Эдит Несбит

История искателей сокровищ

Освальду Бэррону, без которого эта книга никогда не была бы написана.

«Искатели сокровищ» – это память о настоящих детских годах, здесь изменены только описания мест событий и времена.

Глава первая. Совещание, посвященное изысканию путей и средств

Это история о том, как мы искали сокровища. Думаю, когда вы ее прочтете, вы увидите, что мы не ленились, пробуя разные способы разбогатеть.

Прежде чем поведать о поисках сокровищ, я должен рассказать еще кое о чем, потому что сам читал книги и знаю, как некрасиво начинать историю так: «Увы! – с глубоким вздохом сказала Хильдегарда, – мы в последний раз глядим на отчий дом!» А потом еще кто-нибудь что-нибудь говорит, но ты еще много страниц понятия не имеешь, где находится отчий дом и кто такая Хильдегарда.

Наш отчий дом находится на Люишем-роуд и имеет общую стену с другим домом. Перед этими домами есть небольшой садик. Наша фамилия Бэстейбл, в семье нас шестеро, не считая отца. Наша мама умерла, и если вы думаете, что нас это не волнует, потому что я мало о ней рассказываю, значит, вы совсем не разбираетесь в людях.

Дора у нас самая старшая, старший из мальчиков – Освальд, чуть помладше его Дикки. Освальд получил премию за латинский язык в подготовительной школе, а Дикки хорошо знает арифметику. Элис и Ноэль – близнецы, им по десять лет, а наш самый младший брат – Гораций Октавиус.

Эту историю рассказывает один из нас, но я не выдам, кто именно; может, дам знать только в самом конце. Вот попробуйте сами угадать, кто из нас рассказчик! Держу пари, что не угадаете.

Освальд первый додумался искать сокровища. Освальд часто размышляет об очень интересных вещах. И как только ему пришла в голову такая мысль, он не стал держать ее при себе, как сделали бы некоторые другие мальчики, а поделился с остальными.

– Знаете, мы должны отправиться на поиски сокровищ, – предложил он. – Чтобы вернуть разорившемуся семейству былое богатство, всегда ищут сокровища.

Дора сказала:

– Да у нас все прекрасно.

Она часто так говорит. Но в это время она как раз пыталась заштопать большую дыру в чулке Ноэля, который зацепился за гвоздь, когда мы играли в потерпевших кораблекрушение моряков на крыше курятника. В тот день Эйч-Оу упал и порезал себе подбородок так, что у него до сих пор виден шрам.

Дора – единственная из нас, кто пытается чинить одежду. Элис иногда пробует мастерить что-нибудь и однажды связала Ноэлю, который часто простужается, красный шарф. Но Ноэль не захотел его носить, потому что шарф получится шире с одного конца, и мы сделали из него вымпел. С тех пор как умерла мама, большинство наших вещей черные или серые, и алый цвет стал приятным разнообразием.

Отцу не нравится, когда кто-нибудь из нас просит купить новую вещь – и это один из признаков, что древний дом Бэстейблов и впрямь разорен. Другой признак: нам перестали выдавать карманные деньги, разве что малышам иногда перепадал пенни-другой. К обеду больше не приезжали гости в красивых платьях, в коврах появлялись дыры, а когда у мебели ломались ножки, ее больше не отдавали в починку, и садовника нанимали только для того, чтобы навести порядок в палисаднике перед домом, и то нечасто.

Все столовое серебро из большого дубового ящика, обитого зеленым сукном, отослали в лавку, чтобы удалить вмятины и царапины, и оно так и не вернулось. Мы решили, что у отца не хватило денег, чтобы заплатить мастеру за приведение в порядок серебряных ложек и вилок. Новые ложки и вилки были желтовато-белыми, не такими тяжелыми, как старые, и спустя два дня потускнели.

Отец очень тяжело заболел после смерти нашей мамы, а пока он болел, его деловой партнер уехал в Испанию… И после этого у нас вечно не хватало денег. Не знаю, почему.

Потом уволились слуги, осталась только одна служанка, Главная. Бомльшая часть комфорта и счастья зависит от хорошей Главной служанки. Предпоследняя была очень милой: она делала для нас отличные смородиновые пудинги и позволяла ставить блюдо на пол и делать вид, будто мы убиваем вилками дикого кабана. Но нынешняя почти всегда делает саговые пудинги, такие водянистые, что их нельзя вообразить даже островами, как можно сделать с овсяной кашей.

Потом мы перестали ходить в школу, и отец объяснил, что мы пойдем в хорошую школу, как только он сможет нас туда устроить. Он сказал, что каникулы пойдут нам всем на пользу. Мы считали, что он прав, только зря он умолчал, что не может позволить себе платить за наше образование, ведь мы все равно догадались.

В ту пору к нашей двери приходило очень много людей с конвертами без марок; иногда они очень сердились и говорили, что являются в последний раз, а потом этим делом займутся другие. Я спросил Элизу, что это значит, она любезно объяснила, и мне стало ужасно жаль папу.

А однажды пришла какая-то длинная синяя бумага. Ее принес полицейский, так что мы даже перепугались. Но отец сказал, что все в порядке… Только сестры сказали, что когда он подошел поцеловать их перед сном, он плакал, хотя я уверен – они соврали. Потому что плачут только трусы и сопляки, а мой отец самый храбрый человек на свете.

Теперь вы понимаете, почему нам пора было искать сокровища. Освальд так и сказал, а Дора заявила, что у нас все прекрасно. Но остальные согласились с Освальдом.

Итак, мы созвали совет. Дора сидела в кресле – большом кресле из столовой. Мы запускали с него фейерверк пятого ноября, в День Гая Фокса,[1] когда у нас была корь и мы не могли веселиться в саду. Прожженную в обивке дыру так и не починили, поэтому теперь у нас в детской есть кресло. Я думаю, оно еще дешево нам досталось, учитывая нагоняй, который мы, мальчики, получили из-за дыры.

– Мы должны что-то предпринять, – сказала Элис, – потому что казна пуста.

Говоря это, она гремела копилкой… Копилка действительно гремела, потому что мы всегда держим в ней фальшивые шесть пенсов на счастье.

– Да, но что именно предпринять? – спросил Дикки. – Легче легкого сказать просто «что-то».

Дикки всегда и во всем хочет точности и определенности. Отец прозвал его Определенным Артиклем.

– Давайте еще раз перечитаем все книги, – предложил Ноэль, но мы шикнули на него, потому что прекрасно знали: он всего лишь хочет вернуться к чтению своих книжек.

Ноэль у нас – поэт. Однажды несколько его стихов даже напечатали и выдали ему гонорар, но это уже другая история.

– Послушайте, давайте спокойно посидим ровно десять минут, – сказал Дикки, – и пусть каждый думает о том, как найти сокровище. А после испробуем все способы один за другим, начиная с того, который придумает старший.

– Я не смогу ничего придумать за десять минут, лучше посидим полчаса, – возразил Эйч-Оу.

Его настоящее имя – Гораций Октавиус, но мы называем его Эйч-Оу из-за рекламного щита, мимо которого он еще недавно боялся ходить. На рекламе было большими буквами написано: «Ешьте Эйч-Оу». Вообще-то «Эйч-Оу» – это горячие пончики, но Гораций Октавиус решил, что заглавные буквы означают его инициалы, и его могут съесть. Он заверяет, что это было давным-давно, когда он был совсем маленьким мальчиком, но я-то помню, как в прошлое Рождество он разбудил нас всех посреди ночи плачем и воем. Взрослые сказали, что у него разболелся живот из-за пудинга, но мне Эйч-Оу признался, что ему приснилось, будто его пришли съесть, так что пудинг здесь ни при чем.

Что ж, мы уговорились помолчать полчаса. И вот мы сидели тихо и всё думали, думали, думали. Не прошло и двух минут, как я принял решение и понял, что остальные тоже всё решили, кроме Доры, которая ужасная копуша. От долгого неподвижного сидения у меня закололо в ноге, а через семь минут Эйч-Оу воскликнул:

– Ой, наверное, прошло уже больше получаса!

Эйч-Оу восемь, но он до сих пор не умеет узнавать время по часам. Освальд умел это с шести лет.

Мы разом зашевелились и заговорили, но Дора зажала уши руками и сказала:

– По одному, пожалуйста. Мы же не играем в Вавилонское столпотворение!

Кстати, «Вавилонское столпотворение» – очень хорошая игра. Вы когда-нибудь в нее играли?

Итак, Дора заставила нас всех сесть в ряд на полу, а потом начала по очереди показывать на нас пальцем с медным наперстком. Ее серебряный наперсток пропал, когда уволилась предпоследняя служанка. Наверное, служанка забыла, что наперсток принадлежит Доре, и по ошибке положила его в свою коробку. Она была очень забывчивой девушкой: часто забывала, на что потратила деньги, поэтому сдачи вечно не хватало.

Освальд заговорил первым:

– Я думаю, мы могли бы надеть черные маски, взять пистолеты и останавливать людей на дороге на Блэкхит со словами: «Кошелек или жизнь! Сопротивление бесполезно, мы вооружены до зубов!» Ну, как делали Дик Терпин[2] и Клод Дюваль[3]. Неважно, что у нас нет лошадей, потому что карет теперь тоже больше нет.

Дора сморщила нос: она всегда так делает, собираясь сказать что-нибудь поучительное, как правильная старшая сестра в книгах.

– Так поступать очень скверно, – заявила она. – Это все равно что воровать или вынимать пенни из карманов папиного пальто, которое висит в прихожей.

По-моему, зря она напомнила про пенни, особенно при малышах, потому что когда я стащил у папы деньги, мне было всего четыре года. Но Освальд не стал показывать, что задет. Вместо этого он сказал:

– Могу придумать много других способов. Например, спасти старого джентльмена от угрожающих ему смертью разбойников с большой дороги.

– Нет больше никаких разбойников с большой дороги, – сказала Дора.

– Ну все равно… Спасти джентльмена от смертельной опасности. Опасностей и сейчас предостаточно. А старый джентльмен окажется принцем Уэльским и скажет: «Мой благородный, драгоценный спаситель! Назначаю вам ренту в миллион фунтов в год. Встаньте, сэр Освальд Бэстейбл!»

Остальные, похоже, сомневались, что из этого выйдет что-то путное.

Тут настала очередь Элис.

– Думаю, мы могли бы попробовать волшебную лозу. Я уверена, что у меня получится. Я часто об этом читала: просто держишь лозу в руках, а когда подходишь к тому месту, где есть золото, она начинает вздрагивать. Тогда ты понимаешь, что здесь закопано золото – и выкапываешь его.

– О, – вдруг сказала Дора, – у меня идея! Но я выскажусь последней. Надеюсь, в волшебной лозе нет ничего дурного. Библия не одобряет волшебство.

– Библия не одобряет свинину и утятину, – напомнил Дикки.

– Во всяком случае, сперва попробуем другие способы, – сказала Дора. – Теперь говори ты, Эйч-Оу.

– Давайте станем бандитами! – предложил Эйч-Оу. – Вообще-то я знаю, что бандитствовать нехорошо, но будет забавно в такое поиграть.

– Я уверена, что это неправильно, – заявила Дора.

Дикки сказал, что ее послушать – так всё неправильно. Дора ответила, что не всё, но Дикки продолжал ворчать, и Освальд, чтобы их помирить, сказал:

– Доре незачем играть, если она не хочет. Ее никто не просит. А ты, Дикки, не будь идиотом: вытри слезы и давай послушаем, что придумал Ноэль.

Дора и Дикки не выглядели умиротворенными. Я пнул Ноэля под столом, чтобы тот поторопился, а он сказал, что больше не хочет играть. Хуже не придумаешь. Остальные вообще готовы были поссориться. Я велел Ноэлю вести себя как мужчина, а не как хнычущий поросенок, и тогда он сказал, что еще не решил, что сделает: может, напечатает сборник своих стихов и продаст, а может, найдет принцессу и женится на ней.

– В любом случае вы все ни в чем не будете нуждаться, – пообещал он, – хотя Освальд меня пнул и обозвал хнычущим поросенком.

– Я не обзывал тебя поросенком, я велел тебе им не быть!

Элис тоже объяснила Ноэлю, что это совсем другое дело. Тогда он согласился больше не обижаться.

Потом заговорил Дикки:

– Вы, наверное, обращали внимание на объявления в газетах, где сказано, что леди и джентльмены могут легко заработать два фунта в неделю в свободное время. Надо только перечислить два шиллинга, и нам пришлют тщательно упакованные образцы и инструкции. Теперь, когда мы не ходим в школу, у нас все время – свободное, поэтому мы легко могли бы зарабатывать по двадцать фунтов в неделю каждый. Неплохо, правда? Сначала попробуем что-нибудь другое, а как только накопим деньги, пошлем за образцами и инструкциями. И у меня есть еще одна идея, но я сперва должен ее обдумать.

Мы сказали:

– Выкладывай, что за идея?

Но Дики ответил:

– Нет.

Такой уж он человек, Дикки. Никогда не покажет, над чем трудится, пока не доделает всё до конца, и свои сокровенные мысли ни за что не выдаст. Но ему нравится, когда ими интересуются, поэтому Освальд бросил:

– Ну и храни свой дурацкий секрет. Теперь говори ты, Дора.

Дора вскочила, уронила чулок и наперсток (наперсток откатился в сторону, и мы не могли отыскать его несколько дней) и сказала:

– Давайте действовать по-моему. Я ведь старшая, так что это справедливо. Будем искать сокровища, но без помощи какой-то там волшебной лозы, а просто копать. Люди, которые ищут сокровища, всегда их находят, значит, и мы найдем. А когда разбогатеем, нам не нужно будет пробовать остальные способы. Некоторые из них такие сложные, и я уверена, что некоторые неправильные… А мы всегда должны помнить, что поступать неправильно – это неправильно…

Но мы велели ей заткнуться и пошевеливаться, что она и сделала.

Когда мы вышли в сад, я невольно удивился, почему отец не подумал о том, чтобы поискать там клад – вместо того чтобы каждый день ходить в свой отвратительный офис.

Глава вторая. Копатели-кладоискатели

Боюсь, предыдущая глава была довольно скучной. Книги всегда скучны, когда там только говорят, говорят и ничего не делают. Но я должен был всё это описать, иначе вы бы не поняли остального. Лучшая часть книг – когда что-то происходит. Да и в жизни тоже лучше всего, когда что-то происходит. Вот почему я не буду рассказывать обо всех днях, когда ничего не происходило. Вы не поймаете меня на словах: «Медленно тянулись печальные дни», или «Годы катились своим чередом», или «Время шло», потому что глупо так говорить. Конечно, время идет, это и без того понятно. Поэтому я просто расскажу вам о приятных увлекательных моментах, а вы сами поймете, что в промежутках между интересными событиями мы ели, вставали, ложились спать и занимались тому подобными скучными делами. Было бы тошно такое записывать, хотя, конечно, в жизни всё это происходит. Я поделился своими мыслями с дядей Альберта из соседнего дома. Дядя Альберта пишет книги, и вот что он сказал:

– Совершенно верно. Мы называем это отбором, необходимым для истинного искусства.

Так-то вот.

Я часто думаю: было бы здорово, если бы люди, пишущие книжки для детей, лучше разбирались в своем деле. Я, например, буду рассказывать только о том, что мне самому хотелось бы знать, если бы я был читателем, а не автором этой истории. Дядя Альберта говорит, что такие вещи положено писать в предисловии, но я никогда не читаю предисловий и не собираюсь писать то, что люди пропускают. Удивляюсь, почему другие авторы этого не понимают.

Так вот, когда мы уговорились искать сокровища, мы спустились в подвал и зажгли свет. Освальд предпочел бы копать прямо в подвале, но там каменный пол. Поэтому мы шарили среди старых коробок, сломанных стульев, пустых бутылок и прочего хлама, пока не нашли лопатки, которыми ковырялись в песке, когда ездили на побережье три года назад. Это не дурацкие детские деревянные лопаты, раскалывающиеся от одного взгляда, а добротные железные, с синим клеймом на верхней части лезвия и желтыми деревянными ручками. Мы сперва вытерли их, потому что девочки не хотели копать инструментами, облепленными паутиной. Девчонки слишком привередливы, вот почему не бывать им исследователями Африки и тому подобными авантюристами.

Никогда не останавливайтесь на полдороге, раз начали – продолжайте.

Итак, мы начертили что-то вроде квадрата ярдов трех в поперечнике и принялись копать, но не нашли ничего, кроме червей и камней, а земля была очень твердой.

Тогда мы решили попробовать в другой части сада и облюбовали место на большой круглой клумбе, где земля оказалась намного мягче. Мы решили для начала сделать яму поменьше. Вот теперь дела пошли веселей. Мы копали, копали и копали – чертовски тяжелая работа, скажу я вам! Мы аж вспотели, но так ничего и не нашли.

Вскоре из-за стены выглянул наш сосед Альберт. Мы не очень его любим, но иногда позволяем играть с нами, потому что его отец умер, а надо относиться по-доброму к сиротам, даже если их матери живы. Альберт всегда такой аккуратный, он носит воротнички с рюшечками и бархатные короткие штанишки. Понятия не имею, как он терпит такую одежду.

Мы сказали ему:

– Привет!

А он спросил:

– Что вы там затеяли?

– Ищем клад, – объяснила Элис. – Древний пергамент поведал нам, где находится тайник. Давай сюда, помогай. Когда копнем достаточно глубоко, найдем большой глиняный горшок, полный золота и драгоценных камней.

Альберт только хихикнул и сказал:

– Что за глупости!

Он совсем не умеет играть, и это очень странно, ведь у него такой хороший дядя. Видите ли, Альберт, живущий по соседству, не любит читать. Он прочитал намного меньше книг, чем мы, поэтому такой невежественный, но тут уж ничего не поделаешь. На его невежественность просто приходится закрывать глаза, если вы хотите, чтобы он что-нибудь сделал. Кроме того, нехорошо сердиться на людей за то, что они глупее вас, они не всегда в этом виноваты.

– Иди и копай! – велел Освальд. – Тогда получишь свою долю сокровища, когда мы его найдем.

Но Альберт ответил:

– Не буду я копать… Не люблю… Я просто пойду пить чай.

– Иди покопай, будь хорошим мальчиком, – уговаривала Элис. – Можешь взять мою лопату. Вот так-то лучше!

И Альберт начал копать. А стоило ему перелезть через стену на нашу сторону, как мы его уже не отпускали, хотя, конечно, сами тоже работали.

Яма становилась все глубже. Пинчер тоже трудился – наш пес очень хорошо копает. Иногда он роется в мусорном баке в поисках крыс и сильно пачкается. Но мы любим нашего пса, даже когда приходится мыть ему морду.

– Думаю, чтобы добраться до богатств, надо сделать туннель, – сказал Освальд и, прыгнув в яму, начал удлинять ее с одной стороны.

После этого мы стали по очереди копать туннель. Пинчер трудился лучше всех, вышвыривая землю из туннеля задними лапами (он делает это по команде: «Крысы!»), а еще он умеет рыть передними лапами и носом.

Наконец мы выкопали тоннель почти в ярд длиной и такой широкий, что по нему можно было бы проползти в поисках сокровищ, будь он еще чуть-чуть длиннее. Настала очередь Альберта копать, но он отказался.

– Будь мужчиной! – сказал ему Освальд. Никто не может обвинить Освальда в том, что он не вел себя по-мужски, когда была его очередь.

Но Альберт все равно трусил, и нам пришлось заставлять его лезть в тоннель, чтобы все было по справедливости.

– Все очень просто, – сказала Элис. – Просто залезай в дыру и копай руками. Потом, когда вылезешь, мы выгребем лопатами то, что ты накопал. Ну же, будь мужчиной. Ты не заметишь, что в туннеле темно, если крепко зажмуришься. Мы все там побывали, кроме Доры, которая не любит червяков.

– Я тоже не люблю червяков! – заявил соседский Альберт, но мы-то помнили, как накануне он взял в руки жирного красно-черного червяка и швырнул его в Дору.

Поэтому мы подтолкнули его к тоннелю. Но он не хотел лезть вперед головой, как положено, и копать руками, как делали мы. Освальд рассердился, потому что ненавидит нытиков… Правда, потом он признал, что, возможно, упрямство Альберта сослужило остальным добрую службу. Никогда не надо бояться признавать свои ошибки, но кричать, что ты ошибаешься, если не уверен в этом на сто процентов – трусость.

– Давайте, я полезу ногами вперед, – упирался Альберт. – Я буду копать ботинками, честное-пречестное слово.

Ладно, мы позволили ему полезть ногами вперед – и очень медленно он это сделал. Наконец, он очутился в тоннеле, только голова торчала из дыры.

– Теперь копай ботинками, – распорядился Освальд, – а ты, Элис, держи Пинчера, не то он снова начнет рыть. Наверное, Альберту не понравится, если Пинчер запорошит ему глаза.

Всегда старайтесь думать о таких мелочах. Если вы заботитесь об удобстве других людей, вы начинаете им нравиться. Элис держала Пинчера, а мы все кричали:

– Давай! Копай ногами изо всех сих!

И Альберт из соседнего дома начал копать ногами, а мы стояли над ним и ждали… Как вдруг земля провалилась, и все мы свалились кучей-малой. Когда мы поднялись, там, где мы только что стояли, образовалась впадина, а Альберт застрял в тоннеле, потому что на него обрушился свод. Он ужасно невезучий мальчишка, вот и имей с ним после этого дело.

Альберт начал истошно кричать и плакать, хотя признался, что ему не больно, только тяжело, и он не может пошевелить ногами. Со временем мы бы его выкопали, но он так вопил, что мы испугались, как бы не приехала полиция. Дикки перелез через стену, чтобы попросить соседскую кухарку передать дяде Альберта, что мы случайно похоронили Альберта, так что пусть дядя придет и поможет его выкопать.

Дикки долго не возвращался, мы уже начали гадать, что с ним стряслось. И все это время Альберт вопил без передышки, ведь мы стряхнули с его лица рыхлую землю, чтобы он мог кричать со всеми удобствами.

Дикки вернулся вместе с дядей Альберта, нашим соседом – длинноногим, светловолосым и смуглым. Он плавал по морям, а теперь пишет книги. Он мне нравится.

Дядя велел племяннику умолкнуть, и Альберт послушался. Потом дядя спросил, не ранен ли он, и Альберту пришлось признаться, что он цел, ведь хотя он трус и неудачник, он не лжет, как некоторые другие мальчишки.

– Дело обещает быть долгим, но приятным, – сказал дядя Альберта, потирая руки и глядя на голову Альберта, торчащую из дыры. – Принесу-ка я другую лопату.

Он сходил в свой сарай с садовыми инструментами и, вернувшись с большой лопатой, принялся откапывать племянника.

– Смотри, не шевелись, – предупредил он, – не то я тебе ненароком что-нибудь оттяпаю.

Спустя некоторое время дядя Альберта проговорил:

– Признаться, драматизм ситуации не оставил меня равнодушным. Я сгораю от любопытства, мне хотелось бы знать, как вам удалось похоронить моего племянника. Но если не хотите, не говорите. Полагаю, вы не применяли к нему силу?

– Только моральное воздействие, – ответила Элис.

В школе, где она училась, много говорили о моральном воздействии. На тот случай, если вы не знаете, что это такое, объясню: с помощью морального воздействия можно заставить людей делать то, что им не хочется, просто ругая их, или смеясь над ними, или обещая им подарки за послушание.

– Только моральное воздействие, вот как? – переспросил дядя Альберта. – Какое именно?

– Ну, – сказала Дора, – я очень сожалею, что это случилось с Альбертом, а не с одним из нас. Была моя очередь лезть в туннель, но я не люблю червяков, и меня освободили. Понимаете, мы тут копаем в поисках сокровищ.

– Да, – подхватила Элис, – и, по-моему, мы как раз приближались к подземному ходу, который ведет к кладу, как вдруг туннель обрушился на Альберта. Он такой невезучий… – Элис вздохнула.

Тут Альберт снова закричал, а его дядя вытер лицо – свое, а не Альберта – шелковым носовым платком и сунул его в карман брюк. Странное место для носового платка, но дядя был без пиджака и жилета и, наверное, хотел, чтобы носовой платок был под рукой. Копать – такая работенка, что поневоле вспотеешь.

Дядя велел Альберту перестать вопить, иначе он вообще бросит это дело. Альберт замолчал, и вскоре дядя закончил его выкапывать. Альберт выглядел презабавно: волосы в земле, бархатный костюм в пыли, лицо в грязи и слезах.

Мы все сказали, что очень сожалеем о случившемся, но Альберт не ответил ни слова. Наверное, ему было ужасно обидно, что засыпало именно его, а не кого-нибудь из нас, я и сам понимал, какое это невезение.

– Значит, вы искали сокровища, – сказал дядя Альберта, снова вытирая лицо носовым платком. – Боюсь, ваши шансы на успех невелики. Я тщательно изучил вопрос кладоискательства. Того, чего я не знаю о зарытых сокровищах, и знать не стоит. И я никогда не видел, чтобы в саду зарывали больше одной монеты. И это, как правило… Эй! Что там такое?

Он показал на что-то блестящее в дыре, из которой только что вытащил Альберта. Освальд подобрал блестящую штуку – это оказалось полкроны. Мы смотрели друг на друга, онемев от удивления и восторга, как пишут в книгах.

– Ну, во всяком случае, вам повезло, – сказал дядя соседского Альберта. – Смотрите-ка, тут по пять пенсов на каждого из вас!

– По четыре с чем-то… Дроби я пока не знаю, – ответил Дикки. – Нас же семеро.

– О, так вы посчитали и Альберта?

– Конечно, – сказала Элис. – В конце концов, его же засыпало. Почему бы нам не взять каждому по четыре пенса, а ему не отдать все, что останется?

Мы все с этим согласились и сказали Альберту, что принесем его долю, как только разменяем полкроны. Он немного повеселел, а его дядя снова вытер лицо – ему действительно было жарко – и принялся надевать сюртук и жилет. Одевшись, он наклонился и что-то поднял. Вы не поверите, но это были еще полкроны!

– Подумать только, сразу две! – воскликнул он. – При всем моем богатом опыте кладоискательства я не слыхал ни о чем подобном!

Мне бы хотелось, чтобы дядя Альберта все время ходил с нами искать сокровища. У него, должно быть, очень острый глаз, ведь Дора сказала, что минуту назад смотрела на то самое место, откуда тот поднял вторые полкроны, и ничего не заметила.

Глава третья. Мы – детективы

Дальше начались очень интересные события. Такие же настоящие, как полкроны: я буду рассказывать вовсе не про игру и постараюсь описать все, как в настоящей книге.

Конечно, мы читали про мистера Шерлока Холмса, а еще читали книжки в желтых обложках с плохо напечатанными картинками: их задешево продают в книжных киосках, у них загнуты и испачканы уголки, потому что люди в ожидании поезда пролистывают их и заглядывают на последнюю страницу, чтоб узнать, чем все закончится. Я думаю, это очень несправедливо по отношению к продавцу из книжного киоска. Желтые книги сочиняет джентльмен по имени Габорио, и дядя Альберта говорит, что это худшие переводы в мире, написанные на отвратительном английском. Конечно, они не похожи на книжки Киплинга, но все равно очень хорошие. А еще мы недавно прочитали книгу Дика Диддлингтона – на самом деле писателя зовут не так, но я знаю, что бывает за клевету, поэтому не скажу, как его зовут на самом деле. Вот его истории – полное барахло. И все-таки они надоумили нас сделать то, о чем я хочу рассказать.

Дело было в сентябре, и мы не собирались ехать на море, потому что такие поездки стоят дорого, даже если ехать в Ширнесс, где на берегу валяются жестяные банки и старые ботинки и вообще нет песка. Но все живущие поблизости поехали, даже соседи… Не с той стороны, где живет Альберт, а с другой. Их слуга сказал Элизе, что они всей семьей едут в Скарборо, и на следующий день шторы в их доме были опущены, ставни закрыты, а на крыльце больше не оставляли молоко.

Между их садом и нашим растет большой конский каштан, с которого можно рвать каштаны для игры и натирания обмороженных рук. Из-за дерева мы не видели, опущены ли жалюзи и на окнах в задней части дома, но Дикки взобрался на верхушку, посмотрел и сказал, что опущены.

Стояла ужасная жара, в комнатах было так душно, что мы часто играли в саду, соорудив палатку из рамы для сушки белья и одеял с наших постелей. В палатке тоже было жарко, но это же совсем другое дело. Дядя Альберта сказал – похоже на турецкую баню.

Плохо, если не едешь на море, но мы знаем, что нам есть за что благодарить судьбу. Мы могли бы быть бедными детишками из многолюдных трущоб, куда даже в летний полдень едва проникает солнечный луч, одетыми в лохмотья, босыми… Хотя я лично не возражаю против дырявой одежды, а босые ноги в такую погоду пришлись бы кстати. Вообще-то мы иногда разуваемся, если это нужно для игры.

Помню, в тот день мы играли в потерпевших кораблекрушение моряков и все забились в свою палатку из одеял. Мы только что доели припасы, с риском для жизни спасенные с тонущего судна. Довольно вкусные: кокосовую карамель на два пенса (мы купили ее в Гринвиче, где за пенни продают четыре унции), три яблока, немного макарон – тех самых, через которые можно всасывать воду или компот, а еще немного недоваренного риса и большой кусок холодного пудинга с салом – Элис стащила его из кладовой, когда ходила за рисом и макаронами.

И когда мы все это съели, один из нас сказал:

– Хотел бы я быть детективом.

Я собираюсь описывать все совершенно честно, но не могу точно припомнить, кто именно это сказал. Освальд думает, что он, а Дора говорит, что Дикки, но Освальд слишком взрослый, чтобы ссориться из-за таких мелочей.

– Хотел бы я стать детективом, – сказал… возможно, Дикки, хотя я так не думаю, – и расследовать странные загадочные преступления.

– Для этого надо быть гораздо умнее, – заметил Эйч-Оу.

– Не намного умнее, – возразила Элис. – Ведь когда читаешь книгу, сразу понимаешь, что означают рыжие волосы на рукоятке ножа или крупинки белого порошка на бархатном воротнике пальто злодея.

– Я бы не хотела иметь ничего общего с убийствами, – сказала Дора. – Мне почему-то кажется, это небезопасно…

– И дело всегда заканчивается тем, что бедного убийцу вешают, – добавила Элис.

Мы объяснили, почему убийц надо вешать, но она знай себе твердила:

– Мне все равно. Я уверена, что никто никогда не станет убивать дважды. Подумайте только: кровь и все такое, а потом просыпаешься ночью и тебе снова это мерещится! Но я бы не отказалась стать детективом, чтобы подстеречь шайку фальшивомонетчиков, напасть на них врасплох и взять в плен… Или самостоятельно, или с помощью одной только верной ищейки.

И она погладила Пинчера, но тот уже заснул, потому что прекрасно знал: пудинг с салом доеден. Пинчер очень умная собака.

– Ты всегда подходишь к делу не с того конца, – возразил Освальд. – Нельзя выбирать, что ты будешь расследовать. Просто если видишь что-то подозрительное, ищешь улики и идешь по следу. А уж там по ходу дела становится ясно, что это: убийство или украденное завещание.

– Бывает и так, – сказал Дикки. – А бывает и по-другому. Берешь газету и находишь два подходящих друг к другу объявления или кусочка новостей. Например: «Исчезновение молодой леди», где пишут о ее одежде, о золотом медальоне, который она носила, о цвете ее волос и так далее. А на другой странице читаешь: «Найден золотой медальон» – и тебе все становится ясно.

Мы тут же послали Эйч-Оу за газетой, но не смогли вычитать ничего полезного. Самыми лучшими оказались заметки о том, как какие-то грабители вломились в заведение в Холлоуэе, где делали консервированные языки и прочие деликатесы, и унесли много вкусностей. А на другой странице было написано: «Загадочные смерти в Холлоуэе».

Освальд решил, что в этом что-то есть, и дядя Альберта тоже так думал, когда мы спросили его мнения, но остальные возражали, поэтому Освальд согласился бросить дело. Кроме того, Холлоуэй далеко отсюда. Все время, пока мы говорили о газете, Элис, казалось, думала о чем-то своем, а когда мы закончили спорить, сказала:

– Мы могли бы заняться одним расследованием, только я не хочу втравить никого в беду.

– Ты имеешь в виду – втравить в беду убийц или грабителей? – спросил Дикки.

– Это не убийцы, – ответила Элис, – но я заметила кое-что странное. Только мне немного страшно. Давайте сначала посоветуемся с дядей Альберта.

Элис слишком любит приставать с вопросами к взрослым. Мы велели ей не заниматься ерундой, и ей пришлось рассказать о своих подозрениях нам.

– Только пообещайте, что ничего не будете без меня делать, – потребовала она.

Мы пообещали, и Элис начала:

– Это тайна, покрытая мраком! Тому, кто считает, что лучше не заниматься расследованием преступлений, лучше уйти, пока еще не поздно.

Тут Дора сказала, что ей надоела палатка, поэтому она пойдет полюбоваться на магазинные витрины. Эйч-Оу отправился с ней: у него были два пенни, которые он хотел потратить. Эти двое решили, что Элис просто играет, но Освальд по тону сестры понял, что она говорит всерьез. Он почти всегда понимает, когда люди говорят серьезно, а когда – нет. А если люди говорят неправду, Освальд обычно распознаёт вранье по их взглядам. Но Освальд не кичится своими талантами, потому что знает: не его заслуга, что он намного умнее некоторых.

Когда Дора с Эйч-Оу ушли, остальные теснее сбились в палатке.

– Ну, говори.

– Помните соседский дом? – спросила Элис. – Оттуда все уехали в Скарборо. И дом заперт. Но вчера вечером я заметила в окнах свет.

Мы спросили, как и когда она могла его заметить, ведь из ее комнаты соседского дома не видно.

– Я скажу, если вы, ребята, пообещаете никогда больше не ходить без меня на рыбалку.

Нам пришлось пообещать.

– Вчера вечером я забыла покормить своих кроликов, – объяснила Элис. – Проснулась, вспомнила об этом и испугалась, что утром найду их мертвыми, как нашел своих кроликов Освальд.

– Я не виноват, что зверушки чем-то заболели, – сказал Освальд. – Я нормально их кормил!

Элис ответила, что ни в чем таком его не обвиняла, и продолжала:

– Я спустилась в сад и увидела в доме свет. В окне двигались какие-то темные силуэты. Я решила, что это грабители, но папа еще не вернулся, а Элиза легла спать, поэтому я ничего не смогла поделать. Только подумала: «Надо бы рассказать остальным».

– Так почему ты не рассказала сегодня утром? – спросил Ноэль.

Элис объяснила, что не хотела втравить никого в беду, даже грабителей.

– Но мы могли бы понаблюдать сегодня ночью, – предложила она, – вдруг там опять будет свет.

– Это вполне могут быть грабители, – сказал Ноэль. Он посасывал последний кусочек макаронины. – Ты же знаешь, какие соседи важные. Они с нами не здороваются, а иногда выезжают в настоящем личном экипаже. И у них есть «приемный день», когда к ним являются гости в кэбах. Осмелюсь предположить, у них там груды посуды, драгоценностей, богатой парчи, дорогих мехов и тому подобного. Давайте сегодня ночью покараулим.

– Сегодня ночью караулить бесполезно, – возразил Дикки. – Если там побывали грабители, они больше не придут. Но в пустых домах, где загораются огни, можно обнаружить не только взломщиков.

– Ты имеешь в виду фальшивомонетчиков, – сразу догадался Освальд. – Интересно, какую награду дадут тому, кто наведет полицию на их след?

Дикки решил, что награда должна быть ого-го, потому что фальшивомонетчики – всегда отчаянная банда, а машины, с помощью которых они чеканят монеты, тяжелые и ими очень удобно сбивать детективов с ног.

Тут настало время пить чай, и мы пошли в дом.

Дора и Эйч-Оу купили в складчину дыню, довольно большую и только немного подгнившую на конце. Дыня оказалась очень вкусной, а потом мы вымыли дынные семечки и начали мастерить из них разные вещи с помощью булавок и ваты. И никто больше не говорил о том, что надо понаблюдать за соседним домом.

Только когда мы укладывались спать, Дикки снял пиджак и жилет, но, взявшись за подтяжки, спросил:

– А как же фальшивомонетчики?

Освальд, уже расстегнувший воротничок, как раз собирался задать тот же самый вопрос.

– Конечно, я собирался за ними понаблюдать! – сказал он. – Просто воротничок довольно тугой, поэтому я решил сперва его снять.

Дикки сказал, что, по его мнению, девочкам не надо в этом участвовать, ведь дело может оказаться опасным. Но Освальд напомнил, что они дали обещание Элис, а обещание – дело святое, даже если тебе не хочется его выполнять.

Итак, Освальд позвал одну только Элис, притворившись, что хочет показать ей гусеницу. Дора их терпеть не может, поэтому с криком убежала, и тогда Освальд объяснил, в чем дело. Элис согласилась пойти и покараулить, если сможет.

Из-за всей этой возни мы припозднились, ведь Элис пришлось ждать, пока Дора успокоится, а потом идти очень медленно, чтобы не заскрипели половицы. Девочки спят, не закрывая дверь своей комнаты, чтобы выскочить, если грабители заберутся через окно. Когда Дора отвернулась, Элис ухитрилась надеть ночную рубашку прямо поверх одежды.

Наконец мы сошли вниз, прокрались на цыпочках мимо кабинета отца, потом через стеклянную дверь вышли на веранду, а оттуда по железным ступенькам очень тихо спустились в сад и залезли на каштан.

Тут я почувствовал, что мы всего лишь занимаемся тем, что дядя Альберта называет нашим любимым делом, в смысле – валяем дурака. Потому что в соседнем доме было темно, как в погребе.

И вдруг мы услышали какой-то звук со стороны соседской калитки в конце сада. Во всех садах есть такие задние калитки, через них очень удобно выходить, если вы не хотите говорить, куда именно направляетесь. Когда щелкнул замок калитки, Дикки так толкнул Элис, что та свалилась бы с дерева, если бы Освальд, проявив необычайное присутствие духа и расторопность, не ухватил ее крепко за руку.

Мы принялись наблюдать. Честно говоря, мы слегка испугались, ведь на самом деле не ожидали увидеть ничего необычного, кроме, разве что, света в окне. Но по дорожке соседнего сада быстро зашагала закутанная в темный плащ личность, скрывая под плащом таинственную ношу. Личность смахивала на женщину, но в матросской шляпе.

Мы затаили дыхание, когда некто прошел под деревом, на котором мы сидели. Потом некто очень тихо постучал в заднюю дверь, его впустили, и в окне столовой внизу загорелся свет. Ставни были закрыты, но в их верхней части имелись отверстия в форме сердечек, и желтый свет сочился через них и через щели.

– Ничего себе! – воскликнул Дикки. – Вот остальные огорчатся, что их здесь не было!

Но Элис происходящее вовсе не нравилось, и я ее не виню, она ведь девочка. Честно говоря, у меня мелькнула мысль – не удалиться ли на время, чтобы вернуться позже с вооруженным до зубов подкреплением.

– Это не грабители, – прошептала Элис. – Таинственный незнакомец принес что-то, но ничего не уносил. Должно быть, фальшивомонетчики, и… Ох, Освальд! Давай не будем с ними связываться! Штуками, с помощью которых они чеканят монеты, можно очень больно побить. Пойдемте лучше спать!

Но Дикки сказал, что собирается наблюдать и дальше: если за раскрытие таких дел полагается награда, он хочет ее получить.

– Они заперли заднюю дверь, – прошептал он. – Я слышал, как щелкнул замок. Я могу заглянуть внутрь через дырки в ставнях и перелезть через стену задолго до того, как они отопрут дверь, даже если они начнут делать это сразу.

Освальд заявил, что если Дикки пойдет, он тоже должен пойти, ведь он старший, а Элис сказала:

– Если кто и пойдет, так это я, потому что я все затеяла.

– Ну так иди! – предложил Освальд.

А Элис ответила:

– Ни за что!

И стала умолять, чтобы и мы тоже не ходили.

Мы препирались, сидя на дереве, пока совсем не осипли от шепота, и, наконец, определились с планом действий. Элис должна остаться на дереве и в случае чего вопить: «Убивают!», а мы с Дикки спустимся в соседний сад и будем по очереди подглядывать в окно.

Итак, мы как можно осторожнее слезли с каштана, но дерево скрипело гораздо громче, чем днем, и несколько раз мы замирали, боясь, что нас обнаружат. Этого не случилось.

Под окном стояла груда красных цветочных кадок, а одна очень большая кадка – на подоконнике. Казалось, сама рука судьбы поместила ее туда. Герань в ней засохла, и ничто не мешало встать на кадку, что и проделал Освальд. Он забрался первым, ведь он старший, и Дикки напрасно пытался его остановить, считая, что лезть надо ему, раз он это предложил. Как он мог что-то предложить, если разговаривать под окном было опасно?

Итак, Освальд встал на цветочную кадку и попытался заглянуть в одно из отверстий. На самом деле он не ожидал увидеть фальшивомонетчиков за работой, хоть и делал вид, что верит в них, когда мы разговаривали на дереве. Но если бы он узрел, как фальшивомонетчики заливают расплавленный металл в оловянные формы-полукроны, он не был бы так поражен, как сейчас.

Дырка, к несчастью, находилась слишком высоко, и сперва глаз детектива смог разглядеть только картину «Возвращение блудного сына» в блестящей рамке на противоположной стене. Но Освальд ухватился за оконную раму, привстал на цыпочки – и какое же зрелище предстало его взору?

Ни печи, ни низкопробного металла, ни бородатых мужчин в кожаных фартуках со щипцами и прочими инструментами; только стол, накрытый скатертью, а на нем – банка лосося, салат и пиво в бутылках. На стуле лежали плащ и шляпа таинственного незнакомца, а за столом сидели две младшие взрослые дочери соседа, и одна из них говорила:

– Знаешь, я купила лосося на три с половиной пенса дешевле, а салат-латук стоит на Бродвее всего шесть пенсов, представь себе! Мы должны как можно больше экономить на домашних расходах, если хотим в следующем году тоже поехать отдыхать в какое-нибудь приличное место.

Вторая девушка сказала:

– А мне бы хотелось, чтобы мы каждый год ездили отдыхать все вместе, пусть даже не в Скар…

Все время, пока Освальд смотрел, Дикки дергал брата за куртку, чтобы заставить уступить место и дать и ему тоже взглянуть. И как только девушка сказала: «Не в Скар», Дикки дернул слишком сильно, и Освальд почувствовал, что падает на кошмарную кучу больших цветочных кадок. Напрягая все силы, наш герой старался восстановить балансиров… Или как ее там – но она была безвозвратно утрачена.

– Добился своего! – сказал он Дикки и тяжело рухнул на кадки внизу.

Он слышал, как кадки трещат, грохочут и ломаются, а потом ударился головой о железный столб, поддерживавший крышу веранды, и ничего больше не помнил.

Вы, возможно, решите, что в этот миг Элис закричала: «Убивают!»

Если вы так думаете, вы мало знаете девчонок. Едва оставшись в одиночестве на дереве, она слезла и бросилась к дяде Альберта, чтобы обо всем ему рассказать и привести на помощь: вдруг банда фальшивомонетчиков окажется отчаянной и опасной! И как раз в тот момент, когда я упал, дядя Альберта перебирался через стену.

Элис не завопила, когда Освальд рухнул, но Дикки послышалось, что дядя Альберта сказал:

– Черт бы побрал эту ребятню!

Говорить так было бы нелюбезно и невежливо, поэтому надеюсь, что Дикки просто послышалось.

Соседи даже не вышли посмотреть, что там за шум, и дядя Альберта не стал дожидаться, пока они выйдут.

Он поднял Освальда, отнес бесчувственное тело юного доблестного детектива к стене, водрузил его сверху, затем перелез через стену, перенес безжизненную ношу в наш дом и положил на диван в отцовском кабинете. Отца дома не было, поэтому зря мы крались на цыпочках, выбираясь в сад. Освальда привели в сознание, перевязали ему голову и отправили спать, а назавтра на его молодом лбу красовалась шишка величиной с индюшачье яйцо, которая очень болела.

На следующий день дядя Альберта пришел и побеседовал с каждым из нас по отдельности. Освальду он наговорил много неприятного о том, что не по-джентльменски шпионить за дамами и лезть не в свое дело, а когда я начал рассказывать о том, что слышал, он велел мне заткнуться. Это было еще больнее шишки.

Освальд никому ничего не сказал, но, когда уже сгущались сумерки, тихонько улизнул, написал на клочке бумаги: «Мне нужно с вами поговорить» – и просунул бумажку в отверстие в виде сердечка в ставнях соседнего дома. Самая юная барышня приложила глаз к отверстию, потом открыла ставень и очень сердито спросила:

– Ну?

– Мне очень жаль, и я прошу прощения, – сказал Освальд. – Мы хотели быть детективами и подумали, что ваш дом наводнила банда фальшивомонетчиков, поэтому прошлой ночью подсматривали в ваше окно. Я видел салат, слышал, как вы говорили про лосося на три с половиной пенса дешевле, и я знаю, что совать нос в чужие тайны, особенно женские, очень бессовестно, и никогда больше не буду, если на этот раз вы меня простите.

Дама нахмурилась, потом засмеялась и сказала:

– Значит, это ты вчера вечером упал на цветочные кадки? Мы ужасно испугались, решив, что в дом хотят забраться грабители. Ну и шишка на твоей бедовой головушке!

Она еще немного со мной поговорила и сказала, что они с сестрой не хотели, чтобы люди знали, что они дома, потому что… Тут она замолчала и сильно покраснела.

– Я думал, вы все в Скарборо, ваша служанка так и сказала нашей Элизе. Почему вы не хотели, чтобы люди знали, что вы дома? – спросил я.

Дама покраснела еще больше, потом рассмеялась и сказала:

– Неважно, почему. Надеюсь, у тебя не очень болит голова. Спасибо за милую, мужественную речь. Во всяком случае, тебе нечего стыдиться.

Потом она меня поцеловала, и я не стал сопротивляться.

– А теперь беги, милый, – сказала она. – Я собираюсь… собираюсь поднять жалюзи и открыть ставни, пока не стемнело, чтобы все видели, что мы дома, а не в Скарборо.

Глава четвертая. Доброй охоты

После того как мы получили четыре шиллинга, выкапывая сокровища, нам по чести полагалось бы испробовать идею Дикки и ответить на объявление о леди и джентльменах, которые зарабатывают в свободное время по два фунта в неделю. Только сперва нам захотелось купить несколько очень нужных вещей. Доре нужны были новые ножницы, и она сказала, что потратит на них свои восемь пенсов. Но Элис возразила:

– Их должен купить Освальд, потому что это он сломал кончики ножниц, выковыривая шарик из медного наперстка.

Так все и было, хотя я почти забыл о сломанных ножницах. Но, с другой стороны, шарик в наперсток сунул Эйч-Оу.

Поэтому я сказал:

– Эйч-Оу виноват не меньше меня, почему бы ему не потратиться?

Не то чтобы Освальду так сильно не хотелось платить за паршивые ножницы, но он терпеть не может несправедливости.

– Эйч-Оу еще маленький, – заметил Дикки, а Эйч-Оу, конечно, возразил, что он вовсе не маленький, и дело чуть не дошло до ссоры.

Но Освальд знает, когда проявить великодушие, поэтому предложил:

– Давайте, я внесу шесть пенсов, а остальное пусть заплатит Эйч-Оу, это научит его аккуратности.

Эйч-Оу согласился: он не такой уж плохой мальчуган… Но после я узнал, что за него заплатила Элис.

Еще нам понадобились новые краски, а Ноэлю – карандаш и блокнот за полпенни, чтобы писать стихи. К тому же очень трудно удержаться от покупки яблок. В общем, мы истратили почти все деньги и решили ответить на объявление чуть позже.

– Надеюсь только, что там не наймут всех нужных леди и джентльменов, прежде чем мы раздобудем деньги на образцы и инструкции, – сказала Элис.

Я и сам опасался упустить такой прекрасный шанс, но мы каждый день просматривали газету, а объявление продолжали публиковать, поэтому мы решили не волноваться.

Когда все деньги кончились, кроме моих полпенни, двух пенсов Ноэля, трех пенсов Дикки и нескольких пенсов, сэкономленных девочками, мы устроили еще один совет.

Дора пришивала пуговицы к воскресной одежде Эйч-Оу. На свои деньги он купил ножик и срезал все пуговицы со своих лучших вещей. Вы просто не представляете, сколько пуговиц на одном только костюме! А Дора их пересчитала, и оказалось, что их двадцать четыре, в том числе маленькие не расстёгивающиеся на рукавах.

Элис пыталась научить Пинчера просить милостыню, но у него слишком много здравого смысла и он знает, когда у тебя в руке ничего нет.

Остальные пекли в камине картошку. Мы специально развели камин, хотя было довольно тепло. Печеная картошка очень вкусная, если срезать обгоревшие куски, но сначала ее нужно помыть, иначе весь перепачкаешься.

– Ну, и что мы можем предпринять? – спросил Дикки. – Вы все любите говорить: «Давайте что-нибудь предпримем», но никогда не говорите, что именно.

– Сейчас у нас нет денег, чтобы откликнуться на объявление. Может, попробуем кого-нибудь спасти? – предложил Освальд.

Он с самого начала это предлагал, но не настаивал, хотя в семье он все равно что главный (если не считать отца). Освальд знает, что это дурной тон – заставлять людей тебя слушаться, когда они того не хотят.

– А какой план был у Ноэля? – спросила Элис.

– Принцесса или сборник стихов, – сонно ответил Ноэль. Он лежал на спине на диване, болтая ногами. – Только я сам подыщу себе принцессу. Но я позволю тебе на нее взглянуть, когда мы поженимся.

– А у тебя хватит стихов для сборника? – поинтересовался Дикки.

И правильно сделал, что поинтересовался, потому что когда Ноэль проверил, оказалось, что у него только семь стихотворений, которые мы смогли разобрать, в том числе «Крушение „Малабара“» и стих, написанный после того, как Элиза сводила нас на воскресную проповедь. В церкви все плакали, и отец сказал, что все дело в красноречии проповедника. Поэтому Ноэль написал:

– О красноречие, что ты?

Или кто ты?

Рыдали из-за тебя все мы,

Глаза наши были красны,

А сердца чисты,

И папа сказал –

Это все ты.

Но Ноэль признался Элис, что первые две строчки он списал у мальчика в школе – тот собирался на досуге сочинить книгу. Еще у Ноэля нашлось стихотворение «Строки на смерть отравленного таракана»:

– О, таракан, оплачу я тебя!

Лежишь ты, бедный, на спине.

Гляжу я на тебя, скорбя,

О длинноногий, как печально мне!

Я так хочу, чтоб снова ползал ты по свету,

Хоть все твердят, что в этом смысла нету.

Отрава для тараканов была что надо, они дохли сотнями, но Ноэль написал стихи только для одного. Он сказал, что у него нет времени, чтобы писать для всех. Но самое худшее – он не знал, которому из отравленных тараканов посвятил свое стихотворение, поэтому Элис не смогла похоронить нужного и возложить строки на его могилу, хотя ей очень хотелось.

Что ж, было совершенно ясно, что поэзии Ноэля на сборник не хватит.

– Можно подождать год-другой, – сказал он. – Когда-нибудь я обязательно напишу еще. Сегодня утром я как раз думал про муху, которая узнала, что сгущенка липкая.

– Но деньги нам нужны сейчас, а не через год-другой, – возразил Дикки. – И все-таки продолжай писать. Сборник когда-нибудь да выйдет.

– Стихи публикуют и в газетах, – сказала Элис. – Лежать, Пинчер! Ты никогда не станешь умной собакой, не стоит даже пытаться тебя дрессировать.

– А газеты платят за стихи? – задумчиво спросил Дикки: он часто думает о важных вещах, даже если они скучноваты.

– Не знаю. Но вряд ли кто-нибудь позволил бы публиковать свои стихи бесплатно, – сказала Дора.

Ноэль заявил, что не будет возражать, если ему не заплатят, лишь бы увидеть свои стихи в газете и свое имя под ними.

– Во всяком случае, можно попытаться, – сказал Освальд. Он всегда готов по справедливости оценить чужие идеи.

Итак, мы переписали «Крушение „Малабара“» и остальные шесть стихотворений в альбом для рисования – это сделала Дора, у нее самый лучший почерк, а Освальд нарисовал картинку, как «Малабар» идет ко дну со всем своим экипажем. Это была шхуна с полным парусным вооружением, и все канаты и паруса были нарисованы правильно, потому что мой двоюродный брат служит во флоте и рассказал, как они должны выглядеть.

Мы долго думали, не послать ли стихи по почте, приложив к ним письмо. Дора считала, что так будет лучше всего. Но Ноэль сказал, что не выдержит, если не узнает сразу, примут его стихи или нет, поэтому решил отвезти их сам.

Я отправился с Ноэлем, потому что я старший, а он еще недостаточно взрослый, чтобы ехать в Лондон в одиночку. Дикки сказал:

– Поэзия – это чушь. Я рад, что не мне придется валять там дурака.

На самом деле ему просто не хватило денег, чтобы отправиться с нами. Эйч-Оу тоже не мог поехать, но пришел на станцию, чтобы нас проводить, и, когда поезд тронулся, помахал фуражкой и крикнул:

– Доброй охоты!

В углу купе сидела дама в очках и писала карандашом на длинных полосках бумаги, на которых было что-то напечатано.

– Что сказал тот мальчик? – спросила она.

– «Доброй охоты», – ответил Освальд. – Это из «Маугли».

– Приятно слышать, – сказала дама. – Я очень рада познакомиться с людьми, которые читали «Маугли». И куда вы направляетесь – в зоологический сад, чтобы посмотреть на Багиру?

Мы тоже рады были встретить человека, который читал «Маугли».

– Мы собираемся восстановить пошатнувшееся состояние дома Бэстейблов, – объяснил Освальд. – Мы много чего напридумывали и решили испробовать все средства. Средство Ноэля – это поэзия. Ведь великим поэтам платят?

Дама рассмеялась (она была ужасно веселая) и сказала, что она тоже вроде как поэтесса, а длинные полоски бумаги – это гранки ее новой книги рассказов. Оказывается, перед тем, как книга становится настоящей книгой со страницами и обложкой, ее печатают на полосках бумаги, а писатель делает пометки карандашом, чтобы показать печатникам, какие они идиоты, раз не понимают сразу, что хотел сказать писатель.

Мы рассказали даме о поисках сокровищ и о том, что собираемся делать дальше. Она попросила показать стихи Ноэля, но он засмущался и пробормотал, что ему что-то не хочется.

– Послушай, если ты покажешь мне свои стихи, я покажу тебе свои, – предложила веселая леди.

Тогда он согласился.

Леди прочитала стихи Ноэля и сказала, что они ей очень понравились. И что картинка с «Малабаром» просто отличная. А потом сказала:

– Я пишу серьезные стихи, как и ты, но у меня есть один стишок, который может вам понравиться, потому что он о мальчишке.

Она дала нам этот стишок, я его переписал и сейчас вставлю в книжку, чтобы вы поняли – некоторые взрослые дамы не так глупы, как другие. Мне ее стих понравился больше стихов Ноэля, хотя я сказал ему, что меньше, а то у него был такой вид, будто он вот-вот заплачет. Конечно, я поступил плохо, ведь надо всегда говорить правду, как бы она ни огорчала людей. Я обычно так и поступаю, но мне не хотелось, чтобы Ноэль разревелся в вагоне.

Вот стихотворение той дамы:

«Когда просыпаюсь я солнечным утром,

В окно погляжу – и ликую, как будто

Все новые игры подарит мне день,

Играть никогда-никогда мне не лень.

Меня поджидают десятки открытий,

И сто приключений, и тыща событий,

Все то, что из мальчика делает мужа,

Но взрослым все это как будто не нужно.

Я часто гадаю: неужто они

Такого не делали в прежние дни?

Всегда они были – само послушанье,

Не прыгали в пруд, не возились с мышами?

Ты должен играть в магазинные игры,

И кошку не сметь перекрашивать в тигра,

Тебе не дают ни петарду взорвать,

Ни даже сестренку в ловушку поймать.

В поднос барабанишь – и тотчас накажут,

Гостей напугаешь – и в сладком откажут.

Рыбалку не любят смешные невежды –

Ведь ты там промокнешь, испортишь одежду.

Они опасаются даже хлопушек,

Хоть нет безобидней на свете игрушек.

И им никогда я не мог объяснить,

Как надо порядочный день проводить!

Что лучше попозже приду я на ужин,

Раз есть приключенья – мне ужин не нужен.

Зачем же так рано ложиться в кровать?

Могу я еще хоть часок поиграть?

Невежливо, взрослые, громко шептаться:

„Уф! Можно проказ до утра не бояться!“»

Дама рассказала нам еще много всяких историй, но я их не запомнил. Она разговаривала с нами всю дорогу, а когда мы подъезжали к Кэннон-стрит, сказала:

– У меня есть два новых шиллинга! Как думаете, они помогут вымостить путь к славе?

– Спасибо, – сказал Ноэль и хотел взять шиллинг.

Но Освальд, который всегда помнит, как ему велено себя вести, заявил:

– Большое спасибо, но отец говорит, что мы ничего не должны брать у незнакомых людей.

– Вот невезуха! – воскликнула дама. Ее послушать, так она была не настоящая дама, а скорее веселый взрослый мальчишка в платье и шляпе. – Вот досада! Но вам не кажется, что, поскольку мы с Ноэлем оба поэты, меня можно считать кем-то вроде его родственницы? Вы же слышали о братстве поэтов, не так ли? Нас с Ноэлем можно считать тетей и племянником, как думаете?

Я просто не знал, что на это ответить.

– Очень честно с вашей стороны слушаться отца, но давайте сделаем так, – предложила дама. – Вот шиллинги, а вот моя визитка. Когда вернетесь домой, расскажите обо всем отцу, и, если он не позволит взять деньги, можете их вернуть.

Мы взяли шиллинги, дама пожала нам руки и сказала:

– До свидания и доброй охоты!

После мы рассказали обо всем отцу, и он ответил, что все в порядке, деньги можно взять. Когда же увидел визитку, сказал, что нам выпала большая честь, потому что та леди пишет стихи лучше, чем любая другая из нынешних леди. Мы никогда о ней не слышали, и она казалась слишком веселой для поэтессы.

Старый добрый Киплинг! Мы обязаны этими двумя шиллингами тебе и твоему «Маугли»!

Глава пятая. Поэт и редактор

Было совсем неплохо очутиться в Лондоне одним, без взрослых. Мы спросили, как пройти на Флит-стрит, где, по словам отца, находятся все редакции газет. Нам сказали, что надо идти прямо по Ладгейт-хилл, но оказалось, что совсем по-другому. Во всяком случае, не прямо.

Мы добрались до собора Святого Павла, и Ноэль захотел туда зайти. Мы увидели, где покоится Гордон… Вернее, увидели его надгробный памятник. Он очень плоский, учитывая, каким выдающимся человеком был генерал[4].

Выйдя на улицу, мы топали еще очень долго, а когда спросили у полицейского, тот сказал, что нам лучше вернуться через Смитфилд[5]. Так мы и сделали. Теперь там уже не сжигают людей, поэтому было довольно скучно, к тому же Ноэль очень устал. Он у нас слабенький, наверное, потому что поэт. Мы съели по булочке в лавке, еще по булочке – в другой, разменяв наши шиллинги, и уже под вечер добрались до Флит-стрит.

На улицах зажглись газовые и электрические фонари. Мы видели веселую рекламу мясного экстракта «Боврил», на которой мигали разноцветные лампочки.

Войдя в редакцию «Дейли рекордер», мы попросили разрешения встретиться с редактором. Офис редакции был большим и очень светлым, отделанным медью и красным деревом, в нем горели электрические лампы. Нам сказали, что редактора сейчас здесь нет, он в другом офисе.

Что ж, мы снова пошли по грязной улице и попали в очень скучное место. Там в застеклённой кабинке, похожей на музейную витрину, сидел человек, который велел нам написать, как нас зовут и по какому мы делу. Освальд написал: «ОСВАЛЬД БЭСТЕЙБЛ И НОЭЛЬ БЭСТЕЙБЛ ПО КРАЙНЕ ЛИЧНОМУ ДЕЛУ».

Потом мы ждали на каменной лестнице, где было очень холодно. А человек в застеклённой кабинке смотрел на нас так, как будто мы походили на музейные экспонаты, а не он. В конце концов к нам спустился мальчик и сказал:

– Редактор не может вас принять. Пожалуйста, напишите, по какому вы делу.

И рассмеялся.

Мне захотелось дать ему подзатыльник. Но Ноэль сказал:

– Я напишу, если ты дашь мне перо, чернила, бумагу и конверт.

Мальчик ответил, что лучше бы послать письмо по почте. Но Ноэль ужасно упрямый, это его самый большой недостаток. Он заявил:

– Нет, я напишу сейчас!

Я поддержал его, сказав:

– Посмотри, как подорожали марки после забастовки угольщиков!

Мальчик ухмыльнулся, а человек, сидящий в стеклянном ящике, дал нам ручку и бумагу.

Ноэль начал писать. Освальд пишет лучше, но Ноэль хотел всё сделать сам. На это ушло очень много времени и письмо получилось все в кляксах.

«Дорогой мистер редактор, я хочу, чтобы вы напечатали мои стихи и заплатили за них. Я друг миссис Лесли, она тоже поэтесса.

Ваш преданный друг,

Ноэль Бэстейбл».

Ноэль хорошенько облизнул и запечатал конверт, чтобы мальчик не прочитал письмо, когда понесет его наверх, потом надписал «Очень личное» и отдал. Я подумал, что толку от этого не будет, но через минуту ухмыляющийся мальчик вернулся. Он больше не ухмылялся, он стал ужасно вежливым.

– Редактор просит вас подняться к нему, – сказал он.

Мы начали подниматься. В здании было много лестниц и коридоров, странно пахло и раздавался непонятный звук, похожий на жужжание. Мальчик, ставший очень вежливым, объяснил, что пахнет чернилами, а шумят печатные станки.

Миновав множество холодных коридоров, мы подошли к двери, мальчик открыл ее и впустил нас. Мы очутились в большой комнате с большим мягким красно-голубым ковром и ревущим камином, хотя стоял только октябрь. За большим столом с выдвижными ящиками, заваленными бумагами (точно такой же стол есть в кабинете отца) сидел джентльмен со светлыми усами и светлыми глазами. Он выглядел очень молодым для редактора – намного младше нашего отца. У редактора был такой усталый и сонный вид, как будто он встал спозаранку, но вел он себя крайне любезно и понравился нам. Освальд подумал: «Похоже, редактор – умный человек», а Освальд – признанный физиономист.

– Итак, вы друзья миссис Лесли? – спросил редактор.

– По-моему, да, – сказал Ноэль. – По крайней мере, она дала нам по шиллингу и пожелала доброй охоты.

– Доброй охоты, вот как? Ну а что насчет стихов? Который из вас поэт?

Не понимаю, как он не понял этого сразу. Все говорят, что у Освальда для его возраста очень мужественный вид. И все-таки я подумал, что будет глупо обижаться, поэтому ответил:

– Вот мой брат Ноэль. Он и есть поэт.

Ноэль побледнел. В чем-то он до отвращения похож на девчонку.

Редактор пригласил нас сесть, взял у Ноэля стихи и начал читать. Ноэль бледнел все больше, я уж подумал – он сейчас упадет в обморок, как тогда, когда я держал его руку под холодной водой после того, как случайно порезал его зубилом.

Прочитав первое стихотворение – про таракана – редактор встал и повернулся к нам спиной. Воспитанные люди так не поступают, но Ноэль считает, что он сделал это, «чтобы скрыть свое волнение», как пишут в книгах.

В конце концов, прочитав все стихи, редактор сказал:

– Мне очень нравятся ваши стихи, молодой человек. Я могу вам заплатить… Дайте-ка подумать, сколько же?

– Как можно больше, – ответил Ноэль. – Видите ли, нам нужна большая сумма денег, чтобы восстановить пришедшее в упадок состояние дома Бэстейблов.

Джентльмен надел очки и пристально посмотрел на нас. Затем сел.

– Хорошая идея. Расскажите, как она пришла вам в голову. Кстати, вы уже пили чай? Мой вот-вот принесут.

Он позвонил в колокольчик, и мальчик принес поднос с чайником, толстой чашкой, блюдцем и всем остальным. Потом ему велели принести еще один поднос для нас, и мы стали пить чай с редактором «Дейли рекордер». Наверное, для Ноэля это были минуты торжества, хотя мне пришло это в голову только после. Редактор задавал нам много вопросов, и мы многое ему рассказали, хотя, конечно, я не стал рассказывать постороннему обо всех причинах, по которым мы решили, что наше семейное состояние нужно восстановить. Мы пробыли с ним около получаса, а когда уходили, редактор снова сказал:

– Я напечатаю все твои стихи, мой поэт, а теперь скажи, сколько ты хочешь за них получить?

– Не знаю, – ответил Ноэль. – Видите ли, я писал их не на продажу.

– Зачем же тогда ты их писал? – спросил редактор.

Ноэль ответил, что не знает… Наверное, ему просто захотелось.

– Искусство ради искусства, вот как? – У редактора был такой довольный вид, как будто Ноэль сказал что-то умное. – Ну-с, устроит ли вас гинея?

Я читал, как люди теряют дар речи и немеют от волнения, читал о людях, цепенеющих от удивления, радости или еще от чего-нибудь, но никогда не знал, как глупо это выглядит, пока не увидел Ноэля, который уставился на редактора с открытым ртом. Ноэль побелел, потом покраснел, потом сделался пунцовым, как будто на палитре растирали все больше и больше красной краски. Но он не сказал ни слова, и за него пришлось ответить Освальду:

– Думаю, вполне устроит.

Итак, редактор дал Ноэлю соверен и шиллинг, пожал нам обоим руки, но после хлопнул Ноэля по спине и сказал:

– Гляди веселей, старина! Это твоя первая гинея, но не последняя. А теперь ступай домой, и лет через десять можешь принести мне новую порцию стихов. Но не раньше… Понимаешь? Я беру твои стихи просто потому, что они мне очень нравятся, хотя вообще-то мы не публикуем стихов. Мне придется предложить их другой газете, где работают мои знакомые.

– А что публикуется в вашей газете? – спросил я, потому что отец всегда покупает «Дейли кроникл», и я не знал, что печатают в «Рекордере». Мы выбрали эту газету из-за ее великолепного офиса и светящихся часов снаружи.

– О, всякие новости, – сказал редактор, – и скучные статьи, и кое-что о знаменитостях. Может, вы знакомы с кем-нибудь из знаменитостей?

Ноэль спросил, что такое «знаменитости».

– Ну, королевы, принцы, титулованные особы, а еще писатели, певцы, юристы… Или те, кто делает что-то умное или злое.

– Из злых я никого не знаю, – ответил Освальд, жалея, что незнаком с Диком Терпином или Клодом Дювалем – вот тогда бы он рассказал о них редактору! – Но я знаю кое-кого титулованного… Лорда Тоттенхэма.

– Безумного старого протекциониста? И как вы с ним познакомились?

– Мы не настолько близко знакомы, чтобы с ним разговаривать, но каждый день в три часа он шагает по вересковой пустоши, как великан. За его спиной развевается черный плащ, как у лорда Теннисона[6], и он все время беседует сам с собой.

– И о чем же он говорит?

Редактор снова сел и принялся вертеть в руках синий карандаш.

– Мы только один раз были настолько близко, чтобы разобрать слова. Он сказал: «Проклятие страны, сэр, разруха и запустение!» А потом снова зашагал вперед, колотя по кустам утесника, словно по головам своих врагов.

– Отличный описательный прием, – сказал редактор. – Что ж, продолжай.

– Да это все, что я знаю. А, вот еще: он каждый день останавливается посреди Пустоши и оглядывается, нет ли кого-нибудь поблизости, а если никого нет, снимает воротничок…

Редактор перебил – хотя перебивать грубо:

– Ты не сочиняешь?

– Прошу прощения? – переспросил Освальд.

– Я имею в виду – не рассказываешь ли ты небылицы, – пояснил редактор.

Освальд выпрямился и сказал, что он не лжец.

Редактор рассмеялся и сказал, что сочинять и лгать – разные вещи, но ему важно было все досконально прояснить. Освальд принял его извинения и продолжал:

– Однажды мы прятались в кустах и видели, как он это делал. Он снял воротничок, надел чистый, а снятый бросил в заросли бурьяна. Потом мы подобрали воротничок, он оказался отвратительным, бумажным.

– Спасибо. – Редактор встал и сунул руку в карман. – Это стоит пять шиллингов, вот они. Не хотите ли осмотреть типографию перед уходом?

Я сунул в карман свои пять шиллингов, поблагодарил и ответил, что нам бы очень хотелось осмотреть типографию. Редактор позвал еще одного джентльмена и сказал ему что-то, чего мы не расслышали. Потом снова попрощался.

За все это время Ноэль не проронил ни слова, но теперь заговорил:

– Я сочинил о вас стихотворение. Оно называется «Посвящение благородному редактору». Хотите, я его запишу?

Получив синий карандаш, Ноэль уселся сел за стол редактора и начал писать. Позже он прочитал мне это стихотворение, насколько смог его припомнить:

Пусть бог вам простит все ваши грехи

За то, что вы взяли мои стихи,

Вы можете взять и этот мой стих,

А также много, много других.

– Спасибо, – сказал редактор. – Не думаю, что мне когда-нибудь посвящали стихи. Уверяю, я буду очень ими дорожить.

Тут второй джентльмен сказал что-то о меценатстве, и мы отправились осматривать типографию, имея в карманах не меньше фунта и семи шиллингов.

Вот уж точно добрая охота!

Но редактор так и не напечатал стихи Ноэля в «Дейли рекордер». Прошло довольно много времени, прежде чем мы увидели рассказ в журнале в киоске на станции. Полагаю, его написал добрый сонный редактор, и рассказ получился совсем не забавным. В нем много рассказывалось о нас с Ноэлем, но мы там были совсем не такие, как в жизни. Там описывалось, как мы пили чай с редактором, и приводились все стихи Ноэля. Я-то думаю, редактор над ними посмеялся, но Ноэль очень обрадовался, что их опубликовали, так что все в порядке.

В любом случае, я рад, что стихи были не мои.

Глава шестая. Принцесса Ноэля

Эта встреча случилась нежданно-негаданно. В тот момент мы вовсе не искали принцессу, но Ноэль сказал, что найдет принцессу и женится на ней – и действительно нашел. Что было довольно странно, потому что когда люди говорят: случится то-то и то-то, этого почти никогда не случается. Конечно, древние пророки не в счет.

От принцессы мы не получили никаких сокровищ, если не считать двенадцати шоколадок, но все-таки задуманное было выполнено, да и приключение никогда не бывает лишним.

Гринвич-парк – очень хорошее место для игр, особенно те его места, которые подальше от Гринвича. Участки возле Пустоши просто первоклассные. Мне часто хочется, чтобы парк был поближе к нашему дому, но попробуй-ка его сюда перетащить.

Иногда мы просим Элизу положить закуски в корзинку и идем в парк. Ей это нравится, потому что тогда не надо готовить для нас обед. Иногда она сама предлагает:

– Я испекла для вас пирожки, и вы вполне может сходить в парк. Сегодня чудесный день.

Она велит нам набирать воду из питьевого фонтанчика в чашку, и девочки так и делают, но я всегда пью прямо из-под крана. Тогда можно представить себя бесстрашным охотником у горного ручья – а горные ручьи всегда чистые. Дикки поступает так же, и Эйч-Оу, но Ноэль всегда пьет из чашки. Он говорит, что это золотой кубок, сделанный волшебными гномами.

В тот раз, когда мы наткнулись на принцессу, был прекрасный, жаркий октябрьский день, и мы очень устали идти к парку.

Мы всегда входим через маленькие воротца на вершине Крум-хилл. Это задняя калитка, а в рассказах именно у таких калиток всегда что-то происходит.

Дорога пылила, но в парке было прохладно, поэтому, добравшись туда, мы немного отдохнули: лежа на спине, полюбовались на деревья и пожалели, что нельзя поиграть в обезьян. Я однажды в них играл, но смотритель парка поднимает шум, если ловит за такой игрой.

Когда мы перевели дух, Элис сказала:

– Путь до заколдованного леса был не близок, но как хорошо, что мы до него добрались. Интересно, что мы здесь найдем?

– Оленей, – ответил Дикки, – если пойдем на них посмотреть. Только они гуляют на дальней стороне парка, там много людей с булочками.

При упоминании о булочках мы подумали о закусках и съели их, а потом выкопали под деревом ямку и зарыли пакеты, потому что знаем, как портят красивые места отвратительные засаленные бумажки. Я помню, как мама учила нас с Дорой не мусорить, когда мы были совсем маленькими. Я хотел бы, чтобы родители каждого ребенка преподали ему этот полезный урок. Апельсиновые корки тоже разбрасывать нельзя.

Когда мы съели все припасы, Элис прошептала:

– Я вижу белого медведя-оборотня вон там, за деревьями! Давай выследим его до берлоги и убьем.

– Я медведь, – сказал Ноэль и стал красться прочь между деревьями, а мы пошли за ним. Часто медведь-оборотень исчезал из виду, и тогда мы не знали, откуда он выскочит; но иногда мы его видели и просто шли по пятам.

– Когда мы догоним его, будет великая битва, – сказал Освальд. – Я буду графом Фолько из Монфокона.

– А я буду Габриель, – включилась Дора. Она единственная из нас, кто любит играть женские роли.

– Я буду Синтрамом, – сказала Элис, – а Эйч-Оу может быть Маленьким Мастером.

– А Дикки кем будет?

– О, я могу быть Пилигримом с костями.

– Тс-с-с! – прошептала Элис. – Видите белый волшебный мех, блестящий в лесной чащобе?

Я тоже увидел что-то маленькое и белое. Это был расстегнутый воротничок Ноэля.

Мы стали красться к нему между деревьями, а потом совсем потеряли медведя из виду и вдруг вышли к стене парка – там, где раньше ее точно не было. Ноэль как сквозь землю провалился. В стене мы увидели приоткрытую дверь и вошли.

– Медведь спрятался в этих горных теснинах, – сказал Освальд. – Я вытащу свой верный меч и пойду за ним.

Итак, я достал зонтик, который Дора всегда берет с собой на случай дождя, потому что Ноэль простужается по малейшему поводу – и мы двинулись дальше.

По другую сторону стены оказался вымощенный булыжником двор конюшни. Во дворе никого не было, но мы слышали, как в конюшне кто-то чистит лошадь и насвистывает, поэтому очень тихо прокрались мимо.

– Это логово чудовищного змея, – прошептала Элис. – Я слышу его смертоносное шипение! Берегитесь! Отвага и проворство!

Мы на цыпочках прошли по булыжникам и обнаружили еще одну стену с дверью. Через эту дверь мы тоже прошли на цыпочках. Настоящее приключение!

И вот мы стоим в кустах и видим что-то белое между деревьями. Дора сказала, что это белый медведь. Дора вечно начинает принимать участие в игре как раз тогда, когда игра всем надоедает. Я не хочу сказать ничего плохого, потому что очень люблю Дору. Век не забуду, как она нянчилась со мной, когда я болел бронхитом, а неблагодарность – ужасный порок. Но я говорю чистую правду.

– Это не медведь, – сказал Освальд, и все мы пошли на цыпочках по извилистой тропинке и очутились на лужайке, где стоял Ноэль.

Воротничок у него был расстегнут, как я уже сказал, на лице чернела клякса, которую он поставил перед самым выходом из дома и не позволил Доре смыть, шнурок на одном ботинке развязался. Ноэль стоял и смотрел на маленькую девочку – в жизни не видел такой смешной девчонки.

Она была похожа на фарфоровую куклу за шесть пенсов: бледное лицо, длинные желтые волосы, заплетенные в очень тугие косички, лоб большой и бугристый, щеки высокие, как маленькие полочки под глазами, а глаза маленькие и голубые. На ней было забавное черное платье со шнуровкой и сапожки на пуговицах, доходившие почти до колен очень тонких ног. Девочка сидела в кресле-качалке и ласкала голубого котенка – не небесно-голубого, конечно, а цвета нового грифельного карандаша. Подойдя ближе, мы услышали, как она спрашивает Ноэля:

– Вы кто?

Ноэль уже забыл о медведе и играл свою любимую роль.

– Я принц Камаралзаман, – вот что он ответил.

Забавная маленькая девочка, похоже, осталась довольна.

– А я сперва подумала, что вы обычный мальчик, – сказала она.

Потом увидела нас и спросила:

– Вы все тоже принцессы и принцы?

Конечно же, мы ответили:

– Да.

– Я тоже принцесса, – сказала она так, будто не играла, а вправду в это верила.

Мы обрадовались, потому что редко встретишь детей, которые могут с ходу начать играть, до того, как им все растолкуешь. И даже тогда они скажут: «Я буду изображать льва», или «Я буду изображать ведьму», или «Я буду изображать короля». А эта девочка сказала, что она не изображает, что она вправду принцесса. Потом она посмотрела на Освальда и добавила:

– Мне кажется, я видела вас в Бадене.

Само собой, Освальд ответил:

– Вполне может быть.

У девочки был забавный голос, и она произносила слова очень четко, каждое по отдельности; она говорила совсем не так, как мы.

Эйч-Оу спросил, как зовут ее котенка, и она ответила:

– Катинка.

Тут Дикки предложил:

– Давай отойдем от окон, а то если играть напротив окон, обычно кто-нибудь внутри стучит по стеклу и говорит: «Прекратите!»

Принцесса очень осторожно спустила котенка с колен и сказала:

– Мне запрещено сходить с травы.

– Какая жалость, – посочувствовала Дора.

– Но я сойду, если хотите, – сказала принцесса.

– Ты не должна делать то, что тебе запрещают… – начала Дора, но Дикки показал нам, что за кустами растет еще немного травы, за посыпанной гравием дорожкой.

Тогда я перенес принцессу через гравий, чтобы она могла сказать, что не сходила с травы. Когда мы добрались до той, другой, травы, мы сели, и принцесса спросила, нравится ли нам «драже» (я знаю, как правильно пишется это слово, потому что спросил дядю Альберта).

Мы замялись, но она вытащила из кармана коробочку из настоящего серебра и показала нам, что такое драже – это оказались просто плоские круглые шоколадки. Мы съели каждый по две штуки. Потом мы спросили, как ее зовут… И тут она начала тараторить, и все говорила, и говорила, и говорила – я уж думал, она никогда не остановится. Эйч-Оу уверяет, что она назвала пятьдесят имен, но Дикки очень хорошо считает и говорит, что их было всего восемнадцать. Полина, Александра, Алиса и еще Мария, и Виктория, насколько мы запомнили, а в конце Хильдегарда Кунигунда или что-то в этом роде, принцесса чего-то там.

Когда она закончила представляться, Эйч-Оу попросил:

– Повтори еще разок! – и она повторила, но даже тогда мы не смогли все запомнить.

Мы сказали, как зовут нас, но наши имена показались ей слишком короткими, поэтому, когда очередь дошла до Ноэля, он представился принцем Ноэлем Камаральзаманом Иваном Константином Карлом Великим Джеймсом Джоном Эдвардом Биггсом Максимилианом Бэстейблом, принцем Люишемским. Но когда девочка попросила его повторить, он, конечно, смог правильно произнести только первые два имени, потому что выдумал всё на ходу.

– Ты уже достаточно большой, чтобы помнить, как тебя зовут, – сказала девочка и заявила, что она – пятая кузина королевы Виктории.

Мы спросили, а кто остальные четыре кузины, но она, похоже, нас не поняла. Потом она сказала, что она удаленная родственница королевы – седьмой ступени. И опять не смогла объяснить, что это значит. Освальд решил, что кузены королевы до того ее любят, что не дают ей покоя, поэтому слугам королевы поручено их удалять. Эта маленькая девочка, должно быть, очень любила королеву и пыталась видеться с ней так часто, что ее удаляли со ступеней дворца целых семь раз. Похоже, она этим гордилась; но, наверное, королеве приходится нелегко, если ей нет спасу от родственников.

Вскоре девочка спросила, где наши служанки и гувернантки. Мы сказали, что сейчас обходимся без них.

– Как мило! – ответила она. – И вы пришли сюда одни?

– Да, через Пустошь, – объяснила Дора.

– Вам так повезло, – сказала девочка. Она сидела на траве очень прямо, положив пухлые маленькие ручки на колени. – Мне бы хотелось побывать на Пустоши. Там есть ослики с белыми попонами. Мне бы хотелось на них покататься, но моя гувернантка не позволяет.

– Я рад, что у нас нет гувернантки, – сказал Эйч-Оу. – Мы ездим на осликах, когда у нас есть деньги, а однажды я дал смотрителю лишний пенни, чтобы он позволил мне поскакать галопом.

– Как же вам повезло! – повторила принцесса. Она погрустнела, и ее щеки приподнялись еще больше. Будь у нас шестипенсовики, мы могли бы положить их на ее щеки-полочки.

– Не грусти, – сказал Ноэль, – у меня есть куча денег. Пойдем, и ты тоже покатаешься.

Но девочка покачала головой.

– Боюсь, так поступать нехорошо.

Дора сказала, что она совершенно права, и тут настал один из тех неприятных моментов, когда никто не может придумать, что сказать, поэтому мы просто сидели и смотрели друг на друга. Но в конце концов Элис напомнила, что нам пора идти.

– Побудьте еще, – попросила девочка. – А когда за вами пришлют карету?

– Наша карета – волшебная, запряжена грифонами и является, когда мы захотим, – сказал Ноэль.

Девочка с сомнением посмотрела на него.

– Это ведь история из книжки.

Тут Ноэль заявил, что им уже пора жениться, если мы хотим успеть домой к чаю. Маленькая девочка ничего не поняла, но сделала, как мы сказали, и мы обвенчали их с Ноэлем, смастерив вуаль из носового платка Доры, а ободок одной из пуговиц на рубашке Эйч-Оу отлично налез на мизинец невесты.

Потом мы показали девочке, как играть в жмурки, в «киску на углу» и в пятнашки. Забавно, но она не знала никаких игр, кроме «волана» и «серсо». Но в конце концов она начала вовсю смеяться и уже не была так похожа на куклу.

Она была «киской» и бежала за Дикки, как вдруг резко остановилась и у нее сделался такой вид, как будто она собралась заплакать. Мы посмотрели туда, куда она уставилась, и увидели двух чопорных дам с маленькими ротиками и туго стянутыми на затылке волосами. Одна из дам сказала страшным голосом:

– Паулина, кто эти ребята?

Она так хрипло растягивала букву «р».

Маленькая девочка сказала, что мы принцы и принцессы, хотя нельзя говорить такое взрослому человеку, если только он не твой давнишний друг.

Грубоватая дама издала короткий, ужасный смешок, похожий на сиплый лай, и сказала:

– Как же, принцы! Они всего лишь простолюдины!

Дора сильно покраснела и начала что-то говорить, но девочка закричала:

– Простолюдины! О, как я рада! Когда я вырасту, я всегда буду играть с простолюдинами!

И она подбежала к нам и стала целовать нас одного за другим, начиная с Элис. Она уже дошла до Эйч-Оу, когда ужасная дама сказала:

– Ваше высочество, немедленно ступайте в дом!

Маленькая девочка ответила:

– Не пойду!

– Уилсон, отнесите ее высочество в дом, – велела чопорная дама.

И маленькую девочку унесли, а она вопила, брыкалась маленькими тонкими ножками в застегнутых на все пуговицы сапожках и между воплями выкрикивала:

– Простолюдины! Я рада, рада, рада! Простолюдины! Простолюдины!

– Уходите немедленно, или я пошлю за полицией, – сказала нам противная дама.

И мы пошли прочь. Эйч-Оу скорчил ей гримасу, и Элис тоже, но Освальд снял шапку и сказал, что ему очень жаль, если она недовольна, потому что Освальда всегда учили быть вежливым с дамами, какими бы противными они ни были. Вслед за мной снял шапку и Дикки; после он говорил, что сделал это первым, но ничего подобного. Если бы я действительно был простолюдином, я бы сказал, что он сбрехал.

В общем, мы ушли оттуда, а когда очутились на улице, Дора сказала:

– Значит, она действительно принцесса. Подумать только, принцесса живет в парке!

– Даже принцессы должны где-то жить, – заметил Дикки.

– А я думала, она играет. А она настоящая. Если бы я только знала! Мне о стольком хочется ее расспросить, – сокрушалась Элис.

Эйч-Оу сказал, что хотел бы спросить принцессу, что она ела на обед и есть ли у нее корона.

Я и сам чувствовал, что мы упустили шанс узнать много нового о королях и королевах. Мне следовало бы догадаться, что маленькая глупенькая девочка не может так хорошо изобразить принцессу.

Итак, мы все отправились домой через Пустошь и приготовили к чаю тосты, с которых капало масло.

Когда мы ели, Ноэль сказал:

– Хотел бы я поделиться с ней этой вкуснятиной.

Он вздохнул с полным ртом, и мы поняли: он думает о своей принцессе. Теперь Ноэль говорит, что она была прекрасна, как день, но мы-то очень хорошо помним, что она была вовсе не такая.

Глава седьмая. Мы – разбойники

После встречи с принцессой Ноэль нам до смерти надоел. Он все время рвался в парк, когда остальные туда не хотели. Мы сходили туда несколько раз, чтобы его ублажить, но больше ни разу не видели ту дверь открытой. Все мы, кроме Ноэля, с самого начала знали, что так будет.

Мы решили, что пора что-то сделать, чтобы вырвать его из оцепенения отчаяния – герои книг всегда впадают в такое оцепенение, когда попадают в тупик. Кроме того, у нас опять кончались деньги. Нельзя возродить семейное состояние (во всяком случае, надолго) на один фунт восемь шиллингов, которые мы добыли во время «доброй охоты».

Мы потратили много денег на подарки папе ко дню рождения: купили ему пресс-папье, похожее на стеклянную булочку, с изображением Люишемской церкви, промокательную бумагу, коробку засахаренных фруктов и подставку для ручки. У подставки из слоновой кости наверху была маленькая дырочка; если в нее заглянуть, открывался вид на Гринвичский парк. Папа ужасно обрадовался и удивился, а когда узнал, как Ноэль и Освальд заработали деньги на покупку подарков, удивился еще больше.

Почти все оставшиеся деньги ушли на фейерверк к пятому ноября. Мы купили шесть огненных колес и четыре ракеты, два фонаря, красный и зеленый, бордовый фейерверк за шесть пенсов, две римские свечи по шиллингу, несколько итальянских серпантинов, огненную струю и летающую по спирали ракету, которая стоила восемнадцать пенсов и почти окупила свою цену.

Но, по-моему, хлопушки и петарды мы купили зря. Да, они стоят дешево и первые две-три дюжины раз не так уж плохи, но тебя начинает от них тошнить еще до того, как хлопнешь их на весь шестипенсовик. Есть единственный забавный способ их потратить – кинуть в огонь, но нам это запрещено.

Всегда кажется, что до вечера, когда зажгут фейерверки, еще очень далеко. Я считал, что в такой туманный день можно устроить салют сразу после завтрака, но отец сказал, что поможет нам все сделать в восемь часов, после ужина. Никогда не стоит (по возможности) разочаровывать отца.

Теперь вы понимаете, что у нас были три веские причины для того, чтобы попробовать идею Эйч-Оу и возродить пришедшее в упадок состояние нашего дома, став пятого ноября разбойниками, или, как он сказал, бандитами. У нас была и четвертая причина, самая лучшая. Если помните, Дора считала, что разбойничать нехорошо. И вот наступило пятое ноября, и Дора уехала в гости к крестной в Страуд, в графство Глостершир. Мы были полны решимости все провернуть, пока ее нет, ведь мы-то не считали, что разбойничать нехорошо и не собирались отступать от задуманного.

Конечно, сперва мы созвали совет и очень тщательно разработали план. Эйч-Оу позволили стать главарем, потому что идея принадлежала ему, а Освальд сделался его правой рукой. Справедливый Освальд позволил Эйч-Оу называться главарем, хотя после Доры Освальд самый старший.

Вот какой мы составили план. Мы все должны отправиться на Пустошь. Наш дом стоит на Люишем-роуд, но Пустошь находится совсем рядом, если идти коротким путем: сперва мимо кондитерской, потом через больничные сады, за ними повернуть налево и после – направо. Тогда вы попадаете на вершину холма, где за железной оградой стоят большие пушки, а летом по четвергам играют вечером оркестры. Там мы должны устроить засаду, подстеречь неосторожного путника, велеть ему сложить оружие, а затем привести домой, посадить в самую глубокую темницу под крепостным рвом, заковать в цепи и послать его друзьям письмо с требованием выкупа.

Может, вы думаете, у нас не было цепей? А вот и ошибаетесь! Потому что раньше кроме Пинчера мы держали еще двух собак, до разорения древнего дома Бэстейблов. И собаки были довольно большими.

Мы начали действовать поздно вечером, считая, что в сумерки удобнее прятаться. Погода стояла туманная, и мы долго ждали у ограды на холме, но все запоздалые путники были или взрослыми, или учениками приходской школы. Мы не собирались ссориться со взрослыми людьми, особенно с незнакомцами, и ни один настоящий разбойник не снизойдет до того, чтобы просить выкуп у родственников бедных, нуждающихся ребятишек. Поэтому мы решили ждать.

Как я уже сказал, был День Гая Фокса, иначе у нас не получилось бы стать разбойниками. А неосторожному путнику, которого мы в конце концов поймали, запретили выходить из дома из-за простуды, но он погнался за каким-то парнем, даже не надев пальто и шарф, хотя день был очень сырой, туманный и сумрачный… Как видите, сам во всем виноват и поделом ему.

Мы уже собирались идти домой пить чай, когда заметили, как путник трусимт по Пустоши следом за каким-то парнем. Он последовал за этим человеком прямо в деревню (мы называем Блэкхит деревней, сам не знаю, почему), а потом мы увидели, как он тащится обратно, волоча ноги и шмыгая носом.

– Тс-с, приближается неосторожный путник! – прошептал Освальд.

– Обмотайте головы лошадям и проследите, чтобы пистолеты были заряжены, – пробормотала Элис. Она всегда играет мужские роли и нарочно заставляет Элизу коротко ее стричь. Элиза очень покладистый парикмахер.

– Подкрадитесь к нему потихоньку, – велел Ноэль. – Сейчас сумерки, и ни один человеческий глаз не заметит наших деяний.

И вот мы выбежали и окружили неосторожного путника. Это оказался соседский мальчишка Альберт, который очень испугался, пока нас не узнал.

– Сдавайся! – отчаянным голосом прошипел Освальд, схватив Неосторожного за руку.

– Хорошо! – ответил Альберт. – Сдаюсь изо всех сил. И незачем отрывать мне руку.

Мы объяснили ему, что сопротивление бесполезно. Думаю, он понял это с полуслова. Крепко держа Альберта за обе руки, окружив его плотным кольцом, мы повели его вниз по склону.

Он всё порывался рассказать о том парне, но мы дали ему понять, что пленным не подобает разговаривать со своими пленителями, особенно о парнях, которых кому-то простуженному запретили преследовать.

Когда мы добрались до дома, Альберт сказал:

– Ну и ладно, не буду я вам ничего говорить. После пожалеете, что я не рассказал. Вы, небось, никогда не натыкались на такого смешного парня.

– Зато наткнулись на тебя! – ответил Эйч-Оу.

Это было очень грубо, и Освальд сразу сделал ему замечание, выполняя свой долг старшего брата. Но Эйч-Оу еще слишком маленький и многого не понимает, к тому же для малыша он неплохо отбрил Альберта.

– Ты дурно воспитан, – сказал Альберт, – а я хочу пойти пить чай. Отпустите меня!

Но Элис объяснила – очень любезно – что не пойдет он пить никакой чай, а отправится с нами.

– Никуда я с вами не пойду, – ответил соседский Альберт. – Я иду домой. А ну, отпустите! Я сильно простужен, а из-за вас простужусь еще больше.

Он попытался кашлянуть, что было просто глупо, ведь утром мы с ним виделись, и он сказал, что его не выпускают из-за насморка. А теперь он пытался кашлять со словами:

– Оставьте меня!

– Раньше бы думал о своей простуде, – сказал Дикки. – Ты идешь с нами.

– Не глупи, – посоветовал Ноэль. – Тебе сразу сказали, что сопротивление бесполезно. Нет ничего постыдного в том, чтобы уступить, когда нас пятеро против тебя одного.

К тому времени Элиза уже открыла дверь, и мы решили, что лучше без дальнейших препирательств ввести Альберта в дом. Разбойники не ведут переговоров со своими пленниками.

Как только мы благополучно доставили Альберта в детскую, Эйч-Оу начал прыгать, приговаривая:

– Теперь ты наш узник!

Альберт заревел. Он ужасный плакса, даже удивительно, что он не разревелся раньше. Но Элис принесла ему один из засахаренных фруктов, которые мы подарили отцу на день рождения – грецкий орех. Я заметил, что грецкие орехи и сливы всегда остаются в коробке последними: сначала съедаются абрикосы, потом инжир и груши, а еще вишни, если они есть.

Альберт съел орех и заткнулся. Тогда мы объяснили ему, в какое положение он попал, чтобы после он не говорил, что ничего не понял.

– Бить тебя мы не станем, – сказал Освальд (теперь он был главарем разбойников, потому что всем известно: когда мы берем кого-то в плен, Эйч-Оу любит быть капелланом). – Никакого битья. Но тебя посадят в подземную темницу, где кишат змеи и жабы, и лишь скудный луч света проникает сквозь частые решетки окна. Тебя закуют в тяжелые цепи. Не вздумай снова реветь, детка! О чем плакать? Тебе дадут соломенный тюфяк, тюремщик поставит рядом с тобой кувшин… Кувшин – это всего лишь кувшин, глупый, он тебя не съест! В кувшине будет вода, а пищей тебе послужит сухая корка.

Но Альберт никогда не проникается духом вещей. Он все бормотал о том, что пора, дескать, пить чай.

Что ж, хоть Освальд и суров, но всегда справедлив, а кроме того, мы все проголодались, и чай был уже готов. Поэтому мы все стали его пить, включая Альберта. Мы отдали ему остатки четырехфунтовой банки абрикосового варенья, которую купили на деньги, полученные за стихи Ноэля, и оставили пленнику корочки от нашего кекса.

Альберт нас просто изводил. Мы соорудили для него тюрьму – лучше некуда. Мы загнали его в угол, огороженный старой проволочной решеткой и стульями, вместо того чтобы сунуть в угольный погреб, как хотели вначале. А когда он сказал, что собачьи цепи холодные, девочки любезно согрели его оковы у огня, прежде чем на него надеть.

У нас есть соломенные плетенки из-под бутылок вина, которые кто-то прислал отцу на Рождество. С тех пор прошло несколько лет, но плетенки хорошо сохранились. Мы осторожно расплели их, разорвали солому на клочки и набросали на пол. Из нее получился прекрасный соломенный тюфяк, на изготовление которого ушло очень много времени… Но Альберту неведома благодарность.

Мы достали хлебницу, чтобы она послужила деревянным блюдом, на котором будут лежать корки для узника. Корки еще не заплесневели, но мы не могли ждать, пока они заплесневеют. Роль кувшина сыграл умывальный кувшин из гостевой комнаты, где никто никогда не спит. И все равно соседский Альберт не получал от происходящего никакого удовольствия, не то что мы. Он выл, плакал и пытался выбраться из угла, опрокинул кувшин и растоптал заплесневелые корки. К счастью, в кувшине вместо воды (мы забыли ее налить) были только пауки и пыль.

В общем, мы связали Альберта бельевой веревкой из задней кухни, и нам пришлось это делать второпях, так что ему же хуже. Его мог бы спасти преданный паж, да только Альберт всем надоел. На самом деле Ноэль как раз переодевался в пажа, когда Альберт опрокинул тюремный кувшин.

Мы выдернули из старой тетради лист бумаги и заставили Эйч-Оу уколоть булавкой большой палец, потому что он младший брат и наш долг научить его быть храбрым. Ему это не понравилось, но он согласился, и я немного помог ему, потому что он возился слишком долго. Зато ему очень понравилось смотреть, как набухает красная капля крови, когда я сжал его большой палец. А я ему говорил, что так и будет.

Мы написали послание кровью Эйч-Оу. К сожалению, кровь закончилась на слове «возвращён», и нам пришлось пустить в ход карамзин, который немного другого оттенка, но я всегда пользуюсь карамзиновой краской, когда рисую себе раны.

Пока Освальд писал письмо, он слышал, как Элис шепчет пленнику, что скоро все кончится, и это всего лишь игра. Пленник перестал выть, а я притворился, что ничего не слышал. Главарю разбойников иногда приходится смотреть сквозь пальцы на некоторые вещи.

Итак, вот какое мы сочинили письмо: «Альберт Моррисон находится в плену у разбойников. После уплаты трех тысяч фунтов он будет возвращен своим скорбящим родственникам, и все будет прощено и забыто».

Я сомневался, стоит ли писать «прощено и забыто», но Дикки уверял, что читал такое в газете, поэтому письмо, наверное, получилось что надо. Мы позволили Эйч-Оу его отнести (ведь мы же писали его кровью) и велели оставить послание рядом с соседской дверью, для миссис Моррисон.

Вернулся Эйч-Оу довольно быстро, а вместе с ним пришел дядя Альберта.

– Что это значит, Альберт? – воскликнул дядя. – Увы, увы, племянник мой! Неужто я вижу тебя пленником отчаянной шайки бандитов?

– Разбойников, – поправил Эйч-Оу. – Вы же читали, там написано «разбойники».

– Прошу прощения, джентльмены, – сказал дядя Альберта, – ну конечно, разбойников. Это, Альберт, прямой результат того, что ты погнался за парнем, хотя твоя любящая мать недвусмысленно велела тебе отказаться от удовольствия затеять сию погоню.

Альберт сказал, что он ни в чем не виноват и не хотел играть в разбойников.

– Ну и ну! – вскричал его дядя. – Ты так и не раскаялся! А где же подземная темница?

Мы объяснили – где, и показали соломенный тюфяк, кувшин, заплесневелые корки и все остальное.

– Все продумано до мелочей, – одобрил дядя. – Альберт, мне бы такие условия. Когда я был в твоем возрасте, никто и никогда не устраивал для меня таких симпатичных темниц. Думаю, лучше оставить тебя здесь.

Альберт снова заплакал и сказал, что просит прощения и будет хорошо себя вести.

– И ты думаешь, из-за этих старых отговорок я тебя выкуплю, не так ли? Честно говоря, племянник мой, я сомневаюсь, что ты стоишь выкупа. Кроме того, сумма, упомянутая в документе, кажется мне чрезмерной: Альберт никак не стоит трех тысяч фунтов. К тому же по странному и несчастливому стечению обстоятельств у меня при себе нет таких денег. Вы не могли бы согласиться на меньшую сумму?

Мы ответили, что могли бы.

– Скажем, восемь пенсов, – предложил дядя Альберта. – Больше мелочи у меня нет.

– Большое спасибо, – сказала Элис, когда он протянул ей деньги. – Но вы уверены, что можете себе это позволить? Потому что на самом деле мы просто играли.

– Совершенно уверен. Что ж, Альберт, игра окончена. Беги домой, к маме, и расскажи ей, как хорошо ты провел время.

Альберт ушел, а его дядя сел в кресло, которое мы прожгли в прошлый День Гая Фокса, и посадил Элис себе на колени. Мы расселись у камина и в ожидании, когда придет время запускать фейерверки, жарили каштаны (дядя Альберта послал за ними Дикки) и почти до семи часов слушали, как дядя Альберта рассказывает всякие истории. Он потрясающе рассказывает, на разные голоса.

Наконец он сказал:

– Знаете, молодежь, мне нравится смотреть, как вы играете и радуетесь жизни. По-моему, Альберту тоже не помешало бы порадоваться.

– А по-моему, он был ничуть не рад, – ответил Эйч-Оу.

Но я-то понял, о чем говорит дядя Альберта, потому что я намного старше Эйч-Оу.

– Но вы подумали о маме Альберта? – продолжал его дядя. – Вам не пришло в голову, что она будет волноваться, когда сын не вернется домой? Я случайно заметил, как он вошел сюда вместе с вами, поэтому мы знали, что все в порядке. Но если бы я этого не заметил, а?

Он говорит таким тоном только тогда, когда очень серьезен или даже сердит. А в других случаях он разговаривает прямо по-книжному – с нами, я имею в виду.

Никто из нас не ответил, но я задумался. Потом заговорила Элис – девчонки, похоже, могут говорить о таких вещах, о которых мальчики не говорят. Она обняла дядю Альберта за шею и сказала:

– Нам очень, очень жаль. Мы не подумали о его маме. Видите ли, мы очень стараемся не думать о чужих мамах, потому что…

В этот момент мы услышали, как в двери повернулся отцовский ключ, и дядя Альберта поцеловал Элис и спустил ее на пол. Мы все сошли вниз, чтобы встретить отца, и мне показалось, будто дядя Альберта сказал что-то вроде:

– Бедные плутишки!

Но он, конечно, говорил не про нас, ведь мы так здорово повеселились, и ели каштаны, и предвкушали, как после ужина запустим фейерверк!

Глава восьмая. Мы – издатели

Именно дядя Альберта покинул нам идею попробовать себя в газетном деле. Он сказал, что, по его мнению, разбойничье дело не приносит регулярного дохода, не то что журналистика.

Мы продали стихи Ноэля и информацию о лорде Тоттенхэме одному доброму редактору, поэтому решили, что завести собственную газету – неплохая мысль. Мы поняли, что редакторы очень богатые и влиятельные люди, ведь у них есть просторные кабинеты с большим столом и мягким ковром, а в их офисах сидят люди в витринах, похожих на музейные. Кроме того, мы видели, какую кучу денег редактор небрежно вытащил из кармана, чтобы дать мне пять шиллингов.

И Дора, и Освальд захотели стать редакторами. Освальд уступил сестре, потому что она девочка, а чуть позже понял: в книгах пишут чистую правду насчет того, что добрый поступок – сам по себе награда. Потому что вы понятия не имеете, как хлопотно быть редактором!

Каждый хотел напечатать в газете все, что ему вздумается, и им плевать было, сколько места осталось на странице. Просто ужас! Дора терпела, терпела, а потом сказала, что если ее не оставят в покое, она больше не будет редактором, пусть этим занимаются другие, и все тут.

Тут Освальд и сказал, как добрый брат:

– Если хочешь, Дора, я тебе помогу.

– Да от тебя больше хлопот, чем от всех остальных! – ответила она. – Ладно, будь редактором вместо меня, посмотрим, как тебе это понравится. Я уступаю тебе свою должность.

Но она не уволилась, и мы стали работать вместе. Мы позволили соседскому Альберту стать младшим редактором, потому что он поранил ногу гвоздем, который вылез в ботинке.

Когда мы закончили трудиться, дядя Альберта перепечатал нашу газету на машинке, и мы разослали копии всем друзьям. Конечно, потом нам уже некому было ее продавать. Мы как-то об этом не подумали, пока не стало слишком поздно. Мы назвали свою газету «Люишем рекордер»: «Люишем» – потому что мы там живем, а «рекордер» – в память о добром редакторе.

Я мог бы в одиночку сочинить газету куда лучше, но редактору не разрешается печатать только самого себя. Несправедливо, но факт. Ему полагается просто размещать статьи, полученные от других авторов. Если у меня когда-нибудь будет время, я сам сочиню целую газету, уж в ней-то не будет такой пестрой мешанины.

Времени на иллюстрации у нас не хватило, но для первого экземпляра я нарисовал корабль, идущий ко дну со всем экипажем. Вот только пишущая машинка не умеет рисовать корабли, поэтому в остальных экземплярах рисунка не было.

Вы не поверите, сколько времени потребовалось на то, чтобы выпустить первую газету!

Вот что у нас получилось:

ЛЮИШЕМ РЕКОРДЕР

Редакторы: Дора и Освальд Бэстейбл.

От издателей:

Каждая газета для чего-то выпускается. Наша выпускается для того, чтобы продать ее и получить деньги. Если то, что мы сочинили, подарит радость какому-нибудь опечаленному сердцу, значит, мы трудились не напрасно. Но деньги нам тоже нужны. Многие газеты довольствуются тем, что радуют опечаленные сердца, но лучше сразу сказать правду – наша газета не такая.

Издатели.

Мы решили публиковать две повести с продолжением. Одну сочинит Дикки, другую – все по очереди. По правилам можно выкладывать только по одной главе в каждом выпуске, но мы выложим повесть целиком, если Дора успеет ее переписать. А повесть Дикки выйдет позднее.

ПОВЕСТЬ, НАПИСАННАЯ ВСЕМИ ПО ОЧЕРЕДИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Автор – Дора.

Солнце уже садилось за башню романтического вида, когда появились два незнакомца, спускающиеся с вершины холма. Старший – мужчина в расцвете лет, второй – красивый юноша, похожий на Квентина Дорварда. Они шли к замку, где прекрасная леди Алисия ожидала своих избавителей. Когда они приблизились, леди высунулась из зарешеченного окна и помахала лилейной рукой. Они ответили на ее сигнал и удалились, чтобы отдохнуть и подкрепиться в соседней гостинице.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Автор – Элис.

Принцесса чувствовала себя в башне очень неуютно, потому что ее фея-крестная сказала, что если принцесса не будет ловить каждый день по мышке, с ней случатся всякие ужасы. Принцесса поймала уже такую прорву мышей, что теперь их почти не осталось. И тогда она послала почтового голубя, чтобы спросить у благородных незнакомцев, не могут ли они прислать ей несколько мышек, потому что через несколько дней она станет совершеннолетней, и тогда ей не придется заниматься мышеловлей. И вот фея-крестная…

(Мне очень жаль, но для такой длинной главы не хватает места. Редактор).

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Автор – младший редактор.

Я не умею.

Я лучше не буду.

Я не знаю, что писать.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Автор – Дикки.

Теперь я должен вернуться назад и рассказать кое-что о нашем герое. Вы, должно быть, знаете, что он учился в потрясающей школе, где каждый день на обед подавали индеек и гусей и никогда не кормили бараниной, а пудинга можно было взять сколько угодно порций, поэтому, конечно, все ученики выросли очень сильными, а перед тем, как герой ушел из школы, он бросил вызов директору, как мужчина мужчине, и задал ему трепку, можете мне поверить. После такого образования он смог сражаться с краснокожими индейцами и стать тем незнакомцем, которого вы наблюдали в первой главе.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Автор – Ноэль.

По-моему, пора, чтобы в этой истории что-нибудь произошло.

И вот прилетел дракон, выдувая огонь из носа, и сказал: «Эй, ты, храбрец удалой, я хотел бы закончить с тобой!»

(Ты говоришь неправильно. Редактор.

Мне все равно, правильно или нет. Так сказал дракон. Почему дракон не может говорить неправильно? – Ноэль).

И вот герой, которого звали Ноэлонинурис, ответил: «Мой клинок остер, мой топор остер, жалкий маленький дракончик, мы решим этот спор».

(Не надо вставлять так много своих стихов, Ноэль. Это нечестно, потому что другие не умеют их писать. Редактор).

А потом они принялись драться, и герой победил дракона, точно так же, как победил директора школы в главе, которую написал Дикки, и поэтому женился на принцессе, и они жили долго и…

(Нет, не жили! Это еще не последняя глава. Редактор).

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Автор – Эйч-Оу.

По-моему, у вас хорошо получается, но что там с мышами? Больше мне нечего сказать. Пусть мою главу закончит Дора.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Авторы – оба редактора.

И вот, когда дракона убили, мышей стало ужасно много, потому что он ел их к чаю, а теперь они быстро размножались и опустошали страну, поэтому прекрасной леди Алисии, которую иногда называли принцессой, пришлось сказать, что она ни за кого не выйдет замуж, пока страну не избавят от мышиного нашествия. И тогда принц, чье настоящее имя не начиналось на «Н», а звали его Освальддо, взмахнул своим волшебным мечом, и дракон встал перед ним, грациозно склонив шею. Дракона заставили пообещать, что он исправится, а потом простили, а когда начался свадебный пир, оставили ему все кости. И герой с принцессой поженились и жили долго и счастливо.

(А как же второй незнакомец? Ноэль.

Его съел дракон, потому что он задавал слишком много вопросов. Редакторы).

Конец

ПОЛЕЗНЫЕ СОВЕТЫ

Теперь вы можете добраться из Лондона в Манчестер всего за четыре часа с четвертью, но вряд ли кто-нибудь по доброй воле туда поедет.

ГРОЗНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Один нехороший мальчик рассказал мне очень поучительную историю про имбирное варенье. У него дома открыли большую банку такого варенья. Он случайно съел слишком много, но набросал в банку мраморных шариков, чтобы казалось, что варенья не стало меньше. Но он сказал, что я представить себе не могу, каково ему пришлось в воскресенье, когда стали доедать остатки. Даже не знаю, как он объяснил все родителям. Мне на его месте было бы стыдно так себя вести.

ФАКТЫ

Эксперименты всегда должны проводиться на открытом воздухе. И лучше не используйте бензин. Дикки

(Это он про тот случай, когда спалил себе брови. Редактор).

Земля имеет 2 400 миль в окружности и 800 в поперечнике – по крайней мере, я так думаю, но, возможно, все наоборот.

(Надо узнать точно, прежде чем писать статью. Редактор).

НАУЧНАЯ КОЛОНКА

В нашем так называемом девятнадцатом веке в детских богатых и гордых семей обращают слишком мало внимания на науку. Но мы не такие.

Не всем известно, что если положить кусочки камфары в теплую воду, камфара начнет двигаться. Если капнуть туда оливковое масло, камфара метнется прочь, а затем замрет. Но не капайте масло непрерывно, потому что потом камфара больше не будет двигаться. Из-за незнания подобных вещей вы лишите себя и удовольствия, и поучительного зрелища.

Если положить шиллинг в бокал для вина, а сверху положить шестипенсовик и сильно дунуть на бокал сбоку, шестипенсовик подпрыгнет и окажется на шиллинге. У меня не получается такое проделать, но мой кузен может. Он служит во флоте.

ОТВЕТЫ НА ПИСЬМА ЧИТАТЕЛЕЙ

Ноэлю: ты пишешь хорошие стихи, но они, к сожалению, не подойдут.

Элис: твои волосы не будут виться, что с ними ни делай. Некоторые говорят, что для людей важнее аккуратно причесаться, когда куда-то идешь. Я имею в виду не тебя, а вообще всех людей.

Эйч-Оу: мы никогда не говорили, что ты толстый, но редактор не знает лекарства от полноты.

Ноэлю: если после того, как мы покончим с этой газетой, останется бумага, я отдам ее тебе в обмен на твою чернильницу с крышкой или на ножик, в котором есть полезная штучка для выковыривания камешков из лошадиных копыт, но просто так ты бумагу не получишь.

Эйч-Оу: есть много способов сломать паровозик. Можешь спросить у Дикки. Он знает один из них. Наверное, именно из-за этого способа твой паровозик перестал работать.

Ноэлю: если ты думаешь, что, посыпав сад песком, ты заставишь крабов устраивать там свои пещерки, ты не совсем разумен.

Ты так часто переписывал свое стихотворение о битве при Ватерлоо, что мы не можем ничего разобрать, кроме тех мест, где герцог размахивает шпагой и говорит что-то, чего мы тоже не можем разобрать. Зачем ты написал свой стих на промокашке фиолетовым мелком?

(Потому что кто-то – ты знаешь кто – украл мой карандаш. Ноэль.)

ПОЭТИЧЕСКИЙ РАЗДЕЛ

Ассириане шли, как на стадо волки,

И страх наводили на каждый народ,

Но если я раскрошу бутерброд,

Радактор страшнее мне надает.

Ноэль

ЛЮБОПЫТНЫЕ ФАКТЫ

Если взять морскую свинку за хвостик, она вытаращит глаза.

Вы не можете сделать и половины того, что делают дети в книгах, например, смастерить такие же модели. Интересно, почему? Элис.

Если вы вытащите косточку из финика, положите вместо нее миндаль и все это съедите, будет очень вкусно. Я проверил. Младший редактор.

Если сунуть мокрую руку в кипящий свинец, вы не обожжетесь, если тут же ее выдернете. Сама я никогда не пробовала. Дора.

УРОКИ МУРЛЫКАНЬЯ

(Поучительная статья).

Если я когда-нибудь заведу частную школу, там все будет совсем не так, как в обычной. Никого не будут заставлять учиться тому, чему он не хочет учиться. А иногда вместо учителей и учительниц у нас будут кошки, мы будем наряжаться в кошачьи шкуры и учиться мурлыкать. «А теперь, мои дорогие, – скажет старый кот, – раз, два, три, мурлыкаем все вместе!» – и мы будем мурлыкать изо всех сил.

Мяукать нас учить не надо, мы и так умеем. Кое-что дети знают и без уроков.

Элис.

СТИХИ

(Перевод на французский Доры).

Quand j'etais jeune et j'etais fou

J'achetai un violon pour dix-huit sous

Et tous les airs que je jouai

Etait over the hills and far away.[7]

Еще один стих:

Mercie jolie vache qui fait

Bon lait pour mon dejeuner

Tous les matins tous les soirs

Mon pain je mange, ton lait je boire.[8]

ДОСУГ

Ошибаются те, кто думают, что кошки игривы. Я часто пытаюсь заставить кошку со мной поиграть, но она никогда не хочет, даже когда я почти не делаю ей больно. Эйч-Оу.

Лепить горшки и кастрюли из глины весело, но не говорите взрослым, чем вы занимаетесь. Пусть это станет для них сюрпризом. А потом вы сразу должны сказать, что глина легко смывается, гораздо легче чернил. Дикки.

СЭМ РЕДФЕРН, ИЛИ ПОХОРОНЫ БУШРЕЙНДЖЕРА

Автор – Дикки.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– Ну, Энни, у меня для тебя плохие новости, – сказал мистер Риджуэй, входя в уютную столовую своей хижины в буше. – Сэм Редферн, бушрейнджер, сейчас как раз в этой части буша. Надеюсь, он со своей бандой на нас не нападет.

– Надеюсь, не нападет, – ответила Энни, нежная девушка лет шестнадцати.

В этот момент раздался стук в дверь, и грубый голос потребовал открыть.

– Отец, это Сэм Редферн, бушрейнджер, – сказала девушка.

– Он самый, – ответил голос.

В следующее мгновение дверь распахнулась, и в хижину ворвался Сэм Редферн в сопровождении своей шайки.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Отца Энни сразу одолели, а сама Энни лежала связанная веревками на диване в гостиной. Сэм Редферн поставил стражу вокруг одинокой хижины, и никто не мог прийти на помощь ее жителям. Но это не точно.

Далеко в буше разыгрывалась другая сцена.

– Должно быть, индейцы, – пробормотал себе под нос высокий мужчина, пробираясь сквозь заросли. Это был Джим Карлтон, знаменитый сыщик. – Я их знаю, – добавил он, – это апачи.

Тут появились десять индейцев в полной боевой раскраске. Карлтон вскинул ружье, выстрелил и, повесив скальпы на руку, поспешил к скромной бревенчатой хижине, где жила его невеста Энни Риджуэй, которую иногда называли Цветком Буша.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Луна стояла низко над горизонтом, и Сэм Редферн сидел и выпивал с несколькими приятелями.

Они обыскали подвалы хижины, и богатые вина лились рекой в золотые кубки мистера Риджуэя.

Но Энни подружилась с одним из членов банды, благородным, добросердечным человеком, который по ошибке примкнул к Сэму Редферну, и велела ему пойти и как можно скорее позвать полицейских.

– Ха! Ха! – воскликнул Редферн. – Вот теперь я наслаждаюсь жизнью!

Он даже не подозревал, что судьба его близка.

В этот момент Энни пронзительно закричала, и Сэм Редферн вскочил, выхватив револьвер.

– Кто ты? – крикнул он вошедшему мужчине.

– Я Джим Карлтон, знаменитый сыщик, – представился вновь прибывший.

Револьвер Сэма Редферна выпал из ослабевших пальцев, но в следующее мгновение он набросился на детектива с хорошо известной энергией горного барана, и Энни вскрикнула, потому что полюбила грубого бушрейнджера.

(Продолжение следует в конце газеты, если будет место).

УЧЕБА

Новая грифельная доска отвратительна, пока не протрешь ее молоком. Мне нравятся зеленые пятна на досках, которые можно обрисовывать узорами. Я знаю хороший способ, как скрипеть по доске грифелем, но не буду о нем рассказывать, а то все начнут скрипеть.

Младший редактор.

Мятные конфеты очень помогают решать задачи. Мальчик, который занял второе место на оксфордской олимпиаде, всегда их сосет. Он и мне дал две.

– Вы сосете мятные леденцы? – спросил его экзаменатор.

– Нет, сэр, – ответил мальчик.

Потом он мне сказал, что ответил чистую правду, потому что сосал только один леденец. Я рад, что меня не спросили. Я бы никогда не додумался так выкрутиться, и мне пришлось бы ответить: «Да, сэр».

Освальд.

КРУШЕНИЕ «МАЛАБАРА»

Стихи Ноэля (автора «Мечты древних предков»)

На самом деле никакой «Мечты» он не сочинял, но добавил это, чтобы все было, как у настоящих поэтов.

Чу! Что за гулкий шум волн

И жуткий громовой удар?

То похоронный звон по морякам

И пассажирам корабля «Малабар».

Был ясный и прекрасный полдень,

Когда корабль покинул порт,

И люди скажут: «Мы не знали,

Что скоро им будет играть сам черт».

Корабль и вправду был прекрасен,

Когда под всеми парусами шел в рассвет.

Но капитан его был мрачен,

Ведь шлюпок спасательных нет!

Смотрите, капитан суровый и стойкий

Швыряет своего сына на скалу,

Надеясь, что мальчик его любимый

Тогда не пойдет ко дну.

Увы, но ветры громко ревели,

Спасенных нет сыновей и отцов,

Таким было крушение «Малабара»,

Давайте помолимся за храбрецов.

Ноэль

ЗАМЕТКИ САДОВОДА

Бесполезно сажать вишневые косточки в надежде поесть ягод – они не прорастают!

Элис больше не будет одалживать свои садовые инструменты, потому что когда Ноэль брал их в прошлый раз, он оставил их под дождем, а мне это не нравится. Он говорит, что их не оставлял.

СЕМЕНА И ЦВЕТОЧНЫЕ ЛУКОВИЦЫ

С ними можно поиграть в магазине, пока вы ждете других. А на обед они не годятся, потому что прорастают только сырыми. Картофель выращивают не из семян, а из рубленного картофеля. Яблони размножаются черенками, что менее расточительно.

Дубы вырастают из желудей. Это всем известно. Когда Ноэль говорит, что может вырастить дуб из персиковой косточки, завернув ее в дубовые листья, он доказывает, что ничего не смыслит в садоводстве, разве что в бархатцах. Да и то, когда я проходил мимо его клумбы, мне показалось, что теперь, когда цветы сорваны, его бархатцы похожи на сорняки.

Как-то раз я на спор с одним мальчиком съел цветочную луковицу.

Собаки очень трудолюбивы и любят садоводство. Пинчер всегда закапывает кости, но они никогда не прорастают. Деревьев, на которых растут кости, не бывает. Думаю, именно поэтому он так печально лает по ночам. Собачьи сухари он никогда не пробовал сажать, но он больше любит кости и, наверное, хочет сначала потренироваться на них.

СЭМ РЕДФЕРН, ИЛИ ПОХОРОНЫ БЕГЛОГО КАТОРЖНИКА

Автор – Дикки

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ

Это была бы очень хорошая история, если бы мне позволили закончить ее в начале газеты, как я хотел. Но теперь я забыл, чем все должно закончиться, и потерял свою книгу о краснокожих, а все мои журналы «Мальчики Англии» кто-то утащил. Девчонки говорят: «И слава богу!», поэтому я думаю, что это их рук дело. Они хотят, чтобы я просто написал, за кого вышла замуж Энни, но не дождутся, никогда им этого не узнать.

В общем, мы разместили в газете все, что смогли придумать. А думать пришлось много. Просто не знаю, как взрослые умудряются столько писать. Должно быть, у них от этого болит голова, особенно от написания учебников.

Соседский Альберт написал всего одну главу из повести с продолжением. Он мог бы написать и побольше, да где ему, ведь он не знает, как правильно пишутся слова. Он говорит, что знает, но думает над каждым словом так долго, что с тем же успехом мог бы вообще не писать.

Есть еще пара статеек. Меня уже тошнит от газеты, но Дора говорит, что перепишет и их.

ТРЕБУЕТСЯ СОВЕТ ЮРИСТА

Если вы поясните, вправду ли принят закон о том, что нельзя покупать порох тем, кому нет тринадцати лет, вам вручат в награду моток превосходной бечевки.

Дикки.

Цена этой газеты – шиллинг за экземпляр и еще шесть пенсов за картинку, на которой «Малабар» идет ко дну вместе со всем экипажем. Если мы продадим сто экземпляров, то выпустим еще одну газету.

Мы бы ее выпустили, но так и не распродали эту. Дядя Альберта дал нам два шиллинга, вот и все. Как можно восстановить пришедшее в упадок состояние на два шиллинга!

Глава девятая. В.Б

Издавать газету – не лучший способ разбогатеть. Теперь мы это поняли, да и разбойничье дело сейчас не в чести, не то что раньше.

А ведь мы приложили все усилия, чтобы возродить наше рухнувшее состояние. Мы ощущали, насколько сильно оно рухнуло, потому что знали, что Бэстейблы когда-то были богаты. Дора и Освальд помнят те времена, когда отец всегда привозил из Лондона красивые вещи, а на Рождество посыльный из магазина приносил индеек, гусей, вино и сигары, а еще засахаренные фрукты и французские сливы в подарочных коробочках, украшенных шелком, бархатом и позолотой. Сливы назывались «чернослив», но он был совсем не такой, какой продается в бакалейной лавке. Но теперь из Лондона редко привозят что-нибудь вкусненькое, а посыльный с индейкой и черносливом забыл адрес отца.

– Как же нам вернуть проклятое состояние? – спросил Освальд. – Мы пробовали выкапывать клады, писать стихи, жениться на принцессах, и редакторами тоже были.

– А еще разбойниками, – напомнил Эйч-Оу.

– Когда это вы были разбойниками? – быстро спросила Дора. – Я ведь говорила, что разбойничать нехорошо!

– Мы разбойничали хорошо, – выпалила Элис, прежде чем Освальд успел брякнуть: «Тебя забыли спросить». Так говорить было бы грубо, и он рад, что этого не сказал. – Мы всего лишь взяли в плен соседского Альберта.

– Ах Альберта! – презрительно отозвалась Дора.

У меня стало спокойнее на душе, ведь хоть я и не ляпнул: «Тебя забыли спросить», я боялся, что Дора начнет читать нотации, как добрая старшая сестра. Она слишком часто так поступает.

Дикки, оторвавшись от газеты, сказал:

– А вот это дело.

И прочел вслух:

– «Вклад в сто фунтов обеспечит вам партнерство в прибыльном бизнесе по продаже полезного патента. Доход – десять фунтов еженедельно. Личного присутствия не требуется».

– Я бы хотел стать таким партнером, – сказал Освальд.

Ему двенадцать лет, и для своего возраста он очень рассудительный мальчик.

Элис оторвалась от картинки: она пыталась нарисовать платье королевы фей аквамарином, но он не размазывался по бумаге. Есть что-то забавное в аквамарине, он вечно не хочет размазываться, хоть покупай самые дорогие краски, хоть размачивай его кипятком.

– Дурацкий аквамарин! – сказала Элис. – Освальд, выкинь эту затею из головы. Где мы возьмем сто фунтов?

– Если патент будет приносить десять фунтов в неделю, нам достанется пять фунтов, – гнул свое Освальд, успевший сделать мысленные подсчеты. – Потому что партнеры делят доход поровну. По-моему, это здорово.

Ноэль сидел и облизывал карандаш – он, как обычно, писал стихи. Я успел прочитать первые две строчки:

«Почему аквамарин всегда плохой,

Хотел бы знать я, боже мой».

Вдруг Ноэль сказал:

– Мне бы очень хотелось, чтобы фея спустилась по каминной трубе и уронила на стол драгоценный камень стоимостью в сто фунтов.

– Если уж на то пошло, пусть она лучше каждую неделю дает нам по пять фунтов, – отозвалась Элис.

– Или пятьдесят, – предложил я.

– Или пятьсот, – взял выше Дикки.

Я увидел, что Ноэль открыл рот, понял, что он собирается сказать: «Или пять тысяч» – и успел заговорить раньше:

– Она не подарит нам и пяти пенсов, но если бы вы следовали моему плану и спасли богатого старого джентльмена от смертельной опасности, он дал бы нам кучу денег. Тогда мы смогли бы стать патентными партнерами и получать по пять фунтов в неделю. На пять фунтов в неделю можно столько всего накупить.

– А почему бы нам не одолжить сто фунтов? – спросил Дикки.

– У кого? – поинтересовались мы.

И он прочел по газете вот что:

– «Частные денежные ссуды без комиссии. Банк на Бонд-стрит, три. Управляющий Розенбаум. Ссуды наличными от двадцати до десяти тысяч фунтов стерлингов. Без обеспечения, только вексель с подписью леди и джентльмена. Никаких взносов. Никаких расспросов. Абсолютная конфиденциальность гарантирована».

– Что все это значит? – спросил Эйч-Оу.

– Это значит, что есть добрый джентльмен, у которого много денег, но слишком мало знакомых бедняков, – ответила Дора. – И чтобы помочь бедным, он пишет в газете, что одолжит им деньги. Верно, Дикки?

Дикки согласился, а Эйч-Оу сказал, что этот джентльмен – Великодушный Благодетель, как в рассказах мисс Эджворт. Потом Ноэль захотел узнать, что такое вексель. Дикки и это знал, потому что читал про такое в книге: просто бумага, в которой вы обещаете вернуть деньги, когда сможете, и подписываетесь.

– Никаких расспросов! – сказала Элис. – О, Дикки… Как думаешь, он даст нам деньги?

– Пожалуй. Странно, что отец не обращается к такому доброму джентльмену. Я видел его имя на рекламке в папином кабинете.

– Может, он и обращался, – сказала Дора.

Но остальные были уверены, что не обращался, ведь если бы отец взял у Великодушного Благодетеля деньги, он покупал бы хорошие вещи.

Тут Пинчер вскочил и опрокинул воду с акварелью. Он очень небрежный пес. Интересно, почему вода с растворенной в ней краской всегда такого уродливого цвета?

Дора побежала за тряпкой, чтобы все вытереть, а Эйч-Оу капнул себе на руки воды и сказал, что у него чума. Мы немного поиграли в чуму: я был арабским лекарем в тюрбане из банного полотенца и лечил чуму волшебными каплями. Потом пришла пора обедать, а после обеда мы всё обсудили и договорились, что завтра же пойдем к Великодушному Благодетелю.

Но после мы подумали, что, возможно, В.Б. (это сокращение от Великодушного Благодетеля) не понравится, если мы заявимся всей толпой. Я часто замечал: в том, что нас шестеро, хуже всего то, что люди считают цифру шесть слишком большой, если речь идет о детях. Фраза выглядит довольно корявой, да? Я имею в виду, что люди не возражают против шести пар сапог, или шести фунтов яблок, или шести апельсинов, особенно в задачках, но, похоже, думают, что неправильно иметь пять братьев и сестер.

Конечно, Дикки обязательно должен был поехать, потому что идею-то подал он. Дору посылали в Блэкхит, повидаться со старой леди, папиной подругой, поэтому Дора отпадала. Элис сказала, что обязательно должна отправиться к В.Б, потому что в объявлении сказано про подпись леди и джентльмена. Вдруг В.Б не даст нам денег, если явятся только джентльмены, а леди – нет?

Эйч-Оу сказал, что Элис не леди, а она ответила, что он-то все равно не поедет. Тогда Эйч-Оу обозвал ее несносной кошкой, и Элис заплакала.

Но Освальд всегда старается всех помирить, поэтому он сказал:

– Оба вы глупыши!

– Не плачь, Элис, – утешила Дора, – он всего лишь хотел сказать, что ты не взрослая.

– А что еще, по-твоему, я имел в виду, Несносная? – спросил Эйч-Оу.

– Сам не будь несносным, Эйч-Оу, – вмешался Дикки. – Оставь ее в покое и извинись, не то я тебя заставлю!

Тогда Эйч-Оу сказал, что очень извиняется, а Элис поцеловала его и сказала, что тоже извиняется, Эйч-Оу обнял ее со словами:

– Теперь я действительно очень-очень извиняюсь! – В общем, они помирились.

Ноэль недавно уже ездил в Лондон вместе со мной, поэтому была не его очередь, и Дора сказала, что возьмет его с собой в Блэкхит, если вместо него поедет Эйч-Оу. Поскольку из-за этого и так чуть не вышла ссора, мы решили, что ладно, так уж и быть, возьмем Эйч-Оу.

Сперва мы хотели еще больше порвать нашу старую одежду и пришить разноцветные заплатки, чтобы показать В.Б, как сильно мы нуждаемся в деньгах. Но Дора сказала, что это будет мошенничеством – притворяться беднее, чем мы есть. А Дора иногда бывает права, хоть она и старшая сестра. Тогда мы решили, что лучше одеться по-парадному, чтобы В.Б увидел, что мы не настолько бедны, чтобы нам было рискованно давать в долг. Но Дора сказала: и это будет неправильно. В конце концов мы поступили совсем по-честному, как велела Дора, и поехали, даже не умывшись. Но когда я в поезде как следует рассмотрел Эйч-Оу, я пожалел, что мы решили быть такими уж честными.

Каждый, кто меня читает, знает, каково это – ехать в поезде, поэтому я не буду рассказывать о поездке, хотя она получилась довольно забавной, особенно когда контролер начал проверять билеты в Ватерлоо, а Эйч-Оу спрятался под сиденьем и притворился псом-безбилетником.

Мы вышли на вокзале Чаринг-кросс и отправились прямиком в Уайтхолл, чтобы посмотреть на солдат, а после, с той же целью – к Сент-Джеймскому дворцу. Пройдясь по магазинам, мы оказались на Бонд-стрит. Рядом с большущим магазином, где продавали шляпки – все очень яркие и нарядные, без ярлычков с ценой – мы увидели дверь с нужной нам надписью на медной табличке и позвонили. Нам открыл мальчик, и мы спросили мистера Розенбаума. Мальчик оказался грубияном и не захотел нас впускать. Тогда Дикки дал ему свою визитную карточку. Вообще-то карточку он взял у отца, но Дикки зовут так же, как папу – мистер Ричард Бэстейбл, а мы, остальные, написали свои имена ниже. У меня в кармане случайно оказался кусочек розового мела, и мы написали их этим мелком.

Мальчик захлопнул дверь у нас перед носом, и мы остались ждать на крыльце. Но вскоре он вернулся и спросил, по какому мы делу.

– Деньги нам нужны, молокосос! – ответил Дикки. – И мы не собираемся торчать тут весь день!

Мальчик снова заставил нас ждать. Мы ждали, пока у меня не затекли ноги, но Элис понравилось здесь стоять, потому что она любовалась на шляпки.

Наконец, дверь открылась, и мальчик сказал:

– Мистер Розенбаум вас примет.

Мы вытерли ноги о половик, на котором было написано: «Вытирайте ноги» и по лестнице, устланной мягкими коврами, поднялись в прекрасную комнату. Тут я пожалел, что мы не надели лучшие костюмы или хотя бы не вымыли лица и руки, но теперь уже было слишком поздно.

В комнате с очень пушистым ковром и бархатными занавесками мы увидели множество великолепнейших вещей: черные с позолотой шкафчики, фарфоровую посуду, статуи и картины… На одной картине был нарисован фазан, кочан капусты и мертвый заяц, прямо как настоящие – я отдал бы все на свете, чтобы ее заполучить. Мех зайца был нарисован так, что я мог бы смотреть на него целую вечность, но Элис больше понравилась картина, где девушка сидела над разбитым кувшином. А еще мы увидели часы, подсвечники, вазы, позолоченные зеркала, коробки с сигарами, духами и всякие другие вещи, лежащие на столах и стульях. Просто замечательная комната! И посреди всего этого великолепия стоял маленький пожилой джентльмен в очень длинном черном сюртуке, с очень длинной белой бородой и крючковатым носом, похожим на соколиный клюв. Он надел очки в золотой оправе и посмотрел на нас так, будто точно знал, сколько стоит наша одежда.

И тут, пока мы, старшие, думали, с чего начать (не считая того, что все мы, конечно, поздоровались, когда вошли) Эйч-Оу без всякого предупреждения начал первым.

– Так вы и есть В.Б.? – спросил он.

– Что-что? – не понял маленький пожилой джентльмен.

– В.Б., – повторил Эйч-Оу.

Я мигнул ему, веля заткнуться, но он на меня не смотрел, зато В.Б. смотрел и махнул рукой, веля заткнуться мне. Мне пришлось замолчать, а Эйч-Оу продолжал:

– В.Б. означает «Великодушный Благодетель».

Старый джентльмен нахмурился.

– Полагаю, вас послал ко мне отец? – спросил он.

– Нет, ничего подобного, – ответил Дикки. – Почему вы так решили?

Старый джентльмен протянул мне визитку, а я объяснил, что мы ее взяли, потому что имя отца совпадает с именем Дикки.

– Так ваш отец не знает, что вы сюда поехали?

– Нет, – ответила Элис, – и мы ничего ему не скажем, пока не выкупим партнерство. Он уже беспокоится из-за своего бизнеса, и мы не хотим беспокоить его в придачу нашим бизнесом, пока все не уладится. А тогда мы отдадим ему половину нашей доли.

Старый джентльмен снял очки, взъерошил обеими руками волосы и спросил:

– Тогда зачем же вы сюда явились?

– Мы увидели ваше объявление, – сказал Дикки, – и хотим получить сто фунтов в обмен на вексель. Моя сестра приехала, чтобы была и леди тоже, а не только джентльмены. Мы собираемся купить партнерство в прибыльном бизнесе по продаже полезного патента. Личное присутствие не требуется.

– Мне кажется, я не совсем вас понимаю, – сказал В.Б. – Но прежде чем углубляться в этот вопрос, я хотел бы узнать одну вещь: почему вы называете меня великодушным благодетелем?

– Ну, видите ли, – сказала Элис, улыбаясь, чтобы показать: она не боится, хотя я знаю, что на самом деле она ужасно трусила, – мы подумали, что очень мило с вашей стороны пытаться найти бедных людей, которым нужны деньги, и помогать им, одалживая свои.

– Хм-м! – сказал В.Б. – Сядьте-ка.

Он убрал со стульев часы, вазы и подсвечники, и мы сели. Стулья были бархатные, с позолоченными ножками, прямо как в королевском дворце.

– Что ж, – проговорил В.Б. – Вам сейчас надо учиться, а не думать о деньгах. Почему вы не в школе?

Мы ответили, что должны снова пойти в школу, когда отец сможет себе это позволить, но пока мы хотим сделать что-нибудь, чтобы восстановить рухнувшее состояние дома Бэстейблов. И объяснили, что прибыльный патент мог бы очень в этом помочь. В.Б. задавал еще много вопросов, и мы рассказали ему почти все – кроме того, против чего отец, наверное, стал бы возражать. В конце концов он сказал:

– Вы хотите занять денег. А когда вы их вернете?

– Как только заработаем их, конечно, – ответил Дикки.

Потом В.Б. обратился к Освальду:

– Ты, кажется, самый старший…

Но я объяснил, что раз идею выдвинул Дикки, неважно, старший я или нет.

– Ты, я полагаю, несовершеннолетний соискатель? – спросил тогда В.Б. у Дикки.

Дикки ответил, что пока еще не готов стать золотоискателем, но подумывал когда-нибудь в будущем поехать на Клондайк.

– Не золотоискатель, а соискатель, – сказал В.Б. – Ты еще не достиг совершеннолетия?

– Через десять лет достигну, честное слово, – поклялся Дикки.

– Значит, ты сможешь опротестовать займ, – сказал В.Б.

– Чего? – спросил Дикки.

Конечно, он должен был сказать: «Прошу прощения. Я не совсем понял, что вы сказали». Именно так выразился бы Освальд, а «чего» говорить невежливо.

– Опротестовать займ, – повторил В.Б. – Я имею в виду: ты сможешь сказать, что не вернешь деньги, и по закону тебя нельзя будет заставить их вернуть.

– Ну, если вы считаете нас такими подлецами… – начал Дикки, вставая со стула.

Но В.Б. сказал:

– Сидите-сидите, я просто пошутил.

Потом он еще немного поговорил с нами, и, наконец, сказал:

– Я не советую покупать то партнерство. Это просто мошенничество, как и многие другие объявления такого рода. А у меня сегодня нет ста фунтов, чтобы тебе одолжить. Но я дам тебе взаймы фунт, и сможешь потратить его на что угодно. А когда тебе исполнится двадцать один год, ты вернешь мне долг.

– Я верну намного раньше, – пообещал Дикки. – Огромное спасибо! А что насчет векселя?

– О, я полагаюсь на твою честь, – заверил В.Б. – Между джентльменами и леди, – он отвесил изящный поклон Элис, – слово значит не меньше, чем долговое обязательство.

Затем он вынул соверен и держал его в руке, продолжая с нами разговаривать. Он дал нам много хороших советов насчет того, что не стоит заниматься бизнесом слишком рано, лучше учиться – просто понемногу заниматься самостоятельно, чтобы не быть отстающими, когда мы вернемся в школу. И все это время он гладил соверен и смотрел на него так, словно считал его очень красивым. Монета и вправду была красивой, новенькой. Наконец он протянул соверен Дикки, но, когда тот хотел его взять, В.Б. вдруг сунул соверен обратно в карман.

– Нет, – сказал он, – соверена я тебе не дам. Я дам пятнадцать шиллингов и этот чудесный флакон духов. Он стоит гораздо больше, чем те пять шиллингов, которые я удерживаю. А когда сможешь, ты вернешь мне фунт и шестьдесят процентов… шестьдесят процентов, шестьдесят процентов.

– А что такое шестьдесят процентов? – спросил Эйч-Оу.

В.Б. ответил, что расскажет, когда мы вернем ему соверен, но шестидесяти процентов не стоит бояться. И отдал Дикки деньги.

Мальчишка вызвал кэб, а В.Б. подсадил нас, пожал нам руки и попросил Элис его поцеловать. Она поцеловала, и тогда Эйч-Оу (хотя он был перепачкан больше обычного) тоже поцеловал. В.Б. заплатил кэбмену, сказал, на какую станцию нас отвезти, и мы поехали домой.

В тот вечер отец с семичасовой почтой получил письмо и, прочитав его, поднялся в детскую. Он выглядел не таким несчастным, как обычно, но серьезным.

– Вы были у мистера Розенбаума, – сказал он.

Тогда мы обо всем рассказали. Рассказ длился долго, и отец сел в кресло. Это было здорово, ведь теперь он нечасто приходит с нами поговорить. Ему приходится все время думать о своем бизнесе.

Когда мы закончили, он сказал:

– На этот раз вы не сделали ничего плохого, дети, наоборот, помогли мне. Мистер Розенбаум прислал очень любезное письмо.

– Он твой друг? – спросил Освальд.

– Знакомый, – слегка нахмурившись, ответил отец. – Мы вместе вели кое-какие дела. А это письмо…

Помедлив, он продолжал:

– Нет, сегодня вы не сделали ничего дурного, но я хочу, чтобы впредь вы не предпринимали таких серьезных шагов, как попытка купить партнерство, не посоветовавшись со мной. Я не хочу мешать вашим играм и развлечениям, но вы же будете советоваться со мной по деловым вопросам, так?

Конечно, мы сказали, что с радостью будем советоваться, но тут Элис, сидевшая у отца на коленях, заявила:

– Мы не хотели тебя беспокоить.

– У меня не так много свободного времени, чтобы проводить его с вами, потому что по большей части я занят делами. Это очень тревожные дела… Но мне невыносимо думать, что вы остаетесь совсем без присмотра.

Отец выглядел таким печальным, что мы сказали, что нам нравится быть без присмотра. Он опечалился еще больше.

– Мы не совсем это имели в виду, папа, – сказала Элис. – С тех пор, как умерла мама, иногда бывает очень одиноко.

Потом все мы немного помолчали. Отец оставался с нами, пока мы не легли спать, а когда пожелал нам спокойной ночи, выглядел намного веселее, чем раньше. Так мы ему и сказали, и он ответил:

– Дело в том, что это письмо сняло груз с моей души.

Я не понял, о чем он, но В.Б. наверняка обрадуется, если узнает, что снял груз с чьей-то души. Такой уж он человек.

Мы отдали духи Доре. Они оказались не такими хорошими, как мы думали, но у нас осталось пятнадцать шиллингов – и все они были так же хороши, как и В.Б.

Пока эти пятнадцать шиллингов не кончились, мы чувствовали себя так, как будто наше состояние почти восстановилось. Пока у вас в кармане деньги, вы не слишком озабочены тем, в каком положении ваше состояние. Вот почему столько детей, получающих карманные деньги, не считают своим долгом искать сокровища. Возможно, то, что нас лишили карманных денег, было замаскированным благом. Но слишком уж замаскированным, как злодеи в книгах, и маскировка показалась еще более непроницаемой, когда мы истратили все пятнадцать шиллингов.

Вот тут остальные наконец-то согласились позволить Освальду испробовать его способ разбогатеть. Они не очень рвались проделать то, что он предложил, и многие менее упорные мальчишки махнули бы на это дело рукой. Но Освальд знал, что герой должен полагаться только на самого себя. Поэтому он не отступал, и вскоре остальные поняли, в чем состоит их долг, и поддержали брата.

Глава десятая. Лорд Тоттенхэм

Освальд – мальчик с твердым и непоколебимым характером, никогда не отступающий от задуманного. Он не сомневался, что книги не врут и лучший способ восстановить пришедшее в упадок состояние – вызволить старого джентльмена из беды. Потом спасенный джентльмен воспитывает тебя как родного сына, но если ты предпочтешь остаться сыном своего отца, старый джентльмен, наверное, вознаградит тебя как-нибудь иначе. В книгах добиться такого результата проще простого: ты или открываешь джентльмену окно вагона, или подбираешь оброненный им кошелек, или поешь церковный гимн, когда он внезапно об этом попросит, и дело в шляпе – твое будущее обеспечено.

Остальные, как я уже сказал, отнеслись к этой идее пренебрежительно. Им, похоже, не хотелось никого спасать. Они сказали, что никаких смертельных опасностей в наших местах нет, значит, нам самим придется их организовать, чтобы спасти от них старого джентльмена, но Освальд не считал все это такими уж большими затруднениями. И все-таки он решил, что сначала попробует действовать более легким путем, в одиночку.

Он стал дежурить на вокзале, открывая подходящим с виду пожилым джентльменам окна вагонов, но те не реагировали, а носильщики в конце концов велели Освальду не путаться под ногами. Так что ничего у него не вышло. Никто ни разу не попросил его пропеть церковный гимн, хотя он выучил хороший короткий гимн, начинавшийся с «Живи каждое утро, как вновь». Один раз старый джентльмен уронил монету в два шиллинга рядом с парикмахерской Эллиса, а Освальд поднял ее и как раз задумался, что бы сказать, когда он будет возвращать деньги, как вдруг старый джентльмен схватил его за шиворот и обозвал воришкой. Для Освальда дело могло бы закончиться плохо, не будь он храбрым мальчиком, к тому же хорошо знакомым с участковым полицейским. Полицейский встал на его сторону, и старый джентльмен извинился и предложил Освальду шесть пенсов. Освальд с вежливым презрением отказался от них, а больше никаких удобных случаев ему не подворачивалось.

Итак, в одиночку Освальд ничего не добился и сказал остальным:

– Мы зря теряем время, не пытаясь спасти старого джентльмена от смертельной опасности. Ну же, встряхнитесь! Давайте что-нибудь сделаем!

Мы как раз ужинали. Пинчер ходил вокруг стола, выпрашивая кусочки. Объедков он получал много, потому что в тот день на ужин дали холодную баранину.

– Будет справедливым попробовать способ Освальда, – сказала Элис, – ведь он испробовал всё, что придумали остальные. Почему бы не спасти лорда Тоттенхэма?

Лорд Тоттенхэм – тот самый старый джентльмен, который каждый день в три часа дня ходит по Пустоши в бумажном воротничке, а на полпути, если поблизости никого нет, надевает чистый воротничок и бросает грязный в кусты.

– Я не против лорда Тоттенхэма, – сказал Дикки. – Но где взять смертельную опасность?

Мы не смогли придумать ничего опасного. К сожалению, сейчас в окрестностях Блэкхита нет разбойников с большой дороги. Освальд сказал, что мы могли бы разделиться: трое становятся разбойниками с большой дороги, а трое других спасают лорда, но Дора все время твердила, что быть разбойниками нехорошо, и нам пришлось отказаться от этой затеи.

Вдруг Элис спросила:

– А может, задействуем Пинчера?

И мы сразу поняли, что это возможно.

Пинчер отлично выдрессирован и обучен нескольким трюкам, хотя нам так и не удалось научить его служить. Зато если дать ему команду вцепиться и держать, он ее выполнит, достаточно шепотом сказать: «Взять!»

Мы занялись приготовлениями. Дора сказала, что в такие игры она не играет; она сказала, что это нехорошо и глупо, поэтому мы оставили ее в покое. Она уселась в столовой с книжкой, чтобы, если мы влипнем, показать, что не имеет к нашей затее никакого отношения.

Элис и Эйч-Оу должны были спрятаться в кустах рядом с тем местом, где лорд Тоттенхэм меняет воротничок, и шепнуть Пинчеру: «Взять!» А потом, когда Пинчер схватит лорда Тоттенхэма, мы с Дикки и Ноэлем подбежим и спасем лорда от смертельной опасности. Тогда он скажет: «Как вас вознаградить, мои благородные юные защитники?» – и дело сделано.

Итак, мы отправились на Пустошь, боясь, что уже опоздали. Освальд объяснил остальным, что такое «промедление смерти подобно». Мы добрались до кустов после двух часов дня, когда было довольно холодно. Элис, Эйч-Оу и Пинчер спрятались, но Пинчеру это нравилось не больше, чем двум хозяевам, и мы слышали, как он скулит. А Элис все повторяла: «Я так замерзла! Ну что, он еще не пришел?» Эйч-Оу приспичило выйти и попрыгать, чтобы согреться, но мы сказали, что он должен научиться быть спартанским мальчиком и пусть еще скажет спасибо, что лисица не жрет его внутренности. Эйч-Оу наш младший брат, и мы не собираемся дать ему вырасти тряпкой. Кроме того, было не так уж холодно, просто он у него замерзли колени из-за того, что он был в коротких штанах и носках.

Итак, Элис и Эйч-Оу оставались на своем посту… И вот, когда даже Освальд, Дикки и Ноэль начали мерзнуть, мы увидели, как мимо, хлопая на ветру, как огромная птица, движется большой черный плащ лорда Тоттенхэма.

– Тсс! – сказали мы Элис. – Он приближается. Как только услышишь, что лорд Тоттенхэм разговаривает сам с собой – он всегда так делает, снимая воротничок – спускай Пинчера!

И мы втроем медленно пошли прочь, насвистывая, чтобы казаться беззаботными. У нас сильно замерзли губы, но свистеть все-таки получалось.

Лорд Тоттенхэм шел, разговаривая сам с собой. Люди называют его безумным протекционистом; не знаю, что это значит, но вряд ли стоит обзывать так лорда.

Проходя мимо нас, он сказал:

– Гибель страны, сэр! Роковая ошибка, роковая ошибка!

Потом мы оглянулись и увидели, что он уже совсем рядом с тем местом, где спрятались Пинчер, Элис и Эйч-Оу. Мы отошли еще чуть дальше, чтобы лорд не подумал, будто мы за ним наблюдаем, а через минуту раздался лай Пинчера. На некоторое время воцарилась тишина. Мы оглянулись – так и есть, добрый старый Пинчер схватил лорда Тоттенхэма за штанину и вцепился в нее мертвой хваткой! Мы бегом бросились назад.

Лорд Тоттенхэм успел наполовину снять воротничок – он торчал у него из-под уха.

– Помогите, спасите, убивают! – кричал он, как будто кто-то заранее объяснил ему, как он должен себя вести.

Пинчер рычал и изо всех сил держался за штанину. Когда мы подбежали, я остановился и сказал:

– Дикки, мы должны спасти этого доброго старика.

Лорд Тоттенхэм яростно взревел:

– «Добрый старик», чтоб вам!.. – Или что-то в этом роде. – Уберите собаку!

Освальд сказал:

– Дело опасное, но кто будет колебаться, прежде чем совершить воистину храброе деяние?

Все это время Пинчер бесновался и рычал, а лорд Тоттенхэм кричал нам, чтобы мы убрали собаку. Лорд плясал на дороге в болтающемся, наполовину расстегнутом воротничке, а Пинчер висел на его штанине, как пиявка.

– Поспешим же, – сказал Ноэль, – пока не стало поздно!

Тут я обратился к лорду Тоттенхэму:

– Стойте спокойно, почтенный господин, я постараюсь избавить вас от напасти!

Лорд застыл, а я наклонился, схватил Пинчера и прошептал:

– Фу, сэр, пусти!

Пинчер выпустил штанину, а лорд Тоттенхэм снова застегнул воротничок – он никогда не меняет его, если кто-нибудь смотрит, – и сказал:

– Я вам очень обязан, поверьте. Мерзкая злобная скотина! Вот, выпейте за мое здоровье.

Но Дикки объяснил, что мы трезвенники и не пьем ни за чьё за здоровье.

– Что ж, я вам очень обязан, – сказал тогда лорд Тоттенхэм. – А теперь дайте-ка на вас посмотреть. Вы, конечно, не юные головорезы, а сыновья джентльменов, так? И все же не откажитесь принять вознаграждение от старика. Я в вашем возрасте не отказался бы.

И он вытащил полсоверена.

Дурацкая ситуация. Теперь, когда дело было сделано, я почувствовал, что было бы подло брать деньги у старика после того, как мы его так напугали. Он ничего не сказал о том, что воспитает нас как собственных сыновей, поэтому я не знал, что делать. Я отпустил Пинчера и только хотел сказать, что мы были рады помочь, а денег брать не хотим (мне показалось, так будет лучше всего), как мерзкий пес испортил все представление. Стоило мне его отпустить, как он начал прыгать вокруг нас, радостно лаять и пытаться лизнуть нас в лицо. Очень уж гордился своим подвигом.

Лорд Тоттенхэм широко раскрыл глаза и сказал:

– Пёс, похоже, вас знает.

Тут Освальд понял, что всё кончено, и со словами:

– Доброго вам утра, – попытался уйти.

Но лорд Тоттенхэм воскликнул:

– Не так быстро! – и схватил Ноэля за шиворот.

Ноэль взвыл, и из кустов выбежала Элис. Ноэль ее любимый брат, хотя никак не могу понять – почему. Лорд Тоттенхэм, увидев Элис, сказал:

– Так вас еще больше!

И тут вышел Эйч-Оу.

– Вся компания в сборе? – спросил лорд Тоттенхэм.

Эйч-Оу ответил, что на этот раз нас только пятеро.

Лорд Тоттенхэм резко повернулся и пошел прочь, волоча Ноэля за шиворот. Мы догнали его и спросили, куда он.

– В полицейский участок, – ответил он.

– Тогда отпустите Ноэля, – очень вежливо попросил я. – Он слабенький и чуть что плачет. Кроме того, это не его задумка. Если хотите отвести кого-нибудь в полицию, отведите меня, потому что я все затеял.

Дикки отлично держался. Он сказал:

– Если вы заберете Освальда, я тоже пойду, но отпустите Ноэля, он такой слабый малыш.

Лорд Тоттенхэм остановился.

– Раньше надо было об этом думать!

Все это время Ноэль выл без передышки и уже совсем побелел.

– Ой, отпустите Ноэля! – взмолилась Элис. – Дорогой, хороший, добрый лорд Тоттенхэм! Ноэль упадет в обморок, если вы его не отпустите, я знаю, что упадет, с ним такое случается. Ах, лучше бы мы этого не делали! Дора сказала, что так поступать нехорошо.

– Дора проявила недюжинный здравый смысл, – сказал лорд Тоттенхэм и отпустил Ноэля.

Элис обняла Ноэля и попыталась его утешить, но тот весь дрожал и был белый, как бумага.

– Вы даете честное слово, что не попытаетесь сбежать? – спросил лорд Тоттенхэм.

Мы дали слово.

– Тогда следуйте за мной, – велел он и направился к скамейке.

Мы последовали за ним, и Пинчер тоже, поджав хвост. Пес понял: что-то не так. Лорд Тоттенхэм сел, велел Освальду, Дикки и Эйч-Оу встать перед ним, а Элис и Ноэлю позволил сесть, и сказал:

– Вы натравили на меня свою собаку и пытались заставить меня поверить, будто меня спасаете. И вы взяли бы мои полсоверена. Такое поведение в высшей степени… Нет, вы сами должны сказать, как можно назвать такое поведение, сэр, сказать правдиво.

Мне пришлось ответить, что это очень не по-джентльменски. Но я добавил, что не собирался брать полсоверена.

– Тогда зачем вы все затеяли? – спросил лорд. – Только правду, имейте в виду.

– Теперь я понимаю, что вел себя очень глупо, – ответил я. – И Дора сказала, что так поступать нехорошо, но я так не думал, пока мы этого не сделали. Мы хотели восстановить рухнувшее состояние нашего дома, а в книгах, если вы спасаете старого джентльмена от смертельной опасности, он воспитывает вас, как собственного сына… Или, если вы предпочитаете остаться сыном своего отца, помогает вам начать бизнес, поэтому вы становитесь богатым-пребогатым. А раз нет никакой смертельной опасности, нам пришлось сделать опасностью Пинчера… И вот…

– Очень хороший способ сколотить состояние – обманом и хитростью, – перебил лорд Тоттенхэм. – Я ужасно боюсь собак. Если бы я был послабее, я мог бы умереть от потрясения. Ну, и кто вы после этого?

Теперь мы все плакали, кроме Освальда, хотя остальные говорят, что он тоже плакал.

– Пусть это послужит вам уроком, – проговорил лорд Тоттенхэм. – И оставим все в прошлом. Теперь я старик, но тоже когда-то был ребенком.

Элис подсела ближе к лорду и положила свою руку на его; ее шерстяные перчатки были в дырах, и пальцы в дырках порозовели.

– По-моему, вы очень добрый, раз простили нас, – сказала она. – И мы и вправду очень, очень раскаиваемся. Но мы хотели быть похожими на детей из книг… Только нам никогда не подворачивался такой шанс, как им. Всё, что они делают, оказывается правильным. Но нам правда очень-очень жаль. И я знаю, что Освальд не собирался брать полсоверена. Как только вы сказали про вознаграждение от старика, мне стало так нехорошо на душе, и я прошептала Эйч-Оу, что лучше бы мы этого не делали.

Лорд Тоттенхэм встал. Он выглядел как на картине «Смерть Нельсона», потому что был чисто выбрит и у него доброе лицо.

– Никогда не делайте ничего бесчестного, ни ради денег, ни ради чего-либо другого в целом мире, – заявил он.

Мы пообещали, что запомним его слова.

Он снял свою шляпу, и мы сняли свои. Он ушел, а мы отправились домой. Никогда в жизни я не чувствовал себя такой дешевкой!

– Я же вам говорила, – сказала Дора, но мы с ней даже не спорили.

Нелегко слушать ее нотации, но еще хуже то, что лорд Тоттенхэм сказал о бесчестности.

После этого мы целую неделю не ходили на Пустошь, но в конце концов пошли и стали караулить лорда у скамейки. А когда он явился, Элис сказала:

– Пожалуйста, лорд Тоттенхэм, мы уже неделю не были на Пустоши. Это нам в наказание, потому что вы нас отпустили. И мы принесли подарки, если вы согласитесь взять их в знак примирения.

Лорд сел на скамейку, и мы вручили ему подарки. Освальд подарил шестипенсовый компас, купленный на собственные деньги. Освальд всегда покупает полезные подарки. После покупки иголка не двигалась день или два, но лорд Тоттенхэм – бывший адмирал, поэтому сможет ее починить. Элис сшила ему чехол для бритвы с вышитой розой, а Эйч-Оу отдал свой ножик – тот самый, которым однажды срезал все пуговицы со своей воскресной одежды. Дикки вручил школьный приз – книгу «Морские герои», потому что лучше у него ничего не было, а Ноэль подарил стихотворение, которое сам сочинил:

Грех и горе омрачают наше чело,

Мы раскаиваемся, что совершили зло.

Нас так терзают муки стыда,

Что больше не будем мы никогда.

Лорд Тоттенхэм, казалось, остался очень доволен. Он поблагодарил нас, немного с нами поговорил, а на прощание сказал:

– Ну, ураган миновал, друзья. – И мы пожали друг другу руки.

Всякий раз, когда мы с ним встречаемся, он кивает, а если с нами девочки, снимает шляпу, значит, больше не считает нас непорядочными.

Глава одиннадцатая. «Кастильский Аморозо»

В один прекрасный день, когда мы вдруг обнаружили, что у нас есть полкроны, мы решили, что должны попробовать способ Дикки восстановить наше рухнувшее состояние, пока есть шанс. Вдруг у нас никогда больше не будет полукроны? Итак, мы решили больше не заниматься журналистикой, разбоем и тому подобными делами, а послать за образцами и инструкциями и узнать, как зарабатывать каждому по два фунта в неделю в свободное время. Нам всегда хотелось это сделать после того, как мы увидели объявление в газете, но раньше не было свободных денег. В объявлении говорилось: «Любая леди или джентльмен могут легко заработать два фунта в неделю в свободное время. Образцы и инструкции, тщательно упакованные, скрытые от посторонних глаз, будут высланы за два шиллинга».

Добрую часть полукроны пожертвовала Дора. Деньги ей подарила крестная, но Дора сказала, что не прочь отдать их Дикки, если тот вернет долг до Рождества и если мы уверены, что пытаться сколотить состояние подобным образом – правильно. Тому, кто зарабатывает по два фунта в неделю в свободное время, легко оплатить долги, у него останется еще почти столько же, а насчет того, правильно так зарабатывать или нет, мы велели Доре умолкнуть.

Дикки всегда считал, что это самый лучший способ восстановить наше рухнувшее состояние, и мы были рады, что теперь у него появился шанс попробовать. Мы-то, само собой, хотели получать по два фунта в неделю. Кроме того, всем надоело, что каждый раз после очередной неудачи Дикки говорит:

– Почему бы не выписать образцы и инструкции, объясняющие, как зарабатывать в свободное время?

Получив полкроны, мы стали искать газету. Ноэль сделал из нее адмиральскую треуголку, но бумагу не порвал, и мы нашли нужное объявление. Оно не изменилось. Мы оплатили почтовый перевод на два шиллинга, купили еще марку, а остаток денег решили потратить на имбирный эль, чтобы выпить за успех в торговле.

Мы взяли из папиного кабинета хорошую бумагу, и Дикки написал письмо. Мы приложили к письму квитанцию на перевод, наклеили марку и послали Эйч-Оу его отправить.

Допив имбирный эль, мы принялись ждать, когда же придут инструкции и образец. Нам казалось, что посылка идет очень долго, а почтальону ужасно надоело, что мы выбегаем из дома, останавливаем его и спрашиваем, есть ли для нас что-нибудь.

Но на третье утро посылка наконец-то пришла – довольно большая. Как и обещалось в объявлении, образцы и инструкции были «тщательно упакованы и скрыты от посторонних глаз». Это значит, что они приехали в коробке, внутрь которой понапихали жесткого коричневого картона, смятого, как оцинкованное железо на крышах курятников, и много бумаги: некоторые листки с печатным текстом, некоторые просто клочками. В середине упаковки лежала бутылка, не очень большая, черная, запечатанная пробкой с желтым сургучом.

Мы рассматривали всё это, положив на столик в детской. Пока остальные вырывали друг у друга бумаги в попытках прочесть, что же там написано, Освальд пошел искать штопор, чтобы проверить, что в бутылке. Штопор нашелся в ящике комода (штопор почему-то всегда отыскивается там, хотя ему полагается лежать в буфете в столовой), а к тому времени, как Освальд вернулся, остальные уже прочли бомльшую часть печатного текста.

– Вряд ли из этого выйдет толк. И вообще не очень-то хорошо торговать вином, – сказала Дора. – К тому же непросто вдруг начать что-то продавать, если у вас нет навыков.

– Ну, не знаю, – ответила Элис, – по-моему, я смогу.

Но у всех был порядком подавленный вид. Освальд спросил, как мы будем зарабатывать свои два фунта в неделю, и Дикки объяснил:

– Надо уговаривать людей попробовать эту дрянь в бутылке. Это херес… Он называется «Кастильский Аморозо». А когда кто-то попробует, ты убеждаешь купить вино, а потом пишешь тем, кто дал объявление, что их вино хотят купить… И тогда за каждую проданную дюжину бутылок получаешь два шиллинга от винных людей, так что если продашь двадцать дюжин бутылок в неделю, получишь свои два фунта. Вряд ли мы продадим так много.

– Может, в первую неделю и не продадим, – сказала Элис, – но когда люди распробуют прекрасное вино, они захотят еще и еще. Даже если мы получим всего десять шиллингов в неделю, это уже будет что-то, верно?

Освальд сказал, что, пожалуй, верно.

Тут Дикки вытащил штопором пробку. Пробка сильно поломалась и несколько ее кусочков упали в бутылку. Дора достала аптечный стаканчик с отметками – сколько наливать на чайную ложку, сколько на столовую – и мы договорились выпить по чайной ложечке, чтобы проверить, что же это за вино.

– Никто не должен пить больше, – распорядилась Дора, – каким бы вкусным оно ни оказалось.

Дора вела себя так, будто бутылка принадлежит ей. Наверное, так и было, ведь бутылку мы купили на одолженные у нее деньги.

Потом Дора отмерила чайную ложку, и ей пришлось выпить первой, потому что она старшая. Мы тут же спросили, на что это похоже, но Дора не сразу смогла заговорить.

– Похоже на лекарство, которое Ноэль принимал весной, – сказала она наконец. – Но, возможно, херес таким и должен быть.

Потом настал черед Освальда. Херес показался ему очень жгучим, но он промолчал, потому что хотел сперва проверить, что скажут другие.

Дикки заявил, что вкус просто отвратительный, а Элис предложила теперь попробовать Ноэлю.

Ноэль сказал, что это золотое вино богов, но ему пришлось прижать ко рту носовой платок, и я увидел, какую он скорчил рожу.

Потом свою порцию получил Эйч-Оу и выплюнул ее в камин, что было очень грубо и некрасиво, мы так ему и сказали.

Теперь была очередь Элис.

– Мне только половинку чайной ложки, Дора. Мы не должны выпить всю бутылку.

Элис попробовала и промолчала.

– Послушайте, я выхожу из игры, – вдруг заявил Дикки. – Я не собираюсь кружить по району, продавая соседям такую гадость. Забирайте бутылку, кто хочет. Quis?[9]

– Ego,[10] – опередила всех с ответом Элис. А потом сказала: – Я знаю, в чем проблема. Сахара маловато.

И мы сразу поняли, что проблема только в этом.

Мы взяли два куска сахара, растолкли на полу большим деревянным кубиком, превратив рафинад в порошок, и смешали со столовой ложкой вина. И вправду стало гораздо лучше, уже почти не противно.

– Вот увидите, когда попривыкнете, все будет в порядке, – сказал Дикки. Думаю, он пожалел, что поторопился спросить: «Quis?»

– В сахар попало много пыли, – заметила Элис. – Надо тщательно растолочь его на чистой бумажке, прежде чем сыпать в бутылку.

Дора сказала, что если вино в одной бутылке станет лучше, чем в той дюжине бутылок, которую закажут люди, это будет жульничеством, но Элис ответила, что Дора вечно поднимает шум из-за пустяков, а на самом деле все будет очень даже честно.

– Понимаете, я просто скажу им – совершенно честно – как мы улучшили вино, – объяснила она. – И когда привезут их бутылки, они смогут сами насыпать туда сахару.

Мы раздавили еще восемь кусочков сахара, очень аккуратно и тщательно, положив их между двумя листами бумаги, высыпали в бутылку, хорошенько ее потрясли и закупорили свернутой коричневой бумажкой, но не газетной, чтобы ядовитая типографская краска, намокнув, не попала в вино и никого не отравила. Мы заставили Пинчера попробовать, и он очень долго чихал. После этого, стоило показать ему бутылку, он тут же уползал под диван.

Потом мы спросили Элис, кому она решила продавать вино.

– Буду предлагать каждому, кто придет в наш дом, – сказала она. – А тем временем можно подумать, кому бы из соседей его отнести. Только надо экономить: в бутылке осталось не больше половины, даже с учетом сахара.

Нам не хотелось говорить Элизе, что мы затеяли, сам не знаю, почему. А в тот день она открывала и закрывала дверь очень быстро, поэтому налоговый инспектор и человек, перепутавший наш дом с соседним, ушли прежде, чем Элис успела попытаться всучить им «Кастильский Аморозо». Но около пяти часов Элиза ускользнула на полчасика повидаться с подругой, которая шила ей воскресную шляпку, а пока Элизы не было, в дверь постучали.

Элис пошла открывать, а мы наблюдали, перегнувшись через перила. Открыв дверь, она сразу спросила:

– Не хотите ли войти?

Тот, кто стучал, ответил:

– Я к вашему папе, мисс. Он дома?

– Войдите, пожалуйста, – настаивала Элис.

Тогда мужчина – по голосу было слышно, что пришел мужчина – спросил:

– Значит, он дома?

Но Элис только повторяла:

– Войдите, пожалуйста, – и наконец мужчина вошел и шумно зашаркал по коврику для ног.

Элис закрыла входную дверь, и мы увидели мясника с конвертом в руке. Он был не в синем халате, какой надевает, когда нарезает мясо в лавке, и мы разглядели его бриджи. Элис потом сказала, что он приехал на велосипеде.

Она провела мясника в столовую, где на столе уже стояла наготове бутылка «Кастильского Аморозо» и стаканчик для лекарства.

Остальные остались на лестнице, но Освальд прокрался вниз и заглянул в дверную щель.

– Пожалуйста, садитесь, – предложила Элис совершенно спокойно, хотя потом сказала мне, что чувствовала себя невероятно глупо.

Мясник сел, а Элис молча застыла перед ним… Если не считать того, что она вставила в кастильскую бутылку бумажную затычку и затеребила стаканчик с лекарством.

– Передашь своему папе, что я хочу с ним поговорить? – спросил мясник, когда ему надоело молчать.

– Думаю, он скоро придет, – ответила Элис.

И снова умолкла. Это начинало выглядеть по-идиотски, и Эйч-Оу рассмеялся. Я вернулся и дал ему тихий такой подзатыльник. Вряд ли мясник услышал, зато Элис услышала, и это вывело ее из оцепенения.

Она внезапно заговорила, очень быстро – так быстро, что я понял: она заранее вызубрила свою речь. Бо́льшую часть информации она почерпнула из инструкции.

– Я хочу обратить ваше внимание на этот образец хереса. Его называют кастильским чем-то там, и за такую цену ему нет равных ни по вкусу, ни по букету.

Мясник сказал:

– Ну… Я еще никогда…

– Хотите попробовать? – предложила Элис.

– Конечно, большое спасибо, мисс, – ответил мясник.

Элис налила ему немного.

Мясник отпил, облизнул губы, и мы решили, что он собирается сказать, как ему понравилось. Ничего подобного. Он поставил стаканчик для лекарств, в котором почти не убавилось вина (потом мы слили его обратно в бутылку, чтобы добро не пропадало), и спросил:

– Простите, мисс, но не сладковато ли?

– Настоящий херес не такой сладкий, – объяснила Элис. – Если вы закажете дюжину бутылок, он будет совсем другим… А нам больше нравится с сахаром. Я бы хотела, чтобы вы заказали бутылки.

Мясник спросил, зачем ей это нужно.

После долгого молчания Элис ответила:

– Я могу вам сказать, вы ведь сами занимаетесь бизнесом. Мы пытаемся уговорить людей купить вино, потому что получим по два шиллинга за каждую дюжину бутылок, которую они купят. Это называется порци… Порцент или что-то вроде того.

– Процент с продажи. Понятно, – сказал мясник, глядя на дырку в ковре.

– Понимаете, есть несколько причин, по которым мы хотим как можно быстрей сколотить состояние, – объяснила Элис.

– Само собой, – поддакнул мясник, глядя теперь на отклеивающиеся обои.

– И это, кажется, хороший способ, – продолжала Элис. – Мы заплатили два шиллинга за образец и инструкции, и там сказано, что можно легко зарабатывать два фунта в неделю в свободное время.

– Я очень надеюсь, мисс, что у вас получится, – сказал мясник.

Элис снова спросила, купит ли он вино?

– Херес – мое любимое вино, – признался мясник.

Элис предложила ему выпить еще.

– Нет, благодарю вас, мисс, – ответил он, – херес-то я люблю, да только мне от него делается так худо, просто беда. Но его пьет мой дядя. Положим, я закажу ему полдюжины в подарок на Рождество. Ну, мисс, вот вам шиллинг комиссионных.

Мясник вытащил пригоршню мелочи и дал ей шиллинг.

– Но я думала, мне заплатят те, кто торгует вином, – удивилась Элис.

Мясник объяснил, что за полдюжины не заплатят. А потом сказал, что не собирается больше ждать отца, но не попросит ли Элис папу ему написать?

Элис снова предложила выпить хересу, но мясник ответил что-то вроде:

– Боже упаси!

Потом Элис выпустила его из дома и, вернувшись к нам с шиллингом, спросила:

– Ну как?

Мы все ответили:

– Высший класс! – и весь вечер говорили о состоянии, которое начали сколачивать.

На следующий день к нам никто не приходил, но еще через день явилась дама, собиравшая деньги на строительство приюта для детей погибших моряков.

Когда мы ее засекли, я сошел вниз вместе с Элис, и мы объяснили, что у нас есть только шиллинг, да и тот нужен нам для другого дела. А потом Элис вдруг спросила:

– Не хотите ли отведать вина?

– Большое спасибо, – ответила дама, хотя явно удивилась.

Она не была юной леди. С ее накидки кое-где оторвался бисер, так что болтались коричневые нитки, а бумаги о погибших моряках она принесла в сумочке из тюленьей кожи, во многих местах сильно потрескавшейся. Мы дали ей столовую ложку вина в приличном бокале из буфета, потому что леди пьют из таких. Попробовав херес, она поспешно встала, одернула платье, захлопнула сумочку и сказала:

– Вы дурные, гадкие дети! Как вы смеете так надо мной шутить? Вам должно быть стыдно! Я напишу вашей маме о вашем поведении! Ты, ужасная девчонка, могла бы меня отравить. Но твоя мама…

– Мне очень жаль, – пролепетала Элис, – но мяснику вино понравилось, он только сказал, что оно сладковато. Пожалуйста, не пишите маме. Отец ужасно расстраивается, когда к ней приходят письма!

Элис чуть не плакала.

– Что ты хочешь сказать, глупая? – живо заинтересовалась дама. – Почему твой отец не любит, когда твоей матери приходят письма?

Но Элис только сказала:

– Ах вы!.. – все-таки разрыдалась и стремглав выбежала из комнаты.

Тут заговорил я:

– Наша мама умерла, и не могли бы вы уйти, прошу вас?

Дама с минуту смотрела на меня. Теперь у нее стал совсем другой вид.

– Прости, пожалуйста, я не знала, – сказала она. – Забудь о вине. Осмелюсь предположить, твоя младшая сестренка не хотела ничего дурного.

И она оглядела комнату точно так же, как это делал мясник. Потом повторила:

– Я не знала… Прости, пожалуйста…

– Ничего страшного, – ответил я, пожал ей руку и проводил.

Конечно, мы не могли просить ее купить вино после всего, что она сказала. Но, думаю, она была неплохая леди. Мне нравится, когда человек просит прощения, если есть за что просить, особенно взрослый. Взрослые так редко извиняются. Наверное, поэтому мы так ценим их извинения.

И все-таки нам с Элис еще долго было очень грустно. А когда я вернулся в столовую, я увидел, как там все изменилось с тех пор, как жива была мама. И мы стали другими, и отец стал другим, и всё стало совсем не таким, как прежде. Я рад, что подобные мысли приходят мне в голову не каждый день.

Я нашел Элис, передал ей, что сказала леди, а когда сестра перестала реветь, мы убрали бутылку и решили больше не пытаться продавать ее всем, кто к нам приходит. Остальным мы сказали только, что леди ничего не купила.

Но потом мы пошли на Пустошь, видели солдат и кукольное представление с Панчем и Джуди, а вернувшись, чувствовали себя уже гораздо лучше.

Бутылка лежала и пылилась; возможно, ее покрыл бы толстый слой вековой пыли, если бы к нам не зашел священник. Он не наш священник, наш священник мистер Бристлоу, и мы все его любим. Мы не стали бы пытаться продавать херес людям, которые нам нравятся, чтобы зарабатывать на них два фунта в неделю в свободное время. Но это был какой-то чужой священник, который спросил Элизу, не хотят ли милые детки посетить его маленькую воскресную школу. Мы всегда проводим воскресные дни с отцом. Но раз уж священник оставил Элизе свой адрес и попросил передать, чтобы мы пришли, мы решили его навестить – просто чтобы объяснить, как мы проводим воскресные вечера. А потом подумали: раз мы к нему пойдем, почему бы не захватить с собой херес?

– Одна я не пойду, – заявила Элис, – и ничего говорить не буду.

Дора сказала, что лучше вообще не ходить, но мы ответили:

– Вздор!

Дело кончилось тем, что она отправилась с нами. Я рад, что она пошла.

Освальд сказал, что если остальные не возражают, он все скажет сам, а что говорить, он вычитал в инструкции.

Рано утром в субботу мы отправились в дом священника и позвонили в колокольчик. В саду у нового красного дома не росли деревья, там была только желтая рыхлая земля и дорожки из гравия, аккуратные и сухие. Перед тем, как позвонить, мы услышали, как в доме кто-то позвал:

– Джейн! Джейн! – и подумали, что ни за что на свете не хотели бы очутиться на месте этой Джейн. Ее звали таким тоном, что нам стало ее жалко.

Дверь открыла очень аккуратная служанка в черном платье и белом фартуке; сквозь разноцветное стекло мы видели, как она завязывала тесемки, проходя по коридору. Судя по покрасневшему лицу, это и была Джейн.

Мы спросили, нельзя ли нам повидать мистера Мэллоу.

Служанка ответила, что мистер Мэллоу сейчас очень занят, он работает над проповедью, но она узнамет.

– Все в порядке, – сказал Освальд. – Он сам просил нас зайти.

Тогда служанка нас впустила, закрыла входную дверь и провела нас в очень опрятную комнату с несколькими скучными картинами, фисгармонией и книжным шкафом, полным книг с черными обложками с белыми наклейками. Мистер Мэллоу сидел за письменным столом и что-то переписывал из книги. Он был толстым, низеньким и в очках.

Когда мы вошли, он прикрыл свои записи – уж не знаю, почему. У него был довольно сердитый вид, и мы слышали, как Джейн или еще кого-то ругают в коридоре. Я надеялся, не за то, что она нас впустила, но точно не знал.

– Ну, – сказал священник, – в чем дело?

– Вы просили нас зайти, – напомнила Дора, – насчет вашей маленькой воскресной школы. Мы – Бэстейблы с Люишем-роуд.

– Ах, да, – сказал он. – Значит, вы придёте завтра?

Священник взял ручку и принялся ее вертеть, не предлагая нам сесть. Но некоторые из нас все-таки сели.

– Мы всегда проводим воскресный день с отцом, – ответила Дора, – но мы хотели поблагодарить вас за то, что вы были так добры и пригласили нас.

– А еще мы хотели вас кое о чем спросить, – вступил Освальд и сделал знак Элис, чтобы она налила хересу. Она так и сделала – за спиной Освальда.

– У меня мало времени, – сказал мистер Мэллоу, взглянув на часы, – но все же…

Тут он пробормотал что-то о пастве и продолжал:

– Скажи, что тебя беспокоит, маленький человечек, и я постараюсь помочь, чем смогу. Чего же ты хочешь?

Освальд быстро взял у Элис стакан, протянул священнику и сказал:

– Я хочу знать, что вы думаете насчет этого.

– Этого? – переспросил священник. – А что это такое?

– Образец, – объяснил Освальд, – но тут вполне достаточно, чтобы распробовать.

Элис, наверное, слишком переволновалась, чтобы отмерить точную дозу, и бухнула целых полстакана.

– Образец? – спросил святой отец, беря стакан.

– Да, – продолжал Освальд, – исключительная возможность. Крепкое и с ореховым послевкусием.

– На вкус действительно очень похоже на бразильский орех, – вставила словечко Элис.

Викарий переводил взгляд с Элис на Освальда и обратно, а Освальд продолжал рассказывать о том, что узнал из инструкции. Священник напряженно держал стакан на отлете, как будто у него закостенел локоть.

– Качество, которое никогда не предлагалось за такую цену. Старый нежный Аморо… как его там…

– Аморолио, – подсказал Эйч-Оу.

– Аморозо, – вспомнил Освальд. – А ты, Эйч-Оу, заткнись… «Кастильский Аморозо»… это настоящее послеобеденное вино, возбуждающее и в то же время…

– Вино? – переспросил мистер Мэллоу, отодвигая стакан еще дальше. – Ну знаете ли!

Его голос сделался густым и сильным (думаю, таким голосом он говорит в церкви), когда он вопросил:

– Разве вас не учили, что именно употребление вина и спиртных напитков – да, в том числе пива! – наполняет половину английских домов больными маленькими детьми и опустившимися, достойными презрения родителями?

– Нет, если положить в вино сахара, – твердо сказала Элис. – Восемь кусков на бутылку, а после ее встряхнуть. Каждый из нас выпил больше чайной ложки, и мы не заболели. У Эйч-Оу был понос совсем из-за другого, скорее всего, из-за желудей, которые он принес из парка.

Священник, казалось, потерял дар речи от обуревающих его противоречивых чувств, но тут дверь отворилась и вошла дама. Высокая, худая, но крепкая с виду, в белом чепце с кружевами и уродливым фиолетовым цветком. Я уверен, что она подслушивала под дверью.

– Но зачем, – снова заговорил викарий, – зачем вы принесли мне на пробу эту ужасную жидкость, это проклятие нашей страны?

– Потому что мы думали – вы можете его купить, – сказала Дора, которая никогда не понимает, когда игра закончена. – В книгах пастор любит выпить бутылку старого портвейна, а новый херес ничем не хуже – если он с сахаром – для любителей хереса. А если вы закажете дюжину бутылок, мы получим два шиллинга.

Дама сказала (тем самым голосом, который бранился за дверью):

– Боже милостивый! Мерзкие, грязные создания! Неужели нет никого, кто мог бы наставить их на путь истинный?

Дора встала.

– Нет, мы не такие, как вы говорите, но нам жаль, что мы сюда пришли, раз вы нас обзываете. Мы хотим стать такими же богатыми, как мистер Мэллоу… Только никто не станет слушать нас, если мы будем проповедовать, поэтому для нас нет смысла переписывать проповеди, как делает он.

По-моему, Дора умно их отбрила, хоть и не очень вежливо.

Я сказал, что, может, нам лучше уйти, и дама ответила:

– Еще бы!

Но когда мы собирались завернуть бутылку и стакан, чтобы унести, священник сказал:

– Нет, можете их оставить.

Мы так расстроились, что оставили, хотя стакан был вовсе не его.

Мы шли домой очень быстро и почти не разговаривали, а потом девочки сразу отправились в свою комнату. Когда я пришел к ним сказать, что чай готов и к чаю есть кекс, Дора плакала навзрыд, а Элис ее обнимала. Боюсь, в этой главе много слез, но тут уж ничего не поделаешь. Девчонки иногда плачут, наверное, такая у них натура, остается их только пожалеть.

– Все бесполезно, – говорила Дора, – вы все меня ненавидите и считаете занудой и поучалкой, но я стараюсь поступать правильно… Я так стараюсь! Освальд, уходи, не смейся надо мной!

– Я не смеюсь, сестренка, не плачь, милая.

Мама научила меня называть ее сестренкой, когда мы были совсем маленькими и еще до того, как родились другие, но я почему-то не часто так делаю, ведь теперь мы уже выросли. Я погладил Дору по спине, а она положила голову мне на рукав, все время держась за Элис, и продолжала плакать. Она была в том состоянии, когда люди то смеются, то плачут и говорят то, чего не сказали бы в другое время.

– О боже, боже… Я так стараюсь, так стараюсь. А когда мама умирала, она сказала: «Дора, позаботься об остальных, научи их быть хорошими, не дай попасть в беду и сделай так, чтобы они были счастливы». Она сказала: «Позаботься о них ради меня, Дора, дорогая». И я пыталась, а вы все ненавидите меня за это. А сегодня я позволила вам сделать, как вы хотели, хотя с самого начала знала, что это глупость.

Надеюсь, вы не сочтете меня размазней, но я несколько раз поцеловал Дору. Потому что девочкам это нравится. И я никогда больше не буду говорить, что она слишком часто ведет себя как хорошая старшая сестра из книжки. Вот, я выложил все начистоту, хотя мне неприятно об этом рассказывать. Да, я слишком грубо обходился с Дорой, но никогда больше так не буду. Она добрая и милая; конечно, мы раньше не знали, что ей сказала мама, иначе не стали бы ее дразнить. Мы ничего не рассказали малышам, но я попросил Элис поговорить с Дикки, и мы втроем можем приструнить младших, если потребуется.

Все это заставило нас забыть о хересе, но около восьми часов раздался стук в дверь, и Элиза пошла открывать. Мы увидели, что явилась бедная Джейн, если ее и вправду звали Джейн, служанка из дома викария. Она протянула сверток в оберточной бумаге и письмо. А спустя три минуты отец позвал нас в свой кабинет.

Там на столе лежал развернутый пакет с нашей бутылкой и стаканом, а в руке отец держал письмо. Показав на бутылку, он со вздохом спросил:

– Что вы на этот раз натворили?

Письмо было написано мелкими черными буквами на четырех больших страницах.

Тут Дикки рассказал отцу всё, что знал (потому что мы с Элис не говорили ему о леди, хлопотавшей насчет детей погибших моряков).

– А мистер Мэллоу написал, что все-таки купит дюжину хереса? – спросила Элис, когда Дикки умолк. – С сахаром и вправду не так уж плохо.

Отец ответил, что вряд ли священники могут позволить себе такое дорогое вино, а вот сам он не прочь попробовать. Поэтому мы уступили ему все, что у нас осталось, ведь по возвращении домой мы всё равно решили отказаться от попыток заработать два фунта в неделю в свободное время.

Отец попробовал, после чего поступил точно так же, как Эйч-Оу, когда тот получил свою ложку. Конечно, папе мы замечания не сделали.

И тут отец начал смеяться, да так, что мне показалось – он никогда не остановится. Думаю, его развеселил херес, потому что я где-то читал, что «вино радует сердце человека». Отец выпил совсем немного, значит, это и вправду было хорошее послеобеденное вино, возбуждающее и в то же время… Забыл, как там дальше.

Отсмеявшись, отец сказал:

– Все в порядке, дети. Только больше так не делайте. В виноторговле слишком большая конкуренция. И мне казалось – вы обещали советоваться со мной, прежде чем заняться бизнесом.

– Я думал, ты имел в виду покупку бизнеса, – ответил Дикки. – А мы работали только за процент с продажи.

Папа снова рассмеялся. Я рад, что мы получили «Кастильский Аморозо», ведь он так развеселил отца, как его нипочем не развеселить, даже если рассказывать анекдоты или подсунуть ему комикс.

Глава двенадцатая. Благородство Освальда

Речь о его благородстве пойдет только в конце главы, но вы ничего не поймете, если не будете знать начала истории. А началась она, как почти всё в ту пору, с поисков сокровищ.

Конечно, как только мы пообещали советоваться с отцом насчет бизнеса, нам расхотелось этим бизнесом заниматься. Уж не знаю, отчего так получается, но когда ты должен советоваться о чем-то со взрослыми, даже самыми лучшими и храбрыми, тебе уже не хочется ничего делать.

Мы не возражаем против того, что дядя Альберта время от времени вмешивается в события, но, к счастью, он не требует, чтобы мы с ним советовались. И все же Освальд понимал, что отец совершенно прав. Думаю, будь у нас сто фунтов, мы бы потратили их на долю в прибыльном деле по продаже полезного патента, а потом пожалели бы, что не потратили деньги на что-нибудь другое. Так говорит отец, а ему видней. В то время у нас было несколько идей, как разбогатеть, но все они имели какой-нибудь маленький изъян.

Так обстояло дело с идеей Эйч-Оу устроить игру «сбей кокос» на нашей стороне Пустоши, где вообще нет никаких игр. Для игры у нас не было ни палочек, ни деревянных мячей, а зеленщик сказал, что не продаст в долг двенадцать дюжин кокосовых орехов без письменного распоряжения мистера Бэстейбла. А поскольку нам не хотелось советоваться с отцом, мы решили отказаться от этой затеи.

Потом Элис нарядила Пинчера в кукольное платье, и мы задумали научить пса танцевать под шарманку. И снова ничего не вышло, поскольку Дикки вспомнил, как однажды слышал, что шарманка стоит целых семьсот фунтов. Конечно, речь могла идти о большом церковном оргамне, но даже шарманку на трех ножках не купишь за один шиллинг и семь пенсов, а больше у нас не было, так что и от затеи Элис мы отказались.

Однажды в дождливый день на обед подали баранье рагу – очень жесткое, с бледной комковатой подливкой. Наверное, остальные не доели бы свои порции, даже если бы остались голодными, но Освальд сказал, что это роскошное рагу из благородного оленя, которого подстрелил Эдвард. И мы стали играть в детей из Нового Леса,[11] и баранина стала намного вкусней. В Новом Лесу никто не считает оленину жесткой, а подливку бледной.

После обеда мы разрешили девочкам устроить кукольное чаепитие с условием, что они не заставят нас, мальчиков, мыть посуду. Когда мы допивали лакричную воду из маленьких чашечек, Дикки сказал:

– Это мне кое о чем напомнило.

Мы спросили:

– О чем?

Дикки ответил сразу, хотя набил рот хлебом, в который напихали лакрицу, чтобы было похоже на торт. Нехорошо говорить с набитым ртом, даже если говоришь со своей семьей, да еще и вытирать рот тыльной стороной ладони, а не носовым платком (если платок у тебя есть), как сделал Дикки.

– Ну, помните, когда мы впервые заговорили о поиске сокровищ, я сказал, что мне кое-что пришло в голову, но я помолчу, пока все не обдумаю.

– Помним.

– Так вот, эта лакричная вода…

– Чай, – тихо поправила Элис.

– Ну пусть будет чай… заставил меня задуматься…

Но Дикки не успел сказать, о чем он там задумался, потому что Ноэль завопил:

– Давайте уже покончим с чаепитием и устроим военный совет!

Итак, мы достали флаги, деревянный меч и барабан и, пока девочки мыли посуду, Освальд бил в барабан. Но потом пришла Элиза и сказала, что у нее и без того болят зубы, и этот шум ей как нож острый. Освальд, разумеется, сразу перестал шуметь. Он никогда не отказывается выполнить вежливую просьбу.

Нарядившись в индейцев, мы уселись вокруг костра.

Дикки заговорил первым:

– Все в мире хотят денег. Некоторые люди их имеют. Люди, у которых есть деньги – прозорливые люди. Я прозорливый человек.

Дикки замолчал и закурил трубку мира. Из этой трубки мы пускали летом пузыри, и просто чудо, что она до сих пор не сломалась. Когда мы пользуемся ею, как трубкой мира, мы набиваем ее чайными листьями, но девчонкам курить не даем. Нельзя позволять девчонкам курить. Если позволять им делать то же, что делают мужчины, они слишком много о себе возомнят.

– Выкладывай, – сказал Освальд.

– Я смотрю – и вижу, что стеклянные пузырьки стоят всего один пенни… Эйч-Оу, раз ты осмеливаешься хихикать, я пошлю тебя продавать старые бутылки, и ты будешь получать сладости только на те деньги, которые за них выручишь. К тебе это тоже относится, Ноэль.

– Ноэль не хихикал, – поспешно сказала Элис. – Он очень заинтересовался тем, что ты говоришь, поэтому у него такое лицо. Успокойся, Эйч-Оу, перестань корчить рожи. Продолжай, дорогой Дикки.

И Дикки продолжал:

– Должно быть, каждый год продаются сотни миллионов пузырьков с лекарствами. Потому что на всех лекарствах написано: «Тысячи исцелений ежедневно». Если даже понимать это так, что исцелений всего две тысячи, все равно получается круглая сумма. И люди, которые продают лекарства, должны получать большие деньги, потому что маленький пузырек почти всегда стоит два шиллинга и девять пенсов, а большой – три шиллинга и шесть пенсов. А сами пузырьки, как я уже сказал, стоят намного дешевле.

– Это само лекарство такое дорогое, – сказала Дора. – Посмотри, сколько стоят конфеты в аптеке, даже мятные леденцы.

– Только потому, что они вкусные, – объяснил Дикки. – Невкусные средства дешевле. Вспомните, сколько серы вам дают на пенни, и квасцов. Мы не станем добавлять в наше лекарство всякие там аптечные вкусности.

Потом Дикки сказал, что, когда мы изобретем свое лекарство, мы напишем о нем редактору, тот поместит объявление в газете, и люди будут платить по два шиллинга и девять пенсов за маленький пузырек и по три шиллинга и шесть пенсов за большой. Когда же лекарство их вылечит, они напишут благодарственные письма, которые напечатают в той же газете: дескать, они много лет страдали и даже не мечтали о выздоровлении, но благодаря нашей мази…

Тут Дора перебила:

– Только не мазь, она ужасно грязная.

Элис с ней согласилась. А Дикки сказал, что он не имел в виду именно мазь, он собирается выпускать лекарство, которое можно налить в пузырьки. Итак, все было улажено, и мы даже не подумали, что снова начинаем бизнес. Потом дядя Альберта нам это растолковал, мы поняли и очень сожалели.

А тогда нам осталось только изобрести лекарство. Думаете, легко его изобрести, если каждый день в газетах рекламируется столько лекарств? Нет, все намного сложнее, чем вам кажется. Сначала нам пришлось решить, какую именно болезнь мы хотим вылечить. Последовала «горячая дискуссия», как в парламенте.

Дора хотела сделать какую-нибудь штуку для ослепительного цвета лица, но мы напомнили, как ее лицо покраснело и стало шелушиться, когда она умылась мылом «Розабелла», которое рекламировалось как средство для того, чтобы сделать самый темный цвет лица светлым, словно лилия. Дора согласилась, что, возможно, косметику лучше оставить в покое.

Ноэль хотел сначала приготовить лекарство, а уже после выяснить, от чего оно помогает, но Дикки воспротивился, ведь лекарств гораздо больше, чем того, чем мы болеем, поэтому лучше сначала выбрать болезнь.

Освальд предпочел бы лечить раны. Я до сих пор считаю это хорошей идеей, но Дикки сказал:

– Где ты найдешь раненых, особенно теперь, когда нет войн? Мы бы не продали и одного пузырька в день!

Освальд уступил, потому что знает, что такое хорошие манеры, к тому же торговать лекарствами придумал Дикки.

Эйч-Оу хотел средство от расстройства желудка вместо порошков, которые ему сейчас дают, но мы объяснили, что у взрослых не расстраивается желудок, сколько бы они ни ели, и он согласился. Дикки сказал, что ему все равно, какую отвратительную болезнь мы будем лечить, лишь бы мы поторопились с решением.

И тут Элис сказала:

– Это должно быть что-то самое обычное, и только одно. Не боли в спине и не сотни болезней, от которых принимают патентованный сироп. А какая болезнь самая обычная?

Мы сразу ответили:

– Простуда.

Итак, с выбором болезни мы определились.

Потом мы написали этикетку, чтобы наклеить ее на пузырек. Она получилась слишком большой для пузырька из-под уксуса, который у нас нашелся, но мы знали, что в напечатанном виде она станет маленькой. Этикетка была такая:

Лекарство от Бэстейблов. Верное исцеление от простуды, кашля, астмы, одышки и всевозможных инфекций грудной клетки. Одна доза дает немедленное облегчение. Один пузырек исцелит вашу простуду. Особенно большой пузырек за 3 шиллинга и 6 пенсов.

Закажите немедленно у изготовителей.

Чтобы избежать разочарования.

Д., О., Р., Э., Н., Г. О. Бэстейблы, Суссекс, Люишем-роуд, 150.

(Полпенни за возвращенные пузырьки)

Конечно, нашим следующим шагом стало подхватить простуду и попробовать ее вылечить. Каждый из нас рвался заболеть первым, но раз идея принадлежала Дикки, и он сказал, что не собирается отказываться от такой чести, мы ему уступили, что было только справедливо. В тот день он гулял в куртке на голое тело, а на следующее утро долго стоял на сквозняке в ночнушке. Потом мы смочили его рубашку щеткой для одежды, прежде чем он ее надел. Но все было напрасно. Нам всегда говорят, что если будешь такое проделывать, простудишься, но оказалось – ничего подобного.

Тогда мы отправились в парк, и Дикки вошел в воду прямо в ботинках и стоял, покуда хватило терпения (было довольно холодно), а мы его подбадривали. Он отправился домой в мокрой одежде – говорят, верный способ заболеть, но он и не подумал заболеть, только сильно испортил ботинки.

А спустя три дня Ноэль начал кашлять и чихать, и Дикки сказал, что это нечестно.

– Я не нарочно, – ответил Ноэль. – Ты сам должен был подхватить простуду, тогда бы она ко мне не попала.

Элис сказала, что знала с самого начала: Ноэлю не стоило в холод стоять на берегу и аплодировать, поддерживая попытки Дикки заболеть.

Ноэлю пришлось лечь в постель, а мы принялись готовить лекарства. Нам было жаль, что он заболел, но ему всегда нравилось лечиться.

Мы сделали очень много лекарств. Элис заварила травяной чай. Она купила шалфей, тимьян, чабрец и майоран и сварила их все вместе с солью и водой, а еще положила туда петрушку. Освальд уверял, что петрушка – не лекарственная трава. Ее кладут только на холодное мясо, и есть ее не надо. Попугаи гибнут, поев петрушки. Мне кажется, именно петрушка и помешала Ноэлю поправиться. Лекарство ничуть не помогло от его кашля.

Освальд купил на пенни квасцов, потому что они дешевые, и немного скипидара, который, как известно, хорошо помогает при простуде, а еще сахар и анисовое драже. Все это смешали в бутылке с водой, но Элиза выбросила смесь, обозвав ее отвратительной дрянью, а денег, чтобы купить еще что-нибудь, у меня уже не было.

Дора приготовила Ноэлю овсянку, и он сказал, что в груди уже не так хрипит, но кой толк от овсянки, ведь ее нельзя положить в пузырьки и продавать как лекарство. Продавать такое было бы нечестно, к тому же никто бы не поверил в наше снадобье.

Дик смешал лимонный сок с сахаром и добавил немного краски от красной фланели, которой Ноэль обматывал горло. В горячей воде эта фланель так красиво линяет! Ноэль принял смесь, и она ему понравилась. Сам Ноэль предложил лакричную воду, и мы ему не отказали, но лакричная вода слишком простая и черная, чтобы продавать ее в пузырьках по надлежащей цене.

Больше всего Ноэлю понравилось лекарство Эйч-Оу. Ну и глупо, потому что это были всего лишь мятные леденцы, растопленные в горячей воде и подкрашенные кобальтом, чтобы лекарство стало синим. Кобальт Ноэлю не повредил, ведь у Эйч-Оу французские краски, на их коробке написано: «Couleurs non Veneneuses». Это значит, можно без опаски сосать кисти, когда рисуешь, или даже лизать краски, если ты совсем малыш.

В общем, пока Ноэль болел, было довольно весело. В его спальне, смежной со спальней Дикки и Освальда, развели огонь, и девочки целыми днями читали Ноэлю вслух. Здоровым чтения от них не дождешься. Отец уехал по делам в Ливерпуль, а дядя Альберта – в Гастингс. Мы были очень этому рады, потому что хотели по справедливости испытать все лекарства, а взрослые слишком любят вмешиваться. Как будто мы могли дать Ноэлю что-нибудь ядовитое!

Простуда не проходила – у него болела голова, но не так уж сильно он был простужен, чтобы нуждаться в припарках и быть не в силах сидеть в постели. Но когда Ноэль проболел почти неделю, Освальд случайно натолкнулся на Элис на лестнице и упал. Поднявшись, он увидел, что Элис плачет.

– Не плачь, глупая! – сказал Освальд. – Ты же знаешь, я тебя не ушиб.

Мне было бы очень жаль, если бы я ее ушиб, но нечего сидеть на лестнице в темноте и позволять другим людям на тебя падать. Надо помнить, что они будут переживать, если ненароком тебя зашибут.

– Дело не в этом, Освальд, – сказала Элис. – Не будь свиньей! Мне так плохо. Лучше пожалей меня.

Освальд хлопнул ее по спине и велел заткнуться.

– Дело в Ноэле, – продолжала она. – Я уверена – он очень болен. А играть с лекарствами, конечно, хорошо, но я знаю, что он болен, а Элиза не хочет послать за доктором, она говорит – это всего лишь простуда. И я знаю, что доктора выставляют ужасные счета за свои услуги, я слышала, как отец летом говорил об этом тете Эмили. Но Ноэль болен… А вдруг он умрет или останется калекой?

И она снова заплакала. Освальд опять ее стукнул, потому что знает, как должен вести себя хороший брат, и сказал:

– Выше нос!

Если бы мы были в книге, Освальд нежно обнял бы младшую сестру, и поток их слез слился бы воедино.

– Почему бы не написать отцу? – спросил Освальд.

Элис заплакала еще громче.

– Я потеряла бумажку с адресом! Наверное, Эйч-Оу что-то рисовал на ее обороте, и теперь я не могу ее найти, хотя все обыскала. Я скажу, что собираюсь сделать. Нет, не скажу. Но я ухожу. Не говори остальным. Если Элиза спросит, Освальд, притворись, что я дома.

– Выкладывай, что ты собираешься делать, – попросил я.

Но она отказалась и сказала, что на то есть веская причина. Тогда я заявил, что раз так, я не буду ничего обещать. Конечно, я хотел только хорошего. Но мне показалось подлым, что она ничего мне не говорит.

И вот, пока Элиза накрывала на стол, Элис вышла через боковую дверь и не пришла к чаю. Когда Элиза спросила Освальда, где Элис, тот ответил, что не знает, но, наверное, прибирается в своем шкафчике. Девочки часто так делают, и это отнимает у них уйму времени.

После чая Ноэль долго кашлял и попросил позвать Элис. Освальд сказал, что она занята секретным делом. Освальд не солгал даже ради спасения сестры.

Когда Элис вернулась, она была очень тихой, но прошептала Освальду, что все в порядке.

Уже довольно поздно вечером Элиза сказала, что собирается отправить письмо. На это у нее всегда уходит час, ведь она идет через Пустошь на почту, а не бросает письмо в наш почтовый ящик, потому что однажды какой-то мальчишка бросил в наш почтовый ящик пистоны и сжег письма. Поджигателем был не один из нас; мы узнали о случившемся от Элизы.

Когда в дверь постучали, мы подумали, что Элиза вернулась и забыла ключ от черного хода. Мы заставили Эйч-Оу спуститься и открыть дверь, потому что бегать – его дело: его ноги моложе наших. Потом мы услышали, как кто-то поднимается по лестнице вместе с Эйч-Оу. Мы слушали, как завороженные, пока дверь не открылась – оказалось, пришел дядя Альберта. У него был очень усталый вид.

– Я рад, что вы пришли, – сказал Освальд. – Элис уже начала думать, что Ноэль…

Элис на меня шикнула. У нее было красное лицо и нос блестел оттого, что она так много плакала перед чаем.

– Я только говорю, что, по-моему, Ноэлю надо позвать доктора. Тебе так не кажется?

С этими словами она ухватилась за дядю Альберта и прижалась к нему.

– Дай-ка мне посмотреть на тебя, молодой человек, – сказал дядя Альберта и присел на край кровати.

Это довольно шаткая кровать, брус под ее основанием сломался, когда мы играли в грабителей прошлой зимой. Мы использовали его тогда как лом.

Дядя Альберта пощупал пульс Ноэля.

– Арабскому целителю, когда он веселился в своих шатрах на диких равнинах Гастингса, было видение, что некая особа простудилась. Поэтому он немедленно уселся на ковер-самолет и повелел доставить себя сюда, сделав остановку лишь для того, чтобы купить на базаре немного сластей.

Он вытащил целую кучу шоколада и ирисок, а еще виноград для Ноэля. Когда мы поблагодарили, дядя Альберта продолжал:

– И сказал целитель мудрые слова: этому ребенку давно пора спать. Да будет так. Остальным я милостиво дозволяю удалиться.

Мы ушли, а Дора и дядя Альберта устроили Ноэля на ночь поудобнее.

Потом они спустились в детскую, и дядя Альберта, усевшись в кресло Гая Фокса, спросил:

– Итак?

– Можете рассказать им, что я сделала, – сказала Элис.

– Думаю, ты поступила очень мудро, – проговорил дядя Альберта, притягивая ее к себе и усаживая себе на колени. – Я очень рад, что ты послала мне телеграмму.

Тут Освальд понял, в чем был секрет Элис. Она отправила телеграмму дяде Альберта в Гастингс. Только обидно, что она сделала это тайком. Позже Элис рассказала мне, что было в телеграмме: «Возвращайтесь. Мы простудили Ноэля, и я думаю, мы его убиваем». Вместе с адресом телеграмма обошлась в десять с половиной пенни.

Дядя Альберта начал задавать вопросы, и всё выплыло наружу: как Дикки пытался простудиться, но простуда набросилась на Ноэля, и про лекарства, и про все остальное. У дяди Альберта был очень серьезный вид.

– Послушайте, – сказал он, – вы уже достаточно большие, чтобы не валять дурака. Здоровье – главное, что у вас есть, вы должны понимать, что им лучше не рисковать. Вы могли бы убить младшего брата своими драгоценными лекарствами. Вам просто повезло, что все обошлось. Но бедный Ноэль!

– Вы думаете, он умрет? – спросила Элис и снова заплакала.

– Нет-нет, – ответил дядя Альберта, – но вы понимаете, как глупо себя вели? А мне казалось, вы пообещали отцу…

И он устроил нам длинную выволочку. Он может заставить тебя почувствовать себя ужасно маленьким. Наконец он замолчал, и мы сказали, что очень сожалеем.

– Вы знаете, что я обещал взять вас всех на представление? – спросил дядя Альберта.

– Да, – ответили мы, прекрасно понимая, что теперь он никуда нас не возьмет.

Но дядя Альберта сказал:

– Ну что ж, я возьму вас, если хотите. Или отвезу Ноэля на недельку к морю, чтобы он вылечился от простуды. Так что вы выбираете?

Конечно, он знал, что мы должны ответить: «Отвезите Ноэля к морю!». Мы так и ответили, но потом Дикки сказал мне, что это было жестоко по отношению к Эйч-Оу.

Дядя Альберта дождался возвращения Элизы и пожелал нам спокойной ночи таким тоном, что мы поняли: все прощено и забыто.

И мы отправились спать.

Должно быть, была уже глубокая ночь, когда Освальда внезапно разбудили: Элис, стуча зубами, трясла его за плечо.

– Освальд! – воскликнула она. – Я такая несчастная! Наверное, я не переживу этой ночи!

Освальд велел ей отправляться в постель и не молоть чушь. Но она не унималась.

– Я должна тебе все рассказать, и жаль, что я не рассказала это дяде Альберта. Я воровка! И если я умру сегодня ночью… Я знаю, куда отправляются воры.

Освальд понял, что дело плохо, сел в постели и велел:

– Выкладывай.

Элис, дрожа, начала рассказывать:

– У меня не было денег на телеграмму, поэтому я взяла фальшивые шесть пенсов из нашей казны и расплатилась ими и теми пятью пенсами, которые у меня были. И я ничего тебе не сказала, потому что если бы ты меня остановил, я бы этого не вынесла, а если бы ты помог мне, то сам стал бы вором. Что же мне делать?

Освальд на минуту задумался.

– Лучше бы ты сразу мне всё рассказала. Но всё будет в порядке, если мы вернем долг. Иди спать. Сержусь ли я на тебя? Нет, тупица! Только в следующий раз лучше не держи от меня секретов.

Элис поцеловала Освальда (он не сопротивлялся) и вернулась в постель.

На следующий день дядя Альберта увез Ноэля, прежде чем Освальд успел уговорить Элис рассказать взрослому о шестипенсовике. Она все еще расстраивалась, но не так сильно, как ночью: если ты что-то натворил, а потом случайно проснулся и вспомнил об этом, чувствуешь себя препаршиво, по себе знаю.

Ни у кого из нас не было денег, кроме Элизы, но она бы нам не одолжила, если бы мы не сказали, на что собираемся их тратить, а честь семьи мешала нам признаться. Освальду не терпелось раздобыть шесть пенсов, чтобы отдать их телеграфистам: он боялся, что в любой момент фальшивую монету обнаружат и за Элис явится полиция.

Ну и денек у меня выдался – хуже некуда! Конечно, мы могли бы написать дяде Альберта, но на это ушло бы много времени, а каждая минута промедления увеличивала опасность. Мы думали, думали, но никак не могли придумать, где же раздобыть шесть пенсов. Сумма кажется небольшой, но вы же понимаете – от нее зависела свобода Элис.

Было далеко за полдень, когда я встретил на площади миссис Лесли в коричневой шубке, с большим букетом желтых цветов. Она остановилась и спросила, как поживает поэт, а я ответил, что он простудился. Я гадал, не одолжит ли она мне шесть пенсов, если я попрошу, но никак не мог решить, как приступить к делу. Просить в долг очень трудно, гораздо труднее, чем вы думаете. Мисс Лесли немного со мной поговорила, а потом вдруг поймала кэб со словами:

– Я понятия не имела, что уже так поздно!

Она сказала кэбмену, куда ехать, и кэб уже тронулся, как вдруг она сунула желтые цветы в окно со словами:

– Больному поэту, с любовью, – и укатила.

Благородный читатель, я не стану скрывать от тебя, что после этого сделал Освальд. Он знал всё о чести семьи, и ему не нравилось делать то, о чем я собираюсь рассказать. К тому же цветы передали для Ноэля, только не посылать же их в Гастингс! И Освальд знал, что Ноэль не стал бы возражать, если бы у него спросили разрешения. Освальд пожертвовал своей фамильной гордостью из-за опасности, угрожавшей младшей сестре. Я не говорю, что он был благородным мальчиком – я просто расскажу, что именно он сделал, а вы уж сами решите, благородный он или нет.

Он надел свою старую одежду, намного хуже той, которую он носит, когда выглядит аккуратным, взял желтые хризантемы и пошел с ними на Гринвичский вокзал. Там он начал встречать поезда, привозившие людей из Лондона, и продавать цветы пучками по одному пенни. Так он заработал десять пенсов. Затем он отправился на телеграф в Люишем и сказал телеграфистке:

– Вчера одна маленькая девочка дала вам фальшивый шестипенсовик. Вот настоящие шесть пенни.

Дама сказала, что не заметила этого, и нечего беспокоиться о таких пустяках, но Освальд знал, что «лучшая политика – честность» и отказался взять обратно свои монетки. В конце концов дама сказала, что в воскресенье положит их в церковную кружку. Это была очень милая леди, и мне понравилась ее прическа.

Освальд пошел домой, рассказал обо всем Элис, а она обняла его и сказала, что он милый, хороший, добрый мальчик, на что он ответил:

– Да ладно, делов-то.

На четыре оставшихся пенса мы купили мятных лепешек. Остальные захотели узнать, откуда у нас деньги, но мы им не сказали.

Только когда Ноэль вернулся домой, мы всё рассказали ему, ведь цветы-то были его. Он решил, что Освальд поступил правильно. Ноэль написал об этом несколько стихотворений, но я запомнил только один отрывок:

– Благородный юноша

пошел в торгаши,

ради младшей сестры

заработал гроши…

Но сам Освальд никогда не хвастался своим поступком.

Наше последнее предприятие не принесло нам никаких сокровищ, если не считать мятных лепешек.

Глава тринадцатая. Грабитель и взломщик

Через день или два после того, как Ноэль вернулся из Гастингса, пошел снег, и мы сами расчистили дорогу. Чтобы нанять для этого человека, надо заплатить по меньшей мере шесть пенсов, а мы должны были экономить везде, где только можно. Пенни шиллинг бережет.

Тут нам подумалось, что неплохо бы очистить верхнюю часть веранды, где снег нападал очень густо, а края его как будто срезали ножом. Как раз в тот момент, когда мы вылезли из окна на веранду, на дорожке показался человек, собирающий плату за воду. У него есть книжка, из которой он вырывает бумажку с указанием, сколько вы должны заплатить, а в петлице висит маленькая чернильница на случай, если вы заплатите. Отец говорит, что этот разумный человек знает, что всегда нужно быть готовым к любым неожиданностям, даже самым невероятным.

Потом уже Элис сказала, что он ей очень нравится, а Ноэль считал, что у него лицо доброго визиря или того, кто вознаграждает честного мальчика за возвращенный кошелек. Но тогда мы об этом не подумали и, когда сборщик платы поднялся по ступенькам, спихнули вниз большую квадратную снежную глыбу, которая лавиной обрушилась прямо ему на голову. Эта идея одновременно пришла в голову двоим из нас, поэтому лавина получилась что надо.

Отряхнувшись, пострадавший позвонил в колокольчик. Была суббота, и отец был дома. Теперь мы знаем, что очень неправильно и не по-джентльменски скидывать снег на сборщиков платы или еще на кого-нибудь, надеемся, что тот человек не простудился, и очень сожалеем. Отец приказал нам извиниться перед сборщиком, что мы и сделали, но нас все равно в наказание отправили по постелям.

Мы все заслужили наказание, ведь если бы остальным пришло в голову проделать такую штуку, они бы тоже сбросили снег, но они не так быстро соображают.

И все-таки даже неправильные поступки иногда приводят к приключениям, это знает каждый, кто читал о пиратах или разбойниках с большой дороги.

Элиза терпеть не может, когда нас рано отправляют спать, потому что тогда ей приходится приносить еду наверх и разжигать камин в комнате Ноэля намного раньше обычного. Ноэль не спал в нетопленной комнате, он все еще был слегка простужен. Но в тот день мы задобрили Элизу, подарив ей ужасную брошь с фальшивыми аметистами, которую тетя отдала Элис, и Элиза притащила лишнее ведерко углей, а когда зеленщик принес картошку (он всегда опаздывает по субботам), купила у него еще и каштанов.

Услышав, как после ужина отец вышел из дома, мы отправились в комнату Ноэля, где трещал веселый огонь, завернулись в одеяла и стали в тепле и уюте изображать краснокожих индейцев.

Элиза куда-то ушла – она говорит, что по субботам есть дешевые распродажи. Ее хороший друг торгует рыбой и по щедрости своей позволяет ей покупать селедку за полцены.

Итак, мы остались в доме совсем одни, даже Пинчер убежал с Элизой. Разговор зашел о грабителях. Дора считала, что у них ужасное ремесло, но Дикки сказал:

– А по-моему, быть грабителем очень интересно. И ты будешь грабить только богатых и будешь очень щедр к бедным и нуждающимся, как Клод Дюваль.

– Быть грабителем нехорошо, – заявила Дора.

– Да, – согласилась Элис, – не знать тебе тогда ни единого счастливого часа. Каково будет пытаться заснуть с краденными драгоценностями под кроватью и вместо овец считать всех полицейских и детективов, какие только есть в мире!

– Есть несколько добродетельных способов грабежа, – сказал Ноэль. – Если ограбить грабителя, это будет хорошим поступком.

– Не получится, – возразила Дора. – Грабитель слишком умен… Кроме того, грабеж в любом случае плохой поступок.

– Нет, получится! И это будет хороший поступок! Даже сварить грабителя в кипящем масле – хорошо, поняла? – сказал Ноэль. – Вспомни Али-бабу! Съела?

Мы поняли: очко в пользу Ноэля.

– А что бы вы сделали, если бы столкнулись с грабителем? – спросила Элис.

Эйч-Оу сказал, что лично он сварил бы его в кипящем масле, но Элис объяснила, что имеет в виду настоящего грабителя – если бы взломщик вот прямо сейчас забрался в наш дом.

Освальд и Дикки промолчали, но Ноэль сказал, что, по его мнению, будет справедливым тихо и вежливо попросить грабителя уйти, а если тот не послушается, разобраться с ним по-другому.

А сейчас я расскажу нечто странное и удивительное и надеюсь, вы сможете в это поверить. Если бы мне рассказал такое другой мальчишка, я бы ему не поверил. Вернее, поверил бы, только если бы хорошо его знал как человека чести, или если бы тот дал честное-пречестное слово. Но все-таки я говорю правду, что показывает: дни романтики и дерзких поступков еще не закончились.

Элис как раз спрашивала Ноэля, как тот поступит с грабителем, который не согласится уйти, если его тихо и вежливо попросят, когда мы услышали внизу шум – самый настоящий шум, а не воображаемый. Словно кто-то передвинул стул. Мы затаили дыхание и прислушались. Снова послышался шум, как будто подбрасывали дрова в камин. А теперь вспомните, что внизу некому было развести огонь или подвинуть стул, ведь Элизы и отца дома не было. Если бы они вошли, мы бы услышали, потому что переднюю входную дверь так же трудно закрыть, как и заднюю: через какую ни войди, хлопок раздастся на всю улицу.

Эйч-Оу, Элис и Дора вцепились друг другу в одеяла и посмотрели на Дикки и Освальда. Все сильно побледнели, а Ноэль прошептал:

– Это призраки, точно вам говорю.

Мы снова навострили уши, но больше ничего не услышали. Наконец Дора шепотом спросила:

– Что же делать? О, что нам делать? Что делать?

Она повторяла это до тех пор, пока мы не велели ей заткнуться.

Читатель, приходилось ли тебе когда-нибудь играть в индейцев в спальне дома, в котором, как ты считал, никого больше нет, а потом вдруг услышать внизу шум, похожий на скрип передвигаемого стула, и стук поленьев, подбрасываемых в очаг? Если не приходилось, ты вообще не представляешь, что мы тогда почувствовали. Все было совсем не так, как пишут в книгах: волосы у нас не встали дыбом, мы ни разу не сказали: «Тс-с!», но у нас вдруг закоченели ноги, хотя мы сидели у огня, закутавшись в одеяла. Руки Освальда сделались теплыми и влажными, а нос – холодным, как у собаки, и уши начали гореть.

Девочки потом рассказывали, что дрожали от ужаса и стучали зубами, но в тот момент мы ничего такого не заметили.

– Может, открыть окно и позвать полицию? – предложила Дора.

Тут Освальду кое-что пришло в голову, он вздохнул свободнее и сказал:

– Я знаю, что это не привидения, и не верю, что там грабители. Наверное, когда утром принесли уголь, сюда забралась бездомная кошка и спряталась в подвале, а теперь вышла побродить. Давайте спустимся и посмотрим.

Девочки, конечно, не захотели спускаться, но я увидел, что они тоже вздохнули свободнее.

– Хорошо, я спущусь, если ты тоже спустишься, – сказал Дикки.

Эйч-Оу спросил:

– А вы уверены, что там кошка?

Мы сказали, что лучше ему остаться с девочками. Конечно, после этого нам пришлось взять с собой и его, и Элис. Дора сказала, что если мы вытащим из постели простуженного Ноэля, она будет кричать: «Пожар!» и «Убивают!», и пусть ее хоть вся улица услышит, ей все равно.

Ноэль согласился одеться, а мы вчетвером решили пойти вниз искать кошку.

Хотя Освальд, чтобы успокоить себя и других, сказал про кошку, в глубине души он не был уверен, что там все-таки не грабители. Конечно, мы и раньше часто говорили о грабителях, но совсем другое дело, когда сидишь в комнате и слушаешь, слушаешь, слушаешь… Освальд почему-то чувствовал, что легче спуститься вниз и посмотреть, что же там такое, чем ждать и прислушиваться, и опять ждать и прислушиваться… А потом, возможно, услышать, как некто медленно крадется вверх по лестнице, как можно тише, сняв сапоги, и как скрипят ступеньки, и как некто подбирается к комнате, где мы сидим с открытой дверью (на случай, если Элиза вдруг вернется), а на лестничных площадках совсем темно. Тогда все было бы так же плохо, как если бы мы спустились, и тянулось бы дольше, к тому же ты знал бы, что ты трус. Дикки говорит, что ему приходили в голову такие же мысли. Многие назвали бы нас юными героями, раз мы решились сойти вниз, поэтому я пытаюсь объяснить, почему мы это сделали. Ни один юный герой не хочет прославиться больше, чем того заслуживает.

Газ на лестничной площадке был прикручен, от него осталась лишь голубая бусинка. Наша четверка очень тихо вышла из комнаты и, прежде чем начать спускаться, долго стояла на верхней площадке, завернувшись в одеяла. Мы прислушивались до тех пор, пока в ушах не зазвенело.

Освальд что-то шепнул Дикки, и Дикки принес из нашей комнаты большой игрушечный пистолет, длиной в фут, со сломанным спусковым крючком. Я взял пистолет, потому что я старший. Теперь вряд ли кто-нибудь из нас, кроме разве что Элис и Эйч-Оу, считал, что внизу кошка. Дикки притащил кочергу из комнаты Ноэля и сказал Доре: это для того, чтобы выгнать кошку, когда мы ее найдем.

Освальд прошептал:

– Давайте играть в грабителей. Мы с Дикки вооружены до зубов и пойдем первыми. Вы двое держитесь сзади, будете подкреплением на случай, если на нас нападут. А если хотите, отступите, чтобы защитить женщин и детей в крепости.

Но Элис и Эйч-Оу сказали, что останутся с нами.

Зубы Освальда слегка стучали – всего лишь от холода, и только.

Дикки и Освальд тихонько спустились вниз и, добравшись до нижней ступеньки лестницы, увидели, что дверь отцовского кабинета слегка приоткрыта и в щель пробивается свет. Освальд ужасно обрадовался этому свету, зная, что грабители предпочитают темноту или, на худой конец, имеют потайные фонари. Теперь он не сомневался, что там все-таки кошка, и подумал, что было бы забавно сделать так, чтобы оставшиеся наверху решили, будто в дом и вправду залез грабитель. Освальд взвел курок – все равно пистолет не выстрелит – и сказал:

– Давай, Дик!

А потом, ринувшись вперед, ворвался в комнату с криком:

– Сдавайтесь! Вы обнаружены! Сдавайтесь, или я стреляю! Руки вверх!

Еще не договорив, он увидел на коврике у камина Настоящего Грабителя. Без сомнений. В руках взломщик держал отвертку; он стоял возле шкафа, в дверце которого Эйч-Оу сломал замок, а на полу валялись шурупы, буравчики и тому подобное. В шкафу не было ничего, кроме старых гроссбухов, журналов и инструментов, но, конечно, грабитель этого не знал.

Когда Освальд увидел, что тут и вправду взломщик, к тому же хорошо вооруженный отверткой, ему стало не по себе. Но он продолжал целиться из пистолета и – хотите верьте, хотите, нет – грабитель бросил отвертку (она стукнулась о другие инструменты), поднял руки и сказал:

– Я сдаюсь, не стреляй! Сколько вас здесь?

Дикки сказал:

– Больше, чем вас. Вы вооружены?

– Безоружен, – ответил грабитель.

Все еще целясь из пистолета и чувствуя себя очень сильным и храбрым, как герой книги, Освальд велел:

– Выверните карманы.

Грабитель так и сделал, а мы тем временем его рассматривали. Он был среднего роста, в черном пиджаке и серых брюках. Ботинки слегка стоптанные, манжеты рубашки обтрепанные, но в остальном похож на джентльмена. Худое лицо с морщинками, большие светлые глаза с искорками, странно мягкий взгляд, короткая бородка… В молодости его волосы, наверное, были светло-золотистыми, но теперь в них появилась седина. Освальду стало жаль его, особенно когда он увидел, что в одном из карманов грабителя большая дыра и что тот высыпал на пол всего лишь пачку писем, бечевку, три коробка спичек, трубку, носовой платок, тонкий кисет с табаком и два пенни. Мы велели ему положить все на стол.

– Ну, вы меня поймали, и что вы теперь со мной сделаете? – спросил взломщик. – Сдадите полиции?

Услышав крик, наше подкрепление – Элис и Эйч-Оу – спустилось вниз. При виде настоящего грабителя, к тому же сдавшегося, Элис захлопала ладоши и воскликнула:

– Браво, ребята!

То же самое сделал Эйч-Оу.

– Если он даст честное слово, что не сбежит, я бы не стала вызывать полицию, – сказала Элис. – Жалко его. Давайте подождем, пока отец вернется домой.

Грабитель согласился, дал честное слово и спросил, можно ли ему закурить трубку.

Мы разрешили, и тогда он уселся в отцовское кресло и стал греть ноги у камина (от его ботинок повалил пар). Я послал Эйч-Оу и Элис одеться, рассказать обо всем остальным и принести бриджи мне и Дикки, а еще оставшиеся каштаны.

Когда все спустились вниз, мы расселись у камина. Это было весело! Грабитель оказался очень дружелюбным и разговорчивым.

– Я не всегда занимался такими подлыми делами, – сказал он, когда Ноэль упомянул о вещах, которые взломщик вынул из карманов. – Подумать только, как низко я пал. Но если уж мне суждено быть пойманным, пусть меня поймают такие отважные юные герои, как вы. Мой бог! Как вы ворвались в комнату: «Сдавайтесь, руки вверх!» Как будто родились для ловли воров.

Жаль, если Освальд поступил тогда не совсем красиво, но он не смог признаться, что, совершая свой смелый, хоть и безрассудный, поступок, он не думал, будто в кабинете кто-то есть. После-то он, конечно, признался.

Грабитель рассмеялся, запрокинув голову, и спросил:

– А как вы поняли, что в дом кто-то забрался?

Мы рассказали как, и он поаплодировал нашей доблести. Элис и Эйч-Оу объяснили, что тоже сказали бы: «Сдавайтесь», если бы не были подкреплением. Грабитель съел несколько каштанов, а мы сидели и гадали, когда вернется отец и что он скажет, узнав про наше бесстрашие. Грабитель рассказал, чем он занимался до того, как начал вламываться в чужие дома. Дикки поднял с пола инструменты и воскликнул:

– Да это же папина отвертка, и его буравчики, и все такое! Да, вот это наглость – вскрывать замки людей их собственными инструментами!

– Верно, верно, – согласился разбойник. – Сущая наглость! Видите, до чего я докатился. Когда-то я был разбойником с большой дороги, но нанять лошадь стоит очень дорого – пять шиллингов в час, знаете ли – и я больше не могу себе такого позволить. Разбойничий промысел уже не тот, что прежде.

– А если взять велосипед вместо коня? – предложил Эйч-Оу.

Но грабитель считал, что в велосипеде нет шика, кроме того, на нем нельзя в случае необходимости пересечь всю страну, не то что на верном коне. Он принялся рассуждать о разбойниках с большой дороги, как будто знал, как нам нравится о них слушать.

Потом он рассказал, как был когда-то пиратским капитаном, плавал по бурным волнам, захватывал богатые корабли и решил уже, что нашел дело себе по душе.

– Я не говорю, что в пиратском ремесле нет взлетов и падений, есть – особенно когда штормит. Но какая работа! Меч на боку, «Веселый Роджер» развевается на флагштоке, чужой корабль неподалеку. И все черные жерла ваших пушек нацелены на тяжело нагруженного «торговца», и ветер за вас, и верная команда готова жить и умереть с вами! О, какая великолепная жизнь!

Мне стало его очень жаль. Он так потрясающе рассказывал, и голос у него был джентльменский.

– Я уверена, что вас воспитывали не для того, чтобы вы занимались пиратским ремеслом, – сказала Дора.

Она тщательно оделась, не забыв даже про воротничок, и заставила Ноэля сделать то же самое. Но остальные остались в одеялах, под которыми было всего несколько разрозненных предметов гардероба.

Грабитель нахмурился и вздохнул.

– Да, меня воспитывали в уважении к закону. Я учился в Баллиоле,[12] благослови вас господь. Во всяком случае, это правда.

Он снова вздохнул и стал пристально смотреть в огонь.

– И мой папа учился в этом колледже… – начал было Эйч-Оу, но Дикки его перебил:

– Почему же вы бросили пиратское ремесло?

– Пиратское ремесло? – переспросил грабитель, словно и не рассказывал только что о пиратах. – Ах, да. Я его бросил потому что… Потому что ужасно страдал от морской болезни.

– Нельсон тоже страдал от морской болезни, – сказал Освальд.

– Да, но у меня не было ни его удачи, ни его отваги, ничего подобного. Он не сдался и выиграл Трафальгарскую битву, не так ли? «Поцелуй меня, Харди», – сказал он и умер. А я не справился и мне пришлось уйти в отставку. И никто меня не поцеловал.

Грабитель столько знал про Нельсона, что я понял: он действительно учился в хорошей школе, не хуже Баллиола.

Мы захотели узнать, чем он занимался потом. Элис спросила, не был ли он когда-нибудь фальшивомонетчиком. Заодно мы рассказали, как решили, будто накрыли отчаянную банду фальшивомонетчиков в доме по соседству. Грабитель очень этим заинтересовался и сказал, что рад, что никогда не занимался такими делами.

– Кроме того, нынешние монеты настолько уродливы, – вздохнул он. – Нет никакого удовольствия их подделывать. И это слишком заурядное занятие, не так ли? К тому же из-за работы с горячим металлом и печами должно все время хотеться пить.

И он снова уставился в огонь.

Освальд на минуту забыл, что этот интересный незнакомец – грабитель, и спросил, не хочет ли тот выпить. Освальд слышал, как отец предлагал выпить своим друзьями, поэтому знал, что поступает правильно. Грабитель, как положено, ответил, что не возражает.

Дора пошла и принесла бутылку отцовского эля – светлого игристого – и стакан, и мы вручили их грабителю. Дора сказала, что сама за это ответит.

Выпив, грабитель рассказал нам о лесных разбойниках, но сообщил, что в сырую погоду лучше не заниматься такими делами. Пещеры разбойников плохо защищены от непогоды. То же самое можно сказать о тех, кто промышляет бушрейнджерством и грабит в буше.

– Вообще-то сегодня днем я сам пытался промышлять в кустарнике на Пустоши, но мне не повезло. Я остановил лорда-мэра в позолоченной карете, с лакеями в бархате и золотых кружевах, нарядными, как попугаи. Да только ничего путного из этого не вышло: у лорда-мэра в карманах не оказалось ни единой монеты. У одного из лакеев нашлось шесть новых пенни – лорд-мэр всегда платит своим слугам жалованье новыми пенни. Я потратил четыре пенса на хлеб и сыр, а там, на столе, лежат оставшиеся два пенса. Ах, какое жалкое ремесло!

И он снова набил трубку.

Мы выключили газ, чтобы сделать отцу приятный сюрприз, когда тот вернется домой. Мы сидели, разговаривали, и все было просто здорово. Никогда еще новый человек не нравился мне так, как этот грабитель. Мне было его ужасно жаль. Он рассказал, как в более счастливые времена служил военным корреспондентом и редактором, а еще был конокрадом и драгунским полковником.

И вдруг, как раз когда мы рассказывали ему о лорде Тоттенхэме и о том, что сами однажды были разбойниками, он поднял руку и сказал:

– Ш-ш-ш!

Мы замолчали и прислушались. Скрежет, скрежет, скрежет… Он доносился откуда-то снизу.

– Там что-то складывают в мешок, – прошептал грабитель. – Вот, слышите? Умолкните и дайте мне пистолет и кочергу. Теперь-то уж точно грабитель.

– Пистолет игрушечный, он не выстрелит, – сказал я, – но вы можете взвести курок.

Потом мы услышали щелчок.

– Открыли оконный шпингалет, – тихо сказал грабитель. – Ну и ну! Какое приключение! Вы, ребята, оставайтесь здесь, я сам им займусь.

Но мы с Дикки сказали, что тоже должны пойти. Грабитель позволил нам спуститься с ним до нижней ступеньки кухонной лестницы; мы захватили с собой каминные щипцы и лопату.

В кухне горел очень слабый свет. Любопытно, но никому из нас даже в голову не пришло, что наш грабитель мог устроить нам ловушку, чтобы удрать. Мы ни разу не усомнились в его честном слове и оказались правы.

Этот благородный разбойник рывком распахнул кухонную дверь и ворвался в кухню с большим игрушечным пистолетом в одной руке и кочергой в другой, крича точно так же, как раньше кричал Освальд:

– Сдавайтесь! Вы обнаружены! Сдавайтесь, или я буду стрелять! Руки вверх!

А мы с Дикки загремели щипцами и лопатой, чтобы враг знал, что нас больше, и все мы вооружены до зубов.

Мы услышали на кухне хриплый голос:

– Хорошо, хозяин! Уберите вашу стрелялку. Я сдамся. Черт бы меня побрал, мне это ремесло все равно в печенках сидит.

Тут мы с Дикки вошли. Наш грабитель стоял с самым величественным видом, широко расставив ноги и направив пистолет на съежившегося взломщика. Второй грабитель был крупным мужчиной, который, по-моему, не собирался отпускать бороду, но немножко бороды у него все-таки выросло. Он обмотал шею красным шарфом и носил меховую шапку, лицо у него было красное, голос хриплый. Как он отличался от нашего грабителя! Новый грабитель стоял у корзины с тарелками, держа потайной фонарь. Когда мы зажгли газ, то подумали, что вот он-то просто вылитый взломщик, ничуть не похожий на пирата или на разбойника с большой дороги, или еще на кого-нибудь лихого и благородного.

Пошаркав ногами с угрюмым видом, он спросил:

– Ну, и чего вы не зовете полицию?

– Честное слово, не знаю, – ответил наш грабитель, потирая подбородок. – Освальд, почему мы не вызываем полицию?

Должен сказать – не каждому грабителю я позволил бы называть меня по имени, но тогда я об этом не подумал, а просто спросил:

– Вы хотите, чтобы я привел полицейского?

Наш грабитель посмотрел на второго грабителя и не ответил.

Тогда второй грабитель заговорил очень быстро, шныряя по сторонам неприятными блестящими глазками.

– Послушайте, хозяин, я совсем на мели, да поможет мне бог. И разрази меня гром, если я хоть что-то у вас стащил. Вы же сами знаете, тут немного того, на что парень может позариться. – Тут он потряс посудной корзинкой, словно сердился на нее, и желтоватые ложки и вилки зазвенели. – Я как раз смотрел это шоу «Банковские каникулы», когда вы пришли. Отпустите меня, сэр. Ну же, у меня дома свои детки, будь я проклят, если вру… Такие же пареньки, как ваши, и что с ними будет, если меня посадят? Я не так давно занимаюсь этим, сэр, и не очень-то ловок.

– Определённо, – сказал наш грабитель.

Элис и остальные к тому времени спустились посмотреть, что происходит. Элис потом сказала мне, что они решили – уж на этот раз точно кошка.

– Не очень-то я ловок, сэр, вы и сами видите. А если вы меня отпустите, я брошу это проклятущее ремесло, провалиться мне, если не брошу. Не будьте так суровы к парню, мистер, подумайте о моей жене и детках. У меня одна такая же, как ваша маленькая мисси, благослови господь ее доброе сердечко.

– В вашей семье, похоже, есть любые дети, какие требуются вам по обстоятельствам, – сказал наш грабитель.

– О, отпустите его! – взмолилась Элис. – Если у него такая же девочка, как я, что она будет делать? А если бы на его месте был наш отец?

– Не думаю, что у него есть маленькая девочка вроде тебя, дорогая, – проговорил наш грабитель, – и, по-моему, будет безопаснее, если он отправится под замок.

– Попроси папулю, чтобы он меня отпустил, мисс, – сказал вор. – Попроси хорошенько, он тебе не откажет.

– Если я попрошу, вы обещаете никогда не возвращаться?

– Никогда в жизни не вернусь сюда, мисс, – очень серьезно ответил грабитель и снова посмотрел на корзинку с ложками и вилками… Как будто одного их вида было достаточно, чтобы держаться подальше от такого дома, как сказал потом наш грабитель.

– И вы будете хорошо себя вести и перестанете грабить? – спросила Элис.

– Я начну новую жизнь, мисс, только помогите мне.

– О, отпустите его! – попросила Элис. – Я уверена, он будет паинькой.

Но наш грабитель сказал, что так не поступают, надо дождаться возвращения отца.

И тут внезапно и очень четко заговорил Эйч-Оу:

– По-моему, несправедливо так делать, раз вы сами грабитель.

Стоило ему это сказать, как взломщик воскликнул:

– Ничего себе меня надули!

Наш грабитель сделал шаг вперед, чтобы его схватить, но прежде, чем мы успели бы подумать: «Привет!» – второй взломщик одной рукой ударил по пистолету, другой сбил нашего грабителя с ног и выскочил в окно. Освальд и Дикки напрасно попытались его остановить, ухватив за ноги.

У этого негодяя еще хватило наглости просунуть голову в окно и сказать:

– Я передам от вас приветы жене и деткам!

С тем он и исчез, пока Элис и Дора пытались поднять нашего грабителя и спрашивали, не ранен ли он. Он не пострадал, если не считать шишки на затылке. Наш грабитель встал, и мы его отряхнули. На кухне всегда пыльно, ведь Элиза не утруждает себя уборкой.

– Давайте закроем ставни, – сказал он. – Беда не приходит одна. Раз уж явились двое взломщиков, полагаю, может явиться и дюжина.

Итак, мы закрыли ставни, что Элизе строго-настрого приказано делать перед уходом, только она никогда этого не делает.

Когда мы вернулись в кабинет отца, грабитель сказал:

– Ну и ночка у нас! – и снова положил ноги на каминную решетку, чтобы ботинки продолжали дымиться.

Мы заговорили все разом. То было самое замечательное приключение в нашей жизни, хоть и не связанное с поисками сокровищ – по крайней мере, искали не мы. Полагаю, сокровища искал второй взломщик, но ничего ценного не нашел, а наш грабитель сказал, что не верит ни единому его слову о детях, похожих на нас с Элис.

Потом раздался щелчок калитки, и мы воскликнули:

– Вот и папа!

– Вот теперь пора вызывать полицию, – сказал грабитель.

Мы все вскочили. Мы так его полюбили, и нам казалось несправедливым, что его посадят в тюрьму, а того ужасного, неуклюжего громилу – нет.

– О, нет! – вскричала Элис. – Бегите! Дикки выпустит вас через заднюю дверь. Скорее, скорее, идите!

– Да, идите! – сказали все мы и потянули его к двери.

Мы дали ему шляпу, трость и всё, что нашлось у нас в карманах… Но было уже поздно: отец вставил ключ в замочную скважину.

Папа быстро вошел, выдыхая морозный воздух, и начал говорить:

– Все в порядке, Фоулкс, я достал…

Тут он остановился, как вкопанный, и уставился на нас, а после сказал тоном, который мы все ненавидим:

– Дети, что всё это значит?

С минуту все молчали.

– Фоулкс, я должен извиниться за этих ужасных пострелят… – обратился отец к нашему грабителю, а тот потер руки, засмеялся и воскликнул:

– Вы ошибаетесь, дорогой сэр, я не Фоулкс! Я грабитель, захваченный этими молодыми людьми самым доблестным образом. «Руки вверх, сдавайтесь, или я стреляю» и все такое прочее. Честное слово, Бэстейбл, у тебя достойные дети! Хотел бы я, чтобы мой Денни был таким же отважным.

Тут мы начали прозревать… И прозрение было таким неожиданным, что нас как будто сбили с ног.

Наш грабитель сказал, что никакой он не грабитель, он всего лишь старый друг нашего отца. Они вместе учились в колледже, и он пришел после обеда, чтобы попросить у отца рекомендательное письмо к врачу, потому что его сынишка Денни разболелся. Отец тогда как раз пытался починить замок, который сломал Эйч-Оу. Отец отправился через пустошь в Ванбру-парк, чтобы повидать знакомых богачей и получить у них письмо, а мистер Фоулкс остался дожидаться его возвращения, потому что хотел сразу узнать, удалось получить письмо или нет. Если бы не удалось, мистеру Фоулксу пришлось бы обратиться к кому-нибудь другому.

Мы онемели от изумления.

Наш грабитель рассказал отцу о втором взломщике и извинился за то, что позволил ему сбежать, но отец сказал:

– О, все в порядке. Бедный малый, а вдруг у него и вправду дети – никогда нельзя сказать наверняка… Как говорится: «Прости обиду ближнему своему». Но расскажи мне, как тебя захватили. Должно быть, это было довольно занимательно.

И тогда наш грабитель рассказал отцу, как я с криком ворвался в комнату с пистолетом… Ну вы уже знаете, как это было. Но он так расписал про отважных юнцов и про то, что мы все в отца, что я побагровел от стыда, хоть и укрылся с головой одеялом. Наконец, я проглотил штуку, которая иногда застревает в горле, когда надо заговорить, и сказал:

– Папа, вообще-то я не думал, что в кабинете кто-то есть. Сперва мы решили, что это кошка, а после я подумал, что там никого нет, и просто пошутил. Когда я сказал: «Сдавайся!» и все такое, я просто играл, понимаешь?

Но наш грабитель возразил:

– Как же, дружище! А когда ты обнаружил, что в кабинете действительно кто-то есть, разве ты выронил пистолет и сбежал, э?

– Нет, я подумал: «Надо же! И вправду грабитель! Что ж, все пропало, но я могу продолжать в том же духе и посмотрим, что тогда произойдет».

Я был рад, что признался, потому что отец похлопал меня по спине и назвал молодчиной, а наш грабитель сказал: я ведь все равно не запаниковал. Хотя мне было очень жарко под одеялом, я был доволен и объяснил, что другие сделали бы то же самое, если бы догадались.

Потом отец принес еще эля, посмеялся над тем, как Дора взяла ответственность за первый эль на себя, и достал коробку инжира, которую купил для нас раньше, но не отдал из-за того, что мы свалили снег на сборщика платы за воду. Тут пришла Элиза и принесла хлеб с сыром и остатки бараньей шейки – отец называет ее холодной бараниной. Мы устроили пир, настоящий пикник: все сидели, где хотели, и ели руками. Просто красота!

Мы просидели до двенадцати часов ночи, и никогда еще я так не радовался тому, что не родился девчонкой. Остальным было нелегко, ведь они поступили бы точно так же, если бы додумались. Но как же приятно, когда отец называет тебя молодчиной!

Уходя, мистер Фоулкс сказал Элис:

– До свидания, Харди.

И Элис, конечно, поняла, что он имеет в виду, и крепко-крепко его поцеловала.

– Я еще раньше хотела вас поцеловать, – призналась она, – когда вы сказали, что никто вас не поцеловал, когда вы ушли с пиратского корабля.

– Знаю, дорогая, – ответил он.

Дора тоже его поцеловала и спросила:

– Неужели все, что вы рассказали, было неправдой?

– Я старался как следует играть свою роль, милая, – просто ответил наш грабитель.

И он отлично ее сыграл, ничего не скажешь. С тех пор мы часто с ним виделись, а еще с его сыном Денни и дочкой Дейзи, но это уже другая история.

И если кто-нибудь из вас, мои читатели, пережил два таких приключения за одну ночь, вы можете написать мне и рассказать.

Всё.

Глава четырнадцатая. Волшебная лоза

Вы даже не представляете, как неуютно было в доме в тот день, когда мы стали искать золото с помощью волшебной лозы. Похоже на весеннюю уборку в зимнее время. Все ковры были свернуты, потому что отец велел Элизе привести дом в порядок, ведь на следующий день к обеду будет гость. Элиза позвала на помощь поденщицу, и они везде расплескали воду, а еще на лестнице валялись метлы и щетки, чтобы люди о них спотыкались… Эйч-Оу споткнулся и набил большую шишку, а когда начал жаловаться, Элиза ответила, что нечего ему соваться, куда не просят, нужно сидеть в детской. Мы перевязали Эйч-Оу голову полотенцем, и он, перестав плакать, начал изображать раненого героя Англии, умирающего в кубрике, в то время как остальные по приказу раненого героя выполняют свой долг. Элис была Харди, я – врачом, остальные – командой. Игра в Харди напомнила нам о нашем дорогом грабителе. Мы жалели, что его здесь нет, и гадали, увидим ли мы его еще когда-нибудь.

Мы удивились, что отец пригласил кого-то на обед, потому что теперь он, похоже, не думал ни о чем, кроме бизнеса. Пока жива была мама, люди часто приходили к нам обедать, дела не отнимали у отца кучу времени и не доставляли столько хлопот, а мы состязались, кто прямо в ночной рубашке прокрадется дальше всех и стащит что-нибудь вкусненькое с тарелок, когда гости выйдут из столовой.

Элиза плохо готовит. Она сказала отцу, что умеет готовить простые блюда, но папа говорит, это только ее фантазии.

Мы сидели в детской, пока не вошла поденщица и не велела нам убираться – она собиралась свернуть наш ковер, как и остальные, чтобы нанятый человек выколотил пыль изо всех сразу. Когда очень пыльный ковер подняли, мы нашли под ним трехпенсовую монету, которую я потерял много лет назад – вот какая Элиза лентяйка.

Эйч-Оу устал быть раненым героем, а Дикки так устал от безделья, что Дора сказала:

– Я чувствую – через минуту ты начнешь дразнить Ноэля…

Конечно, Дикки заявил, что вовсе не собирается никого дразнить, а идет на Пустошь. Дескать, он слышал, что сварливые женщины могут выгнать мужчину из дома, а теперь убедился: это чистая правда.

Освальд всегда старается сохранить мир, поэтому он велел Дикки заткнуться и не выставлять себя ослом.

Элис сказала:

– Вообще-то Дора первая начала!

А Дора вздернула подбородок и велела Освальду не лезть не в свое дело, да и мнения Элис тоже никто не спрашивал.

В общем, все мы сидели надувшись, пока Ноэль не сказал:

– Нечего ссориться из-за пустяков. Знаете, «пусть собакам нравится лаять и кусаться»[13]. И пока вы спорили, я сочинил еще кое-что:

Ссоры – это очень дурно,

Они вас желчью наполняют,

А ругаться некультурно,

Это каждый, братцы, знает.

Мы рассмеялись и перестали ругаться. Ноэль такой смешной со своими стихами, но на этот раз он попал в точку. Стоит начать ссориться, и потом уже трудно остановиться… Часто еще задолго до того, как другие готовы расплакаться и помириться, я вижу, как глупо мы себя ведем, и мне хочется смеяться, но я не говорю остальным, какие они дурачки, потому что тогда они разозлятся еще больше. Интересно, почему так?

Элис сказала, что Ноэль достоин того, чтобы стать поэтом-лауреатом, вышла на холод и принесла из сада лавровые листья – такие пятнистые – а Дора смастерила из них венок, который мы водрузили на голову Ноэля. Он был очень доволен, но несколько листьев осыпалось на пол, и Элиза велела:

– А ну, прекратите.

Наверное, слово «прекратите» взрослые говорят чаще всех других слов.

Тут вдруг Элис вспомнила о своей старой идее поисков сокровищ и предложила:

– Давайте попробуем волшебную лозу.

Освальд сказал:

– Прекрасная жрица, мы жаждем найти золото, сокрытое под землей, поэтому молим тебя пустить в ход магическую лозу и указать нам, где зарыт клад.

– Желаете ли вы выковать из золота шлемы и кольчуги? – спросила Элис.

– Да, – подтвердил Ноэль, – и цепи, и колье.

– Держу пари, ты не знаешь, что такое «колье», – сказал Дикки.

– Нет, знаю! Это гривна.

Мы спросили, что такое гривна, но Ноэль не ответил.

– А еще мы хотим сделать из золота прекрасные кубки, – сказал Освальд.

– Да, чтобы пить кокосовое молоко, – вставил Эйч-Оу.

– И желаем построить из золота прекрасные дворцы, – сказал Дикки.

– И покупать разные вещи, – подхватила Дора, – очень много вещей. Новые воскресные платья, шляпы, лайковые перчатки и…

Она бы еще долго перечисляла, что хочет купить, но мы напомнили, что еще не нашли золото.

К этому времени Элис накинула на плечи зеленую детскую скатерть, повязала голову старой сине-желтой мебельной накидкой и сказала:

– Если ваши намерения честны, ничего не бойтесь и следуйте за мной.

И она спустилась в переднюю. Мы все следовали за ней, распевая «Героев». Это мрачная песня, которую девочки учили в школе, и мы всегда ее вспоминаем, когда хотим изобразить духовные песнопения.

Элис остановилась у вешалки для шляп, подняла руки (насколько позволяла скатерть на плечах) и сказала:

– А теперь, великий алтарь золотого идола, даруй мне волшебную лозу, чтобы я могла использовать ее на благо страдающего народа.

Подставка для зонтиков изображала алтарь золотого идола и даровала Элис старый школьный зонтик. Элис понесла его, зажав между ладонями.

– Сейчас я спою волшебную песнь. Вы не должны ничего говорить, просто следуйте за мной, куда бы я ни пошла, как за своим вождем, понимаете? А когда под нами окажется золото, волшебный жезл начнет крутиться в руке жрицы, как живое существо, старающееся вырваться. Вы станете там копать и найдете клад с золотом. Эйч-Оу, если ты будешь так топать, кто-нибудь придет и велит нам прекратить. А теперь ступайте за мной.

Она поднялась наверх, спустилась вниз и вошла по очереди в каждую комнату. Мы на цыпочках следовали за ней. На ходу Элис пела, но не из книги – Ноэль сочинил песнь, пока она переодевалась в жрицу:

– Ясеневая лоза колдуна,

Ты для того мне дана,

Чтобы золото достать

хоть с морского дна!

Когда мы добрались до комнаты, где была Элиза, та сказала:

– Убирайтесь отсюда!

Но Дора ответила, что это всего лишь игра, и мы ничего не будем трогать, и обувь у нас у всех чистая, поэтому Элиза может нас впустить. Нам позволили войти.

Жрице-то было хорошо, но всем остальным – немного скучно, потому что Элис не позволяла нам петь. В общем, мы сказали, что с нас хватит, и если она не может найти золото, мы оставим эту затею и сыграем во что-нибудь другое. Жрица попросила:

– Хорошо, подождите минутку, – и продолжала петь.

Затем мы все потопали за ней в детскую, где ковер был поднят, а доски пахли жидким мылом. Тут Элис сказала:

– Лоза дергается, лоза дергается! Еще раз поём гимн, хором!

Мы снова запели «Героев», и в середине песни зонт выпал у нее из рук.

– Волшебный жезл дал знак, – заявила Элис. – Копайте здесь, мужественно и проворно!

Мы не совсем понимали, как копать, но начали царапать пол руками.

– Не глупите! – сказала жрица. – Тут же проводили газ и одна половица шатается. Копайте, если вам дорога жизнь, ибо еще до захода солнца вернется дракон, охраняющий клад, и его огненная ярость сделает вас его легкой добычей.

Итак, мы стали копать… То есть, приподняли расшатанную половицу. А Элис всплеснула руками и вскричала:

– Узрите несметные сокровища! Золото, грудами лежит золото, а в него воткнуты серебряные слитки и бриллианты!

– Как смородинки в кексе, – сказал Эйч-Оу.

– Потрясающее сокровище, – зевая, проговорил Дикки. – Давайте вернемся за ним в другой раз.

Но Элис уже стояла на коленях возле дыры.

– Позвольте мне полюбоваться золотым великолепием, которое было скрыто от людских глаз на протяжении многих веков. Взирайте, как волшебная лоза привела нас к сокровищам столь блестящим, какие еще никогда… Освальд, не толкайся так! Какие еще никогда не созерцал ни один монарх… Послушайте, а там вправду что-то есть. Я видела блеск!

Мы подумали, что она шутит, но когда Элис попыталась пролезть в слишком маленькую для нее дыру, мы поняли: она говорит серьезно.

– Дай-ка взглянуть, – сказал я, но ничего не увидел, даже когда лег на живот.

Остальные тоже легли и попытались что-нибудь разглядеть – все, кроме Ноэля, который стоял и, глядя на нас, говорил, что мы – громадные змеи, явившиеся, чтобы напиться из волшебного источника. Он решил стать рыцарем, сразившим громадных змей своим добрым мечом, и даже занес зонтик, но Элис сказала:

– Хорошо, через минутку мы станем змеями, но сейчас… Я точно что-то видела. Ноэль, будь добр, принести спички.

– Что ты видела? – спросил Ноэль, очень медленно идя за спичками.

– Что-то яркое, вон там, в углу, под доской, напротив балки.

– Может, это блестит крысиный глаз, – сказал Ноэль. – Или змеиный.

Мы не совали головы в дыру, пока он не вернулся со спичками.

Тогда я чиркнул спичкой, и Элис воскликнула:

– Вот оно!

И вправду! Это был полусоверен, слегка запыленный и все равно блестящий. Может, мышь, которую потревожили, когда убирали ковры, смахнула хвостом многолетнюю пыль с части полусоверена. Мы так и не поняли, как он туда попал, но Дора смутно вспомнила, как однажды, когда Эйч-Оу был совсем маленьким, мама дала ему подержать монетки, а он их уронил и монеты раскатились по полу. Возможно, полусоверен был одной из тех монет.

Мы очень обрадовались находке, и Эйч-Оу захотел немедленно пойти и купить маску за четыре пенса. Раньше ее продавали за шиллинг, но теперь она стоила очень дешево, потому что День Гая Фокса закончился, да и в маске была небольшая трещина. Но Дора сказала:

– Я не уверена, что это наши деньги. Давай подождем и спросим отца.

Но Эйч-Оу не собирался ждать, и я его понимал. Дора в этом отношении ну прямо как взрослая и как будто не понимает: если тебе что-то очень нужно, значит, нужно прямо сейчас и тебе не хочется ждать ни минуты.

Поэтому мы пошли и спросили совета у дяди Альберта. Он корпел над одним из дурацких романов, которые ему приходится писать, чтобы заработать на жизнь, но сказал, что мы ему ничуть не мешаем.

– Глупость моего героя поставила его в затруднительное положение, – объяснил он. – Что ж, сам виноват. Оставлю его размышлять над невероятной тупостью – идиотским безрассудством! – которые его до этого довели. Будет ему урок. А я тем временем всецело отдамся удовольствию беседы с вами.

Вот за что я люблю дядю Альберта. Он всегда говорит как по книжке, и все-таки его можно понять. Думаю, в глубине души он больше похож на нас, чем большинство взрослых людей. Он умеет красиво играть. Я никогда не встречал никого, кто был бы так хорош в этом деле, кроме нашего грабителя, а грабителя мы сами втянули в игру. Но именно дядя Альберта первым научил нас, как говорить по-книжному, когда вы кого-то изображаете, и научил рассказывать историю с самого начала, а не с середины (как делает большинство людей). Освальд об этом вспомнил и начал с самого начала, но, когда он дошел до того момента, как Элис назвалась жрицей, дядя Альберта сказал:

– Пусть жрица сама изложит историю подобающим слогом.

И Элис начала:

– О верховный жрец великого идола, смиреннейшая из твоих рабынь взяла школьный зонт вместо волшебной лозы и запела песню-завыва… Или как ее там.

– Может, песню-воззвание? – спросил дядя Альберта.

– Да, а потом я все ходила и ходила, и остальные устали, так что лоза упала, и я велела копать. Мы копали в том месте, где газовщики расшатали половицу, и под половицами нашли настоящие полсоверена, вот они.

Дядя Альберта взял монету и осмотрел.

– Великий первосвященник надкусит монету, чтобы проверить, не фальшивая ли она.

Он и так и сделал и продолжал:

– Поздравляю, вы действительно принадлежите к числу тех, к кому благоволят бессмертные. Сперва вы находите в саду полкроны, а теперь вот это. Первосвященник советует рассказать о случившемся отцу и спросить, можете ли вы оставить деньги себе. Мой герой начинает раскаиваться, но он нетерпелив. Я должен вытащить его из передряги. Ступайте с миром.

Конечно, благодаря Киплингу мы знаем, что «ступайте с миром» означает: «проваливайте, да поживее». Поэтому мы ушли.

Мне очень нравится дядя Альберта. Я стану таким же, когда вырасту. Он дал нам «Маугли», и он ужасно умный, хоть ему и приходится писать истории для взрослых.

В тот же вечер мы рассказали обо всем отцу. Он добродушно отнесся к нашей находке, разрешил оставить полсоверена себе и пожелал хорошо повеселиться, когда мы будем тратить сокровище. А потом сказал:

– Завтра к нам приходит на обед индийский[14] дядя вашей дорогой матери. Поэтому, пожалуйста, не двигайте наверху мебель больше необходимого. А Эйч-Оу может надеть тапочки или какую-нибудь другую мягкую обувь. Я всегда могу различить среди вашего топота стук его ботинок.

Мы сказали, что будем вести себя очень тихо.

– Этот индийский дядюшка не привык к детям и пришел поговорить со мной о делах. Очень важно, чтобы Эйч-Оу вел себя тихо. Как думаешь, Дора, может быть, в шесть часов уложить его спать, а Ноэля…

Но Эйч-Оу сказал:

– Папа, честно слово, я не буду шуметь. Я скорее простою весь вечер на голове, чем побеспокою индейского дядюшку своими ботинками.

А Элис сказала, что Ноэль никогда не шумит.

– Хорошо, – рассмеявшись, ответил отец и повторил, что мы можем потратить полсоверена на что угодно, но добавил: – Только, ради бога, не вздумайте начинать с него бизнес. Многие совершают такую ошибку – начинают бизнес с недостаточным капиталом.

Весь вечер мы обсуждали этот вопрос и решили, что, поскольку мы не собираемся начинать бизнес с полусоверена, нет смысла его придерживать и можно устроить настоящий королевский пир.

На следующий день мы пошли и купили все нужное для пира: инжир, миндаль, изюм и сырого кролика. Элиза пообещала его приготовить, если мы потерпим до завтра, ведь сегодня к обеду придет дядя-индеец и она очень занята приготовлением всяких вкусных блюд. Мы купили кролика, потому что устали от говядины и баранины, а у отца нет кредита в птичнике. Мы купили и цветы, чтобы поставить их на стол, когда к отцу придет гость.

Еще мы приобрели для пира миндальную карамель, малиновый лимонад, мятные леденцы, апельсины, кокосы и другие лакомства и убрали все в верхний ящик. Это ящик для игрушек Эйч-Оу, и мы заставили его переложить свое барахло в старый чемодан отца. Эйч-Оу становится достаточно взрослым, чтобы научиться жертвовать своими удобствами ради общего блага, а кроме того, его ящик отчаянно нуждался в уборке.

Мы все поклялись честью древнего дома Бэстейблов, что не притронемся к лакомствам, пока Дора на следующий день не даст сигнал, и сунули Эйч-Оу несколько карамелек, чтобы ему было легче сдержать клятву.

Мы еще не знали, что следующий день станет самым памятным днем в нашей жизни.

Но это уже другая история.

Думаю, последнюю фразу полезно запомнить на тот случай, если вы не сможете придумать, как закончить главу. Я вычитал ее у другого писателя, Киплинга. Кажется, я уже о нем упоминал, но он того заслуживает!

Глава пятнадцатая. «Лоу, бедный индеец!»[15]

Отец правильно сделал, что попросил нас не шуметь, потому что дядя-индеец собирался поговорить с ним о делах, но в нашем доме шумят не только ботинки моего младшего брата. Мы отобрали их у Эйч-Оу и заставили надеть домашние тапочки Доры, мягкие, шерстяные, с тончайшей подметкой. Конечно, нам хотелось увидеть дядю, поэтому мы, тихие, как мыши, смотрели на него через перила. Но как только Элиза впустила гостя, она сразу ушла на кухню, и тут раздался такой шум и грохот, какого мы в жизни не слыхивали. Как будто начался Судный день или все кастрюли и тарелки в доме швырнули на пол. После Элиза сказала, что всего лишь уронила в суматохе чайный поднос и пару чашек с блюдцами.

– Господи помилуй! – воскликнул дядя.

А после он вошел в кабинет отца, дверь закрылась, и мы его уже не видели.

Не думаю, что ужин удался. Что-то пригорело, я уверен. Мы все учуяли запах горелого… В смысле, подгорело еще что-то кроме баранины.

До конца обеда Элиза никого из нас, кроме Доры, не пускала на кухню. Потом мы взяли остатки десерта и съели на лестнице, за углом, где нас нельзя было увидеть из прихожей, если не зажечь газ на первом этаже. Вдруг дверь кабинета отворилась, дядя вышел и стал рыться в кармане плаща. После мы узнали, что он искал портсигар. Теперь мы сумели получше его рассмотреть. Он был похож не на индейца, а на загорелого широкоплечего англичанина. Конечно, он нас не видел, но мы слышали, как он бормочет себе под нос:

– Кошмарный ужин! Гм, да.

Вернувшись в кабинет, он неплотно закрыл дверь. Эта дверь не закрывалась плотно с тех пор, как мы отвинтили замок, чтобы вытащить точилку для карандашей, которую Эйч-Оу засунул в замочную скважину. Мы не подслушивали, правда-правда, но у дяди-индейца очень громкий голос, а отец не хотел, чтобы бедный индеец его перекричал, поэтому тоже говорил громко, как подобает мужчине. Я услышал, как отец сказал, словно бы через силу, что это очень хороший бизнес, и ему нужен только небольшой начальный капитал. Дядя отозвался:

– Ха-ха!

А потом:

– Боюсь, этому бизнесу нужен не капитал, а толковое управление.

Отец ответил:

– Не очень приятная тема, мне жаль, что я ее затронул. Предлагаю поговорить о чем-нибудь другом, сэр. Позвольте наполнить ваш бокал.

Индеец сказал что-то насчет марок вина и о том, что бедный сломленный человек вроде него должен беречь свое здоровье. Отец предложил:

– Ну тогда виски.

Потом они заговорили о туземных расах и о чем-то имперском, и стало совсем неинтересно. Тогда Освальд вспомнил, что нельзя слушать чужие разговоры, даже ненароком, и сказал:

– Наверное, они не хотят, чтобы мы их слышали…

– Ой, да какая разница? – отозвалась Элис и тихо, но очень плотно закрыла дверь кабинета.

Оставаться на лестнице больше не было смысла, и мы пошли в детскую.

– Теперь я все понял, – сказал Ноэль. – Конечно, отец устроил пир для индейца, потому что тот бедный сломленный человек. Мы могли бы и сами догадаться, мы ведь читали: «Лоу, бедный индеец!» – ну, вы помните.

Мы все согласились и обрадовались, что все разъяснилось, ведь раньше мы не понимали, зачем отцу понадобился этот обед и почему он не пустил нас в столовую.

– Бедные люди очень гордые, – сказала Элис. – Наверное, отец решил, что индейцу будет стыдно, если мы, дети, узнаем о его нищете.

– Бедность не позор, – отозвалась Дора. – Мы должны уважать честную бедность.

С этим мы тоже согласились.

– Жаль, что обед получился таким ужасным, – заметила Дора.

Освальд тем временем подбрасывал в огонь куски угля – руками, чтобы не шуметь. Он очень рассудительный мальчик, поэтому не вытирал пальцы о штаны, как, возможно, сделали бы Ноэль или Эйч-Оу, а просто вытер их носовым платком Доры, пока та отвлеклась на разговор.

– Да, боюсь, обед был просто кошмарным, – продолжала Дора. – Но стол выглядел очень красиво благодаря нашим цветам. Я сама их поставила, а Элиза послала меня одолжить серебряные ложки и вилки у матери соседского Альберта.

– Надеюсь, бедный индеец – честный человек, – мрачно сказал Дикки. – Когда ты нищий и сломленный, серебряные столовые приборы могут стать для тебя большим искушением.

Освальд велел ему не говорить глупостей, ведь если индеец наш родственник, он не может сделать ничего бесчестного. А Дора сказала, что все в порядке: она сама вымыла ложки и вилки и пересчитала их, и все они оказались на месте. Она сложила их в кожаный футляр и отнесла матери соседского Альберта.

– А брюссельская капуста была вся мокрая и переваренная, – сообщила Дора, – картофель серый, и в подливке плавали черные кусочки, а баранина была синевато-красной и мягкой посередке. Я видела, когда ее разрезамли. Яблочный пирог выглядел очень красиво, но яблоки не допеклись. А то, что пригорело… вы, наверное, учуяли… так это был суп.

– Жаль, – проговорил Освальд. – Вряд ли бедняге индейцу удается каждый день хорошо пообедать.

– И нам тоже, – сказал Эйч-Оу. – Но уж завтра мы попируем.

Я подумал обо всем, что мы купили на наши полсоверена: о кролике, сладостях, миндале, изюме, инжире и кокосовом орехе; потом подумал о мерзкой баранине и остальном, что сегодня давали на обед… А пока я обо всем этом думал, Элис сказала:

– Давай попросим бедного индейца завтра пообедать с нами.

Я бы и сам предложил, да не успел.

Мы заставили малышей лечь спать, пообещав положить на туалетный столик записку, чтобы утром или проснувшись посреди ночи они сразу узнали, удалась ли наша затея. А потом мы, старшие, все организовали.

Я занял пост у задней двери. Дикки должен был бросить шарик между перилами, когда дядя соберется уходить, чтобы я мог обежать вокруг и встретить его у выхода.

Это похоже на мошенническую проделку, но вдумчивый и внимательный читатель поймет, что мы не могли спуститься вниз, в прихожую, и сказать дяде в присутствии отца:

– Папа накормил вас отвратительным, кошмарным обедом, но если вы придете завтра и попируете с нами, мы покажем вам, что считаем деликатесами.

Итак, когда дядя собрался уходить, отец проводил его до дверей, а потом вернулся в кабинет (с очень грустным видом, как сказала после Дора).

Бедный индеец, спустившись с крыльца, увидел меня у калитки.

Ничуть не задирая нос перед бедняком, я сказал:

– Добрый вечер, дядя! – так вежливо, будто ему предстояло сесть в одну из раззолоченных карет, в каких разъезжают богатеи, а не топать пешком по грязи четверть мили до станции… Если у него не хватит денег на проезд в трамвае.

– Добрый вечер, дядя, – повторил я, потому что он молча смотрел на меня.

Думаю, он не привык, чтобы мальчики разговаривали с ним вежливо. Некоторые мальчишки совсем не умеют правильно себя вести, особенно с престарелыми бедняками.

Поэтому я еще раз сказал:

– Добрый вечер, дядя.

Только тогда он ответил:

– Вам пора в постель, молодой человек. Гм, да.

Тут я понял, что должен говорить с ним напрямик, как мужчина с мужчиной. Так я и сделал.

– Вы обедали с моим отцом, и мы нечаянно услышали, как вы сказали, что обед был кошмарный. Вот мы и подумали: раз вы индеец, то, возможно, очень бедны…

Я не хотел говорить, что мы услышали страшную правду из его собственных уст.

– Потому что вы же знаете: «Лоу, бедный индеец»… И вам не каждый день случается хорошо пообедать. Нам очень жаль, что вы бедный. Не хотите ли завтра пообедать с нами, с детьми, я имею в виду? Будут очень-очень вкусно: кролик, миндальная карамель, кокосовый орех… Не обращайте внимания на то, что мы знаем, как вы бедны, потому что честная бедность не позор, и…

Я мог бы еще долго продолжать в том же духе, но он перебил:

– Клянусь честью! Как тебя зовут, а?

– Освальд Бэстейбл, – ответил я. Надеюсь, вы, читатели, до сих пор не догадывались, что когда я говорил об Освальде, я все время говорил о себе.

– Освальд Бэстейбл? Господи помилуй! – сказал бедный индеец. – Да, я с удовольствием с вами пообедаю, мистер Освальд Бэстейбл. Очень любезное и сердечное приглашение. Спокойной ночи, сэр. В час дня, полагаю?

– Да, в час, – ответил я. – Спокойной ночи, сэр.

Потом я вернулся в дом и рассказал, как все прошло. Мы положили на туалетный столик в комнате младших мальчиков такую записку: «Бедный индеец придет в час. Кажется, он был очень благодарен за мою доброту».

Мы не признались отцу, что дядя собирается с нами обедать, поскольку, как я уже объяснил, это было бы невежливо. Но Элизе нам пришлось сказать, что к обеду явится друг и мы хотим, чтобы все прошло замечательно. Наверное, она решила – мы пригласили соседского Альберта, но в тот день она была в хорошем настроении и согласилась приготовить кролика и сделать пудинг с изюмом.

В час дня явился дядя-индеец. Я впустил его, помог снять пальто, подбитое мехом, и повел прямо в детскую. Мы должны были обедать там, как обычно, ведь с самого начала решили, что ему будет приятнее, если его примут, как своего. Мы условились относиться к нему как к члену семьи, потому что лишние церемонии заставят его подумать, будто мы заносимся перед ним, бедняком.

Дядя пожал нам всем руки, спросил, сколько каждому из нас лет, в какие школы мы ходим, и покачал головой, когда мы сказали, что у нас сейчас каникулы. Я чувствовал себя довольно неловко – мне всегда не по себе, когда речь заходит о школе – и не мог придумать, как бы повести разговор, чтобы гость понял, что мы собираемся общаться на равных. Я спросил, играет ли он в крикет. Он ответил, что давненько не играл. А потом все молчали, пока не принесли еду.

Мы все умылись и причесались перед приходом гостя и выглядели очень мило, особенно Освальд, который тем утром постригся. Когда Элиза принесла кролика и вышла, мы уставились друг на друга «в безмолвном отчаянии», как пишут в книгах. Казалось, нас ждет скучный обед, вроде того, на котором бедный индеец побывал вчера; только, конечно, угощение будет вкуснее. Дикки пнул Освальда под столом, чтобы заставить его что-то сказать, – а ведь Дик был в новых твердых ботинках! – но Освальд не пнул в ответ.

Тут дядя спросил:

– Вы будете нарезамть мясо, сэр, или я?

Вдруг Элис сказала:

– Какой обед вы предпочитаете, дядя, взрослый или с играми?

Тот, не колеблясь ни секунды, ответил:

– Обед с играми, конечно. Гм, да.

И мы поняли, что все в порядке. Поэтому сразу показали дяде, как быть бесстрашным охотником. Кролик стал оленем, которого мы убили в зеленом лесу с помощью наших верных тисовых луков. Когда дядя нарезал мясо, мы поджарили кусочки, насадив их на заостренные палочки. Кусок дяди немного подгорел, но он сказал, что всё очень вкусно и что дичь всегда вкуснее, если ты сам ее добыл.

Когда Элиза убрала кроличьи косточки и принесла пудинг, мы подождали, пока она выйдет и закроет за собой дверь, а потом поставили блюдо на пол и по обычаю выплеснули пудинг в блюдо. Пудинг сделался загнанным диким кабаном, и нелегко его оказалось убить, даже вилками! Дядя нападал на пудинг очень свирепо, подпрыгивал и выл, протыкая его вилкой, но когда пришла его очередь есть, сказал:

– Нет, спасибо, подумайте о моей печени. Гм… Да.

Но он съел немного миндаля и изюма – мы забрались на верхушку комода, чтобы сорвать их с ветвей больших деревьев. И еще отведал фиг из груза, который богатые купцы привезли на своем корабле – длинный ящик из комода стал кораблем. Остальные получили конфеты и кокосовый орех.

Это был славный, прекрасный пир, и когда он закончился, мы сказали, что надеемся, он удался лучше вчерашнего обеда. А дядя ответил:

– Никогда в жизни так не наслаждался.

Он был слишком вежлив, чтобы сказать, что на самом деле думает об обеде, которым угостил его папа. И мы поняли, что хоть дядя и беден, но настоящий джентльмен.

Он курил сигару, пока мы доедали остатки, и рассказывал об охоте на тигров и о слонах. Мы расспрашивали его о вигвамах, вампумах, мокасинах и бобрах, но он, похоже, то ли ничего не знал о чудесах своей родной земли, то ли стеснялся о них говорить.

Дядя нам очень понравился, и, когда он собрался уходить, Элис подтолкнула меня локтем.

– От того полусоверена, который мы нашли, остался один шиллинг, три пенса и фартинг, – сказал я. – Возьмите их, пожалуйста, потому что вы нам очень нравитесь, а нам эти деньги не нужны, правда, и мы бы предпочли, чтобы они были у вас.

– Я возьму три пенни, – ответил он, крутя и разглядывая трехпенсовик, – но не могу забрать у вас всё. Кстати, откуда у вас деньги на этот королевский обед? Вы сказали, что нашли полсоверена… Гм, да?

Мы принялись рассказывать о разных способах, которыми искали сокровища, и в конце концов дядя сел, чтобы внимательно нас выслушать. Под конец мы рассказали, как Элис играла в поиск с помощью волшебной лозы и действительно нашла полсоверена.

Тут дядя сказал, что хотел бы увидеть, как она проделает такое снова. Но мы объяснили, что лоза указывает только на золото и серебро, а мы совершенно уверены, что в доме больше нет золота, потому что внимательно все осмотрели.

– Ну тогда серебро, – предложил он. – Давайте спрячем корзинку со столовым серебром, а маленькая Элис заставит лозу его найти. Гм, да.

– В корзинке больше нет серебра, – сказала Дора. – Элиза попросила меня одолжить серебряные ложки и вилки для вчерашнего обеда у матери соседского Альберта. Отец никогда не замечает, чем ест, но Элиза подумала, что вам серебро больше понравится. Наше собственное серебро отнесли в починку, и, наверное, у отца не хватило денег заплатить человеку, который его чинил, потому что серебро так и не вернулось.

– Господи помилуй! – повторил дядя, глядя на дыру, которую мы прожгли в большом кресле, когда праздновали в доме День Гая Фокса. – А сколько вы получаете карманных денег?

– Нам их больше не дают, – сказала Элис, – но, право, нам не нужен этот шиллинг. Пусть он лучше будет у вас.

И остальные подтвердили:

– Да!

Но дядя не взял шиллинг, зато задал много вопросов, прежде чем уйти. На прощание он сказал:

– Ну, молодежь, мне всё очень понравилось. Я не забуду вашего гостеприимства. Возможно, бедный индеец когда-нибудь сможет пригласить вас всех на обед.

Освальд сказал, что мы с удовольствием придем, если дяде это будет по средствам, но пусть он не утруждается, готовя такой же прекрасный обед, как наш, потому что мы прекрасно можем обойтись холодной бараниной и рисовым пудингом. Вообще-то мы ненавидим баранину и рисовый пудинг, но Освальд знает, как хорошо себя вести.

А потом бедный индеец ушел.

На этой вечеринке мы не нашли никаких сокровищ, но очень хорошо провели время, и я уверен, что дядя тоже не скучал.

Огорченные его уходом, мы почти не пили чай, зато радовались, что угодили бедному индейцу и сами получили удовольствие. Кроме того, как сказала Дора, «спокойствие души – непрерывный пир», поэтому неважно, хочется ли вам чаю.

Только Эйч-Оу, похоже, не считал, что непрерывный пир – это спокойствие, и Элиза дала ему порошок от желудка в красносмородиновом желе, которое осталось от скверного отцовского обеда.

Но все остальные были вполне здоровы, поэтому Эйч-Оу, наверное, просто объелся кокосом. Мы надеялись, что с дядиным желудком все в порядке, но не знали этого наверняка.

Глава шестнадцатая. Конец поискам сокровищ

Мой рассказ приближается к концу, и этот конец был таким удивительным, что теперь у нас все по-другому. Нашу жизнь как будто перевернуло вверх тормашками землетрясение, и она стала расчудесной.

День после того, как дядя протыкал вместе с нами пудинг вилкой, начался уныло и печально. Но никогда не знаешь наверняка, что случится потом. Этому дню суждено было стать днем великих событий, однако раннее утро не предвещало ничего подобного – сплошное несчастье и расстройство. Все мы чувствовали себя неважно, не знаю почему, а отец сильно простудился, и Дора уговорила его не ехать в Лондон, а остаться в тепле и уюте в своем кабинете. Она приготовила папе овсянку. Она готовит ее лучше Элизы, у которой каша вечно сбивается в комочки, внутри которых сухие хлопья.

Мы старались вести себя как можно тише, и я заставил Эйч-Оу сесть за уроки, как советовал Великодушный Благодетель. Но какая была скукотень! Бывают дни, когда тебе кажется, что все, что с тобой могло случиться, уже случилось, и всю оставшуюся жизнь тебе суждено заниматься чем-то унылым. Так обычно чувствуешь себя в дождливые дни. Но, как я уже сказал, никогда не знаешь наверняка, что случится потом.

Дикки сказал, что если так всё пойдет и дальше, он убежит из дома и станет моряком, а Элис сказала, что было бы неплохо уйти в монастырь. Эйч-Оу капризничал из-за порошка, который дала ему Элиза, поэтому пытался читать сразу две книги – по одной каждым глазом – только потому, что одну из книг хотелось почитать Ноэлю. Так поступать очень эгоистично, к тому же у Эйч-Оу из-за этого только сильнее разболелась голова. Эйч-Оу уже достаточно взрослый, чтобы понимать: вести себя эгоистично – нехорошо, и, когда он стал жаловаться на головную боль, Освальд сказал ему, что он сам виноват, ведь я старше и мой долг говорить младшему брату, что такое хорошо и что такое плохо. Но Эйч-Оу расплакался, и Освальду пришлось его утихомиривать, потому что отцу был нужен покой. Поэтому Освальд сказал:

– Если ты не замолкнешь, тебя съедят!

А Дора упрекнула Освальда, что тот обижает маленького.

Тогда Освальд решил ни во что больше не вмешиваться и подошел к окну, чтобы посмотреть, как мимо проезжают трамваи. Эйч-Оу тоже начал смотреть, и Освальд, который знает, как быть великодушным и прощать, дал ему на время огрызок синего карандаша и два почти новых писчих пера.

Они смотрели на дождь, плещущий по камням улицы, когда со стороны вокзала подъехал четырехколесный кэб.

– А вот и карета феи-крестной! – крикнул Освальд. – Она остановится здесь, вот увидите!

Все остальные тоже подошли к окну, чтобы посмотреть. Освальд просто так сказал, что экипаж остановится, поэтому был поражен, когда кэб действительно остановился. На его крыше лежали коробки, из окна торчали пухлые свертки, как будто пассажир собирался ехать на море или это была разъездная лавка. Кэбмен слез с козел, и кто-то изнутри начал подавать ему множество свертков разных форм и размеров. Кэбмен набрал полные руки и ухмылялся, глядя на свертки.

– Жаль, что никто не сказал ему, что он ошибся домом, – заметила Дора.

Из кэба высунулась нога, нащупывая ступеньку, – так черепаха выпрастывает лапы из-под панциря, если ее приподнять, а потом появилась вторая нога и еще какие-то свертки, и тут Ноэль закричал:

– Бедный индеец!

Да, это был он.

Элиза открыла дверь, а мы все облокотились на перила. Отец услышал шум, когда свертки и коробки начали складывать в прихожей, и вышел из кабинета, забыв, что сильно простужен. А вот если ты выйдешь с простудой, взрослые назовут тебя беспечным и непослушным.

Потом мы услышали, как бедный индеец говорит отцу:

– Послушай, Дик, я вчера обедал с твоими ребятишками, они тебе, наверное, рассказали. Самые веселые детёныши, каких я когда-либо видел! Почему позавчера ты не позволил мне с ними повидаться? Старшая – вылитая бедная Джейни, а что касается юного Освальда, он настоящий мужчина! Если он не мужчина, то я негр! Гм, да! И, Дик, я не удивлюсь, если найду друга, который вложит деньги в твое дело… Гм?

Потом они с отцом вошли в кабинет, дверь за ними закрылась, а мы спустились вниз, чтобы посмотреть на свертки. Некоторые были в старых грязных газетах, перемотанных обрывками тряпья, а некоторые – в коричневой бумаге и завязаны магазинной бечевкой. Еще там были коробки. Мы гадали: дядя что, переехал к нам жить со всеми вещами? Или это товары на продажу? Некоторые свертки пахли специями, а один, уверяла Элис, был тюком тканей. Спустя некоторое время мы услышали, как кто-то взялся за ручку двери кабинета, и Элис сказала:

– Бежим!

Мы все спаслись бегством, кроме Эйч-Оу, которого дядя поймал за ногу, когда тот пытался подняться вслед за нами по лестнице.

– Осматриваешь багаж, а? – спросил дядя.

Тут мы все спустились вниз, потому что было бы нечестно бросить Эйч-Оу в беде, а кроме того, мы хотели посмотреть, что в свертках.

– Я ничего не трогал, – сказал Эйч-Оу. – Вы будете жить у нас? Надеюсь, да.

– Ничего страшного, если вы и потрогали, – сказал всем нам хороший добрый индеец. – Потому что эти свертки – для вас.

Я несколько раз рассказывал, как мы онемели от изумления, ужаса, радости и тому подобного, но не помню, чтобы мы немели больше, чем тогда, когда это услышали.

– Я рассказал одному старому другу, как хорошо мы с вами пообедали, и про трехпенсовик, и про волшебную лозу, и про все остальное, и он прислал вам в подарок все эти мелочи. Некоторые вещи прибыли прямиком из Индии.

– Вы приехали из Индии, дядя? – спросил Ноэль.

Услышав: «Да», мы все очень удивились, потому что никогда не думали, что он индиец, а не индеец. Мы-то думали, он краснокожий, а теперь поняли, почему он не разбирается бобрах, мокасинах и тому подобном.

С помощью Элизы свертки отнесли в детскую. Дядя принялся их распаковывать и распаковывал до тех пор, пока не завалил бумагой весь пол. Отец тоже пришел и сел в кресло Гая Фокса.

Рассказать невозможно обо всем, что прислал нам добрый дядюшкин друг. Должно быть, он замечательный человек.

Там были игрушки для малышей и модели паровозов для Дика и меня, и много книг, и японские фарфоровые чайные сервизы для девочек – красно-белые с позолотой, были сладости, развесные и в коробках, и много ярдов мягкого шелка из Индии девочкам на платья, и настоящий индийский меч для Освальда, и книга японских картин для Ноэля, и несколько шахматных фигурок из слоновой кости для Дикки: ладьи в них были слонами с замковой башней на спине. Так называется железнодорожная станция – «Слон и замок»[16], и раньше я никогда не понимал, как это выглядит. В коричневую бумагу оказались завернуты коробки с играми и большие ящики с консервированными фруктами и всякой всячиной. А в потрепанных старых газетных свертках и ящиках приехала всякая всячина из Индии. Я никогда еще не видел столько красоты: резные веера, серебряные браслеты, нитки янтарных бус, ожерелья из необработанных драгоценных камней – дядя сказал, что это бирюза и гранат; шали и шелковые шарфы, коричневые с позолотой ларцы, шкатулки из слоновой кости, серебряные подносы и всякие медные штуковины.

Дядя говорил:

– Это вам, молодой человек.

Или:

– Маленькой Элис понравится этот веер.

Или:

– Думаю, мисс Дора будет хорошо смотреться в зеленом шелке. Гм, да.

У отца был такой вид, будто все это ему снится, пока дядя не протянул ему нож для разрезания бумаги из слоновой кости и коробку сигар со словами:

– Дик, вот подарки от моего старого друга, который говорит, что он и твой старый друг тоже.

Тут он подмигнул, а отец подмигнул в ответ, хотя всегда запрещает нам подмигивать.

Это был чудесный день. Вот они, настоящие сокровища!

Я никогда не видел такого множества подарков, прямо как в сказке, и даже Элиза получила шаль. Наверное, она ее заслужила, потому что приготовила кролика и пудинг, а Освальд говорит, что она не виновата, что курносая, непричесанная и чистить зубы любит не больше, чем ковры. Но Освальд старается относиться снисходительно даже к тем, кто не моет уши.

После индийский дядя часто нас навещал, и его друг всегда что-нибудь нам присылал. Один раз он прислал по соверену каждому, и дядя честно их передал. Один раз он послал нам денег на прогулку в Хрустальный Дворец, и дядя нас туда отвел, а в другой раз купил нам билеты в цирк.

Когда Рождество было уже близко, дядя сказал:

– Помните, когда я с вами обедал, вы обещали когда-нибудь прийти с ответным визитом, если я однажды смогу позволить себе устроить званый обед. Так вот, я собираюсь его устроить… Рождественскую вечеринку. Не на Рождество, потому что его все встречают дома, а на следующий день. Холодная баранина и рисовый пудинг. Придете? Гм, да?

Мы сказали, что с радостью придем, если отец отпустит, потому что так положено отвечать. Бедный индиец, я имею в виду дядю, сказал:

– Ваш отец не будет возражать… Он тоже придет, а как же.

Мы все приготовили для дяди рождественские подарки. Девочки сшили ему чехол для носовых платков и чехол для расчески из подаренного им шелка. Я купил ему нож с тремя лезвиями, Эйч-Оу раздобыл свисток-манок, очень громкий, а Дикки внес свою долю денег за нож. Ноэль пожертвовал индейскую шкатулку из слоновой кости, которую дядин друг прислал в чудесный день волшебного кэба. Ноэль сказал, что это самая красивая вещь, какая у него есть, и он уверен – дядя не рассердится, что она не куплена на свои деньги.

Думаю, дела отца пошли в гору. Наверное, дядин друг вложил деньги в папин бизнес, и это помогло, как еда умирающему с голоду. Во всяком случае, нам купили новые костюмы, а девочкам сшили платья из зеленого индийского шелка, и в день Рождества мы отправились в гости в двух кэбах: отец с девочками в одном, а мы, мальчики, в другом.

Нам было ужасно интересно, где живет дядя-индиец, потому что в приглашении ничего об этом не говорилось. Когда кэб начал подниматься по холму в сторону Пустоши, мы подумали, что, возможно, дядя живет в одном из убогих домишек в дальней части Гринвича. Но кэб оставил позади Пустошь, въехал в большие ворота, а потом покатил между кустов, сплошь белых от инея, как сказочный лес, потому что было Рождество. Наконец мы остановились перед одним из тех веселых, больших красных домов со множеством окон, которые снаружи кажутся некрасивыми, а внутри очень уютные. На ступеньках стоял дядя-индиец, весь такой большой и величественный, в синем пальто и желтом меховом котиковом жилете, со связкой ключей на поясе.

– Он что, получил тут место дворецкого? – спросил Дикки. – Бедный сломленный человек…

Ноэль считал, что это вполне возможно, потому что в таких больших домах, как он слышал, бывают тысячи величественных дворецких.

Дядя спустился по ступенькам, сам открыл дверцу кэба (что, по-моему, не входит в обязанности дворецкого) и ввел нас в дом.

Мы очутились в прекрасном холле с медвежьими и тигровыми шкурами на полу, с большими часами, на которых днем появлялось лицо солнца, а ночью – луным, а из дверки в часах выходил Дедушка Время. На часах была надпись «Флинт. Эшфорд, 1776 год». Еще в холле стоял стеклянный ящик с чучелом лисы, поедающей утку, а над дверями красовались рога оленей и других животных.

– Сперва зайдем ко мне в кабинет, – сказал дядя, – и пожелаем друг другу счастливого Рождества.

Тут мы поняли, что он не дворецкий, что это его собственный дом, ведь кабинет бывает только у хозяина.

Кабинет дяди оказался ничуть не похож на папин. Книг здесь почти не было, зато были шпаги, ружья, газеты, великое множество обуви и наполовину распакованные коробки, из которых торчали индийские вещи.

Мы вручили дяде подарки, и он ужасно обрадовался. Потом он подарил нам свои рождественские подарки. Вы, наверное, уже устали слушать о подарках, но я должен сказать, что всем нам достались часы с выгравированными на них нашими именами. Все часы были серебряные, только Эйч-Оу достались латунные часы «Уотербери».

– Они под стать твоим ботинкам, – сказал дядя. Я не понял, что он имел в виду.

Тут дядя посмотрел на отца, и отец сказал:

– Расскажите им, сэр.

Дядя кашлянул, встал и произнес речь.

– Леди и джентльмены, мы собрались, чтобы обсудить важный вопрос, который вот уже несколько недель занимает внимание уважаемого джентльмена, сидящего напротив, и меня самого.

Я сказал:

– Слушайте, слушайте!

А Элис прошептала:

– Забыл, что сделали с морской свинкой?

Конечно, вы знаете, что с ней сделали, если читали «Алису в Стране Чудес»: там свинку, аплодисментами мешавшую докладчику, засовывали в мешок.

Дядя продолжал:

– Я собираюсь жить в этом доме, а поскольку он слишком велик для меня одного, ваш отец согласился вместе с вами переехать жить ко мне. Поэтому, если не возражаете, мы будем жить здесь все вместе. Пусть, с божьей помощью, дом станет счастливым для нас всех. Гм, да!

Он высморкался и расцеловал нас. Поскольку было Рождество, я не возражал, хотя я уже слишком большой, чтобы меня целовали.

– Огромное вам спасибо за подарки, – сказал дядя, – но у меня есть подарок, который я ценю больше всего на свете.

Я подумал, что с его стороны не совсем вежливо так говорить, но потом увидел, что он имеет в виду трехпенсовую монету, висящую на цепочке его часов. Тогда я, конечно, понял, что это та самая монетка, которую мы ему подарили.

– Дети, вы дали мне три пенса, когда думали, что я бедный индеец, – сказал дядя. – И я буду хранить ваш трехпенсовик до конца жизни. Я попросил нескольких друзей присоединиться к нашему празднику, потому что у нас сегодня новоселье. Гм, да.

Потом он пожал отцу руку, и они высморкались, а отец сказал:

– Ваш дядя самый добрый… самый…

Но дядя перебил:

– Ну-ну, Дик, без глупостей!

Тут Эйч-Оу спросил:

– Значит, вы вовсе не бедный? – таким тоном, как будто был очень разочарован.

– Мне хватает денег на мои скромные нужды, Эйч-Оу, спасибо. А бизнес вашего отца обеспечит его деньгами, которых хватит на ваши нужды. Гм, да.

Потом мы все спустились вниз, как следует разглядели лису и заставили дядю снять стекло, чтобы осмотреть ее со всех сторон. После этого дядя повел нас по дому, самому уютному из всех, в которых я когда-либо бывал. В гостиной отца висел прекрасный портрет мамы.

Наверное, дядя и вправду был очень богат.

Этот конец похож на конец книжек Диккенса; но я думаю, что в жизни получилось гораздо веселее, чем в книге. Вот какой хороший у нас дядя, как он замечательно всё устроил. Подумайте, как было бы скучно, если бы в тот день, когда мы предложили ему взять наши деньги, он ответил бы: «Да не нужны мне ваши грязные шиллинг и три пенса! Я вообще-то очень богат!»

Вместо этого он приберег известие о своем богатстве до Рождества, а потом всё разом и выложил. И я ничего не могу поделать с тем, что конец получился как у Диккенса, потому что всё и было именно так. Реальная жизнь часто похожа на книги.

После того, как мы осмотрели дом, нас провели в гостиную, и там мы увидели миссис Лесли, которая дала нам два шиллинга и пожелала доброй охоты, и лорда Тоттенхэма, и дядю соседского Альберта, и самого Альберта, и его мать (я не очень ее люблю), а больше всего мы обрадовались нашему собственному грабителю – он пришел с двумя своими детьми и в новом костюме. Дядя сказал, что позвал людей, которые были к нам добры, и Ноэль спросил:

– А где же благородный редактор, которому я посвятил стихи?

Дядя ответил, что у него не хватило смелости пригласить к обеду незнакомого редактора, но с лордом Тоттенхэмом он давно дружит, и лорд познакомил дядю с миссис Лесли, поэтому он имел честь и удовольствие приветствовать ее на нашем новоселье. И он склонился в поклоне перед миссис Лесли, как рисуют на рождественских открытках.

– А мистер Розенбаум? – спросила Элис. – Он был к нам добр, для него приглашение стало бы приятным сюрпризом.

Все засмеялись, а дядя ответил:

– Твой отец вернул ему соверен, который он вам одолжил. Боюсь, мистер Розенбаум не вынес бы еще одного приятного сюрприза.

Тут я сказал, что мясник тоже был очень добр… Но взрослые только смеялись, а отец сказал, что не стоит приглашать всех деловых знакомых на частный обед.

Настало время обеда, и мы вспомнили, как дядя говорил о холодной баранине и рисовом пудинге. Но обед был прекрасный, и я никогда еще не пробовал такого десерта!

Нам выдали тарелки, чтобы мы могли унести их в другую гостиную: там было гораздо веселее, чем за одним столом со взрослыми. Но дети грабителя остались с отцом. Они были очень застенчивыми и испуганными, почти не раскрывали рта, только смотрели на все блестящими глазами. Эйч-Оу сказал, что они похожи на белых мышек, но потом мы узнали их получше и в конце концов они перестали быть такими пугливыми. О них можно рассказать много интересного, но лучше я напишу о них в другой книге, потому что в этой уже нет места.

Весь день мы играли в «необитаемые острова» и пили за здоровье дяди имбирный эль. Эйч-Оу опрокинул свою кружку на зеленое шелковое платье Элис, а она даже не стала его ругать. У братьев не должно быть любимиц, Освальд никогда не опустится до такого… Но если у него и есть самая любимая сестра, то хоть разрывай его дикими лошадьми, он не признается, кто это.

Теперь мы будем жить в большом доме на Пустоши, ну разве не здорово?

Миссис Лесли часто нас навещает, а еще в гости приходят наш собственный грабитель и дядя соседского Альберта. Индийский дядя его любит, потому что дядя Альберта тоже бывал в Индии и сильно загорел; но соседского Альберта наш дядя не любит и называет мямлей. Я буду учиться в Рагби[17], как и Ноэль, и Эйч-Оу, а потом, возможно, поступлю в Баллиол, колледж, где учился отец. У Баллиола есть сразу два герба, а такое разрешается иметь не многим колледжам. Ноэль собирается стать поэтом, а Дикки хочет помогать отцу вести бизнес.

Наш дядя – добрейший старик. Подумать только, мы бы никогда его не нашли, если бы не решили стать искателями сокровищ! Ноэль написал об этом стихотворение:

Лоу! Бедный индеец издалека

Приехал туда, где мы жили пока.

Мы искали сокровища, но доброго дядю нашли:

самое лучшее сокровище целой земли.

Я подумал, что стишки так себе, но Элис показала их дяде, и ему очень понравилось. Он поцеловал Элис, похлопал Ноэля по спине и сказал:

– Кажется, я и сам нашел неплохое сокровище, хотя никогда не был профессиональным кладоискателем. Гм, да.

Примечания

1

День Гая Фокса (или Ночь Гая Фокса) – традиционный английский праздник в ночь на 5 ноября, когда запускают фейерверки, отмечая раскрытие так называемого Порохового заговора. В ночь на 5 ноября 1605 года группа заговорщиков во главе с Гаем Фоксом собиралась взорвать английский парламент.

2

Дик Терпин – знаменитый английский разбойник 18 века.

3

Клод Дюваль – француз, разбойничавший в Англии в 17 веке.

4

Чарльз Джордж Гордон – один из самых знаменитых британских генералов XIX века. Убит при осаде Хартума во время англо-суданской войны.

5

Смитфилд – главный мясной рынок Лондона. Раньше тут было также место казней. В XVI веке, когда в Британии брали верх то католики, то протестанты, здесь сжигали тех, кого считали еретиком.

6

Альфред Теннисон – поэт XIX века, любимый поэт королевы Виктории.

7

Когда молода я была и безумна,

купила я скрипку за двадцать пять су,

и все мелодии я игралана холмах, на долах и в лесу.

8

Мерси большое тебе, корова,

За молоко к моему обеду.

Каждое утро и каждый вечер

Свой хлеб я ем, твое молоко я пью.

9

Quis (лат.) – кто?

10

Ego (лат.) – я.

11

Имеется в виду роман Фредерика Марриета «Дети Нового Леса», где четырем детям из дворянской семьи пришлось выживать в лесу во времена английской революции. Эвард был старшим из детей, которых старый лесник выдал за своих внуков, чтобы спасти от солдат Кромвеля.

12

Баллиол – один из колледжей Оксфордского университета.

13

Начало детской песенки, призывающей не ссориться: «Пусть собакам нравится лаять и кусаться, ибо их такими создал Бог…»

14

По-английски «индиец» и «индеец» – одно и то же слово, вот откуда возникла путаница.

15

«Лоу, бедный индеец!» – цитата из поэмы Александра Поупа «Опыт о Человеке»: «Лоу, бедный индеец! Чей простодушный разум видит Господа в облаках или слышит его в ветре». Фраза была настолько известна, что на Западе индейцев называли «Бедный Лоу» или просто «Лоу».

16

«Слон и замок» – название старого лодонского паба, на вывеске которого изображен слон с замковой башней на спине. Теперь так называется и станция метро, и примыкающий к ней район.

17

Рагби – известная школа в одноименном городе в Уоркшире.

Content

Эдит Несбит
История искателей сокровищ

Глава первая. Совещание, посвященное изысканию путей и средств

Глава вторая. Копатели-кладоискатели

Глава третья. Мы – детективы

Глава четвертая. Доброй охоты

Глава пятая. Поэт и редактор

Глава шестая. Принцесса Ноэля

Глава седьмая. Мы – разбойники

Глава восьмая. Мы – издатели

Глава девятая. В.Б

Глава десятая. Лорд Тоттенхэм

Глава одиннадцатая. «Кастильский Аморозо»

Глава двенадцатая. Благородство Освальда

Глава тринадцатая. Грабитель и взломщик

Глава четырнадцатая. Волшебная лоза

Глава пятнадцатая. «Лоу, бедный индеец!»

Глава шестнадцатая. Конец поискам сокровищ

Примечания