотя в глубине души чувствовал, что выражался довольно туманно. Когда Освальд и Дикки закончили ругаться, мы занялись приготовлениями.

Каждый должен был написать статью – и прочитать ее.

– Если статьи окажутся слишком длинными, чтобы прочитать их, когда мы прибудем на место, можно будет читать их долгими зимними вечерами, собравшись дома у камина, – сказал Ноэль. – Я напишу статью в стихах об Азенкуре.

Некоторые решили, что писать об Азенкуре нечестно, потому что вряд ли какой-нибудь рыцарь, принимавший участие в этом хорошо известном сражении, жил в Красном Доме. Но Элис уговорила нас согласиться на Азенкур: она сказала, что будет очень скучно, если все мы напишем только о сэре Томасе Как-Его-Там… Освальд пообещал узнать его точное имя, а потом написать статью об этом всемирно известном человеке, известном каждой семье. Денни хотел написать о Карле Первом, потому что как раз проходил его в школе.

– Я напишу о том, что произошло в тысяча шестьдесят шестом году, – заявил Эйч-Оу. – Я это знаю.

– Если я напишу статью, – сказала Элис, – то о Марии, королеве Шотландии.

Тут как раз вернулись Дора и Дейзи, и выяснилось, что все девочки хотят писать только об этой злополучной, но симпатичной даме. Поэтому Элис уступила и решила писать о Великой хартии вольностей, а уж Дора и Дейзи пусть решают, кто из них в конце концов откажется от Марии, королевы Шотландии. Мы все сошлись на том, что материалов о несчастной обладательнице жемчуга и черного бархата не хватит на две статьи.

Всё уже утряслось, как вдруг Эйч-Оу спросил:

– А если он нам не позволит?

– Кто не позволит нам что?

– Человек из Красного Дома не позволит нам читать в его доме статьи.

Об этом мы не подумали. Неужели кто-то может настолько пренебречь правилами гостеприимства, чтобы нам отказать? И все же никому из нас не хотелось писать письмо в Красный Дом с просьбой о разрешении. Мы бросили жребий, кто все-таки напишет, только Дора решила, что нехорошо бросать монетку в воскресенье, поэтому мы подбросили вместо пенни книгу религиозных гимнов.

Мы все выиграли, кроме Ноэля. Ноэль сказал, что напечатает письмо на пишущей машинке дяди Альберта, которая в то время гостила у нас в ожидании, пока мистер Ремингтон заберет ее, чтобы починить букву «м». Наверное, клавишу сломал дядя Альберта, слишком часто печатая слово «Маргарет» (так зовут леди, на которой он обречен жениться).

Девочки принесли письмо, присланное когда-то дяде Альберта секретарем Мейдстоунского общества антикваров, мы исправили даты и имена синим мелком, вставили вопрос о том, можно ли нам будет покататься на коньках во рву, и отдали письмо Ноэлю. Тот уже начал сочинять стихи об Азенкуре, поэтому пришлось его встряхнуть, прежде чем он обратил на нас внимание.

Тем же вечером, когда отца и нашего индийского дяди не было дома, мы отобрали у Ноэля стихи и карандаш и заперли его в комнате отца с пишущей машинкой «Ремингтон», к которой нам не запрещалось прикасаться. И вряд ли Ноэль так уж сильно ее повредил, если не считать того, что у него сразу запали клавиши с буквами «М», «Т» и клавиша со значком «процент». Но Дикки вскоре исправил их с помощью отвертки.

Дела у Ноэля продвигались не очень хорошо, но он снова и снова печатал «ДомТ у Рва» и «ДоТм Рва», каждый раз беря новый листок бумаги, пока пол не оказался усыпан обрывками; мы оставили его за этим занятием и пошли играть в знаменитых художников. Даже Дора не говорит, что в такое нехорошо играть по воскресеньям, ведь большинство художников рисовали картины на библейские темы.

Прошло много времени, и вот дверь библиотеки хлопнула один раз, а входная дверь дважды. Потом вошел Ноэль и сказал, что отправил письмо. Он тут же снова погрузился в поэзию, и его пришлось трясти, когда пришла пора ложиться спать.

Только на следующий день он признался, что пишущая машинка оказалась замаскированным дьяволом, и письмо получилось таким странным, что он сам едва смог его прочитать.

– Ненавистная машина разрушения совершенно не слушалась, – сказал он. – Я забил почти всю мусорную корзинку лучшей бумагой отца, испугался, что он сейчас войдет и будет ругаться, поэтому просто допечатал как получилось, исправил опечатки синим мелом… Потому что вы умыкнули мой карандаш. И я не сообразил, каким именем подписался, пока не лизнул и не наклеил марку.

У его добрых братьев и сестер ёкнули сердца, но, взяв себя в руки, они спросили:

– И каким же именем ты подписался?

– Эдвард Тернбулл, конечно… Как и было подписано письмо, с которого я перепечатывал. Вы же вычеркнули только адрес, а не подпись.

– Да, я не вычеркнул подпись, – сухо ответил Освальд. – Потому что решил: как бы мало ты ни знал, уж свое-то дурацкое имя ты знаешь!

Тут Элис заявила, что Освальд ведет себя грубо, хотя, как вы понимаете, он вовсе не грубил. Элис поцеловала Ноэля и сказала, что будет с ним по очереди высматривать почтальона, который, конечно же, принесет ответ на имя Тернбулла, а не Бэстейбла. Элис надеялась – им удастся перехватить письмо до того, как служанка успеет сказать почтальону, что не знает никаких Тернбуллов.

На следующий вечер пришел ответ. В письме очень вежливо, по-взрослому, говорилось, что нам будут рады, и мы сможем прочитать наши статьи и покататься на коньках во рву. У Красного Дома есть ров, как и в Доме у Рва, только не такой заброшенный и опасный. Мы еще никогда не катались на коньках в замерзшем рву, потому что мороз закончился как раз тогда, когда у нас начались каникулы. Такова жизнь, в ней всё мимолетно, как летящие вверх искры. (Последнее высказывание называется поучительным рассуждением).

Итак, получив разрешение мистера Красный Дом (я не буду называть его по имени, потому что он писатель с мировой известностью, и ему может не понравиться, что я о нем рассказал), мы приступили к написанию статей. Это было хорошим развлечением, хотя дело оказалось довольно трудным. Дора никогда не знала, какой том энциклопедии ей нужен, ведь в ее статье упоминались Эдинбург, Мария Стюарт, Шотландия, Босуэлл, Холиуэлл, Франция и многое другое. Освальд тоже никогда не знал, что ему может понадобиться, поскольку не мог точно припомнить выдающееся и бессмертное имя сэра Томаса Как-Его-Бишь, который в древности жил в Красном Доме.

Ноэль по уши увяз в Азенкуре, но это мало что изменило. Он всегда по уши в каких-нибудь стихах, и если бы не писал об Азенкуре, писал бы о чем-нибудь другом. По крайней мере, мы настояли на том, чтобы он не читал нам, о чем сейчас пишет.

В начале каникул Эйч-Оу сильно испачкался чернилами, а потом выпросил у отца сургуч и большой конверт, вложил что-то в него, заклеил и сказал, что он свое дело сделал.

Дикки не сказал, о чем будет его статья, сказал только, что напишет что-то особенное. Он позволил Эйч-Оу помогать, наблюдая, как он изобретает новые патентованные винты для кораблей.

Ученые антиквары обязаны носить очки, и раздобыть их оказалось непросто. Мы взяли три пары дядиных и одну пару у дедушки экономки, но нам требовалось девять пар очков, потому что соседский Альберт захотел к нам присоединиться. Он сказал, что если мы примем его в игру, он напишет статью о Кларендонских конституциях[5]. Мы решили, что такое дело ему не под силу, поэтому его приняли. А он взял да и вправду написал статью.

В конце концов Элис отправилась в деревню в магазин Беннетта. Мы считаемся там хорошими клиентами, потому что относим туда часы в починку всякий раз, когда они останавливаются. Беннет одолжил нам много пустых оправ от очков, зная, что мы за них заплатим, если сломаем или позволим им заржаветь.

И вот приготовления подошли к концу. Приближался роковой день свадьбы дяди Альберта; каникулы еще не кончились. Конечно, каникулы были только у нас, а не у отца: его бизнес не дает ему передышки ни днем ни ночью, за исключением Рождества и тому подобных праздников. Поэтому мы не стали спрашивать у отца, можно ли нам поехать в Красный Дом. Освальд подумал, что будет намного лучше, если мы потом позабавим папу рассказом об этой поездке.

Денни, Дейзи и Альберт приехали, чтобы провести с нами день.

Мы сказали миссис Блейк, что нас пригласил мистер Красный Дом, и она позволила девочкам надеть свою почти парадную одежду, а именно – пальто с пелеринами и красные шерстяные береты с помпонами. В таких просторных пальто очень хорошо играть в разбойников с большой дороги.

Мы привели себя в порядок и уже перед самым выходом обнаружили, что Эйч-Оу разрисовал лицо обгоревшими спичками. Он хотел изобразить морщины, но получилось похоже не на морщины, а просто на грязь, поэтому мы заставили его все смыть. Тогда он захотел раскраситься красным, под клоуна, но мы решили, что замаскируемся только с помощью очков. Даже очки мы уговорились не надевать без команды Освальда.

Ни одному склонному к подозрениям наблюдателю не пришло бы в голову, что девять легкомысленных и беспечных людей, с самым беззаботным видом направляющихся на станцию Блэкхит, на самом деле – прожженные члены Общества антикваров.

Мы сели в пустой вагон. На полпути между Блэкхитом и следующей станцией Освальд дал команду, и мы надели очки. С собой мы везли тетради, свернутые и перевязанные бечевками – наши антикварные научные исторические труды.

Начальник станции и носильщик (на станции нашлось только по одному экземпляру того и другого) посмотрели на нас с уважением, когда мы вышли из поезда. Мы направились прямиком под железнодорожную арку, а после – к зеленым воротам Красного дома. У дома есть сторожка, но она пустовала. Мы заглянули в окно и не увидели в сторожке ничего, кроме старого улья и рваной упряжи.

Мы немного постояли у входа, ожидая, когда мистер Красный Дом выйдет нас поприветствовать, как дядя Альберта приветствовал взрослых антикваров, но никто не вышел. Тогда мы обследовали сад. Он был очень хмурым и влажным, но в нем нашлось много такого, что не часто увидишь: например, летние домики из утесника. А в красной стене вокруг сада мы увидели отверстия, куда в старые времена могли замуровывать еретиков. Некоторые отверстия были достаточно большими, чтобы в них мог поместиться маленький еретик. Еще мы нашли сломанные качели и пруд с рыбкам, но мы прибыли сюда по делу, и Освальд настоял на том, что надо почитать статьи.

– Пошли к солнечным часам, – сказал он. – Там, кажется, посуше, а то у меня совсем заледенели ноги.

Там и вправду оказалось суше, потому что часы находились на мокрой зеленой лужайке, а лужайку окружала наклонная дорожка, вымощенная маленькими квадратами красного и белого мрамора. Дорожка осталась совершенно сухой, ее освещало солнце, и она была теплой на ощупь (для рук, босыми ногами мы не могли ее потрогать, потому что были в ботинках).

Освальд попросил Альберта читать первым. Альберт не очень умный мальчик. Он не входит в нашу компанию, и Освальду хотелось побыстрее разобраться с Конституциями. Ведь Альберт почти никогда не бывает забавным, даже когда шутит, а если пытается выпендриться, становится невыносим.

Вот что он прочел:

– Кларендонские конституции. У Кларендона (иногда его называют Кларенсом) была только одна конституция. Должно быть, это очень плохо, поэтому его утопили в бочке с мальвазией. Будь у него больше конституций, он бы дожил до глубокой старости. Это предупреждение для нас всех.

Мы так и не узнали, как он до такого додумался и помогал ли ему писать дядя.

Мы, конечно, поаплодировали, но не от души, в душе мы просто шипели, а затем Освальд начал читать свою статью. У него не было возможности узнать у дяди Альберта фамилию всемирно известного сэра Томаса, поэтому пришлось представить его как сэра Томаса Инкогнито. Незнание имени Освальд компенсировал ярким описанием сцен, которые лучше поддавались воображению, чем описанию. Мы знали, что саду пятьсот лет, поэтому там могли происходить любые события, начиная с 1400 года.

Освальд как раз читал о солнечных часах, которые заметил из поезда во время поездки в Бексли-хит[6]. По-моему, получилось неплохо.

– Скорее всего, эти солнечные часы показывали время в тот день, когда обезглавили Карла Первого, и отсчитывали часы всепожирающего Великого Пожара и Великой Чумы в Лондоне. Нет никаких сомнений в том, что солнце часто светило даже в те бедственные дни, поэтому можно представить себе сэра Томаса Инкогнито, ведущего здесь счет времени и замечающего… О боже!

Последние слова относились к тому, что заметил сам Освальд. Конечно, историческая персона никогда бы их не произнесла.

Чтец вдруг услышал неистовый звук, как будто стучали друг о друга гигантские палки. Звук раздавался сзади, ужасающе близко, и, поспешно оглянувшись, он увидел очень сердитую даму в ярко-синем платье с меховой опушкой, какие рисуют на картинах, и в очень больших деревянных башмаках – они-то как раз и стучали. Глаза дамы смотрели свирепо, рот был плотно сжат: не то чтобы она выглядела отвратительно, скорее смахивала на ангела-мстителя. Конечно, мы знали, что она всего лишь смертная, поэтому сняли шапки.

Примчавшийся вместе с ней джентльмен тоже подскочил к нам, перепрыгнув через грядки с овощами, – он играл роль резервной атакующей группы.

Леди заявила, что мы вторглись на чужую территорию и что здесь частные владения. Ее голос звучал не так яростно, как ожидал Освальд, глядя на ее лицо, но все-таки был сердитым. Эйч-Оу тут же ответил, что сад ведь не ее, верно? Но, конечно, мы поняли, что это ее сад, потому что она примчалась без шляпы, пальто и перчаток, в деревянных башмаках, которые надевают, чтобы не промочить ноги, но на улицах не носят.

Освальд сказал, что у нас есть разрешение, и показал письмо мистера Красный Дом.

– Но это письмо адресовано мистеру Тернбуллу, – сказала дама. – Как оно к вам попало?

Мистер Красный Дом устало попросил нас объясниться, что Освальд и сделал, в той ясной, прямой манере, которая, как думают некоторые, ему свойственна. Под конец он сказал, как куда хуже было бы, если бы сюда явился тонкогубый мистер Тернбулл в плотно облегающих брюках, а мы – Бэстейблы, и что бы о нас ни думали, намного симпатичней любого человека в облегающих брюках.

Дама выслушала объяснение, весело улыбнулась и попросила продолжить чтение наших статей.

Было ясно, что все неприятности позади, и чтобы даже самые глупые это поняли, она тут же пригласила нас на обед. Не успели мы вежливо согласиться, как Эйч-Оу, как обычно, полез поперед батьки в пекло и сказал, что он точно принимает приглашение, даже если обед совсем невкусный, потому что дама ему очень нравится.

Леди рассмеялась, и мистер Красный Дом рассмеялся, а потом она сказала, что не будет мешать чтению статей. Эти двое ушли, оставив нас у солнечных часов.

Конечно, Освальд и Дикки настояли на том, чтобы продолжить чтение, хотя девочкам хотелось поговорить о миссис Красный Дом: о том, какая она милая и какого покроя ее платье. Освальд дочитал свою статью, но после пожалел, что поторопился, потому что спустя некоторое время миссис Красный Дом вернулась и сказала, что хочет принять участие в игре. Она изображала очень старого антиквара и веселилась от души, а остальные читали ей свои статьи. Освальд знает, что больше всего даме понравилась бы его статья, потому что он написал лучше всех, хоть самого себя хвалить и нехорошо.

Статья Дикки оказалась про патентованный винт – дескать, Нельсон бы не погиб, будь на его корабле такой винт.

Дейзи написала статью о леди Джейн Грей[7], и у нее с Дорой были совершенно одинаковые статьи, самые скучные, потому что они все списали из книг.

Элис ничего не написала, потому что помогала Ноэлю перепечатывать его стих.

В статье Денни речь шла о короле Карле, он написал очень по-взрослому, с горячей любовью к этому злополучному монарху и белым розам.

Миссис Красный Дом повела нас в летние домики, где было теплее. Так чудесно оказались устроены сады Красного Дома, что для каждой статьи, кроме статей Ноэля и Эйч-Оу, нашлась своя беседка. Ноэль и Эйч-Оу читали свои труды в конюшне. Лошадей там не было.

Больше всех написал Ноэль. Его стихи начинались так:

– Об Азенкуре мой будет рассказ.

Если вы о нем не знаете, тем хуже для вас.

Азенкур – знаменитая битва,

Счета в ней не было раненым и убитым,

Если вы из старинной семьи,

Ваши предки при Азенкуре сражались, как и мои.

Бэстейблы – старинный и славный род,

Они никогда не бегут, а всегда шагают вперед,

Так и при Азенкуре они сражались,

И ничего никогда не боялись…

И так далее, и так далее, пока некоторые из нас не задались вопросом, зачем вообще изобрели поэзию. Но миссис Красный Дом сказала, что стихи ей очень понравились, и Ноэль предложил:

– Если хотите, оставьте их себе. У меня дома есть еще один экземпляр.

– Я буду хранить их у сердца, Ноэль, – сказала она.

И вправду сунула стихи под синее пальто с опушкой.

Эйч-Оу должен был выступать последним, но, когда до него дошла очередь, не захотел читать свою статью, поэтому Дора вскрыла его конверт. Внутри лежали две промокашки, а между ними – листок со словами: «1066 год. Вильгельм Завоеватель»[8].

И всё.

– Ну я ведь сказал, что напишу всё, что знаю о тысяча шестьдесят шестом годе, – объяснил Эйч-Оу. – Я не могу написать больше, чем знаю, верно?

Девочки с ним согласились, но Освальд подумал, что Эйч-Оу мог хотя бы попытаться.

– Не стоило из-за этого пачкать лицо, – сказал Освальд.

Но миссис Красный Дом громко смеялась. Она сказала, что Эйч-Оу написал прекрасную статью, в которой рассказывается всё, что она хотела узнать о 1066 годе.

Потом мы снова пошли в сад и стали бегать наперегонки, а миссис Красный Дом держала наши очки и подбадривала нас. Она сказала, что играет роль патентованного автоматического финишного столба. Она нам очень понравилась.

Обед стал славным завершением выездного заседания Антикварного общества и Полевого клуба.

А после обеда началось настоящее приключение, какое вряд ли когда-нибудь выпадет на долю взрослых антикваров. Я расскажу о нем в следующей главе, а эту закончу французской цитатой из газеты. Цитату мне подкинул дядя Альберта, поэтому я знаю, что она подходящая. Любой из ваших знакомых взрослых вам ее переведет: «Au prochain numero je vous promets des emotions».

Постскриптум. Если ваших знакомых взрослых нельзя беспокоить, я переведу сам: «В следующем номере я обещаю эмоции». «Эмоции», к вашему сведению, это переживания.

Бесстрашный исследователь и его помощник

Чтобы играть в антикваров, мы раздобыли очки. Их оправа была смазана вазелином для защиты от ржавчины, поэтому они соскальзывали с носов, и мы перемазались и вазелином, и грязью. Когда игра закончилась, миссис Красный Дом помогла нам все смыть с тщательностью тетушки, но с куда большим тактом. Затем, чистых и причесанных, нас повели из ванной в банкетный зал (столовую).

Дом был очень красивым. Девочкам показалось, что там слишком мало мебели, но Освальду нравится скудная обстановка, потому что так остается больше места для игр. Вся мебель и посуда на столе – бокалы, тарелки и остальное – были симпатичных цветов и форм, и Освальд вежливо их похвалил.

Обед оказался блаженным сном об идеале: язык и орехи, и яблоки, и апельсины, и засахаренные фрукты, и имбирное вино в крошечных бокалах, которые Ноэль назвал волшебными кубками. Все пили за здоровье друг друга, а Ноэль сказал миссис Красный Дом, что она очень красивая и что он напишет для нее стихотворение, когда у него будет бумага и карандаш. Его стих я здесь помещать не буду, потому что мистер Красный Дом сам писатель и, возможно, захочет привести стихотворение в своих книгах, а автора этих страниц учили думать о других. Кроме того вы, наверное, уже сыты по горло поэзией Ноэля.

За обедом никто не вел себя чопорно. Миссис Красный Дом была славной женщиной – насколько замужняя леди может ею быть. Мистер Красный Дом тоже показал себя неплохим человеком, умеющим говорить о таких интересных вещах, как осады, крикет и иностранные почтовые марки.

Даже поэтам иногда приходят в голову дельные мысли, и именно Ноэль сказал, как только закончил писать свой стих:

– У вас есть потайная лестница? И вы как следует осмотрели свой дом?

– Да, осмотрели как следует, – ответила добросердечная и необычная дама, миссис Красный Дом. – Но вы его еще не осмотрели. Можете это сделать, если хотите. Идите куда угодно, – добавила она с великодушным порывом по-настоящему благородного сердца. – Осмотрите, что хотите, только не ворошите сено. Ну, живенько, бегите!

Мы как следует поблагодарили и тут же живенько побежали, на случай, если она передумает.

Я не стану описывать Красный Дом, потому что, возможно, вас не интересует жилище с тремя лестницами и со множеством невиданных шкафов и странных углов, с огромными ящиками на колесиках, выдвигающимися из стены, с большими чердаками, где под потолком тянулись балки… Половина комнат вообще не была обставлена, а в обставленных стояла старинная интересная мебель. Было в этой мебели нечто такое, чего автор не может описать – как будто в ней скрывались потайные ящики или панели, даже в стульях. Всё показалось нам донельзя прекрасным и таинственным.

Сперва мы несколько раз обошли весь дом, а потом подумали о подвалах. На кухне нашлась только одна служанка (отчего мы поняли, что мистер и миссис Красный Дом, наверное, такие же бедные, но честные, какими раньше были мы сами).

– Как поживаете? – спросили мы служанку. – Нам разрешили идти, куда угодно. Не подскажете, где тут подвалы и можно ли туда спуститься?

Служанка вела себя довольно любезно, хотя явно подумала, что нас ужасно много. Люди часто так думают.

– Господи боже мой! Наверное, можно, – вежливо ответила она и показала, куда идти.

Вряд ли без ее помощи мы нашли бы путь в подвал. В судомойне тянулась у стены широкая полка, на которой стояли в ряд начищенные сапоги, а на полу перед полкой была приколочена деревяшка. Главная служанка (она действительно оказалась главной) потянула за деревяшку и под полкой откинулась дверца люка, какой никто из нас раньше не видел: она не ложилась на пол, а стояла вертикально. Под отверстием люка начиналась лестница.

Служанка дала нам огарок свечи, и мы двинулись вниз, в неизведанную тьму.

Лестница – каменная, винтовая, как в церквях – совсем не походила на обычные подвальные лестницы. Спустившись, мы увидели арочный свод, густо затянутый паутиной.

– Самое подходящее место для совершения преступлений, – сказал Дикки.

Мы обнаружили внизу пивной погреб, винный погреб с бочками, а еще кладовую с крюками в потолке и каменными полками – такие полки в самый раз подходят, чтобы класть на них пироги с олениной, а на крюки можно подвешивать окорока из того же быстроногого животного.

Потом мы открыли внутреннюю дверь и увидели подвал с колодцем.

– Колодец нужен, чтобы сбрасывать туда трупы, без сомнения, – объяснил Освальд.

То были славные подвалы, а соединявшие их проходы напоминали застенки инквизиции – хотелось бы мне, чтобы в нашем доме были такие же.

В самом большом подвале громоздились пивные бочонки, и Эйч-Оу предложил:

– Почему бы не сыграть в «Короля горы»?

И мы стали играть. Получилось просто потрясающе. Денни, конечно, был в своем репертуаре: он свалился за бочки, хотя и не переломал ни ног, ни рук.

– Я цел! – крикнул он в ответ на наши встревоженные расспросы. – Совсем не ушибся! Стена здесь мягкая… Ну не то чтобы мягкая, но о нее не обломаешь ногти, как о камень, поэтому тут может скрываться дверь в тайное подземелье или что-то в этом роде.

– Добрый старина Дантист! – отозвался Освальд, которому всегда нравилось, когда Денни что-нибудь придумывал, ведь именно мы научили его, как глупо быть тихой белой мышкой. – Может, там и скрывается подземелье, – продолжал Освальд, – но бочки тяжелые, как свинец, и за них никак не ухватишься.

– А если войти другим путем? – спросила Элис. – Там должен быть подземный ход. Чувствую, что он есть!

У Освальда огромные способности к географии и топографии. Он сказал:

– Слушайте, в дальнем подвале, ну в том, что прямо под столовой, стена не доходит до потолка. Я смогу проползти в эту брешь. Держу пари, она ведет за дверь, которую нашел Денни.

– Вытащите меня отсюда! Пожалуйста, вытащите меня и позвольте пойти с Освальдом! – крикнул застрявший за бочками Дантист из невидимых для нас мест рядом с тайной дверью.

Мы вытащили его так: Освальд лег плашмя на верхнюю бочку, Дантист вцепился в руки Освальда, пока другие держали за ноги полномочного представителя дома Бэстейблов. А этим представителем, если вы помните, по праву является Освальд, когда отца нет рядом.

– Пошли, – сказал Освальд, когда Денни наконец появился из-за бочек, весь в паутине и грязи. – Давай сюда оставшиеся спички.

Остальные согласились остаться у бочек и ответить, когда мы постучим в потайную дверь (если когда-нибудь до нее доберемся).

– Но, наверное, мы погибнем по дороге, – с надеждой сказал Освальд.

И мы отправились в путь.

Изобретательный и упорный Освальд легко нашел нужный подвал – он выходил прямо в ров, и мы решили, что в средние века подвал служил лодочным сараем.

Денни повернулся спиной к Освальду, и тот поднял своего неопытного, но быстро совершенствующегося соратника на верх стены, не доходившей до потолка.

– Это похоже на угольные шахты, – заметил Освальд, присоединившись к Денни, и пополз на четвереньках по тому, что казалось очень колючим пляжем. – Только у нас нет ни кирки, ни лопаты.

– И безопасных ламп сэра Гэмфри Дэви[9], – грустно добавил Денни.

– От них не было бы никакого толку, – сказал Освальд. – Они годятся только для того, чтобы защитить трудолюбивых шахтеров от удушливого газа. А здесь нет никакого удушливого газа.

– Нет, – согласился Денни, – здесь душно вовсе не из-за газа.

– Вот видишь, – сказал Освальд, и они проползли еще немного – теперь на животах.

– Славное приключение, не так ли? – задыхаясь, спросил Дантист, когда животы юных исследователей одолели еще несколько ярдов.

– Да, – ободряюще сказал Освальд. И с восхитительной честностью и справедливостью, необычной для его юного возраста, добавил: – И мы переживаем его благодаря тебе. Надеюсь только, что когда мы доберемся до потайной двери, мы не найдем возле нее разлагающийся скелет заживо погребенного. Ну, ползи, что ты застрял? – любезно спросил он.

– Так… Просто паутина в рот попала, – ответил Денни и пополз дальше, только медленнее, чем раньше.

Освальд со своим обычным бесстрашием вкупе с осторожностью двигался впереди, время от времени останавливаясь, чтобы чиркнуть спичкой, потому что вокруг царила кромешная тьма, и отважный предводитель в любой миг мог свалиться в колодец, каземат или стукнуться обо что-нибудь бесстрашным носом.

– Тебе-то хорошо, – сказал он Денни, случайно пнув своего товарища. – Тебе нечего бояться, кроме моих ботинок, и даже если ты получишь в глаз, это случайно, а случайно – не в счет. А вот я запросто могу угодить в ловушку, поджидавшую меня невесть сколько веков.

– Спасибо, я буду ползти помедленнее, – отозвался Дантист. – Кажется, ты еще не выбил мне глаз.

Так они и ползли в тесноте, но в конце концов Освальду не хватило осмотрительности вовремя зажечь очередную спичку, и с внезапностью падающей звезды его руки ухнули в пропасть. От падения он спасся только потому, что врезался грудью в край.

– Стоп! – крикнул он, как только сумел перевести дух.

Увы, было слишком поздно! Слишком проворный нос Дантиста ткнулся в каблук дерзкого вожака. Освальда это очень рассердило, ведь в случившемся он был ничуть не виноват.

– Ты можешь хотя бы полсекунды не тыкаться носом в мои ботинки? – спросил он, стараясь говорить вежливо. – Я зажгу спичку.

Он так и сделал, и в неестественном, жутковатом свете посмотрел вниз, в пропасть.

Оказалось, до дна было не больше шести футов, поэтому Освальд перевернулся, повис на руках и с бесстрашным проворством спрыгнул вниз. Затем помог спуститься Денни. Угловатая штука, на которую случайно приземлился Денни, не могла ушибить его так сильно, как он заявил.

При свете факела (я имею в виду при свете спички) двое смелых юношей увидели еще один подвал, в котором что-то валялось – что-то очень грязное, но необычных очертаний и вызывающее живой интерес… Вот только спичка погасла, прежде чем мы смогли как следует разглядеть, что же там лежит.

Следующая спичка была предпоследней, но это не устрашило Освальда (насчет Денни не поручусь). Освальд чиркнул спичкой, торопливо огляделся и увидел дверь.

– Постучи в ту дверь… Вон же она, глупый! – радостно крикнул он своему верному подручному. – За той штукой, которая смахивает на «chevaux de frize»[10].

Денни никогда не был в Вулидже, и, пока Освальд объяснял, что такое «chevaux de frize», спичка обожгла ему пальцы почти до кости, и ему пришлось на ощупь пробираться к двери и самому в нее стучать.

Ответные удары с другой стороны прозвучали оглушительно.

Мы были спасены. Это оказалась правильная дверь.

– Идите и попросите свечи и спички! – прокричал храбрый Освальд. – Скажите, что здесь полно всякой всячины – «chevaux de frize» из ножек от стульев и…

– Какой еще фриз? – глухо спросил Дикки с другой стороны двери.

– Шевукский! – крикнул Денни. – Я не знаю, что это значит, но возьми свечу и заставь их разбаррикадировать дверь. Я не хочу возвращаться тем же путем, каким мы сюда попали.

Он добавил что-то насчет ботинок Освальда, о чем потом пожалел, так что я не буду повторять его слова. Не думаю, что остальные расслышали, потому что слишком грохотали бочками, пробираясь к двери. Однако этот грохот был похож на шелест легкого ветерка в сравнении с шумом, который подняли бочки, когда Дикки привел несколько взрослых и те начали откатывать бочки в сторону. В этот громыхающий промежуток времени Денни и Освальд всё время находились в кромешной темноте. Они зажгли последнюю спичку, и в её мерцающем свете увидели длинный, широкий каток для глажения белья.

– Это как двойной гроб, – сказал Освальд, когда спичка погасла. – Если хочешь, можешь взять меня за руку, Дантист.

Дантист так и сделал, а после сказал, что поступил так только потому, что решил – Освальд боится темноты.

– Дверь скоро откроют, – сказал Освальд в паузах между раскатами грома. – Я однажды читал о двух братьях, замурованных живьем в камеру такую тесную, что несчастные узники не могли ни сидеть, ни лежать, ни стоять выпрямившись. А мы можем и стоять, и сидеть, и лежать.

– Да, – согласился Денни, – но я предпочел бы не садиться, если ты не возражаешь, Освальд. Я ненавижу пауков… В смысле, не очень их люблю.

– И правильно делаешь, – ответил Освальд с мягкой любезностью. – Возможно, в таком подвале могут водиться жабы или змеи, охраняющие сокровища, как в «Княжеском анкасе»[11]. Но, конечно, кобры в Англии не водятся. Полагаю, тут пришлось обойтись гадюками.

Денни вздрогнул, и Освальд почувствовал, как его товарищ поджал сперва одну ногу, потом – другую.

– Хотелось бы мне стоять, не касаясь пола ни одной ногой, – сказал Денни, но Освальд твердо заявил, что это невозможно.

И тут дверь с треском распахнулась, и мы увидели свет и людей… Как вдруг что-то упало с верха двери, и Освальду на одно ужасное мгновение показалось, что это отвратительная масса извивающихся змей, призванных охранять вход.

– Что-то вроде живой мины-ловушки, – объяснил он после. – Как раз такое могло прийти в голову магу или ведьме.

Но то были только пыль и паутина, лежавшие на двери толстым влажным ковром.

Затем в подвал ворвались остальные. Эти легкомысленные люди не сознавали, к каким опасностям Освальд привел Денни… В смысле, через какие опасности Освальд его провел. Явились мистер Красный Дом и еще какой-то джентльмен, звучали громкие голоса, горели свечи, заляпывая воском руки и одежду, и одиночное заключение доблестного Освальда подошло к концу. Одиночное заключение Денни тоже подошло к концу, теперь он мог стоять на двух ногах и отпустить руку своего вожака, который был сама стойкость и сила духа.

– Вот так находка, – с довольным видом сказал мистер Красный Дом. – Знаете, мы прожили в этом доме целых шесть месяцев, и нам ни разу не пришло в голову, что здесь есть дверь.

– Возможно, вы не часто играете в «Короля горы», – вежливо объяснила Дора. – Эта игра всегда казалась мне довольно грубой.

– Да, как ни странно, мы никогда в нее не играли, – сказал мистер Красный Дом, начиная передвигать стулья. Конечно, мы все помогали ему.

– Нансен[12] в сравнении с вами никто! Вам следовало бы вручить медаль за дерзновенные исследования, – сказал второй джентльмен.

Но нам не вручили такой медали, и, конечно, мы не потребовали награды за то, что выполнили свой долг, каким бы трудным и запаутиненным он ни был.

В подвалах оказалось полно пауков и старой мебели, но не оказалось ни жаб, ни змей, о чем мало кто сожалел. Змеи – отверженные, лишенные человеческой любви. Освальду их, конечно, жаль.

Там нашлась огромная громоздкая штуковина из четырех частей (мистер Красный Дом назвал ее прессом), сломанная скамья, стулья и еще какая-то мебель из резного дерева, в которой мистер Красный Дом и его друг признали часть старой кровати с четырьмя столбиками. Еще там была деревянная штука, похожая на две соединенные коробки, и Эйч-Оу сказал:

– Из этого можно сделать отличную кроличью клетку.

Освальд и сам так думал. Но мистер Красный Дом сказал, что придумал другое применение для этой вещи, и позже велит перенести ее наверх.

Потребовалось все утро, чтобы затащить найденные штуковины по лестнице на кухню. Это была тяжелая работа, но мы знаем, что труд облагораживает. Главная служанка невзлюбила всё, что мы так предприимчиво обнаружили: наверное, понимала, кому придется отмывать наши находки. Но миссис Красный Дом была ужасно довольна и назвала нам умничками.

К тому времени, как мы закончили труды, мы были не очень чистыми умничками, поэтому, когда второй джентльмен спросил:

– Не хотите ли выпить чашечку чая под моей скромной кровлей? – не один юный голос откликнулся:

– В таком виде?

– А вы чувствовали бы себя лучше, будучи частично отмытыми? – спросил мистер Красный Дом.

Миссис Красный Дом (я как раз так и представляю себе хозяйку феодального замка) сказала:

– О, пойдемте, частично отмоемся! Я грязнее всех остальных, хотя ничегошеньки не исследовала. Я часто замечаю: чем больше восхищаешься вещами, тем больший отпечаток это на тебя накладывает!

Итак, мы все умылись, сколько захотели, и пошли пить чай в соседний дом – это был всего лишь коттедж, но очень красивый. Джентльмен, его хозяин, служил военным корреспондентом и знал очень много, а кроме того, у него имелось множество книг и альбомов с репродукциями.

Это была великолепная вечеринка.

Когда настало время уходить, мы поблагодарили миссис К.Д. и всех остальных. Миссис Красный Дом поцеловала девочек и маленьких мальчиков, а потом склонила голову набок, посмотрела на Освальда и сказала:

– Полагаю, ты слишком взрослый для поцелуев?

Освальду не хотелось говорить, что это не так. Уж если речь идет о том, чтобы его поцеловали, он предпочел бы получить поцелуй не потому, что он еще недостаточно взрослый, а по какой-то другой причине. Поэтому он не знал, что ответить. Но тут встрял Ноэль, который сказал миссис Красный Дом:

– Вы сами никогда не будете для этого слишком взрослой.

Это показалось Освальду очень глупым и неуместным, потому что леди точно была слишком стара, чтобы ее целовали не по ее просьбе. Но все как будто решили, что Ноэль сказал что-то умное, а Освальд чувствовал себя юным ослом. Но миссис К.Д. посмотрела на него так ласково и так царственно протянула руку, что не успел он опомниться, как поцеловал ей руку, как королеве. Потом, конечно, Денни и Дикки сделали то же самое. Освальд хотел бы, чтобы слово «поцелуй» никогда больше не произносилось в этом мире. Не то чтобы он был против того, чтобы поцеловать руку миссис Красный Дом, тем более что ей это явно понравилось, но всякие там поцелуйчики – презренная чушь.

Нас проводил второй джентльмен (который не мистер Красный Дом): он заказал со станции Блэкхит великолепный экипаж, запряженный белой лошадью с глазами навыкате. Так закончилось одно из самых захватывающих наших приключений.

Как справедливо заметил автор, закончилось приключение, но не его последствия. Так всегда бывает в жизни – самые безвредные поступки, которые даже взрослые одобрили бы целиком и полностью, часто приводят к тому, чего никто не может одобрить… Даже вы сами, когда поразмыслите на досуге, как пришлось поразмыслить Ноэлю и Эйч-Оу.

Разве удивительно, что после пережитого юные исследователи прониклись нежностью ко всему подземному, даже к трубам водостоков, и весь следующий день читали книгу мистера Гюго? Это французская книга, она называется «Отверженные», и ее великолепный герой (каторжник, грабитель и вообще человек разносторонний) спускается в канализацию, где живут большие крысы, а потом чудесным образом вылезает на свет божий, нетронутый добрыми грызунами. (Примечание: крысы и есть грызуны).

Когда мы закончили читать о канализации, пришло время обедать, и Ноэль, пережевывая кусок баранины, внезапно сказал:

– Красный дом вовсе не такой красный, как наш. Почему же в нашем доме подвалы не могут быть еще подвалистее, чем там? Заткнись, Эйч-Оу, – добавил он, потому что Эйч-Оу попытался заговорить.

Дора объяснила, что не всем одинаково везет, но Ноэль не обратил внимания на ее слова.

– В книгах всё происходит не так, – уверял он. – У Вальтера Скотта было бы не так, да и у Энтони Хоупа[13]. Я думаю, тут действует такое правило: чем дом краснее, тем он подвалистее. Если бы я решил написать об этом стихи, я бы написал о том, что в наших подвалах нашлось что-то гораздо более замечательное, чем просто деревянные штуковины. Эйч-Оу, если ты будешь перебивать, я тебя больше никогда и никуда не возьму!

– А дверь, к которой надо спускаться по ступенькам? – вспомнил Дикки. – Мы за нее никогда не заглядывали. Если бы мы с Дорой не собирались идти с мисс Блейк снимать мерку на ботинки, мы могли бы проверить, что за той дверью.

– Как раз к этому я и вёл. (Заткнись, Эйч-Оу!) Пока вы, ребята, мыли руки перед обедом, я почувствовал себя очень подвально… На лестнице было очень холодно… Но я заставил Эйч-Оу тоже почувствовать себя подвально, и мы спустились вниз, и… Теперь та дверь уже не закрыта.

Понятливый читатель может легко догадаться, что мы побыстрее расправились с обедом, надели верхнюю одежду и, сочувствуя Дикки и Доре, которые из-за снятия мерки останутся не у дел, вышли в сад.

К двери вели пять ступенек. Когда-то из красного кирпича, они позеленели от времени и таинственности. Внизу, как и сказал Ноэль, была незапертая дверь. Мы открыли ее и вошли.

– Не похоже на пивной погреб, – сказала Элис. – Больше похоже на склад награбленной добычи. Посмотрите-ка!

Мы уже добрались до места, где лежали кучи моркови и других овощей.

– Стойте, люди мои! – крикнул Освальд. – Ни дюйма вперед! Грабители могут прятаться в каком-то ярде от вас!

– А если они на нас выскочат? – спросил Эйч-Оу.

– Они не станут опрометчиво выскакивать на свет, – сказал проницательный Освальд.

И он отправился за своим новым потайным фонарем, которым раньше у него не было шанса по-настоящему воспользоваться. Но кто-то взял припрятанные Освальдом спички, а потом мерзкий фонарь никак не хотел зажигаться. Освальд считал, что его долгое отсутствие не имеет значения, потому что остальные могли коротать время, гадая, выпрыгнет кто-нибудь на них или нет, а если выпрыгнет – когда и кто. Но, спустившись снова по красным ступенькам, войдя в открытую дверь и сверкнув своим великолепным фонарем, Освальд был сильно раздосадован: в подвале почему-то не осталось ни единой пары глаза, которую можно было бы ослепить этим фонарем. Все куда-то исчезли.

– Эй! – окликнул Освальд.

Если голос доблестного мальчика и дрогнул, в этом не стыдно признаться, потому что хорошо известно: в подвалах бывают колодцы, и на мгновение даже он не понял, куда все подевались. Но потом откуда-то издалека донеслось ответное «эй», и он поспешил на голос.

– Осторожно, – сказала Элис, – не споткнись об эту кучу костей!

Освальд и вправду был осторожен – ему, конечно, не хотелось ходить по чьим-то костям. Но он вовсе не отскакивал с воплем, что бы там ни говорил раздражённый Ноэль.

Куча действительно сильно смахивала на кости, забросанные землей. Чуть позже Освальд с радостью понял, что это всего лишь пастернак.

– Мы ждали тебя, сколько могли, – сказала Элис. – Но подумали, что, может, тебя арестовали за какое-то мелкое преступление, о котором ты забыл, и ты уже не вернешься. К счастью выяснилось, что Ноэль прихватил твои спички. Я так рада, что тебя не арестовали, милый Освальд.

Некоторые другие мальчики высказали бы Ноэлю все, что думают о похищенных спичках, но не Освальд. Кучи моркови, репы, пастернака и прочих овощей не очень интересны, если ты знаешь, что это не окровавленные кости воинов или паломников, и в подвале было слишком холодно, чтобы долго играть в Младших Претендентов[14]. Поэтому Освальд сказал:

– Пошли на пустошь, поиграем во что-нибудь тёплое. Спичками не согреешься, даже если они не твои.

Вот и все, что он сказал о спичках. Великий герой не опустился бы до споров о каких-то там спичках.

– Ладно, пошли, – согласилась Элис.

На пустоши они с Освальдом сыграли в гольф отцовскими тросточками, но Ноэль и Эйч-Оу предпочли остаться у камина в общей комнате. Поэтому Освальд, Элис, а также Дора и Дикки, с которых снимали мерку на ботинки, совершенно не участвовали в дальнейших событиях, и автор может только вообразить, что именно произошло.

Когда Ноэль и Эйч-Оу согрели ноги у огня так, что даже чулки их обжигали, один из них, должно быть, сказал (я так и не узнал, кто именно):

– Пойдем еще раз взглянем на подвал.

Второй по глупости согласился. И они взяли потайной фонарь Освальда в отсутствие владельца и без его разрешения. Эти двое вошли в первую дверь и обнаружили за ней еще одну, которую мы раньше не заметили.

Ноэль утверждает, будто он говорил:

– Лучше туда не входить.

Но как бы то ни было, они всё равно вошли.

Они оказались в небольшом сводчатом помещении, которое, как позже выяснилось, использовалось для выращивания шампиньонов. Но в тёмном убежище уже давно не распускался ни один светлый гриб. Там всё было убрано, установлены новые полки, и автор уверен: когда Ноэль и Эйч-Оу увидели, что лежит на этих полках, они побледнели, хоть они и говорят, что ничего подобного. Ибо они увидели катушки, металлические банки и провода; и один из них сказал голосом, который, должно быть, дрожал:

– Это динамит, я уверен! Что же делать?

Я уверен, что другой ответил:

– Отца хотят взорвать, потому что он участвовал в выборах в Люишеме и победил.

Первый, без сомнения, заявил:

– Медлить нельзя, мы должны действовать. Надо перерезать запальный шнур… Все шнуры, а их десятки.

Освальд считает, что это было неплохо. Двое малышей – потому что Ноэль вполне может сойти за малыша, из-за его стихов и бронхита – стояли в заминированном склепе и не визжали, не убегали, чтобы рассказать мисс Блейк, слугам или еще кому-нибудь, а просто делали то, что до́лжно. Вряд ли нужно упоминать, что их поступок потом оказался неправильным, но они-то думали, что поступают правильно. Освальд не может считать, что кто-то поступает неправильно, если этот «кто-то» думает, что поступает правильно. Надеюсь, я объясняю понятно.

Думаю, малыши пытались перерезать провода перочинным ножом Дика, который нашли в кармане его запасной куртки. Но провода не перерезались, как бы бестрепетно к ним ни прикасались юные герои. В конце концов они все-таки перерезали все провода ножницами и кусачками. Запальные шнуры были длинными, извилистыми, проволочными, в зеленой шерстяной обмотке и походили на шнурки для штор.

Затем Ноэль и Эйч-Оу (Освальд считает, что они продемонстрировали изрядную смелость, полицейских объявляли героями и за меньшие дела) наполнили несколько бидонов водой из крана у теплицы и обрушили водопады ледяной жидкости на механизмы подрывной машины… Ну они считали ее подрывной.

Потом, мокрые насквозь, но с ощущением, что спасли отца и дом, они пошли переодеваться. Они слегка заносились из-за своего поступка, полагая, что совершили подвиг беспримерной преданности, и оба очень нам надоели, весь день толкуя о какой-то тайне и не признаваясь, что у них за секрет.

Но когда отец чуть пораньше вернулся домой, эти чванливые, но, по мнению Освальда, совершившие вполне оправданный поступок малыши узнали ужасную правду.

Конечно, Освальд и Дикки сразу поняли бы, что к чему. Если бы Ноэль и Эйч-Оу не скрытничали так нагло, мы открыли бы им правду во всей ее неприглядной наготе.

Надеюсь, теперь читатель приготовился к грядущему потрясению. Всё выяснилось в диком вихре темноты, когда обнаружилось, что газ не зажечь, света нет, и отец ругается почем зря.

Катушки, банки и провода в подвале вовсе не были адской машиной. Это был… Я знаю, вы очень удивитесь – это был механизм для подачи электрического света, отец установил его, пока мы гостили в Красном Доме.

Эйч-Оу и Ноэль получили по полной, и, по мнению Освальда, это один из немногих случаев, когда отец вел себя неподобающим образом. Дядя тоже, но ведь с его детства прошло гораздо больше времени, что его извиняет.

* * *

Каждый из нас послал рождественскую открытку миссис Красный Дом. Хотя её подвалы втянули Ноэля в неприятную историю, он нарисовал открытку сам и написал на ней длиннющий отрывок из своей бессмертной поэмы. В мае миссис Красный Дом прислала нам приглашение. Мы стараемся быть беспристрастными, поэтому признаём – она не виновата, что Ноэль и Эйч-Оу перерезали электрические провода. Поэтому мы приняли приглашение, но Альберта Моррисона с собой не взяли, ведь он, к счастью, уехал в Танбридж-Уэллс к престарелому крестному отцу своей матери.

Сад Красного Дома был весь в цветах и зелени, его хозяева были милыми и веселыми, и мы прекрасно провели время.

Но что бы вы думали? Помните ту коробчатую штуку, из которой Эйч-Оу хотел сделать клетку для кроликов? Мистер Красный Дом почистил ее и починил, и миссис Красный Дом отвела нас в комнату, где поставили нашу находку, чтобы мы могли еще раз на нее взглянуть. Невероятно, но оказалось, что у этой штуки есть полозья, и кто-то в темные, давно прошедшие века по причинам, неизвестным данному писателю, потратил уйму времени и сил на резьбу по дереву, чтобы превратить штуковину в колыбель. Больше того, за время нашего отсутствия мистер и миссис Красный Дом удалось раздобыть маленького, но вполне настоящего ребенка, чтобы положить в эту колыбель.

Наверное, они решили, что иметь колыбель без ребенка – бессмысленная трата времени. Но ведь ёмкость можно было использовать для чего-то другого. Например, из неё вышла бы отличная кроличья клетка, а с детьми гораздо больше хлопот, чем с кроликами, и, по-моему, держать их вовсе не так выгодно.

Турок в цепях или месть Ричарда

Расцвело безоблачное великолепное утро. Небо было бледно-кобальтового цвета, как на картинках со швейцарскими пейзажами. Ярко светило солнце, вся зелень в саду сверкала в чарующих лучах монарха небес.

Автор этой книги не любит долго читать о погоде, но обязан поместить этот кусочек, потому что пишет правду; к тому же такая погода нечасто бывает в середине января. Честно говоря, я просто не помню, чтобы такая погода была зимой, кроме того единственного дня.

Конечно, сразу после завтрака мы все пошли в сад. (Примечание: я сказал «зелень» и вы, возможно, решили, что я обмолвился, ведь зимой нет никакой зелени. Но она есть. И не только вечнозелёные растения. Желтофиоли, анютины глазки, львиный зев, примулы и многое другое остается зелёным круглый год, если не слишком морозно. Век живи – век учись).

Было так тепло, что мы смогли посидеть в беседке. Птицы пели как сумасшедшие – наверное, решили, что пришла весна. А может, они всегда поют при виде солнца, не обращая внимания на даты.

Когда все братья и сестры расселись в беседке на деревянных скамьях, проницательный Освальд понял: пришло время начать совет, о котором он давно уже думал. Поэтому он встал в дверях беседки на тот случай, если кто-нибудь вдруг решит оказаться в другом месте, и сказал:

– Кстати, о совете, который я хочу созвать.

– А что с ним такое? – спросил Дикки.

Освальд объяснил (подробно) что мы были Искателями Сокровищ, были Послушариками, а теперь он считает, что пора нам стать еще кем-нибудь.

Он заключил свою речь словами:

– Потому что когда ты кто-то, это заставляет тебя думать.

– Да, – зевнув, сказал Эйч-Оу. Он не поднял руку перед тем, как взять слово. Это невежливо, мы ему так и сказали. – Но я могу думать, даже когда я никто. Помните, как я придумал стать клоуном и поехать в Рим?

– Вряд ли ты хочешь, чтобы мы об этом помнили, – сказала Дора.

Отец и вправду был не в восторге от выходки Эйч-Оу. Но Освальд никогда не одобряет придирок Доры, поэтому терпеливо проговорил:

– Думать-то ты думаешь, да только не о том, о чем надо. Я предлагаю, чтобы каждый из нас сказал, какое общество мы создадим… Как создали общество Искателей Сокровищ… В смысле, когда придумывали разные способы, как разбогатеть. Давайте попридержим языки… Нет, не надо держать язык грязными пальцами, Эйч-Оу, старина, лучше попридержи зубами, если тебе и вправду надо его чем-то попридержать. Так вот, давайте помолчим, а потом расскажем наши идеи. Говорить будем по очереди, начиная со старших, – поспешно добавил предусмотрительный мальчик, чтобы все не загомонили сразу, когда мы закончим молчать.

Мы сидели молча, а птицы распевали среди голых деревьев нашего большого солнечного сада в прекрасном Блэкхите. (Автор с сожалением видит, что впадает в поэтический стиль. Этого больше не повторится. Но день был действительно прекрасным, и птицы действительно пели – такая красота).

Когда стрелки часов Освальда, которые после очередной починки всегда показывают точное время ещё три-четыре дня, отмерили три долгих минуты, он захлопнул крышку часов и сказал:

– Пора! Говори, Дора.

Дора начала так:

– Я думала изо всех сил, но мне ничего не пришло в голову, кроме:

– Будь благонравной, милая девица,

и пропусти вперед того, кто поумнее.

Вам не кажется, что можно попытаться найти новые способы быть благонравными?

– Еще чего!

– Я против! – разом воскликнули Дикки и Освальд.

– Ты не подобьешь нас на такое дважды, – добавил Дикки.

А Освальд внушительно проговорил:

– Никаких Послушариков, Дора, хватит, спасибо.

Дора сказала, что больше ей ничего не приходит на ум и что вряд ли у Освальда есть идея получше.

– А вот и есть, – ответил тот. – Мы не знаем даже половины того, что должны знать.

– Если ты имеешь в виду дополнительную зубрежку, благодарю покорно, – сказала Элис. – Я и так сыта по горло Гомером.

– Я не имею в виду зубрежку, – возразил опытный Освальд. – Я хочу знать всё о реальных вещах, а не о книжных. Если бы вы, малыши, разбирались в электричестве, вы бы не…

Освальд помолчал, прежде чем продолжить:

– Больше я ничего не скажу, потому что отец говорит: джентльмен не должен подкреплять свои аргументы ссылками на ошибки и глупости других.

– Сам ты ошибочный и глупый! – выпалил Эйч-Оу.

Когда девочки восстановили мир, Освальд заключил:

– Давайте постараемся стать умнее и учить друг друга.

– Я против! – заявил Эйч-Оу. – Не хочу, чтобы Освальд и Дикки постоянно ко мне приставали и называли это обучением.

– Мы могли бы назвать наше общество «Познающие», – поспешно сказал Освальд.

– Неплохо, – кивнул Дикки. – Давайте выслушаем следующего, прежде чем принять решение.

– Ты и есть следующий, – напомнила Элис.

– Ой, и вправду, – ответил Дикки, пытаясь выглядеть удивленным. – Ну, моя идея заключается в том, чтобы основать что-то вроде Общества Трудолюбивых Бобров и дать торжественную клятву каждый день что-то мастерить. Можно назвать общество Будем Мастерами.

– Не успели бы мы оглянуться, как стали бы Мастерами-Ломастерами, – заметил Освальд.

А Элис заявила:

– Мы не всегда сможем мастерить хорошие вещи, и тогда придется мастерить что-нибудь не слишком хорошее, и всё закончится ужасно. Да, я знаю, что теперь моя очередь… Эйч-Оу, ты разнесешь стол на куски, если будешь и дальше его пинать. Ради бога, посиди спокойно. Единственное, что я смогла придумать, это общество Будем Мальчиками.

– С тобой и Дорой в качестве членов.

– И с Ноэлем… Поэтов нельзя считать настоящими мальчиками, – сказал Эйч-Оу.

– Если ты не заткнешься, ты вообще не будешь участвовать, – упрекнула Элис, обнимая Ноэля за плечи. – Нет, я имела в виду, что все мы будем состоять в этом обществе, а вы, мальчики, не будете твердить, что мы всего лишь девочки, и позволите нам заниматься теми же делами, какими будете заниматься вы.

– Я не хочу быть мальчиком, спасибо, – сказала Дора. – Я-то вижу, как они себя ведут. Эйч-Оу, прекрати шмыгать носом, у тебя же есть носовой платок… Ну тогда возьми мой.

Настала очередь Ноэля обнародовать свою задумку, и она оказалась самой ужасной.

– Давайте создадим общество Будем Поэтами и торжественно поклянемся, что станем писать каждый день по одному стихотворению до самой смерти.

Большинство из нас эта кошмарная идея лишила дара речи. Но Элис сказала:

– Ничего не получится, Ноэль, дорогой, потому что у тебя единственного из нас хватает ума писать стихи.

Отвратительная и унизительная идея Ноэля была отложена в долгий ящик, и Освальду не пришлось говорить то, что довело бы юного поэта до слез.

– Наверное, вы не хотите узнать, что я придумал, – сказал Эйч-Оу, – но я все равно расскажу. По-моему, вы все должны вступить в общество Будем Добрыми и дать торжественные обеты не обижать своего младшего брата.

Мы тут же объяснили ему, что он не сможет вступить в такое общество, потому что у него нет младшего брата.

– И можешь считать, что тебе повезло, – добавил Дикки.

Изобретательный и удачливый Освальд как раз собирался созвать новый совет, когда по садовой дорожке под кедрами энергичной походкой прошел наш индийский дядя.

– Привет, разбойники! – воскликнул он в своей обычной жизнерадостной манере. – Кто хочет в этот ясный день поехать в цирк?

Мы сразу же все захотели. Даже Освальд – потому что, в конце концов, совет можно созвать в любой день, но в цирк попадёшь не в каждый.

Мы вылетели из дома стремительно, как пустынный вихрь, и отправились в путь с нашим добрым дядей, который так долго прожил в Индии, что сердце у него гораздо мягче, чем можно сказать по его виду.

На полпути на станцию Дикки вспомнил о своем патентованном корабельном винте. Он возился с ним в ванне, ожидая, пока Освальд освободит умывальный таз, и в спешке пустынного вихря забыл вытащить. Дикки побежал обратно к дому, потому что знал, что картон размокнет, если оставить его в воде.

– Я догоню вас! – крикнул он.

Дядя взял билеты, и вот уже пришел поезд, а Дикки всё не было.

– Несносный мальчишка! – сказал дядя. – Вы же не захотите пропустить начало? Гм, да? А, вот и он!

Дядя вошел в вагон, и мы тоже, но Дикки не увидел, как Освальд помахал ему дядиной газетой. Дикки бегал взад-вперед по перрону, высматривая нас, вместо того чтобы поступить разумно и просто сесть в любой вагон, как сделал бы Освальд. Когда поезд тронулся, опоздавший попытался открыть дверь вагона, но она не подавалась, а поезд ускорял ход. Наконец, дверь открылась, но тут большой грузный носильщик схватил Дикки за шиворот и вытащил из поезда, сказав:

– Нет уж, юный плут, никаких безбилетников на этой линии.

Дикки ударил носильщика, но ярился напрасно: поезд ушел – вместе с нами. У Дикки не было денег, а билеты лежали в кармане дядиного мехового пальто.

* * *

Я не собираюсь рассказывать о цирке, потому что автор чувствует: с нашей стороны было слегка некрасиво так наслаждаться представлением, учитывая, какая неудача постигла Дикки. Вернувшись домой, мы старались не говорить о цирке в его присутствии, но это было трудно… Особенно трудно было не обсуждать слонов.

* * *

Наверное, Дикки провел весь день в горьких раздумьях после того, как высказал носильщику всё, что он о нем думает. По его словам, он высказывал это долго, пока в конце концов их не разнял начальник станции.

К тому времени, как мы вернулись домой, Дикки уже пришел в себя. Что бы он ни решил сгоряча, ему хватило времени, чтобы понять: мы не виноваты в случившемся.

Он отказался обсуждать это дело.

– Я собираюсь отомстить тому носильщику, – только и сказал он. – Не приставайте ко мне. Я скоро что-нибудь придумаю.

– Мстить очень нехорошо, – ответила Дора, но даже Элис любезно попросила ее умолкнуть.

Мы все чувствовали, что глупо читать прописные морали такому огорченному человеку, как наш несчастный брат.

– И все равно это нехорошо, – упорствовала Дора.

– Да чтоб мне провалиться! – фыркнул Дикки. – А кто первый начал, скажите на милость? Но станция – чертовски неудобное место, чтобы вытрясти из человека душу. Хотел бы я знать, где тот носильщик живет.

– Я знаю, – сказал Ноэль. – Давно узнал, еще перед Рождеством, когда мы ездили в Дом у Рва.

– Ну так что ж ты молчал? – свирепо спросил Дикки.

– Не набрасывайся на него, – попросила Элис. – Расскажи нам, Ноэль. Откуда ты знаешь, где он живет?

– Когда вы взвешивались, я не полез на весы, потому что мой вес не стоит того, чтобы его узнавать. На станции было множество корзин и индюшек, и подстреленных зайцев, и всякой всячины, а одна индейка была завернута в оберточную бумагу с биркой. А тот носильщик, которого ты ненавидишь, сказал другому носильщику…

– Ты можешь не тянуть? – поторопил Дик.

– Я вообще замолчу, если будешь меня шпынять, – сказал Ноэль, и Элис пришлось уговаривать его продолжить.

– Так вот, он посмотрел на бирку и сказал: «Ошибочка, Билл, адрес неправильный. Должно быть написано „Абель-Плейс, дом три”, верно?» Второй носильщик тоже посмотрел на бирку и ответил: «Да, имя и фамилия в точности, как у тебя. Прекрасная турецкая индейка, кстати, к тому же обмотанная сосисками. Жаль, что люди так небрежно надписывают адреса!» А когда они закончили смеяться, я посмотрел на бирку, и на ней было написано: «Джеймс Джонсон, Грэнвилл-Парк, дом восемь». Так я и узнал, что носильщика зовут Джеймс Джонсон, а живет он в Абель-Плейс в доме номер три.

– Старый добрый Шерлок Холмс! – воскликнул Освальд.

– Ты ведь не станешь сильно его обижать, правда? – спросил Ноэль Дикки. – Никакой корсиканской мести с поножовщиной или ядом в кубке? На твоем месте я бы сделал хорошую ловушку-сюрприз, и все.

Когда Ноэль произнес «ловушка-сюрприз», мы заметили, что лицо Дика приняло странное, счастливое выражение. По-моему, это называется «отсутствующим взглядом». Такой взгляд можно увидеть на картине, где женщина с распущенными волосами нежно держит альбом с фотографиями. Эта картина есть во всех магазинах и называется «Пробуждение души».

Как только душа Дикки закончила пробуждаться, он захлопнул рот, лязгнув зубами, и сказал:

– Придумал.

Мы уже это поняли.

– Любого, кто считает, что мстить нехорошо, прошу немедленно уйти.

Дора сказала, что Дикки очень грубый. Он что, действительно хочет ее выгнать?

– В отцовском кабинете горит замечательный камин, – сказал Дикки. – Нет, я не сержусь на тебя, но я собираюсь отомстить и не хочу, чтобы ты делала то, что считаешь неправильным. Ты же потом будешь без конца терзаться.

– Ну мстить и вправду нехорошо, поэтому я пойду, – ответила Дора. – Только после не говори, что я тебя не предупреждала, вот и все!

И она ушла.

– Есть еще совестливые несогласные? – спросил Дикки.

Никто не ответил, и он продолжил:

– Слова «ловушка-сюрприз» навели меня на мысль. Носильщика зовут Джеймс Джонсон, так? И он сказал, что посылку послали не по тому адресу, так? Что ж, я пошлю ему турка в цепях.

– Турок в цепях, – сказал Ноэль, и глаза его загорелись при этой мысли. – Живой турок… Или… Ведь он же не будет мертвым, Дикки?

– Турок, которого я пошлю, не будет ни живым, ни мертвым.

– Какой ужас! Полумертвый. Это хуже всего. – И Ноэль так позеленел, что Элис велела Дикки не валять дурака и рассказать, что же он такое придумал.

– Вы что, не поняли? – воскликнул он. – Я-то сразу понял, что делать!

– Осмелюсь заметить, – сказал Освальд, – легко понять свою собственную затею. Давай, не тяни.

– Ну я возьму корзину, набью ее пакетами и положу сверху список – начиная с турецкой индейки, и пошлю все это мистеру Джеймсу Джонсону. Вот будет дело, когда он откроет посылку, а внутри ничего нет!

– И все-таки внутри что-то должно быть, – сказал Эйч-Оу. – Иначе свертки останутся плоскими.

– О, что-то внутри, конечно, будет, – с горечью ответил не попавший в цирк неудачник, – только не то, что он ожидает. Давайте немедленно приступим к делу. Я принесу корзину.

Дикки принес из погреба большую бутылку и четыре бутылки поменьше в соломенных оплетках, мы налили в них воду, подкрашенную черными чернилами, воду, подкрашенную красными чернилами, воду с мылом и воду без ничего. В списке, который мы начали составлять, бутылки значились, как:

1 бутылка портвейна.

1 бутылка хереса.

1 бутылка игристого шампанского.

1 бутылка рома.

Дальше в списке было вот что:

1 индейка.

2 фунта сосисок.

1 сливовый пудинг.

4 фунта пирожков с мясом.

2 фунта миндаля и изюма.

1 коробка инжира.

1 банка чернослива.

1 большой торт.

Мы придумали, как сделать свертки так, чтобы показалось, будто в них лежат все перечисленные в списке деликатесы. Было непросто придать чему-либо форму индейки, но мы справились при помощи углей, скомканных газет и кусков поленьев, примотав к деревяшкам бумагу так, что они стали похожи на ножки индюшки – очень реалистичная иллюзия. Цепи (они же – сосиски) мы сделали из тряпок (нестиранных), скатав их и обмотав бумагой. Шар из скомканных газет стал сливовым пудингом. Пирожки с мясом мы также сделали из газет, как и миндаль с изюмом. Коробку с инжиром изображала настоящая коробка из-под инжира – мы положили в нее головешки, смочив их, чтобы не стучали. Банка чернослива тоже была настоящая, а нее мы сунули пропитанную чернилами газету, а торт представлял собой нижнюю часть коробки из-под муфты Доры: очень аккуратно перевязав коробку, мы положили её на дно корзины. В коробку мы сунули записку: «Месть оправдана, если не ты первый начал. Ты начал, и вот тебе ужасное возмездие».

Мы сложили бутылки и свертки в корзину и прикололи список содержимого к бумаге, прикрывавшей фальшивую грудь фальшивой индейки.

Дикки хотел написать: «От неизвестного друга», но мы подумали, что это будет нечестно, учитывая, что никакой он не друг. Поэтому в конце концов написали так: «От пожелавшего остаться неизвестным». Во всяком случае, это было правдиво.

Дикки и Освальд потащили корзину в магазин, на у котором есть вывеска «Картера Патерсона»[15].

– Я за то, чтобы не платить за доставку, пусть оплачивает сам, – сказал Дикки.

Возможно, он потому так сказал, что все еще очень злился, что его вытащили из поезда. Освальда из поезда не вытаскивали, поэтому он заявил: за доставку должны заплатить мы. После он был очень рад, что в его юной груди возникло такое благородное чувство и что он пробудил такое же чувство в груди Дикки.

Мы заплатили за доставку шиллинг и пять пенсов, но Дикки сказал – это еще дешево для такой первоклассной мести и, в конце концов, он тратит собственные деньги.

Потом мы пошли домой и еще раз поели, потому что чай пили второпях из-за мести Дикки.

Служащие, которым мы оставили корзину, сказали, что ее доставят завтра. Поэтому на следующее утро мы злорадствовали при мысли о том, как попался носильщик, и Дикки злорадствовал больше всех.

– Думаю, ее уже доставили, – сказал он, когда время подошло к обеду. – Первоклассная ловушка, вот так попался! Он прочитает список, а потом начнет доставать один сверток за другим, пока не дойдет до торта. Потрясающая идея! Я рад, что до такого додумался!

– А я не рад, – вдруг сказал Ноэль. – Лучше бы ты этого не делал… Лучше бы мы этого не делали. Я точно знаю, что он сейчас чувствует. Ему кажется, что он убил бы тебя за такое, и осмелюсь предположить, он бы так и сделал, если бы ты не был малодушным трусливым анонимом и написал, от кого посылка.

Слова Ноэля были для нас, как удар грома, и заставили Освальда с содроганием почувствовать, что, возможно, Дора была права. Иногда она бывает права – и Освальд терпеть не может это признавать.

Дикки до того поразила неслыханная наглость младшего брата, что он на мгновение лишился дара речи. Не успел он прийти в себя, как Ноэль заплакал и больше не захотел есть. Элис красноречивым взглядом умоляла Дикки простить его. Дикки взглядом же ответил, что ему плевать на глупого ребенка. Поэтому больше никто ничего не сказал.

Перестав плакать, Ноэль принялся писать стихи и писал их весь день. Освальд видел только начало стихотворения под названием «Ярость разочарованного носильщика» (написанного от имени носильщика):

Когда я корзину впервые открыл

(А в ней не один пухлый сверток был),

Я стал ликовать, как ликуют сады,

Когда дожди омывают плоды.

Но вскоре я изменился в лице,

Схватил верный нож, чашу с ядом и молвил в конце:

«Я жизнь заберу у того, кто придумал злой план,

Мужчина он, женщина иль мальгучан.

Доверчивого носильщика так обмануть!

Благородный человек не встал бы на этот злой путь…»

Ноэль исписал множество страниц. Конечно, все это чепуха – я имею в виду поэзию – и все-таки… (Я знаю, что если автор не хочет озвучить в книге свои мысли, он заканчивает фразу многоточием).

Когда мы тем вечером пили чай, вошла Джейн и сказала:

– Мастер Дикки, у двери стоит старик и спрашивает, живёте ли вы здесь.

Дикки решил, что это сапожник, и вышел, а Освальд отправился с ним, потому что хотел попросить немного сапожного воска.

Но это оказался не сапожник, а старик с бледным лицом и седыми волосами, такой старый, что мы пригласили его в кабинет отца, к камину, как только узнали, что он действительно хочет видеть Дикки.

Когда мы усадили старика, он спросил:

– Могу я попросить вас закрыть дверь?

Так мог бы вести себя грабитель или убийца, но вряд ли наш гость был кем-то в этом роде, он выглядел для таких занятий слишком старым.

Как только дверь закрылась, старик сказал:

– Я не отниму у вас много времени, юные джентльмены. Я хочу только спросить, это послали вы?

Он вытащил из кармана листок бумаги. Наш список. Освальд и Дикки переглянулись.

– Это послали вы? – снова спросил старик.

Дик пожал плечами и ответил:

– Да.

– Как вы узнали и кто вы? – спросил Освальд.

Старик побледнел еще больше. Он вытащил лист бумаги – тот самый зеленовато-серый лист, в который мы завернули индейку и сосиски. На бумаге была этикетка, которую мы не заметили, с именем и адресом Дикки. В этой упаковке он получил на Рождество новую биту.

– Вот откуда, – сказал старик. – Все тайное становится явным, не сомневайтесь.

– И все-таки – кто вы? – снова спросил Освальд.

– Да в общем, почти никто. Я всего лишь отец девушки, которую вы провели своими жестокими, лживыми трюками. О, задирайте нос, молодой сэр, но я здесь, чтобы высказать свое мнение, и выскажу его, даже если умру. Так-то!

– Но мы отправили посылку вовсе не девушке, – сказал Дикки. – Девушке мы бы не стали такое отправлять. Мы сделали это в… в… – Думаю, он пытался сказать «в шутку», но не смог закончить фразу под пылающим взглядом старика. – Мы сделали это в отместку носильщику за то, что он помешал мне сесть в тронувшийся поезд, и я не попал в цирк вместе с остальными.

Освальд был рад, что гордость не помешала Дикки объясняться со стариком. Он очень боялся, что Дикки и вправду задерёт нос.

– Я никогда не посылал это девушке, – повторил Дикки.

– Хо, – сказал старик. – А с чего вы взяли, что носильщик – холостяк? Его жена… моя бедная девочка… Открывает ваш отвратительный свёрток, видит ваш лживый список, лежащий сверху, написанный так красиво, и говорит мне: «Отец, – говорит она, – вот друг, который познаётся в беде! Столько вкусного для нас, а подписи нет, поэтому мы даже не можем поблагодарить. Наверное, кто-то знает, в какой мы сейчас нужде, а уголь так подорожал, что нам едва хватает на еду», – говорит она мне. «Вот уж по-доброму и по-христиански! – говорит она. – И я не открою ни одного из этих прекрасных свертков, пока не придет Джим, и тогда мы попируем все втроем», – говорит она. А когда Джим вернулся домой, мы открыли эти чудесные свертки. Теперь моя дочка плачет дома, а Джим выругался только один раз – и я не виню его за это, хотя сам никогда не сквернословил, – а потом сел на стул и спрятал лицо в ладонях. «Эмми, – говорит он, – господи, помоги мне. Я не знал, что у меня есть враг. Я всегда думал, что у нас только добрые друзья», – говорит он. А я ничего не сказал, но взял бумагу и пришел сюда, в ваш прекрасный дом, чтобы сказать, что я о вас думаю. Это подлый, подлый, грязный, мерзкий трюк, и ни один джентльмен не сделал бы такого. Вот и все… Я снял груз с души, и спокойной ночи вам обоим, джентльмены!

Он повернулся, чтобы выйти. Не скажу, что чувствовал Освальд, за исключением одного: он надеялся, что Дикки чувствует то же самое и будет вести себя соответственно. Дикки так и сделал, чему Освальд удивился и обрадовался.

Дикки воскликнул:

– О, подождите минутку! Я не подумал о вашей бедной девочке.

– И её малышу всего три недели, – сердито сказал старик.

– Нет, клянусь честью, я думал только о том, как отомстить носильщику.

– Он всего лишь выполнял свой долг, – сказал старик.

– Я прошу прощения у вас и у него. Я поступил не по-джентльменски, и мне очень жаль. И я постараюсь как-нибудь загладить свою вину. Пожалуйста, помиримся. Что я ещё могу сказать, кроме «простите»? Лучше бы я этого не делал, вот!

– Что ж, – медленно произнес старик, – хватит на том. В следующий раз, может быть, ты немного подумаешь, кто будет расплачиваться за твои отмщения.

Дикки пожал ему руку, и Освальд сделал то же самое.

Потом нам пришлось вернуться к остальным и всё им рассказать. Это было нелегко. Но то были ещё семечки в сравнении с необходимостью рассказать о случившемся отцу, что в конце концов и было сделано. Ибо все понимали, хотя Ноэль и высказал это первым, что единственный способ загладить вину перед Джеймсом Джонсоном, его бедной девочкой, отцом его бедной девочки и ребёнком, которому было всего три недели, – это послать им корзину со вкусностями… Настоящими, перечисленными в списке, приложенным к корзине, посланной из мести. А поскольку у нас осталось всего шесть шиллингов и семь пенсов, пришлось рассказать обо всём отцу. Кроме того, становится легче на душе после того, как призна́ешься.

Отец задал нам выволочку, но он хороший папа и не ругается больше необходимого. Он одолжил нам деньги на настоящую большую индейку с сосисками. И дал нам шесть бутылок портвейна, потому что решил – портвейн полезнее рома, хереса или даже игристого шампанского для бедняжки, у которой маленький ребёнок.

Мы побоялись отправить корзину «Картером» – вдруг получатели примут подарок за ещё одну попытку отомстить. Это было одной из причин, по которой мы отвезли её сами в кэбе. Другая причина заключалась в том, что мы хотели увидеть, как они откроют корзину. Третья причина: мы хотели (по крайней мере, Дикки хотел) поговорить по душам с носильщиком и его женой и лично перед ними извиниться.

Поэтому мы попросили нашего садовника потихоньку выяснить, когда носильщик не на работе, и отправились к нему домой в один из выходных.

Дикки вылез из кэба, вошел в дом и сказал то, что должен был сказать. А потом мы внесли корзину.

И старик, и его дочь, и носильщик были ужасно к нам добры.

– Господи! – сказала жена носильщика. – Пусть прошлое останется в прошлом, вот что! Да ведь у нас никогда не было бы такого красивого подарка, если бы не тот, первый. Не говорите больше об этом, сэр, и большущее вам спасибо.

С тех пор мы с ними дружим.

Некоторое время у нас не хватало карманных денег, но Освальд не жалуется, хотя индейка целиком и полностью была идеей Дикки. И все же Освальд человек справедливый и признаёт, что в меру своих сил помог упаковать мстительную корзину. Дора тоже заплатила свою долю за подарок, хотя в мести не участвовала. Автор не стыдится признаться, что это было очень порядочно со стороны Доры.

Вот и вся история о турке в цепях или о мести Ричарда.

(Дикки в самом деле зовут Ричард, в честь отца – так же, как звали знаменитого короля Ричарда, воевавшего с турками. Мы зовём его просто Дикки для краткости).

«Золотая гондола»

Дядя Альберта потрясающе умный, он пишет книги. Я уже рассказывал, как он устремился на южные брега с довольно милой дамой. То, что ему пришлось на ней жениться, было отчасти нашей виной, но мы не нарочно и очень сожалели о своем поступке. Правда, потом мы решили, что все к лучшему, ведь если бы не наше вмешательство, он мог бы жениться на какой-нибудь вдове, или на старой немецкой гувернантке, или на тетушке Мёрдстон[16] (так мы называли тетю Дейзи и Денни), а не на везучей и милой леди.

Свадьбу сыграли перед Рождеством, и все мы на ней были. А потом молодожёны отправились в Рим, чтобы провести там медовый месяц. Вы помните, как мой младший брат Эйч-Оу попытался поехать с ними, спрятавшись в корзине для одежды, но выдал себя и был возвращён домой.

Когда вам кто-то нравится, вы часто заводите о нём разговор, поэтому мы часто говорили о дяде Альберта.

Однажды мы играли в прятки по всему дому, выключив свет (эту потрясающую игру называют иногда «дьявол в темноте»). Мы никогда не играли в неё, если отец и дядя были дома, потому что даже самые смелые не могут удержаться от крика, когда «дьявол» неожиданно набрасывается на них в полной темноте. Девочкам эта игра нравится не так сильно, как нам, мальчикам. Но играть в неё они обязаны, потому что это справедливо – мы же не раз участвовали в кукольных чаепитиях, чтобы их ублажить.

Так вот, к концу игры мы, запыхавшиеся, как собаки, сидели на коврике перед камином в общей комнате, как вдруг Эйч-Оу сказал:

– Жаль, здесь нет дяди Альберта, ему так нравится эта игра.

Освальду иногда думалось, что дядя Альберта играет только для того, чтобы доставить нам удовольствие. Но, возможно, Эйч-Оу был прав.

– Интересно, часто ли они играют в «дьявола» в Риме, – продолжал Эйч-Оу. – Помните открытку, которую он нам прислал? С Колли… Или как его там. Ну вы знаете, то круглое место с арками. Там можно было бы устраивать захватывающие игры.

– Не очень-то весело, если игроков всего двое, – сказал Дикки.

– Кроме того новобрачные всегда сидят на балконах и смотрят на луну или друг другу в глаза, – добавила Дора.

– К этому времени они уже должны знать, как выглядят их глаза, – возразил Дикки.

– Думаю, они весь день сидят и сочиняют стихи о глазах, а смотрят друг на друга только тогда, когда не могут подобрать рифмы, – предположил Ноэль.

– Вряд ли она умеет сочинять, но я уверена – они читают друг другу вслух стихи из книг, которые мы подарили им на свадьбу, – сказала Элис.

– С их стороны было бы ужасно неблагодарно этого не делать, тем более что книги с позолоченными корешками, – заявил Эйч-Оу.

– Кстати, насчет тех книг, – медленно произнес Освальд, впервые присоединяясь к разговору. – Конечно, отец поступил очень благородно, добыв для нас такие потрясающие подарки. Но иногда я жалею, что мы не подарили дяде Альберта действительно настоящий подарок, который выбрали сами и купили на собственные деньги.

– Хотел бы я что-нибудь для него сделать, – сказал Ноэль. – Я бы убил для него дракона, если бы нашел. А миссис дядя Альберта могла бы сыграть роль освобожденной принцессы, и я позволил бы ему её забрать.

– Да, – согласился Дикки. – А мы подарили ему только какие-то паршивые книжки. Но что толку думать об этом сейчас? Дело сделано, и он больше не женится, пока жива его жена.

Он был прав, ведь мы живем в Англии, морганатической империи, где нельзя иметь больше одной жены. На славном Востоке дядя Альберта мог бы жениться снова и снова, а мы бы расстарались на свадебный подарок.

– Хотел бы я, чтобы в некоторых отношениях дядя Альберта был турком, – сказал Освальд и объяснил – почему.

– Вряд ли его жене это понравится, – заметила Дора.

Но Освальд объяснил, что если бы дядя Альберт был турком, его жена была бы туркозой (вроде бы так называют турков женского пола), поэтому привыкла бы ко множеству других жен и без них чувствовала бы себя одиноко.

И тут… Знаете поговорку: если завести разговор об ангелах, услышишь шелест их крыльев? (Есть и другой способ выразить эту мысль, но, насколько автору известно, невежливый). В общем, стоило нам заговорить о дяде Альберта, как пришел почтальон. Конечно, мы выбежали ему навстречу, и среди скучных писем отца нашли одно, адресованное «Бэстейблам-младшим». На конверте была итальянская марка, не редкая, к тому же плохой экземпляр, а еще красовался штемпель «Roma». Именно так итальянцы привыкли называть Рим. Говорят, вместо «и» они произносят «о», потому что им нравится как можно больше открывать рот в их солнечном и приятном климате.

Письмо было потрясающим! Мы прямо слышали голос дяди Альберта (конечно, на самом деле не слышали, а читали, но «читать голос» – безграмотно, и, если нельзя придерживаться одновременно правил грамматики и здравого смысла, лучше обойтись без здравого смысла).

«Привет, детишки», – так начиналось письмо дядя Альберта. А дальше он рассказывал о том, что повидал, причем не о скучных картинах и отвратительных старых зданиях, а о всяких забавных происшествиях. Итальянцы, должно быть, потрясающие простаки, раз забавные происшествия случались с дядей Альберта так часто. Освальд с трудом смог поверить, что этикетку на бутылке содовой итальянец перевел так: «С недоверием относитесь к минеральным водам, они слишком похожи на фонтанную пену. Пена распространяется».

Ближе к концу письма мы прочитали вот что: «Помните главу в „Золотой гондоле”, которую я написал перед тем, как мне выпала честь вести к алтарю невесту – и так далее? Я имею в виду главу, которая заканчивается в подземном проходе. Джеральдина стоит с распущенными волосами, её последняя надежда угасла, и три злодея крадучись приближаются к ней с венецианским коварством в сердцах, пряча за подвязками толедские кинжалы (специально импортированные). Мне глава не очень понравилась, как вы помните. Наверное, в то время мои мысли были заняты другим. Но вы, насколько я помню, успокоили меня, заявив, что глава „потрясающая”. Насколько я помню, Освальд употребил утешительный эпитет „первоклассная”. Я уверен, вы зарыдаете вместе со мной, когда услышите, что редактор издательства „Пиплс Педжент” не разделяет ваших чувств. Он написал, что глава не дотягивает до моего обычного уровня и он опасается – публика не поймет, и всё такое прочее. Дескать, он верит, что в следующей главе… И всё такое прочее. Давайте надеяться – публика в этом вопросе встанет на вашу сторону, а не на сторону издателя. О, я пишу для действительно взыскательной публики, такой же, как вы (вы доброжелательные критики).

Новая тетя Альберта склонилась над моим плечом. Я не могу отучить её от этой отвлекающей привычки. Как, черт возьми, теперь написать еще хоть строчку? Привет вам всем от дяди и тети Альберта.

Постскриптум. Она настояла на том, чтобы в конце письма была и её подпись, но, конечно, она этого не писала. Я все еще пытаюсь научить её правописанию.

Пост-посткриптум. Конечно, я имел в виду итальянское правописание».

– Теперь, – воскликнул Освальд, – я понял!

Остальные не поняли. Они часто не понимают того, что понимает Освальд.

– Как вы не видите! – терпеливо объяснил он, ибо знал: нет смысла сердиться на людей из-за того, что они не так умны, как… как некоторые другие. – Это же перст судьбы. Что дядя Альберта хочет, то он и получит!

– Что получит? – спросили остальные.

– Мы ею станем.

– Кем? Кем? – твердили все. Не очень-то вежливо так задавать вопрос.

– Ну его взыскательной публикой.

И всё равно другие не видели того, что было так ясно проницательному и сообразительному Освальду.

– Это будет намного полезнее, чем убивать драконов, – сказал Освальд. – Тем более что драконов не существует. И это будет настоящим, нашим собственным свадебным подарком… Как раз таким, какой мы и хотели подарить.

Остальные кинулись на Освальда, запихали его под стол, а кое-кто уселся ему на голову, так что ему пришлось говорить очень громко:

– Хорошо! Я расскажу вам коротко, если хотите! Отпустите, кому говорят!

Когда Освальд выкатился из-под стола вместе со своими противниками, скатертью, зацепившейся за ботинки Эйч-Оу, книгами, рабочей корзинкой Доры и стаканом воды для акварельной краски, он сказал:

– Мы будем публикой. Каждый из нас напишет редактору «Пиплс Педжент» своё мнение о главе с Джеральдиной. Вытри воду, Дора, она течет прямо туда, где я сижу.

– Тебе не кажется, – начала Дора, необычайно послушно пуская в дело свой носовой платок и платок Элис, – что шесть писем, все подписанные «Бэстейбл» и с одинаковым обратным адресом будут… будут…

– Чересчур подозрительными? – подхватила Элис. – Но ведь мы подписались бы по-разному и указали бы разные обратные адреса.

– Можно подойти к делу основательно: пусть каждый из нас отправит по три или четыре письма, – заметил Дикки.

– И мы пошлем их из разных частей Лондона. Правильно! – согласился Освальд.

– Свое письмо я напишу стихами, – сказал Ноэль.

– Все письма надо написать на разной бумаге, – распорядился Освальд. – Давайте сразу после чая пойдем и купим ее.

Мы так и сделали, но смогли найти только пятнадцать разных видов бумаги и конвертов, хотя обошли все магазины в деревне.

В первом магазине, когда мы сказали:

– Будьте так добры, нам нужна бумага и конверты всех видов, какие у вас есть, на пенни, – хозяйка магазина остро посмотрела на нас поверх очков в голубой оправе и спросила:

– Зачем?

– Чтобы писать анонимные письма, – тут же брякнул Эйч-Оу.

– Писать анонимные письма очень нехорошо, – сказала дама и вообще отказалась продавать нам бумагу.

Но в других магазинах мы не сказали, для чего покупаем бумагу и конверты, и нам их продали. Там были голубые, желтые, серые и белые листы, и даже фиолетовые, с фиалками, а еще розовые с розами. Девочки взяли бумагу с цветочками; Освальд считает, что на такой только девчонкам и писать, но извиняет сестер за их выбор. Им такая бумага как раз и подходит.

Мы написали пятнадцать писем, стараясь каждый раз как можно больше менять почерк. Это было нелегко. Освальд попытался написать одно письмо левой рукой, но его оказалось почти невозможно прочесть, а если бы кто-нибудь попытался, из-за безумного почерка решил бы, что письмо писали в сумасшедшем доме. Поэтому Освальд его порвал.

Мы разрешили Ноэлю сочинить всего одно стихотворение. Оно начиналось так:

– О, Джеральдина моя, Джеральдина!

Ты самая прекрасная героиня!

Такого раньше я не читал,

В восторге о книге стихов не писал.

Огромны твои голубые глаза,

И просто не в силах я, бедный, сказать,

Как волосы ты распустила красиво,

Они ниспадают струящейся гривой…

И так далее – без конца.

Во всех других письмах говорилось о том, как прекрасна глава «У виллы дожа», и что она понравилась нам больше предыдущих глав, и что мы надеемся: следующая будет такой же.

Слишком поздно мы узнали, что Эйч-Оу назвал главу не «У виллы дожа», а «Убил бы рожу», но надеялись, что этот пассаж затеряется среди похвал. Мы прочитали рецензии на книги в старых номерах «Обозрения» и «Атенеума» и вставили в письма то, что там говорилось о книгах других людей. Мы написали, что, по нашему мнению, глава о Джеральдине и подвязках «тонкая», «виртуозная» и «логичная», что в ней чувствуется «очарование старого света» и «веет духом страны». Еще мы написали, что «прочитали главу с нарастающим интересом от начала до конца» и что в ней есть «острый пафос и убедительный реализм», а еще «прекрасный цветок нежного чувства»… Автор уже не может вспомнить, что еще мы там понаписали.

Когда письма были готовы, мы надписали конверты, облизали и наклеили марки, а потом попросили других людей их отправить. Наш младший садовник, живущий в Гринвиче, и другой младший садовник, живущий в Люишеме, и все служанки, которые проводят выходные в отдаленных местах вроде Плейстоу и Гроув-парка – все они получили по письму. Нашей самой большой удачей стал настройщик пианино – он жил в Хайгейте, а человек, пришедший чинить электрический звонок, – в Лэмбете. Так мы избавились от всех писем и начали проверять почту в ожидании ответа. Мы проверяли неделю, но ответа все не было.

Возможно, вы решите, что глупо было ожидать ответа, раз мы подписали письма причудливыми именами вроде Дейзи Долман, Эверард Сент-Мор и сэр Чолмондели Марджорибанкс, и обратные адреса тоже написали из головы – всякие там Чатсворт-хаус, Лоампит-Вейл и Бунгало на Итон-сквер. Но мы, дорогой читатель, вовсе не были такими идиотами, а вы не так уж умны, как думаете. Одно письмо (с самыми величественными отзывами) мы написали на собственной почтовой бумаге и послали в конверте с адресом и гербом дяди. Это письмо Освальда подписал своим настоящим именем, на него мы как раз и ждали ответ. Понимаете?

Но ответа так и не последовало. Когда прошло три долгих дня, мы все ужасно устали ждать. Нам поднимало настроение только осознание того, какое великое доброе дело мы совершили ради дяди Альберта.

На четвертый день Освальд высказал то, что было на душе у каждого:

– Всё это полный провал. Голосую за то, чтобы мы написали и спросили редактора, почему он не отвечает на письма.

– На это письмо он тоже не ответит, – сказал Ноэль. – С какой стати ему отвечать? Он знает, что за молчание ему ничего не будет.

– Почему бы нам не поехать и не спросить его лично? – предложил Эйч-Оу. – Он не сможет промолчать, когда все мы уставимся ему в глаза.

– Вряд ли он захочет тебя впустить, – сказала Дора. – И надо говорить «посмотрим», а не «уставимся».

– Один редактор впустил нас и дал гинею за мои прекрасные стихи, – вспомнил Ноэль.

– Да, – сказал рассудительный Освальд. – Но если ты продаёшь стихи, неважно, сколько тебе лет. А если мы будем взыскательной публикой, редактор подумает, что не мешало бы нам быть постарше. Дора, предположим, ты натянешь одежду старой Блейк. Тогда ты будешь выглядеть лет на двадцать-тридцать.

У Доры сделался испуганный вид, и она сказала, что, по её мнению, лучше этого не делать.

– Ну тогда я сделаю, – вступила Элис. – Плевать. Я ростом с Дору. Но одна я не пойду. Освальд, тебе тоже придется одеться по-взрослому и поехать со мной. Ради дяди Альберта это не такая уж большая жертва.

– Ты же знаешь, что переодевание тебе будет в радость, – сказала Дора, и, возможно, пожалела, что так часто протестует против того, чтобы мы развлекались.

Как бы то ни было, мы уже развели краску, и остальной части приключения суждено было быть окрашенной ею. (Это аллегория, означающая, что мы сожгли мосты и назад пути не было. Про мосты – еще одна аллегория).

Мы решили проделать всё на следующий день, и вечером Дикки с Освальдом купили седую бороду и усы – мы не смогли придумать ничего другого, чтобы замаскировать мужественный и юный облик смелого Освальда, превратив его во взрослого представителя взыскательной публики.

Тем временем девочки на цыпочках, как разбойники, пробрались в комнату мисс Блейк (это наша экономка) и взяли несколько предметов её одежды. А еще какую-то непонятную штуку, похожую на часть парика; мисс Блейк надевает её по воскресеньям. Джейн, наша горничная, говорит, что штуковина называется «шиньон» и что его носят герцогини.

Тем вечером нам пришлось переодеваться в глубокой тайне и вернуть все вещи Блейки на место сразу после примерки.

Причёской Элис занялась Дора. Она завила те волосы, которые и так от природы вились, и вплела их в длинный хвост, тоже взятый у мисс Блейк. Затем всё это закрутила и закрепила множеством заколок, а «шиньон» прикрепила к передней части причёски. Поверх всего была водружена воскресная шляпка мисс Блейк (очень задорная, украшенная синей птичкой). Под коричневое платье Элис надела несколько нижних юбок, а в те места на груди, где платье оказалось слишком велико, засунула несколько скомканных чулок и носовых платков. Черный жакет и малиновый галстук завершили картину. Мы решили, что так вполне сойдет.

Затем пришел черед Освальда принять свой теневой облик. Но когда он вошел с бородой и в отцовской шляпе, остальные, против его ожидания, не застыли в почтительном восхищении, а стали кататься по полу, умирая от смеха. Прокравшись в комнату мисс Блейк, он прибавил там света, посмотрел в высокое зеркало и признал, что братья и сестры правы: это был провал. Для своего возраста Освальд высокий, но борода сделала его похожим на какого-то ужасного карлика, а короткая стрижка ещё больше портила дело. Любой идиот мог заметить, что борода изначально росла не там, где находилась сейчас, а перекочевала на подбородок из какого-то другого места. Освальд засмеялся (просто не смог удержаться), и стал выглядеть по-настоящему ужасно. Он читал о развевающихся бородах, но никогда раньше не видел, как они развеваются.

Пока он себя разглядывал, девочкам в голову пришла новая мысль. Но у Освальда было нехорошее предчувствие, из-за которого он не скоро согласился хотя бы выслушать, что они там придумали. Наконец, когда остальные напомнили ему, что готовится благородное деяние на благо дяди Альберта, он позволил объяснить жуткие части отвратительного плана. План состоял в том, что Освальд должен переодеться в женское платье, чтобы пойти с Элис к редактору.

Ни один мужчина не хочет быть женщиной, и это ранило гордость Освальда, но в конце концов он согласился.

Как он рад, что он не девочка! Вы понятия не имеете, что такое носить юбки, особенно длинные. Удивляюсь, как дамы терпят столь жалкое существование. Верхняя часть одежды казалась слишком тесной в одних местах и слишком свободной в других – там, где не положено. Голова Освальда тоже портила дело: у него не было длинных волос, к которым можно было бы прикрепить шиньон, даже если бы у мисс Блейк нашёлся еще один. Но девочки вспомнили, что однажды видели гувернантку с короткими, как у мальчика, волосами, поэтому водрузили на голову Освальда большую шляпу с очень тугой резинкой на затылке. Когда на шею ему намотали щекочущую пушистую штуку с перьями, концы которой свисали на груди, он стал больше похож на юную леди, чем ему хотелось.

Чтобы на следующий день пуститься в путь, потребовалось определённое мужество. При свете дня всё выглядит совсем иначе.

– Вспомни, как лорд Нитсдейл выходил из Тауэра,[17] – сказала Элис. – Думай о великом деле и будь храбрым.

И она повязала ему на шею перьевую штуку.

– С храбростью у меня всё в порядке, – ответил Освальд, – но я чувствую себя таким ослом!

– А я чувствую себя обезьяной, – призналась Элис. – Но у меня есть на три пенни мятных леденцов, чтобы вдохновить нас на храбрость. По-моему, это называется «немецкая храбрость».

Мы отпросились у Джейн, поэтому нам удалось выбраться из дома незаметно для миссис Блейк.

Все остальные тоже поехали с нами, в своем обычном виде, если не считать того, что мы заставили их умыться. У нас в ту пору было много денег, поэтому мы позволили им поехать.

– Но раз вы едете с нами, – сказал Освальд, – вы должны взять нас в каре.

Так они и сделали, и мы благополучно добрались до станции. Но в поезде две дамы таращились на меня, а носильщики и другие служители подходили к окну гораздо чаще, чем требовалось. Должно быть, когда Освальд заходил в вагон и подобрал юбку, стали видны его ботинки. Он забыл одолжить пару туфель у Джейн и надел самые большие из своих ботинок. Его ушам становилось всё горячее и горячее, и ему становилось всё труднее и труднее сладить с ногами и руками. Из мятных леденцов не получилось высосать ни капли храбрости, ни немецкой, ни какой-либо другой.

Из-за полыхающих ушей Освальда мы согласились взять кэб, прибыв на станцию Кэннон-стрит. Все мы кое-как втиснулись внутрь, но, поставив ногу на подножку, Освальд увидел, как носильщик, открывший дверцу кэба, перемигнулся с кэбменом. Мне жаль говорить об этом, но Освальд забыл, что он – благородная леди, и велел носильщику поуменьшить наглость. Несколько зевак попытались потешаться, и Освальд остро ощутил, как глупо он себя ведет. Но он храбро заглушил яростные предупреждения своих горящих ушей.

Добравшись до редакции, мы послали внутрь Дика с большой открыткой, написав на ней: «Мисс Дейзи Долман и достопочтенная мисс Этельтруда Бастлер. По срочному делу».

Освальд и Элис прятались в кэбе до возвращения посыльного.

– Всё в порядке, можете подняться наверх, – сказал Дикки, вернувшись. И добавил: – Но здешний мальчик ухмыльнулся, сказав об этом. Будьте очень осторожны.

Как кролики, мы метнулись через дорогу, а потом – вверх по лестнице редакции.

Редактор был очень вежлив. Он предложил нам сесть, и Освальд принял приглашение. Но сперва он споткнулся о свою юбку, потому что наступил на нее, а подобрать подол без практики побоялся.

– Кажется, вы мне писали? – спросил редактор.

Элис, которая выглядела ужасно с шиньоном, сползшим в сторону правого уха, сказала, что писали, и сообщила, что мы пришли сказать, как прекрасна глава про дом дожа и какая у неё смелая концепция. Мы заранее отрепетировали свои слова, только зря она выпалила их так быстро. Наверное, переволновалась. Освальд и сам так волновался из-за одежды, что вообще ничего не смог сказать. Резинка шляпы, казалось, медленно сползала с его затылка, и он знал: если она минует шишку, которая есть на затылке каждого человека, шляпка сорвется с его головы, как стрела, выпущенная из лука. И тогда все будут разочарованы.

– Да, – ответил редактор, – глава, похоже, имела большой успех… Изумительный успех. Мне пришло по поводу нее не меньше шестнадцати писем, и во всех главу безмерно восхваляли.

Редактор посмотрел на ботинки Освальда, которые Освальд забыл прикрыть юбками. Теперь он это сделал.

– Знаете, это очень милая история, – робко сказала Элис.

– Похоже на то, – продолжал джентльмен. – На четырнадцати из шестнадцати конвертов стоял почтовый штемпель Блэкхита. Энтузиазм по поводу главы, по-видимому, носит в основном местный характер.

Освальд не смотрел на Элис. Он не мог поручиться, что сумеет сохранить самообладание, когда у сестры такой вид. Но Освальд сразу понял: только настройщик пианино и починяльщик электрических звонков оправдали оказанное им доверие. Все остальные опустили письма в почтовый ящик у наших ворот. Наверное, хотели как можно скорее избавиться от поручения. Эгоизм – отвратительное качество.

Автор не может отрицать, что Освальд теперь хотел бы очутиться в каком-нибудь другом месте. Резинка ползла медленно, но неотвратимо. Освальд попытался проверить, где там она сейчас, надув шишку на затылке, но не смог придумать, как это сделать.

– Я очень рад, что вы зашли, – медленно продолжал редактор, и что-то в его тоне заставило Освальда подумать о коте, играющем с мышью. – Возможно, вы сможете мне сказать – много ли спиритов в Блэкхите? Много ли ясновидящих?

– Чего? – спросила Элис, забыв, что так говорить невежливо.

– Много ли там людей, которые предсказывают будущее? – пояснил редактор.

– Вряд ли много, – сказала Элис. – А в чем дело?

Глаза редактора блеснули, и Освальд понял, что он хотел услышать этот вопрос.

– Дело в том, – медленно проговорил редактор, – что, по-моему, их должно быть очень много. Как иначе объяснить, что главу о доме дожа прочитали и восхитились ею шестнадцать разных людей еще до того, как она была опубликована? Эта глава еще не вышла, а выйдет она только в шестнадцатом номере «Пиплс регард». Тем не менее, в Блэкхите шестнадцать человек уже оценили ее тонкость, реалистичность и всё остальное. Как вы это объясните, мисс Дейзи Долман?

– Я достопочтенная Этельтруда, – поправила Элис. – По крайней мере… О, продолжать нет смысла. Мы не те, за кого себя выдаем.

– Как ни странно, я пришел к такому выводу ещё в самом начале нашей встречи, – сказал редактор.

И тут резинка окончательно соскользнула с затылка Освальда, и шляпка слетела с его головы именно так, как он и предполагал. Однако он проворно подхватил ее, не дав коснуться пола.

– Маскировке конец, – сказал Освальд.

– Похоже на то, – кивнул редактор. – Что ж, надеюсь, в следующий раз автор «Золотой гондолы» будет более тщательно выбирать свои орудия.

– Он этого не делал! Мы не орудия! – воскликнула Элис и тут же рассказала редактору всё.

Поскольку маскировке пришел конец, Освальд смог залезть в карман брюк – теперь уже не имело значения, что он показал свои ботинки – и вытащить письмо дяди Альберта.

Элис рассказывала очень красноречиво, особенно после того, как редактор заставил ее снять шляпку с синей птицей, шиньон и хвост, чтобы посмотреть, как она выглядит на самом деле. Редактор оказался порядочным человеком и понял, как повлиял на мозги дяди Альберта угрожающий ему брак, когда тот писал главу и размышлял о своем мрачном будущем… Когда Элис дошла до этого места, редактор начал смеяться и смеялся до момента нашего расставания. Он посоветовал Элис не надевать шиньон и хвост на пути домой, и она послушалась.

Потом он спросил у меня:

– Вы полностью одеты под нарядом мисс Дейзи Долман?

Когда же Освальд ответил утвердительно, редактор помог ему снять женскую одежду и завернуть в коричневую бумагу. Он даже одолжил мне кепку, чтобы я не ехал домой с непокрытой головой.

Я никогда еще не видел, чтобы мужчина так смеялся. Он и вправду отличный человек.

Но медленное течение лет, сколько бы их ни прошло, никогда не сотрет из памяти Освальда воспоминание о том, как ужасно ходить в юбках и как прекрасно было вылезти из них, снова увидев свои ноги.

Мы расстались с редактором без ущерба для чьей-либо психики.

Должно быть, он написал дяде Альберта и всё ему рассказал, потому что на следующей неделе мы получили такое письмо: «Мои дорогие детки, искусство не терпит принуждения. И слава его не терпит. Могу я попросить вас ограничить в будущем свои усилия тем, чтобы петь мне хвалу своими природными голосами. Редакторов можно слегка подталкивать, но управлять ими нельзя. Достопочтенная мисс Этельтруда Бастлер, похоже, пробудила в сердце моего редактора глубокую жалость ко мне. Удовольствуйтесь этим. А на будущее позвольте ласково, но твердо повторить совет, который я так часто нашептывал в ваши длинные юные уши: „Я ценю ваши усилия, но мне бы хотелось, чтобы вы не лезли не в своё дело”».

– Он так пишет просто потому, что нас раскрыли, – сказала Элис. – Если бы нам удалось задуманное, дядя Альберта восседал бы на вершине Славы – благодаря нам. Это было бы чем-то вроде свадебного подарка.

А ведь мы действительно сделали всё возможное… Но автор уверен, что сказал уже достаточно.

Летающий жилец

Есть у отца знакомый по имени Юстас Сандал. Не знаю, как описать его характер, но я слышал, как отец говорил, что намерения у мистера Сандала самые добрые. Он вегетарианец, а еще член Общества простой жизни, а еще любитель вещей из чистой шерсти и тому подобное, и он старается быть идеальным, вот только он ужасно скучный. Он по доброй воле ест хлеб без масла, запивая молоком. Так вот, у него полно великих, потрясающих идей о том, что можно сделать для других людей. Он хочет привить культуру обитателям рабочих кварталов, научив их жить в соответствии с высокими принципами. Так он говорит. Поэтому он устраивает благотворительные концерты в Камберуэлле, и викарии съезжаются отовсюду, чтобы спеть о смелых бандалеро и «Песню лука», а люди, избежавшие участи викариев, разыгрывают комические сценки. Мистер Сандал уверен, что это приносит всем пользу и «позволяет людям хотя бы мельком увидеть прекрасную жизнь». Он так и сказал, Освальд слышал это собственными ушами. В любом случае, концерты всем очень нравятся, и это самое главное.

И вот однажды вечером мистер Сандал пришел к нам с кучей билетов на концерт, и отец купил несколько штук для служанок. В этот момент Дора зашла в отцовский кабинет за клеем для воздушного змея, которого мы мастерили, и мистер Сандал спросил:

– Ну, моя крошка, не хотела бы ты прийти в четверг вечером и разделить труды по повышению культурного уровня наших бедных братьев и сестер?

Конечно, Дора сказала, что будет очень рада помочь. Тогда мистер Сандал рассказал о концерте, называя ее «моя малышка» и «дорогое дитя», чего Элис никогда бы не стерпела. Но Дора не обидчива, ей все равно, как ее называют, если это не оскорбления, а «дорогое дитя» и тому подобное она в отличие от Освальда оскорблениями не считает.

Дору очень взволновал предстоящий концерт, и речи мистера Сандала так на нее подействовали, что она взялась продавать билеты, и в течение недели её было трудно стерпеть. Ей и вправду удалось продать девять билетов каким-то опрометчивым людям в Люишеме и Нью-Кроссе. А отец купил билеты для всех нас, и, когда наступил полный событий вечер, мы отправились в Камберуэлл сперва на поезде, а после трамваем via мисс Блейк (via означает, что нам не разрешалось ехать без нее).

Ехать на трамвае было довольно весело, но, выйдя из него и зашагав пешком, мы почувствовали себя как в книжке «Один в Лондоне» или «Первая молитва Джессики», потому что Камберуэлл – кошмарный район. Там поневоле думаешь о ветхих чердаках, в которых свистит ветер, или о жалких подвалах, где заброшенные дети творят чудеса, закладывая одежду своих родных и присматривая за младенцами. Вечер был сырым, мы шли по скользкой грязи. Элис запнулась на тротуаре за что-то звякнувшее, и это оказались пять шиллингов, завернутые в клочок газеты.

– Наверное, чье-то маленькое состояние, – сказала Элис. – И кто-то лишился денег как раз тогда, когда радостно собирался их потратить. Мы должны сдать находку в полицию.

Но мисс Блейк сказала, что нет, мы уже опаздываем, поэтому мы отправились дальше. Элис сжимала пакетик в муфте на протяжении всего концерта. Я ничего не скажу о концерте, кроме того, что он был довольно веселым – вы, наверное, не раз за свою юную жизнь бывали на таких воодушевляющих концертах.

После представления мы уговорили мисс Блейк позволить нам пройти через светло-голубую бумажную дверь рядом со сценой и найти мистера Сандала. Мы надеялись, что он случайно слышал, кто потерял пять шиллингов, и вернет их скорбящей семье. Он очень спешил, но взял деньги и сказал, что даст нам знать, если что-нибудь выяснит.

Потом мы весело пошли домой, распевая отрывки шуточных песен, которые сын епископа исполнил на концерте, и не задумываясь о том, что мы уносим домой.

А через несколько дней все мы стали очень сварливыми. Элис, которая обычно так похожа на славного парня, как только может быть похожа девчонка, ворчала больше других, а если ее упрекали, тут же начинала хныкать. И всех нас ужасно знобило, и у нас закончились носовые платки, а потом началась головная боль. Помню, голова Освальда была особенно горячей, и ему хотелось на что-нибудь ее положить – на спинки стульев, на столы, в общем, на что-нибудь твердое.

Но зачем затягивать изложение печальных событий? То, что мы привезли из Кэмберуэлла, было корью, и, как только взрослые узнали в Зловещем Незваном Госте смертельно опасную болезнь, нас уложили в постели, и на некоторое время нашим приключениям пришел конец.

Конечно, стоит вам пойти на поправку, как можно есть виноград и другие деликатесы, перепадающие не каждый день, но пока вы лежите с температурой в постели и сморкаетесь, раскаленные и красные, как омар, вы склонны думать, что это слишком высокая плата за любой концерт, каким бы потрясающим он ни был.

Мистер Сандал пришел к отцу в тот самый день, когда всех нас отправили по постелям. Он нашел владельца пяти шиллингов. Оказалось, это плата за услуги врача, деньги потерял глава семьи, где все поголовно заболели корью. И если бы мы сразу отнесли находку в полицию, Элис не сжимала бы ее в руке весь концерт… Но я не буду винить в случившемся мисс Блейк. Она оказалась очень хорошей сиделкой и с неутомимым усердием читала нам вслух, пока мы выздоравливали.

Итак, мы стали жертвами отвратительной болезни, и в конце концов нас отправили восстанавливать здоровье к морю. Отец не мог присматривать за нами сам, поэтому нас отправили погостить к сестре мистера Сандала. Она была похожа на него, только еще правильнее во всех отношениях.

Путешествие было очень весёлым. Отец проводил нас на вокзал Кэннон-стрит, и всю дорогу мы ехали в отдельном купе, и видели станцию, на которой Освальд не хотел бы работать носильщиком. Грубияны-мальчишки на этой станции высовывают головы из окон поезда и орут: «Кто тут дурак?», а носильщикам приходится кричать: «Это я!», потому что станция называется Этойя, а носильщики должны выкрикивать название остановки и не могут защититься от жестоких шуточек.

Помню восхитительный момент, когда поезд вынырнул из туннеля, мы посмотрели на холмы и увидели за ними серо-голубую линию – море. Мы не видели моря с тех пор, как умерла мама. Уверен, мы, старшие, подумали об этом, поэтому вели себя тише младших. Я не хочу ничего забывать, но некоторые воспоминания заставляют чувствовать себя опустошенным и потерянным.

Выйдя на нужной станции, мы сели в линейку. Под некоторыми живыми изгородями росли первоцветы и много фиалок. Наконец мы добрались до дома мисс Сандал – он маленький, квадратный, белый и стоит у въезда в деревню. За домом есть большая старая ветряная мельница, на которой больше не мелют зерно, и рыбаки хранят в ней сети.

Мисс Сандал в мятом тусклом платье вышла из зеленых ворот, чтобы встретить нас. У нее длинная тонкая шея, и волосы тоже тусклые, туго стянутые на затылке.

– Всем добро пожаловать! – сказала она любезно, но тоном, слишком напоминающим тон мистера Сандала.

Мы вошли в дом, и мисс Сандал показала нам гостиные и наши комнаты, а потом оставила нас, чтобы мы умылись. Как только она ушла, мы в едином порыве распахнули двери наших комнат и выплеснулись на лестничную площадку со стремительностью великих американских рек.

– Ну и ну! – сказал Освальд, и остальные сказали то же самое.

– Вот так домик! – заметил Дикки.

– Похоже на работный дом или больницу, – сказала Дора. – Думаю, мне он нравится.

– Наводит на мысли о лысых, – заявил Эйч-Оу. – Здесь так голо.

Он попал в точку. Все стены в доме были покрыты белой штукатуркой, мебель (очень скудная) тоже была белой. Никаких ковров – только белые циновки. И ни в одной комнате ни единого украшения! На каминной полке в столовой стояли часы, но их трудно считать украшением, ведь они приносят пользу. Еще на каминной полке были фотографии, всего-навсего шесть штук, и все коричневатые. На одной из фотографий слепая девушка сидела на апельсиновом дереве, держа в руках сломанную скрипку. Фотография называлась «Надежда».

После того, как мы умылись, мисс Сандал пригласила нас выпить чаю, и, когда мы уселись, сказала:

– Девиз нашей маленькой семьи: «Простая жизнь и возвышенные мысли».

Некоторые из нас на мгновение испугались, что это означает: еды дадут мало. Но, к счастью, это оказалось не так. Еды было много, но никакого мяса, только молочное, фрукты, овощи и булочки. Мы скоро привыкли к такому меню, и оно стало нам нравиться.

Мисс Сандал была очень добра. Она предложила почитать нам вслух после чая, и некоторые из нас, обменявшись отчаянными взглядами, ответили, что это будет замечательно.

Но Освальд, мужественно собравшись с силами, очень вежливо спросил:

– А можно, мы сначала посмотрим на море? Потому что…

– Конечно, можно, – ответила мисс Сандал и, добавив что-то о «природе, которая баюкает нас на коленях, как милая старая нянюшка», отпустила нас.

Мы спросили, в какую сторону идти, и помчались по дороге, через деревню и дальше к дамбе, а потом радостно спрыгнули на песок.

Автор не будет беспокоить вас описанием могучих океанских волн; должно быть, вы уже о них читали, если не видели сами. Он просто расскажет о том, чего вы, возможно, не знаете: оказывается, чайки едят моллюсков – мидий и сердцевидок, раскалывая клювами раковины. Автор видел, как они это делали. Наверное, вы прекрасно знаете, что можно копаться в песке (если у вас есть лопата), строить песчаные замки и оставаться в них, пока вас оттуда не прогонит прилив.

Больше я ничего не скажу, кроме того, что, глядя на море и песок, мы чувствовали, что нас ничуть не беспокоит, что подумает о нас мисс Сандал и насколько простую жизнь она может заставить нас вести; главное, у нас есть соленые глубины.

Для купания было еще слишком рано (я имею в виду время года) и слишком поздно (я имею в виду вечер), но мы бродили по мелководью, а это почти то же самое, что купаться, ведь почти каждый раз после этого приходится переодеваться с головы до ног.

Когда стемнело, нам пришлось вернуться в белый дом на ужин. После ужина оказалось, что мисс Сандал не держит прислугу. Конечно, мы предложили помочь помыть посуду, и Эйч-Оу разбил всего две тарелки.

Ничего такого, о чем стоило бы рассказать, не происходило до тех пор, пока мы не прожили в белом доме больше недели и не познакомились с береговой охраной и многими деревенскими жителями. Мне очень нравятся береговые охранники. Похоже, они знают всё, о чем вы хотите услышать. Мисс Сандал часто читала нам книжки стихов и о парне по имени Торо, который умел ловить рыб руками (им это нравилось, они ему позволяли). Мисс Сандал была доброй, но очень похожей на свой дом – думаю, ее разум был таким же лысым и голым. Эта очень, очень спокойная дама говорила, что люди, потерявшие самообладание, не живут возвышенной жизнью. Но вот однажды пришла телеграмма, и мисс Сандал утратила спокойствие и стала вести себя совсем как обычные люди: сильно оттолкнула Эйч-Оу, который встал у нее на пути, когда она искала сумочку, чтобы оплатить ответную телеграмму. Мисс Сандал побледнела, а глаза ее покраснели, совсем как у тех, кто живет низшей или обыкновенной жизнью.

– Дорогая, какой ужас! – сказала она Доре. – Мой бедный брат упал! Я должна немедленно ехать к нему.

И она послала Освальда заказать пролётку в отеле «Старый корабль», а девочек – узнать, сможет ли в ее отсутствие миссис Бил приходить и заботиться о нас. Потом она поцеловала нас всех и уехала, очень несчастная.

Позже мы узнали, что бедный достойный мистер Сандал взобрался на строительные леса, чтобы вручить рабочему брошюрку о вреде выпивки. Но мистер Сандал не знал, на какой части лесов нужно стоять (рабочий-то, конечно, знал), поэтому обрушил вниз полдюжины досок и рабочего, и если бы внизу случайно не проезжал фургончик с мусором, в который они упали, они бы простились с жизнью. А так мистер Сандал только сломал руку и разбил голову. Рабочий остался невредим, но разъярён. Рабочий был трезвенником.

Пришла миссис Бил и первым делом купила и приготовила баранью ногу. Мы поели мяса впервые с тех пор, как прибыли в Лимчерч.

– Наверное, она не может позволить себе хорошее мясо, – сказала миссис Бил, – но ваш папа, думаю, платит за ваше проживание и хочет, чтобы вы поели чего-нибудь посытнее.

Поэтому она приготовила еще и йоркширский пудинг. Вкусный.

После обеда мы уселись на дамбе, такие сытые, какими не были ни разу за последние дни, и Дора сказала:

– Бедная мисс Сандал! Я никогда не думала о том, что у нее проблемы с деньгами. Хорошо бы ей чем-нибудь помочь.

– Можно пойти и попеть на улице, – предложил Ноэль.

Но какой толк от этого предложения, если в деревне всего одна улица, и люди здесь слишком бедны, чтобы просить у них за пение деньги? А вокруг – поля, где живут только овцы, которым нечего дать, кроме своей шерсти, а когда дело доходит до стрижки, её берут без спросу.

Дора считала, что мы сможем уговорить отца дать денег мисс Сандал, но Освальд знал, что это дохлый номер.

Внезапно кого-то осенила мысль. Не буду говорить, кого именно.

– Ей бы следовало сдавать комнаты, как это делают все остальные люди в Лимчерче, – сказал этот «кто-то».

Это было началом дальнейших событий. Мы взяли крышку картонной коробки и, пустив в ход все взятые с собой разноцветные мелки, написали вот что:

ЖИЛЬЕ В АРЕНДУ!

СПРАШИВАЙТЕ В ДОМЕ!

Буквы мы написали по линейке, очень аккуратно, и перед тем, как лечь спать, приклеили объявление к окну нашей с Дикки спальни клейкой бумагой.

Когда Освальд утром поднял жалюзи, он увидел, что на картонку смотрит целая толпа детей. Миссис Бил вышла и шуганула их, как кур. Нам не пришлось объяснять ей, что это за картонка, она ни разу о ней не заговорила. Я никогда не знал другой такой женщины, как миссис Бил: она занималась только своими делами. Позже она сказала, что решила – картонку велела нам выставить мисс Сандал.

Что ж, два или три дня прошли без происшествий, если не считать того, что мы получили письмо от мисс Сандал, в котором она рассказывала, как стонет бедный страдалец, и письмо от отца с просьбами быть паиньками и не попадать в переделки.

Проходившие мимо дома люди смотрели на нашу картонку и смеялись. Но однажды джентльмен, проезжавший в экипаже, увидел радужную красоту нашего написанного мелками объявления, остановился, вылез и пошел по дорожке. У джентльмена было бледное лицо, седые волосы и очень яркие глаза, которые двигались быстро, как глаза птицы. Новый с иголочки твидовый костюм не очень ему шел.

Дора и Элис открыли дверь прежде, чем он успел постучать, и у автора есть основания полагать, что сердца их бешено колотились.

– Сколько? – коротко спросил джентльмен.

Элис и Дора были так удивлены его порывистостью, что смогли ответить только:

– Э-э-э…

– Именно, – быстро сказал джентльмен.

Тут Освальд скромно выступил вперед и предложил:

– Не зайдете ли в дом?

– Непременно, – ответил джентльмен и вошел.

Мы провели его в столовую и попросили извинить нас, дескать, мы выйдем на минутку. За дверью мы принялись шепотом совещаться.

– Всё зависит от того, сколько комнат ему нужно, – сказала Дора.

– Давайте назовем цену за каждую комнату, – предложил Дикки, – и еще сверху, если он хочет, чтобы миссис Бил ему прислуживала.

Мы согласились и решили, что фунт за комнату кажется справедливой ценой. Сойдясь на этом, мы вернулись.

– Сколько комнат вам нужно? – спросил Освальд.

– Все, какие тут есть, – ответил джентльмен.

– По фунту за каждую, – сказал Освальд, – и еще сверху для миссис Бил.

– Сколько будет всего?

Освальд подумал минуту и ответил:

– Девять комнат – значит, девять фунтов, и два фунта в неделю для миссис Бил, потому что она вдова.

– Договорились! – сказал джентльмен. – Поеду за своими чемоданами.

Он вышел, сел в свой экипаж и укатил. Только когда он скрылся в голубой дали, Элис вдруг спросила:

– Но если он снял все комнаты, где же мы будем спать?

– Он, должно быть, ужасно богат, – сказал Эйч-Оу, – раз хочет снять все комнаты.

– Ну, как бы он ни был богат, он не может спать одновременно везде, – рассудил Дикки. – Мы можем подождать, пока он ляжет спать, а потом лечь в той комнате, которую он не выберет.

Но Освальд был тверд, как скала. Он знал: раз мужчина заплатил за все комнаты, они должны быть в полном его распоряжении.

– Он не будет спать на кухне, – сказала Дора. – Разве нельзя переночевать там?

Но остальные ответили, что мы не можем и не будем там спать.

И вдруг Элис сказала:

– Знаю! Мельница. Там кучи рыболовных сетей, и каждый может завернуться в одеяло, как индеец. Мы покинем дом под покровом ночи после того, как Бил уйдет, и вернемся до её утреннего прихода.

Это казалось рискованным поступком, и мы согласились. Только Дора сказала, что, по её мнению, там будет сквозить.

Конечно, мы сразу отправились на мельницу, чтобы составить план и подготовиться к тихим ночным дежурствам.

У ветряной мельницы три этажа, не считая цокольного. Первый этаж почти пустой, на следующем полно жерновов и механизмов, а верхний – то место, откуда зерно стекает на жернова. Мы решили отдать девочкам первый этаж, заваленный грудами сетей, а мы, мальчики, будем спать среди жерновов этажом выше.

Мы уже вытащили из дома тайком последнее из шести одеял, отнесли на мельницу и спрятали в корзине для белья, когда послышался стук колес, и к дому снова подъехал тот джентльмен. У него оказался всего один чемодан, очень маленький.

Вернувшись к дому, мы увидели, что миссис Бил приседает перед ним в дверях. Конечно, мы рассказали ей, что этот джентльмен снял комнаты, но не сказали, сколько именно, опасаясь, что она спросит, а где же мы будем спать. Мы чувствовали, что немногим взрослым понравятся наши ночевки на мельнице, хотя теперь мы и жили возвышенной жизнью, жертвуя собой, чтобы заработать деньги для мисс Сандал.

Джентльмен заказал на ужин баранью отбивную и свиные ножки, а обнаружив, что не может этого получить, сказал:

– Тогда окорок и шпинат!

Но в деревне не было шпината, поэтому пришлось ему ограничиться яйцами с беконом. Миссис Бил приготовила ужин, а когда джентльмен наелся, помыла посуду и ушла домой.

Мы остались одни. Мы слышали, как джентльмен напевает себе под нос, что хотел бы стать птичкой, чтобы к кому-то прилететь.

Тогда мы взяли фонарь, который брали всегда, выходя на улицу темными вечерами, и прокрались к мельнице. Было гораздо темнее, чем мы ожидали.

Мы решили не раздеваться, отчасти для того, чтобы было теплее, а отчасти на случай внезапной тревоги – вдруг рыбаки захотят вытащить свои сети посреди ночи, что иногда случалось при благоприятном приливе.

Мы оставили фонарь девочкам, а сами поднялись наверх с огарком свечи, который приберег Дикки, и попытались устроиться поудобнее среди жерновов и механизмов. Это оказалось нелегко, и Освальд не пожалел, когда услышал, как Дора дрожащим голосом зовет с нижнего этажа:

– Освальд! Дикки! Может кто-нибудь из вас на секундочку спуститься?

Освальд бросился на помощь расстроенной сестре.

– Просто тут немного неудобно, – прошептала она. – Я не хотела кричать из-за Ноэля и Эйч-Оу. Не хочу их пугать, но не могу выбросить из головы мысль о том, что если что-нибудь выскочит из темноты, я умру. Может, вы все переберётесь сюда? Сети удобные, и мне бы очень хотелось, чтобы вы все сюда пришли.

Элис сказала, что лично она не боится, но вдруг тут есть крысы, которыми, как говорят, кишат старые здания, особенно мельницы?

Мы согласились спуститься и велели Ноэлю и Эйч-Оу идти вниз, ведь там удобнее, и на ночь легче устроиться среди рыболовных сетей, чем среди механизмов. Время от времени что-то шуршало среди сломанных стульев, рубанков, корзин, лопат, мотыг и обломков корабельных рангоутов в дальнем конце нашей спальни, но Дикки и Освальд решительно заявили, что это ветер или галки вьют гнезда, хотя, конечно, знали, что ночью птицы гнезд не вьют.

Спать на мельнице почему-то оказалось вовсе не так весело, как мы думали. Во-первых, ужасно неудобно спать без подушки, а рыболовные сети настолько жесткие, что их никак не сложить на манер подушки. И если вы не родились краснокожим индейцем, вы не умеете заворачиваться в одеяло так, чтобы не продувало сквозняком. Когда мы погасили фонарь, Освальду не раз казалось, что в темноте по его лицу ползают уховертки и пауки, но, чиркнув спичкой, я ничего такого не увидел.

Пустые мельницы скрипят, шуршат и странно шевелятся. Освальд не боялся, но подумал, что с тем же успехом мы могли бы ночевать на кухне, ведь пока джентльмен спит, кухня ему не нужна. Видите ли, мы тогда думали, что он будет спать всю ночь, как все нормальные люди.

Наконец мы заснули, и ночью девочки перебрались к своим смелым братьям, поэтому, когда утреннее солнце «засияло пыльными золотыми полосами сквозь щели старого здания» и разбудило нас, мы все лежали уютной кучей, как выводок щенков.

– О, я так окоченела! – сказала Элис, потягиваясь. – Никогда раньше не спала в одежде. Меня как будто накрахмалили и выгладили, как воротничок.

Мы все чувствовали себя примерно так же. И наши лица тоже закоченели – эту странность автор может объяснить только одним: ночью по нам действительно разгуливали пауки. Кажется, древние греки считали их ядовитыми, и, возможно, именно так паучий яд влияет на жертву.

– Думаю, жить на мельницах – просто жуть, – заметил Эйч-Оу, когда мы его разбудили. – Ни умыться, ни причесаться, ничего!

– Ты не всегда так заботишься о своих волосах, – сказал Дикки.

– Не будь таким несносным, – упрекнула Дора.

– Сама несносная, – огрызнулся Дикки.

Есть что-то странное в ночевке в одежде, из-за чего становишься не таким добрым и вежливым, как обычно. Думаю, именно поэтому бродяги такие свирепые: сбивают людей с ног на заброшенных дорогах и пинают. Освальду точно захотелось бы пнуть того, кто хоть немного ему бы нагрубил. Но по счастливой случайности никто этого не сделал.

Автор видел картину под названием «Безнадежный рассвет»[18]. Мы чувствовали себя так же, как горюющие на этой картине женщины, и видели все в мрачных красках.

Мокрую от росы зеленую лужайку между мельницей и белым домом пересекла группа жалких людей с такими грязными руками и лицами, что счастливчики, ни разу не ночевавшие на мельнице или не видевшие тех, кто там ночевал, не поверили бы своим глазам.

– Никогда больше не буду вставлять в стихи строки про утреннюю росу, – сказал Ноэль. – Она вовсе не такая поэтичная, как думают люди, и холодная, как лед… Холодит прямо сквозь ботинки.

Мы почувствовали себя гораздо лучше, хорошенько поплескавшись в вымощенной кирпичом задней кухне, которую мисс Сандал называет ванной комнатой. Элис развела огонь, вскипятила чайник, и мы выпили чаю и съели яичницу. Потом посмотрели на часы – была половина шестого, поэтому мы поспешили перебраться в другую часть дома до прихода миссис Бил.

– Хотел бы я, чтобы мы пытались жить возвышенной жизнью каким-нибудь менее зверским способом, – сказал Дикки, шагая по коридору.

– Жить возвышенной жизнью всегда с непривычки трудно, – ответила Элис. – Наверное, это как с новыми ботинками. Но когда привыкнешь, будешь рад, что перетерпел. Давайте послушаем у дверей, пока не выясним, в которой комнате он не спит.

Мы прислушивались по очереди у дверей всех спален, но ни разу не услышали храпа.

– Может, он грабитель? – спросил Эйч-Оу. – И только притворился, что ему нужно жилье, чтобы проникнуть в дом и забрать все ценное?

– Здесь нет ничего ценного, – ответил Ноэль.

И сказал правду, потому что у мисс Сандал не было ни серебра, ни украшений (если не считать оловянной броши), даже её чайные ложки были деревянными – их очень трудно содержать в чистоте и приходилось чистить.

– Может, он не храпит во сне, – сказал Освальд. – Бывают такие люди.

– Только не старые джентльмены, – возразил Ноэль. – Вспомни нашего дядю-индейца. Впервые услышав его храп, Эйч-Оу подумал, что в дом забрались медведи.

– Возможно, он встал с жаворонками, – сказала Элис, – и удивляется, почему завтрак не готов.

Мы прислушались у дверей столовой и сквозь замочную скважину услышали, как там кто-то двигается и негромко насвистывает мелодию песни «Хотел бы я птичкой стать». Мы открыли дверь, вошли, собираясь усесться за стол… Но чуть не свалились кучей-малой на циновку у порога. У нас перехватило дыхание, и никто из нас не смог вымолвить даже «потрясно», хотя это слово каждому пришло на ум.

Я читал о людях, не верящих своим глазам, и всегда думал, что это очень глупо с их стороны, но теперь автор и вправду не до конца верил, что ему не приснились джентльмен, ночь на мельнице и всё остальное.

– Раздвиньте шторы, – сказала Элис.

Мы так и сделали.

Хотел бы я, чтобы читатель удивился так же, как удивились мы.

Когда мы видели эту комнату в последний раз, стены здесь были белыми и голыми, а теперь их покрывали великолепнейшие рисунки, сделанные цветными мелками… Но когда мы рисуем, мы пользуемся мелками разных цветов, а тут одну картину нарисовали сплошь зеленым цветом, другую – коричневым, третью – красным и так далее. Причем мелки были какого-то совершенно неизвестного нам вида, ведь некоторые линии, жирные, сияющие, получились толще дюйма.

– Просто потрясающе! – воскликнула Элис. – Он, должно быть, корпел над этим всю ночь. Он замечательный художник! Наверное, тоже пытается жить возвышенной жизнью – тайком тратит время на то, чтобы украшать чужие дома.

– Интересно, что бы он сделал, если бы тут были обои с узором из коричневых розочек, как в доме миссис Бил, – сказал Ноэль. – Посмотрите на того ангела! Разве не поэтично? Чувствую, я должен о нем написать.

Ангел, нарисованный серым, и вправду был хорош: с очень широкими крыльями, распахнутыми во всю стену, с большой охапкой лилий в руках. Еще на стенах красовались чайки, во́роны, бабочки, балерины с крыльями бабочек, человек с самодельными крыльями, собирающийся спрыгнуть со скалы, феи, летучие мыши, летучие лисицы и летучие рыбы. Красными мелками джентльмен нарисовал великолепного крылатого коня – его крылья переходили с одной стены на другую, скрещиваясь с крыльями ангела. По стенам летали десятки и десятки птиц, нарисованных всего несколькими линиями, но точно и похоже. Вы сразу поняли бы, что нарисовано на любой из картин. И у всех созданий были крылья. Как бы Освальд хотел, чтобы такие картины нарисовали в его доме!

Мы стояли и как завороженные смотрели на рисунки, как вдруг открылась дверь в следующую комнату, и перед нами предстал джентльмен, испачканный разноцветными мелками – я и представить не мог, что можно так перемазаться, даже нарисовав столько рисунков. Джентльмен держал какую-то штуковину из проволоки и бумаги.

– Вам не хотелось бы полетать? – спросил он.

– Хотелось бы! – хором ответили мы.

– Что ж, – сказал он, – у меня есть симпатичный маленький летательный аппарат. Я надену его на одного из вас, а потом вы выпрыгнете из чердачного окна. Вы не представляете, каково это – летать.

Мы сказали, что предпочли бы не выпрыгивать из окон.

– Но я настаиваю! – сказал джентльмен. – Я от всего сердца хочу этого, дети мои… И не могу позволить, чтобы вы в силу своего невежества отказались от шанса, который выпадает раз в жизни.

Мы продолжали твердить: «Нет, спасибо» и почувствовали себя очень неловко, потому что джентльмен начал дико вращать глазами. А потом он сказал:

– Тогда я тебя заставлю! – и схватил Освальда за руку.

– Нет, не заставите, еще чего! – воскликнул Дикки и схватил за руку джентльмена.

Дора, сильно побледнев, проговорила очень чопорно и внятно:

– Я думаю, было бы чудесно полетать. Вы покажете мне, как выглядит летательный аппарат в развернутом виде?

Джентльмен выпустил Освальда и начал разворачивать аппарат, и тогда Дора одними губами беззвучно выговорила: «Бегите!»

Мы побежали (Освальд слегка задержался), а затем и Дора в одно мгновение выскочила из комнаты, захлопнула дверь и заперла ее.

– На мельницу! – крикнула она, и мы бросились туда, как сумасшедшие, заложили на засов большую дверь, поднялись на второй этаж и выглянули в окно, чтобы предупредить миссис Бил.

Мы стали хлопать Дору по спине, Дикки назвал ее Шерлоком Холмсом, а Ноэль сказал, что она героиня.

– Ничего подобного, – ответила Дора. – Просто я вспомнила, как читала, что надо притвориться, будто ублажаешь сумасшедшего, а потом сбежать. Я-то сразу поняла, что он сумасшедший. О, всё могло закончиться просто ужасно! Он мог бы заставить всех нас выпрыгнуть из чердачного окна, и не осталось бы никого, кто смог бы рассказать о случившемся отцу. О-о-о!

И она заплакала.

Но мы гордились Дорой, и я пожалел, что иногда мы смеемся над ней… Просто трудно бывает над ней не смеяться.

Мы решили подать сигнал первому, кто пройдет мимо, и попросили Элис снять свою красную фланелевую нижнюю юбку, чтобы сделать сигнальный флаг.

Первыми показались двое мужчин в легком экипаже. Мы помахали сигнальной нижней юбкой, они подъехали, один вылез и подошел к мельнице. Мы объяснили, что у нас в доме сумасшедший, который хочет, чтобы мы прыгали из окон.

– Ну точно! – крикнул мужчина оставшемуся в повозке. – Нашли!

Тогда тот привязал лошадь к воротам.

– Спускайтесь вниз, юные леди и джентльмены, – сказал второй мужчина, когда ему рассказали, что случилось. – Он кроткий, как ягненок, и не понимает, что выпрыгивать из окон опасно. Он думает, это всё равно что летать. Как только он повидается с доктором, станет ангелочком.

Мы спросили, был ли джентльмен и раньше сумасшедшим или только что спятил?

– Конечно был! – ответил мужчина. – Он, так сказать, не дружит с головой с тех пор, как выпал из летательного аппарата, в котором летел вместе с приятелем. До этого он был художником… Наверное, превосходным. Но теперь он рисует только существ с крыльями и время от времени хочет заставить людей летать… Иногда совершенно незнакомых людей, таких, как вы. Да, мисс, меня наняли, чтобы присматривать за ним, и его картины часто развлекают меня, когда мы проводим время вместе. Бедный джентльмен!

– Как же ему удалось сбежать? – спросила Элис.

– Ну, мисс, брат этого бедняги был ранен, и мистер Сидни – так зовут художника – с ужасно расстроенным видом наклонился над лежащим, просто жалко было смотреть. На самом деле он вытаскивал деньги из карманов страдальца. Затем, пока все мы занимались мистером Юстасом, мистер Сидни просто собрал свой чемоданчик и вышел через заднюю дверь. Хватившись его, мы послали за доктором Бейкером – вот он – но к тому времени, как док пришел, было уже слишком поздно и мы не смогли быстро сюда добраться. Доктор Бейкер сразу сказал, что мистер Сидни вернется в дом, где прошло его детство. И доктор оказался прав.

Мы все вышли из мельницы, вместе с этим любезным человеком подошли к воротам и увидели, как сумасшедший садится в экипаж, очень кроткий и весёлый.

– Но, доктор, – сказал Освальд, – он обещал заплатить девять фунтов за комнаты. Разве он не должен отдать нам деньги?

– Вы могли бы догадаться, что он сумасшедший, раз сказал такое, – ответил доктор. – Зачем ему платить, если это дом его родной сестры? Н-но!

И они уехали.

Было грустно узнать, что джентльмен, в конце концов, не вел возвышенную жизнь, а был всего лишь сумасшедшим. И я еще сильнее пожалел бедную мисс Сандал. Как сказал Освальд девочкам, им куда больше повезло с братьями, чем ей, за что им стоит благодарить судьбу.

Месть контрабандиста

Шли дни, а мисс Сандал всё не возвращалась. Мы продолжали очень сожалеть о её бедности. По-моему, мы не виноваты, что когда попытались сдать её дом в аренду, первый же жилец оказался абсолютно безумным. Мисс Сандал повела себя как порядочная женщина и не написала об этом отцу. Во всяком случае, папа не упомянул ни в одном из писем о том, что наши добрые намерения привели к встрече с маньяком.

Освальд не любит отказываться от задумок только потому, что однажды его план потерпел крах. Планы героев часто поначалу терпят крах – так случилось с Брюсом[19] и с другими великими личностями. Кроме того, взрослые всегда твердят: «Если сперва ничего не получится, не бросайте попыток, пытайтесь снова и снова!»

Если это справедливо для изучения теоремы Эвклида и других дел, которыми вы предпочли бы не заниматься, насколько лучше срабатывает такой подход, когда вы хотите воплотить в жизнь собственную идею, а не идиотскую идею жестокосердного Эвклида или неизвестного, но столь же бесполезного автора, придумавшего таблицу умножения. Поэтому мы часто обсуждали, что бы еще такое сделать, чтобы мисс Сандал разбогатела. В общем, нам было о чём поговорить, когда мы устраивали небольшой перерыв между великолепными играми с мокрым песком на берегу моря.

Если нам хотелось ещё более интересных бесед, мы шли в лодочный сарай и болтали с береговой охраной. По-моему, береговые охранники – просто высший класс. Они совсем, как моряки, они и были моряками в юности. Вот только с охранниками можно поговорить, а с моряками не поговоришь, ведь они всё время в море (или хотя бы в гавани) и на борту корабля. Даже если бы вам посчастливилось попасть на военный корабль, вряд ли вы смогли бы набраться безумной смелости и заговорить с экипажем. Хотя в книгах юный герой всегда способен бесстрашно взобраться на верхушку мачты, как только ему прикажут.

Береговые охранники рассказывали нам о южных портах, о кораблекрушениях, об офицерах, которые им не нравились, о товарищах по команде, которые им нравились, но когда мы спросили о контрабанде, они ответили, что в наши дни она не стоит того, чтобы о ней говорить.

– Наверное, они думают, что им нельзя разговаривать о таких тёмных преступлениях с невинными детьми вроде нас, – с ухмылкой сказал Дикки.

– Да, – согласилась Элис. – Им невдомек, как много мы знаем о контрабандистах, бандитах, разбойниках с большой дороги, грабителях и фальшивомонетчиках.

Она вздохнула, и всем нам стало грустно при мысли о том, что у нас теперь нет шанса поиграть в этих преступников.

– Можно поиграть в контрабандистов, – сказал Освальд.

Но в его голосе не было надежды. Хуже всего во взрослении то, что вам все больше хочется, чтобы в ваших играх присутствовало что-то настоящее. Теперь Освальд уже не мог довольствоваться игрой в разбойников и взять в плен соседского Альберта, хотя когда-то, в более счастливые дни, был доволен и горд, проделав такое.

О контрабандистах мы узнали не от береговой охраны, а от очень старого человека, которого встретили на берегу в двух или трех милях от лодочного сарая. Старик сидел на гальке, прислонившись к перевёрнутой лодке, и курил такой крепкий табак, какого нос юного Освальда никогда еще не чуял – наверное, «Блэк Джек».

– Как поживаете? – спросили мы.

А Элис добавила:

– Не возражаете, если мы присядем рядом?

– Не возражаю, – ответил старый моряк.

Что он моряк, мы сразу поняли по его фуфайке и морским ботинкам.

Девочки просто уселись на берегу, а мы, мальчики, прислонились к лодке, как и моряк. Мы надеялись завязать с ним разговор, но сперва он казался слишком гордым. Он смахивал на викинга, такого бородатого, важного, из-за чего трудно было с ним разговориться.

Наконец он вынул трубку изо рта и сказал:

– Вот так собрание квакеров! Вы уселись здесь для того, чтобы просто смотреть на меня?

– Вы кажетесь очень симпатичным, – сказала Дора.

– И вы тоже, мисс, – последовал вежливый ответ.

– Мы ужасно хотим с вами поговорить, – сказала Элис. – Не возражаете?

– Ну так говори.

Но, как это часто бывает, никто не мог придумать, что бы такое сказать.

Внезапно Ноэль выпалил:

– Я тоже думаю, что вы симпатичный, но, по-моему, у вас такой вид, будто вам известна тайная история. Это так?

– Не-а, – ответил незнакомец, похожий на викинга. – Не знаю я никакой истории, ни тайной, ни какой другой. Когда я был мальчиком, я не шибко-то много ходил в школу.

– О! – сказал Ноэль. – Вообще-то я имел в виду – может, вы когда-нибудь были пиратом или еще кем-нибудь в этом роде?

– Да ни в жизнь, – ответил незнакомец, совсем оживившись. – Я презирал такие делишки. Я служил во флоте, пока не посадил зрение, слишком пристально вглядываясь в горящий порох. Пираты – это змеи, и их следует убивать.

Нам стало немного жаль. Быть пиратом, конечно, очень нехорошо, но в то же время очень интересно. Так часто случается, и это одна из причин, почему так трудно быть по-настоящему хорошим.

Только Дора осталась довольна и сказала:

– Да, быть пиратом очень неправильно. Как и разбойником с большой дороги или контрабандистом.

– Не знаю, как насчет разбойников с большой дороги, – ответил старик, – они, к сожалению, исчезли ещё до моего рождения. Но двоюродный дед моего отца по материнской линии однажды видел, как одного из них повесили. Разбойник был прекрасным храбрым парнем и произнес речь, пока прилаживали веревку. Все женщины причитали, шмыгали носами и швыряли в него букетиками.

– До него долетел хоть один из букетов? – спросила заинтересованная Элис.

– Навряд ли, – ответил старик. – Женщины никогда не могут как следует прицелиться. Но я не удивлюсь, если эти букеты немного приободрили парня. А потом все дрались, чтобы получить на счастье кусочек веревки, на которой его повесили.

– Расскажите о нем ещё что-нибудь, – попросили все мы, кроме Доры.

– Больше я ничего о нём не знаю. Его просто повесили – всего и делов. В старые времена прямо-таки любили таких вешать.

– А вы когда-нибудь были знакомы с контрабандистом? – спросил Эйч-Оу. – В смысле так близко, чтобы с ним поговорить?

– Как знать, – ответил старик и подмигнул.

И мы сразу поняли: береговые охранники ошибались, когда сказали, что контрабандистов больше не существует, и этот храбрый старик не расскажет о своих товарищах даже таким дружелюбно настроенным незнакомцам, как мы. Конечно, он же не мог знать наверняка, насколько дружелюбно мы настроены. Так мы ему и сказали.

– Нам очень нравятся контрабандисты, – заявил Освальд. – Мы ни словечком не обмолвимся, если вы нам о них расскажете.

– На здешних берегах их было много, когда мой отец был мальчишкой, – сказал старик. – А отец двоюродного брата моего отца сам занимался контрабандой, и у него хорошо получалось. И что же он делает? Идет жениться, а таможенники хватают его в день свадьбы, уводят прямо от дверей церкви и сажают в тюрьму в Дувре.

– Ой, бедная его жена, – огорчилась Элис. – И что же она сделала?

– Она-то ничего не сделала, – ответил старик. – Женщина и не должна ничего делать, пока ей не скажут. Её муж так преуспел в контрабанде, что усердным трудом скопил достаточно денег, чтобы о нем прошел слушок. Итак, она ожидает его и обслуживает клиентов в «Звоне колоколов», потому что хорошо знает: не такой он парень, чтобы позволить какой-то там тюряге встать на пути его успеха. Ну и через три недели после свадьбы, день в день, к двери «Звона колоколов» подходит запыленный парень. В той гостинице сдавались номера, вы понимаете.

Мы сказали, что понимаем, и, затаив дыхание, попросили:

– Продолжайте!

– Запыленный парень и был тот самый контрабандист, он приклеил бороду, надел повязку через глаз и пришел в тот день, когда в гостинице не было никого, кроме нее.

«Привет, миссис, – говорит он, – у вас есть комната для тихого парня?»

«Я не беру в постояльцы мужчин, – говорит она, – от них одно беспокойство».

«Если я не ошибаюсь, со мной вы и вправду хлебнете беспокойства», – говорит он.

«Это мы еще посмотрим», – говорит она.

«Так возьми и посмотри», – говорит он, и срывает с глаза повязку, и отклеивает бороду, и целует ее, и хлопает по плечу. Она всегда говорила, что чуть не умерла, когда увидела под бородой своего мужа. Так она и сдала комнату собственному мужу, а он пошел работать на ферму Аптона с накладной бородой, а по ночам продолжал заниматься контрабандой. И в течение года или больше никто не знал, что это он. Но в конце концов его поймали.

– И что с ним стало? – хором спросили мы.

– Умер, – ответил старик. – Но, господи боже, все, кто жил в те далекие времена – все умерли. И таможенники, и контрабандисты, и знатные люди, все они легли в землю под маргаритки.

Нам стало очень грустно, и Освальд поспешно спросил, не занимается ли кто-нибудь сейчас контрабандой.

– В наших краях – нет, – ответил старик удивительно живо. – Выкиньте это из головы. Но я знавал одного парня – молодого, голубоглазого – в Сандерленде, вот там контрабандой занимались. Он перевозил немало табачка и всякой всячины, завернув в старую рубашку. И вот однажды, когда он причалил к берегу, на него выскочил береговой охранник. «На этот раз влип», – думает контрабандист, но вслух говорит: «Привет, Джек, это ты? Я думал, бродяга».

«Что у вас в этом свертке?» – спрашивает береговой охранник.

«Постиранная одежда, – говорит тот, – и пара старых ботинок».

Тогда охранник спрашивает: «Вам помочь донести сверток до дому?» – думая, что парень не согласится, если в свертке что-то неположенное. Но парнишка был слишком востёр. «Если я откажусь, он меня сграбастает, – подумал он. – А если соглашусь… Что ж, всё-таки есть шанс».

И вот он протягивает сверток, и береговой охранник думает, что всё в порядке, и помогает отнести свёрток в дом матери парня, раскаиваясь в своих низких подозрениях в отношении бедного старика. Но всё это произошло не здесь, нет, нет.

Дора раскрыла рот… Думаю, она собиралась сказать:

– Старика? Но я думала, он был молодым человеком с голубыми глазами, – но в эту минуту появился береговой охранник и довольно резко велел нам отвалить от лодки.

Он был ужасно неприятным. Как сильно он отличался от наших собственных береговых охранников! Он служил на другой станции.

Старик вставал очень медленно. И всё время, пока он распрямлял длинные ноги, охранник изо всех сил продолжал быть неприятным (громким голосом). Наш старик сказал, что еще никому не помешал избыток вежливости, и мы с ним ушли, очень сердитые.

Элис, державшая старика за руку по пути в деревню, спросила его, почему береговой охранник так ужасно себя вел.

– Чего они только не вбивают себе в головы, – ответил старик. – Подозревают невесть в чём даже самых невинных. Дело в том, что сейчас в этих краях нет контрабанды, береговой охране нечего делать, вот она и цепляется к честным людям.

Мы очень тепло распростились со стариком, пожав ему руку. Он жил в коттедже на отшибе и держал свиней. Мы не попрощались, пока не увидели всех свиней.

Осмелюсь предположить, мы не стали бы так сильно недолюбливать неприятного берегового охранника, если бы он не появился, когда мы разговаривали с нашими собственными береговыми охранниками, и не спросил, почему те пускают на лодочную станцию шайку юных мошенников. Мы ушли с молчаливым достоинством, но не забыли оскорбления.

Тем же вечером, лежа в постели, Освальд спросил:

– Тебе не кажется, что было бы здорово, если бы у береговой охраны было чем заняться?

Дикки зевнул и сказал, что не знает.

– Хотел бы я быть контрабандистом, – продолжал Освальд. – О, да, спи, если хочешь; но у меня есть идея, и если ты предпочитаешь не вмешиваться, я возьму вместо тебя Элис.

– Валяй, говори!

Дикки, теперь весь внимание, приподнялся на локте.

– Тогда слушай, – сказал Освальд. – Думаю, мы могли бы стать контрабандистами.

– Мы и так слишком часто в них играли, – напомнил Дикки.

– Но я не про игру, – сказал Освальд. – Я имею в виду – стать контрабандистами по-настоящему. Конечно, придется начать с малого. Но со временем мы должны раскрутиться. И мы могли бы неплохо заработать для бедной мисс Сандал.

– Вещи, которые провозят контрабандой, стоят дорого, – возразил Дикки.

– Ну у нас есть деньги, которые индийский дядя прислал в субботу. У нас бы точно всё получилось. Мы попросили бы кого-нибудь вывезти нас ночью на одной из рыбацких лодок во Францию, там купили бы бочонок, тюк или что-нибудь другое контрабандное и быстренько вернулись бы обратно.

– Да, и нас бы схватили и посадили в тюрьму. Я в этом не участвую, – сказал Дикки. – Кроме того, кто бы нас подвез?

– Тот похожий на викинга старик. Но, конечно, если ты боишься…

– Я ничего не боюсь, – сказал Дикки. – Кроме того, что выставлю себя на посмешище. Не злись, Освальд. Послушай – положим, мы повезём бочонок, в котором ничего нет… Или в нём будет обычная вода. Мы всё равно отлично развлечёмся, а если нас схватят, посмеёмся над тем грубияном из береговой охраны.

Освальд согласился с этим планом, но при условии, что мы будем считать, будто в бочонке бренди, что бы в нём ни было на самом деле. На том и порешили.

Контрабанда – занятие для мужчин, девушки по природе своей не годятся для такого дела. По крайней мере, Дора не годится; а если бы мы рассказали о своей затее Элис, она бы настояла на том, чтобы переодеться мальчиком и отправиться с нами, а мы знали, что отцу это не понравится. И мы решили, что Ноэль и Эйч-Оу слишком молоды, чтобы добиться успеха на контрабандном поприще. Поэтому мы с Дикки придержали нашу идею при себе.

На следующий день мы отправились навестить викинга. Мы не сразу втолковали ему, чего от него хотим, но когда викинг, наконец, понял, он много раз сильно хлопнул себя по ноге и заявил, что мы пошли в старинных контрабандистов.

– Но я не могу вам этого позволить, – сказал он. – Если вас сгрябчат, кинут в каменный мешок, благослови вас господь.

Тогда мы объяснили, что в бочонке на самом деле будет всего лишь вода, и он еще сильнее хлопнул себя по ноге – кому угодно стало бы больно, кроме закаленного старого морского волка.

Услышав про воду, он отнекивался уже не так сильно, и в конце концов сказал:

– Что ж, вот какое дело. У Бенендена есть лодка «Мэри Сара», и он часто берет одного-двух подростков на ночную рыбалку, если их папа с мамой не возражают. Напишите своему папе и спросите, можно ли вам на ночную рыбалку, или попросите написать мистера Чартериса. Он знает, что мальчишки, дети приезжих, частенько так делают. И если ваш папа разрешит, я договорюсь с Бененденом. Но имейте в виду, это всего лишь ночная рыбалка. Не нужно болтать ни о каких бочонках. Всё только между нами.

Мы сделали в точности, как он сказал. Мистер Чартерис – священник – был очень любезен и написал письмо, и отец ответил: «Можете поехать, но будьте осторожны и не берите с собой девочек и малышей».

Мы показали письмо девочкам, и оно погасило мелочные обиды, которые разгорались из-за того, что мы с Диком так много говорили о бочонке, не рассказывая остальным, о чем секретничаем. Само собой, мы ни разу не обмолвились о бочонке вслух, а разговаривали только друг с другом, сдержанным шепотом. Приказ отца не брать девочек и малышей убил в зародыше любые дикие идеи, которые могли возникнуть у Элис насчет того, чтобы отправиться с нами юнгой.

Старый викинг теперь так заинтересовался нашей затеей, что запланировал всё самым лучшим образом. Он выбрал очень тёмную ночь – к счастью, тёмные ночи как раз начались. Выбрал нужный момент начала прилива, и в сером вечернем свете, когда солнце садилось, а море почему-то казалось мокрее, чем в любое другое время, мы надели толстые рубашки, поверх них – самые плотные свои костюмы и еще футбольные куртки, потому что нам сказали, что будет очень холодно. Потом мы попрощались с сестрами и малышами. Сцена была прямо как на картинке: мы взяли с собой еду, завязанную в синие клетчатые носовые платки, простились с остальными у ворот, и девочки нас поцеловали.

– Прощайте, – сказала Дора. – Я знаю, что вы утонете. Надеюсь, вы прекрасно проведёте время, я уверена в этом!

– Просто безобразие, – проворчала Элис. – Вы могли бы попросить меня отправиться с вами или хотя бы позволить проводить вас и посмотреть, как вы отчалите.

– Мужчины должны работать, а женщины – плакать, – ответил Освальд с мрачной печалью. – И викинг сказал, что вообще нас не возьмет, если мы не сможем проникнуть на борт потихоньку, как безбилетники. Он сказал, что многие другие захотели бы с ним отплыть, если бы нас увидели.

Мы направились к берегу, стараясь прятаться везде, где только можно, но несколько человек все-таки нас заметили.

Добравшись до лодки, мы увидели, что кроме нашего викинга ею занимаются ещё какой-то рыжий мальчик и Бененден. Они скатывали лодку на берег на катках. Конечно, мы с Дикки бросились помогать, подталкивая с кормы.

– Йо-хо! Налегли, мои мальчики, все разом! – говорили мужчины (не совсем этими словами, но смысл был тот же) и мы налегали, как сумасшедшие.

Потом был момент гордости, когда нос лодки коснулся воды, и еще большей гордости, когда её корма почти отделилась от берега.

– Все на борт! – скомандовал мистер Бененден.

Рыжий мальчишка помог нам с Дикки, а после забрался сам. Двое мужчин в последний раз подтолкнули лодку, уже почти полностью погруженную в пучину, и, когда конец киля заскрежетал в воде по гальке, прыгнули за планшир и повисли на нем, покачивая высокими морскими сапогами. К тому времени, как они втянули ноги в лодку и смотали концы, берег уже порядочно отдалился. Мы плыли! Наша контрабандная вылазка из мечты превратилась в реальность.

Поначалу Освальд был слишком возбуждён, чтобы радоваться плаванию. Надеюсь, вы правильно поймёте и не решите, будто автор иносказательно дает понять, что страдал от морской болезни. Вовсе нет! Его не разу не замутило, в отличие от Дикки. Дикки сказал, что его мутит из-за запаха в каюте, а не из-за качки, и я уверен – он взаправду в это верил.

В каюте и вправду было тесновато, что слегка расстроило даже Освальда. В клетушку около шести квадратных футов были втиснуты койки и керосиновая печь, там валялись старые пальто, парусина, зюйдвестки и прочее барахло, пахло смолой, рыбой, керосиновым дымом, машинным маслом и комнатами, которые никогда не проветривают.

Освальд едва сунул туда нос и тут же вылез. Позже ему пришлось спуститься в каюту, когда приготовили рыбу, но к тому времени он обрел то, что называют морскими ногами. Уж не знаю, как там насчет ног – Освальд скорее чувствовал себя так, будто получил спасательный жилет, а не избавился от сухопутного жилета, слишком плотного и слишком тесного.

Не буду утомлять читателя рассказом о том, как забрасывают и вытаскивают сети, или о блестящих кучах кувыркающейся рыбы – она так рвется в сети за бортом лодки, что та кренится под весом улова, и начинает казаться, будто она вот-вот перевернется.

В тот вечер улов был очень хороший, и Освальд рад, что увидел рыбную ловлю, ведь она такая потрясающая. Дикки в это время спал в каюте и всё пропустил. Мы решили не будить его, не то его страдания возобновились бы.

Становилось жарковато, и Освальда, хоть он и был взволнован до глубины души, уже начало клонить в сон, как вдруг старый Бененден сказал:

– Вон они!

Освальд сначала ничего не мог разглядеть, но вскоре увидел темный силуэт на глади моря – другую лодку.

Она тихо подошла к нам, встала борт о борт, и с нее быстро передали бочонок.

Команды вполголоса обменялись несколькими словами; Освальд расслышал только:

– Ты уверен, что дал нам нужный бочонок?

Несколько человек хрипло рассмеялись.

Когда Освальд и Дикки поднялись на борт, они упомянули о бочонке, но им велели заткнуться, вот почему Освальд начал опасаться, что их в конце концов взяли всего лишь на ночной лов, отбросив его великолепную идею. Но теперь, при виде бочонка, его трепещущее сердце успокоилось.

Становилось всё холоднее. Дикки в каюте укрыли несколькими пальто, сильно воняющими рыбой, а Освальд рад был принять штормовку и зюйдвестку и усесться на кипу запасных сетей.

Пока не окажешься ночью в море, понятия не имеешь, насколько велик этот мир. Небо здесь выше, звезды дальше, и хотя ты знаешь, что это всего лишь Ла-Манш, ощущаешь себя маленьким не хуже, чем на безбрежной шири Атлантического или Тихого океана. Даже рыбы показывают, насколько мир огромен, потому что заставляют думать о глубинах тёмного моря, откуда их вытащили в таком изобилии. После второго улова трюм переполнился рыбой.

Освальд сидел, прислонившись к драгоценному бочонку. Возможно, его убаюкали величие вод и тишина вокруг, но он не понимал, что спит, пока викинг не разбудил его, ласково встряхнув и сказав:

– Эй, пошевеливайся! Ты что, хочешь причалить, пока драгоценный бочонок лежит на палубе и напрашивается, чтобы его открыли?

Освальд встрепенулся и помог откатить бочонок в трюм, где его забросали рыбой.

– В нем действительно только вода? – спросил Освальд. – Ужасно странно пахнет.

И вправду, несмотря на множество запахов, естественных для рыбацкой лодки, Освальд начал замечать запах, какой можно учуять в железнодорожном буфете.

– Конечно, всего лишь вода, – ответил викинг. – А что ещё там может быть?

И в темноте Освальду показалось, что он подмигнул.

Возможно, после этого Освальд снова заснул. Либо заснул, либо глубоко задумался. В любом случае, его разбудил удар и мягкий скрежещущий звук. Сперва он подумал, что лодка налетела на коралловый риф или произошло еще что-нибудь в этом роде, но почти сразу он понял: мы просто причалили к берегу. Он вскочил.

Нельзя вытолкнуть лодку из воды вручную, как ее спускают на воду; её нужно поднять с помощью кабестана. Если вы не знаете, что такое кабестан, автор не может этого объяснить, может только его нарисовать.

Когда лодку подняли, мы вылезли из нее. Было очень странно снова почувствовать под ногами землю – она почему-то казалась более зыбкой, чем море.

Рыжий мальчик пошел за тележкой, чтобы отвезти блестящую рыбу на рынок, а Освальд решил встретиться лицом к лицу со смесью запахов в каюте и разбудить Дикки.

Дикки не поблагодарил Освальда за его заботу и доброту, благодаря которой он проспал плаванье, грозившее ему опасностями пучины и морской болезнью.

– Ты что, не мог разбудить меня раньше? – спросил он. – Я же всё пропустил!

Освальд ничего не ответил, такой у него уж гордый и сдержанный нрав. Он сказал только:

– Давай, торопись, если хочешь увидеть, как увозят рыбу.

Мы поспешили на палубу. Выйдя из каюты, Освальд услышал странные голоса, и его сердце возликовало, как при виде разноцветной радуги[20], потому что он узнал голос того скверного, непохожего на моряка берегового охранника из Лонгбич, который не меньше двух раз пытался доставить неприятности Освальду и его братьям и сёстрам. Теперь Освальд был почти уверен, что хотя неприятности и не совсем проклятия, они всё же возвращаются к тому, кто их доставил.

– Ты пропускаешь самый сладкий сон, Стоукс, – услышали мы замечание нашего викинга.

– Зато не пропускаю ничего другого, – ответил береговой охранник.

– Хотите полдюжины макрелей на завтрак? – любезно осведомился мистер Бененден.

– Спасибо, не люблю рыбу, – холодно ответил мистер Стоукс.

Он ходил взад и вперед по берегу, хлопая в ладоши, чтобы согреться.

– Собираетесь посмотреть, как мы будем разгружаться? – спросил мистер Бененден.

– Если не возражаете, – ответил неприятный береговой охранник.

Ему пришлось ждать долго, потому что тележка всё не возвращалась, – целую вечность. Когда же мальчик её пригнал, мужчины принялись за разгрузку, перенося рыбу в больших корзинах.

Все очень хорошо играли свои роли: брали рыбу с той стороны трюма, где не было бочонка, пока там не образовалась глубокая яма. Другая сторона, где мы спрятали бочонок, по сравнению с ней казалась горой. Это было ясно видно ненавистному береговому охраннику и трём его товарищам, которые к нему присоединились.

Начинало светать. Появился пока еще не дневной свет, а какой-то призрачный – с трудом верилось, что с него начинается солнечное сияние. Небо снова стало голубым, а не черным.

Ненавистный береговой охранник, потеряв терпение, сказал:

– Вам лучше признаться, всё равно вы выгрузите его вместе с рыбой. Я знаю, что он там, на станции нас кое-кто оповестил. На этот раз вы проиграли, поэтому не совершайте ошибки.

Мистер Бененден, викинг и мальчик переглянулись.

– И о чем же вас оповестили? – спросил мистер Бененден.

– О бренди, – ответил Стоукс из береговой охраны, подошел и взобрался на планшир. – Больше того, я отсюда чувствую его запах.

Освальд и Дикки подошли ближе, и запах буфета стал чувствоваться сильнее, чем раньше. И теперь был виден коричневый край бочонка.

– Вот ты где! – воскликнул Ненавистный. – Давайте вытащим его, если не возражаете, а потом вы все пойдете со мной.

Пожав плечами, как бы сдаваясь, наш викинг разбросал рыбу, скрывающую бочонок, и вытащил его из чешуйчатого ложа.

– Так-то! – заявил береговой охранник, которого мы невзлюбили. – А где остальное?

– Это всё, – сказал мистер Бененден. – Мы бедные люди и должны действовать по своим средствам.

– Мы проследим за тем, чтобы лодку обыскали до последних закутков трюма, если не возражаете, – сказал Отвратительный.

Я видел, что наша доблестная команда готова идти до конца. Собиралось всё больше охранников, и я понял, что моряки хотят отправиться на станцию береговой охраны с бочонком якобы бренди, чтобы полностью посрамить всех таможенников Лонгбича.

Но Дикки устал от всего этого. Нет у него в душе азарта приключений, а тот азарт, какой был, угас после пережитого. Поэтому он сказал:

– Послушайте, в этом бочонке нет ничего, кроме воды.

Освальду захотелось пнуть его, даром что Дикки его брат.

– Ха! – ответил Нелюбимый. – Думаешь, у меня нет чутья? Да ведь от бочонка разит невесть как.

– Откройте и увидите, – сказал Дикки, не обращая внимания на приказы заткнуться, которые шепотом отдавал Освальд. – Там вода.

– И для чего, по-твоему, может понадобиться вода из-за границы, молодой болван? – ответил жестокий чиновник. – На этом берегу воды сколько влезет и ещё больше.

– Это французская вода! – яростно ответил Дикки. – Она наша, моя и брата. Мы попросили этих моряков достать её для нас.

– Моряки, как же! – сказал ненавистный береговой охранник. – Ты пойдешь со мной.

Наш викинг обозвал охранника по-всякому. Но Бененден прошептал викингу, что всё в порядке – время вышло. Никто этого не слышал, кроме викинга и меня.

– Я хочу домой, – сказал Дикки. – Я не хочу идти с вами.

– Зачем тебе понадобилась вода? – спросил плохой охранник. – Чтобы её попробовать?

– Чтобы угостить тебя выпивкой в следующий раз, когда ты прикажешь нам не прислоняться к паршивой лодке, – ответил Дикки, и Освальд обрадовался, услышав взрыв смеха, которым встретили эту остроумную дерзость.

Лицо Дикки было таким ангельским, невинным (такое бывает у безбилетников в книгах), что ему поверили. Освальд сказал ему позже, как выглядело его лицо, и Дикки полез в драку.

Как бы то ни было, бочонок вскрыли, и, конечно же, там оказалась вода, причем морская – так сказал Неприветливый, попробовав её из жестяной кружки. Ничто другое не убедило бы его, что Дикки прав.

– И все равно я чую запах бренди, – проворчал он, вытирая губы.

Наш викинг медленно вытащил из-под своей вязаной фуфайки большую плоскую бутылку с этикеткой.

– Купил в «Старом корабле», – мягко сказал он. – Возможно, я пролил пару капель на бочонок. Все знают, что у меня дрожат руки из-за приступов болотной лихорадки, они случаются у меня каждые шесть недель.

Береговой охранник, которого мы никогда не полюбим, сказал:

– Болотная лихорадка, как же, так её растак!

И его товарищи тоже выругались. Но ругали они его, а не нас, чему мы были рады.

Мы отправились домой сонные, но весёлые. Как ловко мы провели охрану!

Конечно, мы рассказали о случившемся нашим дорогим и уважаемым береговым охранникам Лимчерча, и я уверен: они еще много дней смеялись над береговой охраной Лонгбича. Если воспоминания о бочонке с водой когда-нибудь поблекнут в памяти охранников Лонгбича, на этом побережье всегда найдется много людей, которые им напомнят!

Значит, всё в порядке.

Когда мы рассказали обо всём девочкам и выслушали их упреки из-за того, что молчали раньше, мы решили дать викингу пять шиллингов за игру, которую он разыграл. Сначала он не хотел брать деньги, но когда мы сказали:

– Возьмите… Вы можете купить на это свинью и назвать её Стоуксом в честь того берегового охранника, – он не смог больше отказываться и принял наш дружеский подарок.

Мы немного с ним поговорили, а когда уже собирались уходить, поблагодарили за то, что он такой потрясающий и помог нам обмишурить отвратительного берегового охранника.

– Не стоит благодарности, – ответил он. – Вы рассказали своим сёстрам, что задумали?

– Нет, – сказал Освальд. – Рассказали только после дела.

– Значит, умеете держать язык за зубами. Ну, раз уж вы так любезно дали мне денег на свинью, которую я назову в честь Стоукса, я расскажу вам кое-что. Только никому ни слова.

Мы, конечно, пообещали молчать.

– Что ж, – сказал викинг, перегибаясь через стену свинарника и потирая палкой пятнистую спину свиньи. – Нет худа без добра. Видите ли, в ту ночь одна птичка прилетела и чирикнула в Лонгбиче о нашем маленьком бочонке. Поэтому, когда мы причалили, охранники уже поджидали нас.

– Само собой, – кивнул Освальд.

– А поскольку они там были, они не могли быть в кой-каком другом месте, не так ли?

Мы согласились, что не могли.

– Я бы не удивился, – продолжал викинг, – узнав, что той ночью в другое местечко на том же берегу доставили небольшой груз… Не морскую воду. Имейте в виду, я не говорю, что так и было. И имейте в виду, вы тоже ничего не должны никому говорить.

Тут мы поняли: контрабанда существует до сих пор, и мы, сами того не зная, помогли ею заниматься.

Мы ужасно радовались. Правда, позже у нас состоялся разговор с отцом, и он сказал, что законы издает английский народ и что для англичанина бесчестно не придерживаться этих законов. Мы уяснили: заниматься контрабандой нехорошо, но так и не смогли почувствовать себя по-настоящему виноватыми. Даже не знаю, почему.

Заида, таинственная пророчица Золотого Востока

Вот история о том, как мы были цыганами и бродячими менестрелями. Как и все остальные наши предприятия в ту пору, мы ввязались в это дело для того, чтобы заработать деньги для мисс Сандал, чья бедность продолжала больно ранить наши добрые сердца.

Довольно трудно затеять какую-нибудь хорошую игру в таком доме, как у мисс Сандал, где ничего не валяется, кроме нашей одежды, где всё так аккуратно и есть только необходимое. Одежда редко бывает интересной, и даже если вы поменяетесь шляпами со своими сёстрами, это не означает «переодеться в кого-то».

Идея стать цыганами возникла из-за Элис. Ей не понравилось, что она осталась не у дел в истории с контрабандой, хотя Освальд и объяснил: она сама виновата в том, что родилась девочкой. И, конечно, после того приключения у нас с Дикки было о чем поговорить без девчонок, к тому же выдалась пара дождливых дней.

Вы понятия не имеете, насколько скучно бывает в аккуратном доме, если вам не приходилось бывать в похожих домах. Жилище, предназначенное для простой жизни и возвышенных мыслей, может, и годится для возвышенных мыслителей вроде мисс Сандал, но если вы не привыкли мыслить возвышенно, вам остаётся только вести простую жизнь… А для любого юного ума это всё равно что непрерывно питаться вареным рисом, сколько бы говядины и йоркширского пудинга ни отправлялось в юные желудки. Миссис Бил заботилась о том, чтобы у нас было много вкусной еды, но – увы! – в промежутках между завтраком, обедом и ужином холодный рисовый пудинг кажется просто ужасным. Конечно, мы могли любоваться на великолепные рисунки крылатых существ, сделанные нашим Летающим Жильцом, но нельзя же смотреть на картины весь день, даже на те, которые нарисованы множеством цветных мелков и очень вам нравятся.

Такие дома, как у мисс Сандал, заставляют бродить по комнатам и спрашивать:

– Чем бы таким заняться?

А если идет дождь, малыши начинают капризничать.

На второй дождливый день, когда мы бродили по дому под грустный перестук ботинок по чистым голым доскам, Элис сказала:

– У миссис Бил есть дома книжка «Книга Судьбы Наполеона». Ты мог бы выпросить ее, Освальд. Ты её любимец.

Освальд хвастается не больше любого известного мне мальчика, но с правдой не поспоришь.

– Мы могли бы предсказать свою судьбу и узнать туманное будущее, – продолжала Элис. – Это лучше, чем возвышенно мыслить, когда на ум ничего особенного не приходит.

Что ж, Освальд спустился к миссис Бил и сказал:

– Дорогая Били, у вас дома есть книга. Не дадите ли нам её почитать?

– Если вы имеете в виду священную книгу, сэр, – ответила миссис Бил, продолжая чистить картофель, который позже должен был стать пленительным зрелищем, коричневый и хрустящий, в компании с бараньей ножкой, – если вы про священную книгу, то она лежит на комоде мисс Сандал.

– Знаю, – сказал Освальд. Он знал каждую книгу в доме. Их кожаные корешки с золотым тиснением были прекрасны, но внутри они походили на белые гробницы, полные стихов и нравоучительных текстов. – Нет, нам нужна другая книга под названием «Книга Судьбы Наполеона». Вы не возражаете, если я сбегаю к вам и возьму её?

– У меня дома никого нет, – ответила миссис Бил. – Подожди немного, я схожу за пирожками с мясом, а заодно и её захвачу.

– Вы могли бы отпустить меня за книжкой, – сказал Освальд, чей возвышенный дух всегда плохо переносит ожидание. – Я больше ни к чему не буду прикасаться, и я знаю, где вы держите ключ.

– Сдаётся, мало найдется того, чего ты не знаешь, – ответила миссис Бил. – Ладно, сбегай. Книга лежит на каминной полке рядом с расписной жестянкой из-под чая. Книга в красном переплете. Не возьми по ошибке «Отчеты собрания методистов», они тоже на каминной полке.

Освальд надел макинтош, добрался до дома миссис Бил, шлепая по грязи, нашел ключ под расшатанной плиткой за бачком с водой и без приключений достал книгу. Он обещал больше ни к чему не прикасаться, поэтому не мог сделать даже самую крошечную мину-ловушку, чтобы она стала сюрпризом для миссис Бил, когда та вернется.

Бо́льшую часть дня мы предсказывали свою судьбу всякими хитроумными способами, изобретенными великим императором: или с помощью карточных гаданий с заковыристыми правилами, или по снам. Удовольствие портило только то, что никто не хотел уступать книгу другому, а сны Ноэля были такими длинными и путанными, что мы устали выслушивать их раньше, чем он устал их пересказывать. Но он заявил, что совершенно уверен, что видел всё рассказанное до мельчайших деталей. И автор надеется, что это правда.

Мы легли спать, надеясь, что нам приснится что-нибудь такое, что мы сможем найти в соннике, но никто ничего такого не увидел.

Утром всё еще шел дождь, и Элис сказала:

– Послушайте, если когда-нибудь прояснится, давайте переоденемся цыганами. Мы будем бродить по дальним деревням и предсказывать людям судьбу. Если вы отдадите мне книгу на сегодня, я смогу вычитать достаточно, чтобы делать загадочные и туманные предсказания. И цыганам всегда серебрят ручку.

Дикки сказал, что она просто хочет захапать книгу для себя одной, но Освальд возразил:

– Пусть попробует. Пусть часок почитает, а потом мы устроим ей экзамен и проверим, сколько она выучила.

Так мы и сделали, но пока Элис штудировала книжку, заткнув пальцами уши, мы начали говорить о том, как одеваются цыгане. И когда мы вышли из комнаты, чтобы посмотреть, не удастся ли найти что-нибудь в этом опрятном доме, чтобы нарядиться в цыган, она пошла за нами следом – посмотреть, что мы там затеяли. Так что никакого экзамена не получилось.

Мы заглянули в шкафы в комнате мисс Сандал, но вся одежда была серой или коричневой, совсем не такой, какую носят дети Солнечного Юга. Юбки и блузки говорили о приверженности хозяйки дома к простой жизни; кроме того, на серой ткани видно каждое маленькое пятнышко, которое вы случайно посадите.

Мы почти отчаялись. Заглянули во все комоды во всех комнатах, но нашли только простыни, скатерти и еще больше серой и коричневой одежды.

Тогда мы с замиранием сердца поднялись на чердак. В одежду слуг всегда хорошо наряжаться, потому что она разноцветная. Но мисс Сандал не держала прислугу. И всё же мы надеялись, что раньше у неё были служанки, после которых остались какие-нибудь вещи. Это предположила Дора и добавила:

– Если ничего не найдется на чердаке, значит, это знак судьбы и лучше бросить нашу затею. Кроме того, я почти уверена, что за предсказания могут посадить в тюрьму.

– Не могут, если ты цыганка, – сказал Ноэль. – Наверное, у цыган есть лицензии на предсказание судьбы, и судьи ничего не могут им сделать.

Итак, мы поднялись на чердак – такой же пустой и опрятный, как и весь дом. И всё-таки там нашлось несколько коробок, и мы заглянули в них. В самой маленькой было полно старых писем, и мы сразу его закрыли. В другой коробке лежали книги, а содержимое последней прикрывало чистое полотенце. Мы сняли его и хором сказали:

– О! – увидев что-то алое с богатой золотой вышивкой.

Это оказалось нечто вроде пальто или балахона, какие носят китайцы. Только вытащив пальто и положив на разостланное на полу полотенце, мы поняли, насколько потрясающие вещи хранятся в коробке. Плащи, платья, юбки и шарфы всех цветов радуги, сшитые из самых красивых тканей, с шёлковой вышивкой, со стеклярусом и множеством прекрасных украшений. Мы решили, что мисс Сандал очень любила красивую одежду, когда была моложе и богаче.

– Ну теперь никакие цыгане с нами не сравнятся, – радостно сказал Освальд.

– Думаешь, это можно взять без спросу? – засомневалась Дора.

– Конечно, нет, – язвительно ответил Освальд. – Мы должны написать: «Мисс Сандал, мы знаем, как вы бедны, так нельзя ли одолжить ваши вещи, чтобы нарядиться цыганами и заработать для вас деньги…» Хорошо, иди и напиши такое письмо, Дора.

– Я же просто спросила.

Мы примерили найденные вещи. Некоторые из них были слишком дамскими и не годились – вечерние платья и тому подобное. Но там нашлось достаточно полезных предметов одежды, которых хватило на всех. Освальд, в белой рубашке и фланелевых бриджах до колен, обвязался шелковым шарфом кирпичного цвета вместо кушака, а зеленый шарф стал ему тюрбаном. Застегнув тюрбан сверкающей брошью с розовыми камнями, Освальд стал похож на мавританского тореадора. Дикки надел алое с золотом пальто: Дора заложила на нем складки, и оно стало впору. Элис нарядилась в голубую юбку с вышивкой из павлиньих перьев, очень короткий жилет в золотисто-чёрную полоску, повязала голову желтым шелковым платком, как делают итальянские крестьянки, а еще один платок завязала на шее. Юбка Доры была зелёная, а платки фиолетовые и розовые.

Ноэль настоял на том, чтобы ему обвязали ноги зелёным и желтым шарфами на манер краг, а красным шарфом обмотали талию. Он воткнул длинное страусиное перо в свою велосипедную шапочку и сказал, что он бродячий трубадур.

Эйч-Оу надел женскую блузку из шёлка мышиного цвета, расшитую маками. Она доходила ему до колен, и её перехватывал украшенный драгоценными камнями пояс.

Выбранные наряды мы сложили в узелки, и Элис предусмотрительно купила булавок на пенни. Конечно, глупо было надеяться, что мы сможем пройтись по деревне в нашей цыганской одежде так, чтобы люди не начали отпускать замечания. Чем больше мы об этом думали, тем больше нам казалось, что неплохо бы уехать подальше, прежде чем начать цыганскую карьеру.

У женщины в лавочке, где Элис купила булавки, имелись осёл и повозка, и за два шиллинга она согласилась их одолжить: одни из нас смогут идти пешком, а другие будут ехать в повозке.

На следующее утро погода стояла ясная, и под голубым небом мы тронулись в путь. Мы тщательно умылись, но волосы просто пригладили щеткой, потому что в последний момент выяснилось, что расчески куда-то запропастились. Миссис Бил упаковала прорву сандвичей и ланч. Мы сказали, что собираемся рвать в лесу колокольчики, и, конечно, собирались и этим тоже заняться.

Повозку с осликом подогнали к нашим дверям, и мы тронулись в путь. Оказалось, что всем в повозку не поместиться, поэтому мы договорились бросить жребий – кому бежать сзади, а потом меняться каждую милю. Жребий пал на Дору и Эйч-Оу, но бежать им почти не пришлось. Освальд не встречал животное медлительней того осла. Когда же мы докатили до входной двери хозяйки осла, тот просто отказался двигаться дальше. Всё закончилось тем, что Освальд вылез из тележки, подошел к ослу и разобрался с ним, как мужчина с мужчиной. Ослик был маленьким, но огромной силы. Он растопырил все четыре ноги и откинулся назад, а Освальд растопырил две ноги и тоже откинулся назад, так что мальчик и передняя часть туловища ослика образовали сердитую и вздорную букву V. Освальд бесстрашно посмотрел ослу в глаза, а осёл посмотрел на Освальда так, словно принимал его за сено или чертополох.

Элис, не вылезая из повозки, колотила осла палкой, которую нам дали специально для этой цели. Остальные кричали. Всё напрасно!

Четыре человека, проезжавшие мимо в автомобиле, остановились, чтобы посмотреть на героическую борьбу. Они смеялись до тех пор, пока я не подумал: хоть бы они опрокинулись в своей противной машине. Однако всё было к лучшему, хотя Освальд в то время этого не понимал. Когда четверым надоело смеяться, они снова завели автомобиль, который поднял такой шум, что он проник в толстый череп осла, и тот тронулся с места без единого слова… В смысле без малейшего предупреждения. Освальд едва успел отскочить, чтобы не попасть под колёса, упал на землю и, покатившись кубарем, набрал полный рот пыли.

Люди в автомобиле повели себя так, как и следовало ожидать. Но несчастные случаи случаются даже с автомобилистами, когда они смеются слишком долго и слишком бессердечно. Водитель, смеясь, обернулся, а машина мгновенно закусила удила и врезалась в каменную стену церковного двора. Никто не пострадал, кроме автомобиля – позже мы узнали, что ему пришлось чиниться целый день. Так судьба отомстила за оскорблённого Освальда.

Освальд не пострадал (хотя вряд ли автомобилистов сильно бы взволновало, если бы он был ранен) и догнал остальных в конце деревни, потому что осел не мог слишком долго бежать во всю прыть. Триумфальное шествие двинулась дальше.

Мы не сразу нашли достаточно уединённый лес, подходящий для наших тайных целей. Рядом с нашей деревней лесов нет. Но наконец у Боннингтона мы нашли то, что нужно, и привязали своего благородного скакуна к столбу с цифрой, указывающей, сколько миль до Эшфорда. Быстро оглядевшись по сторонам и никого не обнаружив, мы нырнули со своими узлами в лес.

Нырнули мы туда самыми обычными существами, а вышли из него законченными цыганами, потому что у мистера Джеймсона, строителя, купили на пенни сока грецкого ореха и смешали с водой в аптечном пузырьке. Получилась первоклассная маскировка. И мы знали, что она смоется, в отличие от жидкости, которой мы однажды раскрасились во время незабываемой игры в «Книгу джунглей».

Мы надели великолепную одежду, взятую из чердачного клада мисс Сандал, но у Элис остался один маленький нераскрытый свёрток.

– Что в нём? – спросила Дора.

– Я собиралась придержать это на случай, если гадание не оправдает наших надежд, но не прочь показать вам сейчас, – ответила Элис.

Оказалось, что в свертке бубен, чёрные кружева, пачка папиросной бумаги и наши пропавшие расчёски.

– Да что это такое, во имя… – начал Дикки, но Освальд уже всё понял. У него удивительно острый ум.

– Браво, Элис, – сказал он. – Жаль, мне самому не пришло это в голову.

Элис была очень довольна добрыми словами брата.

– Может, лучше с этого и начнем? – спросила она. – Привлечём внимание публики, а уже после будем предсказывать судьбу. Понимаете, – любезно объяснила она Дикки, Эйч-Оу и Доре, которые всё ещё ничего не понимали (хотя Ноэль догадался почти так же быстро, как я), – понимаете, мы будем играть на расчёсках, прикрыв лица, чтобы никто не увидел, что у нас всего-навсего расчёски. Пусть думают, что это губные гармошки или какие-нибудь дорогие инструменты с далёкого Востока, на которых играют для султанов в зенанах. Давайте попробуем исполнить одну-две мелодии, чтобы убедиться, что все расчёски играют, как надо. У Доры такие большие зубы, что я бы не удивилась, если бы у неё вообще ничего не вышло.

Итак, мы наложили папиросную бумагу на расчёски и сыграли «Героев», но получилось ужасно. «Девушка, которую я бросил» вышло уже получше, как и «Бонни Данди». Но мы решили, что для начала надо будет сыграть «Завоевание» или «Смерть Нельсона».

Ужасно жарко играть на расчёсках с лицами, прикрытыми чёрным кружевом, но когда Освальд исполнил одну мелодию без вуали, чтобы посмотреть, как сейчас выглядят другие, он невольно признал, что вуали действительно придают исполнению очарование загадочности, не свойственное обычной игре на расчёсках.

Поиграв для пробы, мы все немного запыхались, а поскольку осел вёл себя спокойно, щипал траву и отдыхал, мы решили тоже отдохнуть.

– Мы не должны заноситься, отказываясь брать пример с животного, – сказала Дора.

Итак, мы пообедали в лесу: развели небольшой костер из хвороста и еловых шишек, чтобы как можно больше походить на цыган, и расселись вокруг огня. В ярких нарядах, среди того, что было бы для нас родным домом, будь мы на самом деле цыганами, мы представляли собой очаровательное зрелище. Мы понимали, как прекрасно выглядим, и не хотели уходить от костра, хотя дым ел глаза, и вся еда продымилась.

В лесу было сыровато, вот почему костер так дымил. Мы сидели на своих куртках, которые сняли, переодеваясь. В повозке нашлась попона, и мы решили, что сейчас она нам нужнее, чем ослу, поэтому и её превратили в подстилку. Я не помню, чтобы мы когда-нибудь ещё так весело обедали. Мы выглядели очень романтично и не спешили покончить с едой до тех пор, пока сил уже не стало терпеть едучий дым.

Тогда мы собрали много колокольчиков и очень тщательно затоптали костер, потому что знаем: леса поджигать нельзя. Связав свою одежду в узлы, мы выехали из тенистого леса на яркий солнечный свет, выглядя такой многоцветной компанией цыган, что лучше и не пожелаешь.

Когда мы покидали дорогу, на ней никого не было, но теперь мы увидели несколько путников, в том числе в повозках. И мимо нас проехало несколько экипажей. Все до единого люди таращились на нас, но удивления в их взглядах было меньше, чем следовало ожидать. Нами заинтересовались, но никто не выкрикивал грубых слов, а ведь англичане при виде чего-то необычного часто так делают, причем не только бедняки.

Мы спросили одного человека в воскресной одежде (чёрном костюме и синем галстуке), куда все направляются. Все двигались в одну и ту же сторону и выглядели так, будто собрались в церковь, хотя был всего лишь четверг.

– Наверное, туда же, куда и вы, – ответил человек.

А когда мы спросили, куда же это, он велел нам отцепиться. Что мы и сделали.

Пожилая женщина в самой тяжёлой шляпке, какую я когда-либо видел, и самой высокой (шляпка смахивала на чёрную церковную колокольню) раскрыла нам тайну, и мы узнали, что во владениях сэра Уиллоуби Блоксона проходит праздник первоцветов.

– Я бывал на празднике первоцветов, и ты тоже, Дора, – заметил Освальд. – Люди на них так скучают, что с радостью отдадут золото, чтобы увидеть туманное будущее. Кроме того, деревни опустели, в домах не окажется никого, кроме идиотов, младенцев и тех, кто за ними присматривает.

И мы решили ехать на праздник.

Народу становилось всё больше, а когда мы добрались до ворот жилища сэра Уиллоуби (на воротных столбах разлеглись львы), нам велели отогнать запряжённую осликом повозку на конюшенный двор. Мы послушались и пережили момент гордости, когда чопорному конюху пришлось согнуть свою гордую спину, чтобы дотянуться до головы осла Бейтса.

– Просто здорово! – сказала Элис, а Ноэль добавил:

– Иностранных принцев хорошо принимают в этом дворце.

– Мы не принцы, мы цыгане, – напомнила Дора, подтыкая его шарф. Шарф все время разматывался.

– Но ведь бывают цыганские принцы, – сказал Ноэль, – раз есть цыганские короли.

– Не всегда сначала нужно быть принцем, чтобы после стать королем, – ответила Дора. – Не дёргайся так, а то не получится поправить шарф. Иногда королем становится тот, кто не был принцем.

– Вряд ли, – возразил Ноэль. – Прежде чем стать королем, надо обязательно побыть принцем, точно так же, как сперва надо побыть котенком, прежде чем стать кошкой, или щенком, прежде чем стать собакой, или червём, прежде чем стать змеёй, или…

– А как насчет короля Швеции? – начала Дора, но тут к нам подошел очень приятный высокий худой мужчина, у которого в петлице были белые цветы, как на свадьбе.

– Кто даёт это представление? – спросил он. – Гм, а?

Мы сказали, что мы даём.

– Вас здесь ждали?

Мы сказали, что вряд ли, но мы надеемся, что возражать никто не будет.

– Кто вы такие? – продолжал расспрашивать он. – Акробаты? Канатоходцы? На тебе потрясающий бирманский жакет.

– Да, потрясающий. Но мы не бирманцы, – с достоинством ответила Элис. – Я Заида, таинственная пророчица золотого Востока, и остальные тоже таинственные, но мы ещё не придумали всем имена.

– С ума сойти! – воскликнул джентльмен. – Но кто вы такие на самом деле?

– Наши имена – секрет, – важно заявил Освальд, но Элис сказала:

– О, мы не прочь рассказать, потому что я уверена – вы хороший человек. На самом деле мы Бэстейблы и хотим заработать немного денег для одной бедной знакомой… Но я, конечно, не могу назвать её имя. Мы научились предсказывать судьбу… Действительно научились. Как вы думаете, нам позволят предсказывать на празднике? На праздниках люди часто скучают, ведь правда?

– Клянусь Юпитером! – воскликнул джентльмен. – Клянусь Юпитером, это правда!

Он на мгновение погрузился в глубокое раздумье.

– У нас есть расчёс… музыкальные инструменты, – сказал Ноэль. – Можно, мы вам поиграем?

– Не здесь, – ответил джентльмен. – Следуйте за мной.

Он повел нас между кустами к старой беседке, где мы попросили его подождать снаружи, а сами надели вуали и настроились.

– Смотри, смотри, как побеждают…

Но джентльмен не дал нам закончить мелодию; он ворвался в беседку с криком:

– Потрясающе! О, потрясающе! А теперь предскажите мне судьбу.

Элис сняла вуаль и посмотрела на его руку.

– Вы отправитесь в далёкие страны, – сказала она, – завоюете большое богатство и почет, женитесь на прекрасной леди… Вообще-то в книге говорится «на красивейшей женщине», но я думаю, «прекрасная леди» звучит симпатичней, не так ли?

– Намного симпатичней; но лучше не упоминай о книге, когда будешь предсказывать судьбу.

– Я и не буду упоминать, я говорю о ней только вам, – сказала Элис. – У этой леди будет много денег и очень милый характер. Испытания и беды подстерегают вас на пути, но будьте храбры и бесстрашны, и вы одолеете всех врагов. Остерегайтесь темноволосой женщины – скорее всего, вдовы.

– Я так и сделаю, – пообещал джентльмен, когда Элис замолчала, чтобы перевести дух. – И это всё?

– Нет. Остерегайтесь темноволосой женщины и избегайте общества пьяниц и игроков. Будьте очень осторожны в выборе знакомств, иначе у вас появится ложный друг, который вас погубит. Вот и всё, если не считать того, что очень скоро вы женитесь и доживете до глубокой старости с любимой женой, отрадой вашего сердца, и у вас будет двенадцать сыновей, и…

– Стоп, стоп! – сказал джентльмен. – Двенадцать сыновей я еще смогу как следует воспитать при моих нынешних доходах, но не больше. А теперь послушай. Ты справилась замечательно, только двигайся медленнее и притворяйся, будто вглядываешься в линии руки, прежде чем что-нибудь сказать. Праздник тут бесплатный, поэтому вы не получите за своё гадание денег.

Уныние нарисовалось на каждом молодом челе.

– Дело в том, – продолжал джентльмен, – что в парке есть шатер, где предсказывает гадалка.

– Тогда можно сразу отправляться домой, – проворчал Дикки.

– Вовсе нет, – сказал наш новый друг, ибо таковым он собирался себя показать, – эта дама сегодня не хочет предсказывать судьбу. У неё болит голова. Если вы будете твердо придерживаться плана и расскажете людям о судьбе так же хорошо, как рассказали мне, я дам вам… Дайте-ка прикинуть… Два фунта за дневное выступление. Пойдет?

Мы сказали, что еще как пойдет.

– У меня в аптечном пузырьке есть немного одеколона, – сказала Дора. – У моего брата Ноэля иногда болит голова, но я думаю, сегодня с ним всё будет в порядке. Возьмите одеколон, это поможет леди от головы.

– Я сам позабочусь о её голове, – сказал джентльмен, смеясь, но пузырек взял и поблагодарил.

Потом он велел нам оставаться здесь, пока он будет делать последние приготовления, и мы остались с сильно бьющимися сердцами, неистово листая «Книгу Судьбы», чтобы подготовиться. Но оказалось, мы напрасно тратили время, потому что джентльмен, вернувшись, сказал Элис:

– Выступать должны только ты и твоя сестра, потому что я видел, как вывесили табличку: «Эсмеральда, цыганская принцесса, читает по руке и предсказывает будущее». Поэтому вам, мальчикам, придётся хранить молчание. Вы можете побыть слугами – только немыми, клянусь Юпитером! Так-то. И вы, ребятишки, будете очень хорошо играть, не так ли? Не робейте и держитесь задуманного. Я не могу передать, насколько это важно для… для исцеления той дамы от головной боли.

– По-моему, тут как раз подходящее прохладное место, чтобы прошла головная боль, – сказала Дора.

Беседка и вправду была полностью скрыта кустарником и к ней не вело ни одной тропинки.

– Клянусь Юпитером! – снова воскликнул джентльмен. – Так и есть. Ты права!

Он вывел нас из кустов и повёл через парк. Повсюду там и сям стояли люди и таращились на нас, но при виде джентльмена все прикасались к своим шляпам, и он отвечал на приветствия вежливо и серьезно.

В палатке с надписью «Эсмеральда…» и так далее стояла дама в шляпе и плаще, но под плащом мы увидели блестки.

– А теперь, – сказал джентльмен Дикки, – встань у двери и впускай людей по одному. Остальные могут просто играть несколько тактов для каждого нового человека – совсем немного, потому что вы сильно фальшивите, хотя музыка определённо подходящая, варварская. А теперь вот вам два фунта. Продолжайте представление до пяти, пока не услышите бой часов на башне над конюшней.

Леди была очень бледна, с черными кругами под глазами, и Освальду показалось, что у неё красные глаза. Она как будто собиралась что-то сказать, но джентльмен вмешался:

– Доверься мне, Элла. Я вскоре всё объясню. Просто ступай в старую беседку – ты знаешь, куда, а я скоро приду. Я вытащу пару колышков в задней части палатки, и ты сможешь ускользнуть, прячась среди деревьев. Плотно запахни плащ. До свидания, детки. Погодите, дайте-ка мне свой адрес, я после напишу вам и расскажу, в самом ли деле нашёл богатство.

Он пожал нам руки и ушел. И мы действительно держались задуманного, хотя гадать весь день в душной палатке, зная, что люди снаружи развлекаются и едят, вовсе не так весело, как вы можете подумать. Но нам дали два золотых фунта, и мы были полны решимости их отработать. Очень трудно предсказывать судьбу разным людям по-разному, а людей было очень много. Девочки гадали по очереди, и Освальд удивляется, как они не поседели. Хотя, конечно, они проводили время куда веселее остальных, ведь нам приходилось просто молчать или играть на расческах.

Люди, которым мы предсказывали судьбу, поначалу смеялись и говорили, что мы слишком юны, чтобы что-то знать. Но Освальд глухим голосом отвечал, что мы стары, как египетские пирамиды, а Элис надела красное пальто Дикки, расправив складки, накрутила тюрбан и стала выглядеть намного старше.

Часы на конюшне пробили без четверти пять, когда в палатку ворвался пожилой джентльмен с бакенбардами, который впоследствии оказался сэром Уиллоуби.

– Где мисс Блоксон? – спросил он, и мы честно ответили, что не знаем.

– Как давно вы здесь? – яростно спросил он.

– С двух часов, – устало ответила Элис.

Сэр Уиллоуби произнес слово, которое, по-моему, баронету не следует употреблять.

– Кто вас сюда привел?

Мы описали джентльмена, который это сделал, и баронет снова сказал то, что нам никогда не разрешалось говорить.

– Этот проклятый Кэрью! – И он добавил еще несколько слов.

– Что-нибудь не так? – спросила Дора. – Мы можем чем-нибудь помочь? Мы останемся здесь подольше, если хотите… Если вам не удается найти даму, которая изображала Эсмеральду до нашего прихода.

– Вряд ли я её найду, – свирепо сказал баронет. – Остаться подольше? Ещё чего! Убирайтесь с глаз моих долой, пока я не отправил вас за решетку за бродяжничество!

И он умчался, кипя от ярости.

Мы решили, что лучше его послушаться, и пошли к конюшням – окольным путем, чтобы снова с ним не столкнуться и не вызвать приступ неконтролируемого бешенства. Найдя свою повозку, мы поехали домой, имея при себе два фунта и тему для долгих разговоров.

Но никто из нас – даже проницательный Освальд – не понимал, во что мы ввязались, пока Доре не пришла посылка с почтовыми штемпелями зарубежных стран. В посылке была розовая атласная шкатулка с тремя большими флаконами первоклассных духов и письмо: «Мои дорогие цыгане, прошу принять обратно одеколон, который вы так любезно мне одолжили. Леди слегка им попользовалась, но я выяснил, что именно поездки за границу делают её по-настоящему счастливой. Поэтому мы сели на поезд, уходящий в 4:15. Теперь мы женаты и намерены дожить вместе до глубокой старости – и выполнить всё остальное, что вы мне предсказали. Если бы не ваша помощь, я мог бы и не заполучить своё сокровище, потому что отец моей жены, сэр Уиллоуби, считал, что я недостаточно богат, чтобы на ней жениться. Как вы понимаете, он был неправ. И мы с женой сердечно благодарим вас за вашу любезную помощь. Надеюсь, вам не сильно из-за нас досталось. Мне пришлось велеть вам играть до пяти, чтобы мы успели на поезд. Удачи вам и огромное спасибо. Искренне ваш, Кэрисбрук Кэрью».

Если бы Освальд заранее знал о том, что происходит, мы бы никогда не заработали два фунта для мисс Сандал. Потому что Освальд не одобряет все эти свадьбы и никогда не стал бы помогать тем, кто задумал пожениться.

Леди и лицензия, или Венец жизни

«Мои дорогие дети, замужняя сестра мисс Сандал только что вернулась из Австралии и очень устала. Как понимаете, это неудивительно после такого долгого путешествия. Она едет в Лимчерч отдохнуть, и я хочу, чтобы вы вели себя очень тихо, ведь обычно вы не слишком тихие, не так ли? Если продержится хорошая погода, можете большую часть времени проводить на улице, а когда будете в доме, ради всего святого, контролируйте свои глотки и свои ботинки, особенно прошу об этом Эйч-Оу. Миссис Бакс много путешествовала, и однажды её чуть не съели каннибалы. Я надеюсь, вы не будете беспокоить её рассказами о своих приключениях. Она приедет в пятницу. Я рад был узнать из письма Элис, что вам понравился праздник первоцветов. Скажите Ноэлю, что «поэтика» – не совсем правильное написание слова, которое он имел в виду. Высылаю десять шиллингов на карманные расходы и еще раз умоляю дать миссис Бакс немного тишины и спокойствия. Ваш любящий отец. Постскриптум. Если вам что-нибудь нужно, напишите мне, и я пришлю это с миссис Бакс. На днях мы обедали с вашим другом мистером Красный Дом».

Когда мы прочитали вслух это письмо, а потом каждый из нас прочитал его про себя, воцарилось печальное молчание.

Дикки заговорил первым:

– Это довольно паршиво, я согласен, но могло быть и хуже.

– Куда уж хуже! – сказал Эйч-Оу. – Как бы мне хотелось, чтобы отец перестал придираться к моим ботинкам.

– Говорю тебе, могло быть хуже, – настаивал Дикки. – Представляешь, если бы вместо того, чтобы велеть нам побольше бывать на улице, нам велели бы побольше торчать дома?

– Да, – согласилась Элис. – Вдруг бы нам написали: «Бедная миссис Бакс нуждается в том, чтобы вы её подбадривали. Не отходите от неё ни днем, ни ночью. По очереди развлекайте её шутками. Пусть ни минуты не проходит без весёлой шутки». Да, всё могло быть намного, намного хуже.

– Раз нам разрешили проводить весь день на улице, можно постараться сделать так, чтобы заработанные нами два фунта плодились и множились, – заметил Освальд. – А теперь… Кто пойдет встречать её на вокзал? В конце концов, тут дом её сестры, и мы должны быть вежливы с гостями, даже если живем в доме леди, которой не приходимся родственниками.

Все это понимали, но никто не горел желанием ехать на станцию. Наконец добровольцем вызвался Освальд, всегда готовый ввязаться в гиблое предприятие.

Мы рассказали миссис Бил о полученном письме, и она приготовила лучшую комнату, вымыв её так, что там восхитительно пахло мокрым деревом и мраморным мылом. Потом мы как можно лучше украсили комнату.

– Миссис Бакс порадуют красивые вещицы, прибывшие из страны попугаев, опоссумов, камедных деревьев и всяких других дальних стран, – сказала Элис.

Мы подумывали одолжить чучело дикой кошки в баре трактира «Корабль», но потом решили, что украшения должны быть очень спокойными, а дикая кошка, пусть даже в виде чучела, вовсе не выглядит спокойной. Поэтому мы одолжили в трактире засушенного таракана в застеклённой коробке и поставили на комод. Таракан выглядел очень спокойным. Морские раковины – спокойная штука, когда они пустые, и миссис Бил позволила нам взять четыре большие раковины с её шифоньера.

Девочки нарвали колокольчиков и белых анемонов. Они могли бы собрать ещё маки или лютики, но мы решили, что эти цветы слишком яркие. Отобрав самые спокойные книги, мы положили их в комнате миссис Бакс, чтобы ей было что почитать на ночь. Перечислю только несколько названий: «Сонеты о сне», «Исповедь курителя опиума», «Сумерки богов», «Дневник мечтателя» и «У тихих вод». Девочки обернули книжки серой бумагой, потому что некоторые переплёты были слишком кричащими, а потом подрубили серые ситцевые скатерти и застелили комод и туалетный столик. Мы наполовину опустили шторы, и в комнате сделалось тихо, как в гнездышке лесного голубя.

Мы поставили на каминную полку часы, но не стали их заводить.

– Она может завести их сама, если решит, что ей под силу выносить их тиканье, – сказала Дора.

Освальд отправился на станцию встречать гостью, усевшись на козлы пролётки рядом с кучером. Увидев, как он забирается на козлы, остальные наверняка пожалели, что им не хватило вежливости поехать встречать миссис Бакс.

Поездка оказалась весёлой, и Освальд добрался до станции как раз к прибытию поезда. Из поезда вышла всего одна дама, поэтому Освальд понял, что это и есть миссис Бакс. Если бы его не предупредили, что она хочет покоя и тишины, он бы подумал, что у нее довольно оживлённый вид. Миссис Бакс носила короткие юбки и золотые очки, у неё была короткая стрижка, в руке она держала клетку с нашим попугаем, вслед за ней из поезда вынесли собачью переноску. Мы написали отцу, что хотели бы получить только попугая и Пинчера, но никак не думали, что она хоть кого-нибудь из них привезет.

– Миссис Бакс, я полагаю, – только этими словами и нарушил вежливое молчание Освальд, забрав у неё клетку с попугаем и сумку.

– Как поживаешь? – спросила она слишком бодро для такой усталой леди. Освальд подумал, что с её стороны благородно сделать над собой усилие и улыбнуться. – Ты Освальд или Дикки?

Освальд одним спокойным словом объяснил ей, кто он такой, а потом Пинчер неистово выкатился из переноски чуть ли не на руки хозяину. Пинчер молчать не собирался. Конечно, он просто не понимал, что нужно быть спокойным. Идя к пролётке, присланной из трактира «Корабль», Освальд разговаривал с Пинчером увещевающим шепотом. Он поставил клетку с попугаем на сиденье, с молчаливой вежливостью придержал дверцу для миссис Бакс, потом как можно тише прикрыл и приготовился взобраться на козлы.

– Разве ты не сядешь рядом со мной? – спросила миссис Бакс. – Давай, садись!

– Нет, спасибо, – ответил Освальд тихо, как мышка, и очень спокойно.

Потом, чтобы избежать дальнейших разговоров, он быстро взобрался на козлы вместе с Пинчером.

Миссис Бакс провела все шесть миль поездки в полном спокойствии – ЕСЛИ не считать дребезжания рессор и покачивания экипажа. А Освальд и Пинчер на козлах «вкусили сладость блаженного воссоединения», как пишут в романах. Человек из «Корабля» смотрел на них и говорил, как хорошо воспитан Пинчер. Получилась счастливая поездка.

Чем-то почти ужасным веяло от прилизанной опрятности моих тихих братьев и сестер, которые выстроились в ряд перед коттеджем, чтобы поприветствовать миссис Бакс.

– Как поживаете? – приглушенно спросили они.

Все они выглядели такими умиротворенно-прохладными, словно даже масло не растаяло бы в их юных ртах. Никогда ещё я не видел детей, так успокаивающе действующих на нервы.

Леди ушла в свою комнату, и больше мы её не видели до самого чая.

Затем, всё ещё изысканно причесанные, мы расселись вокруг стола – в тишине. Мы, конечно, поставили отдельный поднос с чашками и угощением для миссис Бакс, НО она спросила Дору:

– Ты не хочешь налить всем чаю?

Дора ответила тихим, мягким голосом:

– Если вы того желаете, миссис Бакс. Обычно я так и делаю.

И она разлила по чашкам чай.

Мы передавали друг другу хлеб с маслом, джем и мёд с молчаливой вежливостью. И, конечно, заботились о том, чтобы леди хватило еды.

– У вас получается хорошо проводить время? – спросила она немного погодя.

Мы вполголоса ответили:

– Да, спасибо.

– Чем вы занимаетесь? – спросила леди.

Мы не хотели её волновать, рассказывая обо всем, чем занимались, поэтому Дикки пробормотал:

– Да так, ничем особенным, – а Элис в тот же миг ответила:

– Всяким-разным.

– Расскажите, чем именно, – попросила миссис Бакс.

Ответом была мёртвая тишина. Она вздохнула и протянула свою чашку, чтобы ей налили ещё чаю.

– Вы когда-нибудь стесняетесь? – вдруг спросила она. – Я ужасно стесняюсь, когда имею дело с новыми людьми.

Это была милая реплика. Элис ответила, что надеется: нас леди не будет стесняться.

– Я тоже на это надеюсь, – сказала та. – Знаете, в поезде я ехала с такой забавной женщиной! У неё было семнадцать мест багажа, и она то и дело их пересчитывала. Одно место было котёнком, и он всякий раз убегал под сиденье, когда она начинала считать, поэтому она всё время сбивалась.

Нам хотелось побольше узнать о котёнке – особенно о том, какого он был цвета и какого возраста, но Освальд чувствовал, что миссис Бакс пытается завязать разговор только ради того, чтобы мы не стеснялись, поэтому он просто спросил:

– Не хотите ли еще кекса? – И о котёнке никто больше не говорил.

Миссис Бакс вела себя очень благородно и всё пыталась поговорить с нами о Пинчере, поездах и Австралии, но мы были полны решимости даровать ей тишину, о которой она мечтала, поэтому сдерживали переполняющее нас любопытство и не заикались об опоссумах на камедных деревьях, об эму, кенгуру и австралийских акациях, а говорили только «да» или «нет», чаще же вообще молчали.

После чаепития мы растворились, «как сон, как утренний туман», ушли на берег и устроили соревнование «кто громче крикнет». Наши глотки были как будто забиты шерстью после разговоров приглушённым тоном. В соревновании победил Освальд.

На следующий день мы старательно держались подальше от леди, встречаясь с ней только за едой. Во время завтрака миссис Бакс снова попыталась нас разговорить, но мы обуздали желание её послушать и передавали перец, соль, горчицу, хлеб, тосты, масло, мармелад, уксус, масло и даже кайенский перец с такой тихой вежливостью, что она сдалась.

Мы по очереди следили за домом и отгоняли от него шарманщиков. Мы говорили, что они не должны играть перед этим домом, потому что здесь живет австралийская леди, которая нуждается в тишине. Шарманщики сразу уходили, но это обходилось нам недешево, потому что ни один шарманщик не согласится покинуть облюбованное место меньше чем за два пенса.

Мы рано легли спать, ужасно устав от того, что приходилось быть такими спокойными и малоподвижными. Но мы знали, что таков наш долг, и нам нравилось чувствовать, что мы его выполняем.

На следующий день Джейк Ли упал и поранился. Джейк разъезжает по округе в крытой повозке и торгует булавками, иголками, расчёсками, сковородками и остальными вещами, которые могут срочно понадобиться жёнам фермеров там, где на мили вокруг нет никаких магазинов. Я всегда думал, что у Джейка прекрасная жизнь, и сам хотел бы заниматься таким делом. Так вот, в тот день он загрузил свою повозку и уже поставил ногу на колесо, чтобы в неё залезть, как вдруг, пыхтя и сигналя, мимо проехал автомобиль. Мне всегда кажется, что автомобили очень невежливые. Лошадь испугалась, и неудивительно. Она шарахнулась, бедного Джейка с силой швырнуло на землю, и он так ушибся, что пришлось послать за доктором. Конечно, мы спросили миссис Джейк, можем ли мы чем-нибудь помочь – например, самим поехать в повозке и продавать товары жёнам фермеров – но она сомневалась, что у нас получится.

И вдруг Дикки сказал:

– Почему бы нам не раздобыть свои товары и не повезти их продавать на осле Бейтса?

Освальду пришла в голову такая же идея, но он хочет быть справедливым, поэтому признаёт, что Дикки заговорил первым. Мы все сразу поняли, что мысль замечательная.

– Может, заодно нарядимся во что-нибудь эдакое? – спросил Эйч-Оу.

Мы решили, что не стоит. Наряжаться всегда приятно, но я ни разу не слышал, чтобы фермерским жёнам продавали вещи разряженные торговцы.

– Мы должны выглядеть как можно потрёпаннее, – сказала Элис. – Почему-то одежда всегда истрёпывается сама собой, когда занимаешься в ней интересными делами, и нам есть что надеть, чтобы выглядеть бедно, но достойно. Что купим на продажу?

– Булавки и иголки, тесьму и шпильки для волос, – сказала Дора.

– Масло, – предложил Ноэль. – Это ужасно, когда нет масла.

– Хорошо бы мёд, – сказал Эйч-Оу. – А еще сосиски.

– У Джейка есть на продажу рубашки и вельветовые брюки, – вспомнила Элис. – Наверное, у фермера в любой момент могут порваться рубашка и брюки, и, если он не сможет купить новые, ему придется лежать в постели, пока старые не починят.

Освальд считал, что для ремонта амбаров и сельскохозяйственных инструментов часто бывают нужны гвозди, клей и бечёвка. А Дикки сказал:

– Думаю, хорошо будут идти картинки, на которых дамы посреди пенящегося моря вздымают к небесам крест. Джейк говорил, что продал таких картинок больше, чем всего остального. Наверное, у людей внезапно рвутся старые картинки, а дом – не дом без дамы, вздымающей крест.

Мы пошли в магазин Манна и купили иголки, булавки, тесьму, шпильки для волос, фунт масла, горшочек мёда и горшочек джема, а еще гвозди, бечёвку и клей. Но мы не смогли заполучить ни одной дамы с крестом, а рубашки и брюки оказались слишком дорогими, чтобы мы рискнули их купить. Вместо этого мы приобрели недоуздок за восемнадцать пенсов. Теперь мы сможем стать ниспосланными самими небесами тому фермеру, чья любимая лошадь сбежала и её не на чем привести обратно. Еще мы купили три открывашки для консервов (на случай, если на отдаленной ферме питаются исключительно консервами, а единственную на много миль открывашку уронили в колодец) и сделали ещё несколько других продуманных и дальновидных покупок.

Вечером мы сказали миссис Бакс, что завтра хотим уйти на весь день. За ужином она почти всё время молчала, но тут спросила:

– А куда вы собираетесь? В воскресную школу?

Поскольку был понедельник, мы почувствовали, что мозги отказывают бедняжке – скорее всего из-за отсутствия тишины. Почему-то в комнате пахло табачным дымом, поэтому мы подумали, что у неё побывал гость, возможно, слишком для неё шумный.

Освальд мягко ответил:

– Нет, мы собираемся не в воскресную школу.

Миссис Бакс вздохнула и сказала:

– Я сама завтра уезжаю, на целый день.

– Надеюсь, это вас не слишком утомит, – тихо, с осторожной вежливостью проговорила Дора. – Если вы хотите что-нибудь купить, мы с удовольствием сделаем это для вас, чтобы вы могли провести приятный, спокойный день дома.

– Спасибо, – коротко ответила миссис Бакс, и мы увидели, что она сделает, как решила, пойдёт ли ей это на благо или нет.

На следующее утро она встала раньше нас, и мы старались вести себя тихо, как мыши, пока пролётка, присланная из трактира «Корабль», не скрылась из виду, увозя миссис Бакс. Тогда мы устроили ещё одно соревнование по крику, и Ноэль выиграл его благодаря освоенному недавно воплю, похожему на гудок терпящего бедствие паровоза. Потом мы пошли за ослом и повозкой, сложили в неё наши тюки и отправились в путь – некоторые в повозке, некоторые бегом.

Вскоре наша одежда вовсе перестала быть приличной из-за дорожной пыли и брызг имбирного пива: безрессорная повозка так подпрыгивала, что из бутылки вышибло пробку.

На первой же ферме, у которой мы остановились, женщине действительно нужны были булавки – она шила розовую блузку и, даром что была недалёкой особой, понимала, что без пуговиц ей не обойтись.

– Возьмите тесьму для завязок! – предложили мы. – Никогда не знаешь, когда она может понадобиться.

– Я верю в пуговицы, – ответила та. – Никаких завязок, спасибо.

Но когда Освальд сказал:

– А как же вы будете завязывать салфетку с пудингом? Нельзя же застегнуть её на пуговицы, как подушку! – женщина все-таки согласилась прислушаться к голосу разума.

Но мы заработали всего два пенса.

На следующей ферме женщина обозвала нас ряжеными и сказала:

– А ну, проваливайте!

Она натравила на нас свою собаку, но отозвала её, когда Пинчер выскочил из дальнего угла повозки. Поздно! Потому что тот пес и Пинчер сцепились в лающей, рычащей, огрызающейся смертельной схватке. Когда мы разняли собак, фермерша вошла в дом и хлопнула дверью, а мы отправились дальше по зелёным плоским болотам, среди лютиков и майских кустов.

– Интересно, почему это мы «ряженые»? – спросил Эйч-Оу.

– Наверное, она разглядела под потрёпанной одеждой наши высокородные манеры, – ответила Элис. – Такое всегда случается, особенно с принцами. Труднее всего скрыть по-настоящему благородные манеры.

– Я тут подумал… А может, честность – самая лучшая тактика? – сказал Дикки. – Не всегда, конечно, только на этот раз. Если бы люди знали, для кого мы торгуем, может, они были бы рады помочь доброму делу. А?

Итак, на следующей ферме, наполовину затенённой деревьями, как на картинке в начале книжки «Разумная Сьюзен», мы привязали ослика к столбу ворот и постучались. На этот раз открыл мужчина, и Дора сказала:

– Мы честные торговцы и пытаемся продать товары, чтобы поддержать бедную даму. Если вы что-нибудь купите, вы очень ей поможете. Разве вам не хотелось бы ей помочь? Это доброе дело, и потом, когда вы будете размышлять, что вы в жизни совершили, вам будет радостно о нем вспомнить.

– Клянусь всеми святыми! – воскликнул мужчина, чьё красное лицо было обрамлено седыми бакенбардами. – Да ты прямо ходячая нравоучительная брошюрка!

– Она не хотела вас поучать, – быстро сказал Освальд, – просто у неё такие манеры. Но мы действительно пытаемся продать вещи, чтобы помочь бедной женщине… Без обмана, сэр… Поэтому будем рады, если вы найдете что-то нужное среди наших товаров. А если нет – что ж, за спрос не бьют, правда ведь, сэр?

Мужчине с пышными бакенбардами было очень приятно, что его называют «сэр» (на что и рассчитывал Освальд), он осмотрел все наши товары и купил недоуздок, две открывашки для консервов, горшок джема, клубок бечёвки и пару подтяжек. Всё вместе стоило четыре с половиной пенса, и мы остались очень довольны. Казалось, наш бизнес пускает корни и отращивает ветви.

Когда пришло время ужина – мы поняли это только потому, что Эйч-Оу заплакал и сказал, что больше не хочет играть – оказалось, что мы забыли захватить еду. Пришлось съесть кое-что из товаров, купленных на продажу: варенье, печенье и огурец.

– Я чувствую себя другим человеком, – сказала Элис, осушив последнюю бутылку имбирного эля. – В той уютной деревушке на вершине холма мы продадим всё, что у нас осталось, и вернемся домой, набив карманы деньгами.

Но удача нам изменила.

Как это часто бывает, наши сердца бились часто из-за мыслей, полных надежд, и мы веселились, как никогда. Жизнерадостный смех и обрывки песни раздавались вокруг нашей повозки, пока мы поднимались на холм. Вся природа улыбалась и радовалась. Деревья, дорога, всё остальное имело безмятежный вид и не предвещало беды.

Говорят, у собак есть инстинкт, предупреждающий о надвигающейся опасности, но Пинчеру в тот день он почему-то напрочь отказал. Наш пес весело бегал взад-вперед у живых изгородей, притворяясь, будто гоняется за крысами, а один раз так взволновался, что, наверное, начал играть в погоню за лаской или горностаем. Конечно, на самом деле нам не встретился ни один из этих диких обитателей леса, просто у Пинчера бурное воображение.

Мы добрались до деревни и, полные радостных ожиданий, постучали в первую же дверь.

Элис разложила на крышке корзины отборные сокровища – иголки, булавки, тесьму, рамку для картины, масло, уже довольно мягкое, и последнюю открывашку для консервов. Так рыбаки обычно раскладывают селедку, хек, сливы и яблоки. Почему-то в деревне никто не продает рыбу, не предлагая в придачу фрукты. Автор не знает, почему так происходит.

Светило солнце, небо было безмятежно-голубым. Когда открылась дверь, ничто не предвещало грома и молнии. Открыла нам женщина.

Она посмотрела на нашу корзину с вещами, которые любой мог бы с гордостью купить, и улыбнулась. Я видел её улыбку. Потом она предательски повернула голову и крикнула:

– Джим!

Ответом было сонное ворчание.

– Джим, кому говорят! – повторила она. – Живо иди сюда!

В следующее мгновение появился Джим. То есть, для женщины это был Джим, потому что она, наверное, была его женой, но для нас это был полицейский – в расстёгнутом мундире, со взъерошенными волосами, явно только что вставший с диванных подушек.

– В чем дело? – спросил он хрипло, как будто ему приснилось, что он простудился. – Неужели парень не может минутку в тишине и покое почитать газету?

– Ты сам велел тебя позвать, если кто-нибудь явится к нашей двери с товарами, – сказала женщина. – Сказал, чтобы я тебя звала, чем бы ты ни занимался.

Даже сейчас мы не понимали, какая надвигается катастрофа, готовясь поймать нас в свои гибельные сети.

– Мы уже продали много всякого-разного, – сказала Элис, – но кое-что у нас осталось… Очень хорошие вещи. Вот вязальные спицы…

Но полицейский, торопливо застегнув мундир, довольно свирепо перебил:

– Дайте-ка посмотреть на вашу лицензию.

– Такого у нас нету, – сказал Ноэль. – Но если вы сделаете заказ, завтра мы доставим вам несколько штук.

Он решил, что лицензия – это товар, о котором мы как-то не подумали.

– Не дерзи, – последовал неожиданный ответ теперь уже откровенно враждебного констебля. – Я спрашиваю, где ваша лицензия?

– У нас есть лицензия на пса, но она хранится у отца, – сказал Освальд. Он всегда быстро соображал, но на этот раз недостаточно быстро.

– Ваша лицензия разносчиков – вот что мне нужно, и вы это прекрасно знаете, неслухи! Лицензия торговцев, разрешение продавать товары! Не притворяйтесь слабоумными.

– У нас нет лицензии разносчиков, – ответил Освальд.

Если бы это происходило в книге, полицейского тронула бы до слез простая честность Освальда. Он сказал бы: «Благородный мальчик!» и заявил, что задал вопрос только для того, чтобы проверить нашу честность. Но в жизни всё идет не так, как в книгах, я заметил очень много отличий. Вместо того чтобы вести себя, как книжный полицейский, тупоголовый констебль сказал:

– Будь я проклят, если не был в этом уверен! Что ж, мелюзга, вы отправитесь со мной к сэру Джеймсу. Мне приказано передать следующее дело ему.

– Дело? – переспросила Дора. – Ой, не надо! Мы не знали, что поступаем нехорошо. Мы просто хотели…

– Как же, как же, – перебил констебль. – Можете рассказать всё это судье, и всё, что вы скажете, будет использовано против вас.

– Я уверен, что так и будет, – проговорил Освальд. – Дора, не опускайся до споров. Пошли отсюда, возвращаемся домой.

Полицейский начал причесываться расчёской, в которой не хватало половины зубцов, и мы повернулись, чтобы уйти. Не тут-то было! Прежде чем кто-нибудь из молодых и нетерпеливых торговцев смог забраться в повозку, полицейский схватил осла за уздечку. Мы не могли бросить нашего благородного скакуна… А кроме того, он был даже не наш, а Бейтса, что делало надежду на бегство совсем призрачной. К лучшему или к худшему, нам пришлось идти туда, куда повели осла.

– Не плачьте, ради бога! – вполголоса строго сказал Освальд. – Прикусите губы. Делайте долгие вдохи. Не дайте ему увидеть, что мы не хотим с ним идти. Это чудовище – всего лишь деревенский полицейский. Сэр Джеймс окажется джентльменом, уж он-то поймет! Не позорьте дом Бэстейблов. Послушайте! Встаньте шеренгой по двое… Нет, лучше гуськом, ведь нас мало. Элис, если ты будешь хныкать, я никогда больше не скажу, что тебе следовало бы родиться мальчиком. Эйч-Оу, закрой рот, тебе-то ничего не сделают – ты слишком маленький.

– Я пытаюсь не хныкать, – сказала Элис, хватая воздух ртом.

– Ноэль, – продолжал Освальд, демонстрируя, как это часто бывало, блестящие качества прирожденного лидера и полководца, – не трусь. Вспомни, как Байрон сражался за греков при Месо… Как его там. Он не жаловался, и он был поэтом, как и ты! А теперь послушайте: давайте относиться к этому, как к игре. Дора, ты самая старшая. Запевай… Любую песню. Мы будем маршировать и покажем этому подлецу, что мы, Бэстейблы, не боимся его, кем бы он ни был.

Может, вам и трудно будет в это поверить, но мы действительно затянули песню. Мы пели «Британских гренадеров», а когда полицейский велел нам прекратить, не замолчали.

– Пение – это не собаки и не торговля вразнос, – сказал Ноэль. – Для пения лицензия не нужна.

– Ну, скоро вы у меня попляшете! – сказал полицейский.

Но ему пришлось смириться с нашим мелодичным пением, потому что он знал: нет такого закона, который запрещал бы петь.

Мы продолжали пение, и вскоре оно начало звучать более непринужденно. Вслед за ослом и повозкой Бейтса мы вошли в ворота, потом протопали по дорожке между высокими деревьями и очутились на лужайке перед большим белым домом. При виде дома мы перестали петь и приготовились вести себя вежливо с сэром Джеймсом. На лужайке собралось несколько дам в красивых голубых и зелёных платьях, и это нас подбодрило. Дамы редко бывают бессердечными, особенно молодые.

Полицейский остановил осла Бейтса напротив большой парадной двери с колоннами и позвонил в колокольчик. Наши сердца бешено колотились. Мы бросали полные отчаяния взгляды на дам. Затем, совершенно неожиданно, Элис издала такой вопль, перед которым индейские боевые кличи – просто ничто, бросилась через лужайку и обхватила одну из дам за талию.

– Как я рада! – воскликнула Элис. – О, спасите нас! Мы не сделали ничего плохого, правда-правда, ничего!

И тут мы поняла, что эта дама – наша собственная миссис Красный Дом, которая нам так понравилась. Мы все бросились к ней и, не успели полицейскому открыть дверь, рассказали, что случилось. Остальные дамы отвернулись, когда мы подошли к миссис Красный Дом, и вежливо удалились за кусты.

– Ну же, ну же, – сказала миссис Красный Дом, похлопывая по плечам Элис, Ноэля и всех остальных, до кого смогла дотянуться. – Не волнуйтесь, дорогие, не волнуйтесь. Я всё улажу с сэром Джеймсом. Давайте сядем поудобнее и отдышимся. Я так рада вас видеть! На днях мой муж обедал с вашим отцом, а я собиралась приехать и повидаться с вами завтра.

Вы не представляете, как мы обрадовались и в какой безопасности себя ощутили, найдя того, кто знал, что мы Бэстейблы, а не бродяги, за которых нас принял полицейский.

Мы увидели, что заблуждающийся полицейский разговаривает с человеком, который открыл ему дверь. Затем краснолицый констебль подошел к нам.

– Перестаньте беспокоить леди, – сказал он, – и пойдемте со мной. Сэр Джеймс в своей библиотеке и готов вас судить, так-то вот.

Миссис Красный Дом вскочила, и мы тоже. Она сказала с улыбкой, как будто ничего не случилось:

– Доброе утро, инспектор!

У констебля сделался довольный и удивленный вид. Этого и следовало ожидать, потому что от должности инспектора его отделяло еще много-много времени и миль.

– Доброе, доброе утречко, мисс, – ответил он.

– По-моему, произошла небольшая ошибка, инспектор, – сказала миссис Красный Дом. – Наверное, один из ваших людей слишком рьяно выполнял свои обязанности. Но я уверена, что вы во всем разберётесь. Я сейчас гощу у леди Харборо, и эти дети – мои дорогие друзья.

Полицейский стал выглядеть очень глупо, но что-то сказал о торговле без лицензии.

– О нет, никакой торговли не было! – заверила миссис Красный Дом. – Ничего подобного. Они просто играли, знаете ли. Ваши подчинённые совершили большую ошибку.

Честность велела нам сказать, что полицейский был своим единственным подчинённым и не ошибся; но перебивать, особенно даму, невежливо, поэтому мы промолчали.

– Извините меня, мисс, – твёрдо сказал полицейский, – но сэр Джеймс дал мне точные указания тут же доложить ему, если я поймаю кого-нибудь за торговлей без лицензии.

– Но, видите ли, вы их за торговлей не поймали. – Миссис Красный Дом достала из сумочки деньги. – Вы могли бы передать это своим подчинённым, чтобы смягчить допущенную ими ошибку. Знаете, ошибки иногда приводят к неприятностям. Вот что я сделаю: пообещаю ни слова не говорить о случившемся сэру Джеймсу, поэтому и винить будет некого.

Мы, затаив дыхание, ждали ответа полицейского. Он заложил руки за спину и, наконец, сказал:

– Ну, мисс, вам каким-то образом удалось сбить полицию с толка, что случается не часто, и будь я проклят, если знаю, как вы это делаете. Но сэр Джеймс ждёт, когда я предстану перед ним с обвинением. Что мне ему сказать?

– О, всё, что угодно. Наверняка кто-нибудь ещё натворил что-то такое, о чём можно рассказать судье?

– Ну есть дельце с парой капканов и забрасыванием сетей ночью, – медленно сказал полицейский, приближаясь к миссис Красный Дом. – Но я, конечно, не могу взять ваши деньги.

– Разумеется, – кивнула она. – Прошу прощения за это предложение. Лучше я дам вам свое имя и адрес, и, если когда-нибудь смогу быть чем-нибудь вам полезной…

Она повернулась к нам спиной, записывая адрес взятым у констебля огрызком карандаша. Но Освальд мог поклясться, что слышал, как звякнули деньги, и что в бумажку, которую она дала полицейскому, было что-то завернуто.

– Извините за небольшое недоразумение, – сказал констебль, ощупывая бумажку. – Моё почтение, мисс, вам и вашим юным друзьям. Я лучше пойду.

И он ушел… К сэру Джеймсу, наверное. Теперь он выглядел совершенно ручным. Надеюсь, людям, которые расставляли капканы, не сильно попало.

– Всё в порядке, – сказала миссис Красный Дом. – Дорогие дети, вы должны остаться на обед, и мы прекрасно проведём время!

– Вы такая милая принцесса, – медленно проговорил Ноэль. – Вы принцесса-ведьма, обладающая магической властью над полицией.

– Это не очень красивый вид магии, – сказала она со вздохом.

– В вас всё красиво, – заявил Ноэль.

Я увидел, что он начинает корчить рожи, которые всегда предшествуют его поэтическим припадкам. Но прежде чем его скрутил приступ, остальные очнулись от оцепенения и закружились вокруг миссис Красный Дом в благодарственном хороводе.

Девочки пели:

– Роза красная,

фиалка голубая,

Гвоздика сладкая,

Как и ты!

Они повторяли это снова и снова, так что нам пришлось присоединиться к пению, хотя я думаю, что более мужественным было бы спеть: «Ты славный парень».

Внезапно наше пение прервал знакомый голос:

– Ну и ну!

Мы перестали танцевать. Оказывается, вернулись дамы, которые вежливо удалились, когда мы заметили миссис Красный Дом. И одной из этих дам была миссис Бакс! Она курила сигарету, и мы поняли, почему в белом доме пахло табаком.

– О! – дружно выдохнули мы – и замолчали.

– Те ли это ученики воскресной школы, с которыми я жила три долгих дня? – спросила миссис Бакс.

– Простите, пожалуйста, – тихо сказала Дора, – мы бы не стали шуметь, если бы знали, что вы здесь.

– Наверное, – кивнула миссис Бакс. – Хлоя, ты, кажется, ведьма. Как тебе удалось оживить шестерых моих тряпичных кукол?

– Тряпичные куклы! – вскричал Эйч-Оу, прежде чем мы смогли его остановить. – По-моему, вы ужасно злая и неблагодарная! А мы-то еще заплатили шесть пенсов за то, чтобы шарманщики ушли!

– У меня голова идет кругом, – сказала миссис Бакс, схватившись за голову.

– Эйч-Оу очень груб, простите, – извинилась Элис. – Но трудно сдержаться когда нас обзывают тряпичными куклами, хотя мы всего лишь пытались сделать то, что нам велели.

А потом, отвечая на вопросы миссис Красный Дом, мы рассказали, как отец умолял нас вести себя тихо и как мы честно пытались это сделать. Когда мы закончили рассказ, миссис Бакс начала смеяться, и миссис Красный Дом тоже.

– О, мои дорогие! – сказала миссис Бакс. – Вы не представляете, как я рада, что на самом деле вы не куклы, а живые! Я уж начала думать… О… Даже не скажу, что я подумала! Вы не тряпичные куклы, а герои и героини, каждый из вас. И я от души вас благодарю. Но я никогда не хотела, чтобы вы были такими тихими. Мне просто хотелось избавиться от шумной лондонской жизни и от надоедливых взрослых людей. А теперь давайте повеселимся! Поиграем в лапту… Или хотите послушать истории о каннибалах?

– Сперва лапта, а потом истории, – сказал Эйч-Оу.

Так всё и было.

Теперь, когда мы поняли, какая на самом деле миссис Бакс, она оказалась первоклассной. Автор не пожелал бы жить под одной крышей с более весёлым человеком. Каких только редкостных забав у нас не было всё время, пока она с нами оставалась! И подумать только, что мы могли бы никогда не узнать её истинного нрава, не будь она школьной подругой миссис Красный Дом и не будь миссис Красный Дом нашей хорошей подругой.

«Дружба, – как справедливо пишет мистер Уильям Смит в своей книге о латыни, – это венец жизни».

Бедные и нуждающиеся

– Чем займёмся сегодня, детки? – спросила миссис Бакс.

Всего три дня назад мы обнаружили, какая она на самом деле, а она уже успела покатать нас на парусной лодке и в автомобиле, каждый день угощала сладостями и научила одиннадцати новым играм, которых мы раньше не знали; только четыре из них оказались неинтересными. Как редко можно назвать интересными игры взрослого, каким бы одарённым он ни был!

День выдался безоблачный, и мы нежились на пляже. Мы все искупались с разрешения миссис Бакс. Есть положительные стороны прогулок в обществе взрослого, если он правильный человек. Захотели что-то – и попросили разрешения, а если что-нибудь пойдет не так, виноват будет он, а не вы. Но с купанием всё прошло как надо, мы не утонули и совсем не замёрзли, если не считать пальцев рук и ног.

– Чем бы вы хотели заняться? – снова спросила миссис Бакс.

Мы сидели на берегу, далеко от людских глаз, и миссис Бакс, как обычно, курила сигарету.

– Не знаю, – вежливо ответили мы.

Но Эйч-Оу спросил:

– А как же бедная мисс Сандал?

– Почему бедная? – не поняла миссис Бакс.

– Потому что она такая, – сказал Эйч-Оу.

– Но что ты имеешь в виду? – настаивала миссис Бакс.

– А что, разве она не? – ответил вопросом на вопрос Эйч-Оу.

– Разве она «не» – что? – спросила миссис Бакс.

– То, о чем вы спросили «почему».

Миссис Бакс взялась за голову. Ее короткие волосы были всё еще влажными и взъерошенными после пенящихся океанских волн.

– Давай начнем сначала, с чистого листа. Почему вы думаете, что моя сестра бедная?

– Я забыл, что она ваша сестра, – сказал Эйч-Оу, – иначе я бы такое не говорил… Честное слово, не говорил бы.

– Неважно, – сказала миссис Бакс и начала бросать камни в сторону дамбы в дружелюбном молчании.

Мы очень рассердились на Эйч-Оу. Во-первых, это дурной тон – тыкать людям в нос их бедностью (или в лицо их сестрам). Во-вторых, миссис Бакс как будто совсем забыла, что спрашивала, чем бы мы хотели заняться.

Освальд кинул камешек в столбик, в который целилась миссис Бакс, и попал в него раньше, чем она, ведь хотя для леди она кидает неплохо, ей нужно больше времени, чтобы прицелиться.

– Миссис Бакс, мы согласны на любое ваше предложение, – сказал он.

Это было по-настоящему вежливо и к тому же правдиво, ведь к тому времени мы научились доверять ей и знали, что она не придумает ничего ужасно глупого.

– Очень мило с твоей стороны, – ответила она, – но не позволяйте мне нарушать ваши планы. Моя же идея заключается в том, чтобы нанять пролётку в ближайшей таверне. Наверное, в этих краях пролёток полно?

– В «Корабле» есть одна, – сказала Элис. – Поездка только до станции стоит семь шиллингов и шесть пенсов.

– Что ж, загрузим экипаж едой, отправимся в замок Линвуд и там пообедаем.

– Пикник! – вырвался радостный крик у всех до единого.

– Вскипятим котелок во дворе замка и съедим булочки в тени замковой стены.

– Будем пить чай? – спросил Эйч-Оу. – С булочками? Значит, вы вовсе не бедная и нуждающаяся, хотя ваша сест…

Мы поспешно заставили его замолчать, кинув в него песком.

– Я всегда думала, – мечтательно сказала миссис Бакс, – что слова «чем больше компания, тем веселее» особенно верны для пикников. Поэтому я договорилась – конечно, если вы это одобрите – встретиться там с вашими друзьями, мистером и миссис Красный Дом, и…

Её дальнейшие слова были заглушены нашими радостными возгласами. И Освальд, всегда готовый услужить, предложил сходить в «Корабль» и справиться насчет экипажа. Мне нравятся лошади и конюшни, запах сена и соломы, беседы с конюхами и другими лошадиными людьми.

Оказалось, что к лучшей повозке полагаются две лошади, а еще можно взять одноконную. Вторая повозка была намного меньше, кое-где починенная, с зелеными от дождей и возраста бортами, с потёртыми синими подушками.

Освальд рассказал об этом миссис Бакс, не скрывая, как сильно потрепана меньшая повозка.

– Во что бы то ни стало берем двуконную! – щедро сказала та. – Не каждый день мы колем свинью!

– И в самом деле, – сказала Дора. – Но если «заколоть свинью» означает повеселиться, миссис Бакс колет свиней лучше всех наших знакомых.

То была великолепная поездка! Освальд сидел на козлах рядом с возницей, облаченным в парадное пальто с блестящими пуговицами. Мы катили по тем же дорогам, по которым ходили как бедные предсказатели судьбы или ехали в тележке, запряженной ослом Бейтса.

Как я уже говорил, день выдался идеальный. Мы все чисто умылись и надели почти лучшую одежду. По-моему, она гораздо удобнее, чем просто лучшая. Вы чувствуете, что готовы к встрече с чем угодно, «способны взглянуть в лицо любой судьбе», как говорится в стихах, и в то же время не ощущаете скованности, не напряжены и не затянуты до онемения в тесный жилет.

Замок Линвуд находится в лощине среди холмов. Вокруг него есть ров с водяными лилиями. Тогда был не сезон их цветения, поэтому на воде лежали только листья, без цветов. Через ров перекинут мост – не разводной. В замке восемь башен: четыре круглых и четыре квадратных, внутренний двор за стенами весь зарос зелёной травой. Во дворе валяются груды камней (наверное, они отвалились от замка), а посередине растет большое белое майское дерево. Миссис Бакс сказала, что ему сотни лет.

Когда мы въехали во двор, под деревом уже сидела миссис Красный Дом и нянчила своего ребёнка. В голубом платье она выглядела точь-в-точь как дама на картинке на коробке шоколада.

Девочки сразу тоже захотели понянчить ребёнка, поэтому мы их оставили, а сами пошли осматривать замок. Раньше нам никогда не случалось тщательно исследовать замки.

Мы не нашли глубокого подземелья под крепостным рвом, хотя искали повсюду, зато нашли всё остальное, чему положено быть в настоящем замке – даже отверстия, через которые лили кипящий свинец в глаза осаждающим, когда те пытались прищуриться, чтобы разглядеть, насколько сильный в крепости гарнизон. Еще мы видели бойницы – в них пускали стрелы – и ржавые остатки решётки. В замке было восемь башен, и мы поднялись на каждую, хотя в некоторых местах подъем оказался чертовски опасным, могу сказать. Мы с Дикки не позволили Эйч-Оу и Ноэлю подниматься на самые опасные участки, и они недолго из-за этого обижались.

К тому времени, как мы тщательно всё осмотрели, обед был готов. Великолепный обед – мясного не слишком много, зато много всевозможных пирожных и сладостей, а ещё виноград, инжир и орехи.

Мы уставились на угощение, и миссис Бакс сказала:

– Да, юный Копперфилд, у вас широкая натура.

– В той книге пили черносмородиновое вино, – сказал Ноэль, который только что прочитал мистера Чарльза Диккенса.

– И вы тоже будете его пить, – ответила миссис Бакс.

И мы вправду его пили. Две бутылки черносмородинового напитка.

– Нет никого, похожего на вас, – с набитым ртом мечтательно сказал Ноэль миссис Красный Дом. – Мало людей действительно любят есть то, что им нравится, а не то, что им полезно. И миссис Бакс такая же.

– Это одна из вещей, которым мы научились в школе, – ответила миссис Бакс. – Помнишь субботние вечерние пиры, Хлоя, и как хорош был кокосовый лед после очень крепких мятных леденцов?

– Забавно, что вы это знаете, – сказал Эйч-Оу. – Я думал, мы это открыли.

– Я и вправду знаю о еде гораздо больше, чем она, – улыбнулась миссис Бакс. – Я была уже большой девочкой, когда она была ещё маленькой девчушкой в передничке. Такой милой маленькой девчушкой.

– Не удивлюсь, если она всегда была милой, – сказал Ноэль, – даже в младенчестве!

Все засмеялись, кроме настоящего младенца: он спал на подушках, принесенных из повозки, под белым майским деревом. Возможно, если бы он не спал, он все равно бы не засмеялся, потому что Освальд, хоть у него и отлично развито чувство юмора, не увидел в словах Ноэля ничего смешного.

После обеда мистер Красный Дом произнес речь и заявил, что выпьет за здоровье каждого смородинового вина, что и сделал – начиная с миссис Бакс и заканчивая Эйч-Оу. Затем он сказал:

– Долой сонливость! Во что будем играть?

Как это часто бывает, ни у кого не возникло интересной идеи. Вдруг миссис Красный Дом воскликнула:

– Боже милостивый, посмотрите туда!

Мы посмотрели, куда она показала, и над низким участком стены, рядом с той частью крепости, к которой вел мост, увидели нечто очень похожее на человеческие головы. Мы уже начали говорить о каннибалах в Новой Гвинее, когда оказалось, что это и есть человеческие головы – но не отрезанные и насаженные на пики, какие наверняка часто можно было увидеть в этом замке в стародавние времена, а настоящие живые головы, прикреплённые к настоящим живым телам.

Это пришли деревенские дети.

– Бедные маленькие Лазари! – сказал мистер Красный Дом.

– У нас осталось еще немало роскошной еды, – сказала миссис Бакс. – Может быть, пригласить их?

Мистер Красный Дом вышел из замка и позвал головы (вместе с телами, конечно). Дети пришли и съели всё, что осталось от обеда. Само собой, не булочки, потому что их нельзя было трогать до чаепития, но всё остальное, даже орехи и инжир. И мы очень радовались, что дети всё съели – искренне радовались, даже Эйч-Оу!

Наши гости не казались очень умными или даже просто теми, с кем захотелось бы подружиться, но я полагаю, надо радоваться играм с другими людьми, как бы мало у вас ни было общего. Поэтому после того, как они всё съели и миссис Красный Дом пригласила их присоединиться к нашим играм, мы поняли, что должны быть довольны. Но деревенских детей не учат играть в лапту. Сначала мы удивлялись, почему в школе их не потрудились этому научить, но вскоре поняли, в чём тут дело: попробуй, объясни им самые простые правила. Зато они умели играть во все игры, в которых надо водить хоровод, и в «Орехи и май», и в «Пришли три рыцаря», и ещё в одну, о которой мы раньше не слышали. В той игре хоровод водят под песню:

– Вдаль, по зелёной траве,

Под синими под небесами,

Пойдём, моя прелестница,

Прогуляйся с нами.

Будет у тебя селезень, моя дорогая,

Будет у тебя утка, моя дорогая,

А ещё у тебя будет красивый муж,

Если пойдешь ты с нами.

Дальше я забыл, и если кто-нибудь из моих читателей знает эту песенку и напишет мне слова, значит автор трудился не напрасно.

Взрослые играли с полной отдачей. Это неудивительно – им так редко удаётся поиграть, что они наслаждаются новыми впечатлениями.

Некоторое время спустя мы увидели, что из-за стены выглядывает ещё одна голова.

– Привет! – сказала миссис Бакс. – Вон ещё один. Сбегайте, попросите его к нам присоединиться.

Она обращалась к деревенским детям, но никто из них никуда не побежал.

– Ну, сходи ты, – показала миссис Бакс на девочку с рыжими косами со вплетёнными в них грязными голубыми ленточками.

– Простите, мисс, мне не хочется, – ответила рыжая. – Мама говорит, мы не должны с ним играть.

– А что с ним не так? – спросила миссис Красный Дом.

– Его отца посадили в тюрьму, мисс, потому что он браконьерствовал, и никто не дает его матери работы. Поэтому моя мама говорит, что мы не должны унижаться, разговаривая с ним.

– Но ребенок не виноват в случившемся, – сказала миссис Красный Дом, – разве не так?

– Не знаю, мисс, – ответила рыжая.

– Но это жестоко, – заявила миссис Бакс. – Как бы тебе понравилось, если бы твоего отца посадили в тюрьму, и никто не стал бы с тобой разговаривать?

– Мой отец всегда ведет себя достойно, – сказала девчушка с грязной голубой лентой. – Нельзя посадить в тюрьму того, кто ведет себя достойно, мисс.

– И никто из вас с ним не разговаривает?

Другие дети с глупым видом засунули пальцы в рот, ясно показывая, что не разговаривают.

– Неужели вам не жаль бедного малыша? – спросила миссис Бакс.

Ответа не последовало.

– Неужели вы не можете представить, каково было бы вам, если бы на месте его отца оказался ваш?

– Мой отец всегда ведет себя достойно, – повторила рыжая девочка.

– Хорошо, я сама попрошу его прийти и поиграть с нами, – сказала миссис Красный Дом. – Маленькие поросята! – добавила она так тихо, что её услышали только автор и мистер Красный Дом.

Но мистер Красный Дом сказал шепотом, которого тоже никто не услышал, кроме его жены и автора:

– Не надо, Кошечка, это плохая мысль. Бедному маленькому изгою это не понравится. А дети делают только то, чему их научили родители.

И если бы автор не знал, какой безупречный джентльмен мистер Красный Дом, он бы подумал, что слышал ещё одно слово, которое джентльмены не говорят.

– Давайте назначим посла доброй воли, – продолжал мистер Красный Дом. – Послушайте, наши дети, кто пойдет и поговорит с бедным маленьким мальчиком?

Мы все мгновенно сказали:

– Я!

В послы выбрали автора.

Когда вы думаете о себе, это такой «вы», каким вы не являетесь, но каким хотели бы быть (если бы хватило сил). Дядя Альберта говорит, что это называется «идеализировать себя». Я буду для краткости называть идеализированного Освальда своим «лучшим я». «Лучшее я» Освальда хотело бы пойти и поговорить с мальчиком, чей отец сидел в тюрьме, но настоящий Освальд терпеть не мог оставаться вне игры. И все-таки весь Освальд, и лучший, и обыкновенный, был доволен, что именно его выбрали послом доброй воли.

Выходя со двора под аркой, он услышал, как игра возобновилась. Это заставило его чувствовать своё благородство, и всё же ему было стыдно, что он так про себя думает. Когда позволяешь себе задуматься о своих чувствах, из этого не выходит ничего хорошего.

Вскоре Освальд увидел рваные ботинки мальчика, с которым никто не играл и чей отец сидел в тюрьме. Мальчик стоял на камнях у верхушки стены – в том месте она осыпалась и была обшарпанной, как его ботинки.

Освальд вскарабкался на стену и сказал:

– Привет!

– Привет, – ответил мальчик.

Освальд не знал, о чём дальше говорить. Чем больше вы кого-то жалеете, тем труднее сказать ему об этом.

– Я только что узнал, что твой отец в… Там, где он есть, – наконец, проговорил Освальд. – Вот ведь не повезло! Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что мне тебя ужасно жаль.

У мальчика было бледное лицо и слезящиеся голубые глаза, а когда он услышал, что сказал Освальд, его глаза заслезились еще больше. Он слез на землю и ответил:

– Я-то ладно, а вот мама расстраивается.

Ужасно трудно утешать того, кто страдает. Освальд немного подумал и сказал:

– Знаешь что? Не обращай внимания, если эти мерзкие дети не будут с тобой играть. Ты же знаешь, что не виноват.

– Так и отец тоже не виноват, – ответил мальчик. – Он сломал руку, свалившись со скирды, и не заплатил взнос в охотничий клуб, потому что у матери новорожденный, на которого уходит много денег. Поэтому мы были на мели… Да и что такое пара зайцев или куропатка? Это ж не фазаны, которых так же дорого растить, как цыплят.

Освальд не знал, что ответить, поэтому вытащил новую ручку-карандаш и протянул мальчику.

– Вот! Если хочешь, можешь взять себе.

Бледноглазый мальчик взял ручку, осмотрел её и спросил:

– Без дураков?

Освальд ответил, что без дураков, но чувствовал себя очень неловко, и, хотя ему ужасно хотелось сделать что-нибудь для мальчика, ещё больше ему хотелось уйти. Он никогда в жизни не радовался так сильно появлению Доры, которая сказала:

– Возвращайся играть, Освальд. Я устала и хочу немного отдохнуть.

Она усадила мальчика рядом с собой, а Освальд вернулся к остальным.

Игры, даже самые великолепные, однажды подходят к концу. После игр мы пили чай, а потом деревенских детей отослали, и Освальд пошёл позвать Дору и сына заключенного. Но он нашел только Дору и сразу понял (уж такой он наблюдательный), что она недавно плакала.

Это был один из самых счастливых дней в нашей жизни, и дорога домой была хорошей, но Дора вела себя ужасно тихо, как будто её одолевали мрачные мысли.

И на следующий день она не повеселела.

Мы все копались на песчаном мелководье, но Дора не захотела к нам присоединиться и сидела поодаль одна. Вскоре Элис ушла к ней, и мы все поняли: что-то случилось.

Вернувшись, Элис сказала:

– Вытрите ноги и приходите на совет. Дора хочет кое-что вам сказать.

Мы вытерли розовые, облепленные песком ноги и собрались на совет.

– Не думаю, что Эйч-Оу стоит присутствовать, – сказала Элис. – Тут не будет ничего забавного. Лучше иди, развлекайся у моря и лови симпатичных маленьких крабов, Эйч-Оу, милый.

– Вы вечно не хотите, чтобы я участвовал, – надулся Эйч-Оу. – Я не хуже любого другого могу посидеть на совете.

– Пожалуйста, Эйч-Оу! – умоляюще сказала Элис. – А если я дам тебе полпенни, чтобы ты пошел и купил карамелек?

Эйч-Оу ушел, и Дора сказала:

– Просто не представляю, как я могла такое натворить, ведь вы мне так доверяли! Но я ничего не могла с собой поделать. Помню, что сказал Дикки, когда вы решили поручить это мне… Он сказал, что я из нас самая надежная. Я недостойна того, чтобы вы со мной разговаривали. Но тогда мне казалось, что я поступаю правильно, честное слово! А теперь я так уже не думаю.

– Да что ты натворила? – спросил Дикки.

Освальд уже почти догадался.

– Скажи им, – попросила Дора Элис, переворачиваясь на живот и пряча лицо частично в ладонях, частично в песке.

– Она отдала все деньги, заработанные для мисс Сандал, тому маленькому мальчику, отец которого сидит в тюрьме, – сказала Элис.

– Один фунт тринадцать шиллингов и семь пенсов, – всхлипнула Дора.

– Думаю, тебе стоило бы сперва посоветоваться с нами, – сказал Дикки. – Конечно, видно, что теперь ты сожалеешь, но тебе действительно стоило бы посоветоваться.

– Как я могла это сделать? – спросила Дора. – Вы все играли в кошки-мышки, а он собирался вернуться домой. Мне только очень хотелось бы, чтобы вы слышали, что он мне рассказал… О том, что его мать больна, и никто не дает ей работы из-за того, куда попал его отец, а его младший брат болен, бедняжка, и им не хватает еды… Вы не представляете, как у них всё ужасно. Я накоплю и верну вам все деньги из своих карманных. Только простите меня и скажите, что не презираете меня как мошенницу и растратчицу. Я ничего не могла с собой поделать.

– Я рад, что ты не могла, – внезапно сказал Эйч-Оу, который незаметно, по-пластунски, подкрался к нам. – Я буду отдавать тебе все мои деньги, Дора. Для начала вот полпенни, который мне дали на карамель.

Он сунул монетку ей в руку.

– Да, я подслушивал, еще как подслушивал, – продолжал Эйч-Оу. – Я имею такое же право, как и все вы, присутствовать на совете! И я думаю, что Дора совершенно права, а вы все просто звери, раз не говорите ей, что она права, когда видите, как она плачет. А если бы заболел ваш дорогой братик, и никто бы ничего вам не давал, хотя держал в карманах много фунтов?

Он обнял Дору, а она обняла его.

– Это же были не её деньги, – сказал Дикки.

– Если ты себя называешь нашим дорогим братиком… – начал Освальд.

Но Элис и Ноэль начали обнимать Дору и Эйч-Оу, и мы с Дикки поняли, что все разговоры без толку. Ничего-то эти девочки не понимают в благородном деле бизнеса, и маленькие мальчики тоже.

– Хорошо, – горько сказал Освальд, – если большинство в совете поддержит Дору, мы согласимся с большинством. Но мы все должны накопить и отдать мисс Сандал эти деньги, вот и всё. У нас целую вечность не будет карманных.

Рыдания Доры начали переходить во всхлипывания, и сквозь них она сказала:

– О, вы не представляете, что я чувствовала! И с тех пор я чувствую себя ужасно, но эти бедные, бедные люди…

В этот момент миссис Бакс спустилась на пляж по деревянным ступенькам, ведущим от дамбы, где между камнями растет трава.

– Привет! – сказала она. – Ушиблась, моя голубка Дора?

Дора была её любимицей.

– Уже всё прошло, – ответила Дора.

– Ну и хорошо, – сказала миссис Бакс, которая научилась в этнич… Или как их там? Античных странах великому искусству не задавать слишком много вопросов. – Миссис Красный Дом пришла на ленч. Сегодня утром она отправилась навестить мать того мальчика… Ну вы помните, с которым другие дети не хотели играть?

– Помним, – ответили мы.

– Так вот, миссис Красный Дом договорилась о том, чтобы найти его маме какую-нибудь работу… Уж такая прелесть моя подруга. Бедная женщина рассказала, что маленькая леди – то есть ты, Дора – дала ее сыну один фунт тринадцать шиллингов и семь пенсов.

Миссис Бакс посмотрела на море сквозь очки в золотой оправе и продолжала:

– Наверное, это были все ваши деньги. Я не хочу произносить длинных речей, но считаю, что вы молодчины и поступили правильно. Этого я просто не могу не сказать, иначе испущу дух прямо здесь, на песчаном пляже.

Наступило тягостное молчание.

– Ну, что я вам говорил? – спросил наконец Эйч-Оу.

– Мы все не имели к этому никакого отношения, – сказала Элис. – Это сделала Дора.

Наверное, она сказала так потому, что мы не собирались ничего рассказывать о случившемся миссис Бакс. А раз был совершен правильный поступок, пусть Дора утешится тем, что его совершила она.

Но, конечно, Дора не смогла стерпеть такой похвалы.

– О, миссис Бакс, я поступила очень дурно, – сказала она. – Я отдала не свои деньги, и я не имела права так поступать, но мне было так жаль маленького мальчика, его мать и его дорогого младшего братца. Деньги принадлежали не мне.

– А кому же? – спросила миссис Бакс, не успев вспомнить превосходное австралийское правило о лишних вопросах.

– Это были деньги мисс Сандал! – выпалил Эйч-Оу, прежде чем мы смогли его остановить. – Все до последнего пенни!

В очередной раз нашим секретам пришел конец. Правило о том, чтобы не задавать вопросы, снова забыли, и всё выплыло наружу.

Рассказывать пришлось долго, и в середине рассказа пришла миссис Красный Дом, но никто не возражал против того, чтобы она всё услышала.

Когда миссис Бакс узнала обо всём, начиная с простой жизни своей сестры до того, как мы были торговцами без лицензии, она повела себя, как мужчина, и сказала несколько добрых слов, которые я не буду записывать. Затем она сообщила, что её сестра вовсе не бедная и не нуждающаяся, а живет простой жизнью и возвышенно мыслит просто потому, что ей это нравится!

Как только мы поверили, что кому-то может такое нравиться, мы были очень разочарованы. И тогда миссис Красный Дом сказала:

– Сэр Джеймс дал мне пять фунтов для бедной женщины, а та вернула тридцать ваших шиллингов. Она потратила три шиллинга и семь пенсов, и вчера вечером её семья чудесно поужинала варёной свининой с зеленью. Так что теперь вам осталось только заново собрать три шиллинга и семь пенсов, и вы сможете купить мисс Сандал великолепный подарок.

Трудно выбирать подарки для людей, которые живут просто и возвышенно мыслят только потому, что им это нравится, но в конце концов мы решили купить книги. Их написал некто Эмерсон[21] и они были скучными, зато с красивыми корешками. Мисс Сандал ужасно обрадовалась им, когда вернулась в свой коттедж с частично отремонтированным братом, который упал с лесов, пока снабжал каменщика душеспасительными брошюрками.

Вот и всё, что мы успели сделать, пока гостили в Лимчерче в доме мисс Сандал.

И это последняя история, автором которой я намереваюсь стать. Итак, до свидания, если вы досюда дочитали.

Ваш любящий автор,

Освальд Бэстейбл.

Примечания

1

Деньги совести – сумма, которую перечисляют анонимно, чтобы загладить плохой проступок (например, неуплату налогов).

2

«Сталки и компания» – роман Редьярда Киплинга.

3

Мейплз – большой магазин в Лондоне.

4

Хамфри Уорд – псевдоним английской писательницы Мэри Уорд.

5

Кларендонские конституции – законодательный акт, принятый королем Генрихом II во дворце Кларендон, призванный уменьшить авторитет церкви.

6

Бекслихит – город в графстве Кент.

7

Джейн Грей – правнучка Генриха Седьмого, казненная католической королевой Марией по прозвищу Кровавая.

8

В 1066 году герцог Нормандии Вильгельм разбил англосаксонского короля Гарольда в битве при Гастингсе и завоевал Англию.

9

Гэмфри Дефи – британский ученый и изобретатель, был посвящен к рыцари за свои научные заслуги. Лампа Дэви – безопасная лампа, в которой медная сетка с мелкими отверстиями предупреждает возможность распространения пламени из внутреннего пространства лампы в атмосферу шахты.

10

«Chevaux de frize» (фр.) – «рогатка», защитное сооружение.

11

«Княжеский анкас» – глава из книги Редьярда Киплинга «Книга джунглей» («Маугли»). В этой главе сокровища под землей охраняла кобра.

12

Фритьоф Нансен – норвежский полярный исследователь.

13

Английский писатель, автор фэнтези.

14

Младший Претендент – прозвище Карла Эдуарда Стюарта (1720–1788).

15

«Картер Патерсон» – британская транспортная компания.

16

Мисс Мердстон – жестокая старая дева, сестра отчима Дэвида Коперфильда из одноименного романа Диккенса.

17

Лорд Нитсдейл совершил побег из Тауэра за день до казни, переодевшись в горничную своей жены.

18

На картине Фрэнка Брэмли «Безнадежный рассвет» две женщины в бедной рыбацкой хижине горюют, не дождавшись с моря рыбака, мужа одной и сына другой.

19

Возможно, имеется в виду король Шотландии Роберт Брюс.

20

Имеются в виду стихи У. Водсворта: «При виде радуги на небе разноцветной ликует сердце и поёт».

21

Ралф Уолдо Эмерсон – американский пастор, автор и общественный деятель.

Content

Эдит Несбит
Новые приключения искателей сокровищ

Путь в Рим или глупый безбилетник

Рождественский пудинг

Противный Арчибальд

По волнам в Китай

Юные антиквары

Бесстрашный исследователь и его помощник

Турок в цепях или месть Ричарда

«Золотая гондола»

Летающий жилец

Месть контрабандиста

Заида, таинственная пророчица Золотого Востока

Леди и лицензия, или Венец жизни

Бедные и нуждающиеся

Примечания