Кербабаев Берды Муратович

Сейтаков Беки

Курбанов Байрам

Карпов Павел Яковлевич

Курбансахатов Курбандурды

Джумаев Нариман

Аборский Александр

Солтанниязов Берды

Рыбин Валентин Фёдорович

Таганов Тангрыкули

Эсенов Рахим Махтумович

Аннасахатов Сапаргельды

Хаидов Аллаберды

Джумагельдыев Тиркиш

Белов Юрий

Назаров Ашир

Курдицкий Вячеслав Павлович

Алланазаров Реджеп

Оразбердыева Огультэч

Курбанов Ташли

Таган Атаджан

Дурдыев Какаджан

Данилов Николай

Атаев Сейиднияз

Курдицкая Таисия

Дурдыев Ата

Меляевв Ходжанепес

Чаша джейрана (Сборник рассказов писателей Туркмении)

Редакционная коллегия: А. Агабаев, X. Дерьяев, Б. Кербабаев, А. Кекилов, Б. Сейтаков.

Составитель А. Агабаев.

© Перевод на русский язык, издательство «Советский писатель», 1974 г. Рассказы, отмеченные в содержании звездочкой, на русском языке печатаются впервые.

Берды Кербабаев

ПАСТУХ

(перевёл А. Ференчук)

Майская ночь близилась к концу. Еще ярко мерцали звезды и отчетливо был виден Млечный Путь, безмятежно спали в траве солисты разноголосого птичьего хора, а воздух по-утреннему свежел, и над степью плыли нежные звуки туйдука[1].

Мурад сидел на бугорке и, полузакрыв глаза, водил из стороны в сторону длинной дудкой. Звуки то высоко взлетали, то вдруг опускались на землю, медленно таяли, и тогда в тишине слышалось дробное топотанье овечьей отары, растянувшейся по склону холма.

Весна в нынешнем году расщедрилась: после снега полили дожди, теплые, обильные, и трава пошла в рост. Раздобревшие овцы с трудом носили тяжелые, как валуны, курдюки, выбирали самую сочную траву и, казалось, больше дремали, сбившись в кучу, чем паслись.

Зато курчавые ягнята не знали устали: они резвились, точно озорные ребятишки, наскакивали друг на друга, бодались, взбрыкивали точеными копытцами.

Когда взошло солнце, Мурад сунул туйдук за пояс, взял кривую чабанскую палку и, наказав подпаску не спускать с отары глаз, зашагал по степи к горизонту, где недавно встала буровая вышка. На ней до самого рассвета горели огни, — казалось, звезды опускались с неба на перекладины вышки. Это и привлекло внимание старого чабана.

«Раз поднялась к облакам вышка со звездами, значит, поднялись большие мастера, — шагая, размышлял Мурад. — Это они живут в белом шатре на такыре. Кто будет со мною спорить?»

Высокая трава опутывала ноги, мешала идти. Пригретая солнцем, она горьковато пахла, а когда к ее запаху ветер примешивал медовый настой полевых цветов, то Мураду и вовсе чудилось, что он хмелеет.

За сорок лет жизни в степи старому чабану редко доводилось видеть такую пестроту красок; распустились и те цветы, о которых он давно забыл. Они выглядывали из травы, и на них было жаль наступать.

«И впрямь, воткни в эту землю палку, хорошенько полей — зазеленеет! Кто сможет со мною поспорить? — рассуждал про себя Мурад, молодо поблескивая иссиня-черными глазами. — Земле вдоволь воды — и она будет родить что твоей душе угодно. Дойдет Каракумский канал до нашей пустыни, и все убедятся в этом».

Несмотря на преклонный возраст, Мурад вышагивал споро, далеко вперед выбрасывал длинные ноги, туго обернутые толстыми портянками, обутые в чокои. Не доходя до вышки, он остановился, задрав голову в косматой папахе и подставив солнцу скуластое лицо с выщипанной бородкой. Солнце золотило рыжие пучки волос, торчавшие из его хрящеватых больших ушей.

Мураду никогда еще не доводилось видеть такую вышку. Он несколько раз обошел ее кругом, разглядывая балки, уходящие конусом в небо. Внутри вертелась труба, из нее текла разжиженная красновато-бурая глина. Труба медленно уходила в землю. Бурильщики, увлеченные работой, не замечали гостя.

«Видно, это очень дорогая труба, если от нее не отрывают глаз», — решил чабан.

К удивлению Мурада, труба вдруг перестала вертеться, плавно поползла вверх и стала ломаться на части. Бурильщики подхватывали отрезки трубы и складывали на землю. А железо ползло и ползло вверх и по-прежнему ломалось.

— Глубоко вы запрятали трубу в землю, — поздоровавшись, сказал Мурад. — Что, надеетесь найти пуп Земли?

Стоявший ближе всех к чабану мастер улыбнулся и постучал кулаком по деревянной перекладине вышки.

— Найдем, машина нам поможет. Кстати, глубина скважины, старик, не так уж и велика: всего двести метров.

Мурад многозначительно поджал губы и покачал головой, словно ему все было ясно.

— Хочешь увидеть, что вытряхнут рабочие из трубы? — предложил мастер.

— Да, — признался Мурад. — А как тебя зовут? Ты туркмен?

— Зовут меня Айдаром, фамилия — Аширлиев. А тебя?

— Я чабан… Мурад. Отара пасется вон за теми барханами.

Рабочие стали выколачивать из последнего колена трубы песок, и старый чабан склонился над ним. Песок был мокрый и разных оттенков. Бурильщики называли его породой. Они складывали образцы этой самой породы в длинные, как корыто у степного колодца, ящики. Один рабочий все время что-то записывал в тетрадь.

Айдар Аширлиев присел на край пустого ящика и, достав из кармана куртки пачку папирос, закурил. Мурад опустился рядом с ним, положив на колени посох, спросил:

— Для чего песок с такой глубины? Разве его мало в барханах?

Мастер выпустил струю дыма, сбил ногтем с папиросы пепел и окинул старика недоверчивым взглядом.

— Неужели ты не слышал, что здесь пройдет канал?

Старый чабан нахмурился.

— Я думал, канал пойдет от большой воды… А вы дырочку просверлили, — сказал он.

Аширлиев бросил на землю окурок, придавив его башмаком, и подвинулся ближе к чабану.

— Не сердись, послушай меня, — сказал он. — Ну разве ты сам не сходишь на новое место, прежде чем перегнать отару?

— Только ленивый не сделает этого, — ответил Мурад. Он потеребил бородку, усмехнулся.

К беседующим подошел старший мастер Жигайлов; на нем были измазанный в глине комбинезон, соломенная шляпа. Он поздоровался с Мурадом и обратился к Айдару:

— Чаем бы сперва попотчевал гостя, а ты — учить! Прошу в палатку!..

Старик оперся на палку и поднялся с ящика.

— В народе говорят: «Не ленись, когда зовут, — можешь потерять и не найти». Спасибо за приглашение. Ко мне в гости приходите — зарежу барашка. Ты, начальник, не бойся: зарежу своего, а не колхозного барашка.

Около палатки мастер придержал Мурада за локоть.

— Осторожно, яшули, там злая собака… У нее щенки.

Мурад высвободил локоть и смело пошел вперед, не замедляя шагов.

— Собака не укусит чабана, — сказал он.

И в самом деле, бросившаяся было ему навстречу крупная рыжая сука вдруг остановилась, вильнула хвостом, взвизгнула.

Мурад опустился на колени и заглянул в собачью конуру. На соломе, прижавшись друг к другу, лежали шесть лобастых щенков. Лицо старого чабана просветлело от улыбки. Собаки были его страстью, всю жизнь они дружили с ним, сопровождали его в пустыне.

Просунув в конуру руку, старик вытащил самого рослого щенка, высоко поднял его над головой.

— У-у, какой ты! — бормотал он, трепля щенка за вислые уши. — Подрастешь и станешь зорким сторожем. В твои владения не сунется волк, ты с него шкуру спустишь! Скажи, старший среди мастеров, волки подходят и к вашей вышке? — спросил он, гладя щенка.

— Волков не видели, тут бродят шакалы, лисицы… Хороший сторож нужен и в нашем хозяйстве.

Старик согласно кивнул.

— Спасибо, что растишь, начальник, мне помощников…

— Каких помощников, яшули? — спросил Жигайлов.

— Разве тебе мало одной собаки? — прищурившись, спросил Мурад. — Сука — ваша, а щенки — мои. Пойдет?

Жигайлов весело расхохотался, погрозил пальцем:

— Ну и хитер, яшули! Можно подумать, что мы обязались готовить для тебя кадры сторожей.

Мурад оперся на палку руками, положил на них подбородок и лукаво посмотрел на хозяина щенков.

— Могут ли добрые соседи что-нибудь жалеть друг для друга? — сказал он. — Когда будет нужда, посылай ко мне машину, и она не вернется без жирного барана.

Жигайлов подошел к чабану и обнял его.

— Я пошутил, яшули, — сказал он. — Считай, что щенки твои. Можешь забирать их, когда захочешь. Бери в придачу и суку.

— Нет, — возразил Мурад. — Вам тоже нужен сторож.

— Ладно, — сказал старший мастер, — договорились. Прошу к нашему шалашу!

Мурад вошел в палатку. Вдоль брезентовых стен стояли аккуратно застланные одеялами раскладушки, около каждой — тумбочка. Посреди палатки возвышался стол, на нем была баночка с букетом цветов. Углы палатки закрывали ситцевые занавески.

Навстречу Мураду вышла молодая смуглая женщина с ребенком на руках. Пастух недоуменно взглянул на Жигайлова.

— В пустыне женщина — чудо. Откуда она?

— Не надумал ли ты жениться, яшули?

— Я сам люблю шутить, — наморщив лоб, сказал Мурад, — но серьезный вопрос требует такого же ответа.

Жигайлов улыбнулся.

— Да это наша повариха.

— О-о, у вас свой повар!

Женщина опустила ребенка на пол и, гремя посудой, принялась собирать на стол. Пастух следил за ее проворными руками. «И почему я до сих пор не догадался взять в пески жену? — размышлял он. И безнадежно махнул рукой. — К чему мечтать о пустом? Жена не может оставить детей. Они учатся. А я привык жить один в пустыне. Не беда, что мы с женой редко видимся, так оно даже лучше: каждый раз, как возвращаюсь домой, будто заново женимся…»

Пока Мурад раздумывал, в палатке появилась еще одна женщина. Окинув прищуренным взглядом ее просторное платье, округло вздутое спереди, Мурад перевел глаза на старшего мастера.

— А это тоже повариха? Не бойся, я не собираюсь жениться. Мне, кроме моей старухи, никто не нужен.

— Моя жена. Знакомьтесь, — сказал мастер.

Мурад осторожно пожал протянутую ему женщиной руку.

— Наша земля щедрая. Если есть вода — ни единое зернышко не пропадет, даст урожай, — сказал он.

— Мы строители, а не крестьяне, Мурад-ага, — принимая шутку, отозвался старший мастер.

— Понимаю… И все-таки виды на урожай неплохие… Как думаете назвать мальчика?

— Ты уверен, что будет сын? — спросил в свою очередь Жигайлов.

— Наши степи любят, когда рождаются ребята.

— Э, Мурад-ага, да ты рассуждаешь, как бай! — сказал старший мастер. — Значит, когда рождаются девочки, ты не рад?

— У меня три сына и три дочери, — ответил чабан. — И все мне дороги одинаково. Старший сын — агроном, второй — зоотехник, дочь в Москве учится.

— В каком же она институте?

— Энгеу, что ли? В самом большом… А ты говоришь, я против девочек! Кто может сказать, что я дал образование сыновьям и отказал в нем дочерям?

— Ты что-то больно расхвастался, Мурад-ага, — заметил Жигайлов.

— Кто хвалит себя, у того корень гнилой, — возразил Мурад. — Я не хвалюсь, я только правду говорю. Смотри сюда… Видишь? Орден Ленина. Я — чабан и получил этот орден за сараджинскую породу овец, которую начал разводить наш колхоз. С закрытыми глазами схвати в моей отаре любую овцу — каждая весит не меньше ста килограммов. Хоть верь, хоть нет, а бывали случаи, что у самых жирных овец от сильного испуга курдюки отрывались. — Старик смолк, но ненадолго. — Мне очень дорог подарок — лопоухие щенки. Вырастут — будут сторожить мою отару.

Мурад взял со стола пиалу с давно остывшим чаем и, отхлебнув глоток, снова поставил ее на место. Он любил чай, но поговорить любил еще больше: в пустыне приходится подолгу молчать.

— Ты, Айдар, из какого села? — спросил он по-туркменски бурового мастера.

— Из Гями, под Ашхабадом. Я много лет работал каменщиком в Небит-Даге. Когда началось строительство канала, решил переменить специальность. Я туркмен и знаю цену воде.

— Твой земляк, Мурад-ага, — сказал Жигайлов, — скоро станет старшим мастером и заменит меня. Способный парень.

Смущенный неожиданной похвалой, Айдар воскликнул:

— Может, ты, Мурад-ага, нам сыграешь на туйдуке?

Чабан охотно согласился. Он встал, закатал рукава чекменя, поднес к губам туйдук и заиграл, поводя инструментом из стороны в сторону.

— Джан! Джа-а-ан! — подбадривал музыканта Айдар.

Кончив играть, Мурад опустил туйдук, вздохнул.

— О чем песня? — спросил Жигайлов.

— Это старинная пастушья песня «Акбилек», — ответил Мурад. — Кто не знает, что волки нападают на овец ночью? Днем чабану спокойнее. Однажды один чабан заметил, как к его отаре кинулись три волка. Собак близко не было. Их увел подпасок кормить. Что делать безоружному чабану? Волки могут напасть на отару с разных сторон. Бросься он с палкой к одному — другие в это время вопьются зубами в овечьи курдюки. А надо знать, что волки первым делом хватают овцу за курдюк. Говорят, когда волку пригрозили, чтобы он перестал разбойничать, он ответил: «Когда курдюк перестанет быть вкусным, я тоже перестану быть злодеем!» Так вот, чабан не растерялся. Он взял туйдук и заиграл. Звуки долетели до собак. Вожак Акбилек поднял голову, навострил уши и тут же кинулся к отаре. За ним помчалась вся свора. Волкам не удалось унести ноги.

Не успел Мурад кончить свой рассказ, как на дворе раздался заливистый лай суки и чье-то грозное, свирепое рычанье. Все выскочили из палатки. Огромный пес с обрубленными ушами и хвостом, ощетинившись, наступал на рабочего, который отбивался палкой.

— Акбилек! — крикнул чабан.

Пес поднял голову, завилял куцым хвостом, подбежал к хозяину.

— Хоть и умный ты пес, а дурак, — насупив брови, сказал чабан. — Услыхал звуки туйдука и прибежал — молодец, но зачем же поднимать шум? Ложись.

Акбилек лёг у ног хозяина, положил тяжелую голову на его чокои и, полузакрыв глаза, замер.

— Мурад-ага, зачем же так обкорнали собаку? — спросил мастер.

Старик потрепал пса за обрубки ушей.

— Так надо, — сказал он. — Волкам не за что ухватиться в драке. Завтра я приду и вашим щенкам сделаю то же самое. Акбилек — умный пес. Он по звукам туйдука узнает мои мысли.

Мурад взглянул на недоверчивые лица слушателей и поспешил заверить:

— Да, да, не сомневайтесь, на свете все возможно! Или вы не слышали, как полтыщи лет назад правитель Хоросана Солтансоюн решил захватить Хивинское ханство? Он долго не знал, к чему придраться, и наконец послал хану записку: «Не выгоняй в луга свою паршивую кобылицу, от ее дурного запаха мой конь задыхается и не может стоять на месте». Про то услыхал проживавший в Мары поэт Навои. Он сел на осла и поехал в Герат. По дороге он избивал всех попадавшихся ему собак. Об этом донесли Солтаисоюну. Правитель приказал привести проезжего человека к себе. «Почему ты избиваешь наших собак?» — спросил он. «А как же я должен поступать с ними? — ответил Навои. — В Пендинской степи на моих овец напали волки, и сколько я ни кричал, сколько ни звал всех собак Герата, ни одна не прибежала на помощь!» Солтансоюн разгневался. «Ты глупый человек! — заорал он. — Разве из Пендинской степи может донестись твой голос до собак Герата?» — «А что ж? — спокойно возразил Навои. — Конь в Герате чует запах кобылицы даже из Хивы, так почему бы собакам Герата не услышать моего голоса?» Тут Солтансоюн догадался, что перед ним поэт Навои, и отпустил его. Я тоже, наверное, попал в незавидное положение, когда похвастался, что Акбилек понимает звуки моей дудки? Но все равно он очень умный пес!..

Солнце поднялось уже высоко, но еще не пекло, а лишь пригревало. В ярком свете особенно зелеными казались просторы майской степи.

Мурад попрощался со своими новыми друзьями, перекинул через плечо посох и зашагал к отаре. Акбилек бежал рядом с хозяином, вскидывая голову и заглядывая ему в глаза.

Беки Сейтаков

КРОВАВЫЙ ТОЙ

(перевела Н.Силина)

ОТ АВТОРА

Об этом трагическом происшествии я слышал не раз, когда жил в Ташаузе. Но впервые я узнал о нем еще ребенком. Помню, взрослые не скрывали при мне своего ужаса, когда речь заходила о гибели гёкленов [2].

— Только басмачи способны на такое зверство… Волки кровожадные, — говорили они.

Тогда я и не понял толком, что же произошло, но эти взволнованные разговоры на всю жизнь запечатлелись в моей памяти.

Шло время. Примерно лет десять назад я получил письмо от семидесятилетнего старика Алланазара Меред оглы, который жил в ауле Атаяп, Ленинского района. Этот человек был из тех, кто устанавливал советскую власть в Хорезме и бесстрашно дрался с басмачами. Когда праздновалось сорокалетие Великого Октября, он был награжден Почетной грамотой Президиума Верховного Совета Туркменской ССР. В то время я заканчивал третью книгу романа «Братья». События в нем происходили в период борьбы с басмачеством, поэтому понятно, как мне были дороги воспоминания очевидца далекой грозной поры: Алланазар Меред оглы ведь многих главарей знал в лицо, он мог бы описать мне их внешний облик, характер, привычки. Не нужно объяснять, насколько ценны такие сведения для романиста.

Между нами завязалась интересная переписка. И как-то однажды в моей памяти всплыли разговоры, которые я слышал в детстве. Я написал своему теперь уже другу: «Алланазар-ага, знаете ли вы что-нибудь о трагическом событии, которое в народе получило название „Гёклен гырлан“? [3] Оно произошло где-то в окрестностях Ташауза. Я хочу написать о нем, пусть наши дети знают, как свирепствовали враги, пытаясь задушить молодую советскую власть, запугать дайхап, вернуть старые обычаи и порядки, при которых жизнь бедняка приравнивалась к жизни овцы…»

Алланазар Меред оглы не заставил себя долго ждать. Он ответил мне подробно, описав то, что знал.

В основу этого рассказа и положены воспоминания уважаемого аксакала. Но прежде чем приступить к изложению непосредственных событий «Гёклен гырлан», я хотел бы сказать несколько слов о том времени и обстановке.

Десятилетие между двадцатым и тридцатым годами было для трудящихся Хорезма тревожным и решающим. Старый Хорезм со своим феодальным строем, со своими ханами, беками, хорезм-шахами был разгромлен. В феврале тысяча девятьсот двадцатого года, словно только что взошедшее солнце, в мир пришла Народная Хорезмская советская республика. Да… в те годы столкнулись два Хорезма, два мира. Старый Хорезм не хотел уйти без боя, а новый в своем наступлении шаг за шагом преодолевал все преграды, встающие на его пути. Начались кровавые, не на жизнь, а на смерть битвы.

Хозяева огромных земельных угодий, старейшины родов и племен, большие и маленькие ханы собирали вокруг себя родичей, обманутых дайхан, сколачивали басмаческие банды и уходили в пески. Они захватили все колодцы на караванных дорогах и тропах между Хорезмом и Ахалом. А если учесть, что в те времена между этими городами не существовало ни железных дорог, ни водных и воздушных путей, то нетрудно себе представить, в какой степени были важны колодцы на караванных тропах. Вода в пустыне — это жизнь, это победа.

Надо сказать, что отдельные отряды головорезов не ладили между собой, стремясь захватить большую долю награбленных богатств; однако цель у них были единая — свергнуть власть Советов, возродить к жизни старый бесчестный феодальный Хорезм.

Басмачи неистовствовали в своей злобе к молодой республике. Они грабили кооперативные лавки, поджигали только что открывшиеся школы, выслеживали и убивали партийных, советских, комсомольских активистов, работников просвещения. Они расстреливали учителей, отпустивших волосы; женщин, разошедшихся с мужьями; крестьян, ходивших в ликбез. Если удавалось, похищали детей и уволакивали их в пески. Но, начиная с предводителя басмачей Джунаид-хана и кончая главарем самой маленькой басмаческой шайки, бандиты не понимали, что убийством десяти, ста активистов, поджогами школ и грабежами кооперативных лавок молодую республику уничтожить нельзя, потому что Советы прочно вошли в жизнь хорезмского крестьянина. Вместо одного замученного басмачами активиста в ряды становились десятки.

Дел у аульских активистов было по горло. Они руководили севом, уборкой урожая, а подходило время — меняли лопаты и кетмени на трехлинейные винтовки и вступали в бой с басмачами. Зачастую в своих собственных домах они были лишь гостями…

Ранней-ранней весной Джунаид-хан собрал разрозненные крупные и мелкие басмаческие шайки и перешел в наступление на Ташауз. Бой, произошедший на подступах к пескам, был беспощадным. Джунаид-хан потерял в этом бою множество людей, коней и оружия. Остатки своих разрозненных войск он оттянул к Сары-камышу. Это был сильный удар по Джунаид-хану, от которого он так и не оправился.

Едва добравшись до Сарыкамыша, сердар тотчас же созвал большой совет, пригласив на него предводителей басмаческих отрядов — Шалтая-бага, Джанабармака, Ушак Ахмад-бека, бывшего бека племени ушак Язан-окуза, Сейил-ушака. Сердар сообщил, что намерен отступить в Иран, пополнить там войско, заручиться помощью англичан и снова перейти в наступление на Та-шауз. Заметив радость на лицах своих подданных, — они уже потеряли надежду на победу, — Джунаид-хан сказал:

— Каждый желающий пусть следует за мной. Пока моя голова держится на плечах, я не пожалею крови, чтобы изгнать русских из Хорезма, или же умру, как мученик, под священным знаменем газавата.

Очутившись в Иране, Джунаид-хан обосновался в Кумметховузе и начал действовать. Он посылал к иранскому шаху своего дипломата Шихим-Сульгуна, а немного позже — назад в Хорезм — сына Эши с небольшим отрядом. Эши должен был переправить в Иран все имущество отца, табуны лошадей и бесчисленные отары овец. Этой банде хан дал наказ убивать и похищать партийных руководителей в Хорезме, распространять антисоветские слухи, заманивать людей в Иран, в войско Джунаид-хана, грабить караваны.

Принеся Хорезму много бедствий, эта шайка с награбленным добром вернулась в Кумметховуз. А спустя некоторое время еще одна банда, теперь под предводительством Шалтая-бага, снова направляет свои стопы к Хорезму и снова творит свои злодеяния — обманом заманивает людей в Кумметховуз, грабит аулы, а награбленное переправляет через границу. Кровавое событие, которое получило в народе название «Гёклен-гырлан», учинил именно Шалтай-бага.

ШАЛТАЙ-БАГА

Он стал, как челнок, сновать между Кумметховузом и Хорезмом. Служа своему пророку — Джунаид-хану, — он не забывал и о собственной выгоде. Привозил из Ирана и продавал патроны, оружие, терьяк…

…Его отряд пробирался в который уже раз из Кумметховуза в Хорезм. На уставших лошадей было жалко смотреть — ноги их по колено проваливались в раскаленный песок, головы понуро свесились. Двадцать всадников во главе с самим Шалтаем-бага чувствовали себя не лучше, чем их кони. Десятка три километров, что остались до заселенных мест, показались тяжелее всего пути, которые отряд одолел, выехав из Кумметховуза.

Наконец Шалтай-бага натянул повод жеребца:

— Привал!

Спешившись на просторном такыре, басмачи развели большие костры и поставили на огонь тунче — жестяные конусообразные чайники. Первый чайник был подан Шалтаю. Среднего роста, худощавый, светлолицый, главарь басмаческой шайки сидел, развалившись на ковре. Его безжизненные ледяные глаза стали как будто оттаивать; напряженное, без единого волоска бабье лицо немного смягчилось. Он порывисто протянул цепкие пальцы к чайнику. Выпив две пиалы горького, как отрава, чая, Шалтай повернулся к сидевшему с ним рядом басмачу Гуллы-бала, славившемуся в отряде безрассудной храбростью:

— Как думаешь, караван мой не заблудится?

Гуллы-бала ответил с неподходящей для его грузной фигуры живостью:

— Не заблудится, батыр! Не беспокойтесь!

Шалтай-бага промолчал. Поигрывая пиалой, он задумчиво разглядывал ковер. На нем были вытканы верблюды. Один, большой, с высоко поднятой головой, показался Шалтаю самым родным, прекрасным из всех существ на земле.

Караван Шалтая-бага, состоящий из десяти верблюдов, шел сзади. Три верблюда были навьючены оружием и патронами. Один верблюд тащил терьяк и чай. Остальные шесть шли из Ирана без груза. Но возле одного колодца, в самой глубине Каракумов, Шалтай-бага ограбил богатый караван. Теперь эти шесть верблюдов с трудом тащили тюки с тканями, серебряной посудой.

Мысль, что всем этим нужно поделиться с Гуллой, точила Шалтая изнутри как червь. В нападении на караван участвовали все двадцать всадников, все добро было общим. Надо было искать какой-то выход, чтобы не допустить этого дележа…

…А между тем в аул Кизыл-такир, тогда Ильялинского, а ныне Ленинского района, дошла весть, что отряд басмачей с награбленным добром движется из Куммет-ховуза. Араз-ишан, аульский активист, возглавлявший отряд самообороны, собрал семьдесят своих джигитов и сказал:

— Надо разгромить банду Шалтая, а караваи захватить. Добро передадим в сельсовет.

В ту же ночь, нагрузив пять верблюдов водой, оружием и съестными припасами, караван с десятью всадниками выступил в пески. Араз-ишан со своим отрядом поскакал впереди каравана.

Добрались до песков. Множество больших и маленьких дорог, протоптанных и еле заметных троп, словно вены на руке, разбегались в разные стороны. Араз-ишан натянул повод коня. Обратился к джигитам:

— Вот эта караванная дорога ведет к колодцу Дам-ла. А эта — на запад, к Шагадаму [4]. На восток, к Хиве, приведет вот эта дорога. Бесчисленные тропки — чабанские пути. Следы овец. На какой из них ждать Шалтая? Что скажете?

— Он придет от колодца Дамла, — высказал свое мнение джигит с острой бородкой.

Другой всадник, глядя на верхушки песчаных барханов, возразил:

— Шалтай — хитрая лисица. И у него наверняка мало людей. Он не осмелится пойти по большаку…

Так, перекидываясь фразами, бойцы постояли немного на развилке караванных троп. Спорили: залечь ли здесь, устроив засаду, или двигаться навстречу Шалтаю к колодцу Дамла.

Они не знали, что в то же самое время Шалтай-бага, кончив пить чай, сел на коня и обратился к своему сподвижнику Гулле-бала:

— Как поедем? По дороге Дамла — опасно. Русские охраняют ее.

Гуллы-бала, поразмыслив, ответил:

— И те, что поблизости от Дамла, тоже охраняются, батыр. Везде одинаково опасно. Нужно просто быть осторожнее…

— Значит, надо быть осторожнее, — язвительно повторил Шалтай и устремил свой ледяной взгляд на Гуллу. — А что, если наш караван не пойдет по дороге Дамла? Мы можем потерять его…

— Нет, не потеряем, я все предусмотрел. Мы оставим им письмо из веток саксаула. Я договорился с караван-баши, что буду отмечать наш путь саксаулом.

Шалтаю-бага не понравилась такая предусмотрительность его помощника. Снова стала точить мысль о дележе. Он хлестнул яростно грызшего удила отдохнувшего жеребца и, взметнув песок, поскакал по одной из чабанских троп, ведущих на запад. Гуськом за ним потянулись всадники. Гуллы-бала обломал у саксаула ветки с западной стороны, затем торопливо, словно опаздывал к дележу, вскочил на коня и помчался догонять Шалтая.

Шалтай смотрел на Гуллы-бала, как на своего слугу. Он точно так же смотрел и на других предводителей басмаческих банд, признавал лишь одного Джунаид-хана. Ему отвечали тщательно скрываемой неприязнью. Только Гуллы-бала относился к Шалтаю без коварства и хитрости, но доли своей он не уступил бы никому, даже Шалтаю.

К вечеру они выбрались из песков неподалеку от Актепе…

…Когда оставалось до заката солнца часа два, не больше, Араз-ишан и его бойцы добрались до места, где прошлой ночью устроили привал басмачи. На этом просторном такыре решили отдохнуть и джигиты Араз-ишана. Словно по бумаге, прочли они, что здесь был привал, что басмачи движутся на запад.

— Следом за Шалтаем идет или тот, неизвестный, караван, или другая банда басмачей. Думаю, кто бы это ни был, нам придется встретиться еще до утра. Будьте наготове, джигиты. Они могут попытаться застать нас врасплох, — сказал Араз-ишан.

Бойцы расставили дозоры. Двух джигитов Араз-ишан послал в глубь песков. Луна уже ярким светом залила барханы, когда вернулись разведчики и сообщили, что караван приближается.

Он подошел на рассвете.

Спускаясь с южного склона большого бархана, караван-баши увидел на условленном месте костры, лошадей и верблюдов. Решив, что это отряд Шалтая-бага дожидается его, он не поднял тревоги, а, подъехав, первым опустил на колени своего верблюда. Понял он все слишком поздно. Не израсходовав и десятка патронов, отряд Араз-ишана захватил караван…

Какую только лютую казнь не придумывал Аразу Шалтай, когда узнал о случившемся. Ну, попадись только в руки этот гяур, этот неверный, он проклянет тот день, когда родился на свет. Шалтай отрежет ему уши и заставит съесть их; каждый день он будет отхватывать гяуру по пальцу на руках и ногах, выколет оба глаза. Только бы аллах дал возможность встретиться!

Но что же делали дальше Шалтай-бага и Гуллы-бала, эти два голодных волка?

ДВА ГОЛОДНЫХ ВОЛКА

Выпустив из своих рук огромное богатство, Шалтай-бага был вне себя от ярости. Он глотал каждый день по кусочку терьяка, величиной с абрикосовую косточку, — смертельную дозу для человека, не привыкшего к наркотикам. Ночами не мог спать, колотил себя кулаками в грудь, громко вздыхал, стонал, плакал. О, сколько раз мысленно обрушивал он острую саблю на башку ненавистного Араз-ишана, и она в воспаленном воображении басмача раскалывалась надвое, словно арбуз. С торжествующим криком Шалтай вскакивал с ковра, бессмысленно таращил затуманенные терьяком глаза.

За короткое время он разграбил несколько кооперативных лавок. Захваченное отправил с Гуллы в Кумметховуз и стал ждать его возвращения. Гуллы-бала должен был привезти оружие и патроны, а главное — терьяк. Шалтай предвкушал, сколько золота он получит в обмен на терьяк.

Караван Гуллы-бала возвратился из Ирана через два месяца. Гуллы распорядился сделать привал в десяти километрах от населенных мест и послал за Шалтаем всадника. Шалтай-бага, услышав приятное известие, отставил пиалу с недопитым чаем, вскочил на коня и понесся ветром к стоянке каравана.

При виде тюков, притороченных к спинам верблюдов, молчаливый Шалтай-бага стал весел и красноречив, будто к его языку прицепили колокольчик. И только мысль о дележе терьяка снова придавала горьковатый привкус этой радости.

Гуллы-бала, будто разгадав, что терзало Шалтая, подчеркнул:

— Все, батыр, поделим поровну, как лекарство между умирающими…

— Гхм… — выдохнул Шалтай.

— Нелегко, батыр, нам было добираться, — продолжал Гуллы-бала, — с каждым разом через границу идти все труднее. Если сам пойдешь, убедишься…

Каждое его слово, словно пощечина, хлестало Шалтая по лицу. Ему захотелось вскочить и, повалив на землю, безжалостно топтать ногами этого алчного пса. А Гуллы-бала между тем безмятежно продолжал:

— Два раза мы чуть не попали в лапы к пограничникам. Видно, сам аллах берег нас. Терьяк, батыр, в Кумметховузе подорожал. Такие цены — не подступишься…

И снова Шалтаю захотелось бить пса ногами и кричать: «Ты врешь, собачий сын, бала!» Его тонкая, как кочерга, и длинная рука дотянулась до револьвера на поясе. Однако и на этот раз он нашел в себе силы сдержаться.

Шесть всадников, ездивших в Иран с Гуллы-бала, сидели в отдалении у огня, курили и пили чай. Шалтай-бага покосился в их сторону: эти тоже запросят свою долю. Руки его снова затряслись, перед глазами замельтешили белые искорки. С трудом ворочая языком, он сказал:

— Гуллы, твои слова, что терьяк мы поделим поровну, плохие. Ты его достал в обмен на добро, которое я насобирал у неверных, недоедая и недопивая. И после этого, по-твоему, я должен получить половину? Где же справедливость? Если мы так поступим, подивятся и аллах, и его подданные. В следующий раз, разговаривая со мной, взвешивай каждое свое слово…

— Нет, батыр, мы поделим терьяк точно пополам, как лекарство, — стоял на своем Гуллы-бала. — Когда ты грабил дома активистов и кооперативные лавки, кто рыскал с тобой, как гончая? Я! Ты, батыр, только подбивал зайца, я же тебе его приносил из болота в зубах. А мой переход через границу, батыр, стоит не половины. Больше, батыр! Я только из уважения к тебе предложил поделить поровну…

«Вот как заговорил этот пес! — удивился Шалтай-бага. — Да если бы наш хан сидел на своем прежнем месте, ты был бы счастлив, что тебя допустили поприветствовать меня!»

Шалтай сказал жестко, сощурив ледяные свои глаза:

— Из привезенного я дам тебе одну треть. А потом из своей доли ты бросишь, сколько захочешь, в пасти тем, кто был с тобой в этом тяжелом походе…

Тон, каким были сказаны эти слова, привел Гуллы в ужас. С заискивающей улыбкой он выдавил из себя:

— Возможно ли так шутить, батыр?

— Я не шучу. Это ты шутишь, Гуллы-батыр.

Он потянулся дрожащей рукой к револьверу на поясе, но, видно, передумав, сунул руку за пазуху. Щеки Гуллы-бала посерели.

— Смотрю я, батыр, намерения у тебя нехорошие… Голос Шалтая прозвучал глухо, сдавленно:

— Нет, намерения мои в порядке, Гуллы-батыр. Я просто привык быть готовым к любой неожиданности. Ведь сейчас такое тревожное время.

Гуллы-бала тоже потрогал наганы у пояса и за пазухой.

— Готовность — хорошее дело, батыр, я вот тоже проверил, все ли на месте.

Так… Значит, Гуллы врасплох не застанешь. Нельзя слабо держать камыш — руку порежет.

Не в силах погасить гнев в глазах, Шалтай все же мягко сказал:

— Выходит, Гуллы-батыр, ты не согласен на треть?

— Нет, батыр, я не могу согласиться. Я уже сказал, для чего повторяться?

— Ну тогда давай тащи сюда все на середину, раз пополам — пусть будет пополам… Я вижу, по-иному с тобой не договориться…

— Вот это мужской разговор. Теперь ты — прежний батыр.

Гуллы-бала легко встал и, повернувшись спиной к Шалтаю, нагнулся над тюком. Шалтаю понадобилось всего лишь мгновение, чтобы прицелиться на палец ниже левой лопатки неверного пса. Три раза прозвучал выстрел, и Гуллы-бала ничком упал на тюк. Всадники, приехавшие с Гуллы из Ирана, повскакали со своих мест. Шалтай сказал коротко:

— Унесите вон за тот бархан и закопайте!

Один из джигитов осмелился спросить, хотя весь дрожал:

— Зачем ты это сделал, батыр?

— Видно, так на роду его написано… От судьбы не уйдешь…

И снова Шалтай-бага принялся за грабежи и убийства. Но что бы ни делал, постоянно помнил, что еще не отомстил Араз-ишану и его щенкам за тот, захваченный ими караван. Он провел много бессонных ночей, прикидывая, как ему поймать вероотступника. Конечно, лучше всего застать врасплох, в поединке на саблях его не одолеешь…

Однажды возле одного из бесчисленных колодцев в Каракумах отряд Шалтая-бага сделал привал. Шалтай принялся за утренний чай. Посреди черной войлочной кибитки горел очаг, пламя жадно лизало мелко нарубленные саксауловые щепки. Шалтай чувствовал себя неуютно. В лицо ему пылало жаром, а спина дрогла, озноб неприятно поглаживал ее своими коготками. Вошел в кибитку слуга, остановился на пороге, сложив руки на груди.

— Ну? — спросил Шалтай.

Согнувшись в поклоне почти вдвое, слуга почтительно доложил:

— Батыр, к тебе пожаловал какой-то джигит. Стоит за дверью и ждет твоей милости.

— Кто такой?

— Не говорит…

— Отбери оружие, проверь карманы, за пазухой, и пусть войдет. Сам стой за дверью наготове, возьми еще несколько человек…

— Ладно, батыр.

Слуга, попятившись, вышел. Шалтай-бага проверил подвешенное за шнурок к шее оружие, потрогал наган под мышкой. Прикинув, вытащил наган из-за пазухи и положил под колено. «Кого же это аллах принес?» — терялся он в догадках.

Через несколько минут в кибитку вошел светлолицый красивый парень лет двадцати, учтиво поздоровался, глянул на Шалтая тяжелым взглядом. Шалтая всего так и передернуло: на него смотрели глаза покойного Гуллы-бала! Указав парню на место возле очага и пользуясь правом старшего, он стал расспрашивать пришельца о здоровье. Слуга принес чайник и поставил перед гостем. Красивое белое лицо, тяжелый взгляд черных глаз гостя не давали Шалтаю покоя. Неужели это родственник проклятого Гуллы? Не может быть! Мало ли людей похожи друг на друга…

Молодой парень исподволь наблюдал за хозяином и молчал. Неприятное молчание затянулось. Шалтай не знал, о чем говорить, парень считал неприличным для младшего первым начинать разговор. Наконец Шалтай-бага сказал неуверенно:

— Что-то я не могу тебя признать, джигит…

На губах гостя появилось подобие улыбки, скорее — горькая гримаса.

— Давай рассказывай, джигит, зачем пожаловал ко мне…

Потупившись, парень попросил:

— Возьми меня, Шалтай-батыр, в свой отряд…

— Да кто ты?

— Я — Джумет, брат Гуллы-бала… Не удивляйся, батыр, что после случившегося я пришел к тебе, и не питай ко мне недоверия. Я здесь по велению своего сердца. Ты убил моего любимого брата, но, видно, такова его судьба. Жизнь и смерть — воля аллаха. Только, батыр, ты не трогай родичей наших, не мсти им за Гуллу. За это я буду верно тебе служить, выполню любой твой приказ. Приказывай Джумету и верь ему, как себе!

Шалтай-бага с вниманием слушал эти слова, не отрывая взгляда от бледного красивого лица Джумета. Немного помолчав, будто взвешивая искренность слов гостя, сказал тоном извинения:

— Да, джигит… Не совсем хорошо получилось с твоим братом. А все оттого, что, когда закипит кровь, не думаешь, что делаешь. Ты вот, не сглазить бы, джигит разумный, понимаешь, что к чему… Правильно решил, не нужно нам держать друг на друга зло…

— Эх, Шалтай-батыр! Что было, то было! Человеку не обмануть своей судьбы. Сколько бы ни сожалели, брата не воскресишь. Только вот что: люди нам не дают покоя, мол, Гуллы не отомщен. Чтобы прекратить эти разговоры, я и пришел к тебе, пусть видят, что мы побратались. Берешь меня к себе в нукеры?

Рассудительность молодого парня поразила Шалтая-бага. Он сказал искренне:

— Ладно, джигит, я возьму тебя к себе, а насчет родичей Гуллы не сомневайся — пальцем их не трону. Я тебе поверил, поверь и ты моим словам. Только хочу предупредить тебя: если окажешься таким, как твой старший брат, знай — ждут тебя три пули из моего револьвера. Никогда не забывай об этих моих словах…

Джумет согнулся в поклоне.

ТОЙ У КАРА-ГЁКЛЕНА

Издавна в местечке Кизыл-такир селились гёклены. Во времена, которые мы описываем, самым уважаемым и богатым в этом роду был аксакал Кара. Его звали Кара-гёклен. Он был не только богат, но и честолюбив. Любил, когда его имя с почтением произносили люди. Кара-гёклен владел большими земельными угодьями, у него было множество овец, коз, коров, верблюдов. Батраки ухаживали за скотом и обрабатывали землю.

Был он некрасив, с черным, точно вымазанным углем, лицом, побитым оспой, и хотя перевалило ему за пятьдесят, сил в нем было еще много. От намеченной цели Кара-гёклен никогда не отступал и не успокаивался, пока не добивался своего. Вел он политику, как говорится, и вашим, и нашим. Открыто не враждовал с Советами, но и не порывал связей с басмачами. Однако простые люди все больше и больше сторонились его. Почувствовав, что теряет уважением родичей, Кара-гёклен призадумался, как сохранить свое влияние над людьми.

Однажды вот так размышляя, он сидел на солнцепеке, привалившись спиной к стене кибитки. И вдруг его осенило: надо устроить той! Люди привалят со всех аулов, наугощаются, и снова имя Кара-гёклена прогремит на весь род.

Кара-гёклен приказал зарезать двух баранов, потом послал гонцов за самыми почитаемыми аксакалами.

Гости отведали ароматной вареной баранины и приготовились слушать. Кара-гёклен сказал:

— Я хочу с вами посоветоваться, уважаемые аксакалы. Дело вот какое. Впервые в жизни моему внуку скоро сбреют волосы на голове. Достойный ли это повод для тоя?

Аксакалы закивали головами:

— Может ли быть достойнее, почтеннейший!

— Да приумножится твое богатство, Кара-гёклен!

Кара-гёклен поделился своими соображениями:

— Я хочу устроить очень большой той, чтобы слава о нем обошла все края. Пусть из Хорезма на него слетятся пальваны, как быстроногие, подобные молниям, кони.

И снова аксакалы поддержали его:

— Правильные слова!

— Пусть надолго люди запомнят этот той!

— Надо бахши пригласить!

— Кто, по-вашему, из бахши достоин быть на моем тое? — спросил у аксакалов Кара-гёклен.

За всех ответил его двоюродный брат Хыдыр-хаджи:

— Сейчас самым большим почетом среди бахши пользуется Джумамурад из рода човдур. Имя человека, который пригласит этого бахши на свой той, люди вознесут до небес. Дай срок — и я сам привезу к тебе Джумамурада-бахши…

— Спасибо, брат. На какой день аксакалы назначут той?

Старики, подобно четкам, стали перебирать дни, прикидывая то так, то этак. Решили устроить той через десять дней.

Убеленный сединами, до сих пор молчавший аксакал подал голос:

— На дворе зима, Кара-бай, где будешь рассаживать гостей?

Кара-гёклен, не медля, ответил:

— Из пятнадцати тысяч вязанок яндака я построил просторный крытый загон для моего скота. В нем, правда, много подпорок, но это не беда; там спокойно рассядутся несколько сот человек. Завтра же я велю как следует вычистить его, а земляной пол посыпать свежим песком… Вот где люди будут слушать бахши!

Аксакалы дружно загудели:

— Хорошая мысль, Кара-бай!

— Лучше этого помещения трудно сыскать.

— Завтра же прикажи привести в порядок загон из верблюжьей колючки!

На другой день, чуть рассвело, многочисленные домочадцы и батраки Кара-гёклена принялись готовиться к тою. Хыдыр-хаджи отправился на поиски бахши Джумамурада. Кара-гёклен строго-настрого наказал своему брату:

— Если бахши провалился под землю, вытащи за уши; если взлетел в небо, хватай за ноги, но один не возвращайся!

Не только тщеславие руководило Кара-гёкленом, когда он затевал этот праздник в честь внука. Той, если посчастливится справить его, как положено, может принести устроителю солидный куш. И в самом деле, великие ли расходы несет устроитель? Посмотрим. Саксаул для очагов поставляют гости победнее, а кто побогаче — приводят с собою и овец, и коров, и верблюдов. Хозяин тоя не заботится о ночлеге для приехавших из дальних селений гостей. Они размещаются в кибитках аульчан по одному, по двое, группами. В день тоя снова устроителю делаются подношения, кто — деньгами, кто — скотом. Считается — для бахши, плата за песни. На самом же деле бахши и его аккомпаниатору — гиджакисту, музыканту, играющему на гиджаке, — перепадает лишь малая толика; львиная же доля достается тому же устроителю. Если хозяином тоя является влиятельный человек, как в данном случае Кара-гёклен, состоятельные гости из угодничества пытаются перещеголять друг друга в щедрости. Вот почему баи охотно проводили большие шумные той.

Кара-гёклен разослал во все стороны своих гонцов с приглашением на праздник. Возле его дома было шумно, как на базарной площади. То и дело подъезжали арбы с высокими колесами: бедняки везли саксаул. То там, то здесь молодой джигит набивал множество колышков. Загон, выстроенный из верблюжьей колючки — яндака, привели в порядок. Вычистили, посыпали песком.

Рано утром Кара-гёклен сел на коня. Араз-ишана, руководителя отряда самообороны, он нашел на поле. Поблескивая вспотевшим, усыпанным оспинками лбом, Кара-гёклен сказал джигиту доверительно:

— Брат мой, Араз-джан, я решил устроить той в честь моего внука и немножко повеселить своих родичей-гёкленов. Сейчас такое тяжелое время, что немного развлечься не грех. Это ведь богоугодное дело, Араз-джан, сделать людям добро. Вот и тебя я приглашаю, специально приехал. Решил никого за тобой не посылать, сам сел на копя. Неужели обидишь своего родича и откажешься всем отрядом пожаловать ко мне на той?

С его уст, как говорится, капал мед.

Араз-ишан ответил почтительно:

— Спасибо, Кара-ага, что в знак уважения ты сам приехал ко мне. Ты прав, сейчас такое время, что той не часто устраиваются. Бог даст, приедем к тебе на праздник.

— Обязательно возьми всех своих джигитов! — еще раз напомнил Кара-гёклен.

— У джигитов сейчас много дел, но, может, человек пять-шесть приедут со мной.

— Делай, как тебе виднее, брат.

Кара-гёклен сам не поехал к басмачу Шалтаю. Отправляя двух гонцов, он напутствовал их:

— Назовите день тоя и скажите, что в гости приедет сам Араз-ишан со своими джигитами. Больше же — ни звука!

И вот подошел долгожданный праздник. Бесчисленное количество гостей приехало из аулов Ильялы, Порсы, из Куня-Ургенча, из Губадага. Кизыл-такир стал похож на степь весной, когда распускаются яркие крупные цветы.

Бахши пел до полудня. Гости веселились, устраивали скачки, играли в веселую игру — на длинный шест привязывали платок, и каждый пытался допрыгнуть и сорвать его. Платок доставался как приз. Кто хотел — смотрел состязание борцов-пальванов.

Когда в полдень бахши закончил свое пение, жители Кизыл-такира разобрали гостей, прибывших издалека, и повели в свои кибитки. С полудня до заката солнца, то есть до того часа, когда снова начнет петь бахши, кизылтакирцы должны угощать и развлекать беседами гостей, а если понадобится, то и дать им хорошенько отдохнуть.

КОГДА ЗАШЛО СОЛНЦЕ И НАСТУПИЛА ТЬМА…

Солнце, когда собрались люди на той, ушло за горизонт. Кизыл-такир погрузился в темноту. В огромном загоне развели жаркие очаги. Огонь взметнулся высокими языками. Первый дым впитался в плетеные стены, как вода в песок, и через короткое время в помещении не осталось от него и следа. Бахши снова занял свое место.

Вокруг загона стоял невыразимый шум: галдели ребятишки, ржали кони, натужно скрипели ишаки. Все слилось в один сплошной гул. Выстрели из пушки — никто не услышит.

Араз-ишан с пятью конниками сидел в доме знакомого старика, неподалеку от двора Кара-гёклена. Он попросил хозяина сходить к баю и узнать, пришел ли бахши.

Хозяин встал и покинул свой дом… навсегда.

А в этот момент к басмачу Шалтаю, прячущемуся с двадцатью джигитами в полуразвалившейся кибитке на южной окраине Кизыл-такира, прокрался низенький, незаметный человечек. Тихо-тихо сказал он Шалтаю:

— Батыр, я выполнил твое приказание. Араз-ишан с пятью всадниками сидит в доме рядом с двором Кара-бая. Другие его джигиты уже слушают песни бахши.

Шалтай-бага приказал своим людям:

— Десять человек встаньте возле входа в загон, пятеро — окружите. Как только услышите мой выстрел, облейте стены керосином и подожгите. Тех, кто будет выскакивать из огня, пристреливать. Ни один человек не должен уйти с этого собачьего тоя живьем! Вот так мы покончим с отрядом Араз-ишана, отведем и душу…

Всего лишь несколько минут заняло уточнение кровавых обязанностей. Младший брат Гуллы-бала — Джумет пошел с Шалтаем в числе остальных пяти.

А у загона по-прежнему было суетно и весело. Женщины сновали возле кипящих огромных котлов, перекликались. Джигиты исподтишка разглядывали девушек, чайчи разливали ароматный янтарный чай, разносчики курева с чилимами обходили гостей.

Низенький человечек подвел Шалтая и его пятерку к кибитке, где сидел сейчас Араз-ишан. Килим — коврик, прикрывавший дверь, — вдруг приподнялся, и на пороге появился старичок с острой бородкой. Здоровенный Джумет схватил старика за плечо и грубо оттолкнул в сторону. Басмачи, вооруженные до зубов, ворвались в комнату. Шалтай тут же узнал Араз-ишана, прицелился ему в грудь. И выстрелил. Араз-ишан так и не успел дотянуться до винтовки, которая стояла поодаль, прислоненная к тэриму[5]. Басмачи открыли стрельбу вслед за своим предводителем. Ни одна пуля, выпущенная из наганов и маузеров, не пропала впустую. Гости, сидящие в кибитке, замертво падали на ковер. Десять мужчин и женщина, хозяйка дома, навек закрыли глаза.

Старичок, которого оттолкнул Джумет, вбежал в кибитку, но тут же упал, скошенный пулей.

Между тем и остальные басмачи приводили в исполнение задуманный кровавый план. Они облили стены загона керосином и подожгли. Языки пламени жадно взметнулись к небу. Словно знак печали, знак траура, пламя, окаймленное полосой черного дыма, опоясало загон. На облачном низком небе появились зловещие красные отблески. Люди, находящиеся снаружи, возле загона, с душераздирающими воплями кинулись в спасительную темноту. Залаяли в страхе собаки, замычали коровы. Со стороны казалось, что наступил конец света.

А огонь все набирал силу. Гости, что опоздали на той, теперь, завидев кровавое зарево, пришли в ужас. Они еще издали услышали частый треск, словно на огне жарилась пшеница. Это трещали винтовочные выстрелы. Не теряя времени, гости поворачивали коней и мчались прочь из этого ада.

Шалтай-бага сровнял с землей кибитку, в которой только что гостил Араз-ишан, и кинулся к загону. А там задыхались в дыму и огне около четырехсот человек, те, что пришли послушать пение бахши.

В первые минуты при виде огня все кинулись к узкому проходу. Началась свалка, люди давили друг друга, но даже тот, кто смог прорваться наружу, падал сраженный пулей басмачей. Боль, ужас, страдание, — все слилось в один жуткий вопль. За короткое время перед входом выросла гора трупов в дымящейся одежде.

Лицо Шалтая исказила гримаса злобы и удовлетворения. Он стрелял и стрелял в тех, кто выбирался из пламени, но вдруг сам упал, ткнувшись лицом в землю. Две пули, что выпустил из своего маузера Джумет, раздробили ему затылок. Долго младший брат Гуллы поджидал этот момент, ночами вынашивал план мести. Нужно было убить Шалтая так, чтобы самому выйти сухим из воды. Такой момент настал. Поди теперь в этой суматохе разберись, кто стрелял в предводителя!

— Рассчитался я с тобой, собачий сын Шалтай-бага, — процедил Джумет сквозь зубы и громко крикнул своим: — Батыра убили!

Смерть вожака внесла смятение в шайку. Испугавшись, что очень скоро придется держать ответ перед людьми за свои злодеяния, басмачи подхватили труп Шалтая и скрылись в песках…

Время не стерло из людской памяти число погибших на этом кровавом тое. Сгорело, было расстреляно в упор, задохнулось в дыму триста шестьдесят человек. Чудом спасся гиджакист бахши Джумамурада.

Плачем и стенаниями был встречен рассвет… Люди похоронили погибших в братской могиле, обнесли ее высокой оградой.

Что ещё добавить к этому трагическому рассказу? Кара-гёклен был сослан, а через год всем басмачам пришел конец. Потомки погибших счастливо живут сейчас в колхозе имени Чкалова, нынешнего Ленинского района, и чтут память своих земляков.

Вот о чём мне поведал в своем письме Алланазар Меред оглы, когда-то бесстрашно сражавшийся с басмачами.

Байрам Курбанов

ВОДА

Давно посохли травы в Каракумах, в дождевых ямах — ни капли воды, они — как пустые глазницы, дно их потрескалось от зноя. Нигде не найдешь становищ, — с наступлением лета отары ушли на дальние колодцы. И только старый чабан Чары задержался возле дождевой ямы Кулангырлана. Одиноко маячил на склоне крутого бархана его шалаш.

Дни становились все жарче, зной и по ночам не давал вздохнуть полной грудью. Смолкли звонкие голоса жаворонков. Птицы прятались в скудной тени кыртыча и коджелика, беспомощно волоча по песку крылья. Серые барханы казались обсыпанными золой. Причудливо дрожало и переливалось марево, до неимоверных размеров оно увеличивало каждый кустик, каждый бугорок…

В яме Кулангырлана каким-то чудом до сих пор держалась вода. Покрытая ржавчиной, она блестела на самом дне. Воды оставалось на один водопой, не больше.

Чары пригнал сюда отару и, пока овцы жадно утоляли жажду, стоял на вершине бархана.

Высокий, чуть сгорбленный, старик задумчиво смотрел вдаль, его лицо — смуглое, в крупных морщинах — было неподвижно.

Овцы уже напились и кучно легли отдыхать неподалеку от ямы, а старый чабан все стоял и глядел туда, где полуденное марево, обманывая глаза, создавало полноводные озера с шуршащими по берегам камышами. Чары думал о том, что нужно гнать отару дальше. Воды в Кулангырлаие больше не хватит чаю вскипятить, не то что напоить отару…

— Чары-ага, твой чай остынет, — окликнул его Язлы, коренастый подвижный подпасок, вместе с которым они делили нелегкую чабанскую жизнь.

Услышав про чай, Чары облизал сухие, потрескавшиеся губы и вдруг почувствовал, как хочется ему пить. Предвкушая удовольствие, он не торопясь подошел к костру и сел на кошму. Лицо его было по-прежнему задумчиво, глаза прищурены.

— Будем перегонять отару, — сказал старик, принимая пиалу из рук Язлы и прихлебывая душистый, крепко заваренный чай. — Больше нам здесь делать нечего.

— Будем перегонять, — кивнул Язлы и тоже отхлебнул чаю.

Он уже ворой год ходил с таким уважаемым чабаном, как Чары-ага, и ему хотелось быть похожим на старика во всем — так же держать пиалу и носить тельпек, так же до тонкостей постигнуть сложное чабанское дело.

— Хайт, проклятые! — крикнул Язлы басом и с палкой в руках бросился разнимать вцепившихся друг в друга собак.

Под вечер чабаны разобрали свой шалаш, подняли отару и покинули яму Кулангырлана.

Путь их лежал в глубь Каракумов, к колодцу Зэкли.

Изнуренные долгой тяжелой дорогой овцы с трудом держались на ногах. Плохо приходилось им на прежнем пастбище, а на новом и того хуже. Трава здесь росла грубая, жесткая, вода в колодце Зэкли была горько-соленой, она только обжигала губы, почти не утоляя жажды. Да и той оставалось очень мало. Надо было думать о новом пастбище…

С вечера Чары погнал отару в пески на поиски корма, а Язлы остался возле колодца. Поднявшись чуть свет, он пригнал верблюда и начал наполнять водой узкое и длинное деревянное корыто, потемневшее от времени.

Старый облезлый верблюд исполнял команду «вперед», «назад», он размеренным шагом отходил от колодца на всю длину тонкой мохнатой веревки, сплетенной из шерстяных нитей. Вода из кожаного ведра выливалась в корыто, и верблюд возвращался к колодцу, чтобы снова отойти по тропинке, вытоптанной в плотном, слежавшемся песке. И так без конца.

Язлы не отходил от подъемного колеса, он торопился, сердито понукая верблюда. Уже взошло солнце, и Чары вот-вот должен пригнать отару на водопой. А какой же он, Язлы, подпасок, если не наберет к этому времени воды?

Наконец огромное корыто наполнилось. Довольный тем, что работа сделана вовремя и Чары-ага одобрительно взглянет на него из-под лохматых седых бровей, Язлы отпустил верблюда пастись, а сам отдохнул немного возле колодца и принялся кипятить чай.

Солнце поднималось все выше над барханами. Зной усиливался. «Где же Чары-ага, почему он до сих пор не гонит к воде овец?» — думал Язлы.

Чай в тунче [6] несколько раз кипел, остывал и снова бил ключом, а Чары все не появлялся. Это было непохоже на старого опытного чабана. Солнце стояло уже над головой, короткая тень падала под ноги. Полдень. Уж кто-кто, а Чары-ага знает, что в самую жарищу не погонишь по пескам отару. Сам учил этому своего подпаска…

«Тут что-то неладно!» — тревожился Язлы. Он не мог усидеть на месте, поднимался на вершину самого высокого бархана. Много раз ему казалось — он слышит далекий шум отары, лай свирепых овчарок. Но это ветер звенел в песках. Отары не было ни видно, ни слышно.

И Язлы решил отправиться на поиски. Может быть. Чары не нашел корма, овцы теперь выбились из сил и не могут двигаться к колодцу? Да мало ли что может случиться там, в песках. И старый чабан ждет, надеется на помощь Язлы.

Он навьючил на верблюда два бочонка с водой, подвязал покрепче на ногах чарыки. Следы найти было нелегко. Всю ночь дул ветер, мела песчаная поземка.

Пройдя метров триста в ложбинке между барханами, Язлы утерял следы. Он погнал верблюда обратно и начал поиски от колодца. Дошел до ложбинки и взял влево. Метрах в стах, у подножия одного из барханов, кустики травы были помяты, тут же виднелись еле приметные следы овечьих копыт. Выбрав направление, Язлы двинулся в путь.

Он надеялся встретить Чары с отарой где-нибудь поблизости, но ехал на верблюде час, другой, а все никого не встретил. На вершине песчаного перевала Язлы сделал остановку.

От палящего солнца совершенно негде было укрыться. Язлы опустился на раскаленный песок. Он не знал, что и думать. Где Чары, где отара?.. Он сто раз задавал себе этот вопрос и не находил на него ответа. Заблудиться не мог. Нет, тут может быть только одно, только одно — Чары заболел, но не сказал ему об этом вчера. Язлы теперь даже показалось, что старик как-то неохотно пил накануне вечером чай и ел коурму[7], был малоразговорчив… И теперь он не в состоянии добраться до колодца!

Эта мысль заставила Язлы вскочить на верблюда. Он начал бить его по бокам палкой. Верблюд ошалело замотал головой и бросился во всю прыть с перевала в лощину. Но бежал он недолго. Вскоре устал, пошел шагом.

Солнце уже повисло над извилистой линией барханов. Сколько километров осталось позади, Язлы и сам не знал. Верблюд еле переставлял ноги, а Язлы с трудом держался, то и дело хватаясь руками за бочонок, чтобы не упасть.

Тропу снова преградил высокий перевал, возле которого виднелись свежие следы овец. Измученный верблюд не смог сразу подняться на крутогор, остановился, тяжело упал на колени, лёг. Язлы соскочил на песок, дал верблюду немного передохнуть. А сидеть на месте нельзя. Надо искать, искать надо.

Он хотел пойти пешком на острый гребень бархана, но остановился в нерешительности. Что он там увидит, по ту сторону перевала? На песке — подыхающие овцы. Старик Чары уже не в силах подняться на ноги, онползет от одного кустика селина к другому, беспомощно останавливается и снова ползет в сторону колодца, загребая жилистыми руками песок.

Удары палки подняли с земли верблюда, с трудом заставили его идти. Взобравшись на перевал, Язлы окинул взглядом широкую долину, открывшуюся перед ним. И вдруг прикрыл глаза рукой, потом резко отдернул ее. Он не верил своим зорким, далеко видящим глазам…

На пологом склоне огромного бархана, под охраной лежавших на песке собак, паслась отара. Овцы вовсе не тыкались бессильно в песок, как он представлял себе, поднимаясь на перевал, а бодро щипали траву, переходя с одного места на другое. Все было в порядке.

Откуда-то доносилась песня, веселая, раздольная песня. Язлы прислушался, и голос показался ему знакомым.

— Да ведь это же Чары-ага! — воскликнул он удивленно. — Сам Чары-ага!..

Старик стоял на бархане, опершись на длинную палку. Много троп измерили они вместе в пустыне, и еще никогда не слышал Язлы от своего учителя такой веселой песни. Весной, когда в Каракумах, радуя глаз, зеленела трава, цвели яркие цветы и было много воды для овец, Чары-ага тоже пел. Но даже тогда — не так, как сейчас. С какой это радости старик запел и почему он поет, а не гонит овец к колодцу Зэкли?

Спрыгнув с верблюда, Язлы бросился к Чары. От старых людей он слышал, что солнце и жажда, случается, отнимает у человека разум…

Чары сделал несколько шагов ему навстречу, улыбнулся и обнял своего помощника. И Язлы был горд, что нашел отару.

— Я воду привез, — ничего не понимая, задыхаясь от волнения, прошептал Язлы. — Сейчас, яшули, потерпи еще немного, я принесу тебе напиться.

Он бросился было, чтобы снять с верблюда бочонок, но Чары остановил его.

— Спасибо тебе за заботу, сынок, — сказал он. — Но ты зря вез сюда соленую воду, которая только обжигает рот и почти не утоляет жажду. Здесь вода есть, и она получше, чем в колодце Зэкли! Я утром собирался за тобой. Посмотри-ка туда…

Старик протянул руку. Язлы взглянул на широкий проход между барханами.

— Что это?

— Разве ты не видишь? — спокойно ответил Чары. — Машина. Машина, которая роет канал. Пока мы с тобой черпали из ямы Кулангырлана ржавую, тухлую воду, а из колодца Зэкли — соленую, строители Каракумского канала дошли уже до наших пастбищ. И вот чудо, Язлы, — идут строители, и следом за ними идет вода. Помнишь, ты читал мне газету? Амударьинская вода пришла на наши пастбища, большая вода. Понимаешь?..

Да, Язлы понимал. Затаив дыхание он следил за тем, как земснаряд медленно, но верно прокладывает путь к воде.

Ночевали они на склоне этого бархана, а утром Язлы отправился в обратный путь к колодцу Зэкли. Надо было разобрать шалаш. Отара откочевывала на новое место. А свой шалаш они поставят недалеко от канала, недалеко от воды. Где-где, а здесь, в песках, ей знают цену.

НОЖНИЦЫ КЕМДЖЕ-АГА

Пожелтевшая за лето прикопетдагская степь в конце августа неприветлива и тосклива. Все чаще разгуливают ветры с пылью, поднимаются белые столбы смерчей, предвестники осени. Только скот пасется и в голой на вид степи: сено на корню хватит до снега.

Сейчас стригут овец. К изгороди, где на высоких глиняных опорах укреплены навесы, с утра подгоняют отары. Шум, говор, оживление на дворе. Животные жмутся в угол, выбирают место потише. Гордые гладкошерстные козлы, вожаки стада, прохаживаются по узкой полосе между овцами и площадкой, где идет стрижка. Козлы делают вид, будто они защищают от людей свою робкую паству.

Сезон горячий, народу в овчарне полно. Время на учете, так как овец пригоняют издалека, вблизи их кормить нечем. Вчера установили мотор. Некоторые из пожилых колхозников не доверяют мотору, считают, что вручную больше пропустишь овец, не поранишь кожу, чище снимешь шерсть.

— Эй вы там, вяжите, поспевайте!

— Держи веревку!

— Пугни-ка овечку ко мне, а тех гони за ворота, напоите их — и в степь! — слышатся голоса. Говорят громко, иначе за гулом мотора ничего не слышно.

Чаще других слышен голос Бегли Мередова. Он подшучивает над соседями. У него дело идет как по маслу, второй сезон парень работает электрической машинкой. Он соревнуется с Хыдыром Ходжаевым. Тот старше его, опытней в животноводстве, но, как только объявят число пропущенных через их агрегаты овец, Хыдыр хмурится — у него опять меньше. Шутки и колкости молодого парня кажутся обидными, а его довольство собою — неуместным. Как бы насмешкой над ним звучит каждое слово Бегли. Однако Ходжаев ошибается. Не его должны по-настоящему задевать слова Бегли, а старика Кемдже-ага, работающего ручными ножницами.

Уже скоро обед, а Кемдже-ага с утра ни слова не проронил. Человек по натуре общительный и веселый, Кемдже-ага именно на стрижке когда-то прославился, да так, что о нем не только в своем селе, а по всей туркменской степи услышали. Сегодня же его словно подменили. Старик сердито отталкивает от себя остриженную овцу, берет у вязальщика другую и, словно не замечая окружающих, с ожесточением орудует ножницами.

По темным загорелым лицам пот ручьями льет, слепит глаза, рубахи хоть выжимай. Но овец не убывает: выгонят за ворота голошеих, обработанных и еще сотни три новых впустят. И после обеда то же будет, и завтра — пока не кончится осенняя стрижка.

У Кемдже-ага с Бегли счеты начались с весны. Так же, как сейчас, они здесь работали. Впервые тогда привезли из МТС мотор и стали налаживать электрическую стрижку. Кемдже-ага и думать не хотел о машинах, и он показал всему колхозу преимущество острых ножниц и сильной человеческой руки. Бегли — дотошный, настойчивый парень, но где ему было тягаться с Кемдже-ага! Весной он первым взялся за машину и шумел больше всех о пользе механизации, да от нее, как говорили старики, только треск и шум — хоть со двора беги. Железо жует шерсть, глядишь — и ранит овцу, а чистоты в стрижке никакой. Притом, животные пугаются — ну, что это за работа!

Не без умысла Кемдже сел тогда рядом с Бегли. Пусть видит, чего стоит мастер своего дела без их трескучих агрегатов. И все это увидели.

Весной сезон был труден для Бегли. Не раз парень падал духом, терпел брань от старших: стрижка нечиста, ссадины на коже у овцы, работа неспорая. С машинкой постоянно случаются неполадки, механик часто подбегает, скандалит.

Кемдже-ага подшучивал:

— Эй, Бегли, тебе, верно, опять попалась грубошерстная? Нарочно под машинку выбирают таких, а ты из-за них позоришься. Гляди, как ты ее смешно оболванил, и опять царапина. Не заживет царапина — черви заведутся, и пропала скотина. Нет, машинкой, брат, только пух щипать с птичек.

Обращаясь к нему, Кемдже величественным жестом поднимал над головой длинные, остро отточенные ножницы, напоминая воина с клинком, который собирается поразить противника насмерть. Две овцы успевал остричь он своими ножницами, пока парень мучился с одной. На Бегли и старичок вязальщик нападал.

— Им, любителям машинок, какую ни дашь овцу, обязательно окажется грубошерстная, — говорил он. — Может быть, другие приспособления надо изобрести — для грубошерстных, а эти и по мягкой шерсти еле-еле выдерживают.

Вечером, после ужина, вязальщик, тоже не без умысла, попросил Кемдже рассказать про один памятный случай, бывший с ним еще в давние годы. Старики эту историю не раз слышали, а молодым, вреде Бегли, не вредно будет послушать.

— Давно то случилось, ребята, — не спеша отпивая чай, начал Кемдже-ага. — Я тогда вот как наш Бегли был, в самой поре. Мы только что стадо остригли, и я поехал домой. Еду на верблюде, доезжаю до Кизыл-геза, гляжу, у колодца в низине тоже овец стригут. Бай, хозяин стада, тут оказался. Он спрашивает меня: откуда, куда еду. Отвечаю ему: тоже, мол, стриг овец, закончил, домой еду. «Значит, ловок ты стричь, раньше всех закончил, а у нас вон еще половина в шубах, — говорит бай, подзадоривая меня. — Сколько же ты за день стрижешь?» — «Если не поленюсь и в хорошем настроении, могу три, а то и три с половиной десятка поднять», — отвечаю ему.

Люди стояли кругом, один засмеялся, другой обозвал меня хвастуном, а бай опять ко мне: «Есть, говорит, пословица, добрый молодец: если Хамадан [8] далёк, то тыква всегда близко; мы хотим проверить: солгал человек или правду сказал. Слушай мои условия, добрый молодец: острижешь тридцать пять овец — забирай вон того породистого верблюда, не справишься — оставишь мне своего. Согласен?» — спрашивает бай в упор. Тут я выхватил из мешка ножницы и, сам не помню как, соскочил с седла. «Хей, не дури, парень, а то пешком пойдешь отсюда», — кричат люди, а я разгорячился и слушать не хочу. Рукава засучил, захожу с краю отары, где вяжут, беру овцу, которая ближе, и кладу под ножницы. Рраз, рраз — и во всю длину лезвия, одним нажимом чисто-начисто снимаю шерсть сплошным пластом. «Тебе — ложь, бай, мне — правда», — думаю, а сам жару не сбавляю.

Взмок, пот рукавом вытираю и одну за другой поднимаю их — голеньких. Пальцы затекли от напряжения, но, когда рассердишься, тут же об отдыхе позабудешь. И опять же, нет-нет, да и условия вспоминаю: как бы, думаю, последнего верблюда не лишиться. Да-а, валял их, а когда солнце коснулось вершины Копета, подсчитал — сорок пять штук я поднял. Хватит, хватит, говорю, и — ножницы в мешок. Покормили меня люди, а бай, делать нечего, молча отвязал своего верблюда и отдал мне. Просчитался бай!

Так закончил Кемдже-ага свою историю и, откинувшись на подушку, оглядел товарищей. Помолчал некоторое время, закурил. Старичок вязальщик сказал:

— Видишь, Бегли, какие дела-то, а ты со своим электричеством. Вот будешь так стричь, как старшие учат, и ты заработаешь сразу верблюда.

Разговоры эти выводили Бегли из себя, но тогда, весной, он так и не сумел ничего ответить. Он не справлялся с машинкой и сам видел свою оплошность. Приходилось терпеть, помалкивать. Но то было полгода назад, теперь сезон другой.

Перед осенней стрижкой среди пастухов пошел слух, будто бы машинки привезли иного, улучшенного сорта, да и люди такие, как Бегли, научились владеть машинками, но Кемдже-ага не придавал значения разговорам. И с весны болтали немало, но одно дело — пышные слова и другое — крепкие руки да острые ножницы.

Вчера вечером, когда все легли спать, кто-то из пастухов видел, как старик Кемдже потихоньку выходил за овчарню и там, при лунном свете, оттачивал ножницы. Он имел двое отличных ножниц, наточил их так, что бриться можно было бы таким инструментом. Соревноваться так соревноваться, решил Кемдже-ага, пусть потом говорят на колхозном собрании и в МТС, кто горазд стричь овец и какой способ выгодней для колхоза. Мысленно он вызвал на трудовой поединок не только Бегли, а и всех, работающих на электричестве.

Привычно, без видимой торопливости, с утра сегодня он извлек свой инструмент из ножен, сшитых из тонкой кошмы, и начал действовать. Бегли работал рядом, и опытному Кемдже сразу стало заметно, что парень освоился вполне со своей машинкой. От него уже отскакивает чисто остриженная овца, а Кемдже еще не закончил свою. Старик проверяет ножницы — они достаточно остры, пробует иначе сесть, но он и так удобно сидел. Он поднял трех овец. Бегли — пять. Дело плохо. Старик пытается шевелить пальцами быстрей, чаще щелкает, туже нажимает, он почти перестал курить, даже пота не стирает с лица, напрягает силы до предела.

Поблизости люди разговаривают, Бегли тихонько напевает себе под нос, потом опять над кем-то подшучивает. Уж не над ним ли? Гордый старик перестал на все обращать внимание, старается лишь не отставать от людей, которые, казалось, работают совсем не на тех машинах, какие у них были весной. Да и сами люди непостижимым образом словно переменились. Вот Кемдже-ага приподнялся, расправил плечи, отер рукавом пот со лба, подтянул пояс и осторожно, словно мимоходом, понаблюдал за Бегли. У того чертова машинка ходила в руках, стрижка получалась ровная, и парень, казалось, не проявлял особого усердия, работал очень легко.

После обеда, досадуя почему-то больше всего на себя, Кемдже с удвоенной энергией принялся за работу. Иногда ему вдруг представлялось, что он остриг очередную овцу быстрей Бегли, но он и сам чувствовал обманчивость таких мыслей. В одном себя старик не мог упрекнуть — сил и умения он не пожалел сегодня, едва ли когда-нибудь за всю долгую жизнь сделано было столько за день.

Вечерний подсчет все покажет. Еще гудит неумолчный мотор, жужжат приводы электрических машинок, а солнце уже склоняется к вершинам Копет-Дага. Усталость в теле Кемдже дает себя знать. К нему подходит старичок вязальщик — пора кончать. Мотор затих. У Кемдже сразу словно оцепенели руки, и ему пришла в голову смешная мысль: мотор сегодня помогал ему не меньше, чем Бегли.

Развязав последнюю овцу, он выпрямил спину и громко, высоким голосом объявил:

— Сорок пять! Хов, ребята!..

Стоявший рядом Бегли в тон ему, не очень громко откликнулся:

— Девяносто. Ровным счетом девяносто, Кемдже-ага. С вас два верблюда! — насмешливо улыбаясь, прибавил он.

Главный соперник Бегли — Хыдыр Ходжаев, услышав такую цифру, умолчал о своих результатах — у него было острижено около восьмидесяти голов. Немногие рабочие приближались по результатам к Бегли и Хыдыру, у некоторых на счету имелось по полсотни, а новички, непривычные к машинке, подняли за день лишь по три десятка овец.

В эту минуту внимание всех привлек Кемдже-ага, напряженным взглядом смотревший на Бегли Мередова. Вот он высоко поднял свои ножницы и со всего размаха вонзил их острием в землю. Все вздрогнули от неожиданности. Кемдже помедлил мгновение и, протянув руку, попросил у Бегли электрическую машинку. Он впервые прикасался к ней. Оглядев молча машинку, старик положил ее на широкую ладонь и быстрым движением погладил металлическую рукоятку, словно это было живое существо, потом сунул машинку в руку Бегли и, круто повернувшись, пошел.

И на другой день шла своим чередом стрижка. Плавно рокотал мотор, работали под навесом люди, расхаживали по двору козлы, овцы бегали от вязальщиков. И до самого вечера можно было видеть торчавшие в земле длинные ножницы, воткнутые стариком Кемдже.

Павел Карпов

ШУТКИ АМУДАРЬИ

(перевёл Павел Карпов)

— Лучше Сапара Худайшукура об этом никто не расскажет. Он-то знает нрав бешеной реки, а в этой истории старик — всему делу голова! — говорил командир землесосного снаряда Николай Красницкий, глядя на берег канала, куда из жерла огромной трубы хлестала темная жижа. — Жалко, старика здесь нет. С баржей на правый берег уехал, к зубному врачу.

Мы стояли на верхней палубе землесоса, похожего на пароход и обращенного тупым носом к обрыву глинистого берега, который на глазах медленно оседал в бурлящую воду, как будто таял под лучами солнца. Длинная мощная фреза, опущенная глубоко под воду, рушила берег, и разжиженная земля выбрасывалась по трубам. За правым бортом в тугаях с жестяным звоном качался на ветру суставчатый камыш; с левой стороны, куда была нацелена труба, горбились барханы, и между ними разливалась грязевая речка без берегов, шальная, недолговечная. За кормой на горизонте лента канала сливалась с гладью Амударьи, откуда волнами находил глухой шум воды.

Палуба под ногами вдруг сильно задрожала, от бортов по воде пошла мелкая рябь, надрывно застучали машины, грозясь разнести в щепки грузное судно.

— В стенку уперлись, — стараясь казаться спокойным и чего-то безуспешно ища в кармане брезентовой тужурки, проговорил Красницкий. — То в плавни тычешься, как вилкой в кисель, а то вот такие стояки из окаменевшей глины попадаются. Забава!

Чуть пригнувшись, он взглянул на багера, стоявшего у пульта в застекленной рубке. Ища у него подтверждения своим словам, добавил:

— Ну да… глина!

— Глина, — нараспев отозвался багер. — Из-под винта молозиво пошло, первый удой… Экскаваторщики для нас мысок оставили.

— Бери под пласт. Мягче, не рви, запорешь фрезу!

Нос землесоса глубоко осел, на берегу появилась трещина, потом легла вторая, куст камыша прощально поклонился солнцу и вместе с тяжелой глыбой сполз в воду, осыпая с метелки дымчатый пух. Из трубы сначала лилась белесая вода, потом в барханы снова хлынула темная тягучая гуща. Красницкий, не сводя глаз с жерла трубы, вынул из кармана руку и разгладил на лбу ладонью складки морщин. Смуглое, худощавое лицо его повеселело, высокая фигура выпрямилась.

— Забава, — повторял он. — Подводящий канал к головному сооружению только прорыли, и уже чистить надо, илом запрудило. На Волго-Доне много я слышал про Амударью, но рассказы — одно дело, а вот когда пришлось встретиться с ней… Шальная река, прет, берегов не признает, столько ила! Недавно сыграла она с нами шутку. Сапара Худайшукура послушать бы вам лучше, у него с этой бешеной свои счеты…

Но Сапара Худайшукура не было с нами, а воспоминания о недавнем событии были так живы, что Красницкий не утерпел и сам принялся рассказывать.

…Землесос «Сормовец» вышел из ремонта и направлялся к поселку Головному. Вода в Амударье упала, трудно было решить, как же его вывести из затона в фарватер реки. Попробовали буксиром — ничего не получается, катер не тянет, на мель садится.

— Своим ходом пойдем, Никола, — предложил багер Сапар Худайшукур Красницкому, которому было поручено доставить землесос к головному сооружению.

— Как бы нам не увязнуть. Воды по колено.

— Доберемся до глубокого места. Верь мне, Никола, я знаю Дарью, дикая красавица любит меня, я ей свою молодость отдал.

Старик действительно родился и вырос на берегу реки, изучил ее повадки. Коренастый, с широкой волосатой грудью, всегда открытой солнцу и ветру, с редкой желтоватой бородкой, кожа на лице и на руках в жестких морщинах, черная, будто дубленая. С виду старик был суровый, неприветливый, а на деле — разговорчивый и душевный человек. Очень любил рассказывать про Амударью. Для него река была как бы живым существом. Иногда, слушая шум течения и наблюдая за коловертью, страшной игрой коричневых и словно студенистых волн, он заводил с ней разговор: то ругал ее и грозил ей кулаком, то называл красавицей, кормилицей и просил не сердиться…

— Надо отчаливать, — уговаривал Сапар Красницкого. — Затон, как больница, здесь здоровым нечего делать.

От затона до фарватера было метров четыреста. Настроили землесос на рабочий лад и начали пробиваться через отмели, по узким извилистым протокам, туда, где река, разлившаяся на несколько километров, имела более устойчивое русло. Работали все машины, словно в забое; землесос медленно, как бы ощупью подвигался вперед. Вода стояла на одном уровне; островки, появившиеся тут и там, тоже пока держались.

Сапар Худайшукур, хлопотавший в эти горячие дни, пожалуй, больше всех старался быть ближе к Николаю, помогал ему советами, несколько раз вместе с ним в лодке промерял протоку, которая чем ближе к быстрине реки, тем более суживалась и мелела.

…Уже четверо суток длился этот необычный поход. Старик, чувствуя ответственность перед Николаем и остальными товарищами за исход трудного рейса, был молчалив, беспокойно теребил бороду, загибал ее вверх и сердито покусывал острый кончик. Но вот до фарватера осталось меньше двадцати метров, стала отчетливо видна чешуйчатая мережка, вьющаяся между пузырчатыми бурунами на отмелях и темной клокочущей стремниной реки. Сапар повеселел, напряжение отпустило его — цель была близка, все заканчивалось благополучно. Через несколько часов землесос сможет выйти на глубокое место, а потом плыть прямиком к Головному. Там с нетерпением ждали их строители канала.

— Видишь, не обманул я тебя, — сказал старик Николаю. — Амударью знать надо, капризная она, но кто ее любит, может подход найти… Вон как ласково журчит за бортом… кошкой мурлычет.

Вечерело. Вверх по течению у высокого и крутого глинистого берега, бросавшего далеко густую мрачную тень, похожую на грозовую тучу, вода была омутно-черная, а на западе, где багряными сполохами горел в вечернем зареве камыш и над островами колыхался золотистый сухой туман из солнечной пыли, переливалась самоцветами, как будто стайки рыб выплыли из мутной глубины и разыгрались на поверхности. Из Каракумов тянуло покалывающим тело зноем и гарью, к которой примешивался запах ила и речной прели. Под напором близкой ночи нахлынула та предзакатная духота, когда спертый дневной зной давит со всех сторон.

Николай с Сапаром стояли около багера Виктора Петрова, сменившего недавно старика, и следили за тем, как землесос грузной поступью преодолевал последний небольшой меляк. Еще один короткий рывок — и громоздкая машина вырвется на речной простор. Ни у кого из команды теперь уж не было сомнения в том, что землесос без буксира пройдет по мелководью эти последние метры. Круговым движением руки потирая заросшую грудь, которая наковальней выпирала из-под туго натянутой красной рубахи с отпущенными тесемками на вороте, Сапар поглядывал исподлобья на Николая, покрякивал, вызывал на разговор.

— Слышал я, в своем деле ты мастер, Никола, — исподволь настраивал беседу старик. — С большой стройки ты к нам приехал.

— Здесь работы не меньше, чем на Волго-Доне, — ответил Николай.

— Работы у нас много, — сказал старик. — Сколько раз брались Каракумы напоить амударьинской водой, а с разумом только сейчас канал строится… — Молча он дождался, пока краешек солнца бездымно догорел в дальних камышах, посмотрел на высокий берег у излучины реки, тень от которого теперь расползлась по всей окрестности, шумно втянул в себя пахучую сырость и тихонько добавил: — Волге и Дону ты, Никола, помог обняться, как Лейли и Меджнуну… Теперь ключик к сердцу нашей красавицы найди, тогда ты навечно Амударью полюбишь, как я вот… Слышишь, за бортом плещется? Вечернюю песню заводит.

— Спасибо, Сапар, без тебя я никогда бы не решился на такое дело! А речка славная! — Николай взглянул багеру Петрову в уставшее и облупившееся на солнце лицо, добавил: — Страшное осталось позади. Ночь передохнем, а утром запросто дойдем до фарватера.

…Утро выдалось чудесное. По небу плыли курчавые облака, и закрытое ими солнце не сразу выпило струящуюся от реки прохладу. Низко над водой летали вороватые чайки, а в тугайных зарослях железным скрежетом перекликались фазаны, временами доносились тяжелые, с протяжным гулом всплески воды — где-то рушился берег. Эти посторонние звуки лишь подчеркивали непривычную тишину на землесосе и вокруг него: молчали машины, не слышно было людских голосов. Тишина и разбудила Николая. Открыв глаза, он увидел за окном каюты высокие облака и метнувшуюся совсем рядом чайку. Вскочил с койки и бросился к двери. В первую минуту ничего не понял, да и как было понять! За бортами землесоса, где вчера плескалась вода, лежала серыми увалами суша, мела поземка — местами обветренный песок подсох, побелел, словно и не был под водой. На вершине бугра лежала ребристым брюхом на песке лодка, а неподалеку от нее, нелепо растопырив ржавые лапы, стоял якорь.

Люди, как лунатики, молча, сосредоточенно и плавно ходили по песку, отыскивая потерянную реку. Еще вчера она была вот здесь, рядом. Что произошло? Никто толком не знал. Сапар Худайшукур старался не попадаться на глаза Красницкому: выходит, подвел он товарищей. Но как ни увиливал старик от встречи, Николай разыскал его.

— Загорать теперь, — проговорил Николай, которому хотелось не столько упрекать Сапара, сколько посоветоваться с ним. — За твоей красавицей не угонишься.

Хмурый и смущенный вид был у старика, с досады он теребил свою и без того жидкую бороденку.

— Такой шутки не ожидал я от Аму, — Сапар с силой давил каблуком кирзового сапога на песок — не покажется ли вода. Воды не было. — Наверно, надолго ушла отсюда дикая. — И он печальным взглядом из-под ладони посмотрел на матово мерцавший у самого горизонта широкий разлив.

За ночь Амударья ушла в сторону от прежнего русла почти на полтора километра, металась, необузданная, туда и сюда по своей необъятной пойме. От кормы снаряда в сторону залива извивалась неширокая полоска воды. Протока мелкая, но это был единственный путь, по которому можно было кое-как двигаться.

— Однажды с нашим катером у Керкичей так же было, — старался старик подбодрить себя и товарищей. — Ничего, выбрались. И сейчас выберемся. — Сапар силился улыбнуться, но улыбка не выходила, губы с дрожью кривились, а глаза под нависшими бровями были строгие и даже злые. — Не унывай, Никола, учись понимать нашу реку. Пригодится.

— Да, это мне наука, — отвечал Николай. — На якорь теперь придется нажимать.

Долго молчал старик, обдумывая слова Николая, наконец ответил:

— На лебедку, значит, нажимать? Я тоже так думаю.

Около них собралась вся команда. Пошумели. Поспорили. Багермейстер Кумин, человек пожилой, бывалый, предложил сейчас же погрузить якорь на лодку и забросить его впереди землесоса. Так и сделали. Когда сброшенный с лодки якорь цепко ухватился лапами за землю, включили лебедку. Землесос, впаянный в грунт, сначала не хотел двигаться, но вот жалобно заскрипел, дрогнул и медленно пополз кормой вперед по узкому заливчику. Люди обрадовались, суетились возле землесоса. Только бы не стоять на месте, пусть помалу, но двигаться. В пылу первой радости никто не думал о том, каких трудов стоит каждый метр пути: ведь огромную машину приходилось тащить с помощью лебедки. Труднее всего было вручную поднимать на лодку якорь, весивший около тонны, потом сбрасывать его на грунт. Целый день пестовали железную разлапистую махину с тонкой журавлиной шеей, а к вечеру невыносимо жаркого дня едва продвинулись на двадцать метров.

— Ну и мчимся… в час по метру — только столбики мелькают!

— Черепаха рядом с нами показалась бы резвее ахалтекинского скакуна.

— Эх, доконает нас, дед, твоя милая…

— Ничего, до зимы далеко! — Невесело шутили в минуты короткого отдыха.

Допоздна никто не ложился. Собравшись на палубе возле командира, надсадно курили, через силу бросали слова, а больше молчали, прислушиваясь к отдаленному ворчанию реки. Что еще затевала она? Тихо подошел к собравшимся Сапар Худайшукур, постоял в раздумье и сел рядом с Николаем на горячую витую тумбу из стального троса. Очень был собою недоволен старик: зачем полез к Николаю со своими советами, заверениями, пусть бы тот делал как знает. Ведь ремонтники в затоне настаивали дождаться большой воды. Месяца через полтора и паводок начнется, морем тогда разольется Амударья, плавай вдоль и поперек. Конечно, всем хотелось как можно быстрее запрячь землесос в работу, но ведь вон что из этого вышло.

Кто-то захрапел, сидя на палубе, другой едко выругался и вздохнул; за борт, протянув огненную ленточку, полетел окурок.

— Это что, бывало и похуже, — нарушил тягостное молчание старик. Голос его, вначале вялый, скоро окреп и увлек слушателей. — Поймал я однажды в реке большую деревянную чашку. В разлив это было. Плыл на катере и поймал около островка. Смотрю, уж очень знакомая чашка. Разглядел получше — моя, в доме была под замком. Кто же ее украл, думаю? Взял вещь, везу домой. Тогда в Мукрах я жил, как раз против того места, где Головное строится. Подплываю к берегу и ничего не понимаю. Пристань была — нет больше пристани. Рельсы были проложены на берегу — нет их. Склады, бочки и багры пожарные — все пропало. От моей кибитки и следа не осталось. Ночью в гости ко мне красавица приходила, не застала дома и все украла: и кошму, и казан. Сказать легко, за ночь Дарья почти на триста метров в берег вгрызлась. Так я расстроился и разозлился, взял свою чашку и бросил в речку: жри остатки… Ничего, построил потом себе кибитку, кошму новую купил.

— А с чашкой как же? — спросил кто-то не то в шутку, не то всерьез.

— Из одной чашки с Дарьей мы едим: моя соль, ее вода. Соль я ей иногда подбрасываю, — с веселой готовностью ответил старик. — Примирились мы, только, видите, ненадолго. Опять она взбесилась.

На палубе послышался еще более смачный, раскатистый храп.

— Вот рвет подметки! — засмеялся багер Петров, вставая и с хрустом заламывая за спину руки.

— Толкните его, как бы не заподпружился, — деловито проговорил Кумин. — А лунища-то, как днем светло! Растревожил нас Сапар своим рассказом, и спать не хочется.

— Такое время, до утра не зайдет луна. Я слежу за ней, — поняв, к чему клонит Кумин, ответил Сапар Худайшукур.

Николай тихонько толкнул его плечом и указал головой на лебедку. Сапар подтвердил его догадку ответным толчком плеча и сказал:

— До залива нам путь прямой. Обязательно доберемся, верьте мне!

— Если народ согласен, можно поработать часок-другой, — громко проговорил Николай, поднимаясь и оглядывая застывших в сонных позах, как будто окаменевших от усталости людей.

Стало тихо, храп постепенно пошел на убыль, лихо рванул в последний раз и смолк.

— Вполне можно поработать, — ответил за всех Кумин. — Надеяться нам не на кого!

Ворчали, кряхтели и тяжело вставали один за другим, а когда втянулись в работу, не заметили, как наступил рассвет.

…Безостановочно крутилась лебедка, остров, появившийся около землесоса, вылез, как огромный гриб, — по мере продвижения снаряда вперед все более отставал. Установился свой ритм в работе. Разделились на две смены. Не довольствуясь днем, прихватывали для работы часть ночи. Луна стала помощницей. На седьмые сутки утром, после короткого отдыха, поднимая якорь в лодку, Николай и Сапар неожиданно увидели страшную картину. Остров, от которого они с таким трудом уходили и который вчера был метрах в ста, оказался рядом, словно землесос и не двигался все эти дни и ночи.

— Неужели нас отнесло назад? — испуганным шепотом проговорил Николай.

Приложив к груди сжатые в кулак руки, Сапар прицеливающимся взглядом смотрел в сторону реки.

— Остров гонится за нами, теперь — кто кого! Если нажмем, вода в протоке не успеет уйти. Верь мне, Никола.

— Верю, — не глядя на старика, с досадой в голосе отозвался Николай. — От самого затона тебе верю…

Происходило невероятное, о чем и слышать не доводилось новичкам из команды, недавно приехавшим на строительство. Песчаный остров двигался, неотвратимо наползал, словно хищное чудовище, выгибая панцирную спину. И одно было спасение от этого чудовища, — ни минуты не останавливаясь, крутить лебедку, забрасывать вперед тяжелый якорь и повторять это без отдыха сотни, тысячи раз…

На десятые сутки удалось уйти от песчаной погони; между островом и землесосом, понемногу увеличиваясь, протянулась полынья, воды стояло немного, дно видно, но это была всё же преграда на пути подвижного острова. Прошли еще сутки в хлопотах, землесос совсем близко подошел к заливу, но и остров наверстал упущенное, угрожающе показался в трех метрах от машины. Двигались шаг в шаг, остров не отставал. Кто кого?..

Близость воды не уменьшала зноя. Удушливые пары жгли даже сквозь одежду, пот не просыхал, густой невидимой паутиной обтягивало лицо, колко горели подошвы ног. После стольких дней неимоверного труда и постоянных тревог люди с ног валились, якорь всей командой еле втаскивали в лодку. Смолкли шутки. Наступило молчание без мысли и неподвижность без желаний — признаки, по которым путник в пустыне узнает о своем близком конце. Поодиночке никто не мог есть — засыпал или цепенел в свинцовой неподвижности с ложкой у рта. Николай решил устроить общий обед.

Собрались на воздухе, в тени высоко подвешенного брезента, который то и дело поливали. Делали вид, что ели, но никого не соблазнял вкусный запах дымящейся в огромном блюде рисовой каши с бараньим салом. Последним пришел к столу Сапар Худайшукур; он был босиком, в засученных до колен брезентовых брюках, в красной рубахе и с грязной марлевой повязкой на голове. Он не очень выделялся: многие землесосники за эти тревожные дни отпустили бороды и усы. Старик принес от костра большой медный чайник, нанизанные на веревочку кружки и треснутую пиалу с жестяным ободком.

— Кто же в таком пекле чай пьет? — мученически улыбнувшись, проговорил багер Петров и тайком положил ложку.

— Ложки класть только по моей команде, всем вместе, — строго сказал Николай. — А то, я вижу, блюдо с кашей оказалось тяжелее якоря, не можем ватагой поднять.

— Сапар подсобит — дожмем!

— А вы мне чай помогите выпить, — старик подмигнул Николаю и поставил перед ним единственную пиалу. — Чай-то зеленый, в жару лучшего ничего не надо. Говорят же: чайку попьем — легко пойдем!

С приходом Сапара за столом стало оживленнее, быстрее замелькали ложки, по рукам пошли кружки с кок-чаем. Незнакомые с этим забористым напитком, пили кок-чай и морщились, но не хотели отставать от старика. Николай пил с удовольствием, поставив пиалу, как блюдце, на растопыренные пальцы, и с удовольствием замечал, как люди сбрасывали с себя путы кошмарной спячки, оживленными становились лица.

— Это что, — угадывая мысли Николая, начинал очередной рассказ старик, — Дарья и не такие шутки может выкидывать. Плыл я на лодке бакены проверять. Туман был поутру на реке, потом моя милая сбросила с себя пушистый халат, красуется ничем не прикрытая, свежая, косы распустила и греется на солнышке, нежится… Глаз не отведешь. Плыву по течению, бросил весло, размечтался. Рукой поглаживаю свою любимую.

— Вот тебе и старик!

— Того и гляди, у молодого невесту отобьет!

— Силен, дед! Должно быть, с зеленого чаю. Налей-ка мне погуще этого любовного зелья!

Дружно загоготали, ближе пододвинулись к старику. А Сапар Худайшукур, будто и не слышал смеха, продолжал:

— Запел я, сладко на душе. А плыл около высокого берега. Вдруг что-то загудело, ничего я не понял, только чувствую — на дно пошел. Вынырнул и опять ничего не пойму. Где же лодка? Весло плывет, лодки — нет. Обвалом ее засыпало и потопило. Не видел я больше своей лодки, сам еле выбрался.

Старик замолчал и разлил по кружкам остатки чая.

— Не засматривайся на пригоженьких, — заметил кто-то. — Они такие!

— Видно, по в свой час загляделся на нее, вот она и того… — с чувством добавил старик. — Всему свой час есть…

Ему хотелось еще что-то рассказать, а ребятам хотелось послушать. Общее молчание было просьбой.

— Бывают и чудеса на Дарье, — снова заговорил старик. — Встретил я святого Мухаммеда, который по воле ходил, как по сухому… А было так: баржа застряла на перекате, я караулить ее остался. Проспал ночь, сам себе хозяин, близко живой души нет. Катер к пристани укатил. Утром встал, гляжу по сторонам. Все как и с вечера было, только что же, думаю, белеет и движется на середине реки, там, где вечером катера и баржи прошли. Протер глаза и вижу: идет по воде голый человек с костылем, через волны перешагивает, только коленки сверкают на солнышке. У меня волосы зашевелились на голове, дрожь до костей пробрала. Не во сне ли? Нет, голый человек увидел меня и костылем машет. Когда он подошел к барже, тут я его получше разглядел. Это оказался работник водного хозяйства из райцентра, хромой человек. Вздумал он искупаться с костылем. Залез в воду, а из-под него воронкой песок выкрутило и поперло хромого на середину реки. К счастью, меляк к другому берегу за ночь протянуло. Почти от берега до берега прошел он с костылем. Ничего не поделаешь, пришлось на время дать штаны… святому Мухаммеду из райцентра.

Шумно встали с парусины, заменявшей стол и скатерть, пошутили еще напоследок и с яростью взялись за работу. Старик задержал Николая. Он выжал из чайника по капле остатки загустевшего янтарного чая, поднес ему свою заветную пиалу.

— Последний чай — лучшему другу. Так у нас заведено в народе, — сказал он Николаю и помолчал. — Всё будет хорошо, с такими ребятами выберемся из любой беды. Верь мне, Никола!

Николай допил из старой пиалы горьковатый, вяжущий настой зеленого чая.

…Дойдя до этого места в своем рассказе, Красницкий помолчал. В русло канала, отваливая по сторонам коричневые волны, с низко опущенной в воду кормой, входил небольшой катер. Николай внимательно посмотрел в сторону катера, недовольно надвинул на глаза фуражку.

— От страшного острова мы убежали, вовремя пригнали к месту работы землесос, — торопливо закончил он рассказ. — Сапар Худайшукур крепко мне помог… — Он еще раз посмотрел на быстро приближавшийся катер и добавил: — А вот и он прикатил!.. — Перегнувшись через борт, крикнул: — Вернулись? Почему вернулись?

С катера никто не отозвался. Немного погодя на борт землесоса поднялся коренастый старик с пожелтевшей бородкой и открытой грудью, в кирзовых сапогах и с перевязанной красным платком щекой. Старик поздоровался со всеми и только теперь ответил на вопрос:

— Почему вернулись? Баржу на мелях занесло, вцепилась красавица, не пускает. Приросла баржа ко дну реки. Второй катер надо. — Старик потрогал под повязкой раздувшуюся щеку и поморщился.

— И зуб больной не выдернул? — спросил его заботливо Николай.

— Затащило вместе с лодкой под баржу, смяло, как качкал-дака, еле выбрался. Все зубы стали больными, не поймешь, какой надо дергать, — тихо, для одного Николая, ответил старик. — Вот помогу баржу спасти, и списывай меня на берег. Навсегда распрощаюсь с Амударьей, погубит она меня. Верь мне, Никола!

Николай пристально посмотрел старику в глаза, взял его под руку, с расстановкой ответил:

— Ты знаешь, Сапар-ага, верил я тебе… все время верил, а вот теперь не верю. Не уйдешь ты никуда от Амударьи!

Старик покачал головой, улыбнулся, приложив ладонь к распухшей щеке, и посмотрел туда, где рычала и бесновалась шоколадная река.

— Некогда стоять без дела, — проговорил Сапар Худайшукур, — давай второй катер, Никола!..

Курбандурды Курбансахатов

БРОДЯГА

(перевела Н.Силина)

Стояла теплая, солнечная осень. Выполняя задание редакции, я мотался по области — чуть ли не каждый день в новом районе.

Из Сакарчаги продиктовал машинистке по телефону информацию о сборе хлопка и вернулся в Мары. Я рассчитывал успеть на вечерний автобус и побывать еще в одном совхозе. Но — опоздал. Может, и к лучшему: небо заволокло тучами, запахло дождем. Пожалуй, не стоит выезжать на ночь в непогоду. Поужинаю, решил я, и отдохну до утра.

У входа в ресторан стояла очередь в ожидании свободных мест. Я раздумывал, присоединиться ли к ней или пойти в гостиницу. И тут из очереди шагнул ко мне рослый парень в кожаной куртке.

— Неужели это ты? — Он схватил меня за руку. — Здорово, братец!

Я смотрел с недоумением.

— Не узнаешь?

— Нет…

— Ну, братец, не ожидал. — Парень огорченно покачал кудрявой головой. — И ту жуткую ночь забыл?

Я молчал, пытаясь вспомнить, кто же передо мной.

— Мы вместе ехали из Иолотани. Еще увязли по дороге… Боялись, что придется ночевать в снегу…

Только теперь я вспомнил его.

— Пендикули!

Пока мы здоровались, в зале освободился столик, и носатый официант махнул рукой в нашу сторону.

— Пойдем, братец, нас зовут! — потянул меня за собой Пендикули.

Важно рассевшись за столом, откинув голову, словно молодой беркут, Пендикули производил впечатление человека, сделавшего большое дело и заслужившего благодарность. Так оно и есть, подумал я. Два года назад на топком солончаковом поле между Иолотанью и Мары холодной зимней ночью он самоотверженно вызволил машину из непролазной грязи.

Но, видно, правду говорят: животное пестро шкурой, а человек — нутром. После нескольких рюмок, которые выпил Пендикули, он вдруг предстал в ином свете.

Надо сказать, пил он с азартом, жадно. Когда успел этот молодой, лет двадцати пяти, человек пристраститься к водке? Мы в нашем возрасте… Впрочем, вернусь к моему знакомому. Как я уже сказал, он пил с таким видом, будто весь смысл жизни сосредоточен на дне бутылки, которая стояла перед нами.

Он пил молча, словно забыл обо мне, лишь изредка взглядывая на меня затуманившимися глазами. Чтобы не молчать, я спросил:

— Как дела, джигит?

И услышал:

— Не спрашивай лучше.

— Может, я смогу чем-то помочь?

Пендикули опустил голову.

— Чем тут поможешь.

У меня мелькнула мысль, что парень попал в аварию, сшиб кого-нибудь. Я спросил об этом. Он усмехнулся.

— Если б наехал, понес бы наказание. Я в худшее положение попал… Э, да что говорить. Давай-ка еще по одной. — Он щелкнул по пустой рюмке.

— Нет, — возразил я, — водка от нас никуда не убежит. Скажи, ты все еще водишь колхозную машину?

— Колхозную? — Пендикули вздохнул. — Я, братец, с тех пор уже в семи местах работал…

— Отчего же из колхоза ушел?

— С башлыком не поладил. Скандалист он…

— Постой, постой. Ты же хвалил своего председателя.

— Я?! — Пендикули ткнул себя пальцем в грудь.

— Конечно, ты! Я отлично помню твою хвалебную речь о председателе, тогда, в ту ночь.

Пендикули молчал, сдвинув брови. Подозвал проходившего мимо официанта, показал ему два пальца, и вскоре на столе появился двухсотграммовый графинчик. Пендикули с вожделением взглянул на него, но пока что выпить не предложил.

— Верно, Салтык Годжали поднял колхоз. Я этого не отрицаю. Но у него крупный недостаток. Мужик вроде умный, повидал на свете много, а порой не понимает самых простых вещей.

— Например?

— Например, я — шофер. Ты вот хоть и не шофер, но знаешь, что у водителей нет нормированного рабочего дня. Сутками мы бываем в разъездах…

— Но ведь вам платят за лишние часы.

— Откуда? Шоферу, братец, платят только за то время, когда он за баранкой. Никому нет дела, что ты увяз в грязи, остался ночью среди глухой степи, выбился из сил, вытаскивая машину. «Ну как, вернулся из песков?» — спросят тебя и пройдут мимо. Но стоит только подвезти кого-нибудь, сразу все замечают. Такой шум поднимается, будто светопреставление наступило. Верно, вначале у нас с башлыком отношения были хорошие. А потом кто-то нашептал ему на меня или еще что, не знаю, но между нами холодок прошел. Раньше он говорил со мной уважительно, а тут, как встретит, грозит пальцем: мол, смотри у меня, левак!

А вскоре и объяснились. Помню, было уже тепло, началась стрижка, я возил из Серахса в Мары шерсть и кожи. Тогда еще не было нынешней шоссейки. За день так выматывался — хоть ложись да помирай. Ну, думаю, сдам груз на склад и помчусь к матери, отдохну как следует. Вдруг появился из своего кабинета башлык и поманил меня. Он и раньше приглашал: усадит в кресло, чаю предложит, о здоровье справится, потом начнет говорить о деле. В этот же раз не предложил даже сесть. Сказал, протянув руку: «Давай сюда ключи от машины». «Что это с ним сегодня?» — удивился я про себя, а он снова требует ключи. Ну подал я ему ключи. «Ты свободен», — говорит. «Как это — свободен?» — спросил я. «Не понимаешь?» — «Не понимаю». — «Сейчас объясню! — Он обошел вокруг стола и сел на свое место. — Скажи, кто тебе разрешил подрабатывать на колхозной машине?» Я от неожиданности рот разинул. «Кто?» — повысил он голос. «Я не подрабатываю…» — «А кто этим занимается? Я? Я сажаю в машину первых встречных и загребаю деньги?»

Тут я понял, конечно, что он мелочный человек. Ведь он же знает, какой тяжелый труд у шоферов. Если кто и подработает тройку-пятерку, кому от этого плохо? Вот это его крохоборство и возмутило меня, все внутри так и взорвалось, но все-таки не посмел нагрубить уважаемому человеку, ответил спокойно: «Кто разливает мед, может облизать пальцы, ведь правда, башлык? Неужели нельзя подработать пять-шесть рублей на курево?» — «Вы только послушайте этого проходимца! — завопил он. Мне показалось — скажи я хоть слово, он схватит меня за шиворот. — Как только у тебя язык поворачивается! Сильный, здоровый парень — и приноровился добывать деньги нечестным путем! Эх… если б не твоя старая мать, я бы знал, что с тобой делать!» — «Ну, так я свободен?» — «Убирайся вон с глаз моих!»

Если бы я ушел молча, возможно, все уладилось бы. Гнев его прошел, и я остался бы на работе. Но подвела меня горячность. Я тоже крикнул ему в лицо: «Ладно, уберусь! Только смотри не пожалей! Возиться в мазуте да таскать на себе машину ты не скоро найдешь дурака. А я-то себе работу всегда найду!» — хлопнул дверью и выскочил вон.

После этого начались мои мытарства, братец. «Не колхоз, так совхоз», — решил я и тут же, выйдя из кабинета башлыка, забыв о том, что хочу есть и пить, что дома ждет мать, зашагал по шоссе к Каракумскому каналу. Решил пойти к Андрею Платоновичу. Ты его знаешь? Не мотай головой, наверняка знаешь. Его знают все, кто мургабскую воду пьет. Вот, значит, вышел на шоссе. Машины с грузом и без груза снуют в обе стороны. Голосую — рука устала, но ни одна, будь они неладны, не остановилась. А солнце уже низко. Зло меня разобрало. Попер прямиком через заросли яндака и к вечеру притащился в совхоз.

Андрей Платонович еще не ушел из конторы. Со мной поздоровался приветливо. Мы с ним давно знакомы. Когда я еще был мальчишкой, Андрей Платонович работал в Мары агрономом. Часто приезжал в наш аул, останавливался у башлыка. Потом его назначили директором нового совхоза на канале. И после этого он дважды гостил в нашем колхозе. Мне он нравился — добрый, отзывчивый, веселый, по-туркменски хорошо говорит, через каждые два слова голубчиком называет.

Андрею Платоновичу мой запыленный, грязный вид не понравился. Взял меня за руку, отвел в сторону: «Почему поздно, голубчик? В гости или по делу?» — «Хочу устроиться на работу в совхоз». — «На работу?» — «Ла, работать, — ответил я и добавил: — Вы сами говорили мне, чтоб я ни минуты не задерживался и шел к вам, если Салтык Годжали начнет меня обижать». — «Но я же шутил, — задумчиво проговорил он. — Колхоз дал тебе разрешение?» — «Я его не брал». — «Почему же? Разве ты не член колхоза?» — «Ну и что с того? Не захотел больше там работать и пришел!» — «Э-э, голубчик! — Андрей Платонович покачал головой и поднял палец. — Не хитри! Если хочешь остаться в совхозе, говори правду!»

Я боялся, что он отошлет меня назад, если узнает правду, и решил увильнуть от прямого ответа. Сказал: «Вы разве против, чтобы колхозная молодежь шла работать в совхоз?»

Только зря я хитрил, ведь Андрей Платонович — человек бывалый, его не проведешь.

«Ты не старайся сбить меня с толку. Я не люблю людей с тайным умыслом, голубчик! Если тебя прогнали — так и скажи, если нет, говори „нет“. Кажется, он начинал сердиться. Но я и на этот раз не сказал ему правды. „Салтык Годжали не ценит меня, Андрей Платонович! Обижает! А там, где меня обижают, я ни за что не останусь, хоть золотом осыпь… — Заметив, что он призадумался, я перешел в наступление. — Если бы я был ленив на работу или что… Вы же хорошо знаете меня…“

Видимо, мои слова подействовали.

„Я, голубчик, знаю, что ты хороший шофер, — сказал он с улыбкой и указал рукой на самосвалы. Они, как нарочно, выстроились по ту сторону улицы. — Видишь вон ту машину, что с краю?“

Я увидел новенькую машину, с еще не сорванной с дверцы пломбой. „Вижу“. — „Так вот, она будет твоей. Завтра в восемь ноль-ноль сядешь за руль, ребята возят кирпич, ты тоже будешь возить. А сейчас иди в общежитие, отдохни. Вон дом с верандой! Иди туда“.

Так он мигом уладил все мои невеселые дела.

От радости я чуть не подпрыгнул. Позабыв даже поблагодарить, побежал в общежитие.

„Подожди-ка!“ — остановил он меня.

Я вздрогнул, чуть не упал, споткнувшись. Может, Андрей Платонович передумал? Но он только спросил, есть ли у меня деньги. Я вывернул карман и обнаружил рубль. Андрей Платонович покачал головой, сунул мне в карман пиджака десятку: „Завтра в бухгалтерии получишь аванс“.

В совхозе проработал около года. Вначале, как и говорил Андрей Платонович, я возил кирпич. Наверное, из того кирпича выстроили домов десять, не меньше. И каких домов! Стой да любуйся. Потом я возил на хлопковые поля навоз и азот. Тучная целина, до которой раньше не доходили человеческие руки, дала невиданный урожай. Кажется, раза два я получал премию. Зимой снова перешел на стройку. Одновременно строились семь двухквартирных домов. Андрей Платонович сказал, что одна из комнат будет моей, когда возведут эти дома. Я думал: получу комнату и привезу сюда мать. Но, видно, счастье не по пути со мной…

— Отчего же?

— Вот слушай. Мы возили цемент. В день делали по пять-шесть рейсов. Кажется, был мой третий рейс. Только выехал на дорогу, смотрю — трое с вещами. Мешки, сумки… Подняли руки. Проехать бы мимо, но опять подвела дурная привычка. „Трое. С каждого по два рубля. Итого шесть“, — подсчитал я и остановил машину. Один сел ко мне в кабину, двое забрались в кузов. Пожилой мужчина, тот, что сел со мной рядом, оказался шутником и балагуром. За разговорами я и забыл об осторожности. У самого совхоза ссадил их, взял за проезд и еще деньги держал в руке, глядь — останавливается газик. Вот тебе и на! Андрей Платонович. „А, он ко мне хорошо относится, за такую мелочь не будет ругать, покачает головой и поедет дальше!“ — подбадриваю я сам себя. А он словно застыл, смотрит из машины. Когда я поймал этот взгляд, мне сразу вспомнился башлык, каким он был в последнюю нашу встречу. Тошно мне стало.

Андрей Платонович тихо спросил: „Ты, голубчик, возишь цемент или людей?“ У меня язык не повернулся ответить. „Если не сводишь концы с концами, почему не сказал мне?“ — укоризненно добавил он и уехал.

— Что же было после?

— После? Не дожидаясь расчета, я собрал свои пожитки и удрал из совхоза. Стыдно было в глаза глянуть Андрею Платоновичу.

Пендикули посмотрел в окно. Дождь уже шел вовсю, но парень, пожалуй, не замечал дождя.

— Вот так. Поработал я, братец, не в одном и не в двух местах, всего не перескажешь? Расскажу о последней своей работе, и на этом кончим. — Пендикули закурил, сделал несколько глубоких затяжек. — Да, братец, очутился я в третьем автопарке. Позвали знакомые ребята. Пошел. Приняли. Особенно не расспрашивали. А мне того и нужно. Дали новенькую трехтонку. Хоть птицу обгоняй на ней. Куда посылают, туда и еду; что приказывают, то и делаю. Не получал премий, как в совхозе, но работой на первых порах был доволен. Сам знаешь, настроение шофера зависит от начальства. Директора нашего звали Сопы Союнов. Директор был что надо. Понимал человека. Щедрый, широкий. И расположения его нетрудно добиться. Пригласил с получки в ресторан, поставил пару котлет да пять бутылок пива, после этого можешь делать что твоей душе угодно. Я радовался, думал — наконец-то пофартило. Но… Ох, всегда найдется какое-нибудь „но“! Недолго длилась эта благодать.

Однажды я вернулся из очередного рейса, решил позвать начальника поужинать. В этот день мне кое-что перепало. Просунул голову в дверь директорского кабинета и увидел, что на месте Сопы Союнова сидит тощий человек с большущими круглыми глазами. „Тебе кого?“ — „Сопы“. — „Его нет“. — „А где он?“ — „Об этом спроси у прокурора“.

Я и попятился. А он говорит: „Как твоя фамилия?“ — „Я… я — Пендикули“. — „Не Мурадов ли? Шофер Девяносто второй машины?“ — „Он самый“. — „Ну, если он самый, садись!“

Сажусь. Он взглянул на часы и спрашивает: „Сколько сейчас времени?“ — „Сами же видите: пять!“ — „А когда ты должен был вернуться?“ — „Кажется, в три“. — „Отвечай точно“. — „В три!“ — „Где же ты был целых два часа?“

И взял он меня в оборот! Тут только я догадался, что передо мной новый директор. Если скажу, что спустил баллон, спросит, где запаска. Соврал, что испортился бензонасос, еле-еле, мол, починил. С трудом отвязался от него… С того дня и началось…

— А как фамилия этого директора? Может, я его знаю?

— Петросян, Ашот.

— А, Ашот-ага! Опытный руководитель.

Пендикули хмыкнул, покачал головой.

— Да уж куда опытней! За неделю прибрал к рукам весь автопарк. Попробуй только „слевачить“! Тут же попадешься. А шоферы, что было на ходу дремали, широко глазки раскрыли. Завсегдатаи шашлычных, что носили фуражки набекрень, выпрямили козырьки, за руль стали садиться прозрачные как стеклышки. Собраний стало меньше, каждую минуту учитывали. А напротив Доски почета появилась черная доска…

— Ты о себе расскажи!

— Если рассказывать о себе, то одним из первых на эту черную доску попал я, братец. Так опозорился, что готов был сквозь землю провалиться. Давай-ка опрокинем по рюмочке, пока мухи не нападали.

Пендикули протянул руку к рюмке, но выпить не успел. Внимание его привлек газик. Разбрызгивая лужи, он остановился прямо перед нашим окном. Из газика вылез высокий мужчина. Пендикули, вытянув шею, вглядывался в него, в его китель. И пока этот, в кителе, шел по залу в поисках места, Пендикули продолжал молча вглядываться, словно хотел узнать и не узнавал. Человеку в кителе подали чайник. Пендикули осушил рюмку.

— Знакомый, что ли? — спросил я.

— Похож на Салтыка Годжали, моего бывшего башлыка. Но что-то сильно изменился. Может, его брат. Ну да кто бы ни был, какая разница. Слушай дальше. Кажется, была суббота, и погода стояла неплохая. Настроение у меня было отличное. Хотел пойти погулять немного, но… опять соблазнился! В субботу „налево“ заработать — раз плюнуть. К концу дня вернулся в гараж, гляжу — люди толпятся возле черной доски, будь она неладна. Разглядывают, смеются: „Вот так поддели!“, „Получил по заслугам!“

„Кого это там пропесочили?“ — думаю. Подошел к толпе. Люди расступаются, дорогу мне освобождают. Как глянул на карикатуру — волосы дыбом! Себя узнал. Нарисовали меня так: мчится машина, в кузове полно людей, а я высунулся из кабины и протягиваю к ним руку. На ладонь летят рубли… Под рисунком подпись: „Пендикули, Пендикули, влюбился в длинные рубли“. Один из наших шоферов, весельчак Байджан, увидел меня и говорит ехидно: „Стишки-то ничего!“

Я весь холодным потом покрылся. В глазах потемнело, голова закружилась. Байджан заметил мое состояние, взял под руку, усадил на скамейку. Я уронил голову на грудь. Не знаю уж, сколько времени так сидел, но вдруг перед моими глазами — Абадан. Я так и подскочил. Смотрю — никого нет. И шоферы все разошлись, чтобы не мешать мне думать…

— А кто такая Абадан?

— Абадан? — Пендикули удивленно взглянул на меня. — Разве я тебе не говорил? Она счетовод в автопарке. И такая красавица, такая красавица — глаз не оторвать. Не знаю, как другим, но мне она кажется такой. С первого дня… И она ко мне относилась неплохо, а я, если день ее не увижу, места себе не нахожу. С нетерпением ждал субботы. В субботние вечера мы ходили в парк, потом на берег Мургаба. Садились рядышком, смотрели на звезды, на луну, мечтали… Даже о дне свадьбы договорились… Вот кто такая Абадан! Мне приходилось бывать у нее в доме. Старушка мать приветливо встречала меня. „Заходи, сынок, заходи!“ Не знала, где усадить меня, чем накормить. „Наверное, проголодался, дорогой?“ Теперь же я сидел на скамейке, смотрел на черную доску и думал, как отнесется к моему позору Абадан. Сказать по правде, больше всего я из-за нее и переживал.

Шел я к дому Абадан и думал, как там меня встретят. Встретили — хуже не бывает. Стою в дверях, а старушка сидит на веранде, чай пьет. Хоть бы пройти пригласила. Мне бы повернуться да уйти — не могу. Ноги словно прилипли к полу. Наконец набрался духу и спросил, дома ли Абадан. Старушка не торопилась с ответом. Лицо суровое. Еле пробурчала: „Может, и дома. Тебе-то что?“ — „Хотел бы повидаться…“ — „Нет, хан мой, теперь и не мечтай об этом! Ишак чешется о свою ровню! Иди поищи такую, как ты!“

Я стоял и думал: „Вот, Пендикули, ты и докатился… Что делать?“ Вдруг слышу — в комнате плач. Больше я не раздумывал. Крикнул: „Абадан!“ — и ворвался к ней. Она лежала на кушетке, при моем появлении даже головы не подняла. „Абадан! Абадан-джан!“ Ее имя я повторил сто раз, да что толку?

— И что же все-таки тебе сказала Абадан?

— Прогнала. „Уходи!“ — говорит. И рукой махнула…

Я взглянул в лицо шоферу. Оно прояснилось, словно хмель совсем улетучился.

— Вот, братец, какие дела. Подумываю, не уехать ли куда-нибудь подальше, в Чарджоу или Керки. Стыдно на глаза знакомым показаться. Давай-ка опрокинем в последний раз да встанем. Мне еще ночлег нужно искать… — Пендикули обернулся к официанту и поднял два пальца. Официант не заставил себя ждать. Пендикули сжал рюмку, как-то жалко улыбнувшись, спросил: — Ну, за что выпьем?

Я обернулся на шум шагов. Человек в кителе подошел к нашему столу.

— Сколько ты еще намерен пить, Пендикули? Не пора ли кончать?

Пендикули вскочил.

— Салтык-ага! Это ты? Салам алейкум! Садись! — Он суетился, хватался то за стул, то за рюмку. — Вот, на, выпей ради встречи!

— Я не пью. — Салтык Годжали надавил на плечо Пендикули, усадил его на место. — Тебе известно, что с твоей матерью?

— С моей матерью?.. — как эхо, повторил шофер.

— Да, с твоей!

Больше башлык не сказал ни слова. Он круто повернулся и пошел к двери. Мне показалось, что он прошептал с презрением: „Бродяга!“

Пендикули сидел мрачный, губы его шевелились. Вдруг поднялся, поискал взглядом официанта, не увидев его, мотнул головой, сунул руку в карман и бросил на стол несколько мятых рублей. Не попрощавшись со мной, ринулся к двери.

Я видел в окно, как он бросился к машине, на которой уезжал Салтык Годжали. Пендикули бежал по лужам, разбрызгивая воду, и кричал во все горло:

— Салтык-ага, постой! Возьми меня!

Машина притормозила. А потом скрылась в полосе дождя.

БЫВАЕТ И ТАК…

— Караев! Положи билет на стол.

Гельды, не смея взглянуть в лица товарищам, сидевшим тут, в клубе, весь красный, поднялся с места и, тяжело ступая, словно к его ногам были привязаны пудовые камни, подошел к столу президиума. Вялым, безвольным движением вынул из внутреннего кармана пиджака комсомольский билет. Когда клал его на край стола, дрожали не только руки, но и лицо.

Секретарь колхозной комсомольской организации Гюльджемал Тораева взяла билет Гельды, полистала, сказала негромко:

— Ты свободен.

Гельды мешкал, не уходил.

— Хочешь что-то сказать?

— Я хочу сказать, что ты все же добилась своего! Добилась своей цели! — ответил Гельды, багровея еще больше. — Что ж… посмотрим…

— При чем здесь я? У меня нет к тебе личной вражды. Я выполняю волю собрания.

Гельды резко повернулся и вышел из клуба, но тут же, у входа, остановился, не зная, куда идти.

Солнце давно село, спала дневная жара, и дышать стало легче. Мягкий ветерок, время от времени набегая, играл листьями молодых тополей, посаженных всего два года назад, когда на берегу канала рождался новый поселок.

В окнах загорались огни, слышалась приглушенная музыка. Какой-то бахши, кажется Сахи Джепбаров, с чувством воспевал косы Лейли.

В другое время Гельды остановился бы, прислушался к песне, слова бы мимо ушей не пропустил, а то и сам бы стал подпевать. Но сейчас ему было не до песен.

— Гельды! — услышал он возглас позади.

Оглянулся — в дверях клуба стоял закадычный друг Чары-тракторист. Чары догнал его, взял под руку, потянул в переулок:

— Пойдем скорее!

Гельды удивился:

— Куда ты меня тянешь? Почему ушел, разве собрание уже кончилось?

— Где там! Когда ты видел, чтобы Гюльджемал закруглилась раньше полуночи? Просто я решил взять тебя с собой…

— Куда взять? Куда ты меня тянешь?

— Как куда? К себе. Посидим, побеседуем, пропустим по рюмочке. Для человека в беде нет лучшего утешителя… Вот увидишь, сразу на душе полегчает.

— Нет, если я сейчас выпью, мне станет хуже… — Гельды приостановился, попытался высвободить руку. — Я лучше пойду домой. Хочется побыть одному, подумать… Надо же! В двадцать три года я стал феодалом! Из комсомола исключили!

— Пойдем ко мне, — не отставал Чары. — Хочешь, на дутаре сыграю. А что хорошего ждет тебя дома? Шекер ушла. Одна мать. Да и та небось слезы проливает. Очень весело! Ей-богу, послушай меня, идем!

— Нет. Оставь меня одного… — Гельды с трудом высвободился.

Чары с досадой махнул рукой и вернулся в клуб. Две улицы, узкий переулок… Гельды миновал их. А вот и его дом. Аккуратный домик с верандой… Кажется, матери нет: в окнах темно, веранда тоже не освещена. Поднялся по ступенькам, нащупал в темноте выключатель. Резкий свет ударил в глаза. Огляделся — на столе ужин, в фарфоровом чайнике — чай. Уходя, мать позаботилась о нем.

До еды он не дотронулся, чай пить не стал, закурил и со вздохом опустился на старый диван.

Эх, тяжко! А ведь еще неделю назад жизнь была прекрасна. Беда — как злой ястреб на голову… А все из-за Шекер. Нет, она ни в чем не виновата! Виноват он сам, тряпка…

— Убить меня мало! — с досадой прошептал Гельды и скрипнул зубами.

В том, что случилось, Шекер и впрямь была ни капельки не виновата. Добрая, веселая, она никому в жизни не причинила вреда. Она полюбила Гельды всей душой, доверила ему свою судьбу, свою жизнь, а он не смог оградить ее от неприятностей и обид…

Гельды вернулся из Байрам-Али с дипломом механика-водителя, Шекер же в тот же год окончила среднюю школу. Она не поехала в город учиться дальше, как многие из ее подруг, а надела белый халат и стала дояркой. Когда она, стройная, черноглазая, с косами толщиной в запястье, явилась на ферму, доярки встретили ее с недоверием. Разве такая красавица захочет возиться с коровами? Просто блажь у девчонки.

— Поработает дней пяток, а на шестой сбежит! — предсказывали одни.

— Нет, — возражали другие. — Будет стараться изо всех сил, чтобы обогнать нас и получить Героя. Золотую Звезду на груди носить…

Предсказатели ошибались. Просто Шекер была настоящей дочерью своего села. Еще девчонкой она свободное от уроков время проводила на ферме, ухаживала за животными. Разве же не понятно ее решение пойти на ферму дояркой? Возможно, она хотела работать так, чтобы быть примером другим. Она читала книгу по машинной дойке. Возможно даже, она мечтала носить на груди Золотую Звезду. И в этом нет ничего плохого.

Словом, когда Шекер пришла на ферму, за ней закрепили пять коров, а через месяц она уже доила десять. Как же был удивлен заведующий фермой, когда еще через месяц Шекер попросила дать ей двадцать коров.

— Сколько, сколько? — не поверил своим ушам заведующий.

А вскоре Шекер сказала:

— Дайте еще пять.

Заведующий нашел нужным предостеречь ее:

— Хорошо подумала? Справишься? Ведь так и посмешищем стать недолго. Пять лет назад двадцать пять коров доили двадцать пять женщин.

— Вот-вот, пять лет назад!

Председатель колхоза тоже не был в восторге от этой просьбы Шекер. Он охотно поддерживал смелые начинания и молодежь уважал, однако заметил:

— Нереально это.

А завистницы, которым не под силу было тягаться с молодой дояркой, снова принялись предсказывать:

— Надолго ее не хватит, выдохнется…

Нет, Шекер не выдохлась. Она справлялась с дойкой двадцати пяти коров и надеялась, что скоро получит тридцать. И ведь вот что было удивительно женщинам на ферме: такой напряженный труд совсем не выматывал девушку. Приходя домой, она не валилась на постель обессиленная, а читала, рукодельничала, бежала в кружок самодеятельности и не пропускала ни одного кинофильма.

Естественно, ее энергия, жизнерадостность многим нравились. Пожилые любили Шекер за трудолюбие и уважительность, молодые — за веселый нрав, верность в дружбе. Тропинка, протоптанная свахами к дому Шекер, не зарастала. Многие женихи считались завидными, но ни один пока не удостоился согласия Шекер.

Да, нельзя не заметить такую девушку, и чуть ли не первым в нее влюбился Гельды. Открыться ей он не решался, только ходил вокруг да любовался издали своей красавицей. Если же встречался с нею лицом к лицу на дороге или в клубе, краснел, терялся, не в силах вымолвить ни слова. Но в глубине души надеялся, что девушка к нему тоже неравнодушна.

Конечно, они объяснились бы, но когда? Счастливый случай ускорил события.

Возле колхозной конторы висела Доска почета. Каждый месяц на ней менялись портреты передовиков, тех, кто побеждал в соревновании, и только фотография улыбающейся Шекер не сходила с доски. И вот как-то ранней весной Гельды подошел полюбоваться своим портретом (его только-только вывесили на Доске почета) и увидел, что их с Шекер портреты рядом. Приятно защемило сердце от такого совпадения. Гельды оглянулся по сторонам — не заметил ли кто его радости? Возле него стояла Шекер!

Лучшей возможности для объяснения не придумаешь. И Гельды на этот раз не растерялся. Правда, сильно покраснел как всегда, но храбро выпалил:

— Нравится тебе, что мы здесь вместе, рядышком? — Видя, как вспыхнули у нее щеки, понял, что попал в цель.

— Неплохо, — ответила Шекер, улыбнулась и ушла.

Улыбка Шекер лишила его ночью сна, а днем покоя, но она же и удвоила силы, вдохнула энергию в Гельды. Когда он вспоминал эту улыбку, ему казалось — колеса трактора начинают вращаться быстрее. А весенняя земля, что парила под плугами трактора, голубое небо, по которому неслись легкие облачка, казались еще прекраснее, еще роднее, как чистое прекрасное лицо Шекер.

Гельды был единственным ребенком и рос без отца. Отец погиб на фронте, и матери пришлось одной воспитывать сына. От горькой вдовьей доли или же просто от природы Сонагюль-эдже была чрезмерно обидчива. Чуть что — ударится в слезы или начинает осыпать сына попреками. Была она еще к тому же и набожной, почитала шариат и молилась в день по пять раз. Конечно, Гельды не мог поведать матери о своем чувстве. Кто знает, как она отнесется к этому. Понравится ли ей веселая, жизнерадостная девушка? Ведь порой даже громкий смех Гельды заставляет мать хмуриться. Допустим, даст она согласие на свадьбу, а в первый же день скажет своей невестке: „Надень-ка яшмак[9], милая! Я терпеть не могу болтливых женщин, что ходят с неприкрытым ртом“. Смешно и подумать, что Шекер наденет яшмак. Она, конечно, ответит свекрови: „Я пришла в ваш дом не затем, чтобы носить яшмак. Кому он нравится, тот пусть и носит!“ Вот как, разумеется, ответит Шекер, и тогда конец в доме миру и спокойствию.

Такие думы не выходили из головы Гельды. Представлял себе споры, становился мысленно то на сторону матери, то на сторону Шекер. И конечно же любовь побеждала.

Мать первая заговорила о его женитьбе:

— Не пора ли, Гельды-хан, привести в дом невестку? Я стара, мне трудно справляться с хозяйством…

Гельды подхватил разговор:

— Если ты одобришь мой выбор, то после посевной можно справить свадьбу.

— Что-то у тебя легко получается, сынок! — Сонагюль-эдже с сомнением покачала головой. — Ты уже выбрал себе невесту?

— Сказать? — Гельды снова колебался.

— Скажи. С кем же и поделиться, как не с матерью. — Внешне Сонагюль-эдже казалась спокойной, но в душе у нее всколыхнулась тревога. „Что за девушка? Чья? Откуда? Помоги, господи“, — про себя молилась она, шевеля блеклыми губами.

— Шекер тебе нравится, мама? — спросил Гельды.

— Кто? Кто? — Сонагюль-эдже привстала.

— Шекер-доярка. — Сонагюль-эдже поджала губы, не проронив ни слова. Ее молчание было плохим знаком, и все-таки Гельды настаивал: — Что ты скажешь о Шекер?

Сонагюль со слезами в голосе заговорила:

— А что мне о ней говорить? Ты ее выбрал, ты и говори.

— Значит, не нравится. Но почему? Или некрасива, или делать ничего не умеет?

— Ветреная она…

И тут Гельды проявил характер. Может быть, впервые в жизни. Он твердо сказал:

— А мне, кроме нее, никого не нужно!

Две недели после этого Сонагюль не разговаривала с сыном. Однако Гельды остался непреклонен, и она, поразмыслив, решила дать согласие на свадьбу. Ведь будет хуже, если сын женится вопреки ее воле. Перед людьми станет стыдно: вот, мол, какого вырастила, ни в грош не ставит ее. Надо смириться, видно, от судьбы не уйдешь.

Сонагюль-эдже сказала сыну как-то вечером:

— Я даю согласие на свадьбу, но помни: хозяйкой в этом доме буду я до самой своей смерти!

Первый месяц молодожены жили душа в душу, и мать им не мешала. Она все присматривалась к невестке. Гельды даже показалось, что Шекер понравилась матери и она довольна. Действительно, чего еще матери желать, если не счастья единственному сыну? Только живи, гляди на молодых да радуйся.

Но прошло немногим больше месяца, и Сонагюль сказала про невестку:

— Все бы ей из дома бежать… Бездомная…

А дело заключалось в том, что Шекер, хоть и надела на голову платок замужней женщины, не могла совсем распроститься с девичьими привычками. Ее подруги после работы веселой стайкой летели в кино, танцевали и пели в клубе, а Шекер теперь была лишена всего этого.

Каждый раз, когда диктор колхозного радиоузла оповещал о новом фильме, Гельды выжидательно смотрел на мать. Взгляд его был красноречив, понятен и Сона-гюль и Шекер. Он как бы говорил: „Скажи нам, мама, чтобы мы пошли в кино, отдохнули после работы, повеселились. Ведь мы еще молоды, у нас нет особых забот и детей пока нет“. Казалось, мать непременно скажет: „Идите, дети, идите!“ Да где там! Наверное, легче добраться до неба, чем дождаться таких слов от свекрови. Едва диктор произносил слово „кинофильм“, старуха вскакивала и с ожесточением выдергивала вилку из розетки. Воцарялось тягостное молчание.

Мелькали дни. Хлопчатник, ко дню свадьбы Шекер и Гельды выкинувший только первые листочки, теперь уже был выше пояса, на нем забелели коробочки. Шекер по-прежнему работала на ферме хорошо, только часто бывала грустной да после работы спешила домой.

Доярки пили чай в обеденный перерыв, когда к ним на ферму пришла Гюльджемал Тораева, секретарь комсомольской организации. Стала раздавать билеты на концерт — приехал танцевальный ансамбль из Ашхабада. Очередь дошла до Шекер, и Гюльджемал спросила:

— Пойдешь? Или только билеты зря пропадут?

Шекер покраснела.

— Почему это пропадут?

— Потому что ты, как наседка, сидишь все время в своем гнезде. Наверняка и на концерт не пойдешь.

— Откуда ты знаешь?

— Разве с таким мужем пойдешь куда-нибудь?

— Твое дело — дать мне билеты, а мое — пойти или не пойти! — Шекер, не допив чаю, вскочила и, гремя ведрами, скрылась в коровнике.

Когда Гельды пришел с работы, Шекер сидела принаряженная, в новом платье, на голове цветастый яркий платок.

— Куда это ты собралась? — удивился муж. Вместо ответа Шекер протянула ему билеты. Гельды повертел их в руках. — Мать знает об этом?

— Нет, — как ни в чем не бывало ответила Шекер. — А что?

— Нужно ей сказать.

— Ну вот и скажи.

— А может, не пойдем? Ты же знаешь… — Гельды взглянул на жену жалобно, как ребенок.

— Хочешь правду, Гельды? С этого дня я ничего не знаю и знать не хочу. Сегодня я чуть со стыда не сгорела, когда получала от Гюльджемал билеты. Наседкой меня назвала. — Шурша платьем, Шекер подошла к зеркалу, провела расческой по волосам, сказала: — Собирайся живее. Не каждый день к нам приезжают артисты из Ашхабада. Пойдем, немного побудем на людях.

— Значит, ты решила непременно пойти?

— Да. — Она сняла с гвоздя полотенце и протянула мужу. — Иди же, умойся, опаздываем! Дорогой поговорим.

Гельды не пошел умываться. Он перекинул полотенце через плечо, сел за стол и, облокотившись, задумался. Шекер подошла сзади, обняла мужа за плечи.

— Ну чего пригорюнился? Вставай!

— Я не могу пойти, — с трудом выдавил из себя Гельды и отвел руки жены.

— Почему не можешь? Боишься матери?

— Ты же знаешь: ей не понравится, если мы ночью пойдем на концерт…

— Какая ночь? Сейчас всего семь часов. Скажи мне, почему матери нравится, когда мы работаем с тобой наравне, едим за одним столом, но вдруг не понравится, если мы вместе сходим на концерт?

— Не знаю, не знаю… — нерешительно промямлил Гельды.

— Кому же знать, как не тебе? — наступала на него Шекер.

— Давай прекратим этот разговор…

— Нет, Гельды, давай поговорим. До замужества я не представляла тебя таким… таким бесхарактерным. Я вышла за тебя, потому что полюбила. Все мне у тебя нравилось: и лицо, и фигура, и глаза, и слова, и поступки. Но сейчас… Я гордилась твоими успехами в поле, думала: чего мне желать большего? Я люблю Гельды, мы будем вместе жить, трудиться, красиво одеваться, весело отдыхать. Он будет счастлив со мной, а я с ним. Но мне и в голову не приходило, что парень, который своим трудом прославился на весь Мургаб, находится под таким влиянием своей матери с отсталыми взглядами. Теперь я кое в чем убедилась…

В ее словах была только правда, и Гельды ничего не оставалось делать, как сидеть опустив голову. А Шекер, высказавшись, погрустнела: ей стало жаль мужа — ведь она обидела его, задела мужское самолюбие. Но было обидно и за себя: он не понимает ее.

— Раз я человек, то хочу жить по-человечески, хочу, чтобы уважали меня! — сказала она, и голос ее задрожал.

— Ну что ты плетешь? Кто мешает тебе жить по-человечески?! — воскликнул возмущенный Гельды.

— Ты и твоя мать, — резко ответила Шекер. — Мои желания для вас ничего не значат…

— Разве ты голодна или раздета? — Гельды не заметил, что повторяет слова матери.

— Как будто дело только в том, сыт человек или нет! Если весь смысл жизни свести к наполнению желудка или же к тряпкам, станет очень тоскливо жить. Человеку нельзя без друзей, без радости, без веселья. Я говорю о человеке, но и животное выдерживает недолго в четырех стенах. Думаешь, наша корова по своей воле стоит на привязи с утра до вечера? Нет, не по своей… В одной книге написано: человек должен жить красиво. Понимаешь, красиво!

— Ты так меня убеждаешь, точно я пень и ничего не понимаю! — сказал Гельды, бросив исподлобья взгляд на двери, ведущие в комнату матери.

— А если понимаешь, то борись за свое достоинство, не робей перед темнотой! Если хочешь знать, весь колхоз смеется над нами. Сегодня…

Шекер не договорила. Открылась дверь, и на пороге появилась свекровь, лицо ее было темнее тучи.

— Ты, невестушка, сегодня что-то слишком разговорчива, конца нет твоим речам! Кто же это у нас темнота? Повтори-ка еще!

— Достаточно и одного раза, если вы слышали.

— А мне хочется услышать еще раз!

Шекер промолчала. Свекровь надвигалась на нее.

Гельды испугался, что мать сейчас вцепится ей в косы, встал из-за стола:

— Мама, займись, ради бога, своим делом.

— Помолчи! — прикрикнула мать и сдернула с головы Шекер платок. — Больно нарядная ты сегодня! Значит, в хулуп собралась!

Шекер вырвала платок из рук свекрови.

— Да, в клуб!

— Пока я жива, ты не будешь таскаться по хулу-пам! — Сонагюль снова двинулась на молодую женщину. — Сплетен только нам не хватает! Погуляла девушкой — и будет! Теперь твоей заботой должен быть дом! Если станешь препираться со мной, уйдешь и с работы. Нам достаточно того, что зарабатывает Гельды. Не так ли, сынок? — Гельды не подал голоса. Старуха, оставив невестку, набросилась на сына: — Почему не отвечаешь матери? Онемел, что ли?

— Ну, мама!

— Что „мама, мама“? — передразнила его мать. — Хочешь новое имя придумать матери? Если ты считаешь себя мужчиной, прикрикни на жену, пусть помолчит, не шипит на твою мать!

— Шекер, хоть ты не упирайся! Ладно уж, обойдемся без концерта! Оставь…

— Нет, после всего, что было, я не могу „оставить“, Гельды, — сказала Шекер. — Если хочешь, пойдем, а не хочешь…

— А если не хочу?

— Сиди дома. Сиди со своей матерью! — Шекер взяла со стола один билет и направилась к двери.

— Не смей! — Старуха, раскинув руки, загородила ей дорогу.

— Силой не удержите меня. Уйдите с дороги…

— Не уйду! — Сонагюль обеими руками толкнула невестку в грудь.

Шекер пошатнулась, но не упала.

— Пустите, говорю вам!

— Сынок, уйдет она, держи! — завизжала старуха и ухватила Шекер за косу.

Если бы Гельды замешкался, разъяренная Сонагюль вмиг бы расправилась с опешившей Шекер. Он встал между женщинами, схватил мать за руки:

— Стыдись, мама!

Сонагюль пыталась дотянуться до Шекер, Гельды загородил жену, но, не рассчитав движений, нечаянно ударил ее локтем в висок. Он даже не понял, что случилось, когда увидел лежащую на полу Шекер с закрытыми глазами.

— Шекер! — послышался позади него возглас.

Это вошла Гюльджемал Тораева. Прямо с порога бросилась она к подруге.

— Вай-вай! Откуда она свалилась на нашу голову? — забормотала испуганная появлением Гюльджемал старуха и юркнула в свою комнату.

Шекер открыла глаза. Гюльджемал помогла ей подняться, уложила на диван. Гельды стоял потрясенный, с бледным, без кровинки лицом.

— Что это такое? — спросила его Гюльджемал. Он молчал, не зная, что ответить. — Я вижу, ты не только запер бедняжку в четырех стенах, но еще и поднял на нее руку? — Гюльджемал с презрением смотрела на Гельды. — И после этого ты можешь называть себя комсомольцем? Нет… Ты феодал!

— Что хочешь говори, Гюльджемал… Ты… права… Я все выслушаю от тебя… — бормотал убитый происшедшим Гельды, не смея посмотреть девушке в лицо.

— Я что! Ты не передо мной — ты перед всеми комсомольцами будешь держать ответ! — сердито сказала Гюльджемал и ушла.

Шекер не долго оставалась в доме после ухода подруги. Она снова повязала голову ярким платком, в котором собралась на концерт, и, не говоря ни слова, скрылась за дверью.

Все произошло как во сне. Гельды стоял, ничего не понимая. Из оцепенения его вывел истошный голос матери:

— Ну чего стоишь словно кол! Беги, догони ее!

Гельды, очнувшись, бросился вслед за женой.

— Шекер, подожди! — кричал он. — Подожди же-е-е!

Шекер, не оглядываясь, быстрым шагом шла к дому своих родителей.

После этого случая прошла неделя. И вот сегодня состоялось комсомольское собрание, последнее для Гельды. Теперь же он валялся на диване, уставясь взглядом в темное окно.

По ступенькам, охая и всхлипывая, поднялась на веранду мать. Вытирая глаза уголком платка, стала рассказывать:

— Чтобы мне пропасть, боже мой! Как только проводила тебя на собрание, пошла к Шекер. Вначале с ее матерью поздоровалась. „Пусть жена к мужу идет! Молодые должны уступать старикам!“ — „Пусть идет, — отвечает мать, — я ее не держу, не на той пригласила. Только запомни, Сонагюль: не для того я растила свою дочь, чтобы она в твоем доме была бесправной служанкой!“ Чего только, сынок, она мне не наговорила! Злость в ее глазах так и кипела. А я что ж? Раз виновата, сиди прикусив язык. Да ты слушаешь меня или о своем думаешь? Вижу, от матери ничего путного не добиться, тогда я к самой Шекер: „Идем, невестушка, говорю, идем, дорогая. Не надо сердиться. Слова поперек не скажу тебе! С этого дня делай что твоей душе угодно. Не то что в хулуп — в Ашхабад летайте на самолете“. Вот что я ей сказала! И еще сказала: „Я слепая была, хоть и с глазами, поддалась наущенью шайтана, дала волю своим рукам, но в сердце я против тебя зла не таю… Серна моя, ты уж на первый раз прости полоумную старуху!“ Да ты слушаешь меня, Гельды, или нет? Я что — стенке рассказываю? Так вот, я ей сказала, что ты ушел на собрание. Как бы, говорю, книжку не отобрали, а ругать — пусть поругают. А она знаешь что, негодная, мне ответила? „Что, говорит, вы так убиваетесь? Ведь не хороните…“ Встала и ушла. Словно по лицу меня ударила. Ноги у меня аж подкосились. С трудом добралась до дома… А тебе что сказали на собрании, сынок?

Гельды встал с дивана и вышел во двор.

— Сынок! Куда же ты? — крикнула встревоженная мать.

Гельды шел пыльной улицей к дому, где теперь жила Шекер. И не хотел идти — ноги несли помимо его воли. Дома ли она? Может, ушла к подруге отвести душу, а может, легла пораньше спать. Ведь завтра вставать чуть свет. В окнах темно, освещена только веранда, но она пуста.

Внезапно в одном из окон загорелся свет. Гельды вздрогнул — он увидел стоящую посреди комнаты Шекер. Став на цыпочки, он следил за каждым её движением. Шекер подошла к зеркалу, но не задержалась перед ним, поправила волосы и отошла. Села за стол, раскрыла книгу, тут же захлопнула ее, поднялась. Схватившись обеими руками за голову, заходила по комнате. Мучится, может, обвиняет себя в том, что рушится семья. Нет, ни в чем ты не виновата!

Гельды рванулся к окну, хотел крикнуть: „Шекер-джан, прости меня! Лишь бы ты простила, и все будет хорошо!“ Он хотел крикнуть, а вместо этого чуть слышно прошептал имя жены. Язык не повиновался ему. Мысли, одна противоречивее другой, помешали окликнуть Шекер. А вдруг она не захочет с ним разговаривать? Просто уйдет из комнаты. К тому же лохматая дворняжка, лежавшая под верандой, учуяла кого-то и предостерегающе тявкнула. На собачий лай, того гляди, выйдет теща. На язык она острая. Скажет, не стыдно — слоняешься по чужим дворам, тревожишь собак!

Гельды почувствовал, как запылало лицо, словно и впрямь теща произнесла свою неласковую речь. Он оторвал взгляд от освещенного окна и поплелся дальше по улице, сам не зная куда.

Ноги его привели к дому с зелеными воротами. Здесь жил друг детства Гочак, секретарь райкома комсомола. Сейчас Гочака дома не было. Встретила его мать, любившая Гельды как родного сына.

— Входи, сынок, входи!

— Шаллы-ага дома? Я хотел бы с ним поговорить.

— Дома, дома! Где же ему быть, — откликнулась весело женщина.

Она провела Гельды в комнату Шаллы-ага. Отец Гочака, крупный старик с пышной белой бородой — ему шел седьмой десяток, — сидел, облокотись на подушки, с наслаждением попивал зеленый чай. Гельды учтиво поздоровался. Шаллы-ага поднял голову.

— А, это ты, Гельды-хан! Жив-здоров? Проходи, садись! — Он указал на ковер рядом с собой. — Как дела, Гельды-хан?

— Хуже некуда, Шаллы-ага.

— Да, слышал, слышал… Что ж ты собираешься делать?

— Не знаю. Пришел к вам за советом. Как вы скажете, так и поступлю…

— Что же я могу тебе присоветовать?

— Я хочу, — нерешительно начал Гельды, — написать жалобу Гочаку: пусть мне вернут билет… Поговорите с Гочаком…

Глаза старика блеснули гневом.

— Мать, ты слышишь, что мелет этот дурень? — Он оттолкнул от себя пиалу с зеленым чаем. — Будет творить зло, а я со своей седой бородой должен идти в заступники ему?!

— Отец, ну зачем так! Твои уши не слышат того, что говорит язык, — вступилась за Гельды хозяйка.

— Слышат! Даже очень хорошо слышат! — все больше горячился Шаллы-ага. — Вот ты недавно комсомолец и уже потерял комсомольский билет, а я партбилет сорок пять лет ношу! Моя борода поседела оттого, что я боролся с такими, как ты! С теми, кто унижал женщину, не считал ее за человека! Тебе досталась такая жена, а ты… а ты… Жаль, что я не был на собрании, я бы сказал…

Гельды еле унес ноги от сурового старика.

„Неужели мне уже никто не поможет и я так и останусь с позорной кличкой „феодал“? Нет, нельзя терять надежду, — успокаивал он себя, — у меня есть друг, и моя участь в его руках. И как бы ни сердился Шаллы-ага, друг меня поддержит“.

Гельды пять дней ждал ответа на свое заявление. На шестой получил по почте приглашение в райком. Он ликовал: „Вот это да! Быстро разобрался в моем деле Гочак! Побранит для видимости и отдаст билет!“

Вручив руль хлопкоуборочной машины своему помощнику Чары, Гельды поспешил в райком комсомола, даже не сменив рабочей одежды.

До райцентра довезла первая же попутная машина. В райкоме комсомола было назначено совещание; просторный коридор перед залом и веранду заполнили нарядно одетые юноши и девушки. Все были оживлены, и только Гельды мрачно молчал. Сердце, что-то предчувствуя, ныло. „Обошлось бы… — тоскливо думал он. — В жизни не обижу Шекер. Дурак я был, дурак…“

Из комнаты выглянула девушка и спросила:

— Гельды Караев здесь?

— Я.

— Идите на бюро.

Гельды поздоровался со всеми членами бюро. Заметил, что в комнате сидит и Гюльджемал Тораева. Гочак начал с того, что знает Гельды с детства, вместе росли у одного арыка, вместе вступали в пионеры и в комсомол… „Как тонко ведет разговор!“ — восхищался другом Гельды.

— А сегодня… — Гочак закашлялся, помолчал немного и с трудом сказал: — Сегодня его комсомольский билет — вот он, лежит перед вами…

— Я осознал свою вину, Гочак, — пользуясь паузой, вставил Гельды. — Верни мне билет.

— Нет, Гельды, я не могу вернуть тебе билет. Это решает бюро…

Одни за другим выступали члены бюро, и Гельды стало ясно, что осознать вину мало, надо исправиться, надо доказать людям, что все плохое позади и что старое не повторится.

— Поработай, Гельды, поживи, подумай. Если простит тебе Шекер, если простят товарищи и скажут, что ты снова душою чист, вот тогда и приходи, тебе вернут комсомольский билет независимо от того, буду я здесь работать или нет, — сказал в заключение Гочак.

…Когда Гельды вернулся в поле, солнце уже посылало на землю косые лучи. Заметив приближающегося друга, Чары, сидевший за штурвалом, крикнул:

— Ну как, Гельды, соколом вернулся или курицей?

Гельды не ответил, сказал только:

— Ты устал, наверное, давай сменю.

Чары с досадой почесал затылок, сожалея, что выскочил со своим неуместным вопросом.

Гельды дважды опорожнил бункер и в третий раз повел машину по рядку хлопчатника. Белые коробочки розовели от заката. Гельды посмотрел в ту сторону, где остался помощник: тот что-то кричал и показывал рукой. Проследив взглядом за его рукой, Гельды увидел: вдоль межи к нему идет Шекер в своей яркой зеленой косынке.

Нариман Джумаев

СТАРЫЙ ЧАБАН И ПУСТЫНЯ

(перевела И.Савенко)

Солнечный день как-то сразу притух. Заметив это, Гулназар-ага оглянулся и увидел, что на краю горизонта нагромождаются бурые гряды облаков.

Он поставил верблюдицу на колени и принялся доставать теплую одежду. Тем временем ветви саксаула закачались, зашевелился песок на гребнях барханов, — призрачно-лохматое чудовище, наметившее себе жертву и уверенное, что ей от него не уйти.

Зимняя медлительная буря, в отличие от своих знойных июльских собратьев, не вздымалась песчаными вихрями в небо, не спешила расправиться с солнцем. Она неторопливо волокла за собой тяжелые тучи, что мимоходом затмят белый свет, упрячут под завесу снега все осеннее очарование Каракумов.

— Ага! Так и есть! Не послушались стариков, а теперь будете каяться! — в сердцах воскликнул старый чабан.

Жирный суслик, сидевший на задних лапах под кустом селина, юркнул в свою норку. Его нисколько не интересовало, чем так недоволен старый чабан и к кому обращена его речь здесь, среди безлюдных барханов. Быть может, и эта беззаботная тварь поняла бы досаду старика, если бы узнала, что по настоянию заведующего колхозной фермой перегон овец на зимние пастбища долгое время задерживался и только позавчера они наконец двинулись в далекий, трудный путь.

Гулназар-ага накинул на себя тяжелый чекмень с кошмовой подкладкой и уселся на землю, прислонясь спиной к верблюдице. В тот же миг верблюдица вздрогнула: упругая ладонь бури с силой хлестнула по ней, по видавшему виду чабанскому чекменю…

Когда Гулназар-ага, отбросив в сторону отяжелевший чекмень, встал на ноги, в воздухе уже носились снежные хлопья.

Мягкое осеннее солнце Каракумов надолго померкло. Поседевший небесный купол низко навис над землей. Ветер налетал яростными белыми порывами, запутывался в зарослях саксаульника, метался, завывал, как раненый волк. Но старому чабану чудилось, будто весь мир заворожен белоснежной тишиной…

"Сейчас отары, наверно, перевалили через темные барханы и находятся невдалеке от Горького колодца. Значит, если я пойду наперерез им, встретимся где-то возле Голой впадины…" — сосредоточенно размышлял старик.

Только после того как тронулся в обратный путь, он вспомнил, что должен был поспеть на колхозные торжества, которые устраивались в честь уходящих на пенсию.

Всю прошлую зиму небо скупилось на тучи. Пустыня ни разу не обрядилась в белоснежное одеяние. А теперь вот небо, опустившееся под тяжестью туч до самой земли, расщедрилось, как никогда…

Засыпала убаюкиваемая зимней стужей пустыня, мерно покачивалось большое деревянное седло под бегущей иноходью верблюдицей, но не наливались дремотной тяжестью плотные веки старого чабана. Гулназар-ага размышлял. Уже неделю преследовала его одна мысль, вот он и додумывал ее — не любил, чтобы в голове копошились нераспутанные, неясные мысли.

Неделю назад к чабанам приезжал безусый лектор. Рассказывал он вещи слышанные-переслышанные, но чабаны народ гостеприимный, какой бы ни был захудалый лектор, а все же в собеседники за чашкой чаю годился…

— Возьмем пример, так сказать, из местного материала, — говорил, между прочим, молодой лектор. — Всем известно, что Гулназар-ага всю свою жизнь был чабаном в глухой пустыне. А вот сын его — инженер. Теперь всем у нас открыты пути в интересную, полноценную жизнь.

— Погоди-ка, дорогой, — прервал его Гулназар-ага. — Не понял я: чем же это не интересна чабанская жизнь?

Лектор густо покраснел.

"Напрасно я из-за каких-то двух слов разошелся и обидел гостя. Может быть, он просто оговорился", — пожалел он потом парня.

"Нет, не оговорился, — думал теперь, покачиваясь в седле, старик. — Этот лектор с пренебрежением смотрит на барханы, те самые, на которые лет двадцать назад капнула кровь из его пупка. А как он за чаем расписывал городские рестораны! Чуть не подавился собственной слюной…"

Уж наверно Гулназар-ага больше его перевидал на своем веку разных ресторанов. На курортах бывал. Медали на Всесоюзной выставке получал. Но и после всего этого чабанская палка не казалась тяжелой. Плохая это жизнь, ничего она не стоит, когда ради сомнительных удовольствий приходится каждый день мучить себя нелюбимой работой…

Луна еще наводила на себя румянец перед тем, как отправиться на прогулку за дальние барханы, но ночной тьме не удавалось накинуть на землю свою черную кошму. Необычайно крупные звезды горели так ярко, будто старались и за себя, и за опоздавшую луну. К тому же им помогал отсвет чистых, белых снегов.

Любил старый чабан каракумские ночи. Какие бы бури ни бушевали днем, как бы ни давил гнетущий зной, ночью их побеждали трезвый покой и чистота…

"Надо быть гнилым саксаулом, чтобы равнодушно устоять перед колдовскими чарами Каракумов, — подумал старик. — Каракум! Обитель моя Каракум! Как мне рассказать о твоей неброской красоте? Сравнить ли ее с ухоженными руками красавиц доярок, что весной доят стриженых большеголовых овец? Или рассыпать похвалы твоим весенним лугам, покрытым яркими тюльпанами? А может, начать перечислять твои несметные богатства? Упомянуть о подземной нефти Каспия? Нет, мое скудное красноречие бессильно перед твоей красой и изобилием. Не стану превозносить тебя, стоя у глобуса и утверждая, что нет на земном шаре такого уголка, где бы не переливались солнечными бликами туркменские смушки, где бы не ценились наши цветистые ковры, где не славились бы статью и резвостью ахалтекинские кони…"

Гряды серебристо-серых барханов казались однообразными, как пепельные стада овец. Но старый чабан различал, знал, как называется каждая из окрестных возвышенностей, холмов, урочищ, так же как приметы любой из овец своей отары. Разве найдется в Южных Каракумах такое урочище, где бы не дымился костер, разожженный Гульназар-чабаном.

Вот наконец из-за двугорбого холма выглянула луна. Это тот самый бархан, у зеленого подножья которого лет пятьдесят тому Гулназар был произведен из подпасков в чабаны. Старик отец, вручая ему свою чабанскую палку, наказывал быть терпеливым, не ссориться с хозяевами. "Ибо силы ваши неравны", — предостерегал он, подразумевая под силой хозяина количество овец, которыми он владеет. Не подозревал тогда Гулназар, что скоро соотношение сил изменится самым простым путем: стада будут отданы тем, кто трудится.

"Отара наша вечная, — говорил тогда отец Гульназару, — как вечны Каракумы. Будут обновляться овцы и бараны в стаде, будут умирать наши верные помощники — собаки и рождаться новые щенки, будут сменяться их хозяева, но эта чабанская палка должна жить и передаваться из поколения в поколение…"

Палка твердая, тяжелая, будто железная. Никто не знает ее возраста и происхождения. Но всем известно, что она существует с тех пор, как существует чабанский род Гулназаров.

Художница-луна, взобравшись на самую макушку стройной песчаной акации, одиноко стоящей на высоком холме, мигом разрисовала бледное полотно пустыни причудливыми угольно-черными тенями.

По расчетам старого чабана, скоро он вступит в пределы древнего разрушенного города. Хоть это место для него связано с дорогими воспоминаниями, Гулназар-ага не старался приближаться к нему. Всякий раз, когда меж холмами внезапно всплывал веретенообразный купол гробницы, величаво дремавший в самом центре развалин, сердце Гулназара-ага выходило из повиновения, оно начинало бешено колотиться, как у юнца при первом свидании с любимой. И не удивительно: ведь в сердце жила память о том, что происходило здесь давным-давно, когда он тайно встречался с длиннокосой Сяхрагюль…

С тех пор на барханах и лугах сорок пять раз расцветали и увядали тысячеликие цветы Каракумов. Не встречает его больше на пороге дома улыбающаяся Сяхрагюль, оставившая ему сына и двух дочерей. Но Каракумы хранят память о ней, то здесь, то там напоминая Гулназару о неповторимых днях счастья.

Вон вдали уже возникли знакомые очертания купола. Сердце старого чабана застучало сильнее. И вспомнилось, как однажды на том месте, где сейчас находился, он на людях невзначай обнял свою жену. Молва о чабане, который "поцеловал свою жену при народе", распространяясь от колодца к колодцу, перехлестнула через границы Каракумов. Удивляясь необычному поступку чабана, люди качали головами. Эх, не знали они, что за красавица жена у Гулназара-ага! Не ведали и того, что каждое возвращение из пустыни домой было для Гулназара истинным праздником, что он всегда переступал порог своего дома с таким трепетом, будто входил к невесте впервые после свадебного обряда.

От горизонта до горизонта распластался мертвый город. Огромное пространство усеяно глазурованными и неглазурованными, расписными и однотонными, орнаментальными и гладкими черепками. Можно подумать, что здесь на протяжении сотен лет проводились всемирные состязания по битью кувшинов и разной посуды.

Однако сейчас мертвый город мало чем отличался бы от окружающей пустыни, если бы кое-где не маячили очертания гробниц. Безжизненный город лежал, прикрытый ненадежным снежным саваном. Песок, неустанно штурмующий сады и посевы, почему-то не замел могильный холм над прахом города, уничтоженного рукой древнего завоевателя. Может, мудрый Каракум хотел этим сказать, что он не причастен к преступлению.

Скитаясь по пустыне, Гулназар-ага встречал немало таких разрушенных городов. И ни в одном из них не замечал уцелевших от разрушения дворцов или каменных жилых зданий. Лишь гробницы со следами былой роскоши молчаливо ожидали своей естественной смерти.

"Да, древние захватчики уничтожали то, что завоевывали, избирательно они щадили лишь кладбища и гробницы", — подумал Гулназар-ага.

И вспомнил, как некоторые из первых грамотных людей, появившихся здесь лет сорок назад, винили в гибели этих древних городов пески.

"Да и сейчас многие боятся пустыни. Напрасно. Добр и плодороден мягкий песок Каракумов, если он лежит под травяным одеянием. И лишь когда сорвут с него покров, голый песок становится добычей бездумных ветров. Сколько ни ездил по пескам, редко встречал место, где бы ничего не росло. Даже на такырах приспособились сеять хлопчатник. А у Каракум-реки — так он называл канал — уже несколько лет разравнивают бульдозерами барханы и собирают отменные урожаи. Видно, не за горами то сказочное время, когда в Каракумах отарам будет тесно от садов и посевов…"

На краю мертвого города старого чабана подстерегала беда. Если не считать пребывания в госпитале после ранения на войне, Гулназару-ага никогда не приходилось иметь дела с врачами и лекарствами. И вот он лежит на снегу с искаженным от боли лицом, не в силах шевельнуться. А в головах у него уныло, с виноватым видом, стоит верблюдица. Это она сбросила своего хозяина, ступив в яму, занесенную снегом. О том, что он недолго был в беспамятстве, Гулназар-ага узнал по расположению луны, которая желтела на небе, словно яичный желток.

Старый чабан попытался встать, по острая боль в ноге не позволила. "Похоже, и вправду придется обратиться к этой самой… пенсии", — вздохнул он, снова покорно укладываясь на снег.

И представил себя пенсионером. Вот он лежит под тенистым карагачем на ковре, подложив под локоть мягкую подушку, и пьет чай. Свежие газеты уже прочитаны, и, движимый неясной надеждой, он то и дело оглядывается на калитку. Но нет, калитка не скрипнет. Люди на работе. Охая, старик поднимается и, опираясь на свою бывшую чабанскую палку, бредет в чайхану. Там перед пузатыми чайниками, как обычно, сидят благообразные старики…

"Что за чушь лезет в голову!" — опомнился Гулназар-ага и снова попытался встать на ноги. Но и в этот раз ничего не получается. Больно колени дрожат. Ничего не поделаешь, снова лёг.

— Неужели придется распрощаться со всем этим?.. — говорил он, оглядываясь вокруг.

Ему показалось, что черная стена разлуки, словно пыльная буря, неотвратимо надвигается между ним и пустыней. Любимая степь останется за этой стеной. Она будет жить и цвести без него, Гулназара. Ее будут любить и украшать без него…

Из глаз Гулназара-ага покатились слезы. Такие же крупные и горячие, как в день смерти жены. И эти теплые капли внезапно отрезвили старика, будто его окатили ведром студеной воды.

— Слезами обливаешься, Гулназар? Может, еще шелковый платочек на голову накинуть?! — выкрикнул он и, сорвав с головы папаху, утер ею лицо.

Прикосновение ли мохнатой папахи успокоительно подействовало на него или собственный окрик, но Гулназар приободрился.

— Не знал я, оказывается, себя, — пробормотал старик. — Не думал, что у меня внутри припасен целый бурдюк слез. Ничего, это из меня ненужная слабость вышла. Сил еще хватит. Не дадут отару — останусь работать при колодце. Не у меня одного больное сердце, и другие трудятся. Председатель наш, к примеру. У него ведь работа тяжелей…

Эта мысль окончательно укрепила Гулназара в решении возвратиться в пустыню.

Только сейчас он вспомнил о лекарствах, которые хранились у него в хурджуне…

Гулвазар услыхал едва уловимый рокот мотора и уверенно определил, что это едет вездеход с буровой, где работал мастером его сын.

"А может, и сын едет?" — радостно пронеслось у него в голове. И впервые за последние годы поймал себя на мысли, что душой примирился с сыном и радуется встрече с ним.

Хотя старый чабан никогда ни словом об этом не обмолвился, всем было известно, что Гулназар-ага в обиде на своего сына, который, "сойдя с дедовских троп", вместо известной всему Каракуму чабанской палки взял в руки гаечный ключ…

Но с тех пор как, открыв в сердце Каракумов подземное озеро с чудесной водой, сын его прославился на всю пустыню, Гулназар-ага стал замечать у себя привычку заводить разговор о подземных кладовых, таящихся в глубинах под песками.

А сейчас ему вдруг нестерпимо захотелось пожать руку сына, ощутить всем сердцем, что есть на свете родные сильные руки, работающие на благо Каракума. Он даже решил передать в эти руки дедовскую палку.

Вездеход еще не остановился, а Гулназар-ага уже успел заметить в кабине щегольскую папаху зоотехника, заведующего фермой.

"Неужели едет за помощью? Что-то случилось?.."

Но, не обнаружив на лице у заведующего фермой признаков тревоги, старик вздохнул с облегчением.

Вслед за обладателем белой папахи из машины выскочил сын Гулназара-ага.

— Здравствуй, отец! Куда держишь путь? — осведомился он, здороваясь.

— Мой путь известен! Вот вы куда? Как овцы?

— Отары сразу повернули назад. Сейчас уже, верно, приближаются к месту. Спасибо буровикам! Это они вовремя подсобили! — сообщил зоотехник.

— А если так, куда спешите? — старый чабан подозрительно уставился на заведующего фермой. "Вместо того, чтобы в такую минуту быть при деле, носится по пустыне, ищет заблудившегося старого чабана Гулназара".

Старику уже мерещилось, как по Каракумам распространяется молва об этом постыдном для него случае.

Заведующий фермой, уловивший недовольные нотки в голосе старого чабана, сразу смекнул, в чем тут дело.

— Не думай, Гулназар-ага, — начал он, — что я по своей воле отлучился от поста. Так решили чабаны и буровики. Съезди, мол, в аул да по пути захвати Гулназара-ага…

— Откуда ты начал путь?

— От длинных хребтов.

— Ты бы мог ехать не таким окольным путем.

— Сейчас я тебе все объясню. Путь этот тоже плод коллективных раздумий. Сперва мы вспомнили, в какое время тебя проводили. Затем рассчитали, где и когда тебя могла настигнуть буря. По нашим расчетам вышло — возле Красивых пастбищ. Верно?

— Да-а…

— Затем обмозговали твой обратный путь, наперерез отарам…

Гулназар-ага слушал, а на душе у него все теплело и теплело. Ему казалось, что в сердце засветилась радуга, которая своим благодатным сиянием обнажила всю тщету и мелочность недавних опасений, как бы не поползла о нем недобрая молва.

— Верблюда оставим сыну. А мы с тобой поедем в село, — решительно сказал заведующий фермой.

— Но вы же сами рассчитали — мне не в ту сторону… Ты поезжай в аул. А мы с сыном поместимся на моем мохнатом "В-4", — кивнул старик на верблюдицу.

Сын в это время разглядывал черную яму, мятый снег вокруг нее и догадался, что здесь произошло. "Вот почему он не разжег костра, — соображал он. — Домой бы ему сейчас".

То же самое думал и зоотехник. Он тоже обратил внимание на яму. Но оба знали, что нет на свете силы, которая заставит старого чабана свернуть с пути, так верно рассчитанного его друзьями.

Александр Аборский

С ПРИЕЗДОМ

С обычным для туркменской степени шиком и звоном прошел поезд. Задержался на минутку на разъезде и загремел дальше в глубь пустынного перегона. Остались рельсы, разделявшие горы песка, знак "Берегись поезда", приземистое здание с вывеской "Разъезд № 67", да позади него жилой дом для местных служащих. И больше ничего не осталось перед глазами девушки, еле успевшей выгрузить чемоданы, корзину и сумку с провизией. Тяжелую сумку с домашними копчениями и банками она не догадывалась положить на песок и держала в руках. Оглянувшись вокруг, принялась плакать. И так стояла эта русская девушка, чисто одетая, с модной прической и вся в слезах.

Она не сразу заметила свидетеля ее одиночества, железнодорожника, проводившего поезд. Застегнутый на все пуговицы, образцовый, как на картинке, он был законным свидетелем, но девушка со своим горем пока не обращала на него внимания.

— Встретил, называется! Спасибо тебе, Василий! — захлебываясь в слезах, причитала она и порывалась грозить, только не знала, в какую сторону посылать угрозы. — А еще обманывает, совести ни капли нет: "От станции в машине, как в санях". Если бы знала…

Она плачет, а свидетель, исполненный участия, продолжает следить за нею. Он смуглолиц, статен, в форменном кителе и картузе, в руках зачехленные флажки. Он высоко несет голову, ходит не сгибая колен, а сейчас глядит на нее с явным состраданием.

— Простите, не знаю имени-отчества… товарищ дежурный! — заметив его, обращается пассажирка.

— Товарищ начальник… Овез Адамович, к вашим услугам! Чем могу?.. — мгновенно откликается он.

— Видите, вот! — махнула девушка рукой на чемоданы.

— Бывает! Бы-в-вает! — сочувственно пропел начальник, разводя руками, затем плавно развернулся, намереваясь скрыться в служебном помещении. У ступенек деревянного крыльца замедлил шаг, прислушиваясь к словам пассажирки.

Разумеется, она дура, последняя дура и растяпа. Собиралась проследовать мимо злосчастного "№ 67" в Байрам-Али, к тетке, и подруги ей так советовали. Пусть бы Василий Петрович Круглов, подлец, разыскивал ее, мотаясь по пескам. Явился бы как миленький, а она б еще подумала: оставаться ей в проклятой пустыне или вернуться домой. Вот и верь им: ведь говорил, мол, доедешь в машине, как в санях… Да здесь и впрямь пропадешь, одна-единственная будка торчит, а кто живет в ней, неизвестно. Ночь застигнет в песках, чужие люди и обогреться не пустят. Не обязаны: мало ли разных, обманутых. Песок да песок, змеи, скорпионы… Начальнику ясно, в общем: несдобровать теперь некоему Василию Петровичу Круглову, который пока неведомо где и за которого расплачиваются молчаливые барханы. Не пора ли, однако, чуточку ободрить и утешить девушку? Ведь и по службе не возбраняется вмешиваться в судьбы пассажиров, в исключительных случаях даже положено так поступать. И служебных хлопот, правда, у начальника предостаточно, но если дело касается человека…

— Где он, собственно, ваш любезный-разлюбезный, если не секрет? — не спускаясь с крыльца, осведомился он. — На канале, да? На каком объекте, извините?

— Черт его знает! — ответила девушка. Она достала платок и высморкалась. — В отпуск приезжал, к матери… Смоленские мы, из-под Ельни. Я на медсестру весной закончила, тогда он и приезжал, а недавно, в октябре вот письмом вызвал. Тетка у меня тут, в самых Байрам-Али.

— Совсем рядом…

— Муж у тетки механиком на хлопковом заводе, а Васька-то Круглов — бульдозерист. Не слыхали?

Нет, Овез Адамович понятия не имел о Круглове, так он и сказал и, между прочим, добавил, что этот народ, он имел в виду механизаторов, да и всех строителей Каракумского канала, протянувшегося вдоль железной дороги, отсюда смотреть — к югу, — народ здешний крайне невыдержанный, горячий, но не следует, однако, думать, будто в пустыне все поголовно такие и нет отзывчивых, достойных товарищей. Девушка не возражала ему, с готовностью соглашалась с его доводами, но положение от этого не менялось. Она поставила наконец на землю тяжелую сумку с провизией и, обернувшись к полотну, уводящему взгляд на закат солнца, спросила: сколько километров до города Байрам-Али? Оказалось, около сорока, а до Мары целых семьдесят, но дорога ровная, не собьешься. Вот какие дела.

Дела ее осложнялись. На вопрос девушки, есть ли у них на разъезде камера хранения, Овез Адамович всплеснул руками: мол, для кого же? И тут издалека донесся женский голос. Женщина, направлявшаяся к ним от будки, кричала, что обед у нее остывает, а он, Овез, не идет и не идет.

— Сколько еще можно, как не совестно! — долетал до них ее звонкий голос.

— Сестренка. Совсем несмышленая, ветер в голове гуляет, — представил начальник разъезда подходившую к ним сестру, оказавшуюся молоденькой девушкой.

На каникулах она гостит у брата, ее зовут Огулбостан, а у него сейчас время обеда, и поэтому он просит извинения. Он на посту. Сестра подежурит за него, пока начальник обедает, а камеры хранения, значит, не имеется. Он церемонно кланяется, в чем-то еще наставляет сестру, которая подошла к ним и сперва робко разглядывает пассажирку, затем обращается к ней, разумеется догадываясь, в чем ее затруднения.

— Здравствуйте! — говорит она и трогает девушку за рукав. — А вы бы сразу ко мне, чего с ним разговаривать. Я целый день одна, со скуки помираю. Печку натопила саксаулом. Красота! И сижу скучаю. Ну, честное слово, чего вам тут зябнуть. Меня зовут Огулбостан. Можно звать просто Олей. А вас?

Пассажирка улыбается, чуть посветлев лицом, разглядывает длинное, вышитое узорами платье на сестре начальника.

— И меня Олей зовут, — отвечает она. — Спасибо, я к вам не пойду. Вещи оставлю, если можно, и вот так — в Байрам-Али. Пусть этот несчастный Круглов знает, как обманывать. Прикидывался… и бросил вот на произвол судьбы. Ничего! Я адрес тетки помню… У нас тоже до города сорок километров, а мы ж ходили не раз. Пусть знает?..

Смахнув набежавшую слезу, она наклоняется к чемоданам, однако встречает протест со стороны туркменки, своей новой знакомой. Та хватает ее за руки, и они некоторое время топчутся на песке, словно борцы, и в конце концов машинально обе садятся на чемоданы.

Огулбостан, понятно, ни в коем случае не отпустит русскую девушку. Мало того, стыдит, выговаривает ей. А кстати, кто он такой, Круглов? Его надо проучить. Вот она, Огулбостан, с одним джигитом так поступила — будь здоров! — не скоро тот джигит опомнится.

— Не знаю, правильно ли я поступила с ним, — вдруг кротко призналась она.

При воспоминании о "своем" русская девушка вновь полна негодования и не может сдержать слез. И теперь Огулбостан рукавом вытирает ей лицо. Она высказывает предположение, что Круглов мог опоздать и не явиться к поезду случайно. Перепутал расписание, машины не достал, либо начальник не отпускает. Вот попадется такой, как Овезка, и все пропало. Потому Огулбостан не советует так уж сильно убиваться. Нет и нет, она не права, горячо возражает Оля. Расписание, с точностью до минуты, он сам сообщил в последнем письме, ничего не перепутал, и виноватых искать не следует. Обманщик и прощелыга, и больше никто. Машины не дали — мог пешком прийти, не переломился бы. Пишет, два часа ходьбы отсюда до их канала.

— У-у-у! Так он на ближнем узле? — удивилась Огулбостан и, вскочив с места, принялась хлопать Олю по плечу. — Оля-джан, я ведь туда ездила воду смотреть. Я специально ездила с попутной машиной. Такую там плотину, ну, дамбу, что ли, насыпают, ой-ой-ой! Как бы заранее мне известно было, ну… про вас, я уж того Круглова, — вообще так бы у вас не получилось. Ой, кажется, звонят? Аппарат!

Огулбостан секунду прислушивается к потрескиванию аппарата в помещении разъезда и, повернувшись в сторону будки, зовет брата. Он несется сломя голову, на ходу застегивает китель и в последний момент, у ступенек, чуть медлит, приосанивается. Теперь сюда доносится дробный его разговор с соседней станцией, с каким-то там начальством: цифры, длинные номера поездов, часы отправления, проследования и прибытия. Тем временем Огулбостан успевает всунуть в руку Оле часть ее вещей, остальные берет сама, и они отправляются к будке.

Телефонный разговор завершен. Начальник усаживается у окна, глядит на степь и чутко внимает окружающему. Вскоре он настораживается, и, оказывается, не зря: к югу от железнодорожного полотна где-то невдалеке постукивает мотор. Звук его постепенно нарастает. Грузовик. Конечно, грузовик прибывает с ближнего гидроузла. Пожалуйста: не иначе, как тот самый Бугров или Круглов, по которому вы тут изволите убиваться. Ведь тем и кончаются всегда глупые ваши вздохи и охи. Люди в подобных сочетаниях, в такой вот влюбленной паре, обычно стоят один другого. Вдуматься — так приходишь к выводу, что море слез проливается человечеством совершенно впустую. Собрать бы их, бессмысленные слезы, в один поток, так, право же, целые Каракумы оросить можно. Люди не умеют владеть собой, поистине не умеют. Вздохи, проклятия, а к чему, зачем, спрашивается? Надо, однако, выяснить сразу с этой машиной. Стоп, стоп!.. Да она, кажется, хочет проскочить мимо?

— Э-гей, товарищ, одну секунду!.. Стой же, дружище! Остановись! — вопит начальник, высовываясь из окна так, что едва не роняет фуражку.

Мотор круто завернувшей машины глохнет у самого окна, начальник выскакивает из помещения, и черномазый парень-шофер, в запыленной одежде, хлопнув дверцей, подходит к нему. Он знает начальника в лицо, наверное, все тут его знают.

— Недосуг мне, Адамыч! Спешу — вот так! — забывая в спешке поздороваться, заявляет он. — В Байрамку гоню, за бригадиром.

— Извиняюсь! — говорит начальник, считая своим долгом объясниться до конца. — Еще раз извиняюсь. Вы, стало быть, не Круглов будете?

— Какой там Круглов, я ж армянин, Ашот, — отвечает парень. — Васька остался, у них авария, не слыхали? Бульдозер завалили в канал, с обрыва прямо. Потому и гоню в Байрамку, сообщить, спасать надо… Эх, мать честная: бригадира дома захватить бы. И трос запасной велели… Засветло чтобы вернуться, а то ночью подойти там страшно. Ну, бывай, Адамыч!..

Выпалив все это единым духом, Ашот включил зажигание и развернулся — на Байрам-Али. Пока он выруливал на дорогу, начальник бежал вдоль машины, любопытствуя: уцелели ли люди при аварии, не вызвала ли она жертв? Но ответа на свой вопрос он не получил и долго возмущался самым искренним образом, вертел головою и все повторял: "Ну и публика, я вам доложу!"

Кляня невоспитанную публику, зашагал к крыльцу, и тут на него налетели девушки. Наперебой стали спрашивать: кто приезжал, зачем, нет ли вестей от Василия и еще, и еще — вопросам конца не было. Овез Адамович заважничал, стал отмахиваться от девушек, как от назойливых мух. Тоже публика: визг, галдеж, а, в сущности, ничего особенного не случилось. Человек спешит в Байрам-Али, и дело с концом. Ну, разумеется, он с гидроузла, откуда же еще!

Батюшки-светы! Человек с гидроузла, главное — едет в Байрам-Али, и Овез Адамович не кликнул девушек, как ему не совестно, принялась Оля стыдить его. Она б по пути с ним доехала до тетки, — ну как ему не совестно, честное слово!

Нет, Овез Адамович, неумолимый и верный себе, укоряет девушек в неуместной горячности, требует не забывать, что он находится при исполнении служебных обязанностей, а посему им подобало бы вести себя повежливей.

— Спокойненько, спокойненько… Там аварий, чем и вызвана спешка человека, проехавшего в Байрам-Али, — сообщает после всяческих препирательств Овез Адамович. — Бульдозер свалился в яму, в воду. Потому и едут за начальством. Потому и спешат.

— В яму, в воду? Не Василий на нем был? — ошеломленная известием и вмиг переменясь в лице, спрашивает Оля. — Неужто он? Вот почему не встретил!.. Так и знала. Чуяло мое сердце!

Несчастье случилось с бульдозером Круглова, беда у него, заметил Овез Адамович, однако судить о ней отсюда, на расстоянии, по меньшей мере опрометчиво. Олю словно током ударило, даже слезы на щеках разом высохли. Вся окаменев и, кажется, потеряв дар речи, она, склонясь к Огулбостан и опершись на ее плечо, стояла так некоторое время, не двигаясь. Опомнилась, начала выспрашивать: куда ей идти, не собьется ли она с дороги, если пойдет вот так, на юг, где, по ее понятиям, находился гидроузел. Огулбостан, перед тем испуганно молчавшая, встрепенулась разом и стала о чем-то шептаться с Олей. Но вот они быстро сорвались с места и, под изумленным взором Овеза Адамовича, зашагали в ту сторону, откуда незадолго до того пришел грузовик.

Какое безрассудство, какое легкомыслие! Женщины поистине способны уподобиться овцам, — надо же до такой степени потерять рассудок. То эта несчастная готова очертя голову тащиться пешком к тетке за сорок верст, а теперь вдруг понеслась в пустыню. И сестра не умней ее. Сестре-то какая забота? Обещала китель выгладить, саксаула до вечера наломать, ужин, само собою, и вот нате вам, любуйтесь, добрые люди! Ну погоди, милая: брат заставит тебя взяться за ум. Кажется, пора, уже приспело время. Вот дежурство сдаст через полтора часа, к тому времени подвернется, дай бог, случайная машина, брат догонит тебя, и ты получишь сполна.

И здесь песок, песчаный буран висит над гладью темной воды. Для бригады землеройщиков, приведших воду сюда, сегодня впервые она стала не доброй матерью, а злой мачехой. Сами виноваты. Виноват Нуры Сахатов, заваливший бульдозер в омут, но отвечать и старшему на машине — Круглову.

С ними еще дядя Толя, многоопытный, премудрый "пахан", он-то ни при чем, он ответственности нести не должен. Имеет право перекуривать, дремать — никто ему не указ.

Ребята разматывают по откосу цепь, озираются, ищут глазами пахана. На его машине имеется крепкий трос, им надо сообразить теперь, как зацепить тросами и поднять "утопленника".

— Угораздило же тебя, да в такой момент? — ворчит Круглов на Сахатова, вытягивая конец цепи. — В такой момент! Тут ее встречать, а тут…

Он выругался, то ли про себя, то ли в адрес сменщика, потом заговорил об Ольге. Зачем-то объяснив сменщику: мол, она девка первый сорт, только характер — не приведи господь! Очень крутого нрава, одним словом. Ничего Ольге не стоит сесть в обратный поезд — и поминай как звали! А тогда не проси, не моли. Сменщик, бедняга, точно побитый, вряд ли слушает товарища. Он молча ударяет себя по голове, так что шапка съезжает на глаза, поправляет шапку и не в первый уже раз напоминает Круглову о его непричастности к аварии. Убеждает друга, чуть не плача:

— Я ж самостоятельный… И заработок, и разряд…

— Псу под хвост твой разряд? — перебивает Круглов. — На том паршивом одре вкалывали без малого год — и премия, и разряд, а тут новенький "С—80" дуракам дали, и — на тебе! — через неделю топим, как котенка. Э-э-э, чего зря болтать! Лишь бы трос выдержал!.. А где пахан?

— Лежит на солнышке возле своей машины, за дамбой. Ай, вроде поясницу застудил…

— Возьми у него трос и самого зови. Не переломится. Давай шевелись! — торопит Круглов.

Тяжелый трос Нуры и дядя Толя волокут с дамбы вниз вдвоем, и по мере их приближения можно расслышать советы старшего младшему. Из них явствует, во-первых, что Васька парень бестолковый. Ему следовало ехать с Ашотовой машиной, на разъезде подождать бригадира и вместе с ним и со своей прекрасной медичкой вернуться сюда. Во-вторых, горячку пороть вообще не следует, ибо таким путем бульдозера на сухое место не вывести. Кстати, отвечать-то все едино Сахатову. Отвечать не миновать. И Сахатов, если он мужчина порядочный, валить на прочих не станет, не так ли? От правды никуда не денешься… Потом дядя Толя начинает толковать про медичку. Девушки, мол, предпочитают преданных, деликатных. А вы полюбуйтесь положением Васькиной медички: тряслась голубушка в вагоне пять тысяч верст и на шестьдесят седьмом разъезде теперь обнимается с барханчиками.

— Так вот, молодежь! Нет-нет, да совета у старших не грех бы вам спросить. Толкали ж парня в кабину к Ашоту — куда там: уперся как бык, вот тебе и вот.

— Я ж сменщик, я старший, Сахатов ученик и друг мой, черт возьми! — невольно вступает в спор Круглов. — Выходит, пусть все в тартарары летит? На собрании трепались: опытом делиться, мы — передовики!.. А вон трактор втянуло по уши и еще втянет, если вскорости не зацепим. Из-за нас канал перекрывать не будут, хоть ты дюжину таких красавчиков утопи. Сколько возимся, ей-богу, еще час-другой — и концы. Части заржавеют…

— Любовь, гляди, не заржавела бы. Гляди, не промахнись! — стойко держится своей линии дядя Толя.

Но продолжать спор им недосуг. Круглов неопределенно машет рукой, в которой держит конец троса, и миролюбиво спрашивает пахана: потянет ли его машина из воды "утопленника", если удастся захватить его цепью. Тянуть не трудно, отвечает пахан, но тут, на быстротоке, едва ль ты к нему подступишься. Требуется снаряжение, нечто вроде скафандра, как у подводников, а без него в два счета сам застрянешь. Глубоко, ила по пояс, а уж воспалением легких, как минимум, ты обеспечен. Круглов сбит с толку, цедит сквозь зубы "н-да-а", но тут Сахатов опять напоминает о себе. Он со звоном кидает под ноги цепь, кладет шапку на землю и начинает стаскивать с себя телогрейку. Круглов останавливает его. Сахатов не умеет плавать, куда ж он лезет? Наконец вдвоем с паханом сдерживают порыв Сахатова. Сам-то дядя Толя плавает отлично и цепь подвести взялся бы, но рисковать собой в такой ледяной воде — даже думать о том боязно.

— Правильно, все правильно, на сто процентов, — ни к кому не обращаясь, цедит вполголоса Круглов. — Ну-ка, не мешай, народ! — Он рывком сбрасывает с себя ватник, рубашку и уже от нижнего края дамбы строго командует: — Клади цепь напрямую, так, теперь закидывай ее, Нуры. Готовьтесь! Я пошел. Я взгляну, как он сел. Хоп, ребята! Ну прощай, Ольга Степановна!

Подбадривая себя, он закусил губу и, примерясь, бултыхнулся в воду. Трактористы стояли на краю, затаив дыхание ждали целую минуту. И вот над водою показалась голова Круглова. Он оттолкнул со лба мокрые волосы, протер глаза.

— Ну как? — спросил Сахатов.

— Ни черта! Сел крепко? Место глубокое, а подстилка очень твердая, — доложил Круглов. — Мы же сами скоблили тут грунт. Теперь давайте готовьтесь, ребята, мы должны нащупать, как его тросом за крюк зацепить. Ослабьте пока, я нырну, а вы помогайте, травите полегоньку с конца.

Дядя Толя осведомился: студена ли водичка, но Круглов не расслышал вопроса. Старый тракторист сочувствовал по поводу "вернейшего воспаления легких", от которого едва ли какая медсестра сумеет тебя вылечить. У посиневшего Круглова зуб на зуб не попадал, и он снизу опять приказывал доску положить у самой кромки воды, иначе, когда подъем начнут, трос врежется в грунт и застопорит движение.

Спустя минуту снова шумный всплеск, напряженное ожидание, и быстро появившаяся над водой его мокрая голова.

— Есть, ребята! — радостно объявил он. — Я зацепил? Не знаю, как получится, под самое брюхо подвел. Дядя Толя, заводи, попытаем счастья! А ты, Нуры, следишь, не даешь цепи стопориться. Медленно, медленно возьмем, не рвать ни в коем случае, а чуть стронем с места — прибавляй.

Он выпрямил цепь и тотчас сам скрылся за кромкой берега, а Нуры хлопотал с доской и цепью у края откоса. Вот он оглянулся и неожиданно увидел посторонних людей. В том направлении, где он стоял, прямо на него сломя голову бежали две женщины. Откуда они взялись и чего им вдруг понадобилось тут? Размышлять, однако, некогда было, так как снизу донесся голос Круглова. Он требовал быстрей натягивать трос.

— Чего мешкаем, эй, вы там, уснули, что ли? — отчетливо доносился его голос. — Скорость, скорость! Я еще пойду взгляну: идет, не идет… Натягивай, главное, ровней. И — скорость… Пошел!

Вода взбудоражилась, и брызги взметнулись к ногам Нуры. Он понимал, что сейчас наступил самый ответственный момент, а тут посторонних нелегкая несет. Он толкнул ногой трос, мельком взглянул на приближающихся женщин, развел руками и, шагнув к воде, посмотрел на ее поверхность. Ни бульдозера, ни своего друга Нуры не обнаружил на поверхности омута, только железная цепь мутила воду, вызывая шипение у берега.

— Ай, напрасно! Ай, Васька, зачем? — не выдержав напряжения, завопил Нуры во весь голос.

Запыхавшиеся от бега девушки стояли рядом, глядели на него, ища объяснения происходящему здесь, а он и сам плохо соображал в эту минуту и ни им, ни даже самому себе не мог бы что-либо объяснить.

— Васька!.. Лучше бы мне. Ай, лучше утонул бы я… — бормотал Сахатов, будто нарочно задался целью пугать девушек. Охваченный тревогою и страхом, он похож был на помешанного.

Но вот проходит еще какое-то время, и Нуры издает резкий, гортанный звук, и в этом звуке явно уже чудится иное, словно бы ликование. Он опять мычит, но совсем иначе, весело. Минуту или две он блаженно крутит головою, глядит то вниз, под ноги себе, то в сторону дамбы, где равномерно гудит мотор дяди Толиной машины.

Верх кабины всплывшего бульдозера увидел Сахатов, возликовал, но опять осечка: где же Круглов? На поверхности воды он не появлялся. Нуры бормотал: "Смотрите, смотрите!" — шапку о землю бил, а девушки в страхе требовали объяснить, чего он вдруг возрадовался. Одна кричит: "Где Круглов?" Другая еще громче: "Неужели утонул?". А Сахатову не до объяснений, он видит, что Василий с противоположной стороны держится за всплывшую кабину, ему безопасней держаться там, где нет троса, и он уже дважды показывался сменщику. Лицо посинело, но веселое, из чего можно было заключить безошибочно: Васька в порядке. Между тем верх кабины споро продвигался к берегу, и даже девушкам стало ясно — никто не утонул.

Они поняли — машину из воды скоро вытянут на берег. Вот уже корпус ее торкнулся в мягкий откос, сверху чуть ослабили цепь, но ослаблять пока не было нужды. Трос опять натянулся, и мокрая гора бульдозера неуклюже, боком вылезла на песок.

Зажмурясь, Ольга стояла рядом с подружкой, та давно уже толкала ее в бок, и, когда она открыла глаза, увидела Круглова. В пяти шагах от нее по пояс в воде стоял он, и она не в силах была что-нибудь сказать ему.

— Прости, так получилось! — еле выговорил он, сам весь дрожа. И он стал выходить, торопясь, неловко сгибаясь, с трудом одолевая толщу взбаламученной воды.

— Как я напугалась, не поверишь!.. А еще, дура, подумала там, на разъезде… Ой, Васенька!.. — Ольга гладила и перебирала его волосы, шептала какие-то слова, и тут к ним с откоса спустился дядя Толя.

Он снарядил Сахатова за бельем в вагончик, стоявший у того края дамбы. Велел ему тащить все, что попадется сухое. Нуры уже отбежал несколько шагов по его команде, когда пахан неожиданно окликнул и вернул его. Он увидел машину, вынырнувшую из-за дамбы. Наверное, Ашот привез бригадира; на машине быстрее можно доставить сюда белье либо всем подъехать к вагончику.

Так и есть. Ашот, бригадир, а вместе с ними — бог ты мой! — сам министр путей сообщения — так называли Овеза Адамовича на гидроузле все, кто его знал. Бригадир и шофер, с ходу уяснив положение, принялись обхаживать бульдозер, а Овез Адамович, покинув кабину, направился к сестре. Назревала семейная сцена, но окружающим, да и самой сестре было не до сцен. Огулбостан просила Олю накинуть на плечи Василия платок, а Оля не замечала подругу и продолжала о чем-то с Василием перешептываться.

— И вы у нас в кои-то веки! — повел беседу с начальником разъезда дядя Толя, давно с ним знакомый и питавший к нему уважение.

— Не утерпел! — отвечал тот. — Узнал от шофера: авария… Дай-ка, думаю, взгляну, как там. Ведь канал — дело общее, всенародное.

— Спасибо! Одним словом, спасибо! Зато самолично и любуюсь, как спасают добро. А чья тут основная заслуга? — громко спросил дядя Толя, решив привлечь к своим словам внимание девушек. — Чья заслуга? Круглова, Василия Петровича. Герой парень, я вам доложу: на Доску почета таких людей!.. Вот вы, милейшая, признайтесь, гневались? Дескать, не встретил? Всплакнули, не иначе, от обиды? — спросил он Олю, продолжавшую хлопотать около Василия.

— Точно! — ответил за нее начальник разъезда. — Аллах свидетель, слез пролито не меньше, чем воды в этом канале. А гнев, буря гнева — на моих глазах. Смерч в пустыне едва не поднялся. Не так ли?.. — довольный собственным красноречием, обратился он к девушкам.

Все еще пребывая во власти своих умозаключений, Овез Адамович стал охорашиваться. Выпрямил воротник, тронул фуражку, погладил погоны, но тут, точно ураган, на него налетела сестра. Вся пылая от ярости, она одним прыжком подскочила к нему и принялась стаскивать с плеч брата форменное пальто, сдернула его и накинула на плечи Круглову. Ее диковатая выходка заняла какие-то секунды, а затем Огулбостан вышла в круг мужчин и громко бросила брату в лицо:

— Врешь! Все ты врешь, Овез! Людей обманываешь! Никто не плакал, это она скучала по нем. По таким людям всегда скучают.

Бригадир основательно осмотрел "утопленника", а испытывать сохранность бульдозера, пробовать что-либо на мокром, забитом грязью металле не имело смысла. Круглов же окончательно продрог. Люди заторопились к жилью.

В кабине грузовика, сидя рядом с Ашотом, Круглов спросил, не догадался ли тот прихватить из Байрам-Али лекарство от простуды, и шофер с видом победителя отвечал:

— Догадался, дорогой! Ты же знаешь Ашота. Пока они трос закидывали в кузов, буквально на минутку я шмыгнул в магазин — р-аз, р-аз! — и вот оно, в сумке, у тебя под ногами. Смотри, осторожней.

— Стало быть, с приездом, Ольга Степановна! — посиневшими от холода губами еле выговорил Круглов, обращаясь к невесте, хотя ее рядом с ним не было.

АМАН МЕЧЕНЫЙ

Ото произошло зимой тысяча восемьсот восемьдесят первого года, когда в Закаспии наступила тишина. Край войны и раздоров обрел наконец покой. По южным Каракумам, от моря к Амударье, солдаты тянули железную дорогу. Купец привез товары из-за моря, пахарь вышел в поле, караванщик погнал верблюдов в соседние долины за пшеницей.

Здесь среди жителей было много лихих наездников и стрелков, которые на пахарей, садоводов и ремесленников смотрели свысока, а уважали лишь таких же, как сами, джигитов, мергенов. У этих прирожденных воинов исстари заведено не щадить своей жизни, выручая из беды товарища, защищая родной очаг от врагов.

Они восхищали Скобелева бесстрашием, по страхи взаимные уже в прошлом. Пришлые солдаты размещены у подножия Копет-Дага, власти обосновались в поселении Асхабад, в одном переходе от границы, и по всем частям дан приказ: местным жителям обиды не чинить, жить с ними как братья. И еще приказ: виноградарям — разводить виноград, пастухам — пасти отары…

Мергены махнули на все запреты рукой и принялись за свое. Опять стычки с персами, по времена были уже не те. Началась переписка с Тегераном. Генерал получил из Петербурга строжайшее предупреждение — к нарушившим запрет применять суровые меры.

В войлочной кибитке штаба было холодно. Печь смастерили из железа, но с обыкновенным туркменским очагом она не могла сравниться. Бросишь в нее саксаул — печет, того и гляди, кошмы займутся, а не топить — стужей несет из пустыни.

Работы у генерала край непочатый. С утра — в распоряжение частей, затем депеши: из Петербурга, из Тифлиса. И с местным населением — всюду приходится самому Крестьян, вернувшихся из степи, посади на прежние места, семена выдай к весне, кибиточных мастеров найми. Кстати, кибитки нужны и солдатам — домов разом не построишь, леса и на железную дорогу не хватает. А тут еще пограничные дела!

Наискось вдавленное в кошму стекло дрожит от ветра, и кажется, что внутри кибитки все предметы и люди в постоянном движении. Груды бумажек на столе навевают скуку.

— Что же вы приуныли, граждане града Асхабада? — отрывая взгляд от сизой степи, говорит генерал.

Штабные в углу, у железной печки, втроем за одним столом, на оклик привычно, как по команде, вскидывают головы и почтительно молчат. А это — "граждане града Асхабада" — они слышат часто, только города еще нет.

— Шпалы-то прибыли наконец или опять "Кавказ и Меркурий" подводит? — спрашивает он. — А саперы наши выделены на помощь текинским мужикам? Заготовьте-ка бумагу, укажите: усиленную роту саперов завтра на Долгий кяриз — с утра. Кстати, эти сладкие жгуты — как ее? — чарджуйской дыни докторами проверены? Нижним чинам выдавать по полфунта на день. Ну, а Персия, стало быть, охотно идет на разграничение? Превосходно! Вполовину и нам хлопот убудет.

Бритоголовый майор, помощник начальника штаба, мягко прошагав по кошме, подкладывает саксаул в печку, затем подает на просмотр список послов из Мерва, прибывших на мирные переговоры. Это тянется долго — делегация из Мерва велика, имена непривычные, четырехэтажные. Покончив со списками, генерал встает, потягивается и глядит на синие увалы гор. В кибитке жарко. Сгущаются сумерки.

— Не пора ли обедать, господа?

Майор напоминает о приведенном еще с утра текинце, из тех, кто ходил в Персию после запрета. Ведь не раз уже оттуда в Петербург жаловались на участившиеся набеги. Текинец, конечно, птица невелика, подождет и до завтра. "Вообще же для острастки не мешает построже покарать их", — присовокупил майор.

Велено позвать текинца.

Черномазый бородатый мерген сразу обращал на себя внимание. По особой уверенности и легкости движений в нем угадывался дерзкий человек военной закваски. У него не было одного глаза, от виска по левой щеке тянулся рубец — след сабли. Одет он был в красный, очень легкий и красивый халат, туго подпоясанный кушаком. На голове папаха, обувью служили чарыки из верблюжь ей кожи.

— Фамилия?

— Аман, сын Карли. По кличке — Меченый. У них же фамилий нет, — пояснил переводчик.

— Меченый? Оно и видно. Предложите ему сесть.

— Из селения Безмеин, — докладывал переводчик. — Возраст — тридцать семь. Родителей, братьев нет. Жену имеет и девочку. Прирожденный калтаман.

— Сам калтаман! — грозно метнув глазом и привскочив со скамьи, вскричал вдруг текинец.

— Аман кал-та-ман! — звонко и с удовольствием проговорил генерал. — Скажи: мы с ним ровесники, и скажи, что я очень сожалею о незнании их языка.

Текинец улыбнулся и сразу заговорил свободно.

— По-нашему ровесник означает "равнобородый", — уточнил он, словно перед тем сравнивал свою бороду с генеральской. — А у нас они не одинаковы: но суть не в том. Мы оба занимаемся делом, которое пристало мужчинам.

— Ну-с, а чем ныне промышляешь?

— Я не думаю менять своих занятий. Это не в обычае у мергенов.

Генерал нахмурился.

— Все рыскаешь у границы, значит? А с порядками теперешними знаком? — сухо спросил он текинца.

— Да, — уныло подтвердил Аман и стал смотреть на кошму под ногами. У него тоже упало настроение.

— Как же дальше будем жить? Честные люди виноградную лозу к солнышку вытягивают, семенами запасаются, а ты все не бросаешь своего…

— Я честный человек!

Не дрогнув ни одним мускулом, кривой удалец в упор смотрел на него. И тут гололобый майор, все время чутко прислушивавшийся к словам переводчика, вскочил было из-за стола, но генерал жестом остановил его. Мужество текинца в нем явно вызывало симпатию.

— Если я не ослышался, за горами ты успел дважды побывать в последнее время?

— Да.

— Удачлив, однако! И здесь ушел от лиха, и оттуда жив-здоров вернулся. Там ведь тоже не хлебом-солью встречают.

Не меняя выражения, текинец повторил опять, что он — воин и оружия из рук не выпустит, чем бы ему ни грозили. Он чувствовал себя не плохо. В теплой кибитке из белых кошм недурно сидеть рядом с прославленным воином, который лишь в шутку притворяется, будто лопату предпочитает сабле. Неприятно только присутствие болтливого переводчика и штабных. Между тем молчавший все время бритый офицер обежал раскаленную печь и приблизился к его превосходительству. Они перекинулись несколькими словами. Бритый насмешливо стал смотреть на Амана. Генерал сидел, потупив взгляд, сердито поглаживая бороду.

Переводчик, как попугай повторяя по-туркменски их слова, принялся за уговоры. Скоро весна, надо заботиться о семенах, о скоте. Рабочих рук не хватает. Солдаты из добрых чувств помогают местным жителям копать колодцы. У солдат же своя служба, им железную дорогу надо вести от Каспийского моря до Асхабада. Крестьяне, в свой черед, должны им помочь: землю, шпалы они должны подвозить на арбах к железной дороге. Работы всем хватит, и друг без друга им не обойтись. Набеги же за горы противны закону. За набег положено строго карать…

Аману прискучило слушать давно знакомые, надоевшие слова. Он вскочил и нетерпеливо затоптался на кошме. Генерал поднял голову и спросил, ел ли Аман сегодня, не голоден ли он. Тот, не ожидавший такого вопроса, растерялся, сел и замигал единственным глазом, потом опомнился, встал и поклонился. Он только что перед приходом сюда поел, он сыт и просит о нем не беспокоиться.

— А я вот чертовски голоден, заболтался с тобой, господин Аман. — Генерал встал с намерением уйти.

— А как же с ним, с этим? — задерживая генерала на ходу, осведомился майор. — Может быть, закончим… по инструкции?

Он подсунул его превосходительству какую-то заведомо изготовленную бумагу, и тот стал читать с недовольным видом. Подержав бумагу на ладони, он со злостью швырнул ее к раскаленной печке. Вновь оглядев текинца, который стоял, как приличествует воину, вытянув руки и гордо подняв голову, он заговорил шумно и сердито. Испуганный переводчик не переводил его слов, верно, не было в том надобности. Когда генерал размашистой походкой покинул кибитку, Аман выжидающе посмотрел на штабных, но они, казалось, сами чего-то не могли понять.

Двое с ружьями наперевес повели его в студеный сумрак. Взяли к горам, но потом уклонились вправо. Сменилось несколько оврагов и щебнистых площадок. Конвойные не останавливались. Таков они, должно быть, получили приказ… Дадут ли пройти еще пятьдесят шагов или остановят хоть бы вот в этом овражке? Оглянувшись, Аман не смог рассмотреть лица солдат. Те переговаривались простуженными голосами на непонятном языке. Когда он оглянулся второй раз, на него прикрикнули.

В Безмеине, в кибитке на окраине села, сидят сейчас у очага жена и семилетняя дочь Амана и ждут его. Они всегда ждут его. Бибигозель уговаривает девочку ложиться спать. Отец вернется утром, расскажет, где был и чего видел. "Ты обманываешь нашу девочку, — мысленно обращается Аман к жене. — Ее отец не вернется и не расскажет, с кем разговаривал…" Сколько еще шагов? Сколько раз вдохнешь в себя свежий воздух родной долины? Травы на топливо Бибигозель сумеет набрать, но как добывать хлеб? Променяет ковер на ячмень, продаст седло? А коня не будет продавать, нет. Они любят коня так же, как Аман. Конь останется памятью… А этому пути конца нет… Из оврага — на бугор и дальше, на запад, идут, идут…

Легкий на ногу Аман ступает почти неслышно. И один из солдат шагает так же легко, а второй, молодой парень, ступает неуклюже, камни шуршат под ногами, и его за версту слышно. Учить, учить такого надо, совсем неумелый воин. На войне с ним пропадешь. Аман тут же себя прервал: зачем в последние минуты думать о таких незначащих вещах? Он сам начал спотыкаться, но тотчас же усилием воли взял себя в руки: даже при последнем издыхании все равно не имел он права выказывать перед людьми малейших признаков расслабленности. Над головой в просвете между тучами появились звезды. Опять о семье вспомнилось. Аман еще почувствовал, что у него развязался ремень на ноге; замедлив шаг, хотел остановиться, но передумал. Зачем останавливаться из-за мелочей? Вперед! На пути — глубокая впадина… Он успел посмотреть на горы — там клубились облака. Как они знакомы ему — горы.

"Ну вот, Аман, сын Карли, товарищи считали тебя смельчаком, и ты никогда не обманывал их. Что скажут товарищи о тебе завтра? А разве не все ли равно тебе, что скажут завтра?"

Ноги предательски слабеют, тяжелые чарыки волочатся хуже, чем сапоги у молодого солдата, идущего за ним. Сзади подтолкнули. Набрав полную грудь воздуха и крепко стиснув зубы, Аман решил бежать бегом, чтоб все кончилось скорее, но вовремя сообразил, что это может окончиться позорно. "Так не годится!" Он лишь ускорил шаг, пошел рывками и быстро поднялся на берег пологой впадины. Обернулся к конвойным, вопросительно посмотрел на них. Солдат постарше понял его. Держа одной рукой оружие, он свободной рукой указал на далекие огни и проговорил что-то по-своему. Аман присвистнул от удовольствия — так они идут в Актепе, на Золотой ключ.

Он знаком попросил позволения остановиться и, увязав ремни на ноге, зашагал так, что конвойные едва поспевали за ним.

У хорошо обжитого пришлой солдатней Золотого ключа огней и костров уже не было видно. Солдатский стан дремал, погруженный в ночную темень. В Безмеине лаяли собаки. Бибигозель и Джерен не знают, что он, Аман, сейчас совсем близко и слушает лай безмеинских собак.

Незаметно приблизились к жилью. Конвойные переговорили с караульным, потом все пошли к начальнику, который спросонок стал браниться. Повели к другой кибитке. Втолкнули Амана за порог. Конвойный чиркнул спичкой, осветил спавших. Аману нашлось место справа от двери, где у туркменов в спокойные времена сидят женщины. Очаг давно потух, дров возле очага не было.

Еще ночь, а что потом — неизвестно. Известно, известно! Ошибиться нельзя. Богатый человек на его месте попытался бы откупить свою голову, но ведь у Амана и богатства-то всего — конь, да оружие, да собственная честь. И вообще мысль о деньгах, об откупе, противна ему. Только вот худо — сидеть и ждать. Слишком уж долго ждать.

А какая стужа! Мороз крепчает. Тут, кажется, холодней, чем в степи. Рядом на кошмах спят люди, укрытые шинелями. Спят на славу, уморились, видно, за день; иные громко храпят, точно весь день гоняли по горам, по ущельям. Молодцы! А ты, Аман, щелкай зубами, как голодный пес, подыхай в бессмысленном ожидании. И зачем тебя оставили на ночь? С самим генералом можно было решить все без лишних слов, а тут — полное безразличие к нему. За дверями сторож, а по соседству — крикливый начальник; тот только и знает что браниться, даже не взглянул на мергена.

…Безмеин совсем рядом, туда меньше часа ходу. Утром, когда пришли солдаты, Бибигозель закричала и сквозь слезы спросила, вернется ли он. Женщина чуяла сердцем… Теперь уже ни мужество, ни честь ему не помогут. Он знал законы и нарушил их. Кизыл-баши из-за гор шлют постыдные бумажки, и потому от новых властей ему не получить прощения. Судьба.

Безмеинские пастухи и садовники не питают к нему зла, они только скажут: напрасно Меченый отказался от лопаты, оттого и пострадал. Эх, все это пустяки, а вот холод страшен. Выйти бы побегать, разогреться — нельзя. Сидеть без движения — колени коченеют, и спина так продрогла, словно сидишь на льду и тело уже срослось со льдом. Аман не ел сегодня, утром выпил чаю — и тут же пришли за ним. Главного на допросе обманул, сказав, что сыт. Не мог же он ответить иначе.

Аман развязал кушак и стянул с себя халат. Затем обмотал кушаком голову, шапку под голову положил, а халат расстелил на земле и прилег, укрывшись жидкой полою. Сквозь щели кибитки дует в шею и спину, а земля, похоже, весь холод, скопленный за зиму, пытается вогнать в его ослабленное тело. Он шумно вздохнул. Рядом, на толстых кошмах, под суконными шинелями спали уставшие люди.

— Судьба, судьба! — горестно пробормотал Аман, и тут же ему показалось, что в темноте поднялась над спящими голова и стала прислушиваться.

Холод все мучительней жег его, но Аман решил не произносить больше ни звука. Скрючившись, подогнув колени к груди, он лежал, уже не надеясь дотянуть до утра. Замерзнет — так к лучшему! Сразу конец, а то еще суд, допросы. От безмеинцев придут угодливый мулла и самый состоятельный человек в селе — старшина. Они придут на суд и, не задумываясь, будут поддакивать начальникам. Нет, нет, вот застыть проще и лучше. Отдадут его останки родичам, те совершат обряд, и соседи, односельчане, пожалеют, что воин отдал жизнь не на поле боя. Вот и все. Лишь бы не думать о семье.

— Проклятые кизыл-баши! Я вас знал всегда и раскусил теперь окончательно! — забывшись, снова заговорил он вслух. — В чистом поле вы не хотите встречаться с Аманом! К белому царю пошли с жалобой! Я не жаловался, когда вы убили моего брата!

Лежавший поблизости солдат заворочался в темноте и кашлянул. Аман примолк и снова почувствовал главного своего врага — стужу. Руки, ноги закоченели. И тут произошло неожиданное. Беднягу взяли, словно в клещи, и оторвали от земли. Халат затрепыхался под боком, сам Аман повис на мгновение в воздухе, потом его уложили на что-то мягкое и теплое и укрыли чем-то с головою. Аман хотел вскрикнуть, мелькнула мысль, что у него помутился разум. "Тьфу!" — вздохнул он, с трудом освобождая лицо от навалившейся шинели. Сквозь просвет на верху кибитки открылся кусок неба величиною в две ладони и вздрагивающие в глубине неба звезды. Рассудка Аман вовсе не потерял и живо сообразил свое положение.

Человек, перенесший его на кошму, тем временем успел сходить за дверь, вернуться и лечь с ним под одну шинель. Он молчал. По дыханию можно было догадаться, что спаситель его уже спит. А у Амана ноги и спина ныли, и на душе все неладно было, но скоро он начал согреваться, а согревшись, уснул.

Пробуждение было внезапным. Словно конь, бегущий по степи, остановился на полном скаку, и Аман еле удержался на коне. Он, кажется, и во сне видел захватывающую дух гонку всадников к ханской крепости и себя во главе всадников.

Игралась солдатская побудка, и за его спиной торопливо вставали с постели люди. Он выждет еще немного, соберется с мыслями, потом громко, от всей души что-то скажет человеку, в трудную минуту разделившему с ним шинель. Поежившись и начав одеваться, Аман, вместо того, чтобы сказать приготовленные заранее слова, дважды глотнул воздух и остался сидеть.

Стужа лютовала по-прежнему, только тучи оттянулись за горы, и над лагерем посветлело. Аман проворно надел халат, подпоясался. А дальше что делать?.. За дверью виднелась груда саксаула, и возле нее знакомый веснушчатый солдат с топором; он собирался рубить дрова, но не знал, как приступить к непокорным корягам. Аман подошел, взял из его рук топор и отбросил в сторону. Топора тут не требуется, вот как надо ломать саксаул! Набрав охапку мелко накрошенных сухих дров, он понес их в кибитку и затопил очаг.

Появилось целое ведро супа, пахнущего вяленой бараниной, и полный котел пшенной каши. Едят из общего котла. Аман ел не спеша и споро, по-солдатски, иногда задумывался на одно мгновение: почему люди кормят его, шутят с ним, словно его родственники пли друзья, и вообще, что все это значит и к чему ведет? Ел и забывал о своем положении, как будто ему ничего не угрожало.

В дверях появился солдат, в котором Аман узнал вчерашнего конвойного. При свете дня тот выглядел совсем мальчишкой. Аман стал прощаться с людьми, к которым уже успел привязаться. Солдат, спавший с ним под одной шинелью, кивнул на кашу: сперва, дескать, закончить дело, потом уж идти. Аман в ответ только слабо улыбнулся и впереди конвойного четко шагнул за порог.

Едва оказались на улице, раздался зычный сигнал трубы. В лагере всполошились. Все стали сбегаться кучками, слышались резкие возгласы команды. Раньше такой переполох Аман мог наблюдать лишь в час тревоги, когда на село нападали кизыл-баши, Сопровождавший его молодой русский, видимо, также недоумевал, из-за чего этот шум и переполох. Они остановились.

Шагах в пятидесяти от них три всадника, не слезая с коней, разговаривали с каким-то начальством. Там же находился и трубач, уже закончивший сигналить. Небольшие группы солдат подтянулись к месту, где стояли офицеры. Аман тоскливо смотрел на степь, его внимание привлекли дымки, тянувшиеся к небу от Безмеина. "Что теперь будет?" — подумал он, взглянув на солдата, державшего наготове винтовку. Должно быть, начнут сейчас судить, для этого и народ подтягивают к площадке.

Между тем на дороге со стороны Асхабада появились конные и — что там еще? Пара буланых везет кого-то в высокой коляске, убранной коврами. Разрумянившийся на морозе генерал выпрыгнул из коляски. Офицер (по голосу — тот же, который ночью бранился) взял под козырек, стал рапортовать. Генерал скомандовал "вольно" и двинулся к кибитке. Окинув взглядом площадь, заметил Амана. Он взмахнул камчой в его сторону, что-то приказал офицеру и шагнул в кибитку.

Аман поправил кушак, повинуясь жесту конвойного, пошел.

И тут он увидел совершенно поразившую его картину. На дороге, позади кибиток, стояла арба, запряженная его конем, а в ней Бибигозель и Джерен. Солдаты не пускали их. Один сдерживал коня и уговаривал Бибигозель, не позволяя ей сходить с арбы, а другой ловил девочку, стремившуюся к отцу; поймав, взял ее на руки…

Кроме генерала, тут находились ненавистный бритый майор и переводчик, оба уже знакомые Аману. Разговор вели стоя, около очага, освещенного сверху светом утра.

— Зачем их?.. Они не виноваты! — с трудом выговорил Аман.

— Семью твою не обидят, — сказал генерал. — Здесь наши приказы в силе, но мы обязаны превыше всего уважать спокойствие народа! — Все это было выражено резким тоном и скоропалительно дерзко пересказано переводчиком.

Аман опустил голову. Подавленный, глядел под ноги.

— Что ты ответишь, велено тебя спросить?

— У меня просьба, — еле слышно сказал Аман. — Не надо суда… Я подчинюсь… готов!..

— Эх, мерген, мерген! Дурень ты, храбрый, а сам дурень. За тебя хлопочут текинцы ваши. Прискакали чуть свет просить. Даже муллу заставили талдычить, что ты честный малый и мужества не лишен. Мне такие люди нужны больше, чем вашему попу. Раз ты добрую привычку к оружию имеешь, пошлем на охранную службу. Оружие, коня я тебе выдам!

Аман остолбенел, уставился на генерала, но в ту же минуту приказали впустить жену и дочь, маявшихся где-то за дверью. Генерал, уходя, козырнул и попрощался с Аманом. Кажется, даже подмигнул, легко поворачиваясь на каблуках, но это могло Аману просто показаться. Бритый офицер спросил через переводчика, знает ли Аман дорогу на Долгий кяриз. Надо вести туда саперов, а проводника не нашлось. Саперы уже построены, инструменты погружены на повозки, можно выступать.

— Я живо доведу их! — заверил Аман офицера.

Джерен вбежала в кибитку, бросилась к отцу.

— Рви платок на себе, жена! — громко провозгласил Аман, увидев в дверях Бибигозель.

Чему это он так радуется? Вроде он ошалел, совсем непривычный, даже смешной, таким размягченным, слабым жена не знала его никогда. Впрочем, ей не нужно было ничего знать — она видела его живым и невредимым. Она привезла ему жареной баранины и большую стопу завернутых в тряпку лепешек.

Прищурив глаз, Аман задумался: как угостить этими домашними яствами человека, с которым он спал под одной шинелью? Наверно, он пойдет на Долгий кяриз? Там у них найдется время разделаться с лепешками.

Берды Солтанниязов

СЛОВО МУЖЧИНЫ

(перевёл В.Курдицкий)

1

Дежурный по городскому управлению милиции взглянул на часы. Время приближалось к двум пополуночи, и табачный дым, сизыми слоистыми облаками застывший под потолком, красноречиво свидетельствовал о том, что службу здесь несли ревностно и давно. Это же подтверждали топорщившаяся желтыми сигаретными фильтрами переполненная пепельница и рядом с ней аккуратная стопочка зеленых папок, таящих в себе сухие, деловитые строчки протоколов о больших и малых нарушениях законности, случившихся в городе от восемнадцати ноль-ноль. Собственно, все нарушения можно было квалифицировать как мелкие, и это радовало дежурного.

Он встал со стула, похрустел суставами, приседая и разводя руками, открыл окно. Свежей ночной прохладой потянуло по комнате. Дежурный подышал с удовольствием этой свежестью, подумал, что неплохо бы сейчас организовать чайку. С лимончиком бы… Но тут зазвонил один из трех телефонов, и он сразу же позабыл о чае.

— Дежурный по управлению милиции слушает! — сказал он в телефонную трубку.

Он выслушал короткое сообщение, хмурясь.

— Так. Понятно. Адрес? Ждите.

Через полминуты оперативная машина, завывая сиреной, умчалась в безлюдье ночных улиц. Он закурил горькую, невкусную сигарету и стал ждать, меряя шагами комнату.

Ждал он недолго. Машина вскоре вернулась, и два рослых милиционера ввели в дежурку встрепанного и сопротивляющегося человека. Впрочем, успокоился он неожиданно быстро и так же быстро уснул, свесив голову на плечо и судорожно, как запаленная лошадь, всхрапывая.

Морщась от ядреного водочного перегара, который вытеснил из комнаты все остальные запахи, дежурный со слов оперативников заполнил бланк протокола. Снова зазвонил телефон — на этот раз сообщали, что пострадавшим оказана медицинская помощь и они доставлены в больницу. Дежурный выслушал, поблагодарил, сокрушенно потряс головой: "Эх, что она, подлая, с людьми делает!"

Пробежал глазами протокол, еще раз покачал головой, вложил бланк в зеленую картонную обложку и против слова "Дело №…" размашисто написал цифру "377".

Так началось уголовное дело Атаджана Аманова.

Наутро следующего дня, мрачный и тоскующий с похмелья, он несуразным чувалом громоздился на стуле перед следователем, смотрел заплывшими глазами в пол, односложно отвечал на анкетные вопросы. Их смысл почти не доходил до сознания. Настойчивой болью в висках билась мысль: "Что же я такое натворил, что попал под следствие?" И еще: мучительно хотелось похмелиться хотя бы кружкой пива. Он даже крякнул, предвкушая холодную, освежающую горечь пива, трудно сглотнул липкую слюну и сипло попросил:

— Водички бы…

Следователь налил из графина в стакан.

— Пей. И рассказывай, как ты до такой жизни дошел. Как умудрился на жену нож поднять. Как сына собственного чуть не убил…

Он намеревался сказать еще несколько крепких слов этому опустившемуся пропойце. Но в глазах сидящего перед ним человека вдруг появилась такая тоска, что следователь невольно прервал свою гневную тираду, перевел взгляд на бланк протокола допроса. Выждал немного, чтобы дать подследственному возможность успокоиться, и негромко сказал:

— Рассказывайте все по порядку.

— Что рассказывать?! — с надрывом спросил Атаджан.

— Все, что помните, — сказал следователь.

2

А жизнь у него поначалу складывалась хоть и беспокойно, но удачно. Жену свою он любил. Он приметил ее еще девочкой, дождался, пока она достигнет совершеннолетия.

Они оба устроились работать на фабрику, где им вскоре как молодоженам дали квартиру. Подошел срок идти на действительную службу в армию, и Атаджан честно отслужил положенное, демобилизовался с репутацией отличника боевой и политической подготовки. Провожала его в армию одна Узук, а встречали жена и сын — веселый и жизнерадостный бутуз.

В армии Атаджан научился водить машину. Вернувшись, он стал работать шофером на фабричном грузовике.

На работе Атаджана тоже уважали и ценили, как честного, добросовестного человека, для которого на первом плане не рубль, а общие заботы коллектива; как шофера, который отлично знает технику и любовно обращается с ней. Несколько раз он получал премии. Глядя, как загораются глаза Узук, как восторженно лепечет над новой игрушкой сын, Атаджан испытывал такой подъем чувств, такую энергию, что готов был горы своротить, лишь бы не гасли любимые глаза, не затихал детский щебет.

К сожалению, сила его оказалась не такой уж несокрушимой, как он ее себе представил. Первый раз она пошатнулась в тот день, когда Атаджана повысили в должности — назначили заведующим гаражом. Домой он пришел необычно поздно, коротко буркнул жене о своем новом назначении и, не раздевшись, лёг на диван. Не ожидавшая такой напасти, Узук поначалу решила, что он просто переутомился. Она от души порадовалась новой должности мужа, сказала, что руководство фабрики по заслугам оценило его, но все же и завгару надо снимать ботинки, прежде чем лечь на диван. Атаджан промолчал, и она подошла, чтобы помочь разуться. Но тут в лицо ей ударил дух спиртного, и она испуганно отшатнулась, не веря себе.

— Ты выпил?!

— Да, выпил! — лежа спиной к ней, строптиво отозвался Атаджан. — А что, нельзя? Новую должность обмыли с товарищами. Нельзя мне с товарищами стопку водки выпить, да?

Он ждал возражений, чтобы обрушиться на жену с упреками и выложить ей все, в чем со смешками, шуточками и прибауточками пеняли ему собутыльники: дескать, такой боевой парень, а под каблук жене попал, на поводке у нее ходит, как ручная собачка. Правда, эти шуточки возмутили его, и он чуть не поссорился с шоферами всерьез, но сейчас в его мозгу, размягченном и отуманенном хмелем, все это выглядело иначе. Он хотел противодействия со стороны Узук, чтобы поставить ее на место, раз и навсегда утвердить в доме верховную власть мужчины.

Однако Узук не стала возражать. Она тихонько отошла, подвигала на столе никому не нужные тарелки с остывшей едой.

— С товарищами, конечно, можно выпить, — сказала она, но в голосе не было уверенности.

3

И тронулась под маленький уклон жизнь Атаджана, как машина, у которой вдруг ослабли тормозные колодки — сперва как бы ощупью, нерешительно, готовая каждую минуту остановиться от любого, даже незначительного противодействия, а потом все увереннее и быстрее, набирая инерцию движения. Почуяв слабинку завгара, шоферы не отставали от него. То один, то другой, ссылаясь на различные поводы и кровной обидой встречая малейшую попытку отказа, тащили "обмывать". Атаджану не хотелось обижать товарищей, портить с ними дружеские отношения, и он шел, с каждым разом все легче и легче. Он и прежде не был ханжой, не считал зазорным поставить на субботний обеденный стол бутылку вина и даже выпить за компанию с гостями рюмочку водки. Но все это раньше было случайным, не обязательным, не оставляющим наутро головной боли, ни дурного настроения, требующих похмелья. Сиди он за рулем, он вряд ли позволил бы себе выпить в перерыв кружку пива или стакан вина, но завгару ездить приходилось мало, да и то на правой половине шоферского сиденья. Хмельное возбуждение становилось системой, и чем дальше, тем более желаемым, необходимым состоянием.

Он мог бы заметить, да, собственно, и замечал, что постоянными собутыльниками его являются далеко не все шоферы, а всего три-четыре человека, склонных к легкой наживе, не слишком щепетильных в средствах к ее достижению. Они откровенно "левачили", не брезговали торговать бензином и запчастями. Раньше Атаджан одернул бы их, не задумываясь. Но как одернешь того, кто щедро бросает на стойку смятые рубли, крепко, по-мужски обнимает тебя за плечи, называет своим братом и клянется в вечной дружбе? Приходилось молчать, делать вид, что ничего не замечает, и если что-то выплывало на поверхность, он изворачивался перед начальством, покрывая провинившегося, и даже, случалось, брал вину на себя, а после принимал щедрые воздаяния "спасенного" в забегаловке или ресторане. Это создавало ему репутацию "своего парня", щекотало самолюбие и постепенно тоже становилось системой. Иной раз в минуты просветления он давал себе зарок, что с завтрашнего дня — все, ни капли! Но наступал завтрашний день, подкатывался с даровыми деньгами кто-либо из "леваков" — и все шло по заведенному порядку.

Узук переживала разлад в семье молча, надеялась, что муж сам рано или поздно возьмется за ум. Когда с шумом, нарочно задевая вещи в утверждении своего хозяйского положения, пьяный Атаджан вваливался домой, она демонстративно громко говорила сыну: "Идем поужинаем вместе, сыночек, папа сытый пришел". Иногда эти реплики Атаджан оставлял без внимания, только бурчал что-то нечленораздельное. Иногда — обижался и начинал волынку, что вот у других мужей жены как жены, а у него вообще никуда не годная — ни компанию мужу составить, ни приветить его не умеет как следует, одни только тряпки да миски на уме. И он начинал путаться в карманах, расшвыривать по комнате бумажки и мелочь. Сын принимал это за увлекательную игру, азартно гонялся за катящимися монетами, а он с пьяной обидой язвил: "Вот-вот, и сынок весь в мать — от отца ничего, кроме денег, не надо!"

А денег-то в действительности становилось все меньше и меньше. Минули те благодатные времена, когда их не хватало на подарки. Теперь их стало не доставать на кутежи. Не все ведь товарищам расплачиваться, завгар должен быть самостоятельным человеком, сам должен угощать своих друзей, которые, не в пример жене, никогда ничем не попрекают, всегда готовы выручить в трудную минуту! Подумаешь, красавица нашлась какая! Да за ним десятки самых лучших побегут, если он поманит, — только выбирай! Но он еще подумает, он еще потерпит немного, хотя, по правде говоря, одна роскошная и уважительная женщина зовет его в свой дом…

Узук принимала такие разговоры за пустое пьяное хвастовство. Принимала не по простоте душевной, а скорее от мучительного, нервного желания не верить в возможность самого плохого. Как можно дольше не верить! Атаджан ведь не такой, как другие шатуны, что цепляются за любую юбку, он добрый и хороший. Он любит ее и любит сына, он обязательно образумится, и все опять будет светло и радостно, как в первые годы. Опять они станут вместе ходить по магазинам и радоваться покупкам, гулять вечерами по улицам, в парке, смотреть телевизор, читать книги, опять он станет шумно возиться с сыном, и сыночек будет заливаться радостным смехом.

Так успокаивала себя Узук, не решаясь признаться, что серьезное что-то, важное что-то надломилось в их отношениях с мужем, и кто знает, можно ли все поправить, появятся ли вновь прежние непринужденность, доверие, радость общения. Она не решалась признаться себе, что стала побаиваться отчужденного, исподлобья мужниного взгляда, стала робеть неизвестно почему, вздрагивать от самых, казалось бы, обычных слов Атаджана. Да такими ли уж обычными были они, эти слова? Их появилось много новых — обидных, грубых, иногда даже неприличных в своем обнаженном цинизме. Узук понимала, что произносит их не Атаджан, что это говорит водка. Она могла бы как-то простить их ему, но до боли было обидно, когда он цыркал на нее в присутствии своих собутыльников, которые стали появляться в их доме, и те одобрительно посмеивались, поощряли. Узук ненавидела их, как только могла ненавидеть, и до крови кусала губы, чтобы не разрыдаться в голос перед этими пьяными, лоснящимися физиономиями.

4

В этот день на фабрике состоялось производственное собрание. Атаджана взгрели по первое число за развал дисциплины в гараже и весьма недвусмысленно дали понять, что если он не наведет порядок среди своих подчиненных, то к нему самому будут приняты соответствующие меры. Досталось заодно и всем его дружкам. Они покаянно били себя в грудь, винились в "ошибках молодости", клялись, что немедленно станут на путь добродетели. А Атаджан молчал, не поднимая головы. Он был страшно зол и на тех, кто ругал, и на тех, кого ругали.

После собрания у проходной его встретили хихикающие и подмигивающие дружки. "Не робей, парень, все пройдет, все перемелется. Их дело — мораль читать, наше — слушать да каяться. Пойдем зальем эту муть парой "Жигулевского", — подытожили они. Он с неожиданной яростью глянул на них и ушел один.

Он впервые напился в одиночестве. Когда усталая официантка объявила, что больше заказы не принимает, потому что скоро закрывается ресторан, он сам пошел в буфет, купил бутылку водки, несколько бутербродов. Подумав, велел свешать двести граммов шоколадных конфет.

Ночная прохлада на улице была приятной, но ясность мысли не вернула. Он долго шел неведомо куда. Так же долго соображал, что к чему, стоя перед незнакомой дверью, пока наконец не сообразил, что это и есть та самая дверь, где уже как-то случалось скоротать ночку до утра. Он обрадовался, что сам, того не ведая, пришел к доброму товарищу, который и поймет, и посочувствует, и приголубит, обрадовался — и вдавил палец в кнопку звонка, глупо ухмыляясь длинному, глухому из-за двери перезвону.

Женщина вышла в коротенькой ночной сорочке, заспанная и сердитая. Раздраженно отшвырнула его руку от звонковой кнопки и велела проспаться дома, а потом уж приходить к порядочным людям. Он попытался что-то сказать, полез в карман за конфетами, но, пока доставал их, дверь цокнул а язычком замка, прошлепали за ней босые ноги, и наступила тишина.

Тогда Атаджан, ругаясь, сел на верхней ступеньке лестницы, прямо на исхоженном цементе лестничной площадки разложил мятые бутерброды Грозя неизвестно кому и за что, обещая устроить "им" веселую жизнь, он выпил водку, как воду, из горлышка, отдышался и хряпнул пустую бутылку о цемент. Жуя бутерброд, подождал, что на шум выйдет кто-нибудь из соседей, чтобы получить под глаз. Но никто не вышел, и Атаджан поплелся домой.

По дороге им овладело безудержное веселье. Он приплясывал, пытался петь, разговаривал сам с собой. Остановился возле ярко освещенной витрины магазина, поискал камень, чтобы запустить в нее, но не нашел, погрозил пальцем своему отражению в витринном стекле и пошел дальше, полный желания совершить что-то значительное, героическое.

Узук открыла ему быстро, словно ждала за дверью. Увернулась от его объятий и ушла в спальню. Он захохотал и пошел щелкать выключателями, не пропуская ни одного, зажигая лампочки всюду — в комнате, кухне, ванной, туалете. Обеспечив полную иллюминацию, направился в спальню и, хихикая, стал стаскивать с жены одеяло. Привыкшая к его пьяным выходкам, она не сопротивлялась. Села на кровати, закрывая собой спящего ребенка, с надеждой спросила, отводя беду: "Ты, может быть, есть хочешь? Сейчас подам…" — "Фуражку возьми", — приказал он. Она взяла из его рук фуражку, положила ее на кровать, встала: "Давай помогу пальто снять". Он вдруг обиделся: "Зачем фуражку швырнула? Не уважаешь мужа?" И, как ему показалось, совсем не сильно, только для формы, ударил Узук, но она почему-то упала. Это его рассмешило, и он снова захохотал, в восторге хлопая себя руками по бедрам.

Узук поднялась с пола, ее трясла мелкая холодная дрожь. Все случалось, но руку на жену он поднял впервые, и это было дико. Она чувствовала, что сама сейчас расхохочется, но так же ясно понимала, что если расхохочется, то будет и будет смеяться непрерывно, до последнего дыхания, пока не умрет. И поэтому, собрав в жалкий дрожащий комочек всю свою волю, все свое существо, она сдержалась, взяла фуражку и пальто мужа и пошла к вешалке.

Атаджан заметил ребенка. "Вот мой наследник! — заорал он. — Вот единственный, кто мне нужен!" Схватив ребенка на руки, он принялся покрывать его поцелуями. Грубо разбуженный мальчик испугался, забарахтался в отцовских руках, закричал: "Мама!.. Мама!.." — "Пусти его, не издевайся хоть над маленьким!" — горько упрекнула Узук. Атаджан рассвирепел: "Я издеваюсь?.. Я, значит, уже не имею права собственного сына приласкать?!" — "Дай его мне", — попросила Узук. "На!" — гаркнул Атаджан и с маху швырнул ребенка к двери.

Тело метнувшейся навстречу матери приняло на себя удар, смягчило его, но вконец перепуганный и ушибленный мальчик зашелся в истошном плаче. Стоя на коленях, Узук утешала его. А Атаджан свирепел еще больше. "Сволочи! — кричал он, мотаясь по комнате, натыкаясь на стулья и пиная их. — Все кругом сволочи! Кругом подхалимы". Он с силой ударил Узук ногой в бок. Охнув, она повалилась, но не выпустила сына из рук. "Мамочка! Мамочка! — надрывался, цепляясь за нее, мальчик. — Уйдем отсюда!.. Бежим, мамочка!" — "Бежать хотите? — сатанел от собственной злобы Атаджан. — От отца родного бежать?! Зарежу гадов! Где тут нож?"

Он загремел на кухню. Узук, как поднятая ветром пушинка, вылетела на улицу, прижимая к груди ребенка. Разбуженные гвалтом соседи попытались урезонить Атаджана. Он кинулся с ножом на них: "Все на одного?!"

Его с трудом скрутили трое, отняли тупой кухонный нож. Кто-то догадливый позвонил в милицию.

5

Следователь с сочувствием и интересом смотрел на молодую женщину. Она сидела на краешке больничной койки бледная, неестественно прямая, и по ее лицу, по четко обрезавшимся скулам медленно — одна за другой — скользили слезинки. Она их, по-видимому, не замечала.

— Значит, больше ничего не имеете сообщить? — протокольным языком спросил следователь и поморщился от казенного бюрократизма фразы, так неуместного в данной обстановке.

— Нет, — покачала головой Узук, — я сказала все. Он ни в чем не виноват, я его прощаю.

— А сосед, которому ваш муж нанес телесные повреждения, придерживается иного мнения, — сказал следователь.

— Я их помирю! — быстро возразила Узук. — Они друзьями были, в шахматы по вечерам играли. Я их обязательно помирю!

В палату заглянула старушка.

— Мама? — удивилась Узук. — Как ты попала сюда?

— Вах, Узук-джан, какое горе нам аллах послал! — запричитала та, входя и глазами шаря по сторонам. — В гости к вам пришла, гостинцы принесла внуку, а дверь заперта. Уж я стучала, стучала… Куда, думаю, они так рано в воскресенье ушли? Соседка, дай ей бог здоровья, вышла, объяснила, где вы. Я как стояла, так и села. А потом бегом побежала сюда… Где мой внучек?

— Здесь он, в садике больничном играет, — сказала Узук.

— А я уже не играю, — заявил, появляясь в дверях, мальчик, — я уже кушать хочу. Пойдем домой.

— Ягненочек мой! — присела к нему старушка. — Сладкий мой! Ай, беда какая, синяк какой у тебя на личике! Это тебя папа так ударил? Чтоб у него, ишака, руки-ноги онемели!..

— Это я сам, — сказал мальчик. — А что ты мне привезла, бабушка?

— Как "сам"? — изумилась старушка. — Тебя ведь папа бросил?

— Бросил, — подтвердил мальчик, потупился, подумал и поправился: — Нет, он уронил меня. А потом я сам стукнулся? — он вопросительно поднял глаза на мать.

Следователь сказал:

— Нехорошо, гражданка, нехорошо…

— Да вы не подумайте, что это я научила! — начала оправдываться Узук. — Это он сам… Так оно и было на самом деле… — Но лгать она не умела, запуталась и покраснела от смущения.

— Во-вот! — с упреком сказал следователь. — Мальчик — сам. У вас травма — тоже сама. Виноватых нет.

— Никакая там не травма! — горячо запротестовала Узук. — Ушиб небольшой. Он уже и не болит.

"Болит, — подумал следователь, — и долго еще будет болеть. И очень трудно тебе так прямо сидеть, но ты сидишь так специально для меня, чтобы я поверил, что ушиб действительно пустяковый. А тебе хочется согнуться и постонать от боли, — знаю, что такое трещина ребра, дышать нечем… Эх вы, женщины, добрые души! Сами же больше других страдаете и сами же первые прощаете, создаете условия для новых мучений…"

Он собрал свои бумаги, распрощался и ушел.

После его ухода Узук в самом деле застонала и откровенно заплакала — и от пережитого нервного напряжения, и от боли в боку, которая была далеко не такой незначительной, как она пыталась внушить дотошному следователю. И чего он привязался со своими расспросами? Аппетит у него улучшится, что ли, если Атаджана засудят? С виду вроде бы добрый человек, сочувствующий, а того не разумеет, что его сочувствие для нее горем оборачивается. Еще, слава богу, не знает, что у нее скоро маленький должен быть, а то вообще съел бы Атаджана…

Мать сидела на корточках возле внука, кормила его коржиками из расстеленного на полу узелка и вполголоса ругательски ругала непутевого зятя, призывая на его голову все беды и напасти.

— Не надо, мама, перестань, — попросила ее Узук. — Никуда ты мальчика не увезешь, не отдам я его. И отца, пожалуйста, не волнуй всякими подробностями. Ты лучше помоги мне — надо узнать, где Атаджан, что ему грозит. У него сейчас спроси, что натворил, он наверняка не помнит. Не бранить его надо, мама, а спасать — он нам с сыночком здесь нужен, не в тюрьме. Если его с работы выгонят или посадят, разве нам от этого радость?

Три дня Узук, мучаясь неизвестностью о судьбе Атаджана, умоляла врачей выписать ее из больницы, со слезами доказывала, что вполне здорова. И наконец добилась своего. Домой она шла в сопровождении матери. Та сама несла внука, сердито отвергнув попытки дочери:

— Иди уж налегке! Ты самое себя еле несешь!..

Пусто и тоскливо показалось ей в доме. Вдвоем с матерью они уложили уснувшего мальчика в кроватку, поставили чайник на плиту. Узук не выдержала:

— Ты, мама, пожалуйста, сама попей тут чаю, отдохни. А я сбегаю узнаю…

— Куда побежишь-то, глупая курица?

— Про Атаджана что-нибудь узнаю. Говорят, он в какой-то капэзе сидит.

Она накинула платок, вышла на улицу, но, не пройдя и двух десятков шагов, вернулась и постучалась к соседу, который числился среди потерпевших.

— Вы мне очень помогли, — сказала она, — я вам благодарна, но, умоляю, помогите еще раз, — не свидетельствуйте против Атаджана, вспомните, что у него есть ребенок.

Сосед потрогал лейкопластырную наклейку на скуле и заверил Узук, что ничего не имеет против Атаджана.

— Мы люди, а не звери, — сказал он, — а грех может случиться со всяким. Тем более, что Атаджан парень неплохой, только пить ему не следует.

Узук заверила, что он теперь капли в рот не возьмет, и, окрыленная, побежала в милицию.

Там ее вдруг оставила решимость, и она добрый час просидела на скамейке в коридоре, провожая глазами снующих туда и обратно людей и все набираясь духу обратиться к кому-нибудь с вопросом об Атаджане. "Бедняга, — думала она, — дурак беспутный, целых три дня сидит здесь в подвале со всякими жуликами и хулиганами. Мучается, переживает, непутевый, кулаком себя в лоб стучит. Вот постучи теперь, непутевый, постучи, задумайся над своим поведением. Чем тебя хоть кормят-то здесь? Голодный наверняка сидишь, а я, глупая, ничего с собой не прихватила. А так тебе и надо — посиди голодным и холодным, почувствуй, что такое семья, что такое жена! И рубашка, наверное, на тебе грязная, и сам ты весь чумазый и неумытый, горе мое…"

Потом мысли ее снова приняли иное направление, и она стала подбирать слова, с которыми обратится к начальнику. Слова получились на удивление блеклые, невыразительные, жалкие — и сразу же улетучивались из головы, хотя Узук старалась их повторять про себя много раз. Такими словами, конечно, трудно убедить кого бы то ни было в невиновности Атаджана, и она искала новые, более весомые аргументы, не находила их, терялась и сердилась на свою беспомощность.

Из кабинета напротив вышел человек с кожаной папкой в руке. Дверь осталась приоткрытой, и Узук скорее сердцем, нежели слухом, уловила негромкий и глуховатый знакомый голос. Она тихонько охнула и подалась к двери, позабыв все свои страхи и сомнения.

Атаджан разговаривал с уже знакомым ей следователем. Увидев ее, он побледнел и поднялся со стула. Его губы дрогнули в искательной улыбке, он облизнул их сухим языком.

— Жива-здорова, Узук-джан?

— Спасибо, здорова, — как чужая, ответила она.

— Сынок… сынок здоровый?

Она кивнула, глотая подступивший к горлу ком.

— Я конфет… конфет ему нёс… Вот они…

На ладони Атаджана подрагивал бесформенный, слипшийся комок в цветных конфетных обертках.

Следователь деликатно смотрел в забранное узорной решеткой окно.

6

Товарищеский суд над Атаджаном Амановым проходил в том же фабричном клубе, где всего две недели назад на собрании разбирали поведение Аманова. Зал был переполнен, но не слышалось обычных соленых шуточек, девичьего смеха. Люди были сосредоточены и серьезны, они понимали, что от их решения зависит судьба человека. Человек этот поступил низко, жестоко, он заслуживает наказания, но почему вдруг в хорошем, казалось бы, тихом и скромном человеке пробуждается зверь? Почему человек за считанные минуты теряет все свое гордое достоинство, теряет разум свой, душу и превращается в некое свиноподобие, вызывающее омерзение и страх? Он умеет мыслить, может предугадывать, предвидеть последствия своих поступков, но он добровольно идет на помутнение собственного рассудка. Почему? Кто в этом виноват? И женщины, словно по-новому видя давно примелькавшееся, сурово и осуждающе смотрят на мужчин. А мужчины виновато вздыхают, признавая свою долю вины, прячут, отводят глаза, перебрасываются негромкими односложными репликами.

Председатель объявил заседание суда открытым. С большим трудом, сказал он, мы добились, чтобы ходатайство коллектива фабрики было удовлетворено и нам самим доверили разобраться в случившемся и определить меру наказания подсудимому. Далее председатель ознакомил присутствующих с материалами следствия и предложил высказаться.

— Пусть сперва сам Аманов выскажется! — потребовали из зала.

Атаджан не щадил себя. Все, что он продумал и прочувствовал, пока находился в камере предварительного заключения, он без стеснения выкладывал перед товарищами. Ему было стыдно смотреть им в глаза, но он заставлял себя смотреть, чтобы они поверили в его искренность. Он всей кожей ощущал на себе их взгляды и больше всего боялся, чтобы его не отнесли к разряду тех двуличных трепачей, которые лицемерно клялись на недавнем собрании. Он не искал сочувствия, не просил о снисхождении. И изо всех сил старался говорить так, чтобы это было не как бравада, не как наплевательское отношение к заботливости и доверию коллектива, а как действительно прочувственное, продуманное, осознанное всем нутром. Он примет любое решение товарищей безоговорочно, заключил свое выступление Атаджан. Но каким бы это решение ни было, он уже дал себе слово мужчины и сдержит его, пока жив.

Последняя фраза прозвучала несколько мелодраматично, но не испортила общего впечатления от искренней и взволнованной речи Атаджана. У него по лицу градом катился пот и белая нейлоновая рубашка, которую перед началом суда принесла ему Узук, была вся в темных мокрых пятнах.

Женской интуицией поняла настроение зала Узук и, чтобы закрепить благоприятное впечатление, попросила слова, но чуть было все не испортила. Она начала перечислять все достоинства Атаджана и все недостатки его собутыльников. Здесь говорило не только желание помочь мужу, но и та неприязнь, которую Узук питала к его дружкам. Это они, только они виноваты, что Атаджан стал пьяницей и грубияном, утверждала Узук, он всегда был скромным, добрым, внимательным. И последний его поступок связан с тем, что его на собрании опозорили, задели его самолюбие, а он очень гордый.

Сама того не желая, Узук как бы меняла местами причину и следствие, ставила вне зависимости повод, по которому собрался товарищеский суд, и Атаджана. И люди насторожились. Она поняла это по их осуждающим взглядам, по ироническим улыбкам, по напряженной тишине зала. Поняла и смешалась и села, но тут же вскочила снова, прижимая руки к груди.

— Я прошу вас… Я вас очень прошу, товарищи!.. Он все осознал и больше никогда не будет пить! Я ему все прощаю и прошу вас: простите его, не передавайте дело в народный суд, не выгоняйте его с работы! Ведь у него и я, и сын, и еще…

Она чуть не проговорилась, но ее вовремя перебил один из заседателей.

— Да вы не беспокойтесь, — сказал он, — вас не оставят одну. Фабком поддержит материально, весь рабочий коллектив поддержит.

— Я знаю это! — воскликнула Узук. — Знаю, что вы не оставите меня с сыном без куска хлеба. Я и сама сильная, сама работаю, получаю достаточно. Не об этом я говорю, поймите меня, товарищи! Не мне поддержка ваша нужна, а ему! Ему, Атаджану, помогите! Разве он такой уж неисправимый преступник?

— Всякое противозаконное деяние должно быть наказуемо, — произнес общественный обвинитель.

— Он уже наказан! — задохнулась Узук. — Наказан!.. — Она взяла протянутый заседателем стакан, сделала несколько глотков, стуча зубами о стекло и проливая воду на платье. — Вы думаете, это так легко — стоять перед судом своих товарищей? Только чурбан может быть спокойным в таком положении, а Атаджан — человек. Он себя уже всеми казнями исказнил. Помогите же ему сейчас, если не сумели вовремя помочь!

— Нечего с больной головы валить на здоровую! — крикнул кто-то, но реплика потонула в протестующем гуле голосов.

Председатель постучал карандашом по графину.

— Тихо, товарищи, не нарушайте порядок, — сказал парторг, — Узук права. Мы тоже, чего греха таить, промашку дали, полиберальничали, а надо бы раньше власть употреблять. Вот ты, например, комсомольский секретарь… Узук-то комсомолка, на учете состоит. А тебе небось только и важно, что она производственное задание выполняет да членские взносы аккуратно платит. Нет того, чтобы поинтересоваться, как, мол, живет человек, чем он дышит, какие у него тяготы да заботы! Или я не прав?

— Учтем на будущее! — баском прогудел румяный комсорг. — Мы это дело под постоянный контроль возьмем.

— То-то и оно, что учтем. И вы и мы. А Атаджан, в сущности, конечно, не конченый человек…

Послышались реплики:

— Будки пивные подальше убрать надо!

— Забегаловки ликвидировать, заразу эту!

— Свинья, она грязь найдет!

Председатель снова позвенел о графин.

— Давайте, товарищи, не отвлекаться. Высказывайтесь по существу вопроса. Кто имеет слово?

Желающих выступить нашлось достаточно. Суд длился долго. Много горького и справедливого пришлось выслушать Атаджану. Да и, пожалуй, не только ему. Суд был строгим и объективным.

Незадолго до Нового года Узук подарила Атаджану второго сына. На двойной праздник собрались друзья. Были здесь и двое из прежних собутыльников Атаджана, но они после суда над товарищем тоже взялись за ум, и Узук теперь ничего не имела против их присутствия.

Поднимались бокалы с шампанским. Гости произносили тосты за счастье в новом году, за новорожденного, за его мать и отца. Атаджан сидел сияющий, чокался с гостями бокалом, в котором пузырился янтарный лимонад. Узук пододвинула к мужу рюмку вина.

— Выпей! — шепнула она ласково. — По такому поводу разрешается выпить…

— Нет, — так же шепотом, чтобы не привлекать внимания гостей, отказался Атаджан.

— Из моих рук — можно! — настаивала она, улыбаясь.

Атаджан сказал серьезно, без улыбки:

— Все приму из твоих рук. Только не это. Я дал слово мужчины!

— Я… тоже… мужчина… — пропыхтел сынишка, взбираясь отцу на колени. — Давай, папка, я тоже лимонад пить буду!..

Валентин Рыбин

ЧЛЕН КООПЕРАТИВА

Преследуя банду Эргаша, эскадрон выехал к аулу Чешме. Бойцы, изнуренные многодневным походом, думали об отдыхе. Командир эскадрона Рева решил устроить ночной привал в ауле. "Пусть люди выспятся наконец". До ближайших кибиток оставалось с полкилометра, когда со стороны аула показался всадник, скачущий во весь опор. Одинокий всадник, конечно, не вызвал у красноармейцев тревоги, но Рева на всякий случай расстегнул кобуру. Всадник приблизился, и все увидели парня лет двадцати трех, в черной папахе и бордовом полосатом халате. Глаза джигита горели диким нетерпением, голос сипел:

— Эй, давай, давай! Эргаш в песка ушла! Догоняйт давай!

— Ишь ты, какой прыткий, — усмехнулся Рева. — И без тебя знаем, что надо догонять, да попробуй догони, когда весь день в седле и не емши. И лошади с ног валятся… Ты-то кто будешь? Не провокатор ли, зовешь, на ночь глядя, в барханы?

— Мен — член кеператив! — заявил джигит. Но в глазах у него стояла такая боль, что Рева невольно подумал: "А все-таки парень с пристрастием".

Эскадрон проехал мимо войлочных кибиток и оплывших дувалов, молчаливо прислушиваясь к старушечьему плачу и усталому лаю собак. Рева вывел конников за аул и велел располагаться прямо на песке. Тотчас бойцы привязали лошадей к саксауловым веткам, выставили охрану. Некоторые подались к колодцу, но заподозрили: вдруг отравлен? Прежде чем напоить коней и напиться самим, дали воду лошади "кеператива". Ничего, не подохла. Подождали немного и повели лошадей на водопой.

Джигит все это время не спускал с командира глаз, ждал — вот сейчас отдаст приказ, и красноармейцы сядут в седла. И едва Рева распорядился: "Разжечь огонь и варить ужин", парня залихорадило.

— Эй, догоняйт давай! Эргаш кизимка таскал!

— Чего, чего? — Рева перешел на туркменский и тотчас выведал все.

Банда Эргаша в аул ворвалась рано утром. Тех, кто оказал сопротивление, басмачи порубили саблями. Кое-кто униженно пал Эргашу в ноги. А некоторые спаслись бегством. Черкез, так звали парня, успел ускакать в барханы. Час назад басмачи ушли. Джигит возвратился и не нашел дома жены — ее и еще семерых молодок бандиты посадили на верблюдов и увезли.

Лишь два часа дал на отдых своим бойцам Рева. Парня жаль, да и обстановка так складывалась. До Копетдагских гор оставалось семьдесят километров. Горы были видны уже вполне отчетливо. Сейчас, в вечерних сумерках, они струили желтовато-фиолетовый свет только что закатившегося солнца. Близость гор беспокоила Рева. Горы — это граница; если Эргаш уйдет за хребты, его не достанешь. После ужина и короткого сна эскадрон возобновил преследование.

Полная луна освещала волнистые Каракумы унылым, призрачным светом. На песке четко просматривались торопливые следы уходящей банды. Конники держались сосредоточенно, почти не разговаривали. По отпечаткам верблюжьих лап Рева высчитал приблизительно скорость, с какой двигались басмачи, и старался во что бы то ни стало сократить разрыв. Как только начались такыры, всадники перешли на рысь. Так продвигались больше часа. Потом потянулись барханы. Усталые лошади взбирались на гребни песчаных холмов с пугающим храпом. Бойцы тянули их за поводья, проваливаясь по колено в песок. Но еще тяжелее были спуски. Кони съезжали с барханов, словно на лыжах, карачась и приседая на задние ноги. Черкез маялся от сознания, что такую задал задачу усталым людям. Неожиданно лошадь ординарца подвернула ногу, завалилась на бок и едва не задавила седока. Он чудом успел вытащить носки ботинок из стремени и вылетел из седла. Конь встать на ноги не смог. Его подняли, но он тотчас повалился и захрипел. Рева сам осмотрел ногу коня, он жалостно произнес: "Отходил свое Буланый", расстегнул кобуру и вынул револьвер:

— Товарищ командир, не надо! — вскрикнул молоденький белобрысый ординарец и заслонил собой лошадь.

Рева отстранил бойца и, не целясь, выстрелил лошади в лоб.

— Другого выхода нет. Пошли дальше! — строго приказал Рева, и красноармейцы потянули коней за поводья.

Черкез вел своего скакуна в поводу рядом с тяжело шагавшим ординарцем. У паренька тряслись плечи. Слёз Черкез не видел, но понимал, что "русский джигит" плачет, и опять думал о том, как много горьких минут переживают по его милости люди. Вспомнилось, с каким трудом он сам обзавелся конем. Вместе с отцом Черкез, летом на дворе, а зимой в кибитке, делал конские и верблюжьи седла. Занятие нелегкое и хлопотное. Туда отправлялись на два-три месяца и возвращались с каким-нибудь купеческим караваном. Кожу для седел выделывали сами — тоже из закупленных шкур. Барыш был не больно велик. Деньги, которые копили пять или шесть лет, все ушли на покупку лошади. В Чешме заехали хивинцы с краденой жеребой кобылой, отец и отдал за нее весь свой клад. К счастью, лошадь привели издалека, хозяин не объявился. Как только она принесла жеребенка и сосунок окреп, ее продали и заплатили калым за невесту Черкеза. А жеребенок остался и вырос.

Его назвали Елбарсом. На нем сейчас ехал Черкез и размышлял о нелегкой доле бедняка. Давно усвоил джигит, что в этом мире ничего не дастся даром — все оплачивается троекратно.

Время тянулось мучительно. Казалось, не будет конца этой ночи. Наконец восток засветлел, и над горизонтом засияла яркая звезда. На рассвете головной дозор сообщил, что следы свернули с караванной тропы. Это озадачило Рева. Он слез с коня, осмотрел взъерошенный песок и начал вглядываться в мерцающую даль. Ему было невдомек, почему Эргаш подался в сторону.

— К чабанам пошел! — с жаром заговорил джигит. — Овец возьмет, за горы погонит!

— А ведь, пожалуй, ты прав, — согласился Рева, и все сразу насторожились: близка развязка.

Местность у чабанских стойбищ была лесистая. Сплошь по небольшим барханам и ложбинам рос тамариск. Эскадрон двинулся развернутым строем, объезжая кусты, но все равно лошади мордами, а бойцы сапогами и коленками то и дело задевали сиреневые метелки тамариска, и вся лесистая поросль качалась, как во время песчаной бури. Неожиданно открылась ровная степь, и завиднелись чабанские шалаши. От них, тревожно блея, приближалась отара овец. За нею, заслоненные тучей пыли, метались всадники в косматых папахах.

Рева, в одно мгновение сориентировавшись в обстановке, разделил эскадрон на два отряда и напал на бандитов с флангов. Затарахтели выстрели, зазвенели клинки. Басмачи ринулись вперед, топча овец. Бой завязался посреди отары.

— Караван держите! Верблюдов! — донесся из суматохи боя голос командира.

Несколько конников, в их числе и Черкез, подскакали к столпившимся в беспорядке верблюдам. Караванщик, белобородый старик, упал на колени, положил руки на голову. Двое, помоложе, бросились бежать. Одного Черкез свалил шашкой, другой, видя, что его настигают, присел на корточки и закрыл лицо руками. Конь едва не растоптал его. Черкез подлетел к оторопевшим женщинам. Они, как большие куклы, сидели на горбах и не шевелились.

— Джерен! Где Джерен? — задыхаясь, крикнул джигит.

Он сорвал с лица жены яшмак, ревниво заглянул в глаза. Слава аллаху, цела и невредима! Джерен, бледная и растерянная, никак не могла понять, что происходит. В глазах у нее медленно угасал страх и оживало радостное недоумение: "Откуда ты, Черкез-джан?"

Он снял ее с верблюжьего горба, сказал: "Сиди здесь" — и пустил коня к месту боя, который уже заканчивался. Несколько басмачей отстреливались, засев за бугорком под пышным тамариском. Кони без всадников ошалело бегали по равнине. Их ловили красноармейцы, приманивая свистом и ласковыми словами.

Эргаш живым не дался — пустил последнюю пулю в себя. Рева вывернул карманы его английских галифе, извлек какие-то бумаги и сунул в полевую сумку.

Потом наступила тишина. Усталая тишина. С десяток связанных басмачей лежали возле чабанского шалаша. Некоторые были в крови. Зеленые мухи жадно жужжали над их головами.

Красноармейцы, разбившись на группы, зажигали костры и подвешивали над огнем котелки. Многие разделись: поснимали гимнастерки и ботинки. Рева тоже снял сапоги, бросил портянки на траву и, лежа на животе, составлял опись трофеев, захваченных у басмаческой банды.

— А куды кизимок-то денем? — спросил с любопытством ординарец.

— Властям передадим, — ответил Рева. — Известят ихних родных, приедут — возьмут, чего уж проще.

Черкез тем временем беседовал в сторонке с женой. Теперь, когда все страшное осталось позади, ему хотелось поскорее уехать домой, в родной аул. Никто его не удерживал, лишь собственная совесть. Он хотел отблагодарить командира и бойцов за то, что вырвал его жену из басмаческих рук, но не знал, как и чем. Словами, ему казалось, не измерить чувства благодарности к этим людям.

— Ох, Джерен, знала бы ты, какое мучение испытали они из-за меня и тебя! — говорил он удрученно. — А некоторые даже пролили кровь. Посмотри на того аскера. — Он указал подбородком на красноармейца с перевязанной головой.

— Что же нам теперь делать? — растерянно спрашивала молодая женщина. — Может, ты пригласишь их к нам в дом? Только чем угощать?

— Ай, найдем что-нибудь. — Черкез встал и решительно подошел к командиру.

Тот поднял усталые глаза.

— Давай ко мне поедем, — сказал Черкез, опускаясь на корточки. — Чаю немного попьем.

Рева засмеялся, хлопнул парня по плечу.

— В другой раз. А сейчас — нет. Разве не видишь, как измучены люди?

— Не могу так уйти, — упорствовал Черкез. — Если бы не ты — пропало бы мое счастье. Спасибо тебе, товарищ командир.

— Ну и чудак же ты, друг! — усмехнулся Рева. — Это мы тебя должны благодарить за то, что помог найти банду. Да и сам ты лихо помахал саблей. Постой-ка, помолчи с минуту…

Рева вынул из сумки лист бумаги, послюнил химический карандаш и написал справку о том, что член кооператива Реджепов Черкез участвовал в разгроме басмаческой банды. К справке прихлопнул треугольную печать.

— Возьми — пригодится.

Джигит прижал справку ко лбу и положил в тельпек. Рева встал.

— А теперь поезжай в Чешме.

Черкез с неохотой удалился. Жене сказал:

— Он не принял моего приглашения. Да и разве так благодарят?.. Я подарю ему своего коня.

Женщина испуганно схватилась за ворот платья. Черкез подошел к скакуну, прижался щекой к его теплой морде.

— Эй, джигит, иди-ка сюда! — позвал вдруг Рева. — Дай твою справку.

Недоумевая, Черкез подал бумажку. Командир приписал к ней еще несколько строк и подвел парня к белому скакуну.

— Прости, — сказал Рева, — я совсем упустил из виду, что ты не один. Тут я написал, что эскадрон дарит тебе коня. Возьми. На нем ездил Эргаш. Но разве достоин басмач такого красавца? — Рева хлопнул скакуна по крутой холке. — Отныне будешь ездить на нем ты. Давай. Садись и поезжай. Агитируй в кооператив бедняков. Рассказывай им о новой жизни.

ДЖУЧИ

Шла зима первого военного года. Зима сухая, с пронизывающими колючими ветрами. Иногда выпадал снег, но тут же таял, и мостовые, вылизанные ветром, поблескивали неприютно и холодно. А на городской окраине, там, где к каменным домам подступали круглые кибитки туркменского селения, после снега долго не просыхала грязь. С утра до ночи месили ее приезжие на ослах и верблюдах. Они вереницей тянулись в город, где с наступлением рассвета оживали базарные прилавки.

Наш дом возвышался над базарной площадью, и я просыпался чуть свет от шума и говора многолюдной толпы. Включал радио, слушал сводку Совинформбюро, потом вставал и шел в очередь за хлебом.

Магазин был рядом. Открывали его в восемь, но очередь у его дверей выстраивалась с полуночи. Я ругал себя за то, что так поздно просыпался. Мой дружок Эзиз к тому времени успевал проводить в стадо корову, попить чай и выспаться за углом магазина, присев на корточки и спрятав голову в овчинный воротник пальто.

Он всегда встречал меня с обидной улыбкой. Я терялся перед ним и начинал оправдываться.

К открытию магазина приходила Огулнязик, жена бывшего директора нашей школы. На руках у нее был годовалый малыш, двое других, постарше, держались за подол платья, а сзади, в нескольких шагах от женщины, плелся громадный черный пес Джучи.

Джучи был умным, спокойным псом. Со стороны казалось, на него можно сесть верхом и он никогда не тронет. Но стоило протянуть к нему руку, как этот спокойный пес становился сущим дьяволом. В глазах Джучи загорались зеленые волчьи огоньки, шерсть поднималась дыбом, а из пасти вырывалось предостерегающее урчание.

Из посторонних он подпускал к себе только одного Эзиза. Не потому, что Эзиз был смелее нас. Нет. Эзиз, с тех пор как муж Огулнязик уехал на фронт, частенько помогал ей ломать саксаул, носил из колодца воду. Да мало ли было дел у Огулнязик! Эзиз помогал ей по хозяйству и постепенно приручил к себе Джучи.

Как только Огулнязик подходила к магазину, Эзиз бросал игру, подзывал к себе пса и начинал его ласкать, а Джучи умно заглядывал Эзизу в глаза и помахивал обрубком хвоста. Потом вместе с ним Эзиз подходил к женщине, справлялся о ее здоровье и спрашивал, нет ли письма от Велли Каррыевича. Огулнязик вздыхала, Эзиз, потупившись, смотрел в сторону. Он знал, что с того дня, как директор школы уехал на фронт, Огулнязик получила от него только три письма. Последнее — несколько месяцев назад. Больше не было ни строчки.

Наступил февраль. Из пустыни все чаще залетали влажные ветры, напоминая о приближении весны. Она чувствовалась во всем: деревья налились соком и на них появились почки; на отрогах гор стаял снег, белели только вершины. Чаще стали выпадать дожди. Земля набухла; стоило выглянуть солнцу, как над полями и дорогами поднимался пар. Он сгущался в сплошной туман, и вот уже нависали тяжелые тучи.

В одно ненастное утро я пришел в магазин и увидел Эзиза сидящим на камне. Вид у него был болезненный, будто всю ночь его трепала лихорадка. Я спросил, что случилось. Эзиз хмуро посмотрел на меня, затем поднялся, с горечью и болью сказал:

— Велли Каррыевича убили. Огулнязик получила от кого-то письмо. Пойдем к ней…

Шли молча. Настроение было подавленным, все время я думал о нашем директоре, и в моей памяти вставал высокий мужчина с зачесанными назад волосами, с лопатой в руках. Вспомнилось — он как-то окапывал у себя на дворе деревья и дружелюбно спросил меня: "Так в каком году произошла битва на Чудском озере? Не помнишь? Вот тебе и на! Значит, не знаешь, когда мы били псов-рыцарей… И об Александре Невском ничего не слышал?.."

Дом Велли Каррыевича, обнесенный дувалом, стоял в середине улицы. Мы подошли к нему. Возле двора стоял впряженный в арбу верблюд, в доме суета, шум. Грузный белобородый старик вышел со двора со скатанным ковром и стал укладывать его в повозку. Потом мы увидели Огулнязик, она грустно посмотрела на нас, позвала Эзиза. Он побежал во двор и вывел оттуда на цепи Джучи. Привязав собаку к арбе, тихо проговорил:

— Уезжает к отцу, в соседний аул.

Спустя полчаса нагруженная арба двинулась по узкой дороге в сторону железнодорожной насыпи. Джучи шел сзади повозки.

Прошло полмесяца. Многое за это время в жизни переменилось, и мы реже стали вспоминать про учителя. Было такое время, когда одно несчастье заслонялось другим. Только и слышали: один тяжело ранен, другой убит, а тот пропал без вести.

И вот однажды прибегает ко мне Эзиз, глаза у него сияют радостью. Подумал я, что окончилась война. Дружок встряхнул меня за плечи и говорит:

— Джучи вернулся! Цепь порвал и прибежал. Во дворе лежит. Голодный. Может, у тебя остался кусок хлеба?

Распахнули дверцы буфета и обшарили все уголки. Не нашли ни крошки. Эзиз сморщился:

— Вот жизнь! Неужели ему подыхать с голоду?!

Я снял с плиты кастрюлю с недоеденным гороховым супом. Побежали к Джучи. Он жадно съел похлебку, положил морду на лапы и стал дремать. А мы сидели и думали, чем же будем кормить его завтра…

На другой день Джучи появился у хлебного магазина. Лежал поодаль от длинной очереди и внимательно разглядывал людей. Голод выгнал его со двора.

Привезли хлеб, открылся магазин. Толпа зашевелилась, разноголосо загудела. Люди подходили к прилавку, выкупали свой паек и спешили домой. Джучи ждал, может, кто-нибудь бросит довесок, но все проходили мимо. Эзиз отломил от буханки корку и дал Джучи. То же самое сделал и я. Но что для огромного пса жалкие крохи. Он ушел вялой походкой, опустив к земле тяжелую голову.

Несколько дней подряд заглядывал он в глаза людям, надеялся на подачку. Одни боязливо обходили его, другие ругались и кидали камнями. Джучи обозлился и сменил собачью тактику. Теперь он ложился у забора и ждал, когда пойдут с хлебом дети. Завидев малыша, он выходил на дорогу и грозно преграждал ему путь. Перепуганный ребенок отщипывал от буханки кусочки и бросал их Джучи. Тот мгновенно проглатывал хлеб, угрожающе ворчал — требовал еще. Кончалось тем, что малыш начинал плакать, на помощь приходил кто-нибудь из старших и отгонял собаку. Сметливые мальчишки отделывались от Джучи хитрее: как только пес, с видом матерого разбойника, выходил на дорогу и преграждал путь, находчивый мальчуган, отломив кусочек от корки, забрасывал его как можно дальше. Пока кобель отыскивал хлеб, его "пленник" пускался наутек.

Среди сельчан все чаще стали раздаваться голоса: "Не пора ли бродячую собаку свести на живодерню? Проходу детям не дает". Мы с тревогой понимали, что над Джучи собирается гроза, но помочь ему ничем не могли.

Помню, было около девяти утра, шли мы в школу и еще издали у опустевшего двора учителя увидели толпу. Женщины возмущенно шумели и бросали через изгородь камни, но войти во двор никто не решался. Мы прибавили шагу, потом побежали. Эзиз, не обращая внимания на столпившихся, распахнул калитку и влетел во двор. Джучи лежал возле конуры. В лапах у него была буханка хлеба. За оградой кто-то возмущенно выкрикивал:

— Налетел шальной на девчонку, рявкнул, а та с испугу и уронила хлеб… Трех человек без хлеба оставил!

Эзиз решительно подошел к Джучи, нагнулся, хотел вырвать у него хлеб, но не тут-то было. Пес оскалил пасть, шерсть у него встала дыбом. Эзиз испуганно попятился, и в это время во двор вбежал щуплый, сгорбленный старичок с двустволкой. От гнева он раскраснелся как рак, борода и руки его дрожали. Он вскинул ружье.

— Чары-ага! Яшули, не стреляйте! Он не виноват… С голода. Не убивайте, яшули!.. — Эзиз встал на колени, растопырил руки.

Старик оттолкнул Эзиза. Грянул выстрел. Джучи взвизгнул и, рыча, заметался по двору. В калитку он выскочить не мог, возле нее толпились люди. Чары-ага вновь вскинул ружье, но в это время на ствол ружья легла рука чабана Эргеша…

— Не надо, Чары, — тихо сказал он. — Не надо.

Джучи вскочил на конуру и перемахнул через забор.

Пулей он пролетел по улице и скрылся в саксауловом леске.

Чабан Эргеш сел на коня и поспешно уехал…

Была середина лета. Дом и двор бывшего школьного директора заметало пылью. Еще в пору дождей кто-то выломал в доме полы, двери и окна с рамами. В одичалых комнатах хозяйничал ветер. Когда негде было спрятаться от жары, мы забирались в этот дом, играли там в ножички и альчики. Огулнязик ни разу не наведалась к своему старому очагу. В соседнем селении она работала воспитательницей детского сада — разъезжать некогда.

Как-то днем, по обыкновению, мы забрались в опустевший дом и стали играть. Мой альчик вылетел во двор. Я пошел за ним и вдруг… Джучи! Пес, изможденный и худой — кожа да кости, — лежал у конуры. Увидел меня, слабо заскулил. Я позвал мальчишек. Гурьбой мы подскочили к Джучи, стали его рассматривать. Он был изранен. На шее и под лопатками сквозь шерсть виднелись рубцы.

Мы напоили Джучи водой, принесли сколько могли еды. Никто из нас не заметил, как во двор вошел чабан Эргеш. Послышался его голос.

— Значит, жив остался… На старое пепелище вернулся, — сказал он обрадованно, подходя к Джучи. Чабан нагнулся и потрепал пса за холку. — С двумя волками расправился и сам пострадал. Овец спас. Молодец, дружище!

— Так он у вас в отаре? — удивленно воскликнул Эзиз.

Чабан кивнул, распрямился и посмотрел в глаза Эзизу.

— Это ты его от свинца заслонял? Так вот, если тебе не в тягость, присматривай за Джучи, пока окончательно не выздоровеет. Чем кормить? Колхозным хлебом. Ему паек полагается. В конце месяца я приду за ним.

Эзиз заулыбался. Чабан попрощался и ушел. Спустя час или два приковылял Чары-ага с хурджуном и старой, закопченной чашкой. Он принес ячменной муки пополам с отрубями. Тотчас же разожгли костерчик и сварили похлебку. Пока она остывала, Чары-ага рассудительно говорил:

— Да разве я поднял бы ружье на собаку!.. Война. А то никогда бы я такого не сделал.

Скоро пес выправился. Шерсть его стала гладкой, в глазах появился задорный блеск, только следы волчьих зубов напоминали о жестокой схватке. Он везде бегал с нами, а когда мы были на уроках, терпеливо лежал под окнами нашего класса. Теперь друзьями Джучи были все мальчишки. О своей прежней привычке — силой отбирать хлеб — он давно забыл, да и не было теперь нужды в этом. Мы с печалью вспоминали, что скоро приедет с пастбища чабан и заберет Джучи с собой в пустыню…

Надолго запомнился мне этот день. После уроков мы выбежали во двор, стали искать своего четвероногого друга, а он как сквозь землю провалился: ни во дворе школы, ни за сараями не могли отыскать. Внезапное исчезновение Джучи насторожило нас. Если и дома его нет, значит, опять какая-нибудь беда приключилась. Побежали в заброшенный двор. Эзиз перелез через дувал и остолбенел от неожиданности. И я удивился: откуда он взялся — высокий худой мужчина с глубоким шрамом на левой щеке и с пустым рукавом, подоткнутым под солдатский ремень. Это был наш бывший директор и учитель. Он сидел на кирпиче, склонив голову, и задумчиво гладил Джучи. А тот, положив свою морду ему на колени, жалобно взвизгивал, словно жаловался. Рядом с Велли Каррыевичем сидел чабан, глядевший на собаку.

Мы бестолково топтались ла месте, не решаясь подойти к ним. Учитель выпрямился и увидел нас.

— Ну, ну, подходите, чего испугались! — сказал он.

Мы приблизились, все еще не веря, что этот человек с изуродованным лицом, считавшийся убитым, жив. Эзиз сбивчиво и невпопад начал рассказывать обо всем, что знал о семье фронтовика. Он говорил то о жене учителя и его детях, то о Джучи, то опять возвращался к Огулнязик. Велли Каррыевич слушал молча. Внешне он был спокоен, только в глазах его отражались тревога и притаенная боль. Он медленно поднялся, глухо сказал:

— И я себя считал на том свете. Ожил… Вы меня узнали? — тревожно повторил он…

— Узнали, Велли Каррыевич! — в один голос откликнулись мы.

— Значит, и Огулнязик узнает, и детишки, и люди все узнают. Пойдем, Джучи!..

Двор они покинули втроем. На развилке дороги Велли Каррыевич подал чабану руку и, не оглядываясь, зашагал к железнодорожному переезду. Чабан подошел к старому, дуплистому карагачу и отвязал лошадь; он не сел на нее, а повел в поводу. Джучи остановился на распутье. Он беспокойно и нетерпеливо поводил мордой то в одну, то в другую сторону, порывался бежать, однако не двигался с места в какой-то нерешительности. Люди уходили все дальше, из-за поворота дороги стали видны лишь голова и плечи Велли Каррыевича, а пес стоял и тихонько, беспокойно скулил, должно быть, не в силах преодолеть происходившей в нем отчаянной борьбы.

И вдруг он дернулся всем своим сильным телом, высоко поднял львиную голову и бросился за чабаном. Нас это поразило: "Может, пес изменил старому хозяину?"

Нет. Он по-прежнему его любил, но простор пустыни и дымок чабанского коша властно звали к себе. Там — отара, там — волки… А Джучи был волкодавом.

Тангрыкули Таганов

МЛАДШАЯ ДОЧЬ ПАЛЬВАНА-АГА

(перевёл А.Смирнов)

Случилось так, что Говхер влюбилась, крепко влюбилась в Дидара. Да и не влюбиться в этого парня трудно: рослый, плечистый, прямой нос и тонкие усики делают мужественным его красивое лицо. Дидар уже отслужил в армии и работает шофером в колхозе. Такому парню недолго гулять по аулу. Непременно найдется девушка, которая опустит перед ним глаза и которой улыбнется он. И дело в конце концов кончится свадьбой… А почему бы такой девушкой не стать Говхер? Она окончила десятилетку и бухгалтерские курсы и уже второй год щелкает на счетах в колхозной бухгалтерии. Правда, счетовода работа ей кажется неинтересной, нудной, но это относится к делу постольку-поскольку… Среди подруг Говхер считается красавицей. Никто так плавно не ходит, не носит так гордо головы, как она. И такие глаза, как у Говхер, надо поискать: они так и светятся озорством.

И вот в ауле стали замечать, что Говхер часто ветречается с Дидаром у правления колхоза, куда тот подгоняет в обеденный перерыв тупоносый бежевый "ЗИЛ". Склонив голову, Говхер задает вопросы, касающиеся грузовика.

— Скажи, Дидар, — улыбается она, — твой "ЗИЛ" сильнее слона?

Опираясь спиной о крыло грузовика и скрестив ноги, обутые в солдатские сапоги, Дидар играет цепочкой ключа от зажигания.

— Гораздо сильнее, — улыбается он.

— А двух слонов?

— И двух сильнее.

Говхер трогает теплые ребра радиатора ладонью.

— А девушка его сможет водить?

— А почему же нет? Конечно, сможет.

— Ой, такая махина! Даже страшно.

— Ничего, в женских руках он будет даже послушнее.

— Почему?

— Потому что женщина не заедет в чайхану и не будет держать в руках стопку.

Глядя друг другу в глаза, Говхер и Дидар смеются.

— Дидар, ты научишь меня водить машину?

— Боюсь, я плохой учитель.

— А это мы посмотрим.

— Ладно, попробую…

Скоро Говхер добровольно вызвалась вести учет каракулевых овец, и Дидар, ежедневно ездивший за строительными материалами в райцентр, стал подвозить ее в горы, где паслись отары. Хорошо ехать рядом с Дидаром!.. Бежевый "ЗИЛ" мчится по шоссе, отшлифованному до черного блеска шинами автомашин. Сильные руки любимого спокойно держат баранку. Черные брови чуть нахмурены: он внимательно следит за дорогой и все же находит время, чтобы пошутить, улыбнуться Говхер. В кабине просторно, но Говхер, делая вид, что следит за спидометром (она уже знает назначение этого прибора), сидит совсем рядом с Дидаром. Кажется, вот так бы долго-долго мчалась с ним на "ЗИЛе" и чтобы вот так бы врывался в кабину теплый ветер, добродушно урчал бы мотор и чтобы вот так бы рядом с ними на капоте грузовика ехало солнце.

И только месяц спустя Дидар объяснился Говхер в любви и впервые поцеловал ее под тополем. А листья тополя при лунном свете казались выкованными из тонкого серебра.

Между тем до отца Говхер, садовода Пальвана-ага, дошли слухи о том, что его дочь разъезжает на машине с красавцем Дидаром. Это встревожило Пальвана. Как-то вечером яшули долго говорил дочери об обычаях предков. По адату выходило, что женщине Востока, кроме того как рожать детей, оберегать семейный очаг и быть во всем послушной мужу, на этом свете и делать нечего. Пальван-ага запретил Говхер ездить с Дидаром, потому что девушка не должна до замужества встречаться с парнем, оказывать ему внимание. А сегодня, возвращаясь домой из колхозного сада, яшули увидел, как впереди него возле школы остановился грузовик. Из него, словно козочка, выскочила Говхер. Она сказала в открытую дверцу кабины:

— До завтра.

Что ответил шофер-красавец, Пальван-ага не расслышал, но по тому, как Говхер тихо и радостно рассмеялась, он понял, что ответ был более чем обнадеживающим. Машина, фыркнув мотором, покатила вдоль улицы в сторону колхозных гаражей. Говхер свернула в проулок. Пальван-ага грузно шел следом, и с каждым шагом гнев его распалялся. Дочь он нашел на кухне. Она ставила чайник на газовую плиту.

— Сядь! — крикнул Пальван-ага.

Говхер испуганно опустилась на лавку. Отец сел напротив нее.

— Ты опять с этим шофером? — с трудом сдерживая себя, спросил яшули.

Говхер опустила голову, промолчала.

— Ты позоришь мой дом, мои седины!

— Отец… я…

— Молчи! — хлопнул ладонью по столу Пальван-ага. — Почему ты нарушила мой запрет?

— Я люблю Дидара.

— Что?! — крикнул Пальван-ага. Его маленькие, заплывшие жиром глаза, казалось, вылезут из глазниц.

— Я люблю Дидара, — твердо повторила Говхер, взглянув в глаза отцу. — И он меня любит. Мы хотим пожениться.

Яшули передвинул фаянсовую солонку на столе, подумал немного и уже мягче сказал:

— Погоди, дочка. Давай разберемся. Кто такой Дидар? Шофер, и только. Мы найдем тебе жениха получше.

— Я не хочу другого… — прошептала Говхер.

— Его отец, старый Мовлан, курит терьяк. А с домом терьякеша я не хочу родниться. И ты будешь несчастна в этой семье. Придется всю жизнь гнуть спину.

За ужином Пальван-ага выпил пять пиал зеленого чая. Обычно он выпивал три. Немного успокоившись, он лёг на кошму. Его седую голову опять заняли думы о младшей дочери… Старшую он выдал пять лет назад за сына своего родственника. Выдал хорошо. Ее муж окончил Московский нефтяной институт и работает инженером на одном из промыслов Небит-Дага. Сын после окончания военного училища служит офицером. И вот теперь, видимо, настало время расстаться с Говхер. После смерти жены Шекер-эдже Пальван-ага особенно привязался к младшей дочери. В ней чувствовалась его решительность, твердость характера. И Пальван-ага старался не обижать ее, часто баловал подарками. А когда она подросла, яшули, конечно, стал думать о счастливом замужестве Говхер. Еще в прошлом году за нее сватался Той-кули Косаев, главный механик РТС. Нет человека в районе, кто бы не знал его. Говорят, что Косаев талантлив и деловит, он вполне может подняться до ответственного работника в области и стать заслуженным человеком. Правда, Тойкули на пятнадцать лет старше Говхер, разведен с первой женой. Но все равно он не ровня какому-то шоферу. От того вечно будет нести машинным маслом. А то, что Говхер не любит Тойкули, не велика беда. Молода еще, незрелый персик. Станет жить в достатке и почете и мужа полюбит. А появятся дети, и вовсе привяжется. И старому отцу еще спасибо скажет. Прошлой осенью он не то чтобы отказал сватам, а, сославшись, что дочь учится на бухгалтерских курсах, сказал: он подумает, посоветуется кое с кем. По туркменским обычаям это означало, что он не против породниться с домом Косаевых.

На другой день было воскресенье. Говхер проснулась рано. Косые лучи солнца, пробиваясь сквозь заросли вишен под окном, отбрасывали на пол бесформенные мятущиеся тени, наполняли комнату розовым светом. Говхер вспомнила вчерашний разговор с отцом, сердце ее тоскливо сжалось, и на подушку упали горькие слезы. "Ах, отец, отец! — сердито всхлипывала она. — Вот ты спозаранку бежишь в колхозный сад, боишься, как бы твои яблоки и груши не сожрали черви. И тебе нет дела до родной дочери… Ты совсем не хочешь думать о том, что ее сердце тоже гложет червь. И ты сам за одну ночь вырастил его…"

Ее раздумья о бессердечном отце прервал стук в дверь. Девушка торопливо вытерла слезы ладошкой. Да, это был Дидар. Спортивный костюм подчеркивал его стройную фигуру. Темноволосую голову венчала тюбетейка лимонного цвета. И с этим красивым джигитом отец хочет разлучить ее! Говхер невольно вздохнула.

— Что с тобой? — встревожился Дидар. — Почему ты плачешь?

— Ой, Дидар, беда!

— Что за беда?

— Тебя никто из соседей не видел?

— Вроде нет, — пожал плечами Дидар. — Да что случилось?

— Отец, отец…

Девушка взяла его руку и повела за собой в комнату. Пальван-ага и в выходные дни не расставался с садом и возвращался оттуда обычно часов в одиннадцать. Она усадила Дидара на кошму, села рядом и рассказала о том, что произошло между ней и отцом вчера вечером. Впрочем, боясь обидеть Дидара, она утаила нелестные отзывы яшули о старом Мовлане.

— Так вот оно что, — задумчиво сказал Дидар, целуя мягкие волосы девушки, — в старике заговорил голос предков.

— О, ты не знаешь, какой он упрямый! — опять всхлипнула Говхер.

— Что будем делать?

— Не знаю…

— А я знаю! — засмеялся Дидар. — Сегодня же пошлю сватов к Пальвану-ага.

— Ой, Дидар! — Говхер крепко сжала руку джигита.

Но не прошло и минуты, как лицо Говхер снова стало грустным. Вздохнув, она сказала:

— Боюсь, отец откажет тебе.

— Почему?

— Не знаю… Он почему-то невзлюбил тебя.

— Пустяки! — рассмеялся Дидар. — Зачем Пальвану-ага отказывать такому жениху? Парень я молодой, шофер второго класса, бывший танкист. Сам аллах посылает ему такого зятя.

— Ой, Дидар, не зазнавайся! — Улыбнувшись, Говхер спрятала лицо в жестких вьющихся волосах юноши.

После ухода Дидара Говхер села читать книгу.

В комнату вошел Пальван-ага.

— Ты знаешь, где я был, дочь моя? — спросил он.

— Не знаю…

— Я был в хорошем доме, у хороших людей, дочка…

— Чей же этот дом, папа?

— Тойкули Косаева.

— Тойкули Косаева? — насторожилась Говхер. — Зачем ты туда ходил?

Пальван-ага накрыл широкой ладонью руку дочери и весело сказал:

— Скоро ты станешь хозяйкой этого дома и женой главного механика.

Говхер вздрогнула, будто ей плеснули в лицо ковш холодной воды, высвободила руку из-под холодной руки отца.

— Папа, я сама выберу себе мужа, — помолчав, тихо сказала она.

— Поздно, дочка, — я уже взял калым. И нужно сказать, Тойкули не поскупился — три тысячи за тебя отвалил.

— Что ты говоришь, папа? — дрожащим от волнения голосом сказала Говхер. — Я же не вещь, а человек. При чем здесь деньги?

— Таков древний обычай у туркменов.

— Ты сам не понимаешь, что делаешь! Ты унизил меня!

Пальван-ага перестал смеяться. Его лицо разгладилось от морщин.

— Глупая девчонка, — сердито сказал он, — главные механики не валяются под ногами! Счастье тебе само идет в руки. Дом Тойкули — самый богатый дом в ауле.

— Не надо мне богатства… Я люблю Дидара!..

— Э… заладила одно и то же…

— Верни калым, отец! Умоляю тебя, верни!

— Никогда! Ты что хочешь, чтобы Тойкули стал моим кровным врагом?!

— Я не буду женой Тойкули.

— Будешь! — крикнул Пальван-ага, ударив кулаком по подлокотнику кресла. — Будешь! Не то свяжу и, как паршивую овцу, оттащу в дом Тойкули!

— Не надо кричать, отец… — тихо сказала Говхер.

Её черные глаза сузились, от боли и унижения стали еще чернее. Дрожащие губы выражали такую решительность, что Пальван-ага опешил и замолчал. Нашла коса на камень…

Вечером в дом яшули пришел старший брат Дидара сватать Говхер. Пальван-ага вежливо принял его, но сказал, что дочь уже просватана, и Кещик, так звали брата Дидара, ушел ни с чем.

Наутро Говхер пошла на работу с головной болью. И надо же так случиться, что у Дворца культуры, выходя из переулка, встретилась с Тойкули Косаевым. Жених был в светлом костюме, темной рубашке с белым галстуком. Его полное лицо светилось утренней свежестью и самодовольством.

— Доброе утро, Говхер! — улыбаясь, сказал он.

— Доброе утро, Тойкули-ага, — насмешливо сказала она, делая ударение на последнем слове.

— Вы на работу, ханум?

— Да, Тойкули-ага.

— Я провожу вас. И не называйте меня Тойкули-ага. Просто Тойкули…

— Ваш возраст и должность требуют к себе уважения, — так же насмешливо сказала Говхер. — Извините, Тойкули-ага. Я спешу.

— Погоди, Говхер. Нам нужно кой о чем поговорить.

— Я тороплюсь, — уже резко ответила девушка и прибавила шагу.

На работе Говхер никак не могла сосредоточиться. Она несколько раз пересчитывала деньги, вырученные колхозом за проданные яблоки и абрикосы, и дважды носила на подпись к главному бухгалтеру Хаджи-ага один и тот же счет. Возвращая счет, Хаджи-ага посмотрел на девушку поверх очков.

— Не нравишься ты мне сегодня, дочка, — сказал он. — У тебя такой вид, будто кислого переела.

— Вы угадали, Хаджи-ага, — вздохнула Говхер. — Неприятности дома.

Отодвинув в сторону арифмометр, главбух усадил Говхер за стол, и та рассказала ему все.

Хаджи-ага, сухонький старичок со строгим лицом, словно вытесанным из темного камня, был добрейшим человеком. Чужую беду он считал своей бедой. Склонив седую, наполовину лысую голову, он внимательно выслушал девушку и обещал вечером навестить Пальвана-ага.

Яшули был рад дорогому гостю, когда тот в сумерках постучал в его дом. Хаджи-ага, член правления колхоза, старый коммунист, был уважаемым человеком в ауле. Два аксакала сердечно поздоровались.

Пальван во время чаепития сообщил, что выдает замуж дочь, и принялся расхваливать своего будущего зятя Тойкули Косаева. Хаджи-ага пил маленькими глотками чай и молча кивал седой головой с большой коричневой лысиной на макушке. Когда Пальван-ага кончил хвалить жениха, Хаджи-ага поставил пиалу на маленький столик, за которым они сидели, и задумчиво сказал:

— Хочешь, Пальван-ага, расскажу тебе о том, как я потерял невесту?

— Сделай одолжение, Хаджи-ага, — удивленно посмотрел на него яшули, наполняя пиалы.

— Случилось это, — начал Хаджи-ага, — за год до Октябрьской революции. В то время в ауле, где прошло мое детство, жила вдова по имени Акджагуль. Муж Акджагуль умер давно, когда та еще была молода. Смирившись с судьбой, посланной ей аллахом, она растила детей — сына и дочь. Одинокой женщине было нелегко. Богатых родственников у нее не было. И, как все бедняки, она не боялась никакой работы. Акджагуль стирала на богачей, носила на спине сухой карагач, молола по ночам зерно на ручной мельнице. Она никогда не жаловалась на нужду, и на ее глазах появлялись слезы лишь тогда, когда дети просили чурек и она не могла дать его.

Я хорошо знал тетушку Акджагуль. Наш дувал был напротив ее дувала, я каждый день бегал играть с Хуммедом и Аманшакер, — так звали ее детей. Хуммед был ровесник мне, а Аманшакер на два года моложе. Мое детство тоже было безрадостным. Я часто ходил с синяками от побоев: посыльному бая нетрудно было заработать их. Но в юношеские годы я узнал, что такое счастье. Ко мне пришла любовь… При встрече с Аманшакер я не мог долго смотреть в ее черные глаза, словно две вишни с капельками росы, на пухлые губы. Аманшакер тоже полюбила меня. Был я в те годы крепким и, наверно, красивым джигитом. Часто мы уходили в степь за аул, чтобы побыть наедине, поболтать о пустяках, посмеяться и подарить друг другу ласковый взгляд. Хотя на ногах носил я простые чарыки и подпоясывал халат не кушаком, а веревкой, отказывал себе во всем, гнул спину я у бая на самых тяжелых работах, чтобы собрать калым за невесту… Наконец к тетушке Акджагуль были посланы сваты, и я с нетерпением стал ждать их возвращения. Они вернулись ни с чем. Акджагуль была не против выдать за меня дочь, но назначила калым в два раза больше, чем я собрал, и хотела, чтобы выплатил я его сразу. На деньги, которые бы тетушка получила от меня, она намеревалась женить сына. — Хаджи-ага отпил несколько глотков, поставил пиалу и продолжал. — Сколько сваты ни упрашивали Акджагуль, она была неумолима. И скоро бедная женщина пожалела об этом… Как раз в те дни, когда я сватал Аманшакер, ее брата пригласил к себе в дом крупный торговец скотом Акмамед. Хотя прошло больше пятидесяти лет, но я хорошо помню этого торговца. Густые, сросшиеся брови прятали наглые глазки. Лысая голова высокомерно держалась на бычьей шее. Было ему под шестьдесят, но он еще крепко стоял на кривых ногах… Так вот этот Акмамед приветливо встретил Хуммеда, угостил его кумысом, пловом с курицей. Оказывается, Хуммед, к своему стыду, не знал, что Акмамед приходится родственником ему — оба принадлежали к роду дашьяк. На прощанье торговец подарил Хуммеду дорогой хивинский халат… После этого визита между ними установились родственные отношения. Вскоре Акмамед-торговец сосватал Хуммеду дочь чабана и женил его. Весь калым за невесту выплатил Акмамед, да и свадьбу справили на его счет.

Эта щедрость смущала Хуммеда. "Чем же я расплачусь с тобой? — говорил он торговцу. — Всю жизнь буду должником". Тот дружески похлопывал его по спине: "Это мой долг как родственника. Когда сможешь, расплатишься, а не сможешь, и не надо. Сам знаешь, у меня нет наследника. Хоть и три жены, а ни одна не рожает…"

Нужно сказать, односельчане предупреждали Хуммеда: "Смотри, — говорили они ему, — волк никогда не станет другом ягненку". Так оно и вышло… Скоро Акмамед заслал сватов к тетушке Акджагуль. Мерзавец просил в жены юную Аманшакер. Тетушка выгнала сватов.

"У меня нет дочери для шестидесятилетнего троеженца!" — с негодованием бросила она им вслед.

Пальван-ага покачал головой и залпом осушил пиалу.

— Сердечность и родственная близость между Акмамедом и Хуммедом, — усмехнувшись, задумчиво сказал Хаджи-ага, — сразу исчезли. Торговец потребовал от сына Акджагуль вернуть ему весь долг. Когда Хуммед сказал, что он не в силах расплатиться, тот злобно бросил: "Продай жену и верни долг! Не то сядешь в тюрьму!.."

Вечером я тайком встретился с Аманшакер в саду за их дувалом. Она плакала и умоляла меня спасти ее от Акмамеда. Я целовал ее мокрые от слез глаза и уверял, что не дам в обиду мою Аманшакер. Я поклялся увезти ее из аула, и она с радостью согласилась бежать со мной.

На другой день я отправился в Ашхабад к дальнему родственнику, который работал на железной дороге. И через три дня пил чай в его маленьком домике на окраине города. Выслушав меня, родственник обещал приютить Аманшакер, хотя у него с женой было четверо ребятишек. "Привози, — сказал он. — Здесь ее никто не найдет. А тебе помогу устроиться грузчиком на железной дороге".

С какой радостью возвращался я в аул… За спиной будто выросли крылья. Но дома меня ждало страшное горе… На третий день после моего ухода слуги Акмамеда украли Аманшакер, увезли в дом торговца, и она стала его женой… В отчаянии я метался вдоль их дувала, не находя себе места. Я решил убить Акмамеда. Словно затравленный зверь, бродил я возле его богатого дома, готовый броситься на торговца, вонзить в его сердце нож. В ночных шорохах мне чудились стоны Аманшакер, я видел ее милые глаза, полные страха и отчаяния, и меня душила ненависть… Целый месяц, таясь от слуг, выслеживал я Акмамеда, и все напрасно. Он справлял свой медовый месяц и не выходил за обитые железом ворота. Когда до нашего аула дошли слухи о революции в России, Акмамед, захватив золото и жен, неожиданно исчез. Одни говорили, что он подался в Бухару, другие — в Хиву. Надеясь отомстить торговцу скотом, я поехал в Хиву, но там его не оказалось.

Хаджи-ага замолчал.

— Что же стало с Аманшакер? — кашлянув, спросил Пальван-ага.

Хаджи-ага грустно пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он. — После разгрома банды Джунаид-хана я сопровождал группу пленных басмачей. Так вот один из них мне рассказал, что их большой начальник Акмамед бежал за границу. Была ли при нем Аманшакер, он не знал… Сколько я ни пытался после гражданской войны найти свою любимую — все было безуспешно. Она словно в воду канула…

Хаджи-ага взял с тарелки кусок свежего чурека.

— У нашего народа много мудрых обычаев. Нигде так не рады гостю, как у нас. Словно виноградную лозу, оберегают старость. Может быть, поэтому в нашем ауле много мудрых старцев, которым около ста или перевалило за сотню.

— Аксакал — самый уважаемый человек в доме и в ауле! — согласился с гордостью Пальван-ага.

— К сожалению, у нас еще сохранились обычаи, которые оскорбляют достоинство женщины, ставят ее в зависимость от мужчины.

Пальван-ага крякнул и поспешил перевести разговор на другое.

После ухода Хаджи-ага настроение яшули испортилось. Он сидел, подперев голову темной от загара рукой, и бросал косые взгляды на Говхер, убиравшую скатерть — сачак. "Нет, неспроста Хаджи-ага рассказал эту грустную историю, — думал он. — И в мой дом пришел неспроста. Чем ему не нравится Тойкули Косаев? У него, слава аллаху, нет трех жен. И он не какой-нибудь торговец скотом, а главный механик РТС. И к чему вспоминать прошлое? Времена торговцев, баев ушли в вечность… А что касается любви Говхер, то к ней все это придет после свадьбы. Я вот не по любви женился на Шекер-эдже, и прожил с ней в мире и согласии тридцать пять лет…"

Говхер поняла по-своему хмурые взгляды отца. Думая, что в его душе шевельнулось раскаяние, она опять заговорила о том, чтобы вернул калым. Пальван-ага накричал на нее и наотрез отказался сделать это.

Как-то раз Говхер решила в обеденный перерыв остаться в конторе. Все ее мысли занимал вечерний разговор с отцом. Она не знала, что делать. В это время зашел в контору Дидар. Он молча сел возле девушки, бросил на нее веселый взгляд.

— Говхер, погляди на меня, — сказал Дидар.

— Ну?

— Я хочу тебе кое-что сказать. Но сначала ответь на мой вопрос. Хорошо?

— Хорошо, — вздохнула девушка.

— Ты меня очень любишь?

— Зачем спрашиваешь, Дидар? — смутилась Говхер и опять принялась обводить цифры на бумаге. — Сам знаешь.

— Очень, очень любишь?

— Очень, очень!

Дидар счастливо вздохнул и вполголоса сказал:

— Тогда я украду тебя.

Говхер положила ручку на стол.

— Как украдешь?

— Ну… увезу тебя из аула.

Они заговорщически посмотрели друг на друга, и грустные глаза Говхер ожили, засветились.

— А куда?.. — так же тихо спросила она.

— К своей тетушке… В колхоз "Заря Востока". Это километров сто отсюда…

— Ой, Дидар!.. А с кем живет тетушка?

— Вдвоем с мужем.

— А они примут нас? — настороженно спросила Говхер.

— Примут, — засмеялся Дидар. — Я вчера ездил к ним. Договорился обо всем…

— Ой, Дидар, какой ты молодец! — счастливым шепотом сказала Говхер.

— А знаешь, кто меня подтолкнул поехать к тетушке? — спросил Дидар.

— Кто?

— Хаджи-ага.

— Хаджи-ага?..

— Да. Как-то подъехал я к правлению колхоза. Он позвал меня к себе. Ну и разговорились… Хаджи-ага строго посмотрел на меня поверх очков и говорит: "Вы же комсомольцы!.. Что киснете? За любовь надо драться". Молодец аксакал!..

— Молодец! — задумчиво сказала Говхер и, помолчав немного, спросила: — Ну, а с работой как, ты узнавал?

— Узнавал. В шоферах колхоз нуждается. А в счетных работниках не особенно. Тебе придется подождать…

— Нет, — покачала головой Говхер, — я пойду на курсы механизаторов. Хочется живого дела.

— Значит, все-таки бежишь из конторы?

— Да.

Дидар накрыл ладонь девушки своей большой рукой.

— Ну и правильно! — сказал он. — От меня ты узнала, что у грузовика имеются четыре колеса. Узнаешь и остальное…

Говхер и Дидар рассмеялись…

Через два дня, придя с работы, Пальван-ага нашел на столе записку, оставленную Говхер. На листе, вырванном из ученической тетради, дочь писала: "Отец, я уехала с Дидаром… Прости меня, но по-другому поступить я не могла… Я ведь тоже человек, отец… Говхер".

Яшули вдруг стало жарко. Он снял с себя халат и вытер ладонью выступивший пот на лбу. Затем сел и снова перечитал записку.

— У меня нет больше дочери! — дрожащим голосом сказал он вслух и покачал головой. — Что я скажу Тойкули Косаеву? Как посмотрю ему в глаза?

Пальван-ага еще долго так сидел, старчески ссутуля плечи и горестно покачивая головой. Он хотел разорвать записку, но передумал и, сложив ее вдвое, сунул в одну из книг по садоводству, лежащих на этажерке…

А в это время Дидар и Говхер ехали в колхоз "Заря Востока". И опять под колесами мчавшегося бежевого "ЗИЛа" убегало черное, отшлифованное до блеска шоссе. И опять встречный ветер врывался в кабину… И улыбка Дидара была рядом. И снова вместе с ними на капоте грузовика ехало солнце. И впереди была целая жизнь…

Рахим Эсенов

ПОД ПСЕВДОНИМОМ

— Стой, фашистская гадина!

От неожиданного окрика высокий черноволосый мужчина остановился. Тот, что крикнул, схватил черноволосого за руку.

— Я тебя, продажную шкуру, сразу узнал! В немецком кителе щеголял. "Зиг хайль" орал…

Черноволосый ловко высвободился из железных тисков, сказал спокойно:

— Вы меня с кем-то спутали. Бердыев моя фамилия. Я — заместитель директора пединститута…

Друзья Бердыева долго вспоминали этот курьезный случай, происшедший с ним после войны на одной из улиц Ашхабада, — ведь никто из них и не подозревал, что Ага Бердыев, застенчивый, скромный человек, более года жил в логове фашистов, бывал в Берлине, Варшаве, свободно разъезжал по оккупированной немцами территории.

Товарищи по работе знали, что Ага, незадолго до войны окончив Ярославский педагогический институт, готовился стать учителем. Но началась война…

Глубокой ночью тысяча девятьсот сорок второго года они выбрались на нейтральную зону и затаились в обвалившейся воронке. Старый чекист, майор Касьянов, уже не впервые перебрасывавший разведчиков за линию фронта, и Бердыев Ага. Впереди, в непроглядной темноте, изредка озаряемой точками трассирующих пуль, утопал город Жиздра, в котором хозяйничали фашисты. Касьянов ждал, пока прекратится стрельба. Бердыев еще раз мысленно повторял новую вымышленную биографию. Трудно заставить себя поверить в то, чего никогда не было. Реальность властно подчиняла сознание.

В памяти всплывали обрывки далекого детства. Заросший верблюжьей колючкой родной аул под самым Ашхабадом. Продымленная дырявая кибитка, где казан с жидкой пшеничной похлебкой закипал лишь по праздникам. Сухое от невыплаканных слез лицо матери, гнувшей спину над байскими ковровыми станками. Поджарый от голода и солнца отец, которого советская власть вырвала из кабалы бая, доверила ему оружие и сделала красным джигитом. Потом дайхане избрали его первым председателем артели. Все это Бердыеву предстояло забыть и впредь выдавать себя за обиженного Советами байского сынка.

Вспоминалась Москва, уютная тишина кабинета. За двумя небольшими столами, составленными буквой "Т", сидел генерал, уже немолодой, со значком "Почетного чекиста". На стене во весь рост портрет Феликса Дзержинского, в солдатской шинели, расстегнутой на все пуговицы.

Улыбчивый и веселый генерал, армянин с курчавыми, тронутыми пеплом седины смоляными волосами, расспрашивал о Туркмении, где он когда-то командовал пограничной заставой. Затем перевел разговор на главное:

— Гитлеровцы формируют так называемый "Туркестанский легион" из советских военнопленных. Фашистам помогают эмигранты, сынки бывших баев и кулаков. Но мы располагаем и другими сведениями. Легионеры не хотят воевать за врага. В отдельных батальонах патриоты создают подпольные комитеты, подготавливают организованный побег из плена. К сожалению, связь у нас установлена не со всеми комитетами. С ними-то вы и свяжитесь. Вступите в легион, войдите в доверие туркестанской эмиграции, займите там руководящее положение и перехватите каналы связи гитлеровцев. Вами должны заинтересоваться вражеская разведка и эмигрантская верхушка. Хорошая для них приманка — ваша мнимая связь с отдельными националистами, будто имеющимися в Средней Азии, которые якобы вынашивают мечту о создании мусульманского государства и отделении Туркмении от России…

Потом около трех часов самолет летел в ночи. Сели поблизости от передовой. И вот теперь надо идти.

Легкий толчок в бок вывел Бердыева из задумчивости.

— Пора! — хриплым от долгого молчания голосом прошептал майор Касьянов. Крепко пожимая твердую руку товарища, обнял его. — Попасть тебе в цель, Стрела! Счастливого пути и благополучного возвращения… Слева — минное поле, возьми чуточку правее…

Ага бесшумно выполз из воронки и исчез в черной пустоте.

Бердыев юркнул под колючую проволоку, прополз по-пластунски и, отдышавшись, встал. Он больше всего боялся погибнуть нелепой смертью, не дойдя до цели. Его могли обстрелять немцы, могли пустить вдогонку пулю свои, — кто знает, с какими намерениями уходит к вражеским позициям человек в красноармейской форме.

На востоке занималась заря. Из мелкого осинового леса, заслонившего горизонт, потянуло холодной прелью. Впереди смутно выступал неясный силуэт какого-то предмета. Дерево или человек? Бердыев залег, пригляделся. Это фанерный щит, о котором говорил Касьянов. Подполз ближе; на фанере по-немецки, готическим шрифтом выведено: "Внимание! До окопа сто метров. Мин нет". Чуть поодаль — указатель, сколоченный из осиновых чурок.

Пригнувшись, Бердыев побежал, но, не рассчитав, свалился в окоп. Держась за его мокрые стены, чуть прихрамывая от ушиба, побрел туда, откуда глухо доносилась немецкая речь.

Окоп упирался в узкую, как большой арык, лощину, к которой приткнулся осинник. Переговариваясь, навстречу, видно, на смену караула, шли немцы.

Хотел окликнуть по-русски, но побоялся: от неожиданности фашисты могут полоснуть из автомата. Так и не приняв решения, что делать, он шел вперед, спотыкаясь о разбитые ящики, небрежно прикрытые брезентом.

Впереди маячили фигуры немецких солдат. Вот они, на чью милость он должен сдаться. Но таков приказ Родины!

Кто-то начальственным тоном распекал часового, задремавшего на посту, грозил расстрелом, выругался. У длинных рядов тюков, забросанных еловыми ветвями, стояли двое. Молодой офицер в серебристых погонах, увидев приближавшегося к нему красноармейца, от изумления разинул рот. Подняв руки, Ага шел к гитлеровцам, шел медленно. В одной руке он держал пропуск-листовку на русском и немецком языках: такие листовки разбрасывали фашисты, призывая в них советских воинов переходить на их сторону.

Фашистский офицер с пистолетом и солдат, поводя автоматом, бросились к нему. Солдат оторопело заорал:

— Хенде хох!

Бердыев вздрогнул, вытянул руки еще выше, до боли в суставах.

Гитлеровцы нерешительно топтались перед ним, не зная, что делать.

— Заблудился, бандит, — радостно заговорил солдат, оправившийся от страха. — Вот удача, господин лейтенант!

— Не видишь, у него наш пропуск, балбес баварский? — не разделил восторга своего подчиненного молодой безусый офицер. — Сам перешел. — Он поднял злое белесое лицо и спросил: — Шпрехен зи дойч?

Бердыев помолчал. Потом, словно опомнившись, затряс головой:

— Никс, нет… Шпрехен по-тюркски, по-русски…

Подходили офицеры, солдаты. Разглядывали его — кто с любопытством, кто равнодушно. Заметил он и презрительный взгляд старшего унтер-офицера, длинного как жердь. Капитан со знаками артиллериста, старше всех по званию, сказал караульному офицеру:

— Есть приказ командира дивизии доставлять перебежчиков в штаб.

Кто-то ткнул Бердыева автоматом в спину. Нет, чуть ниже спины. Кровь прилила к голове. Оглянулся, увидел тщедушного солдатика, осклабившегося кривой усмешкой.

— Фор! Фор!

Томительно тянулись дни ожидания на родине разведчика. От секретного агента "Стрела" сведений не было. Неужели погиб, не выдержал проверки? И вдруг радисты перехватили немецкую шифровку: "5.7.42. Из Рославля в Смоленск. Перебежчик Бердыев Ашхабада владеет русским и всеми среднеазиатскими языками. Перебежал 1 июля. Изъявил желание: создать организацию тюркских народов, установить связь через Турцию и Иран с родиной. КРЕСТ".

Касьянов не скрывал радости: "Дошел. Молодец, Стрела!"

Только одному Бердыеву было ведомо, сколько потребовалось мужества, самообладания, чтобы обмануть врага. Он потерял счет допросам. Гитлеровцы сменяли один другого. У каждого свои методы: один мягок и вкрадчив, предлагал сигареты, вино, "откровенничал", другой — тупо и беспощадно бил, выкрикивая только одно слово: "Врешь!"

Врывались по ночам, обливали водой, задавали по десять раз один и тот же вопрос, стараясь запутать, сбить с толку. Проверяли знание немецкого языка, отдавали в присутствии Бердыева приказание на немецком языке расстрелять пленного. Выводили на расстрел. Подсаживали провокатора. Сверяли сведения, полученные от перебежчика, с данными своей разведки.

Особенно был дотошлив майор в форме эсэсовца — Фюрст. Он расспрашивал о расположении войсковых соединений, крупных промышленных предприятий, на каком участке безопаснее всего перебросить в наш тыл шпионов и диверсантов, какие имеются возможности для развертывания в стране подрывной антисоветской работы.

Как и предусматривалось, Бердыев указал на карте местонахождение штаба своей дивизии и полка, расположение командных пунктов и огневых точек, зная, что они передислоцировались в ночь, когда он пересек линию фронта. Он не уставал твердить, что является идейным врагом большевизма, борцом за освобождение своей нации от него.

Бердыева направили в один из лагерей военнопленных. Поместили в отдельную комнату. Кормили из солдатского котла. Давали литературу — эмигрантские газеты и журналы. С обложек на него смотрели холодные свинцовые глаза фюрера. Попадались фотографии Вели Каюмова и его приспешников. Ага внимательно вглядывался в лица врагов.

И вот Бердыева в сопровождении немецкого солдата, едущего в отпуск, направили в Смоленск. Дорога была неспокойной, поезд часто останавливался. Попадались у дороги разбитые, не успевшие еще догореть вагоны — работа партизан.

В старинном русском городе на улице Крепостной размещался загадочный штаб. По коридорам его слонялись какие-то посконные русские мужички, пробегали "советские командиры" в новенькой, с иголочки, форме. На пропыленных машинах во двор въезжали немецкие офицеры и вместе с фальшивыми мужичками и "красными командирами" запирались в многочисленных комнатах штаба. Часовые у ворот с привычным равнодушием смотрели на этот маскарад. Бердыева словно не замечали.

Однажды во дворе у высокого забора он увидел небольшую компанию. Пятеро мужчин, сняв сапоги и развесив на солнце портянки, лениво переговаривались. Ага остановился неподалеку. Прислушавшись, догадался, что эта группа вернулась из-за линии фронта.

С фотографической точностью он запоминал их лица, приметы. Пройдет несколько лет, и, шагая под дулами чекистских винтовок, трое из них так и не вспомнят, где они видели смуглого, похожего на монгола человека, который опознал их.

Под утро Бердыев получил приказ собираться. Под охраной его отвели на станцию, посадили в вагон. Поезд отправился в Западную Европу, в нетронутый войной городок Люккенвальд. Здесь, на окраине, расположился лагерь особого назначения.

Бердыев в первый же день встретился с земляками из Средней Азии. Но были тут и русские, и белорусы, и украинцы.

Старшим группы оказался некто Яковлев, угрюмый, неразговорчивый человек, чуть припадавший при ходьбе на левую ногу, по слухам — бывший командир Красной Армии. Его люди сторонились Бердыева, им было известно, что он перебежчик. Контакт с другими группами тоже установить не удалось.

Неожиданно Бердыева вызвали к начальнику зондер-лагеря. Здесь он увидел оберштурмбаннфюрера Фюрста и майора Мадера. Фюрст приветливо поздоровался, сообщил: "Рад сообщить вам хорошие новости, господин Бердыев".

У Бердыева отлегло от сердца. Майор Мадер сидел в стороне и не принимал участия в разговоре. Лицо Мадера было знакомо Бердыеву по фотографиям.

Он будто слышит голос своего наставника Касьянова: "Майор Мадер, старый разведчик, авантюрист по натуре, был в Китае советником чанкайшистских войск, не одобряет национальную политику Гитлера, считает, что тех же целей можно добиться иными путями, не террором и убийствами, а кропотливой работой по моральному разложению: нацию, враждебную Германии, надо сначала растлить, а после уничтожить. Считается специалистом по психологии азиатских народов. Опасный и коварный враг. Фашисты будут уничтожены, а такие, как Мадер, выживут и будут готовить новые авантюры. У них с Гитлером одна цель, только методы разные…"

Фюрст обошелся с Бердыевым ласково. Сообщил ему сводку о положении на фронте: войска вышли к Волге, Сталинград накануне падения. Скоро господин Бердыев сможет без пересадки доехать от Берлина до родного Ашхабада. Поинтересовался он и желаниями Бердыева. Тот намекнул, что его неправильно используют в школе. Он не диверсант, он больше пригодился бы Германии и своей родине как политический деятель.

Все члены группы приняли присягу на верность фюреру. Старшина лагеря Барт объявил курсантам, что теперь они смогут самостоятельно ходить в город по увольнительным запискам небольшими группами, в сопровождении инструкторов-немцев. Общение с местными жителями категорически воспрещалось.

Однажды в кинотеатре Бердыев смотрел немецкую хронику и вдруг почувствовал сзади чье-то дыхание.

— Вам привет от Мамеда…

Пароль! Долгожданный пароль!

— Говорят, он умер, — не оборачиваясь, ответил Бердыев.

— Нет, его укусил скорпион, но он остался жив. После фильма идите в парк на четвертую аллею, к старой тумбе… — Голос за спиной смолк.

В парке к нему подошел респектабельный немец, знакомый Бердыеву по словам Касьянова. Это был связной Фридрих Лайник, сын старого немецкого коммуниста-интернационалиста, сражавшегося в гражданскую войну за советскую власть в Ташкенте. Из немногословного рассказа Фридриха Бердыев понял, почему Фюрст неожиданно "потеплел" к нему.

В Каракумы самолетом был заброшен фашистский шпион по кличке "Каракурт", один из немногих уцелевших сподвижников главаря басмачей шайки Джунаид-хана, с заданием — взорвать строящийся в Красноводске нефтеперерабатывающий завод, организовать диверсию на железнодорожном мосту через Амударью, проверить легенду Бердыева.

Туркменские чекисты обезвредили всю группу Каракурта, а самого заставили работать на себя. Дважды в неделю Каракурт передавал в Берлин шифровки, составленные советской контрразведкой.

В парке Бердыев сообщил Фридриху Лайнику о разведывательной школе, ее руководителях, инструкторах, о группах, уже заброшенных и готовящихся к переброске в наш тыл, военных объектах.

Связной подтвердил, что инструкция остается прежней: проникнуть в центр формирования "Туркестанского легиона", приблизиться к Вели Каюмову и постараться избежать отправки в наш тыл с группой Яковлева.

И вот Ага в Берлине на Ноенбургштрассе, в белом трехэтажном доме, где разместился так называемый "Туркестанский национальный комитет", гнездо предателей и отщепенцев. Разведчик зашел сюда, воспользовавшись тем, что его командировали за каким-то оборудованием для школы.

Здесь он встретился с неким Юсуповым, работавшим в Туркменском отделении комитета. Юсупов откровенно рассказывал Бердыеву о положении дел в "Туркестанском национальном комитете": о грызне руководителей, процветании национализма, доносах. Юсупов сказал, что земляки должны помогать друг другу, обещал похлопотать, чтобы перевести Бердыева в Берлин, и устроил встречу с Вели Каюм-ханом, как величал себя главарь этого комитета.

Каюмов, худощавый сорокалетний человек, с мутными глазами наркомана, принял Бердыева в своем роскошном кабинете, разглагольствовал о дружбе, о "свободном Туркестане". Даже прослезился. Обещал предоставить своему верному джигиту Бердыеву пост министра в будущем правительстве. Бердыеву с трудом удавалось скрыть брезгливое отвращение к "отцу Туркестана", этому изменнику с довоенным стажем, отравившему своего предшественника Мустафу Чокаева, чтобы самому стать президентом.

После ухода Бердыева Вели Каюм-хан в истерике бросился в кабинет Фюрста. Он кричал, чтобы его освободили от проходимцев. Он не доверяет Бердыеву, не верит туркменам вообще, и казахам, и таджикам, и киргизам и своим землякам-узбекам тоже не доверяет.

Чтобы успокоить его, Фюрст распорядился ускорить отправку группы "Джесмин", как была закодирована группа Яковлева. В назначенный день и час связной напрасно ждал Бердыева в условленном месте. На связь он не вышел.

Немецкий эшелон шёл на Восток. Эшелон вез на фронт мотомеханизированную часть. На платформах стояли крытые брезентом танки и бронетранспортеры. В одном из вагонов разместилась группа "Джесмин".

Бердыев никак не мог свыкнуться с мыслью, что он не выполнил главную задачу — не проник в комитет. А ведь, казалось, он был у самой цели, но допустил ошибку, насторожил Каюм-хана. Однако во что бы то ни стало надо сорвать переброску группы. Надо сорвать. Бердыев изучающе приглядывался к людям.

Поздней ночью эшелон остановился в Виннице. "Джес-минцев" вооружили, выдали каждому шпионское снаряжение. На машине перебросили в деревню Юзвин и разместили в классах полусгоревшей школы. Расположились было на отдых, но неожиданно в комнату, где были Бердыев и еще двое, вошли вооруженные Яковлев и остальные члены группы — все, кроме инструктора-немца Геллера.

Яковлев скомандовал лечь, сказал: "Ваша жизнь в опасности, если вы не пойдете с нами. Я — командир Красной Армии. Мы все решили перейти на сторону своих войск. Пять минут на размышление. Решайте!"

Те двое согласились сразу. Им приказали встать. Бердыев остался лежать на полу. Это могло быть обычной провокацией — излюбленным приемом немецкой разведки для проверки преданности агента. А если это не провокация? Отказ последовать за товарищами грозил нелепой смертью.

Бердыев негромко сказал Яковлеву: "Я — перебежчик. На той стороне меня расстреляют. Я прошу оставить меня здесь".

Пауза тянулась мучительно долго. Яковлев приказал связать его. За руки и ноги Бердыева привязали к койке, так, чтобы не смог пошевелиться, рот заткнули платком. И все ушли. Ага долго лежал недвижимо. Потом попытался высвободиться из пут. На шум пришел Геллер, потиравший перетянутые веревкой запястья, — его тоже связали, но ему удалось освободиться раньше. Он помог Бердыеву. До рассвета они молча сидели в пустой комнате.

Утром выехали в Винницу, а оттуда — в Берлин. После, когда группа перейдет на сторону советских войск, Яковлев объяснит: мол, сердцем почуял, что Бердыев не враг, потому и не расстрелял. Оставив в живых Бердыева, убивать Геллера тоже неразумно.

Случай в селе Юзвин укрепил за Бердыевым репутацию преданного рейху человека. Фюрст, несмотря на свою подозрительность, с доверием отнесся к докладу Геллера и Бердыева. Вскоре Фюрст собственноручно вручил советскому разведчику погоны и китель эсэсовца.

На это у него тоже были основания: в архивах разведки нацистской партии для Фюрста разыскали одну любопытную бумажку — в ней упоминалось имя Бердыева.

В узком ущелье Копет-Дага застонал филин. Ему в ответ тявкнул шакал и залился детским плачем. Ночная птица вскрикнула еще раз и умолкла, словно чего-то испугавшись. Горы отозвались многократным эхом и поглотили звуки.

В диком каньоне посвистывал ветер да всплескивал на крутой излучине Сумбар. Чуть погодя снова раздался ответный вопль шакала.

Узкий серп луны заговорщицки спрятался в темно-сером клобуке осенних туч. Темень поглотила скалы, горбатые арчи, заросли камыша у горной реки.

У трех орешников, свисавших над пропастью, где обрывалась тайная контрабандная тропа, копошилась неясная фигура человека в чекмене и барашковой шапке. Он, подражая криком филину, одновременно вслушивался в сторожкую тишину. Из-за пограничной реки ему отвечало завыванье шакала.

Две тени перешли вброд Сумбар и залегли в кустах гибкого тала. Слепо взметнулись с шумом вспугнутые кек-лики, по склону горы скатилась мелкая галька. По тропе шли люди. Вот уже слышен шорох их шагов.

Человек в барашковой шапке поднялся, его бил озноб, встал у восточного выступа громадного осколка сорвавшейся с кручи скалы. К нему медленно приблизилась тень. Послышался шепот. Короткий, немногословный разговор двух людей, будто случайно встретившихся на узкой тропинке.

— Вы не видели верблюдицу?

— Какая она, молодая или старая?

— С рыжими подпалинами.

— Ищите ее в долине, у развалин крепости.

Молчание. Путники пригляделись друг к другу. Молодой голос заторопил:

— Идите за мной, держитесь правее… Скорей!

— Подожди, не спеши, — ответил другой, с явным фарсидским акцентом. Постоял, чутко прислушался к обманчивой тишине и, повернувшись, скрылся в темноте.

Вскоре тень появилась снова. Донеслась безукоризненная туркменская речь.

— Веди…. Только спокойно, иначе в пропасть угодим.

По тропе двигались двое. Где же третий? Тот бесшумно крался за ними по пятам, чтобы в случае опасности прийти на выручку второму, своему хозяину, самому Иоганну Штрему, эмиссару германской разведки.

В конце двадцатых годов мало кто знал, что Гитлер, еще не придя к власти, но уже создав фаланги нацистской партии, снаряжал в нашу страну шпионов. Он задумал создать в Советском Союзе "пятую колонну".

В досье ОГПУ значилось, что Штрем, личный друг Гитлера, опытный разведчик, с солидным стажем мастера провокаций и интриг. По заданию фашистской разведки он выступил в печати о своем разрыве с нацистской партией, о несогласии с программой Гитлера. Чуть позже, в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, Штрем вступил в Коммунистическую партию Германии, стал работать в отделе пропаганды подпольного клуба коммунистов. С этого времени имена многих активных членов партии, ее постановления становятся известны политической полиции и Гитлеру. Ведь Штрем был и платным агентом полиции.

В Берлине, Гамбурге участились провалы, аресты активистов. Вскоре полиция разгромила клуб, где работал Штрем, арестовала многих его участников. Сам же провокатор целым и невредимым уехал в Югославию, пробрался в ряды белградских коммунистов. Его грязные следы вели в коммунистическое подполье Албании и. Австро-Венгрии. Штрем был слугою трех господ, агентом английской и французской разведок. Предан же был одному "богу" — Гитлеру, слепо разделял программу нацистской партии. С таким хитрым и коварным врагом пришлось нашим чекистам скрестить невидимые шпаги.

С какой целью шел фашистский эмиссар в Туркмению? Людвиг фон Крюгер, резидент немецкой разведки в Иране, в будущем генерал абвера, прощаясь со своим приспешником, наставлял:

— Вы, мой друг, как Робинзон, едущий на необитаемый остров. В дикой стране, именуемой Туркестаном, вы найдете себе немало верных Пятниц. Так приручайте их, послушных легче покорить. Создавайте антисоветское подполье, сколачивайте недовольных советской властью, обиженных судьбою и, как говорят на Востоке, аллахом… Руками этой оравы мы будем таскать из огня каштаны, а придет пора — поднимем ее на вооруженное восстание против большевиков.

В те годы враги нашего государства верили, что дни его сочтены, стоит лишь слегка подтолкнуть изнутри — и советский строй развалится, как карточный домик. Они делали ставку на эмигрантское отребье и жалкую кучку скрытых контрреволюционеров, мечтавших вернуть старое.

Всякое заблуждение врага нам было на руку. Шпионская служба Германии, дезинформируемая советскими контрразведчиками, жила неверными представлениями о Советском Туркестане.

Немецкий разведчик вез своим шпионам инструкции, деньги, и, главное, хозяева ждали от него подтверждения ошибочного мнения, овладевшего верхами германской разведки.

Пропустив вперед проводника — человека в барашковой шапке, немец не отставал ни на шаг. Двигаясь медленно, соблюдая все меры предосторожности, Штрем присыпал след табаком.

Проводник не мог унять дрожь в теле: то ли волновался, то ли продрог, лежа на холодных камнях. Штрем не подозревал о душевном состоянии своего спутника. Сам Крюгер поручился за Бердыева, родственника крупного бая, эмигрировавшего из Советской Туркмении в Иран. "Агент номер тридцать пять как свой двор знает Среднюю Азию, обычаи и языки тюркских народов, — отзывался германский резидент о Бердыеве. — Парень он молодой, холостой, с ветерком в голове, хочет денег подсобрать на калым за невесту. Зато человек — падежный связной".

Спустившись в долину, связной ушел далеко вперед, разведать дорогу, ведущую к знакомой мазанке известного в округе старого охотника. Там их ждали крыша над головой, отдых и горячий чай.

Ага оставил Штрема у двух валунов, в стороне от тропинки. Вернувшись, немца на месте не нашел. Сбежал… заблудился?

Он осмотрел все вокруг валунов и, опустившись на корточки, решил ждать. Штрем вырос будто из-под земли. Шпион прибег к испытанному приему проверки: ушел с того места, где его оставили, и со стороны наблюдал за поведением проводника, не привел ли кого с собой.

Осторожно подкрались к мазанке, одиноко стоявшей на развилке двух дорог. При свете керосиновой лампы за дверью хозяин добродушно улыбнулся Бердыеву. Спокойно оглядел с ног до головы его спутника, жилистого, с загорелым лицом русоволосого человека. Внешностью он сходил за русского агронома из райземотдела. Связной был выше ростом и чуть пошире в плечах своего сопровождаемого.

Штрем вопросительно взглянул на старого охотника.

— Это Шаммы-ага, свой человек, — успокоил его проводник, — мой родич… Говорите по-русски, он ни бум-бум на этом языке.

Старик повесил на треногу прокопченный чайник и с отрешенным видом взялся за свою работу, с изумлением вслушиваясь в чистую русскую речь ночного гостя. Он-то прекрасно понимал, почему немец назойливо расспрашивал Бердыева о дороге, о настроении пограничного населения, о транспорте, каким придется добираться до ближайшей станции, о хозяине явочной квартиры в Ашхабаде.

Через неделю Штрем и Бердыев приехали в Ашхабад. Спустя несколько дней, осмотревшись, немецкий разведчик, соблюдая правила конспирации, встретился с резидентом фашистской организации Фердинандом Гофманом, заведующим одной из ашхабадских аптек. В его доме в конце улицы Всеобуча, на городской окраине, собрались Иван Розенфельд, чекист, внедренный в агентуру врага, и чешский немец Алоис Мюллер, бывший солдат германской армии, владелец портняжной мастерской. Человек недюжинной физической силы, общительный, веселый по характеру, он никогда не подозревался в связях с вражеской разведкой.

Штрем рассказал собравшимся о положении в Германии, о деятельности национал-социалистов, поставил задачи перед резидентурой, призвал осторожно, но настойчиво сколачивать группы людей, недовольных советской властью. Гофман передал эмиссару собранную ранее разведывательную информацию, уже давно прошедшую через руки чекистов.

Больше всего обрадовал Штрема список участников антисоветского подполья. Прощаясь, он самодовольно сказал: "Ждите сигнала, друзья! Скоро Германия призовет вас под свои знамена!"

Убедившись, что за ним никакой слежки не ведут, Штрем встретился почти со всеми членами фашистской резидентуры. Органы ОГПУ знали многих немецких агентов, притаившихся в Ашхабаде и Ташкенте. Но арестовать их чекисты пока не торопились. Внедрив в их среду нескольких контрразведчиков, наши органы госбезопасности поставили под свой негласный контроль германских шпионов и вели дезинформаторскую работу. Надо было выявить всю вражескую агентуру, а затем ее обезвредить.

Немцу не терпелось повидаться и с "главарями" местного "подполья". Двух старых коммунистов и одного партизана — участников большевистского подполья в Закаспии — представили Штрему как "вдохновителей" басмачества в Каракумах.

Вскоре связной отправился к тайнику, устроенному в дупле тутовника, у восьмого изгиба Сумбара. Он понес с собой сведения, переданные Штремом. Среди них был пространный список "пятой колонны" в Туркмении. В числе первых стояли фамилии Бердыева и старого охотника из Сумбарской долины Шаммы-ага.

Не дождавшись возвращения Бердыева, Штрем уехал в Ташкент. После долгих блужданий по городу он наконец устроился в гостинице "Регина". Хотелось снять номер поблизости к вокзалу. Не удалось. Кое-где посулил взятку — отказались, еще и пристыдили. Любезные администраторы "Шарка" и "Юлдуза" отсылали всех приезжих в гостиницу "Регина".

В первые дни Штрем предельно осторожничал, выходя в город, постоянно проверял, нет ли слежки, чувствовалось, что здесь нет таких связей и явок, как в Ашхабаде. Они были утеряны, и шпион старался их отыскать.

Штрем начал приглядываться к работникам гостиницы, познакомился с дежурным администратором Бергом. Новый знакомый, к счастью, оказался немцем с Поволжья, где будто живут его родители — владельцы крупного, разумеется, кулацкого хозяйства. Берг чего-то не договаривал, скрытничал, обходил причину своего поселения в Ташкенте, опасался не только Штрема, но и всех сослуживцев.

У шпионов сложилось впечатление, что администратор совершил какое-то уголовное преступление и вынужденно покинул родительский дом. Штрем расспросил о нем у других работников гостиницы и наконец решил — на Берга можно положиться.

Третий месяц жил Штрем в Ташкенте, казалось, сумел расположить к себе Берга. Однажды ему удалось разговорить подвыпившего администратора. Во хмелю Берг пожаловался, что истосковался по дому, по молодой жене, родителям. Но появиться там не может, боится — арестуют, сошлют в Сибирь: в Поволжье он убил председателя сельсовета, спалил общественный амбар с зерном и скрылся.

Откровенность Берга окрылила Штрема: человек с такой биографией — редкая находка для вербовки агента. Эмиссар без обиняков предложил Бергу сотрудничать в германской разведке. Тот после недолгих колебаний согласился.

Вскоре Берг получил первое задание — разыскать архитектора Мюллендорфа и организовать с ним встречу Штрему. Мюллендорф уже попадал в поле зрения органов госбезопасности, нередко посещал германское посольство в Москве. Бывший военнопленный, офицер германской армии, он после революции решил остаться в Советской России, работал архитектором в Ташкенте, успел завоевать репутацию крупного специалиста. Он хорошо знал среднеазиатские республики, постоянно разъезжал в командировки, был осведомлен о положении на южной границе страны.

Берг не застал Мюллендорфа дома, тот находился в Душанбе, в очередной командировке. Эта весть заметно огорчила Штрема. Он задумал поехать следом за Мюллендорфом. Но Берг отговорил: в Душанбе строгий пограничный режим.

Встреча двух шпионов грозила провалом Ивану Розенфельду, удачно внедрившемуся в фашистскую организацию Ашхабада. От Розенфельда цепочка связи тянулась и к другим законспирированным чекистам, действовавшим вместе с ним. Ведь не кто иной, как Розенфельд, рекомендовал фашистской разведке Бердыева как байского сынка, племянника басмаческого главаря. Наконец, их встреча могла сорвать задуманную чекистами операцию. Барон Мюллендорф знал рабочего из Гамбурга, бывшего солдата Розенфельда, еще по окопам первой мировой войны, знал как смутьяна, спартаковца, социал-демократа, а после — коммуниста, работавшего вместе с Эрнстом Тельманом. Архитектор, конечно, не поверит, что Розенфельд, которого Штрем наметил в связные между ашхабадским и ташкентским резидентами, вдруг изменил своим убеждениям, переметнулся в лагерь своих идейных противников.

До завтрака Штрем обычно совершал прогулку. Ровно в восемь, с дотошной пунктуальностью, выходил из гостиницы и отправлялся в соседний сквер, выходивший к мутному Салару.

Сегодня, проходя мимо дежурной комнаты, за окошком вместо Берга он увидел незнакомого усатого мужчину. Какая-то неясная тревога заставила изменить заведенному правилу, отказаться от прогулки. Вернулся Штрем с завтрака раньше времени. В дежурке по-прежнему сидел тот же незнакомец, неуверенно оформлявший документы приезжих.

Штрем торопливо прошел в свой номер и тут же вышел, держа правую руку в кармане пиджака. Подошел к окошку. Усатый, уткнувшись в бумаги, не обращал на него внимания.

— Мне бы дежурного администратора… — сказал Штрем.

— Пожалуйста, я вас слушаю, — ответил усатый, подняв голову. За стеклышками очков блеснули приветливые глаза.

— Я хотел бы товарища Берга…

— Он у нас теперь не работает.

— Что с ним приключилось, заболел?.. Или уехал куда?

Новый администратор огляделся по сторонам.

— Арестовали его вчера, — зашептал он, — говорят, кого-то убил или чего-то украл… Даже не верится, с виду такой скромный, тихий — и не подумаешь.

Едва сдерживая волнение, Штрем дрогнувшим голосом объяснил:

— Бергу я хотел вернуть вот это, — и достал из кармана "Рокамболя", маленькую, в ярко-красном переплете книжицу, которой зачитывались тогда любители приключений. — Она ему принадлежит.

— Ничем не могу помочь вам. — Администратор развел руками. — Впрочем, оставьте книгу у себя. Бергу теперь не до нее.

Не отдавая себе ясного отчета, Штрем немедля вышел на улицу и долго бродил по закоулкам старого Ташкента, обдумывая свое положение. Берга арестовали за старые дела в Поволжье — это вне сомнения. Кто знает, как он поведет себя на следствии? В милиции начнут интересоваться кругом его знакомых. А вдруг Берг проболтается, ненароком проронит имя Штрема? Это явный провал! Тогда схватят и Мюллендорфа, всю резидентуру. Но судьба других его заботила меньше всего. Сейчас, думая лишь о собственной шкуре, он старался усыпить в себе даже проблески заботы о своих приспешниках: где гарантия, что Мюллендорф не запродался чекистам? Архитектор должен был знать о приезде Штрема, но ничего не предпринял, чтобы встретиться… Нет, главное — спасти себя, добраться до Ашхабада, до верных людей, там до границы рукой подать.

Штрем дважды подходил к гостинице и не решался пойти туда. Ему всюду мерещилась засада. Но в номере остался чемодан. Правда, в нем ничего особенного не было, но он мог навести на след чекистов. Рано или поздно заинтересуются, кому принадлежат вещи. Начнут искать хозяина… А если Берг уже развязал язык и надеется ценою Штрема облегчить свою вину?

Штрем задворками подкрался к гостинице. От наметанного глаза опытного разведчика не ускользала даже малейшая деталь. У подъезда гостиницы на высоком табурете чистильщика сидел молодой военный в комиссарской кожанке. Он заразительно смеялся шуткам веселого армянина-чистильщика. По другую сторону улицы медленно прохаживались двое мужчин. Третий, с кульком в руках, видно дожидаясь кого-то, стоял у входа в соседний сквер. Вдали маячили две женские фигуры. Кто они — чекисты или просто прохожие?

У страха глаза велики. Штрем, напуганный арестом Берга, не сумел трезво оценить сложившуюся обстановку, растерялся, вел себя словно затравленный. После, обдумывая свои поступки, он решил, что, оставив в гостинице чемодан, совершил роковую ошибку. Германский разведчик и впрямь ошибался: люди, находившиеся в тот момент у гостиницы, к органам ОГПУ никакого отношения не имели.

"Не чисто работаете, — презрительно думал он. — Меня голыми руками не возьмешь".

Штрем не подозревал — за ним следили оттуда, откуда он не ожидал. Из окон двух соседних домов с него не сводили глаз. И еще, чекисты имели отношение к одной весьма существенной детали. Берг, заранее устроившийся в гостиницу дежурным администратором, был оперативным работником ОГПУ. Чекисты, убедившись, что у фашистского эмиссара, кроме Мюллендорфа, других связей в Ташкенте нет, решили "спугнуть", вернуть его в Ашхабад. Для органов госбезопасности теперь его дальнейшее пребывание здесь интереса не представляло.

Штрема как ветром сдуло. Забыв о предосторожности, он перемахнул через ветхий глиняный дувал, очутился на безлюдной улице. Долго петлял по городу, словно затравленный хищник. На вокзале появился за час до отдыха "максимки" — пассажирского поезда, курсировавшего между Ташкентом и Ашхабадом.

Приехав в Ашхабад, Штрем заторопился с переходом границы. Наспех переговорив с Гофманом, Розенфельдом, передал пароль для связи и с Мюллендорфом, через него с Келлером, сторожем кладбища бывших немецких и австрийских военнопленных.

Пока германский эмиссар был в пути, ташкентские чекисты взяли под наблюдение Мюллендорфа, уже вернувшегося из поездки, установили его связи с неизвестными лицами. Встречи архитектора проходили по всем правилам конспирации, с профессиональным знанием методов контрразведки.

В "игру" снова вступили чекисты. Один из них, отлично владевший немецким языком, взял на себя роль Штрема и встретился с Мюллендорфом, затем с Келлером. Кладбищенский сторож оказался крупной птицей, возглавлял ташкентскую резидентуру немецкой разведки.

Чекисты умело обезвредили шпионов и их пособников, работавших в различных учреждениях города. На допросе резидент признался, что поддерживал тесный контакт с германским посольством в Москве, что получал крупные суммы денег на разведывательную и диверсионную работу в Средней Азии.

До окончания операции в Ташкенте ашхабадские чекисты умышленно оттягивали отъезд Штрема. Немецкий разведчик ни словом не обмолвился о неудаче, постигшей его в Ташкенте, но заметно нервничал, постоянно напоминал о своем отъезде. Гофман под влиянием Розенфельда посоветовал Штрему не спешить с уходом, сообщить через тайник о времени перехода границы, чтобы его встретили на той стороне. Когда уговоры не подействовали, Розенфельд полуобиженным тоном заявил:

— Мы заботимся о вашей безопасности, шеф. Верные вам люди сообщают, что на границе неспокойно. Из Ирана зачастили контрабандисты. Пограничники выставили много дополнительных постов, подняли на ноги местное население. Поэтому мы и хотим, чтобы вас встретили на левом берегу Сумбара. К тому времени, может, станет потише.

Этот довод отрезвил Штрема. Связной понес в тайник зашифрованное письмо эмиссара и привез ответ.

По железной дороге Штрема провожал Розенфельд. С поезда сошли ночью, на глухом полустанке, перед самым Кизыл-Арватом. Отсюда Штрем продолжал путь один. Километров двадцать шел по азимуту, пока не наткнулся на срытый по краям холмик. Здесь его ждали Бердыев и старый охотник Шаммы. Чуть отдохнув, двинулись дальше. На рассвете добрались до заброшенной землянки, спрятавшейся между двух сопок. Проводник и старый охотник поочередно охраняли сон Штрема. Немец на редкость спал чутко, просыпался при малейшем шорохе.

С сумерками вышли в путь. Теми же тропинками темной ночью вел Ага германского агента. С берданкой в руках шествие замыкал Шаммы. У больших валунов старик отстал, а Штрем и Бердыев зашагали вперед. К границе добрались далеко за полночь.

Перед самой контрабандной тропой Штрем, приставив дуло нагана к спине Бердыева, прошептал:

— Сворачивай влево, пойдем тропой архаров.

— Вас ждут по этой дороге, — ответил Ага, кивнув головой в темноте.

— Тише, ты! Меня на всякий случай ждут и здесь и там, — прошипел Штрем, злясь, что проводник так громко разговаривает. — Пошевеливайся! Скоро твоя миссия закончится, потерпи.

Неужели Штрем почуял западню? Но голос… Ага уловил нотки угрозы.

В тот миг за спиной Штрема хрустнул сучок. Штрем с проворством барса повернулся, готовый разрядить в любого весь барабан нагана. Этих долей секунды Бердыеву хватило, чтобы обхватить немца сзади и заломить его руки за спину. Завязалась схватка. Два сильных тела сплелись в тугой клубок. Из темноты к ним бросились две тени. Штрем, обезоруженный, с кляпом во рту, лежал на земле.

Тут же подошли молодой чекист Касьянов, руководивший операцией, Розенфельд и Шаммы-ага. Не мешкая, чекисты продолжали задуманную "игру".

По ту сторону кордона до рассвета ждал германского эмиссара старый контрабандист, совмещавший обязанности проводника шпионов. Он слышал ночные выстрелы, видел, как две фигуры, отчаянно отстреливаясь, побежали к реке, но пули пограничников настигли их на советской земле. Крюгер, услышав рассказ проводника, ужаснулся: какой непоправимый провал ждет немецкую разведку, если Штрема и Бердыева взяли живыми. Он и не подозревал, что "завербованный" немецкой разведкой Ага Бердыев не кто иной, как оперативный работник ОГПУ. На исходе тысяча девятьсот тридцатого года молодому чекисту удалось внедриться в фашистскую резидентуру и перехватить ее каналы связи.

Через несколько дней Крюгеру доставили из тайника письмо. Надежный человек сообщил, что в ночной перестрелке Штрем убит. Бердыеву же удалось уйти. Германский резидент еще долго скорбел по-своему ценному агенту, так нелепо нарвавшемуся на пограничный наряд. Утешало его лишь то, что начальство в Берлине одобрило идею создания в Туркмении "пятой колонны", похвалило Крюгера за то, что ему "удалось" создать там "антибольшевистское подполье". Так советский разведчик Ага Бердыев вошел в доверие фашистской агентуры. И теперь, спустя несколько лет после описанных событий, из Берлина на запрос Фюрста прислали маленькую выписку. Там значилась фамилия Бердыева, "члена антибольшевистского подполья, сына бая, племянника главаря басмачей".

Прогуливаясь по улицам Берлина, Ага перебирал в памяти события последних дней: встречу с Юсуповым. Этот предатель жаловался, что влияние комитета ничтожно, кругом карьеристы, шкурники. Казахи ненавидят Каюм-хана, поговаривают, что это он отравил Мустафу Чокаева.

Президент ненавидит и боится всех. Идея с "Туркестанским легионом" лопается как мыльный пузырь. Часть его уже разбежалась, единственный боеспособный батальон, который сформировал Мадер, почти целиком перешел на сторону Красной Армии, осталась жалкая кучка.

Юсупов доверительно говорил, что на днях было совещание у Гиммлера, который орал и топал ногами на представителей национальных комитетов. Мадер предложил новый план: вместо мелких национальных комитетов создать единый комитет всех "порабощенных большевиками народов". Создать единую армию под эгидой СС и под командованием его, Мадера, сколотить десантную армию, способную совместно с националистическими силами активно действовать в тылу советских войск.

Сообщение об этом плане Ага отправил через "почтовый ящик", что на берлинском кладбище Кеннигсхайде.

Вскоре Фюрст пригласил Ага к себе в кабинет. Напомнил их первую встречу, признался Бердыеву, что не доверял ему, но после одного сообщения из-за линии фронта и особенно после случая с группой "Джесмин" и одной бумажечки из Берлина его последние сомнения рассеялись.

Фюрст предложил перейти работать к майору Мадеру с тем условием, чтобы все происходящее там было известно оберштурмбаннфюреру. Ага помялся: не знает, как быть, он учитель по профессии…

Фюрст не настаивал. "Господин Бердыев прав, разведчик должен быть суровым человеком, дело это опасное и жестокое, а Бердыев мягок и честен, как девушка. Все же пусть господин Бердыев подумает".

После ухода Бердыева Фюрст вызвал к себе в кабинет некоего Базарова, молодого человека в эсэсовской форме. Это был провокатор и секретный агент по кличке "Роберт". Фюрст приказал ему поселиться на время в одном из лагерей военнопленных.

Через несколько дней в имении майора Мадера, в местечке Аренсдорф, севернее Берлина, состоялась вечеринка. На ней Бердыев впервые близко познакомился со своими новыми сослуживцами, бывшим денщиком Мадера — Сулеймановым, будущим начальником секретной службы дивизии Абдуллаевым, офицерами мадеровского штаба Атаевым и Куловым, летчиком Султановым. Это были жалкие предатели. Все они упивались своей дружбой с Мадером. А он разворачивал перед притихшими собутыльниками свой грандиозный план Великой Туркестанской империи — союзницы Великой Германской империи. Президентом будущей империи Мадер назначил бы себя. Своего денщика — премьер-министром. Остальные роли в правительстве подвыпившие предатели распределили сами.

На этой вечеринке Бердыев обратил внимание на Кулова. Тот больше молчал, не фантазировал и не хвастался. Правда, много пил, а когда сильно захмелел, то признался Бердыеву, что ждет удачного случая сбежать.

Так, во вражеском стане Бердыев себе находит первого помощника.

В Понятово, небольшом местечке в Польше, Мадер начал осуществлять свой план. Сюда стали прибывать первые солдаты будущей "Ост-мусульманской дивизии СС". Большинство были завербованы среди военнопленных, истощенных, измученных людей из лагеря, в который привезли агента Фюрста — Базарова. Теперь сюда в качестве вербовщиков с личными полномочиями Мадера и от штаба "Ост-мусульманской дивизии СС" прибыл Ага Бердыев.

Мало нашлось таких, что добровольно решили вступить в дивизию. Некоторые из военнопленных открыто выражали свою ненависть и презрение к изменнику. Один из них, Байджанов, плюнул Бердыеву в лицо. Ворвавшиеся охранники хотели пристрелить Байджанова, но вербовщик попросил разрешения побеседовать с ним наедине. "У меня свои методы убеждения", — многозначительно сказал он коменданту.

В камере, куда привели Байджанова, состоялся откровенный разговор. Ага поставил на кон свою жизнь, доверился Байджанову. Они договорились, что Байджанов даст согласие на вступление в дивизию и подберет по своему усмотрению надежных людей. Однако позже с этой группой в дивизию попадет секретный агент Роберт, который сыграет роковую роль в судьбе Байджанова.

Жизнь в Понятово шла своим чередом. Фашистские холуи в офицерских погонах нещадно били рядовых. "Позорный столб", к которому привязывали на весь день провинившихся, никогда не пустовал. Муллы по нескольку раз в день сгоняли солдат на молитву. Бердыев и Кулов делали свое дело осторожно, давали понять солдатам, что Германия войну проигрывает и что так называемый "Свободный Туркестан" — без большевиков — демагогическая выдумка фашистов.

Однажды половина вновь завербованных в дивизию Бердыевым пленных по дороге из лагеря в Понятово бежала. Бердыев доложил по прибытии, что виной тому была немецкая охрана, пропившая предназначавшееся для пленных продовольствие, дескать, потому люди сбежали. Немцев арестовали.

Мадер гордился преданным и исполнительным туркестанцем. Фюрст тоже был доволен сведениями, полученными от своего агента "Фаланга" — такую кличку он придумал для Бердыева. Фаланга сообщал о планах Мадера, о якобы неблагонадежности его подчиненных Сулейманова, Абдуллаева и других, желающих будто бы освободиться от немецкой опеки и проводить самостоятельную исламистскую политику.

"Когда осел жиреет, он брыкает своего хозяина, — так говорят у вас на Востоке?" — с ухмылкой спрашивал Фюрст.

Но у Фюрста был и другой источник информации. Роберт доложил оберштурмбаннфюреру, что группа туркестанцев во главе с Байджановым готовится к переходу на сторону партизан. Связь с партизанами поддерживается через девушку — уборщицу штаба дивизии. Роберт обратил особое внимание на то обстоятельство, что Байджанов и его товарищи завербованы в дивизию Бердыевым.

Той же ночью гестаповцы арестовали девушку-связную, после жестокой борьбы схватили Байджанова и его группу. Под мучительными пытками никто из арестованных не выдал товарищей.

Двадцать двух туркестанцев и девушку расстреляли на рассвете. Они отказались рыть себе могилу и, обнявшись, запели "Интернационал". Песня была слышна в казармах "Ост-мусульманской дивизии", где никто не спал на рассвете того страшного дня.

Не спал в своей комнате и Ага Бердыев, мучительно раздумывая о причинах провала. Оборвана связь с Большой землей. Расстреляны товарищи. Смерть бродит где-то рядом.

Пожалуй, один человек в Берлине искренне радовался гибели группы Байджанова — Вели Каюм-хан. Предатель помчался к своему шефу, министру восточного министерства Розенбергу, наушничать на Мадера. Он ревновал немца, который подменяет его, президента Туркестана, занимается делами азиатов. "Майор Мадер — плохой организатор, — доносил "отец Туркестана". — Он провалит работу, как загубил батальон в калмыцких степях, как сорвал формирование легиона в Италии. Мадера надо устранить. "Ост-мусульманскую дивизию подчинить комитету и лично ему, Каюм-хану".

И вот в Понятово прибыла специальная комиссия во главе с капитаном Биллигом. Мадер нервничал. Во всех своих неудачах он обвинял Вели Каюм-хана. На совещании в своем штабе майор говорил, что Вели Каюм-хан — предатель, отравил Чокаева, продался англичанам.

Сулейманов облек мысли своего шефа в слова: "Вели Каюм-хана надо убить. Кто возьмется за это?" Молчание прерывает Ага Бердыев. Он знает такого человека. Это — Базаров. Он не раз говорил Бердыеву о своей ненависти к предателю Каюм-хану.

Бердыеву не давало покоя, что из всей группы Байджанова, из всех, кто знал о побеге, в живых остался по какой-то случайности один Базаров. А может, это не случайность? Базаров действительно говорил, что ненавидит предателей. Втирался в доверие? Где он встречал его раньше? Чутье разведчика подсказывало, что Базаров — провокатор. Но все это надо было проверить. Базарова вызвали к Сулейманову. Якобы от имени патриотической группы предложили ему привести в исполнение приговор предателю Вели Каюм-хану. Базаров не посмел отказаться. Разработали план: Базаров в упор расстреляет машину Каюмова, когда она будет выезжать из ворот ханского особняка.

Ага предполагал: если Базаров — предатель, о покушении станет известно Фюрсту. Таким образом выяснится лицо Базарова и уберутся руками гестапо матерые предатели Сулейманов и Абдуллаев, да и Мадер, наверно, заодно с ними. Если же Ага ошибается, то устранение президента Каюмова тоже неплохо…

Бердыев выехал сразу после совещания у Мадера в командировку в Берлин. Участия в подготовке покушения он не принимал, но следил за его ходом и ждал.

Час покушения приближался, а Сулейманов и Абдуллаев все еще разгуливали на свободе. Неужели Ага ошибся? Бердыев не знал, что Фюрст, извещенный о подготовке покушения, приказал Роберту выполнить план Мадера.

В назначенный день перед особняком Вели Каюм-хана раздались выстрелы. Машина врезалась в дерево и загорелась. Налетчикам удалось скрыться. На следующий день в ТНК только и было разговоров о покушении. Но никто не знал подробностей. Значит, Ага ошибся. Базарову можно доверять, и, главное, надо спасти от лап Мадера и его приспешников, которые не допустят, чтобы такой опасный свидетель остался в живых.

Базаров скрывался в маленьком отеле "Бристоль". Ага знал, где его искать. У самого входа в отель Бердыев неожиданно встретил Юсупова, своего земляка из ТНК. Из разговора с ним выяснилось, что покушение было неудачным. Собака Каюм-хан остался жив. По счастливой случайности он в этот день уехал в Италию. Опять случайность. И снова она связана с Базаровым.

Захмелевший Базаров встретил Бердыева с радостной улыбкой. Он знал, что Ага настоящий друг, не оставит товарища в беде. И Базаров признался, что это он убил предателя Каюм-хана по заданию Москвы. Он, Базаров, дескать, советский разведчик, специально заброшенный в тыл к немцам, чтобы внедриться в группу Мадера. Он знает в дивизии верных людей. Кулов, например, не так ли? Ему известно, что это Бердыев направлял группу Байджанова. Он предлагает Бердыеву объединить усилия, чтобы совместно действовать по разложению дивизии, искать новых, преданных Советам людей.

Ага, не перебивая, слушал Базарова, вглядываясь в его опухшее от пьянства лицо. И вдруг вспомнил, где он видел эту рожу: в конторе Фюрста, мельком, в коридоре в тот день, когда давал согласие работать у Мадера. Бердыев наотмашь ударил провокатора по зубам, отобрал оружие, потом позвонил Фюрсту, сообщил, что им задержан советский разведчик, покушавшийся на Вели Каюм-хана. Фюрст тотчас же прибыл.

В лагере дивизии наводили порядок. Мадер был отстранен от должности, его место занял капитан Биллинг. Сулейманов и Абдуллаев были расстреляны. Базаров сидел на гауптвахте, будто бы находясь под следствием службы безопасности. Казалось, о нем забыли, а он имел нечто важное сообщить господину Фюрсту. Базаров встретил на гауптвахте солдата, посаженного за какую-то провинность. Этот туркестанец доверительно рассказал Роберту, принимая его за героя, покушавшегося на Каюм-хана, что до войны встречал Ага Бердыева, отец которого был вовсе не бай, а коммунист, председатель колхоза. Сам же Бердыев был директором техникума, в котором до войны учился этот незадачливый воин. Вот такие важные сведения жгли Базарову мозг. Базаров колотил в дверь, требовал начальство. Но пока было не до него.

В ту ночь Базарова "при попытке к бегству" застрелил часовой гауптвахты. Это было сделано по приговору подполья.

Ага Бердыев, Кулов и еще некоторые товарищи тайно продолжали работу по разложению дивизии. Снова Бердыев едет в лагерь военнопленных. И снова Ага идет сквозь строй ненавидящих взглядов. Измученные, голодные, но не сломленные люди…

Новый командир дивизии Биллинг издает приказ: переименовать "Ост-мусульманскую дивизию" в "Ост-мусульманский батальон". Батальон срочно отправили в Белоруссию, в район станции Юратишки, на борьбу с партизанами.

Бердыеву с большим трудом удалось связаться с бригадой майора Морозова, действовавшей в белорусских лесах. Мартовской ночью сорок четвертого года Бердыев проводит смелую операцию, по частям переправляет в лес остатки незадачливого батальона СС.

Кулов встречал эти группы. То и дело раздавался тихий окрик: "Пароль!" — "Родина!" — "Москва! Проходите, товарищи!"

Когда собралось около ста пятидесяти человек, Бердыев построил солдат цепочкой. Партизанский связной вынул из-за пояса ракетницу. Звездное небо прочертили три красные полосы. И цепочка во главе с партизаном и замыкающим Куловым скрылась в лесной чаще. Так благодаря разведчику Бердыеву и его боевым товарищам окончила свое бесславное существование "Ост-мусульманская дивизия СС", которая по замыслу фашистов должна была стать костяком так называемой "Туркменской армии".

Долго еще сражался славный сын туркменского народа на правом фланге невидимого фронта. Восемьдесят три агента гитлеровской разведки по именам, приметам, явкам установил Бердыев. За успешное выполнение задания в тылу врага Стрелу наградили орденом Отечественной войны 2-й степени, боевыми медалями.

ОГОНЬ НЕГАСИМЫЙ

Ей лет немало: все семьдесят пять.

Таким поэты редко посвящают стихи, о таких не часто слагают песни. А наверно, сложили бы, если б видели, как вечерами по ранней весне она бредет за город, на вольный простор степи, начинающейся сразу же за микрорайоном.

Носятся скрипучие стрижи, едва не задевая крыльями лица женщины. Ветер шевелит выбившиеся из-под платка седые, невесомо-воздушные пряди волос. А она стоит и ждет, пока темная синева неба не прозвучит далеким звенящим стоном. Тогда она поднимает голову и провожает взглядом журавлиную стаю, а потом медленно возвращается домой.

Часто ее можно видеть у обелиска Вечной Славы. Трудно сказать, какие ассоциации возникают у нее при виде чуть расходящихся колонн из розового туфа. Может, это каменные лепестки распускающегося гигантского тюльпана. А может, штыки русских трехлинеек, зловеще розовеющие памятью крови, пролитой за то, чтобы могли цвести на земле тюльпаны и смеяться дети. Чтобы вот эта примолкшая девушка, так доверчиво и беззащитно прижавшаяся к плечу своего спутника, никогда не вкусила горькой горечи военной разлуки. А юноша, ее спутник и друг, с модной бородкой на молодом лице и широкими плечами спортсмена, чтобы не знал инвалидной коляски, как тот увешанный орденами безногий старик туркмен, которому нелегко сейчас даже положить букет цветов к подножию обелиска. Правильно, деточка, помоги ему! Ведь если б не он, если бы не те, живой памятью о ком трепещет и бьется Вечный Огонь у обелиска, кто знает, какая судьба была бы тебе уготована…

Люди идут и идут — молодые, пожилые старые. Кто — с цветами, кто — просто ради минуты молчания. Постояв, они уходят в шумный, деловой мир будней. А она сидит, смотрит на них добрыми глазами матери, но видит иное, далекое, свое.

Она видит глухую воронежскую деревушку, где двор ко двору, изба к избе, — испокон веку рубились они впритык, чтобы выгадать лишний вершок земли под огород. Всяк тут всякого знает до седьмого колена — богат ли, беден ли, кого чем бог обделил. А вот Ивана она почти не знала, хоть и жили через дорогу. Здоровались при случайной встрече на узкой тропинке, петляющей по косогору к реке.

Вот и все тут. Скромный был парень Иван-то, неприметный — не выхвалялся в престольные праздники, помалкивал на посиделках. Не ждала и не гадала, что сватов зашлет. Ахнула, когда, ковыряя ногтем щербатую столешницу, буркнул отец:

— Таки коврижки, Ляксандра… Не с руки тебя в чужое село выдавать. Была бы мать жива, а то… За ненашенского пойдешь, за Ивана Николкиного. Може, щей когда отцу сготовишь либо кваску сваришь… И голосить нечего! Не в перестарках тебя держать! Не ты первая, не ты последняя: стерпится — слюбится.

А и верно — слюбилось, даже терпеть не пришлось. Хорошим мужем оказался Иван, добрым, ласковым, покладистым, не в пример своим братцам-разгуляям, которые вечно жен в синяках держали. Он свою в обиду не давал. И прикипела она к нему сердцем накрепко.

Сошел с полей снег, отполыхали короткие весенние зори. Тянулся по небу последний, запоздалый журавлиный клин, курлыча как-то по-особенному тоскливо. Не зря кричали птицы — вытянул Иван на сходе рекрутский жребий, по которому определялся путь в чужедальние галицийские поля.

Бодрился Иван, утешал молодую жену надеждами на скорое возвращение. Она покорно слушала, а ночью, стоя на коленях перед божницей и обливаясь слезами, взывала к троеручице-заступнице, к сыну ее, принявшему за людей смертную муку на кресте. Ведь только бог да его наместник на земле — царь ведали, когда вернутся домой деревенские парни — война-то, по округе судили, надолго затянется.

Проводила мужа неутешная жена, покропила слезами дорожную пыль — колесный след от телеги, увезшей Ивана в чужедальние края, и, вернувшись в избу, поставила на окно горенки, где ночевали они с мужем, зажженный каганец. Бытовал в селе такой древний обычай: верили люди, что освещает малый огонь негасимый солдату путь-дорогу, хранит его от злых бед и стрелы вражеской, от язвы ночной и беса полуденного. А коль погаснет огонек ненароком, значит, и жизнь солдатская погасла.

Яркой звездочкой искрился каганец в темноте горенки. Еще ярче горело сердце женское — великой любовью, великой надеждой горело. Как светлые пасхальные праздники отмечала юная солдатка те дни, когда, собираясь всем миром, читали фронтовую весточку, присланную рукой бывшего сельского балагура, а ныне — ротного писаря. Иногда писал он и от имени Ивана: "Слава богу, живы пока и пребываем во здравии… А лиходеев у нас тьма-тьмущая: и немцы с австрияками, и вши окопные, и высшие чины. Все нашу кровушку пьют".

Слушали такие слова старики, в сомнении трясли кудлатыми, от праздника до праздника нечесаными головами: ундера — оно еще куда ни шло, серая кость, мужицкая, а вот царевых начальников неладно Иван поминает. Другие, помоложе, возражали: царь, мол, сам запаршивел, с распутным каким-то Гришкой в приятелях ходит. А для солдатки главное было, что жив Иван, жив, жив, жив!

А потом грянула черная весть громом с ясного неба: сложил голову Иван, не щадя живота своего за веру, царя и отечество. Задохнулась Александра, посмотрела вокруг обезумевшими глазами и кинулась со двора. Босая, простоволосая, мчалась она улицей, огородами, лугом, по колючей стерне поля, бежала сама не зная куда. С трудом догнали ее Ивановы братья, за руки притащили домой обессиленную, без кровинки на молодом, красивом лице.

Малое время погодя пришел с утешением свекор, в горенку пришел. И обмер: умом тронулась баба! Стоит возле каганца, пальцем огонь пробует и улыбается! Он было к ней, а у нее глаза измученные, покрасневшие от слез, но чистые, не безумные глаза.

— Утешься, — говорит, — батюшка, жив наш Ваня, сердцем чую, что жив, а сердце — оно вещун. И огонек, смотри, как ярко горит!..

Не подвело сердце женское, не обмануло. Глухой осенней ночью объявился Иван — в мокрой, коробом, шинели, обросший рыжей щетиной, с ранними залысинами на висках.

Без малого до утренней зорьки просидели мужики. Захмелевший от ядреного домашнего первача, Иван стучал кулаком по столу, сбивчиво рассказывал, как осточертела народу война, как целыми полками братаются солдаты с немцами — такими же трудягами горемычными, эшелонами прут по домам. Новые, непривычные слова произносил Иван: "пролетариат", "рабочий класс", "большевики", "диктатура".

Вместе с радостью пришла в дом и тревога. Не один Иван самовольно бросил опостылевшие окопы, и поэтому что ни ночь рыскали жандармы с облавой. Дезертиры хоронились по гумнам и ригам, в жидком соседнем лесу. Стосковавшись по человечьему жилью, оставались иной раз ночевать дома. И тогда, случалось, бухали по ночам выстрелы, исходили лаем собаки, истошно голосили бабы, заглушая зычный жандармский рык.

Наведывался и Иван. Александра, ночи напролет не смыкавшая глаз, встречала его, замирая от радости и страха, караулила мужнин сон, жадно вглядывалась в худое, с выступающими скулами, горбоносое родное лицо, шептала спящему ласковые и глупые слова.

Однажды забарабанили в окно горенки:

— Лесничий в деревне!

Не успела захлопнуться за Иваном дверь, как в избу ввалились "лесничий", однорукий деревенский староста, и два дюжих жандарма. Пока они препирались с хозяином, Александра сунула мужнину подушку под свою, притаилась спящей. Но жандарм оказался дошлым — пощупал под одеялом постель.

— Тепленькая! Небось только ушел?

— А я, чай, не мертвая! — отрезала Александра. — Хошь, и тебя угрею, да кабы дурно не стало твоему благородию.

Староста фыркнул. Одобрительно посмотрел свекор — молодая сноха не полезла за словом в карман, — пригласил незваных гостей отведать с устатку. Те чинились — самим, видать, собачья служба поперек горла встала, а может, и по другой какой причине зря лютовать опасались. Хватив по паре стаканов, отмякли вовсе, сболтнули, что из Петрограда на Ивана, мол, казенная бумага пришла, предписывающая арестовать его за крамольные речи на фронте, за агитацию против царя. Значит, не так прост был Иван, как с виду казался!

Вскоре докатилась до села весть о революции в Петрограде. Собрал Иван своих друзей-фронтовиков и двинулся в Питер, на подмогу трудовому люду. И снова ждала его жена, шептала охранные молитвы, поправляла фитилек каганца на окошке.

Заявился он с горластыми кронштадтскими моряками и сам в матросском бушлате. Стали делить между крестьянами помещичью землю, сельские Советы выбирать. А когда уехали моряки, пополз промеж мужиков слух, что самый главный, самый речистый из тех революционных матросов был не кто иной, как Ленин-Ульянов. Подумать только — сам вождь революции ходил по селу с маузером на боку и в скрипящей кожанке, ходил рослый, высокий, плечистый, запросто с крестьянами беседовал, а они, раззявы, не смикитили, даже спасибо не сказали! Скопом кинулись мужики к Ивану: почему, такой-сякой, скрыл от народа?

Иван только посмеивался:

— Пары, мужики, поднимать надо, яровые сеять. Вот соберем добрый урожай, тогда пригласим Ильича на пироги.

Постепенно наладилась и жизнь в селе. Вольнее стало, просторнее. Даже хаты, казалось, друг от друга отодвинулись. Радовалась Александра счастливой жизни, радовалась — и дарила мужу то сына, то дочку, то дочку, то сына. Иван, души не чаявший в детях, шутил:

— Ты, мать, как добрая русская земля — ни одно зернышко в тебе зря не пропадает! Скоро свой семейный колхоз образуем!

Поторопился Иван с колхозом — на детей хворь непонятная напала, то одного, то другого под березки несли. И тогда приступилась Александра к мужу: сменить место надо, уехать из села подальше, пока всех не схоронили. Иван, может быть, и не поддался бы, да тут год тридцать второй, неурожайный. А двоюродный брат Василий, отслуживший действительную в Туркмении и прижившийся там, письмо прислал: Ашхабад, мол, город хоть и пыльный, зато теплый и хлебный, как Ташкент. И люди, мол, здесь хорошие: старший у них, яшули именуемый, в великом почете, однако пуще старшего почитают туркмены доброго гостя — независимо, свой он, русский, аль татарин, либо какой иной нации.

Так и поехали за тридевять земель, в далекую Туркмению. За компанию с ними еще несколько семей односельчан подались.

Далекий южный край встретил переселенцев тепло, по-родственному. И люди — не соврал служивый — действительно оказались приветливыми, душевными, помогали новоселам на первых порах очень много. Из лежащего рядом аула белобородые степенные аксакалы приходили сказать новому соседу "салам алейкум" — "мир вам". Советовали, как располагать окна в строящемся доме — не по-российски, не на южную сторону, как сажать виноград и непривычно сладкий картофель — батат на непривычной лессовой земле, которая хоть и желта с виду, а по плодородию любому чернозему не уступит.

Аульная молодежь, та больше руками старалась — саман замесить, кирпич сырцовый слепить или еще что. Словом, не в гости к "азиатам" попали, а в большую дружную семью. И оттого светло было на душе, словно вся жизнь начиналась сызнова, даже палящее туркменское солнце казалось ласковым и приветливым, как люди, приятным, как диковинное питье — чал из сквашенного верблюжьего молока, к которому приохотили радушные аульные туркменки.

Иван устроился на железную дорогу, Александра — поденщицей в ковровую артель. Старших детей определили в техникум, младших — в школу.

И пошли мелькать годы один за другим, да кто их считает, когда все ладно и складно! Радовалась Александра за мужа, радовалась за детей. Вся жизнь ее горела этой радостью, помыслы ее были о них. Младшие детишки взрослели, старшие дочери уже на выданье были.

— Эх, и закатим мы свадебку! — мечтал отец. — Будет пир на весь мир и балалайка в придачу.

Было у него неладно со здоровьем — еще с германской носил в обожженных легких остатки газа. Но крепился, виду не подавал, хотя все суше и трескучее становился кашель, все чаще пятнали щеки кирпичные плиты румянца.

Ему исполнилось сорок пять лет, когда началась Великая Отечественная война. Тайком от жены он ходил в военкомат, говорил убедительные слова комиссару, доказывал свою пригодность к военной службе. А дома, вроде ненароком, пытал у жены:

— Ничего нового не слыхала? У нас поговаривают, что моему году черед подходит. А и правильно делают. Молодежь у нас боевая, решительная, но пороху не нюхала. Без нас, стариков, фашистов не победить.

А жена знала, догадывалась, куда он ходит тайком, но молчала, и лишь сердце сжималось тоской при мысли о новой разлуке: жег его разгорающийся уголек вечного огня человеческого.

Настойчивость оказалась сильнее военных параграфов и врачебных заключений.

— Призывают в армию, — коротко известил Иван Николаевич и для убедительности положил на край стола повестку.

— Выходил все-таки? — так же коротко спросила Александра Михайловна.

— Ты что, мать!..

— Ладно, не маленькая. Знаю, куда каждый день бегал.

— Ты понимаешь, дело какое…

— Понимаю. Два раза тебя у смерти отмолила. Третий раз не пущу. Не пущу!

Молча посмотрел Иван на жену.

Молча смотрела Александра в темные глаза мужа и прочла в них твердую, неотступную решимость.

И вдруг оба разом виновато улыбнулись, словно прочитали мысли друг друга. Вздохнула Александра Михайловна:

— Где вещмешок-то прячешь?

И пошла доставать полотенце и смену белья.

Воинский эшелон уходил на рассвете, но Иван Николаевич мог побыть дома только до полуночи. Когда наступила минута прощания, Александра Михайловна достала новенькую семилинейную лампу, зажгла ее, поставила на подоконник.

— Заблаговременно, гляжу, припасла, а, мать?

Она глянула строго, неулыбчиво, и сухие глаза были словно подсвечены изнутри.

— Присядем, отец, перед дорогой.

А дорога выпала Ивану Николаевичу трудная, большая — бои под Москвой, Калининская операция, разгром 9-й немецко-фашистской армии, освобождение Калинина и, наконец, Сталинград. Оттуда пришло три письма, написанные старательным почерком человека, научившегося грамоте уже в зрелые годы и потому уважительно относящегося к каждой букве.

Больше писем не было. Но она ждала.

Трудное было военное время, только и спасение, что продуктовые карточки. Но однажды случилась беда: потеряла она хлебные талоны — самую главную карточку. До получения новой — почти месяц впереди, а дома — дети голодные. Как быть? Чем кормить их?

Целый день бродила по городу как неприкаянная, до самого темного вечера. Как забрела в аул — самого того не заметила. И вдруг — в дальней темноте отсвет пламени, негасимый огонь надежды! Словно толкнуло сердце — побежала на свет. И лишь тогда опомнилась, когда увидела, что тамдыр горит — круглая глиняная печь, в которой местный хлеб — чурек — пекут.

— Извините… — сказала и повернула назад.

Но хозяйка тамдыра не отпустила, расспрашивать стала, а прощаясь, дала половину горячего чурека:

— Корми своих баранчуков и девок; дала бы целый чурек, да у самой мал мала меньше.

Домой шла — как на крыльях летела: спасибо тебе, добрая душа! Сегодня сыты — завтра что-нибудь придумаем!.. А думать-то и не пришлось. Утром постучалась в дверь женщина:

— Ты та самая баджи[10], которая хлебный талон потеряла? Вот тебе маш[11], суп из него детям сваришь. — И предупреждая возражение: — Не спорь! Я сестра Гули, у которой ты чурек взяла!

Так и пошло с того дня — то женщина, совершенно незнакомая, то мальчик:

— Баджи, брынзы тебе принесла…

— Тетенька, мама чурек прислала…

— Возьми, сестра, пригоршню пшеницы, поджаришь ее — вкусная коврурга получится.

А если она пыталась возразить: чем, мол, отквитаюсь, сердились:

— Своя ты нам, не чужая! И твой джигит, и мой — с одним фашистом воюют. Бери, не обижай людей.

Война громыхала у западных границ страны. А писем всё не было. Александра Михайловна, боясь даже подумать о плохом, успокаивала себя как могла, с тревогой следила за горящей на подоконнике лампочкой — она и керосин научилась подливать, не гася фитиля. Однажды проснулась с тягостным предчувствием беды, но лампа горела, как и всегда, ровно.

А днем пришло письмо. Официальное, на машинке.

Дети плакали навзрыд. Не сумела сдержать слез и Александра Михайловна. Но она не поверила в гибель мужа. Такое однажды уже было, значит, и сейчас произошло недоразумение, ошибка, может быть. Мало ли чего не случается на войне.

Время шло. Отгремел салют Победы. Вернулись домой все, кто мог вернуться. Заросли травой фронтовые окопы, и безвестные солдатские могилы стали вровень с землей. Вышла замуж младшая дочь за статного черноглазого парня из аула, и сынишка у них народился. По старому туркменскому обычаю — чтобы не лежало имя в земле — нарекли его по деду Иваном. "Иван Мере-дов" — непривычно это для слуха россиянки, но для нее это было прекрасным созвучием, ибо прикипела она сердцем к щедрой туркменской земле, и земля эта своими могучими соками сохранила ее детей, возродила ее Ивана в черноглазом туркменском мальчишке с русским именем, который называл ее иногда по-русски — "бабушка", а иногда по-туркменски — "эне".

Ее радовали подрастающие внуки, радовала светлая солнечная жизнь, счастливые улыбки на лицах людей. Но она продолжала ждать. Нет, это была не мания, не исступление слепой веры. Просто ожидание стало сутью жизни.

Она ждала всегда — просыпаясь утром, здороваясь с почтальоном, хлопоча по хозяйству, встречаясь на улице с прохожими. Наиболее острым и чутким ожидание становилось ночью, когда она вслушивалась в дробный топот маленьких ног дождя, в шорох заплутавшегося в листьях ветра, в призывные голоса далеких тепловозов, в грозный громовой рев проносящихся в ночном небе реактивных истребителей. Сердце екало, и замирало, и стучало набатной тревогой. Что ему надо, этому маленькому, усталому сердцу?

Слух ее напряженно высеивал из общей мешанины звуков звуки знакомых шагов. Порой она явственно различала скрип калитки, сдерживаемое покашливание и даже голос, окликающий, может быть, ее. Но она не спешила бежать на этот голос, понимая, что он — лишь плод воображения. Понимала рассудком, а сердце невольно вздрагивало, напрягалось, болело. И она думала: а может, он в плен попал и носит сейчас его, горемычного, по дальним заморским странам. А может, так контузило, что память напрочь отшибло — и имя свое забыл, и дом, и семью. Пишут же в газетах о таких встречах через четверть века!

Когда в Ашхабаде был воздвигнут обелиск и зажжен огонь Вечной Славы в память о Неизвестном солдате, она зачастила туда. Сперва приходила просто так, потом стала приходить как на молчаливое свиданье — с Иваном, с теми, кто не вернулся, и с теми, кто, вернувшись, носит в себе жестокие следы войны, и с теми, кто знает о войне лишь понаслышке.

Со временем она все больше и больше укреплялась в мысли, что, пока будет приходить сюда, пока горит в сердце ее огонек ожидания, до тех пор не замутится ясное небо дымом пожарищ, а женские глаза — слезами разлук и безысходного горя. Пока она здесь — незыблем будет мир на земле и в людях.

…И вот сидит она неподалеку от обелиска и смотрит добрыми вечными глазами Женщины. Сменяется почетный пионерский караул. Молодые солдаты принимают присягу. Низко-низко склонился к плитам и что-то шепчет старый грузный человек с осколочным шрамом на лице. Может, он тоже слышит, как под цоколем обелиска стучат сердца павших воинов?

Люди идут и идут — молодые, пожилые, старые. Кто — с цветами, кто — просто ради того, чтобы минуту постоять здесь в молчании. Идут, чтобы прикоснуться на миг сердцем к Бессмертию.

А она сидит и встречает всех — хранительница Негасимого Огня, хранительница бессмертия и мира.

Сапаргельды Аннасахатов

ПОБЕГ

(перевёл В.Курдицкий)

Осень тысяча девятьсот девятнадцатого года.

Штормит седой Каспий. Словно в каком-то чудовищном хороводе двигаются по нему огромные водяные горы, с гулом и грохотом разбиваются о красные уступы прибрежных скал. И, разбитые, уползают прочь, змеино шипя и плюясь клочьями белой пены.

Вдалеке от берега, как на гигантских качелях — вверх и вниз, вверх и вниз, — качается баржа, стоящая на штормовых якорях. Странно, что якорные цепи выдерживают эти сумасшедшие рывки. Но они — выдерживают. И баржа, скрипя и треща всеми своими стыками и сочленениями, всей своей многотонной массой, принимает на себя тяжелые удары волн, взлетает на вершину водяной горы и тут же ухает в черный провал, чтобы через минуту снова взлететь вверх и снова низринуться в бездну.

Плохо старухе барже. Плохо матросам, которые изредка появляются на танцующей палубе и быстро скрываются в кубрике. Но хуже всех тем тридцати пяти, которые заперты в трюме.

Тридцать пять человек лежат в душной стонущей тьме, обливаясь липким потом, и прислушиваются к шабашным голосам шторма. Сквозь рев и вой разбушевавшегося моря их обостренный слух улавливает тонкий свист ветра в снастях, надсадный скрип мачты, глухой гул перекатывающихся по палубе незакрепленных предметов. Им даже кажется, что они слышат хриплое кваканье чаек, хотя, конечно, никаких чаек в такую шальную погоду не может быть над морем. Но смертникам простительно ощущать то, что недоступно чувствам других.

Позавчера, когда море было еще спокойно, на баржу заявилась группа офицеров в сопровождении дам. Разгоряченные пирушкой в офицерском собрании, ищущие острых впечатлений, они приказали выстроить на палубе арестованных большевиков и начали оскорблять их, не стесняясь присутствия женщин.

Большеголовый ротмистр Савинов, тараща круглые, в белых свиных ресницах глаза, тыкал острым концом сабли в грудь арестованных, издевательски спрашивал, какие будут претензии у "господ большевиков", и обещал им скорое избавление от всех жизненных неудобств.

Тридцать пять человек, выстроенных на палубе, молчали. Они знали, что Савинов не просто бахвалился. Уже несколько партий арестованных увозили с баржи на катерах в открытое море. Оттуда доносилось редкое татаканье пулемета, и катера возвращались пустыми. Та же участь ждала и оставшихся в живых.

Когда под острием савиновской сабли на теле узника выступала кровь, дамы взвизгивали. Это можно было принять если не за сочувствие к пытаемым, то за инстинктивное отвращение к боли и страданиям.

Когда натешившаяся компания собиралась восвояси, Савинов подозвал к себе матроса и спросил, может ли баржа идти в открытое море только под одними парусами. Получив утвердительный ответ, распорядился немедленно снять паруса и сдать их на пристань.

Этот последний савиновский укол был для узников намного ощутимее всех остальных: он лишал их давно вынашиваемой надежды — попытаться спастись бегством на барже. План побега разрабатывался долго и тщательно, были взвешены все "за" и "против", разработаны детали, распределены роли. И вот — все рухнуло.

Для изнуренных пытками, голодом и постоянным ожиданием смерти людей это было равносильно катастрофе. Наиболее слабые не выдержали. Черный как смоль кызыларватец дядя Никодим поседел за одну ночь. Бухгалтер Красноводской пристани Мазинов сошел с ума. Вырываясь из рук товарищей, он кричал и буянил до тех пор, пока его не увели конвойные. Некоторое время с палубы доносились приглушенные вопли Мазинова и ругань матросов. Потом послышался тяжелый всплеск, и все затихло. Узники поняли, какая участь постигла товарища.

К вечеру налетел шторм. Он бил и трепал баржу, выл тысячеголосым воем. В душном воздухе трюма трудно было дышать, люди обливались потом, кто-то стонал, видимо, в беспамятстве.

Девятнадцатилетний парень Гундогды примостился на какой-то ветоши в углу трюма. Когда тебе всего девятнадцать лет, трудно думать о собственной смерти, даже если она топает по палубе баржи шипами кованых английских ботинок. И поэтому, хотя Гундогды и не забывал зловещие слова ротмистра Савинова, он не мог себе реально представить, как это все произойдет и что за этим наступит. Человек по натуре деятельный и порывистый, он больше всего мучился от вынужденного безделья и гнетущего молчания в трюме. И несказанно обрадовался, когда негромкий, глуховатый голос руководителя казанджикских большевиков Николая Даниловича попросил всех собраться поближе.

Люди зашевелились, завздыхали, закашляли, сползаясь к Николаю Даниловичу, сгрудились вокруг него. Он, немного выждав, заговорил:

— Товарищи, все мы приговорены к смерти. Нас могут расстрелять в любой момент — через неделю, на рассвете, через полчаса. Мы были очевидцами гибели многих друзей и знаем, что контрреволюционная свора пощады не ведает, но мы — большевики и не имеем права покорно ждать, пока они приведут в исполнение свой приговор.

— А что мы можем сделать?! — жарким полушепотом отозвался кто-то. — Кто нам поможет?

— Бакинским комиссарам не помогли, ашхабадским — не помогли, Полторацкого в самом Мерве расстреляли… Куда уж нам помощи ждать… Разве чудо случится какое…

"Кто же это ноет, как старая женщина?" — Гундогды пытался по голосу определить говорящего. А Николай Данилович сказал:

— Ты не прав, Федор, и сам это понимаешь лучше, чем кто-либо другой. Чуда не будет, и помощи сложа руки мы ждать не станем. Мы обсудили план побега. Кое в чем он порушился из-за Савинова. Но бежать из лап контрразведки — это тебе, Федя, не в трубу гудеть. ("Ага, — догадался Гундогды, — значит, это трубач из полкового оркестра ныл!") Тут на каждом шагу осложнения могут быть, и если мы при каждой неудаче станем падать духом, то потеряем право называться большевиками.

— Кончай, Данилыч, тюрю крошить, — прогудел густой бас, — рассусоливать некогда, дело делать надо.

"Варламов! — узнал Гундогды и непроизвольно улыбнулся: ему был очень симпатичен этот немногословный, огромный, налитый бычьей силой железнодорожник, напоминающий какого-то легендарного, сказочного богатыря. — Все были бы такими, как Варламов или Николай Данилович, не сидели бы мы в этой вонючей барже!"

— Верно сказано! — поддержали Варламова. — В такую штормягу все беляки по домам сидят, а мам это на руку. Упустим случай — другого не дождемся.

"Это Тихонов говорит!" — снова догадался Гундогды. Он вдруг ясно представил себе казанджикское депо и всех, кто пригрел его сиротскую судьбу, кто учил железнодорожному делу.

Договорились быстро. Самое сложное было — открыть дверь трюма. Это поручили Варламову и трубачу Федору, который при всем своем малодушии не уступал силой казанджикскому машинисту. Они первыми поднялись по ступенькам трапа, за ними увязался Гундогды. Остальные замерли внизу и ждали затаив дыхание, готовые по первому сигналу ринуться наверх.

Слепой случай, который обратил внимание ротмистра Савинова на паруса баржи, сейчас оказался на стороне узников: то ли по неосмотрительности часового, а вернее, из-за бешеных скачков баржи засов двери не был заперт. Варламов шепотом сообщил об этом вниз, и трап сразу же заполнился жарко дышащими в затылок друг другу людьми.

Рывком распахнув дверь, они вывалились на палубу, в сырую и воющую коловерть шторма. Часовой не успел сообразить, что произошло, как на него навалился Варламов всей своей восьмипудовой массой, смял, затискал в широко разинутый рот матроса его собственную бескозырку.

Гундогды проворно подхватил английскую одиннадцатизарядку часового и, чувствуя себя неизмеримо сильным, устремился на помощь остальным, рассыпавшимся по палубе. Он бежал, почти ничего не видя в слабом свете болтающегося на мачте фонаря, подставив раскрытую грудь влажным ударам ветра, исполненный восторга и свирепой решимости.

Все было кончено в несколько минут. Смелым сопутствует удача. Семнадцать караульных были накрепко заперты в трюме. Недавние узники, почти не веря в свое освобождение, обнимались, поздравляя друг друга.

Большая шлюпка едва-едва вместила в себя всех беглецов. Николай Данилович посадил на весла наиболее опытных гребцов, сам сел на руль.

Море успокаивалось. Но все еще бродили по нему водяные холмы, качали шлюпку, как детскую люльку, обдавали людей острыми, колючими брызгами. У Гундогды сладкой жутью екало сердце всякий раз, когда шлюпка с гребня волны ныряла вниз, и спирало дыхание, когда очередная волна медленно, будто нехотя, поднимала лодку на свою бело-зеленую спину.

— Дружнее, ребята, дружнее, веселее! — подбадривал гребцов Николай Данилович, стараясь направлять нос шлюпки в сторону от порта, редкие огоньки которого скорее угадывались, чем просматривались в отдалении. Там, в стороне, волны были как будто потише и пониже, значит, отмель, а возможно, и коса в море выступает. Чем быстрее люди ступят на сушу, тем больше шансов на успех. Но вдруг, перекрывая все звуки, над морем сипло и протяжно завыла сирена.

Беглецы замерли. Некоторые даже затаили дыхание, словно это могло оборвать тоскливый зловещий вой, осминожьим щупальцем тянувшийся от баржи к лодке.

— Черт тебя дери! — выругался сидящий рядом с Гундогды Кузнецов, затравленно оглядываясь по сторонам. — Не догадались мы сирену подпортить…

— Что верно, то верно — проморгали, — подтвердил Тихонов.

— Давай греби! — вдруг гаркнул Варламов, и гребцы, очнувшись, откинулись на банках, второпях и вразнобой срывая лопастями весел воду.

Об осторожности думать уже было некогда. Шлюпка могла перевернуться, но это не волновало людей. Берег, горы — вот единственное, что занимало их существо.

Николай Данилович поминутно посматривал в сторону порта. Огоньки там мигали по-прежнему редко и тускло. Но это было обманчивое спокойствие. Вот тревожно заревели гудки пароходов на Красноводском рейде — видимо, их капитаны решили, что на город напал пришедший из Астрахани флот красных. Послышались безобидно слабые на расстоянии хлопки винтовочных выстрелов, рассыпалась дробь пулеметной строчки. Вспыхнули и скрестились в небе два желтых прожекторных столба, поскребли темный и низкий, как потолок трюма, облачный покров. Потом гигантские огненные ножницы упали вниз и принялись стричь пену с верхушек волн, подбираясь все ближе к шлюпке.

— Пропали! — обреченно выдохнул кто-то из беглецов.

Гундогды показалось, что это опять трубач Федор.

Николай Данилович строго прикрикнул на паникера и приказал гребцам пошевеливаться, хотя те и так старались изо всех сил, хрипя от напряжения и сдирая кожу ладоней рукоятками весел.

Борта шлюпки, которую то и дело захлестывали волны, едва возвышались над поверхностью воды. Обидно было пропадать именно сейчас, когда до берега с его спасительными горами рукой подать, когда на чашу весов надо бросить всего каких-то полсотни ударов веслами.

Но вот беглецы стали торопливо выгружаться из шлюпки. Твердая земля качалась под их ногами, у каждого сил оставалось только на то, чтобы лечь на влажный песок косы и не двигаться. Но они — двигались. Разгрузили шлюпку от тех немногих запасов провизии и воды, которые удалось захватить с баржи, столкнули ее в море и краем косы двинулись к берегу, в сторону гор.

Кузнецов все оглядывался по сторонам.

— Ты чего? — спросил Варламов.

— По-моему, где-то в этой стороне должен находиться военный госпиталь. Не нарваться бы.

Николай Данилович хлопнул себя ладонью по лбу.

— Запамятовал, старый дурень! Точно на госпиталь выходим. Ну, пронеси еще разочек, мать пресвятая богородица… А ну, товарищи, кто с оружием — передайте, чтобы ко мне подходили!.. Теперь мы не кто-нибудь, а боевая единица, отряд, скажем, и действовать должны сообразно. Кто к винтовке не свычен, прошу честно сказать. Оружия у нас на всех не хватает, потому оно должно быть в умелых руках. Пашетный, у тебя имеется винтарь? Нет? Товарищи, передайте кто-либо свою винтовку Пашетному — он стрелок отменный, в Сибири белку дробинкой в глаз бил…

Перегруппировавшись, имея впереди вооруженный арьергард, а сзади — заслон, отряд двинулся дальше. Эта перегруппировка и жесткие командирские нотки, прозвучавшие под конец в голосе Николая Даниловича, взбодрили людей, подтянули, как бы прибавили сил. Разговоры смолкли, слышался только мерный скрип песка под ногами, да ветер все никак не мог угомониться, свистел и плескался недалекой водой.

Шедший впереди Николай Данилович подал знак остановиться, а затем по цепочке — приказ "Ложись!". Отряд замер, распластавшись на песке. Кто-то шел, беззаботно напевая. Николай Данилович резко ударил идущего, а Варламов зажал ему рот своей широкой, как лопата, жесткой ладонью. Упавший ворочался и глухо мычал.

Пленника обыскали, заткнули ему рот его же собственным раздушенным платком, поставили на ноги. Подпоручик, подняв дрожащие руки перед дулами винтовок, огорошенно моргал, и было видно, что случившееся не доходит до его сознания. Его поместили в центр отряда и пошли дальше — вдоль длинной госпитальной стены, вдоль скалистого выступа, к повороту.

Опасаясь погони, двигались всю ночь. Голодные, вконец уставшие люди еле передвигали ноги. Идти по горам было трудно. Острые камни рвали ветхую обувь, ноги многих были окровавлены, — темными пятнами крови на скалах отмечал отряд свой нелегкий путь к свободе и борьбе.

Ох, эти горы… Недаром в народе их называют проклятыми богом горами. Ни источника на них, ни деревца, ни травинки. Кажется, они появились не в дни общего сотворения мира, а только вчера пробили земную твердь и теперь злорадно щерят ножевые зубы скал, ухмыляются трещинами, пучатся облизанно лысыми валунами.

Когда лучи восходящего солнца высекли из кремневых гребней скал красные искры, Николай Данилович объявил привал. Метрах в десяти по склону виднелась пещера. Люди карабкались к ней на последнем пределе сил и, едва добравшись, падали на землю и засыпали.

Пленный подпоручик настолько выдохся, что его пришлось тащить вверх за руки.

Гундогды и Николай Данилович забрались в пещеру последними. Командир не набрался духу поставить часовыми кого-либо из этих смертельно измученных людей и решил охранять их сон сам.

Он сел у входа, прислонившись спиной к каменному выступу. Мягче мягкой перины казался этот камень усталому телу, манил прилечь, забыться от всех тревог и забот. Николай Данилович только покряхтывал да вздыхал, боясь заснуть ненароком.

Пощипывая первый пушок на подбородке, отросший за время тюремного заключения, Гундогды смотрел на спящих людей. Большинство из них год с лишним томилось в белогвардейском застенке. Их худые, разбросанные в стороны руки носили следы пыток, тонкие шеи, казалось, чудом могли держать на себе голову, изможденные, с провалившимися щеками лица обросли бородами, — не люди, живые мумии лежали перед Гундогды, и ему было до боли жаль их, недавно незнакомых, а сейчас самых близких, самых родных. И место прежней слепой ярости в его сердце постепенно занимала сознательная ненависть к тем, кто превратил этих людей в живые трупы, кто топчет и терзает туркменскую землю, кто хочет заслонить для него, Гундогды, и для всех его братьев по крови проглянувшее солнце, кто стремится снова ввергнуть народ в тьму бесправной и беспросветной жизни.

Юноша подсел к Николаю Даниловичу, помолчал приличия ради и негромко спросил:

— Где мы находимся сейчас?

— К Кайли вышли, — со вздохом ответил Николай Данилович. — Вон в той стороне она, Кайли.

Гундогды огорченно покачал головой.

— Далеко еще идти. До Красной Армии километров триста идти надо. До самого Бахардена идти — по пустыне, без воды, без пищи. Как дойдем?

— Обязаны дойти, сынок. Да и Красная Армия навстречу нам движется…

Сонная одурь, как маской, стягивала лицо Николая Даниловича. Он пошевелил складками на широком лбу, стараясь ослабить эту маску, пригладил ладонью редкие седые волосы. Вгляделся в расстилающуюся долину и даже отшатнулся:

— Казаки!.. К Кайли скачут!

— Казаки… — повторил, как эхо, Гундогды.

— Разбуди-ка, парень, Варламова и Кузнецова. Только осторожно, других пока не булгачь, — прошептал Николай Данилович.

Посовещавшись, казанджикские большевики пришли к выводу, что надо немедленно уходить. Не исключена вероятность, что казаки рыщут в поисках беглецов с баржи. Но даже если это и не так, благоразумнее держаться подальше от мест, где можно столкнуться с беляками — для серьезного боя нет ни сил у людей, ни возможностей, — с семнадцатью винтовками и скудным запасом патронов много не навоюешь.

Упитанный, изнеженный подпоручик не смог долго выдержать темпа, взятого отрядом. Задыхаясь, он ловил воздух широко раскрытым ртом, как выброшенная на берег рыба. По его лицу струйками стекал пот, расстегнутый китель пестрел влажными пятнами.

— Отпустите меня! — умолял подпоручик. — Я никому-никому не скажу, что видел вас! Честное благородное слово, не скажу!.. У меня невеста… к свадьбе готовились…

— Не хнычь, шагай себе! — беззлобно, но чувствительно подталкивал его в загорбок Варламов. — Ты лучше скажи, сколько своими белыми ручками людей на тот свет отправил.

— Ей-богу, ни одного! — страстно божился подпоручик, спотыкаясь на ровном месте и прижимая руки к груди. — Честное слово благородного человека, ни одного вашего пальцем не тронул!

— А кого же ты, господин хороший, трогал?

— Никого не трогал, поверьте мне!.. Я ведь в армии без году неделя!.. Ну, отпустите… Зачем я вам нужен? Клянусь вам, ноги совершенно отнимаются, сил нет…

Он вдруг сел посреди дороги и заплакал навзрыд. Гундогды смотрел на него с брезгливым сочувствием, как на раздавленную колесом арбы лягушку.

— Может, в самом деле отпустить, ну его к ляду? — нерешительно предложил кто-то.

Никто не возразил — хватало забот помимо возни с осточертевшим подпоручиком. Оставив его, отряд направился к плоскому хребту, за которым угадывалось ущелье, тянущееся на восток. А обрадованный подпоручик сидел на дороге и кричал вслед уходящим благодарные слова и клятвы.

Низкое солнце заливало густым багрянцем край неба. И подпоручику почудилось, что усталые, размахивающие руками путники не идут, а плывут по кровавому потоку заката. Он суеверно перекрестился и проворно вскочил на ноги.

Ночь прошла спокойно. А днем отряд нарвался на засаду. Паники и растерянности не было, хотя все понимали, что это конец, но встретить его надо было достойно.

Люди залегли за валунами и принялись отстреливаться — расчетливо, экономно, неторопливо. Торопиться им было теперь некуда.

К полудню отряд недосчитывал семи человек. Из оставшихся половина была ранена. На каждую винтовку приходилось по одному, по два патрона. А со стороны белогвардейцев стреляли беспрерывно, и пулемет грохотал как одержимый, рождая в каменной груди ущелья гулкое эхо. Грозными шмелями звенели и жужжали пули, с визгом рикошетили от валунов. Прижимаясь к земле, беглецы выжидали, берегли последние патроны, но кольцо окружения неумолимо стягивалось.

Гундогды трясло от нервного возбуждения. Он уже расстрелял весь свой запас патронов и зло косился на бесполезную винтовку. Разве вот только штык у нее…

— Николай Данилович, если мы так лежать будем, нас всех как цыплят перебьют. Давайте врукопашную, в штыки, а? Может, прорвемся, а?

Старый большевик понимал, что шансов прорваться нет и одного на сто. Но ждать, пока их возьмут голыми руками, тоже не годилось. Штыковой удар решили приурочить к той минуте, когда белогвардейский пулеметчик будет менять ленту.

"Это есть наш последний и решительный бой", — подумал Николай Данилович словами "Интернационала" и слабо усмехнулся: да, последний. Жаль, что последний, хотелось бы еще подраться, своими глазами хотелось бы увидеть землю, полностью очищенную от контрреволюционной скверны, посмотреть, какой она станет, свободная земля рабочих и крестьян…

Дробный топот копыт прогремел по ущелью. И на опешивших от неожиданности белогвардейцев с криками "алла!" обрушились всадники в лохматых папахах и с подоткнутыми за пояс полами халатов.

— За мной! В атаку! — вскочил Николай Данилович.

И остатки отряда с винтовками наперевес пошли в штыковую атаку.

Смешались конные и пешие, русские и туркмены, крики "алла!" и "ура!". Почти все белогвардейцы полегли под ударами сабель и штыков. Лишь малой части удалось прорваться. Нахлестывая коней, они умчались без оглядки. Не знал Гундогды, не знали кизыларватец Золотарев и казанджикский машинист Варламов, что спасает свою шкуру и ротмистр Савинов. Иначе вряд ли он ушел бы живым.

Победа была полной. Спасенные люди со слезами радости обнимали своих неожиданных спасителей. А те вначале недоумевали, но потом вошли во вкус и тоже стали обнимать русских.

— Не забыл мои слова, сынок? — возбужденно сказал Николай Данилович, обнимая Гундогды за плечи и близко заглядывая ему в глаза. — Не забыл? Вот они, наши корни и наши жилы! Вот он, трудовой народ! В самую трудную минуту поспешили на выручку!..

— Но откуда они узнали, что мы в беде? — недоумевал Гундогды.

Этого Николай Данилович не знал.

— Пойдем спросим вон у того яшули, — предложил он, — это, кажется, предводитель джигитов.

Худощавый человек с седой бородой и острыми, проницательными глазами, в богатом тепьпеке, спешившись, стоял возле своего коня. Джигиты вытряхивали у его ног торбы савиновского воинства.

Николай Данилович, пораженный, остановился. Из торб сыпались на землю тумары, гонджуки, букавы, белезики — многочисленные украшения туркменских женщин. Потом на всю эту груду серебра упали несколько тяжелых и длинных женских кос. Седобородый яшули потрогал их мягким носком ичига, поднял глаза на Николая Даниловича, покачал головой, вкладывая саблю в ножны.

— Нехорошее дело сделал баяр Свин. Совсем дурное дело сделал. Сказал: за тот год налоги не платили, за этот год не платили. Заплатим, сказали ему, если остались должны. А он наших женщин встретил, руками их трогал, вот украшения их отнимал, косы резал, позорил женщин наших. Вот как скверно поступил баяр Свин. — Яшули снова покачал осуждающе головой и, видя сочувствие в глазах седого русского сердара, закончил: — Кто такой позор терпеть может? Аллах, сказали мы, это не баяр, а бешеный волк, которого надлежит убить. Мы сели на коней и поехали догонять баяра Свина. Оказывается, он не только нас обижает, но и ваш земной путь хотел укоротить?

— Спасибо вам, дорогие братья! — от души сказал Николай Данилович и крепко, обеими руками, пожал руку яшули.

Тот улыбнулся неожиданно мягкой, детской улыбкой.

— Спасибо, спасибо… Вам тоже спасибо.

Над одним из убитых белогвардейцев стоял хмурый Варламов и сосредоточенно скреб в затылке.

Гундогды подошел и удивился:

— Да ведь это тот самый офицер, которого мы вчера отпустили!

— Точно, — неохотно согласился Варламов. — По всему, это он, паскуда, навел Савинова на наш след.

— Овцой прикидывался — сердце шакала имел! — возмущенно сказал Гундогды. — Как так можно?

— Все они шакала в сердце носят! — Варламов сердито плюнул и пошел прочь, ворча: — Сразу надо было придушить его, как кутенка…

А тем временем два рабочих человека, два седых сердара туркмен и русский, — дружески беседовали между собой. И по всему было видно, что на соединение с Красной Армией, которая вела бои в окрестностях Ба-хардена, пойдут не остатки беглецов с баржи, а сильный объединенный отряд туркменов и русских.

Аллаберды Хайдов

БАРС

(перевёл В.Курдицкий)

Острые отроги гор похожи на зубы в ощеренной пасти какого-то неведомого зверя. Они темнеют, когда случайное облако приглушает солнечный свет; они влажно и хищно взблескивают, когда вновь обрушивается на них поток света. Кажется, чудище затаилось и терпеливо ждет свою добычу — ждет час, день, вечность.

Но это чисто человеческая фантазия. У барса горные отроги не вызывают никаких ассоциаций. Он лениво лежит в тени на скальной площадке, почти неотличимый по цвету от каменной россыпи. Он сыт, полон истомы и мог бы даже замурлыкать от избытка благодушия. Однако понимает, что не к лицу властелину гор мурлыкать словно несмышленому котенку, и поэтому сдерживает свое желание.

Желтые, похожие на янтарь глаза барса полузакрыты. Но и сквозь узкие щелочки он прекрасно видит все, что творится в ущелье. Вон крадется знакомая куцая лиса. Особой симпатии к ней барс не испытывает — сказывается врожденная неприязнь кошачьей породы к лисам, шакалам, волкам и прочей собачьей братии. Но куцую не трогает: привык к ней. Живет она тихо и скромно. Правда, порой таскает остатки его, барсовой, добычи. Он это терпит: джейранье стадо, которое он "пасет", велико, недостатка в свежей еде не ощущается.

За кем же охотится куцая? Ага, понятно: куропатка ведет на водопой своих великовозрастных отпрысков, и лиса решила воспользоваться удобным моментом. В данном случае сочувствие барса на стороне лисы. Кекликов он недолюбливает. Мясо у них вкусное, однако слишком мало его и слишком много перьев. А главное — очень уж суматошны и бестолковы. Крадется барс к джейранам, а куропатки в траве. Нет, чтобы потихоньку убраться с дороги — сидят, затаившись, до тех пор, пока носом в них не ткнешься. Только тогда улетают и шуму поднимают столько, что уж ни о какой охоте думать не приходится. Хоть бы всех их куцая передавила!

Барс непроизвольно подбирается, и мускулы его начинают подрагивать, словно это он охотится, а не лиса. Внимательно следит за куцей, уже откровенно заинтересованный исходом охоты. Вот лиса затаилась. Прыгнула. Поспешила! Улетели, только несколько перышек осталось. Ну и дура, ходи голодная. Барс презрительно отвернулся от неудачницы.

Солнце поднималось все выше, тени перемещались. Желтое пятно света легло на край площадки, поползло к лапе барса. Покосился на пятно, подтянул лапу. Пожалуй, пора домой — пещера хранит ласковую прохладу ночи, там он сладко уснет до захода солнца.

Последний раз окинув взглядом ущелье, барс приподнялся. И замер. Звук, заставивший его насторожиться, не оставлял сомнений — это перепуганные джейраны. Плотным табунком выскочили они из-за поворота и, не сбавляя скорости, промчались мимо. Барсу ничего не стоило поймать одного из них, но он был сыт, а для забавы не убивал.

Его в этот момент занимало другое: кто напугал джейранов? Его джейранов, его собственное стадо, на которое никто, кроме него, не имел прав. Как-то попыталось оспорить его право семейство пришлых волков. Все вместе они были сильнее барса, но он выследил их поодиночке и убил — волка, волчицу И двух волчат-переростков. Потом заявился бродяга-барс. Это был бой на равных, и чужак убрался подобру-поздорову. Может, снова он? На этот раз так легко не отделается.

Барс усиленно принюхивался и раздражался оттого, что ветер дует не к нему, а в сторону неведомого врага. Вспомнилось, что еще на заре, далеко в низине, скрытой от взора зарослями арчи, кто-то долго выл и рычал дурным голосом. Может, это он гонится теперь за джейранами?

Наконец чуткое ухо уловило шорох катящихся камней, и барс сжался в тугой ком мускулов, готовых каждый миг бросить его на пришельца. Шорох становился все явственней. Потом из-за поворота появился Двуногий. Барс вздрогнул и чуть расслабился.

Вышел второй Двуногий. Они присели на корточки возле большого валуна и стали смотреть по сторонам. Наклонились к земле. Может, они не джейранов вынюхивают, а его, барса? Но почему же они не чуют запаха, ветер-то дует прямо на них? И зайца не чуют, хотя тот совсем рядом с ними притаился.

Вот выпрямились, пошли по тропинке. Заяц сиганул в сторону и юркнул под арчовый куст. Двуногий дрогнул, замер. Испугался? Но зайца не боятся даже джейраны! А что, если рявкнуть на двуногих погромче, предупредить, чтобы убирались с чужого участка?

Но барс не рявкнул — что-то его удержало. Он весь дрожал от желания прыгнуть, когда двуногие проходили мимо, и опять же смутное опасение принуждало его не шевелиться, лишь плотнее прижиматься к скале.

Когда двуногие скрылись из виду, барс мягко, не шевельнув ни единого камешка, спрыгнул на тропу, понюхал следы. Они пахли так же, как прошлой весной, когда двуногие появились в его владениях.

Собственно, была еще самая ранняя весна, и ее хмельное дыхание туманило голову владыки гор, как и всему живому. Барс по натуре отшельник, он предпочитает и жить, и сражаться, и умирать в одиночку. Однако в конце зимы, когда оглушительным становится птичий гомон и свист, когда теплой волнующей влажностью начинает дышать сама земля, даже барс начинает тяготиться одиночеством. Неприкаянно бродит он по своим владениям, часто не обращая внимания на легкую добычу, и не рычит, а громко мурлычет, как большая тоскующая кошка. Он беззастенчиво и бездумно нарушает границы чужих владений и не успокаивается, пока не услышит ответного мяуканья.

Любовный хмель проходит быстро. Расставаясь с подругой, барс уже посматривает на нее холодновато.

Так было и в прошлый раз. Покинув мать своих будущих детенышей, которых он, по всей вероятности, никогда и не увидит, барс возвращался в свое ущелье — усталый, голодный, полный стремления хватать и терзать живую плоть. Путь пролегал через предгорную низину, и там он вдруг увидел притаившееся незнакомое существо. Очертаниями и грязновато-блеклой окраской — желтое с зеленым — оно напоминало черепаху. Но, во-первых, таких огромных и нелепых черепах ему еще никогда не встречалось, во-вторых, пахло оно незнакомо: едко и отвратительно. Барс даже чихнул, потер нос лапой и на всякий случай негромко зарычал, хотя существо, кажется, не собиралось на него нападать.

Осмелев, он походил вокруг, и ноздрей его коснулся новый запах. Запах вел в горы, в ущелье! Барс вознегодовал и немедленно кинулся по следам пришельцев, пылая жаждой убийства. Следы становились все отчетливее, к ним примешался запах джейрана. Для барса было ясно, что эта матка с детенышем и что пришельцы идут именно за ними. Это был грабеж, наглое нарушение всех законов. Но тут ухнул и прокатился по горам удар грома, за ним — второй и третий. Горы, как и барс, любящие покой, отозвались негодующим ворчанием, глухим гулом неудовольства.

Барс остановился и недоуменно поднял морду. Он знал, что за грохотом обычно сверху льется вода, это неприятно, и надо прятаться в укрытие. Однако небо было безоблачным, дождем и не пахло. Но гром остудил ярость зверя, вернув ему обычную осторожность, — он свернул с тропы и полез по скалам. И вовремя: на тропе появились двуногие. Один из них тащил на спине джейраниху, другой нёс две кривые палки.

До этого барсу не приходилось встречаться с людьми, и раздражение уступило место любопытству. Вслед за двуногими он спустился в лощину. Здесь он стал свидетелем новых чудес. Двуногие разодрали панцирь черепахи, и там образовалось нечто похожее на небольшую пещеру. В нее швырнули джейраниху, залезли сами. Черепаха хрюкнула, затряслась и вдруг дико взревела. Барс от неожиданности подскочил на месте, как мячик, и тоже рявкнул. Из черепахи сверкнул огонь, грохнуло, что-то со свистом стегнуло по веткам арчи, под которой укрылся барс. Он не знал, что это картечь, но почуял опасность и поспешил убраться подальше. Уже издали он видел, как черепаха тронулась с места, поползла все быстрее и быстрее, пока не скрылась из глаз.

За год барс успел позабыть об этом происшествии. Но вот двуногие появились снова, и в памяти зверя зашевелилось что-то недоброе и тревожное. Он пошел по следу охотников.

Долго выискивали убежавших джейранов двуногие. Барс смотрел на них и удивлялся их глупости: чего они карабкаются по скалам, когда даже кеклики знают, что джейраны по выступам, опоясывающим гору с севера, давно уже вернулись на то место, откуда их спугнули. Он сам, когда не было особой охоты размять мускулы в погоне, пользовался этой глупой привычкой джейранов, чтобы, спугнув, залечь на их обратной тропе и взять прямо налетавшую на него добычу.

Уже совсем стемнело, когда охотники не солоно хлебавши, конвоируемые барсом, спустились из ущелья в низину. Они развели костер, подвесили над огнем чайник, достали из машины снедь и бутылку водки.

А для барса наступило время охоты, но он колебался, издали наблюдая, как двуногие возятся вокруг своей черепахи. Охотиться не хотелось: слишком обильным был завтрак, к тому же не удалось отдохнуть.

Пока он гадал, в низине вспыхнул огонь. Барс удивился, так как свет был необычным — неравным, движущимся, словно живое существо. Зверь долго смотрел на него, пока любопытство не возобладало над всеми прочими чувствами. И тогда барс подобрался поближе, прилег в зарослях ежевики. Двуногие ели, махали передними лапами, издавали громкие неприятные звуки. Особенно раздражали резкие, однообразно чередующиеся возгласы. Барс не понимал, что люди хохочут, и в горле у него рокотало сдерживаемое рычание.

Охотники кончили ужин. Один из них швырнул пустую бутылку в кусты ежевики. Барс воспринял это как нарушение нейтралитета и перестал сдерживать рвущийся из горла рык. Он не собирался нападать, он просто заявлял двуногим о своем присутствии и о своем праве на эту землю.

Двуногие заметались. Один из них схватил палку. Из палки вырвалось ослепительное пламя, грянул гром, и острая боль обожгла бедро барса. Он знал, каким горячим бывает накаленный солнцем камень, но эта боль была горячее, и барс большими прыжками помчался в темноту. За спиной еще раз грохнуло, неведомый жук свирепо провыл над головой.

Барс не пошел в свою пещеру, а отыскал себе укромный уголок в ближних скалах и всю ночь зализывал рану. Его слегка лихорадило. Перед рассветом он спустился к ручью, но много лакать не стал — вода расслабляет, а он должен чувствовать себя сильным для борьбы. Война объявлена не им, но она — объявлена. И теперь оставалось либо признать силу двуногих и покинуть обжитые места, либо сражаться. Барс предпочел последнее.

Когда верхушки гор стали розовыми, двуногие зашевелились. Их голоса доносились до него как дальний комариный писк, но барс зло прижал уши, оскалился и глухо заворчал.

Потом двуногие пошли в горы. Барс пропустил их и пошел следом. Древний инстинкт, который еще в незапамятные времена заставлял его предков уступать дорогу человеку, подсказывал, что враги сильнее его. И потому выбрал тактику, которую применил когда-то в борьбе с волчьей стаей, — он решил нападать на двуногих поодиночке.

Случая пришлось ждать долго. И постепенно боевой пыл остывал, уступая место усталости. Тем более что и раненая нога ныла, ступать на нее было больно, и голод начал заявлять о себе. Барс проглотил на ходу несколько ящериц, но это была не пища, а так, недоразумение одно.

Все же терпение его было вознаграждено: двуногие решили наконец разойтись. Один направился дальше по джейраньей тропе, а другой стал спускаться, пробираясь сквозь заросли арчи. Барс поколебался несколько мгновений и двинулся за ним.

Он полз между камнями и сам походил на продолговатый камень. Он ступал мягкими подушечками лап по мягкой траве, и шаг его был неслышным, как полет серой совы. Если бы еще чуточку улеглось раздражение, не так бы сосало в желудке и не болела нога!..

Охотник присел отдохнуть. Барс тоже прилег. Их разделяло не больше десяти шагов — два прыжка, а может, и один. Щелчок зажигалки заставил зверя вздрогнуть и подобраться. Но страшного ничего не последовало, лишь дым пощекотал ноздри барса и заставил его сморщиться, чтобы не чихнуть. Он смотрел на красноватый уголек сигареты в руке двуногого, а охотник, озираясь, обводил биноклем вокруг.

Неизвестно, что заставило старого козла теке — ворчуна и отшельника — спуститься с кручи. То ли искал уединения после драки с молодым и сильным соперником, то ли потянуло на свежую травку. Барс услышал его шаги и сварливое бормотание, когда козел был еще далеко. Но он шел прямо на барса, и надо было что-то предпринимать. Случись это в иной обстановке, зверь не задумался бы свернуть козлу шею, но сейчас перед ним противник, и барс пополз в сторону.

В этот момент заметил теке и охотник. Он знал, что этот козел находится под защитой закона, но он и на джейранов охотился незаконно весной, когда у них маленькие детеныши, да и слишком сильным было искушение заполучить великолепные рога.

Охотник затаился, ожидая, когда козел подойдет. И тот действительно появился из зарослей.

Произошло что-то нелепое и страшное. Грянул гром, козел рухнул подкошенный, но тут же стремительное, как молния, тело рванулось из кустов и упало человеку на грудь, сшибло с ног, и тот покатился по земле.

После первой атаки барс отскочил — свирепый и взъерошенный. Он ждал ответного нападения, чтобы с новой яростью сомкнуть клыки на горле врага, рвать его брюхо когтями задних лап. Но двуногий лежал не двигаясь. Барс слизнул с усов незнакомую на вкус кровь и вызывающе зарычал.

Двуногий продолжал хранить молчание. Барс осторожно подошел, понюхал, потрогал лежащего лапой, каждую секунду готовый ударить. Двуногий был жив, но почему-то притворялся мертвым. Он не пытался укусить хотя бы раз — так не поступает даже суслик: один из них, пойманный барсом, довольно крепко цапнул его за нос, прежде чем испустил дух.

С врагом, который не сопротивляется и не бежит, барс драться не мог. Его сородичи пользовались у людей дурной славой, но разве ведомо людям, что у барсов существует свое понятие чести?

Он повернулся, чтобы уйти. И увидел второго двуногого.

Он увидел бледное жало пламени, но не услышал выстрела. Просто рухнула на голову гора — и свет померк.

Потом он вскочил и прыгнул. Не на двуногого, а в промоину, оставленную горным потоком. Сзади трескуче рвался воздух, а он мчался все выше и выше, к спасителям-скалам. Из-под его лап с шумом сыпались камни — он не обращал на них внимания. Дальше, дальше, дальше от этих коварных двуногих!

Добравшись до пещеры, барс забился в самый дальний угол. Он лежал там, пока зашло солнце. Но и с наступлением темноты не оставил убежище, а только подвинулся к выходу из пещеры. Ныла нога, жгло голову, на которой пуля, ударившая вскользь, вспорола кожу. Недоумение и растерянность томили барса. Ночь, когда он чувствовал себя неподвластным владыкой, сегодня таила в себе что-то новое, угрожающее, неодолимое. Ночь стала не союзницей, а врагом, подкрадывающимся со всех сторон.

Барс лежал, обхватив лапами валун и положив на него голову. Прохлада камня немного приглушила боль. Но на сердце было тоскливо. И зеленые огоньки звериных глаз то разгорались, то гасли в кромешной тьме пещеры.

ИЗГНАННИЦА

Она не знала поверья, что белолобый осел приносит хозяину несчастье. А если б и знала, все равно случившееся могло вызвать только недоумение.

Сколько помнила себя, она все время жила в загоне рядом с коровой, которую презирала за лень и никчемность, и овцами — к ним она испытывала снисходительную благожелательность.

Конечно, в жизни бывает всякое: порой хозяин и покрикивал на нее и даже стегал хворостиной. Она не слишком обижалась, хотя и не всегда чувствовала себя виноватой. Это было временным, случайным, все быстро приходило в норму, и хозяин, задавая сена корове, подбрасывал охапку и ей. Да не в охапке дело, а в ласковом прикосновении хозяйской руки. Становилось понятно: хозяин погорячился и теперь жалеет, и Белолобая, поворачивая голову, тепло дышала в его ладонь.

Скотный базар тоже не новость. Бывала она здесь всего два раза, но память у нее хорошая, и никаких неприятностей от скотного базара Белолобая не ждала.

Непонятное началось к вечеру, когда хозяин направил ее не обычной дорогой к дому, а в степь. Шли довольно долго, к горам, пока дорогу им не пересек ручей. Здесь хозяин остановился, посмотрел по сторонам, вздохнул и снял с Белолобой седло. Она поняла это как разрешение отдохнуть — и удивилась: целый день ведь отдыхала на базаре. Однако, щипнув травы раз-другой и ощутив во рту восхитительный вкус, позабыла обо всем на свете. Эту траву обдували прохладные степные ветры, она таила в себе свежесть воды и солоноватый привкус земли.

Краем глаза Белолобая видела, как хозяин потрогал ногой седло и пошел прочь.

Наевшись до отвала, она захотела пить. Ручей разливался здесь небольшим озерцом, источавшим сильный запах. Белолобая понюхала, постояла и стала медленно цедить сквозь зубы невкусную воду — что поделаешь, если другой нет, случалось пить и похуже.

Потом она выбрала местечко повыше, куда еще попадали лучи закатного солнца, улеглась и задремала. Чуток был ее сон: она проснулась от шума крыльев и сразу же вскочила. Большой орел сердито заклекотал, запрыгал и, развернув крылья, тяжело полетел в сторону барханов. Она была полна, как добросовестно набитый чувал, и все же снова потянулась к траве, теперь уже разборчиво выщипывая то сочные стебли чаира, то душистый евшан, то нежные лепестки горного клевера.

Жевала лениво и ждала хозяина. А хозяин все не возвращался. Это было непривычно и тревожно, потому что уже стемнело и на небе появились звезды, пора бы возвратиться в загон, где можно поспать, уткнувшись мордой в теплый овечий бок.

Подождав еще немного, Белолобая побрела к дороге. Сначала шла, бесшумно переступая по дорожной пыли маленькими копытцами, потом побежала. И когда ветер донес до ее ноздрей знакомые запахи поселка, она почувствовала такое волнение, какого не испытывала прежде.

Вот и загон. Но дверь оказалась запертой. Ослица остановилась в недоумении, прислушиваясь: утробно сопит, пережевывает свою бесконечную жвачку эта толстобокая дура корова, мелко похрустывают травой овцы. Овцы учуяли Белолобую и тихонечко приветливо заблеяли.

Вытянув шею, Белолобая посмотрела через ограду загона. Она увидела корову и овец, увидела свой пустой угол и жалобно закричала, зовя хозяина.

Хозяин вышел сонный и сердитый. Поднял с земли палку, больно ударил Белолобую по спине. Ничего не понимая, она шарахнулась от него; хозяин снова ударил. Она заметалась по двору под жгучими ударами палки, а дверь загона все оставалась закрытой. Белолобая выбежала на улицу. Хозяин вроде бы успокоился. Но когда ослица направилась в ту сторону, где росла капуста, он снова догнал ее и опять стал бить.

Она не понимала, в чем провинилась, за что на нее такая напасть, и со всех ног бежала по улице поселка, сопровождаемая бранью хозяина и лаем проснувшихся собак.

Наконец сердитый хозяин отстал. Возле чьего-то забора, под низким тутовником, Белолобая остановилась, перевела дыхание.

Впервые пришлось ей спать под открытым небом, поэтому спала она вполглаза и проснулась — чуть начало светать. Первым побуждением ее было — идти домой. Но вспомнилась хозяйская палка, от которой все еще ныли бока…

День начинался как будто самый обычный. Идя в стадо, протяжно мычали коровы, блеяли овцы. Появились куры и принялись рыться в соломе и свежем навозе. Закричали ослы, требуя корма, воды и работы.

У Белолобой дрогнуло горло, но она сдержалась и не стала кричать. Впервые не закричала поутру. Ей не нужны были ни трава, ни вода, ни работа. Она хотела только одного: очутиться в своем углу загона и почувствовать на шее ласкающую руку хозяина.

Так и стояла в нерешительности до тех пор, пока не увидела мальчика. Он тоже был ее хозяином, младшим хозяином, и Белолобая, сразу позабыв все свои страхи и сомнения, доверчиво потянулась к нему. Мальчик накинул на нее недоуздок, сел верхом, сказал: — "Хых!" — и Белолобая послушно засеменила своими тонкими точеными ногами.

У нее легкая поступь и хорошее настроение. Она изо всех сил старается понимать, что приказывает ей мальчик, охотно выполняет все его приказания и радуется, что ее нашли рано утром, что на ней едут и разговаривают с ней. Ей легко нести на себе мальчика, ей хочется не идти, а бежать. Бежать далеко-далеко, к барханам, хоть там и летает злой желтоглазый орел. Но мальчик приказывает остановиться, и она понимающе останавливается возле седла, которое вчера бросил хозяин. Мальчик седлает ее, снова садится, и Белолобая трусит дальше в степь.

Солнце поднялось уже на полтора дерева, когда мальчик остановил ослицу возле Соленого ручья. Там сидели и прихорашивались утки. При виде непрошеных гостей утки закрякали и шумно улетели.

Мальчик снял седло и недоуздок, попоной вытер Белолобой спину, погладил ее по лбу и между ушей.

— Вот мы и приехали, — сказал он, — здесь тебе и жить. Трава есть, вода есть, а там для тебя дела не осталось: на машинах всё возим, на машинах работаем. Ты теперь как живое ископаемое — никому не нужна, ни к чему не годна. Жалко тебя, но что делать. Как-нибудь проживешь. Все лучше, чем в Заготживсырье тебя сдавать. Живи, не сердись на нас…

Белолобая слушала его, опустив голову. Она знала, что, когда говорят "хых", надо идти; когда говорят "ишш", надо остановиться, понимала и еще кое-какие человеческие слова. Но такую длинную речь понять было трудно, и только по тону мальчика ослица понимала, что он не сердится на нее, не собирается бить, и ей было радостно.

Мальчик присел к ручью и стал смотреть, как бурлит и пузырится вода, словно под ней огонь. Потом вымыл руки и умылся. Для питья вода была неподходящей — не зря ручей назывался Соленым, — поэтому мальчик пить не стал. Он расположился на склоне бархана, напился из фляжки, развернул платок и разложил на нем чурек и брынзу.

Посматривая на него, Белолобая щипала траву, стараясь не уходить далеко.

Мальчик брынзу съел, а с куском чурека подошел к ослице. Касаясь его ладони нежными шелковистыми губами, она с удовольствием взяла лакомство и, вполне успокоенная, снова вернулась к своей траве.

— Прощай, — вслед ей сказал мальчик. — Где-то здесь, говорят, другие ослы живут — найдешь себе компанию, веселее будет. Прощай…

Он медленно пошел по тропинке туда, где темнела ниточка асфальтовой дороги, по которой во все стороны с ревом проносились машины. Одна из них остановилась, и мальчик уехал.

Его отсутствие не вызвало беспокойства у Белолобой. Она вдосталь наелась, как накануне, напилась и уснула на солнышке. После тревожной бессонной ночи спала крепко и долго, ни орел, никто другой ее не тревожил.

Зато ночь была еще хуже предыдущей: Белолобую нещадно кусали комары. Несколько раз она ложилась на песок и каталась. Отряхиваясь от песчинок и комаров, снова и снова кричала, зовя хозяина. Хозяин не отвечал, но неожиданно где-то неподалеку отозвался осел. А вскоре и появился — серый, как мышь, широкогрудый. Остановился возле Белолобой, соблюдая ритуал знакомства, пошевелил ноздрями, принюхиваясь, и дал обнюхать себя. Потом неторопливо спустился к ручью, напился и пошел прочь, исполненный собственного достоинства.

Через несколько шагов оглянулся, удивленный, что Белолобая не идет следом. Немного помедлил, словно размышляя, покачал тяжелой ушастой головой. Белолобой очень не хотелось оставаться одной, она уже сделала шаг по направлению к Серому, но тут взгляд ее упал на брошенное седло — нет, нельзя уходить, надо дождаться младшего хозяина. И она снова призывно закричала.

За всю ночь она почти не сомкнула глаз, напряженно прислушиваясь к трескам, шорохам, писку и другим непривычным звукам. Заслышав плеск и тихое пофыркивание у ручья, Белолобая подошла поближе в надежде, что вернулся Серый. Но это был не он, а какие-то поджарые пугливые козы. Она все равно обрадовалась, ее одиночество кончилось. Однако пахло от нее хлевом и человеком, и осторожные джейраны на всякий случай отошли подальше, посовещались, сбившись тесной стайкой, и вдруг исчезли, словно растворились в темноте. Белолобая обиделась на неучтивых коз, трубно высказала им вслед свое мнение по этому поводу и стала ждать более общительных гостей.

Вдалеке завыли шакалы. С этими тварями ей встречаться не приходилось, но инстинкт подсказывал, что здесь на знакомство напрашиваться не стоит. И она примолкла, чутко поводя ушами. Звуки были неприятные, тоскливые и в то же время угрожающие, они вызывали непроизвольную дрожь, желание очутиться в укрытии. Но вокруг были только кустарники и барханы.

Ближе к рассвету шакалий вой прекратился. Уставшая от напряженного ожидания, Белолобая прилегла. Однако тут невесть откуда появился верблюд. Склонив голову набок, он стоял над Белолобой и разглядывал ее с высоты своего роста.

Белолобая торопливо, будто в знак уважения, встала, легонько потерлась о толстую мосластую ногу гостя. Верблюд приветливо посопел, свидетельствуя, что и он рад приятному знакомству.

К сожалению, и его обществом Белолобая утешалась недолго: как и Серый, верблюд ушел восвояси, едва лишь утолил жажду. Вконец расстроенная, Белолобая стала щипать траву, благо уже всходило солнце.

При желании она могла бы найти дорогу домой, хотя на этот раз путь был намного длиннее. Но что-то удерживало ее. То ли она твердо решила дождаться младшего хозяина и поэтому время от времени подходила к седлу и обдавала его своим теплым и шумным дыханием, словно спрашивала, долго ли им еще ждать; то ли при мысли о доме вспоминались и незаслуженные и очень чувствительные побои.

Так или иначе Белолобая провела весь день у Соленого ручья. Наевшись, она стояла, опустив голову к воде, и какие-то неясные образы, будто призрачные струйки, проплывали в ее памяти, обтекая самое главное и неприятное — чувство одиночества и беспомощности.

С наступлением темноты появился Серый. И когда он, утолив жажду, пошел прочь, Белолобая шумно вздохнула, последний раз посмотрела на сиротливо лежащее седло и побрела за Серым. Он принял это как должное, с уверенным равнодушием сильного, и даже не покосился в ее сторону. Она не обиделась. Поняла, что так и надо, что это — в порядке вещей. Решение было принято, и отныне ее хозяином становился этот широкогрудый косматый здоровяк. Во всяком случае, так думала она.

Чем дальше, тем меньше становилось занудливых комаров. И воздух делался теплее. Это было так же приятно ощущать, как приятен был для слуха неторопливый, размеренный перестук копыт Серого.

Подошли к ветхому домику. Он чернел дверным проемом и пустыми окнами, был тих и не источал знакомого человечьего запаха, но это было жилье человека, и Белолобая остановилась, удивляясь нахальству Серого, который потопал прямо в дом, повозился там малость и улегся. Белолобая принюхивалась еще с полчаса, пока наконец не рискнула прилечь подле него.

Где-то совсем рядом в чернильной тьме ночи взвыл шакал. С равнины ему ответил второй, третий. Белолобая испуганно вскочила, готовая бежать, спасаться, как только побежит Серый. Но он лишь ухом повел, и тогда она поняла, что опасности нет, и успокоилась, прижавшись к теплому боку нового покровителя.

С рассветом они отправились на пастбище и паслись рядышком весь день, а к вечеру снова вернулись к покинутому чабанскому дому.

Потянулись дни, похожие одни на другой, как кустики колючки. Постепенно Белолобая привыкала к вольной жизни, и смутные видения прошлого все реже и реже посещали ее. Она отъелась и окрепла, и хотя наступающая зима давала о себе знать, особенно по ночам, Белолобая не слишком беспокоилась — на ней отросла плотная косматая шерсть, которая довольно сносно защищала от холода.

Вой шакалов давно перестал привлекать ее внимание. Будь они, эти крикливые звери, больше и сильнее ослов, обязательно напали бы. А не нападают, значит, и тревожиться не о чем. Тем более, что ни разу даже на глаза ей не попались — сами боятся.

Зато она увидела маленькую рыжую собаку с густым, как веник, хвостом. Рыжих было много, и, видать, жили они совсем не дружно, так как всегда шныряли украдкой и прятались не только от Белолобой, но и друг от друга. По ночам они возились в кустах и злобно тявкали по-щенячьи, а утром исчезали в норах. Пахло от них скверно, и к обычной их вопи частенько примешивался запах свежей крови, от которого Белолобую просто мутило. На больших и смелых сельских собак рыжие совершенно не походили, и Белолобая прониклась к ним глубоким презрением — никакого сравнения с тем, былым, ее пренебрежением к корове. Удивлял немного Серый. При виде лисиц он, всегда спокойный и добродушный, вдруг зло прижимал уши, скалился и, если рыжая пробегала поблизости, норовил лягнуть ее. А несколько раз даже сам гонялся за лисицей.

Дикая жизнь была Белолобой все еще в новинку. Она не знала, что за плечами Серого уже два года вольного бродяжничества, что на его долю выпало немало тягот и испытаний. Одно из них связано с лисицами. Это случилось суровой и снежной зимой. Много дней шел тогда тяжелый мокрый снег. Из-под него почти невозможно было достать траву. Серый оголодал и ослабел, уныло бродя по снежному насту. И тогда на него напала стая голодных лисиц. Он отбился сравнительно легко — осел не лисья добыча, — однако навсегда сохранил к ним ненависть.

Дни шли, становилось всё холоднее. Зарядили дожди. Подмытая непрерывным током воды, рухнула стена дома, где нашли себе пристанище Белолобая и Серый. Разбуженные грохотом, они еле успели отбежать — весь дом осел грудой глины.

Второй раз Белолобая лишилась крова. С тоскливым недоумением смотрела она, как потоки дождя сглаживают глиняный холм; из темных глубин ее памяти всплыло забытое уже чувство одиночества и беспомощности, которое она впервые испытала несколько месяцев назад, брошенная на произвол судьбы.

Но тогда рядом с ней не было Серого! И Белолобая с надеждой взглянула на него. А он постоял, опустив к земле тяжелую голову, и пошел своей неторопливой, размеренной поступью в дождевую тьму. Белолобая засеменила следом.

Сперва идти казалось легко. Потом ноги стали скользить и разъезжаться на глинистой почве предгорья. Белолобой стоило немалых усилий не упасть и не отстать от Серого, а он шагал себе как ни в чем не бывало, словно по ровной сухой дороге.

Занялся мутный рассвет. Дождь стал мельче, зато поднялся ветер. Он задирал шерсть на боках Белолобой и вгонял в тело дождевые капли, как мелкие колючки. Белолобая устала и уже не раз спотыкалась на камнях, которые все чаще попадались под ноги. Она сердилась на Серого и очень боялась, что он уйдет и бросит ее одну. Он остановился у подножия скалы. Осыпь камней сбоку и острый выступ сверху образовывали неглубокую нишу. Ветер дул с противоположной стороны, и дождь не попадал в этот укромный уголок — здесь было тихо и сухо. Белолобая с протяжным вздохом облегчения улеглась, Серый задремал стоя.

Дождь перестал к полудню. И хотя тучи продолжали висеть над головой, все же стало немного веселее. И ев-шан, промытый и смягченный дождем, казался особенно вкусным. Травы в горах было куда больше, чем на равнине. Белолобая подумала: нет худа без добра.

Вскоре выяснилось, что эти благодатные места ведомы не только Серому. Здесь нашли пристанище несколько верблюдов и табунок одичавших ослов. Ослы проявили к Белолобой несколько повышенный интерес, и она, общительная по характеру, ничего не имела против того, чтобы присоединиться к ним. Однако Серый воспротивился этому и даже весьма чувствительно куснул Белолобую, когда та попробовала проявить самостоятельность.

Через несколько дней пришли люди и увели верблюдов. Белолобая долго провожала их взглядом. С какой-то обостренной отчетливостью, вероятно, от вида и запаха людей, вспомнилось прошлое, и ей мучительно захотелось, чтобы появился хозяин, чтобы он навьючил на нее груз, чтобы сердито кричал и даже бил ее палкой, лишь бы привел в родной загон, где приветливыми, тихими голосками блеют добрячки овцы и посапывает, жуя, эта привилегированная толстушка-корова…

Белолобая сделала несколько непроизвольных шагов и оглянулась. Серый пристально и угрюмо смотрел на нее. Он стоял неподвижно, как изваяние, до тех пор, пока она не подошла к нему вплотную. И только тогда зашагал в сторону, прочь от людей, от табунка ослов, от каменной ниши. Белолобая покорно следовала за ним.

Они нашли себе новый укромный уголок, и долго ничто не нарушало их согласного, мирного существования. А потом повалил снег. Он шел день и ночь и еще день. От непрерывного мелькания снежинок терялось чувство направления, под пушистым белым покрывалом скрылись очертания скал, исчезла трава. Серый и Белолобая пытались разгребать снег. Это было трудно, да и толку чуть: снега попадало в рот больше, чем травы. Так Белолобая узнала голод. От недостатка пищи она стала сильно мерзнуть. И нередко, вместо того чтобы искать корм, подолгу стояла на одном месте и мелко-мелко дрожала. Серый не мог ничем ей помочь, он и сам голодал, даже уши у него повисли, как у охотничьей собаки. Только вот охота была скуднее скудного.

Настал день, когда Белолобая ощутила непреодолимое желание лечь и больше не вставать. Инстинктивно она противилась этому желанию, но сил для борьбы оставалось все меньше.

Сквозь полузабытье она услыхала басовитое гудение жука. Потом показался и сам жук — угольно-черный на ослепительно белом снегу. Он полз и гудел и становился все больше. И Белолобая узнала его — он пришел оттуда, из ее прошлой жизни, он стал большим, как загон, и от него пахнуло волшебным ароматом сена.

Она поспешила из последних сил. Погрузив Морду в сено, жевала, жевала, жевала без остановки. И Серый рядом жевал. А машина шла дальше, оставляя глубокий след на снежной целине. Временами она останавливалась, и люди сбрасывали на землю большие охапки сена.

Помощь пришла вовремя. Когда изгнанники подобрали последний клочок сена, они уже оправились от слабости, а снежный покров улежался и стал тонким. Теплый влажный ветер быстро слизал снег совсем. И хотя вскоре опять подморозило, это было уже не страшно — трава вся на виду.

Только-только миновала угроза голодной смерти, а уж новые страхи подстерегали изгнанницу. Морозным вечером Серый насторожился и стал нюхать воздух. Белолобая тоже пошевелила ноздрями, но ничего особенного не унюхала. Посмотрела, куда уставился Серый, — там тоже никого.

Весь напрягшийся, Серый пошел, часто оглядываясь через плечо. Он пошел туда, где облюбовал себе лежбище старый могучий верблюд, тот самый, с которым Белолобая познакомилась у ручья на второй день своего изгнания. Был ли он таким же изгнанником или сам подался на вольные хлеба, неизвестно, но как добрый сосед вполне устраивал и Белолобую и Серого.

Верблюд тоже почуял опасность — перестал катать жвачку, прислушался, тяжело поднял с земли свое многопудовое тело и грозно фыркнул. Словно дождавшись сигнала, в ущелье ворвались два волка.

Серый и Белолобая отскочили за верблюда. Но волки знали, какая добыча легче. Один из них оказался возле Серого. Тот молниеносно развернулся. Точеные стаканчики его копыт были невелики, но крепки как камень. От сокрушительного удара волк клацнул зубами и, оглушенный, покатился по земле.

Белолобая была далеко не таким опытным бойцом, как Серый. Да и по силе ей не равняться с ним. Она тоже пыталась лягнуть кинувшегося на нее волка, но сделала это недостаточно проворно. Ее удар только на мгновение задержал прыжок зверя. В следующий миг волчьи клыки сомкнулись на шее Белолобой, она упала на колени. Слепой ужас захлестнул все ее существо, лишив способности к сопротивлению. В ее обезумевшем, налитом кровью глазу мелькнул светлый клочок неба, сразу же заслоненный темной массой. Хрустнуло — и режущая хватка на шее ослабла. Дрожа не телом, а каждой свой жилкой, каждым вздыбившимся волоском, Белолобая вскочила. Рядом под широкой мозолистой ступней верблюда дергался и скреб землю издыхающий волк.

Второй, оправившийся от удара, кружился возле осла. Но Серый, не потерявший присутствия духа, был начеку, готовый и лягаться и кусаться. И всё же волк прыгнул бы снова, не приди на помощь Серому верблюд. Он оставил поверженного врага и, полный воинственного негодования, двинулся на второго волка. Тот поджал хвост и с позором оставил поле боя. Верблюд постоял, подождал, прокатил снизу вверх по своей длинной шее желвак жвачки и спокойно вернулся к месту лежбища.

Раны от волчьих клыков сильно болели, хотя кровь уже не шла. Белолобая чувствовала себя совершенно разбитой и больше всего хотела покоя и неподвижности — больно было не только поворачивать голову, но и просто держать ее на весу.

Серый не пустил ее туда, где они обычно отдыхали, а заставил улечься неподалеку от верблюда. Здесь они и ночевали целую неделю, пока не поджили раны. Верблюд не возражал — он был покладист и добродушен. Правда, они все равно ушли от него, потому что наступала пора весны и любви, а любовь не терпит свидетелей, даже если это старый и добрый верблюд.

…Машина возвращалась с отгонного пастбища. Возле Соленого ручья шофер притормозил. Сидевшие в кузове люди сошли размять затекшие ноги.

Внезапно из-за бархана, подпрыгивая, как джейран, выскочил белолобый ослик. Выскочил, увидел людей — и замер.

— Папа, смотри! — закричал мальчик. — Смотри! Это же Белолобая! — И он пошел, призывно протянув руку.

Но ослик подпрыгнул и умчался прочь.

— Забыла нас, — грустно сказал мальчик. — Совсем одичала наша Белолобая.

— Ты ошибся, — возразил отец. — Это не она. Может быть, ее сын. А она никогда не забудет хозяина. Осел очень привязчив, и память у него хорошая.

— Напрасно мы ее прогнали, — сказал мальчик. — Она бы нас не объела.

— Да, — согласился отец. — Думаю, Белолобая где-нибудь здесь. Если бы найти ее, она пошла бы с нами.

Он был прав и неправ одновременно. Белолобая действительно стояла за барханом. Она слышала знакомые голоса людей, и сердце ее тянулось к ним. Но с другой стороны на нее смотрел Серый, а возле резвился белолобый длинноногий осленок. И она осталась на месте, даже не выглянула из-за бархана.

Тиркиш Джумагельдыев

В ПУСТЫНЕ

(перевела Т.Калякина)

Они возвращались с полевого стана, из самой глубинки, — до села было километров пятьсот.

— Может, за фисташками махнем? — предложил вдруг Азиз, сидевший в кабине рядом с Союном.

— За какими это фисташками?

Азиз недоверчиво усмехнулся.

— Уж будто и не знаешь?

— Понятия не имею.

— Вот и надо съездить — понятие будешь иметь. И детишкам гостинец. Махнем, а? Сейчас самый сбор. Видел хоть, как растут-то?

— Нет.

— И я ни разу не сподобился. А другие едут, привозят…

— Можно бы, конечно, да ведь крюк-то какой!

— Подумаешь, крюк! На машине небось не на верблюде. И чего раздумывать? Такой случай выдался!.. — Азиз отвернулся от Союна, всем видом показывая, как глубоко он в нем разочарован.

А может, и правда махнуть? Машина в порядке, трех месяцев нет, как получил. Союна потому и послали, что машина новая. Пятнадцать дней пробыл у чабанов на коше. Теперь вот гнал обратно в село — кой-чего чабанам подбросить.

— Шады бы такую машину, — не унимался Азиз. — Он и на старой то и дело туда гонял!

— Вот и достукался!

— Достукался!.. А ты видал его развалюху? Потому и попался. На такой его никто бы не догнал!

Помолчали.

— А ты дорогу-то знаешь? — спросил Союн.

— Ну, как сказать… На юг… Да в случае чего спросим, язык до Каабы[12] доведет! А вообще пустыня — это пустыня, тут всегда риск. Смелость нужна…

Это, пожалуй, правильно… Если каждый шаг размеривать да продумывать, и за десять лет пустыни не узнаешь. И всякий, кому не лень, укорять тебя будет. Шады Плешивого в пример ставить. Плешивый, конечно, пройдоха, жулик, и не больно-то ему надо подражать. Тот за фисташками, как к себе в сад катал. Конечно, если один разок съездить… Тем более — ребятишкам гостинец…

— Скажешь, когда свернуть.

Свернули на юг. Поехали по одной дороге — не то, на запад ушла; сунулись на другую — опять не туда. Рванули напрямик, без дороги.

Ехали дотемна, заночевали. На рассвете закрутил буран, небо с землей смешалось. До полудня отсиживались в овражке.

— Черт бы тебя подрал с твоими фисташками! — ворчал Союн, протирая ветровое стекло. — Давно бы уже в селе были.

— Зря психуешь, Союн… Не годится так…

— Тебе можно и не психовать. А мне через три дня обратно кати в пустыню!

Азиз промолчал. Он был отпущен на целых пятнадцать дней. Пробыл на коше три месяца, натосковался. Он уже решил: эти пятнадцать дней пальцем о палец не ударит, если только прогуляться куда. Все вечера с молодой женой сидеть будет — чаек попивать. Неплохо бы фисташек ей привезти, да вот буран, как назло…

— Садись! — Союн сердито хлопнул дверью. — Едем!

— За фисташками?

— Пошел ты со своими фисташками!

Он резко развернул машину и погнал ее на север. Союн так злился, с таким остервенением жал на стартер, будто под ним был не грузовик, а упрямый, норовистый ишак. Переключая скорости, он каждый раз больно толкал Азиза локтем.

Дорогу они проискали весь день — не нашли. Голодные, злые, остановились на ночевку.

Утром поднялись рано. Под ясным высоким небом лежала притихшая, истомленная вчерашней бурей пустыня. Сейчас Союн был даже рад, что попали в буран, — по крайней мере, совесть чиста, неизвестно еще, чем бы это кончилось.

— Чай пить не будем? — спросил Азиз, видя, что Союн включил зажигание.

— Не будем, — коротко ответил Союн.

Ехали до полудня. Молчали. Дороги не было.

Азиз не пытался приставать с разговорами, понимал, что творится на душе у Союна. Зря парень переживает. Положение, конечно, незавидное, только злиться-то пользы нет. Знать надо пустыню — не заблудишься!

Решили остановиться, напиться чаю; еда у них кончилась еще вчера, но вода пока оставалась.

Заварили чай. Союн налил одну пиалу, попробовал — вылил, вторую налил — опять выплеснул.

— Тьфу! Никакого вкуса!

Азиз усмехнулся.

— Это тебе с голодухи.

— Ну и нечего зубы скалить! Сбил с толку! Ищи вот теперь дорогу!

— Будет тебе дорога. Держи по тропке.

— По тропке!.. Неделю проищем!

Они проблуждали весь день, но к вечеру все-таки выбрались на дорогу.

— Ну вот, теперь не теряй, — примирительно сказал Азиз, заметив, что Союн отвернулся к окну, пытаясь скрыть радость. "Мальчишка ты еще, подумал он.

Сосунок!" — И вдруг схватился за руль. — Стой! — закричал он. — Стой! Овцы!

Союн затормозил, пригляделся. На дороге, шагах в двадцати от них, темнела какая-то куча.

— От отары отбились — точно! — Азиз выпрыгнул из кабины. — Это все вчерашний буран.

— Что будем делать?

— Везти надо!

— Куда?

— У первого же колодца отдадим. Хозяин потом найдется. Придется с ними попотеть. Тут их голов тридцать; если в овражек не загнать, не справимся…

Намаялись они крепко. Последнего барашка Азиз не стал загонять в кузов, схватил за ноги и поволок к росшему неподалеку кандыму.

— Резать хочешь? — испуганно спросил Союн.

— А что ж на него глядеть!.. — Азиз принялся связывать барашку ноги. — Есть-то надо!

— Не спеши. Может, еще явится кто…

— Э, да ты, я гляжу, трусоват! Неужто нам с тобой за такие труды ягненка не положено? А если б не мы, если б им волки встретились? Рожки да ножки остались бы… Ягненок этот наш, любой чабан сам бы тебе его предложил. Честно говорю, у чабанов такой закон! Отказываться начнешь, на спину привяжут — свои порядки… Так что давай поменьше рассуждай, лучше дровишек спроворь. Я с ним сейчас управлюсь…

Азиз придавил ягненку коленом голову и потянулся к ножкам. Союн отправился за дровами. "А может, Азиз и прав… — думал он. — Ведь если бы овцам повстречались волки, ничего бы от них не осталось. А так — всего один ягненок. Да еще и не съесть целого, тем более без хлеба…"

И вдруг Союн вспомнил, что у них не только хлеба — и соли нет. Он бросил топор и побежал обратно.

— Азиз! Не режь!.. Подожди!..

Азиз выпрямился. Барашек лежал, вытянув ноги, из горла у него сочилась кровь. Союн покачал головой:

— У нас же соли ни крошечки. Как есть будем?

— Соли нет?.. — Азиз огорченно покачал головой. — Плохо дело. Ладно, разводи костер — сойдет и без соли!

Костер развели большой, углей получилось много, они лежали яркие, красные, красиво было глядеть.

— Подумаешь, соль! — разглагольствовал Азиз, срезая с бараньей ляжки куски мяса. — Когда человек подыхает с голоду, он знаешь что делает? Снимает сапоги и варит! А у нас — вот! — Он бросил баранину на раскаленные угли; мясо зашипело, в воздухе вкусно запахло шашлыком. — Мясо без соли — это не соль без мяса! Я тебе ее сейчас целый пуд навалю, будешь есть? То-то. Давай чай заваривай, сейчас готово будет!

Пахло мясо очень вкусно, но Союн ел его без всякого аппетита, так, будто тряпку жевал…

— С солью бы, конечно, другое дело. — Азиз болтал, но уже без прежнего воодушевления. — Между прочим, есть такие люди на Севере — не помню, как называются, — так они мясо прямо сырым едят. К нам на кош русские приезжали, которые газ и шут, один на Севере работал, так он говорит: берут мороженое мясо, крошат ножом и едят…

— Тоже, наверное, не без соли…

— А может быть… Это я не спрашивал, врать не хочу… Да ты давай ешь! Мясо все-таки! Не мне ж одному отдуваться!

Наесться они наелись, но удовольствия никакого не получили. А под деревом лежала целая гора мяса.

— Что с остальным-то делать будем? — спросил Союн.

— Увезем! У первого же колодца отдадим: "Давайте прямо в котел!" И нам хорошо, и хозяевам. Ты, Союн, одно пойми: здесь пустыня, здесь свой закон. В селе там каждый сам по себе, а тут вроде как очередь: сегодня он тебя кормит, завтра — ты его…

Не очень-то все это убеждало Союна, Азиз не стал бы так рассуждать, если б это был его баран. И резать не стал бы торопиться.

— Не поймешь, как теперь и быть… — со вздохом сказал Союн. — Не сказать — воровство получится. Сказать — спросят: зачем резали…

— А что, с голоду подыхать?!

— Ну, до голода еще далеко…

— Слушай, кончай ты умничать! Надоело!

Перед самым заходом солнца подъехали к какому-то колодцу; ни Союну, ни Азизу бывать здесь не доводилось. Встретил их невысокий худощавый чабан.

— Ваши? — спросил его Союн, указывая на сгрудившихся в кузове овец.

Чабан удивленно глянул на него, бросился к машине и в одно мгновение оказался в кузове.

— Наши! Наши!

Он лазил между овцами, осматривал, щупал их, чуть не обнимал каждую.

— Надо ж, такая удача! — радостно твердил он. — И номера, и клейма — все наше! А мы уж боялись, пропали овцы!.. А все небось ты, черт рогатый! — дернул за ухо матерого барана. — Признавайся: ты отару перебаламутил! Стольких увести, а!.. Раз, два, три, четыре…

Чабан пересчитал овец и спрыгнул на землю.

— Двадцать два, один баран пропал. Ну и бог с ним! Ораз! — закричал он. — Ораз!

Из стоявшей неподалеку времянки вышел невысокий парнишка.

— Овцы наши нашлись! Нашлись, понимаешь?! Садись сейчас на ишака и гони к Мереду: скажи, овцы нашлись, Клыч велел возвращаться! А вы, ребята, заходите! В дом прошу, в дом! Чайку пока попьете, а я пирог испеку! Так мы вам благодарны — слов нет!

— Спешим мы… — неуверенно начал Азиз.

— Ничего, ничего, успеется! Не обижайте, ребята! Не могу я таких гостей голодными отпустить!

Союн и Азиз, понурив головы, направились к домику.

— Может, скажем? — вполголоса спросил Союн.

— Пошел ты!..

Когда уже совсем стемнело, Клыч вытащил из раскаленного песка горячий, начиненный бараниной пирог.

— Ну, ребята, наваливайтесь! — весело приговаривал он, разрезая пирог на куски. — Вас, видно, тещи любят! На свежанинку угодили: только-только барана прирезали. Пирог вроде бы ничего… Давай, водитель, давай, уж больно ты стеснительный… Так я вам благодарен, сказать не могу! А тот баран, он тоже не пропадет — в пустыне ничего не пропадает. Приведут, если волку не достался…

Союн поперхнулся и исподлобья метнул испуганный взгляд на Азиза. Тому, видно, тоже было не по себе — взмок, на лбу блестели капли.

— Э-э, гости дорогие! Кто ж так ест? Не нравится, видно… Ну если вам пирог мой не по вкусу, чай пейте! Или вон чал свежий… Ну что это за еда, честное слово?!

Ехать собрались уже ночью. Клыч начал уговаривать их взять в подарок ягненка.

— Возьмите, ребята! — просил он. — Возьмите! Свой ведь, не из колхозной отары. Возьмите, а!

Союн мучительно ждал: неужто Азиз не скажет, ведь самое время признаться. Может, он того решил счесть за подарок? Но все равно сказать надо.

Азиз промолчал, взять ягненка отказался наотрез, но про барана не сказал ни слова…

"Значит, Клыч так ничего и не знает, — мрачно размышлял Союн, вглядываясь в дорогу, освещенную неярким светом подфарников. — Надеется, что приведут барана. А его не приведут. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. И Клыч решит, что барана сожрали волки. Волки!.."

Они отъехали уже порядочно, как вдруг Азиз громко выкрикнул:

— Стой!

Ни слова не говоря, он выпрыгнул из кабины, встал на колесо, схватил завернутое в шкуру мясо и исчез в темноте.

Было уже за полночь, звезды казались совсем низкими. Союн поднялся на холм, огляделся. Внизу, в долине, едва видны были темные контуры домика, единственное окошко неярко светилось, и казалось, что свет этот все отдаляется, отдаляется…

Азиз возвратился глубокой ночью.

— Ну как?

— Положил у дверей. Зайти — совести не хватило. Помолчали.

— Ну что, едем? — спросил Союн.

— Едем! — Азиз вздохнул. — На обратном пути заверни к нему, ладно? Скажи что-нибудь… Заедешь?

— Ладно, заеду. Садись!

Машина нырнула в темноту. Вокруг безмолвствовала пустыня.

ЗАБОТА ДЖЕМАЛ

Мотоцикл остановился прямо против беседки, приехавший снял с руля руки, расправил тяжелые плечи и словно бы нехотя повернул голову, взглянул на женщину, подметавшую топчан.

— Здравствуйте, тетушка! — крикнул он, так и не дождавшись, чтобы женщина обратила на него внимание. — Нуры здесь живет?

— Здесь.

Женщина перестала мести, уставилась на незнакомца, во взгляде — тревога. Мотоциклист слез с седла, выпустил подставку, чтоб машина не завалилась набок, и направился к беседке. Шел не спеша, дышал шумно. Мясистое, припорошенное пылью лицо его казалось усталым. Дойдя до топчана, уселся, свесив ноги; так сел, будто к приятелю приехал, будто сто раз сиживал здесь. Помолчал, с силой провел по иссохшим от жары губам желтоватыми крепкими зубами и бросил небрежно:

— Воды бы дала, тетушка.

В три глотка осушил полную кружку, блаженно вздохнул, даже почмокал от удовольствия.

— Слушай, тетушка, — незнакомец кружкой почесал крупный прямой нос, — ты, случаем, не мать Нуры?

— Мать… А вы кто будете?

— Я-то? Прораб. Сынок твой практику у меня проходит. На-ка, забери кружку. А вода у вас недурна. Родниковая, что ли?

— Да…

— Почему Нуры сегодня не на работе?

— Прихворнул малость.

— А? Прихворнул? Так… — По тому, как прораб произнес эти слова, видно было, что он не поверил, и Джемал, вначале только дивившаяся странному гостю, начала злиться на него.

— Мой сын болен, — сказала она, отчетливо выговаривая каждое слово.

— Ясно. А вчера вроде ничего было…

— Вчера ничего, а сегодня заболел! Он в поликлинику пошел. Если нужен, подождите, скоро вернется.

Она отшвырнула в сторону веник, ушла на веранду. Гость усмехнулся, услышав, как Джемал ожесточенно загрохотала посудой.

— Тетушка! — окликнул ее. — Ты чего там бушуешь? Поди-ка лучше сюда. Я ведь по делу приехал — разговор есть.

Сразу стало тихо. На пороге появилась Джемал.

— Какой разговор?

— А вот какой. Вчера у меня со стройучастка вещь одну увели. Кроме твоего парня, сделать это некому. Он потому и на работу не вышел, больничным решил прикрыться… Пистолет он украл!

При слове "пистолет" Джемал вздрогнула, словно внезапно увидела перед собой страшное черное дуло. А гость сидел спокойно, говорил негромко, лениво, вроде бы и не особенно старался убедить. Что же это? Неужто правда? Нуры украл? Пистолет? Украл и сказался больным? Но ведь он горел всю ночь! Он болен по-настоящему. А вдруг?.. Вдруг он и занемог с перепугу? Украл, а потом испугался — ведь он непривычный… Да и вещь-то какая! Пистолет…

Джемал попыталась представить себе Нуры с пистолетом в руке — ничего не получилось. Нет! Врет этот начальник.

— Мой сын не мог ничего украсть. Он болен. Всю ночь в жару метался. Горячий был, как тамдыр. А ты… Как не совестно…

— А чего ж совестно: я ж его не щупал, горячий он, не горячий.

— А вы мне верьте! Всю ночь возле него глаз не сомкнула. Мне веры нет — у доктора спросите, поликлиника-то — вон она, рядом. Да и чего вы к парню прицепились? Видели, как он пистолет брал?

— Тетушка, не шуми. — Незнакомец по-прежнему был невозмутим. — За глотку брать меня не надо. Я не видел, как твой сын увел пистолет, мне и необязательно видеть. Я в корень гляжу, ясно? Так что давай мы с тобой сядем рядком и потолкуем ладком. Ты пойми: я ведь мог сразу в милицию. Не пошел, потому что знаю ваше положение: ты овдовела недавно, Нуры — твой кормилец. Я, между прочим, тоже человек, зачем мне парня губить. Он теперь практику проходит, два — три месяца, и свидетельство в руках. А строители сейчас нарасхват. Мы хоть и не больно ученые, а зашибаем покрепче, чем всякие там врачи да учителя. Прошлый месяц каменщик один триста пятьдесят получил. Я уж не говорю про левые… Одним словом, ты меня поняла: сыну твоему нужно свидетельство об окончании, а если я отправлюсь в милицию, из училища выставят в два счета. Ясно? Ты сейчас поди пошарь там у него, тихо, мирно, и вынеси мне этот самый пистолет. А парню мы ни словечка и не скажем, чего зря шуметь? Все будет шито-крыто! — Ленивые глаза его невозмутимо и беззлобно глядели на Джемал. — Иди пошарь.

— Да чего шарить?! — вскинулась женщина. — Не мог Нуры взять! На что ему ваш пистолет?!

— Э, тетушка, это вещь нужная.

Джемал прикусила губу. Пойти поискать? Но тогда, значит, она допускает, что Нуры мог взять чужую вещь. Да еще пистолет! Что он, бандит?! Конечно, Нуры — ребенок, не всегда ее слушается, — сколько раз твердила, чтоб не ходил с непокрытой головой, вот и напекло темя. Всю ночь огнем горел! А этот толстомордый не верит!.. Тоже начальник — материнскому слову веры нет… И как таких над людьми ставят?..

— Он вчера ничего не принес. Я его на пороге встретила, видела, — с достоинством сказала Джемал, полагая, что этот довод окончательно убедит незнакомца. — Зря смеетесь, я как перед богом.

— А все-таки поди-ка, тетушка, пошуруй.

Джемал не выдержала — так уверенно человек говорит, — поднялась, пошла в дом.

Выдвинула все ящики, перебрала одежду в шкафу, обшарила все карманы. Ну конечно, ничего нет. У нее отлегло от сердца. Вот еще чемодан. И здесь ничего. Ну, слава богу. Притарахтел на своем мотоцикле — пистолет ему подавай. Да неужели Нуры чужую вещь возьмет? Это ж такой парнишка, не то что воровать — ни разу за полночь домой не явился. Скромный, словно девушка.

Сына она вырастила на зависть людям, и незачем ей про него дурное слушать.

Прораб сидел в прежней позе, свесив с топчана ноги. Однако теперь его спокойствие и непоколебимость не произвели на Джемал ни малейшего впечатления.

— Нет в моем доме пистолета. Сын мой не мог украсть.

— Так… Ясно. А когда он должен прийти, сын твой?

— Какое вам до него дело? Оставьте ребенка в покое!

— Рад бы в рай, да грехи не пускают. Вот ты — мать, а вместо того чтоб прислушаться к моим словам, построже за сыном следить, говоришь — ребенок. А завтра будешь этому ребеночку передачи в тюрьму носить. Ясно? Вон у моего соседа десять месяцев парень отсидел. А тоже думали — ребенок, деточка, невинная душа… А они собрались, пяток таких невинных душ, и ограбили человека, избили до полусмерти. Ты женщина — наседка. У вас привычка: первым делом — на защиту Виновен, не виновен — лишь бы заслонить. Уродуете вы, бабы, детей. Я своей один раз вложил ума за это. Сейчас такая молодежь — железной рукой держать надо! — Он сжал свой увесистый кулак и выразительно потряс им.

— У меня не такие дети, чтоб железной рукой держать.

— Конечно, что тут дурного — пистолет стянул.

— Неправда! Нуры не возьмет чужого!

— Да ведь государственное оно, вроде и не нужное… Короче, так: кроме твоего парня, взять пистолет некому. Если не вернет, завтра явлюсь с милицией. Все.

— Являйся! — неожиданно для себя крикнула вдруг Джемал. — С кем хочешь являйся!

— Ты что, спятила? Я ведь государственную вещь требую. Правда на моей стороне.

— Убирайся.

Он хмыкнул, не спеша поднялся и, подойдя к мотоциклу, стал заводить его. Джемал стояла, прижав руку ко лбу, кровь стучала в висках.

Угрожающе зарычал мотор. Гость умчался, даже не взглянув на нее, словно и не к ней приезжал, словно не было у них никакого разговора.

Только теперь Джемал заплакала. Берды вспомнила. Если б не погиб он тогда в аварии, разве посмел бы этот негодяй клеветать на мальчика. Соседского парня посадили! Может, и посадили, теперь то и дело слышишь: хулиганят подростки. Да только Нуры-то при чем? Явился: твой сын — вор! И она должна верить. У, толстомордый! Жену избивает… Ладно, пускай. Пусть милиционера приводит. Пусть докажут, что ее Нуры вор…

Пришел из поликлиники Нуры. Джемал не стала сразу рассказывать о незваном госте. Сначала надо покормить ребенка — пусть чаю напьется спокойно. Нуры пил чай, с неширокого мальчишеского лба струйками стекал лот. Это хорошо, что потеет, потом болезнь выйдет. Теперь пускай ляжет, укрыть его потеплей, а как отлежится, тогда и сказать можно.

Нуры проснулся далеко за полдень. Джемал наконец осторожно, чтоб не напугать, стала рассказывать о прорабе, а парень даже бровью не повел — врет, мол, и весь сказ. Ну вылитый Берды! Тоже, бывало, ничем не проймешь. Это, конечно, хорошо, что он такой спокойный, только не к месту сейчас его спокойствие. Честный человек не должен сносить бесчестья! Ну вот, чего он молчит, словно и толковать не о чем! Может, и правильно: зачем ему распинаться, если за ним вины нет? Правильно, сынок. Придут завтра, так же держись. Только вот хватит ли у тебя силенок?

— Вором называет! — заговорил все-таки Нуры. — Добро бы, сам был как стеклышко. Прошлый месяц чуть всю нашу зарплату не прикарманил… Хорошо, мастер дознался. Не было меня, я бы ему сказал пару слов. Явился мать запугивать. Даже не объяснил толком, что ищет: ты по карманам шарила, а разве его унесешь в кармане?

— Откуда я знаю. Он говорит — пистолет…

— Пистолет! Это инструмент специальный, стены пробивать.

— Вот я и думаю: зачем Нуры пистолет?..

— Ладно, мам, забудь об этом. Я с прорабом сам потолкую.

— Да, вырос сын! Совсем взрослый парень. Ну дай тебе бог, сыночек…

Утром Нуры собрался на работу. Джемал тоже стала было повязывать платок, но сын так глянул на нее, что она сразу положила платок на место, попросила только, чтоб один к прорабу не ходил, лучше с мастером.

Нуры отмолчался, ушел. Она принялась за уборку квартиры, но все валилось из рук, и, хоть знала Джемал, что сын будет сердиться, не совладала с собой, отправилась вслед за ним на стройку.

Когда Нуры вошел в контору, прораб сидел за столом и, поглаживая волосатую грудь, пил чай. За дощатой стеной без умолку, словно наперегонки, стучали топоры и молотки.

— Ну и где ж твое "здравствуйте"? — исподлобья взглянув на вошедшего, спросил прораб.

— Украли мое "здравствуйте".

— Хорош! — Прораб хохотнул с довольным видом и погладил волосатую грудь. — Только не больно задавайся! Твое счастье, что пистолет нашелся. Шелудивый Шади уволок. Брат, говорит, в новый дом переехал, дырки пробить надо… Ничего, я ему пробью дырки — будет знать, как государственное имущество хватать без спроса. Нет такого права — ясно?

— А клеветать на людей — есть такое право?

— Но-но, потише на поворотах, занести может! Радуйся, дурень, что вещь нашлась, а то бы я вам устроил веселую жизнь. Ладно, с этим все! Садись, пей чай. Здоровье-то как?

— Я не чай пить пришел!

— Ого! Да ты, я гляжу, петух. Ругаться пришел? Давай. Только зря тащился хворый — прислал бы мамашу. Ведь это она тебя подучила?

— Мне незачем сына подучивать! — послышался из-за двери негодующий голос. Дверь распахнулась, на пороге стояла Джемал. — Нуры сам знает, как сказать!

— Мам-ма! — воскликнул Нуры. — Я же просил: сиди дома.

— Просил, сынок, просил. Да сердце-то у меня не каменное. Боюсь, погубит он тебя! У него ведь ни совести, ни чести.

— Тетка! — прикрикнул прораб. — Ты не больно-то расходись! Разозлите меня — плохо будет.

— Злись! Злись, сколько влезет! В лицо тебе говорю — клеветник ты, подлая твоя душа!

Тонкие губы Джемал побелели, глаза налились слезами.

— Мама! Сейчас же иди домой!

— Нет, сынок! Сначала все ему выскажу.

Нуры повернулся и вышел насупленный.

Джемал не пыталась удержать сына, она не сводила глаз с ненавистного ей человека. Пришел в дом, оклеветал, очернил парнишку, душу матери ранил, а теперь сидит как ни в чем не бывало, грудищу свою волосатую скребет!..

— Тетя! — миролюбиво окликнул ее прораб. — Ты не злобствуй особо. Ты выслушай меня. Пойми: пропала вещь — государственное имущество. Должен я ее отыскать? Должен: я ведь материально ответственный. Вот и приходится хватать их за ворот.

— Так ты же хватаешь невиновного!

— А как их разобрать — виновен, не виновен, их вон сколько. Прижмешь одного, он и скажет.

— А если он не знает?

— Ну… не знает, тогда дело хуже… Да ты не волнуйся, я невинного в тюрьму не посажу.

— Да… значит, ты и правда подлец…

— Ну, давай, давай, крой! Не ты, так другой ругать будет — такая уж у меня должность. Ничего — брань на вороту не виснет!

— А ты думаешь: побранюсь и домой пойду?

— А что? — Прораб снизу вверх взглянул на Джемал, покачал головой и взял в руки чайник. — Заявление будешь писать? На клевету жаловаться? — Он помолчал, налил в пиалу чая. — Пиши. Карандаш дать? Только не советую волынку затевать, свидетелей-то нет! Сынок и тот в поликлинике был… А слово твое перед законом — пшик, пустой звук! Не злись, тетка, я тебе точно говорю — я на этих делах собаку съел.

Он хохотнул, обнажив крепкие желтоватые зубы. Джемал молчала, оторопев. Потом повернулась, пошла к двери.

— А мастер здесь? — спросила она, уже берясь за ручку.

— На что тебе мастер? — Прораб вскочил, громыхнув стулом. — Он не свидетель! Он сюда не касается!

— Сиди, — презрительно бросила Джемал. — Не нужны мне свидетели. Я мать — люди мне поверят. Это ты, нечисть, не веришь материнскому слову.

От волнения у нее было темно в глазах, ноги подкашивались, хотелось сесть вот здесь же, на доски. Но Джемал не села, она торопливо шагала по стройплощадке, отыскивая мастера. Всю свою жизнь Джемал тревожилась лишь за детей да за мужа. Сейчас на ее плечи легла вдруг новая, непривычная забота, но Джемал знала: ее забота. И она найдет мастера, обязательно найдет.

Юрий Белов

УРУС

Туман редел. Его рваные, клубящиеся хлопья летели над побережьем, и в разрывах Ивашка видел впереди, за пенной кромкой воды, слоистый темный обрыв. Сухая, даже с виду теплая земля была совсем рядом, но у него уже не хватало сил добраться туда. Вцепившись омертвевшими пальцами в расщелину, Ивашка плашмя лежал на ледяном осклизлом камне, круто падающем в море, и холодные тяжелые волны одна за другой обрушивались на него сзади, пытаясь уволочь в пучину. Оглушенный, обессилевший, хлебнувший горькой воды, он всем своим занемевшим, словно бы чужим телом прижимался к камню, боясь только одного — как бы не разжались пальцы и не унесло его в темную глубину, хотя понимал, что надеяться не на что и его никчемное упорство только ненадолго продлевает муку. Отплевываясь, он мычал почти по-звериному и с тоской и отчаянием смотрел на близкий и недоступный берег, то дразняще-четкий, то едва различимый за пеленой летящего тумана. И когда над обрывом встали, как изваяния, трое людей, Ивашка подумал, что они померещились ему с отчаяния. В больших шапках, в полосатых одеждах, подпоясанные кушаками, люди недвижно смотрели в море и, наверное, не видели Ивашку. Тогда он, внезапно поняв, что это и есть его единственное спасенье, закричал что есть мочи:

— Э-ге-гей!

Но тут волна снова накрыла его, он захлебнулся и, чувствуя, как разрывает изнутри грудь, подумал: "Ну, все, конец мой…"

Он очнулся, когда его волокли по берегу и босые ноги беспомощно бились о камни. Запрокинув голову, Ивашка глянул в темные нерусские лица и спросил хрипло:

— Вы кто, басурмане?

Ему ответили непонятное, и он снова уронил мокрую голову, заросшую густым рыжим волосом.

Потом Ивашку везли куда-то по неровной трясучей дороге, и толчки отдавались в нем ноющей болью. Он лежал поверх тугих мешков и, видно, для верности, чтоб не упал, был приторочен к телеге веревкой.

Сознание возвращалось к нему медленно. Он то забывался, будто проваливался в бездонную черную яму, то видел какие-то обрывочные, путаные, чаще страшные сны, то открывал глаза и, не понимая, где он и что с ним, безучастно смотрел в высокое небо — черное, усыпанное яркими звездами, и белесое, с легкими облачками, похожими на оброненные пролетавшей птичьей стаей перья. От этой пронзительной высоты и тряски кружилась голова, он снова впадал в забытье. Тогда начинала чудиться всякая всячина, — он боялся этих видений и не мог избавиться от них…

Возникали над крутым обрывом у самого моря люди в полосатых одеждах, и он, задыхаясь, не слыша себя, кричал им со своего ледяного ложа отчаянно и надрывно. Но наваждение исчезало, берег опять был угрюм и пустынен. Перед глазами колыхались меж камней движимые водными токами зеленые водоросли, сновали какие-то мелкие твари, и это был мир, готовый принять его к себе навсегда. А он хотел туда, на берег, жажда сухой земли становилась нестерпимой. Земля исчезала, кругом было море. И он не на камне вовсе, а в лодке, прихваченной на гурьевском берегу. Кидает ее волна, захлестывает через край, не успевает Ивашка воду пригоршнями вычерпывать. Истрескавшимися, кровяными губами шепчет Ивашка молитву, просит, как милостыню, спасения у Николая Можайского, покровителя мореплавателей, каится в совершенном грехе. А знает: случись все сначала, опять стукнул бы Мокея чем ни приведется. Обманом взял, пес такой, понаобещал семь верст до небес, и все лесом, заманил к Акинфию Демидову на завод, на погибель…

Высоко-высоко в небе багрянцем отливают легонькие, неподвижные облачка. Солнце садится. Впервые за все это время Ивашка вдруг ясно осознал себя. Облизнул сухим языком жесткие губы, приподнялся на локтях. Бескрайняя голая степь лежала вокруг. Телегу потряхивало, скрипели немазаные колеса, погромыхивало на неровностях. И тут Ивашка со странным чувством тревоги и подкатывающего к горлу страха отметил, что не слышит стука копыт: только колеса тарахтели по камням, словно и не кони, а нечистый дух нёс телегу по степи. Он рванулся так, что затрещала, резанула по израненному телу веревка, посмотрел вперед и обомлел: жуткий горбатый зверь был впряжен в оглобли. Нескладный, колченогий, с облезлой шерстью на вздутых боках, с длинной шеей и губатой головой, он неслышно ступал мягкими лапами. В широкие ноздри его была продета палка с веревкой, привязанной другим концом к передней телеге. Впереди шли гуськом такие же звери в упряжке или груженные мешками и ящиками, с людьми наверху. Только по краям каравана ехали на копях уверенно сидящие верховые, шел пеший народ победнее, в лохмотьях.

Упал Ивашка вниз лицом на жесткий, кисло пахнущий мешок, закусил рукав, чтобы не закричать.

Подскакал кто-то, ткнул кнутовищем в бок. Ивашка поднял мятущиеся глаза, узнал одного из тех, кто вызволил его в то туманное гибельное утро.

Сверкнув белыми ровными зубами, всадник гортанно спросил что-то. Ивашка не понял слов и стал говорить торопливо, сбивчиво, не сводя с него глаз и руками, на ощупь, разматывая веревку:

— Русский я. Солин Ивашка. Без злого умысла на ваш берег попал. Лодку занесло, о камни разбило. Чуть не утонул. Спасибо, вы подоспели.

Всадник ехал рядом и сверху, из-под бараньей лохматой шапки смотрел на него спокойно, без выражения, словно глухой.

— Да ты что, по-русски не понимаешь, что ли? — спросил Ивашка.

Всадник молча стегнул коня и поскакал вперед, оставив после себя запах конского пота и пыли.

Веревка поддалась наконец. Ивашка скинул ее, сел — и увидел свои ноги: на левой темнел след от недавно сбитой цепи, кожа была стерта, соленая вода разъела рану, теперь она запеклась подсохшими гнойниками. Конечно, можно было ничего не объяснять — и так все понятно.

Караван входил в поселок. Ивашка стал глядеть вокруг, вновь испытав знобящую боязнь непонятного.

На сухой, твердой как камень, земле высились мазаные домики без окон и крыш. Во дворах, за глиняными, обвалившимися, оплывшими от давних дождей оградами, недвижно стояли высохшие деревья. Безлюдно было, тихо, точно вымерло все. Только перестук копыт и колес, голоса приехавших раздавались в застывшем воздухе. Даже лохматые степные псы вели себя тихо.

Со скрипом, тяжело распахнулись высокие ворота, и обоз въехал во двор. Было здесь просторно и пусто. Ветром намело песчаные сугробы у глиняных, с проломами стен. На давно не хоженном дворе росла сухая пыльная колючка. В дальнем углу стоял обветшалый дом с пристройкой, куда вели крутые, оббитые ступени без перил. С передней телеги под руки сняли седого старика и повели, почти понесли к дому. Старик указал на узкую ветхую дверь надстройки, и парни, толпясь на узкой лестнице, поддерживая и подталкивая старика, поднялись и скрылись внутри.

Стали сгружать груз. К Ивашке подошел мужик, не похожий на всех здешних, но и не русский, сказал хмуро:

— Чего сидишь? Работай. Снимай мешки.

— Ты не русский ли? — обрадовался Ивашка.

— Татарин я, — ответил нетерпеливо подошедший и, оглянувшись, озлился: — Шалтай-болтай нету, работай давай! Бери мешок!

Вдвоем они перетаскали мешки к стене, сели передохнуть.

— Ты скажи мне, что это за чудища такие? — попросил Ивашка, все еще опасливо косясь на горбатых зверей.

— Верблюда не видал? — равнодушно сказал татарин, вытирая рукавом пот с лица.

— А народ — что? — не отставал Ивашка.

— Туркменцы — народ.

— Нет, ты мне скажи, что они за люди?

— Люди как люди. Старик вон, больной который, хозяин тут. Как худо стало, велел сюда вести. Когда молодой был, тут жил, вода была, поселок был, люди жили. Умирать тоже тут хочет. Умрет — сын хозяин будет. Ходжа Нефес. Ему и служить будешь. За меня выкуп придет, домой поеду. А ты кулом будешь. Рабом, значит.

— А я сбегу, — горячо возразил Ивашка.

Татарин посмотрел на него презрительно, зевнул.

— Отсюда не убежишь.

Наступила ночь.

Посреди двора в нескольких местах разожгли костры. Красные искры в безветрии летели высоко и гасли медленно, как бы нехотя. В багровом неверном свете костров все вокруг казалось зыбким и тревожным. Метались по стенам огромные тени, звучала приглушенно незнакомая речь, развьюченные верблюды лениво жевали, лежа у стены, и зеленые пенные капли падали с толстых губ. Рядом с ними бросили на землю тряпье для невольников. Татарин принес в глиняной миске кашу из толченой джугары. Ложек не было, и они вдвоем, обжигая пальцы, брали пахнущую дымом кашу щепотью. Ели без хлеба — его не успели еще испечь. Миска опустела быстро. Татарин пальцем провел по краям, собрал остатки, облизнул.

— Давай спать, — сказал он сердито. — Утром рано вставать, работать.

Они легли рядом. Долго лежали молча. Ивашка подумал было, что татарин уснул, но тот сказал вдруг:

— Ходжа Нефес за порханом послал. Приедет, будет болезнь из старика выгонять. Не выгонит — худо тебе будет.

— Я-то при чем? — Ивашка даже на локтях приподнялся, стараясь заглянуть в лицо соседу.

— Когда тебя из моря вытащили — в тот день старик и заболел.

В полночь послышался топот коней. Мужчины, сидевшие у костров, вскочили. Залаяли собаки. Снова заскрипели изъеденные временем деревянные ворота, во двор въехали трое. Один — щуплый, невзрачный — был явно гостем, к нему подошел с почтением Ходжа Нефес, сам принял коня, потом передал узду кому-то, повел гостя к костру, усадил на кошму. Несколько парией побежали по ступенькам наверх, за стариком. Под руки свели его и оставили вдвоем с порханом. Старик сразу лёг. Гость потрогал его лицо, нагнулся, пошептал что-то. Распрямившись, закинул голову к черному небу, застыл, только редкая бороденка вздрагивала. Туркмены поодаль тоже замерли, со стороны глядя на него, и огонь зловеще играл на их испуганных лицах.

Ивашка опирался на один локоть, рука заныла, но переменить положение он не решился, с трепетом смотрел на колдуна.

А тот взял свою торбу, порылся, вынул металлическую тарелку, покрошил в нее пучок сушеной травы, поджег головешкой; сизый дымок порхан сдувал на лежащего старика, пока совсем не сгорела трава в тарелке. Вскрикнув глухо, так, что вздрогнули туркмены у стены, колдун ударил пальцами по туго натянутой на обруч коже — дробно, с перебором, — все быстрее, быстрее. Порхай содрогнулся, затрясся, изгибаясь и склоняясь над распростертым стариком. Вскинутый над головой гремучий бубен стучал и позванивал кольцами в сгущающейся над догорающими кострами темноте, и все напряженно вслушивались в этот нарастающий грохот. И вдруг он смолк. Обессиленный, склонился над стариком, почти упал на грудь ему — то ли слушал дыхание больного, то ли спрашивал о чем-то, то ли думал…

Нестерпимо долго длилась наступившая тишина. Наконец он распрямил спину, тяжко вздохнул, подозвал знаком Ходжу Нефеса, что-то сказал неслышно. Ходжа Нефес вернулся к своим у стены, и тотчас же четверо парней кинулись к Ивашке. Было в их лицах такое, что он в страхе попятился, пополз задом к стене, прижался к ней спиной, не понимая, что происходит. Парни грубо схватили его, молча поволокли к порхану.

Ивашка лежал на земле у ног колдуна и видел его лицо — темное, изрезанное глубокими морщинами, редкобородое, с маленькими колючими глазками под густыми седыми бровями. Недвижимо они смотрели один на другого: Ивашка — с мольбой и страхом, чуя недоброе, колдун — холодно и брезгливо. Вдруг что-то изменилось в нем — совсем неприметно, будто оттаяла льдинка во взгляде, дрогнули сухие губы, нечто похожее на жалость скользнуло по лицу порхана. Но слово было сказано, он уже не мог отступить. Гася в себе мгновенную слабость, порхай откинул полу халата и вынул из кожаных ножен тонкий стальной нож, кроваво полыхнувший в свете загасающего костра. Ивашка закричал, рванулся. Ему еще крепче сжали руки, заломили назад. Порхан присел, распахнул на пленнике рубаху — обнажились мускульные полудужья сильной груди, поросшей курчавым рыжеватым волосом — и провел острием по коже против сердца. Темная змейка крови побежала в подставленную глиняную миску, распадаясь в пепле сгоревшей травы круглыми островками. Порхан ножом помешал густую жижу и стал мазать ею костистую грудь старика, нашептывая что-то. Потом, стоя на коленях, воздел к ночному небу лицо и сказал громко непонятные слова, тарабарщину свою жуткую. Даже туркмены не поняли, догадались только, что заклинает праведную кровь неправедной.

Порхан уезжал на рассвете. Уздечка полученного в подарок коня была привязана к седлу. Конь был добрых мастей, статный, сильный, и порхан поглядывал на него, не скрывая радости.

Уже верхом, внезапно вспомнив полный мольбы взгляд голубоглазого пленника и свою неуместную жалость к нему, вдруг сказал, нагнувшись к Нефесу:

— Уруса береги: его кровь должна быть живой.

Чуть приметная ухмылка скривила его бескровные губы, — Ходжа Нефес долго потом думал, что бы такое она значила. Но разве поймешь до конца того, кому подчиняются духи?

Старик умер через два дня поздней ночью, когда все спали.

Рабыня-персиянка перед рассветом неслышно вошла к нему узнать, не нужно ли чего, увидела застывшее, подернутое синевой лицо с открытыми мертвыми глазами — и закричала истошно.

Сразу же поднялся весь дом. Запылали, заметались по двору между юртами смоляные факелы, — оранжевые языки пламени с черными хвостами копоти выхватывали из темноты испуганные лица мужчин, суетливые фигуры женщин, закутанных по самые глаза, конские и верблюжьи морды.

— Что у них? — хриплым спросонья голосом спросил Ивашка.

Татарин прислушался — и попятился от него как от чумного, даже руками замахал.

— Это ты несчастье принес, ты, — прошипел он. — Хозяин помер.

Ивашка забился в угол, умолк, тараща глаза на мельканье теней во дворе, ожидая самого худшего.

Налетел ветер, затрещал тряпками на юртах. Был он холоден, нёс запах близкого снега.

Ходжа Нефес стоял на коленях над мертвым телом отца и читал молитву. Слова были знакомые, много раз сказанные над чужими могилами, и не мешали думать. Виделся ему отец живой, крепкий еще, уверенно сидящий в седле. Ехали они рядом по весенней степи, по ярким огненным макам, по шелковистой зеленой траве, медленно распрямляющейся позади, в их следе.

— Аллаху угодно было сделать землю такой, какая она есть, — говорил отец, оглядывая цветущую равнину. — Ласкающая взор весной, летом она вселяет уныние и рождает печаль, зимой напоминает о неизбежной смерти, ожидающей каждого. Но нет предела доброте всевышнего: он создал чудо из чудес — воду. Она одна способна в лютый летний зной возвращать земле весеннюю молодость.

За узкими окнами, в которых не было ни стекол, ни бычьих пузырей, и только тонкая вязь паутины трепетала на сквозняке, начинался рассвет. Ходжа Нефес зримо представил себе пыльную дорогу, которая ведет в гору, к кладбищу вокруг усыпальницы Ибрайыма-Асхаба, сподвижника пророка. По этой дороге скоро понесут запеленатого в саван отца. Так он хотел, для этого и везли его сюда, в пустой поселок, давно оставленный людьми. А ведь Садыр лежит по эту сторону одной из четырех стрел, выпущенных с холма Ибрайымом-Асхабом. Земля, ограниченная упавшими стрелами, и впрямь была божественной: журчала вода в арыках, густая тень падала от плодоносных деревьев, брошенное в борозду зерно прорастало споро, колос наливался густой. А что стало теперь?

Ходжа Нефес опускает глаза, смотрит на морщинистый, уже просветленный мертвенной белизной лоб отца. Где-то здесь, в этих морщинах, прячется таинственная надпись — слова судьбы. Теперь-то он знает, как сложилась жизнь отца. А если бы мог прочесть эту надпись раньше… Впрочем, судьбы не изменить.

Отец говорил ему:

— Ты, Нефес, единственный из нашего рода побывал в Мекке, прикоснулся к священному камню. Тебе дали второе имя — Ходжа, ты носишь белую чалму, к твоему слову прислушиваются правоверные. Но и ты не можешь жить на земле предков. Она умерла для нас. Но почему? За что нам такое наказание? За какие грехи Ибрайым-Асхаб наказал живших в его вакуфе? Почему позволил людям хана Хивы отвести воду и обречь священную землю на погибель?

Вот тогда Ходжа Нефес и решился сказать о том, что давно уже не давало ему покоя.

Отец выслушал его молча, не прерывая, с немым лицом. Потом сказал:

— Мы пойдем к царю урусов с поклоном, а потом иноверцы хлынут на нашу землю и всех нас обратят в свою веру. А разве не сказано, что надо ждать, когда придет Махди? Спаситель наполнит правдой нашу землю, пораженную жестокостью и несправедливостью, и тогда настанет для правоверных счастливое время. Зачем же нам звать иноверцев?

Конечно, отец, как всегда, был прав. Но кто поможет туркменам сегодня? Никто не знает, когда придет Махди. А Узбой сух. И все вокруг мертво. Если же урусы помогут срыть ханскую плотину и повернуть воды Аму снова в Узбой… Но кто их знает, этих урусов… Они с отцом так и не обсудили все как следует…

За спиной Нефес уловил шорох и понял: пора. В последний раз взглянул в мертвое лицо отца. Что-то сжалось в груди, мешая дыханию, ком подступил к горлу, защемило в переносье. Он прикрыл глаза, сдерживая слезы, вздохнул глубоко и, поднимаясь, увидел на саманной стене водянистого членистого скорпиона.

В юртах заголосили женщины. Ивашка вытянул шею. Сверху по узким ступеням сносили завернутое в саван тело старика. Его осторожно положили на приготовленные носилки, подняли и быстрым шагом, почти бегом понесли со двора. Ивашка увидел в толпе Ходжу Нефеса, на мгновение встретился с ним глазами, — во взгляде хозяина полыхнуло недоброе пламя. И Ивашка решил: надо бежать. Стал приглядываться, что прихватить с собой. Перво-наперво — нож, без ножа пропадешь в степи.

Мальчишки сняли освежеванного барана, понесли к котлам. На земле остались окровавленные ножи. Ивашка осмотрелся. Никто на обращал на него внимания, у каждого было свое дело, своя забота. Он пошел, для верности наступил на нож, почувствовал голой ступней мокроту и холод металла, еще раз оглянулся и быстро поднял нож. Обшитая кожей рукоятка еще хранила тепло чужой ладони.

Все было так, как представлялось Ходже Нефесу в час прощальной молитвы. Пыльная тропа вела меж корявых, давно умерших деревьев к вершине холма. Там, поверх носилок, виделся купол мавзолея и шест с разноцветными, выгоревшими на солнце лоскутами, оставленными когда-то приходившими помолиться Ибрайыму-Асхабу.

Порывами налетал холодный ветер, трепал поминальные лоскутки, завивал пыльные смерчи на иссохшей, давно не знавшей дождя земле, — извиваясь, они бежали белыми кобрами и вдруг рассыпались прахом, бесследно исчезали, но тут же вновь возникали.

Наверху ветер был лютее — рвал полы стеганых шелковых халатов, чекменей из верблюжьей шерсти, домотканых чапанов. Саван на покойном колыхался, и смотреть на это было жутко. Ходжа Нефес отвел глаза и увидел прибитые ветром к сырцовой стене мавзолея истлевшие остатки детских халатиков и тюбетеек, и среди них — совсем новую рубашонку с неподшитым низом, чтобы мать могла иметь других детей. Он почему-то подумал, что это его младшая жена недавно была здесь, просила святого сохранить здоровье их сыну, их маленькому Гочаку. Даже здесь, на святом месте, он не посмел и в мыслях назвать сына настоящим именем. Прежние жены рожали ему одних дочерей, а он ждал сына, продолжателя рода, союзника в делах. Только Айгуль принесла ему долгожданного наследника. Мальчику дали имя Байрам, но нарекли и вторым именем — Гочак, чтобы сбить с толку злых духов, уберечь мальчика от сглаза.

Отзвучали последние слова молитвы, и люди поспешно, не оглядываясь, стали спускаться с холма: теперь смертным нечего делать на кладбище. Теперь сорогчи — ангелы смерти — Накир и Мункир, наверное, уже допытываются у покойного, как жил, какие добрые дела сделал, какие грехи совершил, и если останутся недовольны ответом, станут бить его, он закричит, и тот из живых, кто услышит этот крик мертвеца, должен будет умереть.

Ходжа Нефес вспомнил пленного уруса, о котором забыл в суете и судьбу которого должен был теперь решить. Порхан сказал тогда, чтоб берег уруса. Все думали, что отец будет жить, а он умер. Кровь кула, принесшего несчастье, не помогла, так зачем же ей оставаться живой? Но порхан ничего не сказал на этот счет…

На рассвете, когда Ходжа Нефес вышел во двор, он встретился взглядом с этим кулом: нетерпеливое ожидание, даже страх был в его глазах, но покорности не было.

Понимая, что не время сейчас думать о каком-то пленнике, Ходжа Нефес стал вспоминать, все ли сделали как надо в этот печальный день.

Солнце уже поднялось, но за тучами его не было видно, и казалось, что все еще тянутся предрассветные серые сумерки.

— А-а-а!.. — донеслось неведомо откуда, и все остановились, пораженные, испуганно переглядываясь, ища друг у друга поддержки и не находя ее.

— А-а-а!..

Голос был тонкий, явно детский, и не мог принадлежать мертвецу, но кто скажет, как кричат на допросе у сорогчи…

Ходжа Нефес первым понял, что кричат впереди, а не позади.

И верно — они увидели мальчика, бежавшего навстречу. Он совсем выбился из сил, ноги его подгибались, бледное лицо было мокрым от пота. Ходжа Нефес бросился ему навстречу, подхватил обмякшее легкое тело.

— Волки, — прохрипел мальчик, — скорее… Волки…

Ивашка сунул под рубашку нож и оглянулся: не следит ли кто.

И в этот момент что-то произошло. Он сразу не понял, почему остервенело залаяли псы, захрапели кони, заголосили женщины и — словно ветром их сдуло — бросились к дому, хватая на ходу детей. С падающим сердцем Ивашка подумал, что все пропало, но ещё надеясь вырваться, затравленно озираясь, метнулся к коновязи, где таращили ошалелые глаза невесть чего почуявшие кони. И тут увидел волков. Стая серых зверей ворвалась во двор через раскрытые настежь ворота. Горели злым, беспокойным огнем волчьи глаза, из ощерившихся пастей вырывался злобный рык, и желтые клыки полязгивали в ожидании близкой добычи. Собаки заскулили и кинулись врассыпную, поджав хвосты. Кони вздыбились, рванулись, обрывая уздечки, обезумя помчались по двору. С глухим топотом пробежал мимо Ивашки верблюд. Три волка рвали брошенную посреди двора баранью тушу.

Ивашка метнулся к ближайшей юрте, сжимая в руке, только что добытый нож. Внутри был полумрак. Из крохотного оконца падал свет в люльку, где спал ребенок с туго перевязанной платком головой. Во сне щеки его порозовели, в углу пухлого рта вздувался пузырек слюны.

За войлочной стеной пронзительно закричала женщина. Крик ее оборвался внезапно, в наступившей тишине было слышно, как рычат, раздирая добычу, волки.

Ивашка снова глянул на спящего ребенка. И вдруг будто что-то толкнуло его — он шагнул к люльке, нагнулся. Ребенок лицом походил на Ходжу Нефеса: точь-в-точь, только бородки да шрама на щеке не хватало. Муха прилипла к его слюнявой губе, мальчик сонно провел ручонкой по лицу, почмокал, но не проснулся.

Нож, который держал Ивашка, был в бараньей крови, и застань его кто в юрте над спящим хозяйским сыном — не миновать скорой расправы. Ивашка увидел себя как бы со стороны и содрогнулся.

Надо было бежать, бежать, — та минутная задержка, когда страх бросил его в эту юрту, могла привести к неминучей гибели, а жить ему еще хотелось, ох как хотелось. Он понял, что другого такого случая уже не будет, в этой суматохе никто его не хватится, и, откинув полог, выбежал во двор.

У ограды волки рвали зубами ими же зарезанную лошадь. Других не было видно, наверное, вырвались за ворота. Там, на пустых улицах, средь заброшенных домов он и найдет себе доброго коня.

Ивашка побежал со двора, оглядываясь на волчью трапезу, боясь, чтобы звери не погнались за ним.

Он был уже у самых ворот, когда женский визг, с небывалой силой выплеснувшийся из узких окон, заставил его остановиться. К юрте, из которой он только что вышел, ленивой трусцой приближался матерый зверь. Полог на двери зацепился за косяк, и вход был открыт, а там спал в своей люльке мальчик. Женщины видели волка, но не могли остановить его, защитить беззащитного и оттого дико кричали, вот-вот готовые решиться ума от ужаса.

Не понимая, что делает, Ивашка побежал обратно. Волк остановился, ощерился, зарычал, но Ивашка уже не мог остановиться. Выставив вперед нож, он набегал на зверя, и тот, оскалясь, присел, готовый к прыжку.

В доме затихли. Ивашка напрягся, когда прыгнул волк, и, прикрыв левой рукой лицо, правой с размаху ударил серого в живот. Потом, лежа под ним, отворачиваясь, пряча лицо, обливаясь своей и волчьей кровью, бил и бил ножом в тугое изворотливое тело…

Айгуль, растерзанную волками, похоронили в тот же день. Ходжа Нефес молча слушал, как все произошло. Вместе со всеми она в страхе укрылась в доме и только тут вспомнила о сыне. Ее не пускали, но она вырвалась и побежала к юрте, где спал Гочак. Ее предсмертный крик и слышал Ивашка в юрте. Теперь он лежал на своем месте на тряпье, медленно остывая от недавней схватки, удивляясь, что остался жив.

К нему вошел хозяин. Был он хмур, суров, даже шрам на щеке словно бы потемнел, и Ивашка весь напрягся, ожидая, что будет.

Ходжа Нефес остановился над ним, молча разглядывал кула: его изодранную в клочья, окровавленную рубаху, свежие раны на руках и груди.

— Ты знал, что это мой сын? — спросил он наконец.

Татарин торопливо перевел.

Ивашка смело посмотрел хозяину в глаза, готовый ко всему.

— Да уж похожи.

— Почему же побежал спасать?

Превозмогая боль, удивленный, Ивашка приподнялся и сел.

— Так ведь дитя. А тут зверь. Стал бы твой сын волчьей сытью. — Сказав это, сразу поскучнел, вздохнул тяжко и признался: — Но не для того я нож брал. Сбежать хотел. Уйду, думаю. А тут женщины закричали. Я и оглянулся… Лучше б мне не оглядываться.

Ходжа Нефес глядел на него сверху вниз, оторваться не мог от голубых чистых глаз. Не было в них ни злобы, ни презрения, ни страха — одна удивительная озерная ясность. И он с внезапным облегчением поверил вдруг в то, во что давно хотел и не смел уверовать: нет, урусы не могут принести беды.

С легким сердцем отошел он от кула, сразу же забыв о нем, — думал уже о царских бусах, что не скоро теперь придут из Астрахани, надо ждать весны, и что это даже к лучшему, так как дорога в новую российскую столицу будет дальней, и надо приготовить все, хотя и ждать тоже не легко…

Много позже, все пережив, чудом оставшись в живых, состарившись раньше срока, будет он просыпаться средь ночи и вспоминать встречу с царем Петром и весь, день за днем, тяжелый поход от Гурьева до низовьев Аму, к той злосчастной плотине — и караван в клубах пыли, под летним нещадным солнцем, и хана, выехавшего навстречу, в русском лагере целовавшего Коран в знак добрых своих намерений, и его измену, и казнь урусов, и их головы, подвешенные за волосы у хивинских ворот, — но никогда, ни разу он не пожалеет об этом дне, когда, заглянув в ясные глаза пленного уруса, он вдруг поверил в свою счастливую звезду…

Ашир Назаров

ЛИСТЬЯ ОСЕНИ

(перевёл В.Курдицкий)

Солнце уже село, и длинные смутные тени сумерек выползали из кибиток наружу, когда Майса-эдже поставила на огонь чайник и принялась готовить ужин. Она только что вернулась с поля, где целый день собирала хлопок. Пальцы ее, исколотые острыми краями коробочек, болели, ныла поясница, требуя покоя и отдыха, но Майса-эдже не присела даже на минутку. Пусть никто не скажет, что она, используя свое положение, отлынивает от работы, как некоторые другие председательши. Вместе со всеми от зари и до зари она работает в поле. И дома хозяйство в руках держит, не то что эта лентяйка и растеряха Нурджемал — жена счетовода: только и забот, что нарядами хвастаться да соседкам косточки перемывать, а на поле ее не увидишь.

Утерев тыльной стороной ладони пот со лба, Майса-эдже добродушно усмехнулась: молодая она еще, Нурджемал, глупая. И вдруг насторожилась. По дороге к аулу, оставляя за собой длинный хвост пыли, катил газик. Майса-эдже всмотрелась: ну да, конечно же это его, председательский, газик! Это Куванч домой возвращается.

Почему, однако, так рано сегодня? Обычно совсем затемно приезжает… Вот беда какая! А у нее ни чай не готов, ни ужин — теперь вот хлопай глазами!

Она проворно метнулась было к очагу, но замерла, пораженная увиденным: председателя выносили из машины на руках трое колхозников. Майса-эдже побледнела, бросилась к мужу:

— Что с тобой, Куванч?.. Что случилось, скажи?!

Морщась, сквозь стиснутые зубы Куванч медленно, как по складам, произнес:

— Ни-че-го… не случилось… Немного бок болит… Постели мне… прилягу… Не волнуйся, все пройдет, только полежу немного.

Он с трудом улыбнулся, но улыбка сразу же сменилась гримасой боли.

Стеля ему постель, Майса-эдже, несколько успокоенная словами мужа, ворчала:

— Конечно, всегда так бывает, когда добрых советов слушать не хотят! Говорю: покушай вовремя, говорю: отдыхай, как люди, так нет же, все равно, что ослу молитву читать, ничего не слушает. Думаешь, двужильный ты? Железный, думаешь? Верблюд и тот вовремя ноги под брюхо укладывает, железной машине — трактору отдых дают. Мало ли, что ты председатель? Людей у тебя не хватает, что ли, что каждое дело своими руками тронуть норовишь? Ты — один, а дел все прибавляется. Другие председатели, тот же сосед, не хуже тебя, а и в правлении полдня сидит, и домой засветло приходит, потому и здоровый, на болезни не жалуется. А этот же вечно в поле, вечно на своем газике, как привязанный к нему! Люди без тебя не управятся, что ли? Каждый свое дело знает, болеют за колхоз не меньше твоего. А так, конечно, если кушать на ходу да спать три часа в сутки, каждая болячка цепляться будет!..

Она ворчала, готовя ужин, ворчала, кормя детишек, ворчала, убирая посуду. И только когда приехавший из райцентра врач, осмотрев больного, сказал ей за дверью: "Постарайтесь не волновать его", она испугалась.

— Очень плохо с ним, доктор?

— Не очень, — после короткого молчания сказал врач. — Но больному нужен полный покой.

Устыдившись собственного бессердечия, Майса-эдже заморгала глазами и виновато вздохнула. Потом, присев на край кровати, осторожно погладила широкую горячую ладонь мужа.

— Совсем я, непутевая, голову потеряла… Разве к нему пристанет какая болезнь? Он такой здоровый, что любая болезнь его побоится! Видно, устал немножко, переутомился, вот и…

Скрипнув зубами, Куванч схватился за бок. Майса-эдже вскочила, растерянно глядя то на мужа, то на врача.

— Ничего, ничего, — успокаивающе сказал Велиев, — идите занимайтесь своим делом.

Майса-эдже еще раз жалостно взглянула на мужа и вышла, посторонившись в дверях, пропуская заместителя председателя Аниака Нурлиева.

Остановившись у порога, Аннак поздоровался. Врач вежливо ответил. А Куванч словно и не заметил своего молодого заместителя.

— Подойди сюда, Гельды, — позвал он врача. — И говори правду, что со мной, а то мне все хуже и хуже становится.

— Прежде всего не надо расстраиваться, товарищ Непесов, — помедлив, ответил врач. — Человек вы пожилой, работаете очень много, а отдыхать не хотите как следует, вот и…

— Это я и сам знаю! — досадливо перебил его Непесов, сдвинув брови. — Ты мне, Гельды Велиев, не ходи вокруг да около, не затем я тебя посылал из колхоза на доктора учиться! Смотри мне прямо в глаза и говори, что за болезнь у меня объявилась и сколько времени из-за нее я бока отлеживать буду! Может, это моя старая фронтовая рана знать о себе дает?

Его снова согнул приступ острой боли.

Велиев помолчал, набирая в шприц лекарство, и негромко сказал:

— Это не рана, Куванч Непесович, это болезнь. Она вполне излечима, но серьезна. Придется вам полететь в Ашхабад.

— Это еще зачем?

— Так надо, — вздохнул Велиев. — Для радикального лечения средств у районной больницы маловато — запущена ваша болезнь.

Непесов иронически хмыкнул, смежил веки, и тотчас перед глазами побежали дороги, тропы, тропинки. Окаймленные верблюжьей колючкой ("С кормами бы не затянуть", — подумал председатель), они стремительно бежали все дальше и дальше, пока не растворились в белоснежном хлопковом поле. Непесов открыл глаза.

— Нет, — сказал он, — никуда я не поеду. Здесь лечите!

Велиев покачал головой.

— Надо ехать, товарищ Непесов. Здесь мы вылечить вас не сумеем.

— Похоронить во всяком случае сумеете! — отрезал Куванч, прислушиваясь, как после укола медленно откатывается и затихает боль.

— Напрасно вы так, Куванч-ага, — вступил в разговор Нурлиев, все еще стоящий у порога. — Лечиться вам обязательно надо. Надо ехать в Ашхабад.

Председатель недобро посмотрел на своего заместителя.

— Хлопкоуборочную на кого доверю?!

— На людей вы вполне можете положиться, Куванч-ага, — возразил Аннак. — Вспомните, как во время вашего отсутствия мы в срок уложились с посевной. И во время обработки хлопчатника, когда вы в Таджикистан со взаимопроверочной бригадой выезжали, люди тоже не подвели, не отстали от соседних колхозов. Езжайте и лечитесь спокойно.

Вроде бы и простые слова говорил Нурлиев, но каждое слово колючкой впивалось в сердце Непесова. Он тяжело дышал и смотрел на заместителя так, словно видел его впервые, словно пытался разглядеть то, чего не замечал прежде. Голос его прозвучал хриповато и едко:

— Значит, так ты советуешь, Аннак-хан?

Не обидевшись на насмешку, Нурлиев кивнул:

— Это необходимо, Куванч-ага. Там знаете какие врачи? Они не только болезнь вашу выгонят, они вам десять лет жизни прибавят — вернетесь как молодой джигит.

Нурлиев пытался шуткой разрядить обстановку, но глаза председателя были неулыбчивы и пронзительны. Куванч смотрел мимо Аннака и медленно, словно пережевывая что-то твердое, двигал челюстью. И молчал.

— С почками, товарищ Непесов, шутки плохи, — серьезно сказал Велиев. — Боюсь, что у вас нефрит.

В дверях показалась расстроенная Майса-эдже — она слышала слова врача.

— Поезжай ты, отец! Поезжай, ради аллаха, лечись! Меня не слушаешь, так хоть умных людей послушай. В Ашхабаде врачи знаменитые, профессора. Что ты от них шарахаешься, словно глупый теленок от молочного пойла? Тебе же добра хотят. Езжай, пожалуйста, ни о чем не беспокойся!..

Непесов устало махнул рукой.

— Ладно, не трещи, помолчи немного… Один в поле, говорят, не воин. Поеду.

Откинувшись в мягком самолетном кресле, Непесов думал о не вовремя свалившейся болезни. "Одно дело, когда здоровый уезжаешь из колхоза, — тут в любую минуту, случись нужда, вернуться можно. А больной, он и есть больной — лежи, глотай пилюли да переживай. Черт ее принес, эту хворобу, как будто не могла после хлопкоуборочной объявиться! Сдали бы честь честью хлопок, заготовили корма, ну, тогда и приходи, пожалуйста, тогда и поболеть можно. А то ведь надо же, в самую что ни на есть горячую пору свалило! И этот еще говорун Аннак: "Без вас посеяли… Без вас обработали…"! Много вы без меня насеяли! Когда председателем выбрали, не колхоз был — слезы горючие. А нынче, ишь ты, "без вас"! Послушать его, так Куванч Непесов вообще лишний человек в колхозе: есть он, нет его — дело идет само по себе…"

Непесов повернул голову в сторону и встретил внимательный взгляд врача. Велиев одобряюще улыбнулся.

— Скоро Ашхабад.

— Ашхабад… — задумчиво повторил Непесов и вдруг спросил: — Скажи, доктор, хоть это и не по твоей части, что ты о моем заме, об Аниаке, думаешь.

Велиев пожал плечами.

— Об Аниаке? Я его с детских лет знаю, учились вместе. Он хороший парень, Куванч Непесович, деловой, честный. Мне, правда, не довелось быть на фронте, как вам, но с Аннаком, говоря словами фронтовиков, я бы пошел в разведку. На него можно положиться, не подведет.

— В разведку, говоришь? — с сомнением переспросил председатель и снова задумался. Что ж, может быть, Велиев и прав. Аннак знающий и самостоятельный человек. А другие колхозники? Не он ли, председатель, сам упорно и настойчиво учил их самостоятельности? Не он ли назначал звеньевых временными бригадирами, перебрасывал людей с участка на участок, приучал их осваивать все колхозные работы? Не он ли, умышленно выискивая предлоги для отлучки, оставлял Аннака самостоятельно распоряжаться колхозным хозяйством в ответственные моменты, чтобы привить парню руководящие навыки?

Да, Аннак вполне может руководить колхозом. И не только он, любой из бригадиров может! "Хорошие у меня люди, — с гордостью подумал Непесов, — все доверить им можно, не подведут. А что, в самом деле, не пора ли вам на пенсию, товарищ председатель? Может быть, ваш авторитет на данном этапе уже не помогает развитию колхоза, а только сдерживает смелость и размах молодой смены? Возможно, освободившись от необходимости прислушиваться к вашему мнению, они поведут дело так, как вам и не спилось? Кто знает, может, так оно и есть. Молодежь нынче решительная, ученая, а у меня что? Только и есть что практический опыт".

Ощущение падения, отозвавшееся судорожной спазмой желудка, застало Непесова врасплох. Он схватился за ручки кресла и глянул в иллюминатор.

Самолет снижался, кренясь на одно крыло. Глазам Непесова предстала игрушечная карта Земли. Но он не воспринимал ее как карту. Для него это была тяжелая трудовая ладонь — желтая, сухая, растрескавшаяся от долгой, трудной работы. И пятнышки возделанной земли, пятнышки жилых строений были как набухшие вены на руке.

На душе у председателя было смутно и неуютно. Казалось, что вот сейчас ему надо будет встать и прыгнуть с самолета. И лететь, лететь, лететь, покуда земля, которой он отдал всю свою жизнь и которую знал до самой малой песчинки, не примет его в свои добрые вечные объятия…

…Здоровье Куванча Непесова постепенно улучшалось: врачи в Ашхабаде оказались действительно хорошие. Однако сам Непесов считал, что в основном помогли ему не лечебные процедуры, а письма, которые он получал из дому. Особенно два из них. Одно написал Аниак Нурлиев, другое — жена.

Собственно, о делах с уборкой хлопка председатель знал и сам. Дважды колхоз упоминали в районной газете, а однажды он был упомянут даже в республиканской газете. Но все равно письмо Аннака обрадовало председателя. Он перечитал его несколько раз, будто пытался прочесть написанное между строк, но ничего не видел и только покряхтывал и вздыхал, сидя на скамейке во дворе больницы.

Желтые листья деревьев кружились в воздухе, спокойно и просто, как честно свершившие все, что им было положено, опускались на землю, чтобы отдать ей последнее, что у них еще оставалось, — свое маленькое, невесомое тело, пищу для будущих ростков, для новых листьев. Один лист пощекотал Куванча за ухом, второй мягко сел на газету. Непесов посмотрел на него, взял, потер между пальцами, вдохнул терпкий и печальный аромат увядания. "Нет, — подумал он, — дела в колхозе идут хорошо, Аннак ни за что не допустит, чтобы хлопок остался неубранным до холодов. Только вот догадается ли он часть людей перебросить на заготовку кормов? Догадается! Он парень с головой, хороший из него председатель будет, а мне действительно отдохнуть пора — я свое отработал, как этот пожелтевший листок…"

— Здравствуйте, Куванч-ага! Как живы-здоровы?

Непесов вздрогнул и обернулся. К нему подходил улыбающийся Аннак.

— Постой, как же это так? — пробормотал неприятно пораженный Непесов и, вскочив со скамьи, не отвечая на приветствие, закричал: — Ты что здесь делаешь в такое время, Аннак?! На уборке каждая минута дорога, а ты отдыхать вздумал? А люди без тебя как работают, ты знаешь? Да ты… да я… Где мой халат? Немедленно домой еду!..

— Вы только не сердитесь, — миролюбиво сказал Аннак. — Уборка идет как надо, люди себя не жалеют — много у вас хороших помощников, Куванч-ага. А приехал я потому, что рапорт привез. Да и народ очень интересуется, как вы себя чувствуете.

— Какой такой рапорт? — удивился Непесов, остывая.

Аннак протянул ему листок бумаги.

— Вот! Рапорт о том, что колхоз вчера выполнил план сдачи хлопка.

— Так не мне надо рапорт, а…

— А мы уже сообщили куда следует. Сегодня утром сообщили. И я сразу…

— План, говоришь, вчера дали? — перебил его Непесов. Помолчал и добавил: — Нет, Аннак, рано еще тебе председателем колхоза быть.

Аннак от удивления даже рот открыл.

— Мне — председателем?! Да я даже во сие об этом не думал! Ведь вы…

— Ладно, садись вот на скамейку, рядом, — усмехнулся Непесов и вдруг закричал: — Куда! Куда на газету садишься! Тут о колхозе пашем написано! И вообще умные люди газету придумали не для того, чтобы ею скамейки застилать… Садись, башлык.

— Куванч-ага! Да я и во сне…

— Ты во сне, а я, сынок, наяву. Так-то. На пенсию мне, парень, уходить надо. Только теперь сомневаюсь колхоз на тебя оставлять. Разве так можно — план еще вчера дали, а сводку только сегодня посылаешь!

— Да какая разница, Куванч-ага?!

— Большая, парень, разница. Могли и в сегодняшней газете о нас сообщить. А теперь люди целый день ждать должны, мучиться. Их обижать нельзя. Работали они хорошо. Пусть радуются: заслужили.

— Учту, Куванч-ага.

— И правильно сделаешь, если учтешь… А я — на покой.

Он сказал это как давно обдуманное и решенное, и хотя в сердце не было прежней тоски, все же кольнула там маленькая иголочка. Кольнула, и повернулась, и замерла — ни туда ни сюда.

— Не говорите так, Куванч-ага! — воскликнул Аниак. — Никуда мы вас не отпустим! Люди вас ждут не дождутся, а вы им такую новость в радостный день… Это им — не обида? А еще меня учите. Да если я им ваши слова передам, они меня в шею из колхоза выгонят!

— Не выгонят… Я не позволю, — попытался улыбнуться Непесов, но не сумел, дрогнул голосом и отвернулся, чтобы скрыть повлажневшие глаза.

Иголочка в сердце растаяла.

Вячеслав Курдицкий

ВСТРЕЧА

Он медленно шел по городу.

Приятно было идти вот так, никуда, и вдыхать первозданную свежесть раннего утра, и приветливо — одними глазами — улыбаться встречным прохожим, от каждого из них принимая такую же молчаливую доброжелательность. Впрочем, прохожих почти не попадалось. Для коренных жителей города это субботнее утро было еще слишком ранним, и только вечно торопящиеся автомашины с залихватским шипением проносились мимо, резко осаживали перед ненужными пока светофорами и, ворчливо огрызнувшись на желтый свет, прыжком срывались с места.

Глядя вслед, он старался представить, какая забота заставила их торопиться, какая радость или беда бьется в раскаленных цилиндрах моторов. Но мысль угасала сразу, едва успев возникнуть. Думать не хотелось, особенно о печальном, потому что горе не имеет права приходить к людям в такое ясное утро.

Молодое и веселое солнце разожгло на крышах зданий свои плавильни и струило оттуда расплавленные потоки золота. Собственно, не потоки, а пока только ручейки, потому что на мокром асфальте еще лежало серое лицо ночи. А там, где солнечный свет пробивался вниз и дробил на части тень, она казалась особенно густой. И ее длинные — во всю ширину улицы — полосы можно было представить, как черные пальцы тьмы, которая в отчаянных усилиях цепляется за каждую выбоинку, каждую шершавинку. Понимает свою обреченность, ежится, сползает под беззвучными ударами небесного молотобойца — но все же цепляется.

Подсмеиваясь над разгулявшимся воображением, он достал сигарету, прикурил от бесцветного газового язычка, поискал глазами, куда бросить пустую пачку. Урна была далеко. Он направился к ней, машинально отметив, что урн на улицах маловато и что формой своей они не вполне отвечают как эстетическим, так и чисто утилитарным требованиям — аляповаты, мала емкость, неудобно очищать. Это была случайная ассоциация, и он тут же забыл о ней, выйдя на кольцевую площадь.

В центре площади уютно расположился бассейн. Солнце и легкий утренний ветер играли здесь в пятнашки — прозрачное зеленоватое зеркало воды улыбчиво морщилось, как от щекотки. В густых кронах кленов обывательски шебаршились и верещали птахи — шла обычная перепалка на кухне воробьиных домохозяек. А за каменным кольцом зданий, опоясывающих площадь, звонко щелкал и купался в собственных руладах вольный миннезингер — соловей. Вероятно, он пел новую балладу своей прекрасной маленькой даме. Или торжествовал победу над серым соперником. А вернее всего, славил великое божество солнца, ибо даже сумерки, в которых звенит и трепещет соловьиная жизнь, рождены борьбой света и мрака.

Странная птица, подумал он, странный город, в котором так богат и красив рассвет и соловьи поют даже днем. Правда, здесь несколько жарковато и тягостно днем. Но ведь без этого было бы невозможно со всей полнотой ощутить прелесть утреннего рождения мира, как невозможно без хорошей усталости от работы почувствовать могущество отдыха. Каждый город красив по-своему, но есть города непередаваемого своеобразия.

Скамейка была чистой. Однако он сел на расстеленный носовой платок, механически привычным движением поддернув складки брюк. Появилось желание бездумно посидеть и принять посильное, допустимое для тридцати-пятилетнего мужчины участие в той призрачной игре, которую вели в бассейне золотые рыбки солнечных бликов. А может, и правда здесь живет маленькая волшебница синего моря?

— Приплыла к нему рыбка и спросила: "Чего тебе надобно, старче?"

Он произнес это вслух. Посмотрел вокруг и наверх, где на высоком и тугом парашютном куполе небосвода тающая луна казалась аппликацией из папиросной бумаги. Потом очень серьезно ответил воображаемой рыбке:

— Пусть всегда будет небо. Пусть всегда будет солнце. Пусть всегда будет мама…

Фраза осталась незаконченной.

Откинувшись на спинку скамьи, он прикрыл веками глаза, словно не легкий солнечный блик коснулся их, а ударил ослепляюще белый в ночном подвале свет ацетиленовой лампы. Словно не прозрачная зеленоватая вода сочилась сквозь трещинку в облицовке бассейна, а черная в слепом ацетиленовом свете, медленная и густая текла струйка по неестественно белой коже, пульсирующим игрушечным фонтанчиком цвиркала из откинутой руки, черной лужицей стыла на неестественно белой простыне…

Ну, вот и дофантазировался, как всегда, подумал он, впору валидол глотать. Изобрели бы фармакологи какой-либо валидол для психики, что ли! Великий целитель время — все раны врачует. А как быть с теми ранами, что кровоточат на памяти? Как быть, если память — как блуждающий осколок в груди? Живешь год, и два, и пять, не замечая в себе инородного тела. Но вот ступил не так, сделал недозволенное движение — и повернулась под сердцем игла, и дышать нечем, и время ринулось вспять…

Трогая кончиком языка мятную прохладу таблетки, он слушал, как немеет, затихает боль, откатывается от ключицы в свое тайное темное логово, чтобы затаиться там для новой атаки. Давай, давай, убирайся, пожалуйста. И не шипи. Ведь я на тебя не в обиде. С тобой — трудно. Но если бы мне предложили забвение, я не принял бы его. Ты — моя боль. Но ты — не только моя. И нельзя нам поступаться ни малой частицей тебя, потому что ты — порождение памяти. Коль скоро мы хотим, чтобы всегда были и небо, и солнце, и мамы, значит, не имеем права пересыпать память нафталином на дне старых коферов. Пусть нам кажется порой, что она стреляет в нас. Это — только кажется. Это как отдача от выстрела, когда приклад бьет в плечо…

В бассейне плеснуло.

Он насторожился, но плеск не повторился. Зато рядом посопели этак осторожно. И нерешительно предупредили:

— А на скамейке спать нельзя, простудиться можно.

— Я не сплю, государыня рыбка, — сказал он и открыл глаза.

Рядом стоял человек лет пяти. Очень сосредоточенный и солидный, несмотря на свой полуоткрытый щербатый рот и засунутый в него палец. В руке человек держал какое-то хитроумное приспособление, вроде винтовой дрели.

— Я не сплю, — повторил он, — и камни в бассейн с утра тоже не бросаю.

— Она сама упала, — пояснил мальчик.

— Кто "она"?

— Ракета. Вот! — он показал свою "дрель". — Я ее запустил, а она полетела и шлепнулась в бассейну.

— Спасать надо?

— Ага. Только она далеко упала, не достать.

— Верно, малыш, далеко, — согласился он, прикидывая расстояние от края бассейна до плавающей на боку капроновой ракеты. — Далековато. Рукой не дотянешься.

— Палкой можно, — посоветовал маленький ракетчик.

— Разумная мысль: где мало руки, нужна палка. А где мы палку отыщем?

В конце концов объединенными усилиями эмоций и опыта ракета была выловлена, встесторонне осмотрена и водружена на свое пусковое устройство.

— Запустим? — с готовностью предложил мальчик. Стрельнул глазами в сторону и потупился, шаркая носком сандалеты об асфальт.

К ним подходил молодой черноволосый мужчина в майке и полосатых пижамных штанах.

— Я вот тебе сейчас запущу! — многозначительно пообещал он, но в голосе не было угрозы, лишь сонная хрипотца.

— Сам сказал, на канал поедем, а сам говоришь… — обиженно, но не теряя собственного достоинства, сказал мальчик.

— Если сказал, значит, поедем. Ступай, пока мама не проснулась, а то нам с тобой обоим влетит… Вы уж извините, если мой сорванец что-нибудь набедокурил.

— Да нет, что вы! — улыбнулся он. — Он мне нисколько не помешал. Ракету свою чуть не утопил, доставали.

— Все бы их, ракеты эти чертовы, утопить в глубоком месте, — сказал мужчина. — Брюки вон намочили.

— Не беда, высохнут.

— Тоже верно.

По кольцу медленно прошел троллейбус. За поблескивающей синевой только что вымытых, не успевших запылиться стекол было пусто, маячила одна голова водителя.

Мужчина смачно зевнул, развел плечи, хрустнув суставами.

— Морока с этими пацанами. Пообещаешь что-нибудь на свою голову, так с живого не слезут, пока не получат обещанное. Разбаловали их — то одно подавай, то другое. А их у меня пятеро, и у каждого свои интересы.

— Дети есть дети, — сказал он. — Наше счастье, что мы можем дать им все, что они хотят. У нас это складывалось несколько иначе.

— Диалектика, — подтвердил мужчина, снова зевнув. — Я чуть постарше его был — уже с матерью на поле работал. Вот в такую же пору поднимался, а то и раньше. Время трудное было — война. Если сыты, одеты — о чем еще мечтать. У каждого детства своя радость.

— Да нет, — возразил он, — радость должна быть одинаковой для всех времен, для всех детей. Сытость не должна быть основой радости. Сытость — это тот кокон, из которого не радужная бабочка вылетает, а выползает жук-древоточец.

— Пресыщение, а не сытость, — уточнил собеседник.

— Пожалуй, я не совсем точно выразился, — не стал спорить он. — Но грань между сытостью и пресыщением настолько неуловима, что многие переступают ее, совершенно не замечая этого.

— Вероятно, вам не приходилось испытывать в детстве лишений?

— Смотря что считать лишениями. Если голод, то да, голода не испытал. Мое детство было обеспечено утренней чашкой кофе и бутербродом с яблочным джемом. Меня учили, что, какому бы богу ни молиться, все равно лбом об пол стукаться, поэтому надо молиться главному богу.

— Если я правильно понял, это значит — видеть главное в собственном благополучии?

— Вы поняли правильно. А я был слишком мал в ту пору, чтобы уразуметь всю мертворожденную суть этого принципа. Принципа, который, дав мне надежду и кусок хлеба с повидлом, в конечном счете лишил меня детства. Однако я был достаточно взросл, чтобы на собственной шкуре убедиться, что надежда — хороший завтрак, по слишком плохой ужин.

Мужчина в майке перестал зевать и посмотрел с откровенным любопытством.

— Мутно вы рассуждаете.

— Почему же мутно?

— Во всяком случае, мне трудно с вами согласиться. Вы кто по профессии?

— Публицист.

— Журналист по-нашему. Ну, а я инженер-гидролог. И вот что я вам скажу. И отец мой, и дед, и прадед — все они от земли кормились. А земля без воды — все равно что этот троллейбус без электричества. Можно лошадь в него впрячь или верблюда, но сами понимаете, какой капэдэ получится.

— То есть коэффициент полезного действия?

— Вот именно. Отсюда и пляшите. Все они жили надеждой, мечтой о большой воде — и дед и прадед. Что-то пытались делать сами, обращались за содействием к царю-батюшке. А нынче любой и каждый может собственными руками потрогать большую воду, которую мы привели сюда. Если использовать вашу терминологию, то это, надо полагать, еще не "ужин", а только "обед", но, судя по нему, несложно предположить, каким будет "ужин". По-моему, надежда — это главная сила, которая определяет развитие человека, общества, всего мира.

— Естественно, — сказал он, — если у неё глубокая корневая система, народная и социальная. А если она — бредовая химера одиночек?.. Вы в Париже бывали?

— Не довелось пока. В Чехословакии был: лечился от печени. В Египет ездил, на Асуан, — опытом делиться. В этом году местком путевку предлагает на кругосветное путешествие — может, и на Париж погляжу. А вы что ж, оттуда, что ли?

— Немножко ближе. Из Саара.

— Простите, не знаю, как вас по имени-отчеству…

— Кла… То есть Николай… Николай Иванович.

— Папа! — Незаметно подошедший мальчик подергает отца за штанину. — Папа, тебя зовут. И чтобы сразу шел, не задерживался.

Мужчина развел руками в шутливой беспомощности.

— Ничего не поделаешь, хозяйка моя, видать, поднялась. Надо идти, к культпоходу готовиться. Может, зайдете? — предложил он. — Перекусим, чайку попьем. Можно и покрепче чего-нибудь сообразить, хоть я и не уважаю этого занятия, особенно с утра.

— Спасибо, — он взглянул на часы. — Вы очень любезны, но я не привык завтракать так рано. Да и у хозяйки свои дела.

— Пойдемте, чего там! И компанию нам составите на канал. Я как понимаю, человек вы не здешний — большое удовольствие получите. И для публицистики своей… и вообще посмотрите.

— Сердечно благодарен. Думаю, что это действительно интересно. Сожалею, что вынужден еще раз просить вас извинить мой отказ.

— Как хотите. Планы ваши нарушать не буду. Всего доброго!

— До свиданья, — сказал он, — рад был приятному знакомству.

Отойдя несколько шагов, мужчина остановился, держа сына за руку.

— Николай… э-э… Николай Иванович! Вы темные очки, случаем, не носите?

Он озадаченно пожал плечами.

— Ношу. А что?

— Снимайте их время от времени. Полезно и для зрения и вообще. Всего доброго!

Смысл совета не сразу дошел до его сознания. А когда понял, усмехнулся. И, огибая бассейн, где уже не плескались золотые рыбки, а просто рябила зелень воды, двинулся в обратном направлении. Действие валидола кончилось, и уголек тупой боли вновь затлел возле сердца. До гостиницы было еще далеко.

Пискнув скатами, из боковой улицы на магистраль проспекта вывернулось такси. Он поднял руку. Шофер ответил маловразумительным жестом, и машина укатила. Ладно, подумал он, не испытывая, впрочем, никакого раздражения против таксиста, ладно, доберусь и сам.

Город просыпался. Уже деловито и часто скрежетали токосъемниками троллейбусы. Басовито кашлянул ревун подъемного крана, лязгнул металл. Звуковой спектр города приобретал разнообразие и интенсивность.

Бодро прошаркала мимо женщина в длинном, до пят, красном платье. Из полосатого мешка за ее спиной торчала плоская круглая крышка цинкового бидона — казалось, сидел там толстый микроцефал в плоской шляпе-канотье. "Молочница! — догадался он. — У нас бы тележку приспособили под бидон, возить удобнее, чем таскать на спине".

Он любил наблюдать за людьми и разгадывать мотивы их поступков. Сказывалось профессиональное любопытство. Вот, например, бежит девушка, мелькая под своей "мини" стройными бедрами. Одета по-выходному, сумочка через плечо. На ее миловидном лице спокойствие и усталость. Можно почти безошибочно сказать, что торопится домой со смены — телеграфистка или медичка.

Не спеша переходит улицу пожилой человек. На щеках седая щетина — еще не брился, одет в домашний холщовый пиджачок и разношенные шлепанцы. Пенсионер? Вполне возможно. В руке держит футляр для очков. Тут и гадать нечего: идет к открытию киоска за утренней газетой. Они, пенсионеры, всегда спешат первыми новости узнать: и здесь, и в Сааре, и в Париже — везде одинаковы. А вот этот, в сером халате и со струящейся через плечо бородой, что протрещал мимо на мотоцикле, — это уже колоритная фигура. Кто он, откуда и куда — тут интуицией не возьмешь. Интуиция, она тоже по заданной программе работает, ее программист — опыт, комплекс жизненных наблюдений.

Громкие голоса и смех заставили его поднять голову. В раскрытых окнах второго этажа мелькали, меряясь силой, молодые парни. "Общежитие политехнического института", — прочитал он. Что ж, у студенчества всегда было много энергии, и валидол ему глотать пока нет необходимости. Хорошо бы вообще она никогда не возникала. Но как ей не возникнуть, когда весь мир живет на предельном напряжении нервов!

Он чувствовал усталость. Не ту, которая возникает после добротной утренней прогулки и возбуждает, как молодое вино, настраивая на оптимизм, на веру в свою всесильность, в собственное бессмертие. Усталость была тяжеловатой, неприятной, глухой, как после ночи, проведенной в казино. Или — после долгих дебатов с шефом, напичканным сумасбродными идеями и самомнением, изнуряюще вежливым и упрямым, как мул. Его любимым рефреном было: "Каждый заблуждается, но каждый — по-своему". Произносилось это таким отеческим и проникновенным тоном, что даже безнадежному кретину становилось ясно: уж сам-то шеф лишен этого милого недостатка. Хотя он как раз и являл собой классический пример того, что не у всех ослов длинные уши. После разговора с ним появлялось ощущение, что тебя пять часов непрерывно трясли в камнедробилке.

Солнце уже стекло с крыш, и высыхающий асфальт дышал влажной теплотой. Все-таки необычно быстрым было пробуждение природы в этих краях, богатых глубиной и чистотой красок и почти начисто лишенных серой, расплывчатой и затяжной неопределенности европейских сумерек. В сущности, это рядовой факт для всех низких широт. Но, по профессиональной привычке совмещать любое явление с социальными образами, он подумал, что и быстрота пробуждения, и отсутствие полутонов вообще характерно, символично для нынешнего Востока, для всех обретающих независимость азиатских и африканских стран.

Он поискал глазами, где бы присесть.

С улицей, не нарушая ее стремительной прямолинейности, смыкалась маленькая площадь-пятачок. Сепаратный бульвар, усмехнулся он своей навязчивой манере ассоциативного мышления. Особенностью бульвара были не слишком высокие, но удивительно свежие и привлекательные ивы, опустившие пряди тонких, нежных ветвей до самой земли. "И тут покушение на ветхозаветные традиции! — с необъяснимым веселым удовольствием подумал он. — По всем добропорядочным канонам и традициям, и вам полагается в текучей воде свои ветви полоскать, а они — стоят в окружении бетона и красуются как ни в чем не бывало!"

— Разрешите? — вежливо осведомился он.

Элегантный, досиня выбритый гражданин ("Обычной бритвой бреется, не электрической", — отметил он), в шляпе и галстуке, чисто условным движением прикоснулся к стоящему рядом портфелю, словно придвигая его к себе.

— Располагайтесь, место не куплено. Тоже приезжий?

— Неужто заметно?

— Заметно. Здесь вежливость не в моде.

— Не наблюдал, — возразил он, вспомнив маленького ракетчика.

— С чем вас и поздравляю! — охотно съязвил владелец портфеля, явно находящийся не в духе и алчущий единомыслия, чтобы облегчить душу.

Однако единомыслия не получалось — не хотелось слушать брюзжания, пусть даже обоснованного. Слишком оно надоело в будничной повседневности, в барах и клубах, слишком навязло в зубах, чтобы поддерживать его даже из элементарной вежливости. Поэтому он промолчал, усилием воли заставляя себя не слушать, на что жалуется, чем недоволен сидящий рядом человек. "Гостиница… официантка… безобразие… правил приличия… бу-бу-бу…", доносилось до него, как сквозь вату. "Замолчи!" — страдальчески морщась, мысленно приказал он. Произошло чудо: брюзжание прекратилось. "Может, золотая рыбка откликнулась на мою просьбу? — удовлетворенно подумал он. — Может, она еще что-нибудь необычное сотворит?"

Вместо необычного прошла кургузая поливочная машина, выпустив длинный шипящий ус воды. Затряслись, как от хохота, отряхивая радужные блестки, листья баскетной бирючины, темная лужица расползлась на асфальте тротуара. Женщина, сидящая напротив и наискосок, метрах в десяти ближе к тротуару, естественным движением самозащиты поджала ноги. Короткая — по моде — юбка не прикрывала ее колен. Сумочка лежала рядом. Женщина открыла ее, достала сигареты. И ему вдруг тоже захотелось закурить. Он полез было в карман, позабыв, что выбросил пустую пачку.

Умело пряча в ладонях огонек спички, женщина прикурила, глубоко затянулась, выпустила дым уголком рта. "Подойти, что ли? — подумал он, маясь от желания курить. — Попросить сигарету?" Чем-то она привлекала его внимание, эта вроде бы ординарная и далеко не первой молодости женщина. Он не мог понять чем. Влечение было подсознательным, смутным и тягостно влекущим, как инстинкт.

— Тоже обратили внимание? — ворчливо сказал сосед. — Ей завещание пора писать, а она, видишь ли, раскуривает на улице, трико свое — извините — на всеобщее обозрение выставила!

— Что вы сказали? — спросил он, думая о своем.

— Молодым, говорю, это к лицу — модничать да бравировать своей невоспитанностью! Домодничались до того, что ничего святого не осталось. Люди от горя, от потрясений больших, от войны седеют, а они, видишь ли, седину себе красками наводят. Мода, как же! Их за это надо, как за воровство, в уголовном порядке привлекать! И эта старая дура туда же: седую прядь навела себе — любуйтесь на нее, извольте радоваться!

— Седая прядь… — повторил он осевшим голосом. — Седая прядь, говорите?

— Да вы, гляжу, не на шутку заинтересовались перезрелой прелестницей! — насмешливо сказал сосед.

Но он уже не слушал.

Он встал и пошел к женщине, ощущая под ложечкой холодок и спазматическую пустоту, как перед прыжком с верхней площадки купальной вышки. "Все это — нереально, все — плод разгулявшейся фантазии! — безуспешно пытался он урезонить себя. — Сейчас ты подойдешь и будешь выглядеть смешным и глупым!" Так говорил здравый смысл, замедляя его шаги, говорил потому, что в самом деле было наивностью, суеверием полагать то, что полагал он.

— Вы меня не узнаёте? — неуверенно спросил он.

Женщина намеревалась встать, но задержалась, глядя на него устало и равнодушно.

— Боюсь, что вы ошиблись.

— Нет! — сказал он, уже зная, что не ошибся, что ошибки быть не может.

Брови ее вопросительно сдвинулись над переносьем.

— Не могу сообразить, где и когда мы с вами встречались.

— Вспомните сорок пятый год! — настаивал он. — Вспомните Лабес!

Лицо ее текуче изменилось, застыло в неподвижности. Видно было, что она силится вспомнить — и не может. Или — может, но так же, как и он вначале, не верит в абсурдность случая?

— Ну же!.. Подвал… мальчишка… Вспомнили?

— Клаус… — как-то ощупью произнесла она. — Неужели это ты, Клаус?

И он чуточку нервозно от пережитого напряжения, но счастливо засмеялся.

— Можно так. Можно: Николай Иванович.

Она не приняла его улыбки, хотя лицо ее расслабилось и порозовело. Словно не было между ними двадцати семи лет, словно продолжая только что прерванный разговор, она спросила:

— Зачем ты сделал это, Клаус? Откуда ты явился сюда?

— Можно, я сяду? — попросил он.

— Садись, — разрешила она, не отпуская его взглядом.

— Можно, я закурю у вас?

— Да-да, кури…

Она завозилась с замком сумочки, и он увидел, что у нее дрожат пальцы и никак не справятся с защелкой замка. Тогда он взял сумочку из ее рук, дал сигарету ей и закурил сам.

Несколько минут они курили молча. Они смотрели друг на друга, но, пожалуй, не видели один другого, потому что память сорвалась с тормозов и летела под уклон прошлого — сквозь сумятицу больших и малых событий, назад, к сорок пятому, в ночной Лабес. Разными путями она вела их в маленький заштатный прусский городок, но пути эти сходились в ночи, полнящейся беспокойным движением и шепчущими призраками недавнего боя. И багрянец редких догорающих пожаров был лишен своего зловещего смысла, словно волна человеческой ярости, схлынув, дотлевала отсветами мирных бивачных костров.

Разведчики Мельникова не думали о мирных привалах. Они устали как черти и хотели просто спать. Но в стремительном наступлении с танковой армией арт-бригада расчленилась. Собственно штаб, где надлежало находиться разведчикам, с одним из полков проскочил по узкому коридору сражения дальше, к Штеттину. Пушки второго полка затихли где-то левее и сзади. А этот, прямо с марша завязав бой в Лабесе, так и остался здесь. Вместе с ним расположились боепитание и санчасть. И поэтому разведчики обходили ночные улицы дозором — дотошный Мельников должен был сам удостовериться в отсутствии всяких "сюрпризов", на которые щедры только что взятые города.

Она уже спала, когда он пришел в санчасть, но по привычке, выработанной четырьмя годами фронта, сразу же проснулась. Он покосился на нее, залпом выпил две кружки воды, двинул подбородком: "Вставай, Седая, там до тебя дело есть". — "Кто?" — спросила она. "Да так…" — уклончиво ответил Мельников. И она пошла за ним, спотыкаясь спросонья на средневековой брусчатке мостовой, и шла долго, пока не увидела дымящих цигарками разведчиков очкастого Орловского и приземистого Боровикова. А потом спустилась в подвал, у входа в который белый косой свет из дверной щели размазал по шершавой стене две безликие и плоские старушечьи фигуры. "Манн… фрау… доктор…" — прошелестело ей вслед.

В подвале ослепительно ярко горела немецкая карбидная лампа. И она сразу же увидела двух лежащих навзничь "фрау" — пожилую и совсем молоденькую. Первым впечатлением было, что в этом низком сводчатом помещении, сплошь забитом чемоданами, вещами, узлами, мать и дочь, готовясь к дальнему переезду, присели рядом перед дорогой на краешек кровати. Устали, и опрокинулись на спину, и уснули.

Всматриваясь в восковую неподвижность лиц и неестественность поз лежащих женщин, она вдруг обиделась: ей показалось, что это розыгрыш, что перед ней лежат муляжи, витринные манекены. Но тут судорожно вскинула ногой младшая — и она увидела то, чего не заметила раньше: на крестом разбросанных руках обеих женщин у кистевого сгиба пусто и страшно зияли отверстия кровеносных сосудов.

Долго потом, очень долго снились ей эти пустые срезы, — словно жерла чудовищных орудий, нацеленных в самое средоточие человеческой психики, они вызывали не просто страх, а какой-то древний, неосознанный, все-подавляющий ужас.

А по рукам мальчишки, которого Орловский внезапно выволок из-за груды хлама, еще текла кровь. Ребенок слабо упирался, невнятно, по-индюшиному клекотал, закатывая подернутые птичьей пленкой глаза.

Женщин и грузного человека, прилипшего к полу в дальнем углу подвала, вернуть к жизни не удалось. А мальчишка выжил. Все те немногие дни, пока разведчики сосредоточивались и отдыхали, готовясь к новому марш-броску, она возилась со своим необычным пациентом — благо обычных не было. Он потерял много крови, спасти его могло только переливание — она, не задумываясь, дала ему свою кровь. Птичья пленка сползла с его глаз, и там колюче и холодно блестели прозрачные льдинки ненависти. Ей было зябко, когда она замечала их, но она жалела мальчишку, у которого в заледенелый ком слиплась вся его десятилетняя душа. Он должен оттаять, должен, думала она и почему-то привязывалась к нему все сильнее. Видимо, дети и война — чересчур уж противоестественное сочетание, вызывающее материнское чувство, стремление оградить от войны ребенка, независимо, чей он — свой или чужой. И вообще, разве бывают чужие дети?

Мальчишка безразлично относился к ее заботам, не реагируя ни на какие вопросы, хотя глаза его все чаще принимали осмысленное, человеческое выражение. Однажды она оглянулась и увидела на его губах обращенную к ней улыбку. Он тут же отвернулся к стене, но она знала, что он продолжает улыбаться, потому что оттаял. А через день, накануне выступления, мальчишка исчез.

Рано утром она пришла в палату, чтобы собрать свое медицинское имущество, и увидела пустую смятую постель. На подушке лежал косо вырванный из регистрационного журнала клочок бумаги, на котором печатными латинскими буквами было написано: "Клаус… Саса". Эта бумажка и пропавший у начальника санчасти "тэтэ" послужили главными вещественными уликами для серьезных неприятностей, когда выражение "потеря бдительности" было самым невинным в устах сердитого капитана. Трудно сказать, чем все это могло кончиться в те времена — может, добром, а может, и нет. Все решил внезапный бой. С медицинской сумкой ползла она среди аханья мин и визга осколков, пока не нашла наконец свой собственный осколок, после которого путь на фронт ей был заказан. Да и самого фронта, честно говоря, к моменту ее выздоровления уже не существовало…

Все это промелькнуло в её памяти как при цейтра-ферной съемке, когда время на экране по сравнению с реальным убыстряется в десятки и сотни раз. Не успела еще погаснуть сигарета — и вот он, сбежавший мальчишка, сидит рядом. Повзрослевший и изменившийся, отечные мешки под глазами свидетельствуют о патологической усталости сердца, залысины на высоком лбу, — но это он, какой бы до абсурда невероятной ни казалась встреча.

— Странно, — сказал он и повторил: — Странно…

— Что? — спросила она. — То, что мы с вами встретились?

— Встретиться мы должны были обязательно! — убежденно сказал он. — Но я всю жизнь помнил ваше лицо и никак не мог восстановить в памяти ваше имя. А сейчас оно пришло само: Са-ша… Са-шень-ка…

— Да, — сказала она, — так меня звали тогда мои девчонки. Я сердилась и требовала, чтобы по званию: "Товарищ лейтенант медицинской службы", — а они все забывали.

— Лучше уж по имени, — сказал он.

— Как знать… — она смяла в пальцах погасшую сигарету, просыпая табачные крошки на колени, и повторила свой первоначальный вопрос, незаметно перейдя на "вы": — Откуда вы в нашем городе?

— Сейчас, к сожалению, оттуда, — он неопределенно показал головой направление.

Она понимающе покивала.

— Туристом?

— Вроде! — с горечью ответил он. — Настолько туристом, что час назад один симпатичнейший местный камрад посоветовал мне по-дружески: не смотреть на советскую действительность сквозь темные очки. Неужели эта проклятая среда, в которой приходится барахтаться, так явно накладывает на человека каинову печать, что первому встречному видно? Ну, какой я, скажите, пожалуйста, турист, если всего жалких шесть-семь лет ишачу на шефа, будь он не к ночи помянут! Какой я турист, если я без малого два десятилетия советский паспорт носил!

— Вот как? — удивилась она. — История действительно не из тривиальных. Сюжет для авантюрного романа?

Он улыбнулся.

— Проще. Физиология. Сработала ваша кровь, которая течет в моих жилах.

Она тоже улыбнулась.

— В ваших жилах давным-давно течет ваша собственная кровь. Моя, как шиллеровский мавр: сделала свое дело — и ушла.

— Не верю.

— Придется поверить. Как-никак я доктор медицинских наук, могу аргументировать свое утверждение.

— И все равно что-то от нее у меня осталось! — не сдавался он. — Возможно, в судьбе моей сыграло свою добрую роль желание разыскать вас, подкрепленное отвращением и страхом перед тем кошмаром, который довелось пережить, когда вы меня вытащили из могилы. А скорее всего — просто цепочка случайностей, которая уже позже модифицировалась в осознанное поведение. Жаль, что эта же осознанность заставила меня и вернуться назад… к могилам предков.

— Зачем же так мрачно? — упрекнула она. — Разве на вашей земле одни могилы? Разве у нее нет будущего?

— Думай я так, я не набрался бы духу вернуться. Хотя иной раз и одолевают сомнения. Говорят, поступок влечет за собой привычку, из привычек складывается характер, характер определяет судьбу. Я не пессимист, но не слишком ли резкий и опасный в своем консерватизме крен на обочину будущего дает эта логическая последовательность в стремлениях моих соотечественников?

— Убеждена, что есть и инакомыслящие.

— Есть! — воскликнул он. — Есть, гори оно все ясным огнем! Саарские парни не побоялись на собственные средства воздвигнуть памятник павшим советским воинам! И даже бургомистр на открытии прочувственную речь сказал!

— Ну вот, видите, — сказала она, — как теплеет политический климат и меняются поступки — первопричина судьбы. Для того чтобы понять, что небо везде синее, не нужно совершать кругосветного путешествия. Будущее вашей родины обеспечите вы, и саарские горняки, и те немецкие рабочие, что еще в годы войны спасли от переплавки бронзовый бюст Ленина. Будущее за всеми вами, кто живет в ладу со здравым смыслом и не обольщается химерами.

— Да уж стараемся! — сыронизировал он. — Хотя химер еще в избытке. II своих, и пришлых. Знаете, порой они мне представляются вполне безвредными и даже, пожалуй, в чем-то трагическими, как те каменные уродцы, что сидят на карнизах Нотр-Дам. А ведь сущность их на самом деле далеко не безобидная. Злая сущность.

— Что ж, — сказала она, — бёзе хундэ мусс май курц анбинден, как гласит немецкая пословица.

— Да, злых собак — на короткую цепь, — перевел он. — Что-то вроде этого, помнится, я уже говорил своему меднолобому шефу. Но не оборвут ли они цепь, если она будет слишком коротка, — вот в чем дилемма. Ведь не зря сказано умным человеком, что даже лошадью легче управлять, если не слишком натягивать вожжи. Не заменят ли поспешные действия одну несправедливость другой?

— Смутно догадываюсь, что вы имеете в виду, — сказала она, — и отвечу вам словами другого умного человека. Несправедливость не всегда связана с каким-либо действием, часто она состоит именно в бездействии.

— Узнаю по когтям льва, по изяществу афоризма — незабвенного римского гражданина Марка Аврелия, — кивнул он. — К сожалению, он отстал от нашей атомной действительности на целых пятнадцать веков.

— Истина всегда только истина. Она не имеет возраста, не подвластна времени.

— Пусть так. Однако слишком уж лицемерна наша могучая политика в трактовке истин.

— Опирайтесь на Ленина, который подчеркивал, что честность в политике есть результат силы, а лицемерие — результат слабости. Опирайтесь — и идите честным путем.

— Умолкаю побежденный! — сказал он, смеясь. — И долго мы еще намерены фехтовать великими истинами?

— Нет, — успокоила она, — не долго. Истины не предназначены для столь легкомысленного занятия. Они существуют для того, чтобы на земле не было равнодушных.

— Я не равнодушный! — запротестовал он. — Отец полоснул меня роммелевским десантным кинжалом по руке и завещал мне ненависть к русским. Первым, кого я люто возненавидел, был он сам, на моих глазах убивший мою мать, сестру и себя — от страха перед возмездием за содеянное его идеологией. Позже я возненавидел и эту идеологию — ведь в сущности это она лишила меня и семьи, и родины, и… Дайте, пожалуйста, еще сигарету!

— Ну-ну, не надо так экспансивно, у вас же больное сердце, — сказала она. — В серьезной борьбе нужна ясность мысли, а избыточность эмоций может сыграть предательскую роль той щепотки песка, от которой в критический момент заедает затвор. И довольно пока об этом. Сейчас, дорогой Николай Иванович, мы пойдем…

— Клаус, — поправил он. — Лучше — Клаус. Всё же я немец.

— Так лучше, — согласилась она, — ни природа, ни общество не терпят насилия. Пусть — Клаус, но это ничего не меняет. Мы сейчас пойдем ко мне. Я угощу вас чаем, чалом или кофе — как вам будет угодно. И вы мне поведаете весь свой авантюрный роман с глазу на глаз. А то вон гражданин с портфелем весьма неодобрительно и, — я рискнула бы сказать, — даже агрессивно посматривает на нас. Ипохондрик какой-то, вероятно, с печенью у него не в порядке. А может, он заветный рубль потерял? Вы закуривайте, закуривайте, пока сидим, а то ведь по европейским этикетам неприлично идти с дамой и курить.

— Это вообще элементарно, не только по-европейски, — сказал он.

— А убегать, не спросившись, и чужие пистолеты воровать — это как, элементарно?

— Мальчишество, конечно. Но поверьте, я не имел в виду ничего дурного! Я руководствовался, во всяком случае, самыми благими намерениями. Иначе я… иначе все сложилось бы по-иному.

— Ладно, не кайтесь слишком усердно, чтобы у меня не возникло подозрение в вашей искренности. Дело, но не слово приличествует мужу медноблещущему.

— Это мой шеф блещет медным лбом, не я. А вы — опять за великие цитаты?

— Скушайте уж и эту вместо аперитива перед шашлыком.

— Аперитив пьют, а не кушают, к вашему сведению.

— Спасибо, учту, хотя вы и не слишком обременяете себя вежливостью в разговоре с женщиной.

— Прошу принять мои покорные извинения.

Эта легкая пикировка окончательно сняла напряжение встречи, и они уже по-новому посмотрели друг на друга. Казалось, восстанавливается нарушенная нервная связь.

— Рука ваша нормально работает? Не болит?

Он покрутил кистью, где на сгибе белела тоненькая, совсем пустяковая с виду ниточка шрама.

— Рука-то зажила, а вот…

— Да, конечно. Такое не вдруг забудешь, да и забудешь ли вообще.

Мелодично, по-колокольному полнозвучно пропел электронный бой часов. И — как привязанная к нему — поплыла стеклянным перезвоном электроники мелодия песни с включенного в соседнем доме магнитофона:

В германской дальней стороне

Угас великий бой.

Идет по выжженной стерне

Солдат с передовой.

— Специально для меня подобрали, — невесело пошутил он. — Напоминают, что нет, не угас бой, что рано нам отдыхать под усталую мечту.

— Разве нам было легко? — спросила она.

Он взглянул на ее набухшие синими жилками руки, на тронутое увяданием лицо, на седую прядь волос, — которую она носила с двадцатилетнего возраста.

— За мир надо бороться, Клаус, — ответила она на его немой вопрос, — надо!

Он встал и, склонившись в поклоне, поцеловал ей руку.

Реджеп Алланазаров

РАССКАЗ МАТУШКИ ОГУЛДУРСУН

(перевела Н.Силина)

Слева от железной дороги, чуть южнее карьера, откуда берут глину для кирпичного завода, стоит небольшой домик с верандой, обнесенный глинобитным дувалом. Первая комната в этом домике такая чистая, такая опрятная, что войдешь — душа возрадуется. В переднем углу — кровать, на ней — горка пуховых подушек, в буфете, за стеклом, сияют чайники и пиалы, на стенах — разные картинки и фотокарточки, а в центре — большой портрет молодого человека, лет двадцати трех в военной форме.

Когда бы вы ни пришли в этот домик, в дальней комнате вы увидите крохотную, с альчик, старушку. Лицо ее все в морщинах. Она то лежит, свернувшись калачиком на овчинке у печи, то молится, поднося обе руки к лицу: "Славный боже, дай людям покой и мир, храни под своей защитой вместе со всеми здоровым и невредимым и моего милого Еламана".

Во дворе домика, в загончике, стоят четыре барана. Старушка время от времени выходит и задает им корм.

С детских лет я помню эту картину. Моя мать мне говорила не раз: "Когда ты родился, эта старушка обрезала тебе пуповину, относись к ней, как к родной матушке".

Не только я, все мальчишки и даже взрослые называли эту старушку за ее доброту матушкой. Другого имени ее и не знали. Я удивлялся, почему в таком большом дворе она живет одна. Как-то я даже спросил ее об этом.

— Одна? — удивилась эдже. — Откуда ты взял, что я одна? Ко мне гурьбой приходят и мальчишки и девчонки. Приходи в воскресенье — сам увидишь.

Я смутился, перевел взгляд на жующих свою жвачку баранов и опять спросил, тоже, видно, невпопад:

— Матушка, зачем тебе одной столько баранов?

Она всплеснула руками:

— Неужели не догадываешься? Вот вернется мой Еламан, будем справлять свадьбу, бараны и понадобятся!

— А кто этот Еламан?

— О боже! Да ты не слышал про моего Еламана! Это же мой сын! — Матушка показала рукой на дверь, ведущую в дальнюю комнату. — Там висит его портрет. Пойдем, я и невесту Еламана тебе покажу…

Кряхтя, она поднялась с овчинки и повела меня в дальнюю комнату. Среди фотографий, висящих на стене, она отыскала взглядом карточку белолицей девушки с четырьмя тугими косичками, хотела что-то сказать, но промолчала, только проглотила душивший ком в горле. Затем тоскливый взгляд ее остановился на портрете сына. Сжав задрожавшие губы, матушка концом головного платка протерла портрет, сказала задумчиво:

— В тот год тебе исполнилось всего четыре годика… Герман на нас напал, и сын мой ушел его гнать…

Она направилась к двери. Я спросил:

— Матушка, ведь война давно окончилась. Отчего же Еламана нет?

— Нет, верблюжонок мой, война еще не кончилась. Вот, бог даст, кончится, тогда он и вернется.

Вспоминаю, как я тогда вытаращил глаза от изумления:

— Разве не кончилась? И он даже непораненный придет?

— Моего сына не возьмет ни одна пуля, верблюжонок, вот увидишь…

Я рос, взрослел, а Еламан не возвращался. Но матушка все ждала своего воина-сына. Во дворе, как и прежде, четыре барана пережевывали жвачку. Когда они вырастали и жирели, матушка просила соседей продать их, а взамен купить ягнят. При этом она приговаривала:

— Пока откормлю их — и Еламан приедет, а там и свадебный той устроим.

Нас с нею не связывало никакое родство, но относились мы к соседке по-родственному. Когда я женился, то пригласил старушку на свадьбу.

Моя молодая жена тоже отнеслась к одинокой старушке по-сердечному, иногда помогала стирать белье, убирала в доме и во дворе.

Как-то матушка окликнула меня из-за дувала:

— Войди, сынок, на минутку!

Она протянула мне лист бумаги:

— Вот из-за него тебя и позвала. Прочти-ка, что там написано.

Я стал читать. Вслед за приветствиями следовало:

"Эдже, в это воскресенье по случаю моего шестидесятилетия я устраиваю той, обязательно приезжай. Если будет возможность, приезжай на день раньше. Письмо писал Туркмен, сын Кумли".

Вот так имя! Я рассмеялся, спросил у матушки:

— Разве человек может носить такое имя?

— О боже! — изумилась матушка. — А что удивительного в этом имени? Напротив — оно очень хорошее. Да и на свете нет такого человека, кто бы не знал Туркмена, сына Кумли.

— Матушка, а кем он тебе доводится? — полюбопытствовал я.

— Деверем. Ты, сынок, отпросись на день у своего начальника, свези меня на той к Туркмену. Машина твоя в исправности?

— Да, — ответил я, а сам искоса взглянул на конверт, где был обратный адрес. Ничего себе! Этот колхоз в самом конце района, у песков. В лучшем случае километров двести пятьдесят надо одолеть.

Матушке о своих сомнениях я, разумеется, не сказал.

Начальник отпустил меня в пятницу, После обеда. Собираясь, матушка сказала:

— Ключи я отдам соседям и попрошу присмотреть за баранами, а ты свяжи одного и брось в машину. С пустыми руками на той Туркмена ехать нельзя. На свадьбу Еламана он тоже не приедет без барана…

Уже много лет прошло после того, как кончилась война, поэтому, снова услышав ее слова о свадьбе Еламана, я, сам того не желая, издал удивленный возглас. Матушка вроде бы и не заметила, и я обрадовался этому. Однако она, вернувшись от соседей, неожиданно сказала:

— Сынок, без надежды живет только дьявол. Отчаяние — ему на руку. И потом, мой Еламан ведь ушел на фронт вместе с сыном Туркмена…

И тут я снова, видно, проявил бестактность, сказав:

— Ну и что из того, что он вместе с сыном Туркмена ушел на фронт?

— А то, что Туркмен — человек не простой. Он самого пророка Хыдыра видел!

Я чуть было не прыснул. Однако зная, что старики фанатично верят в святого Хыдыра, в его доброту и чудодейственную силу, вовремя сдержался.

Я уже порядочное время просидел за рулем, когда отважился наконец спросить:

— Неужели Туркмен и вправду видел Хыдыра-пророка?

Матушка нахмурилась:

— Что, не веришь?

— Верю, и все же хочу знать, как и где он его видел.

Голос матушки стал ворчливым:

— Вот вы, молодые, ничего не знаете… А ведь если человек видел пророка и рассказал об этом людям, то пользы от святого ему никакой не будет. Ты смотри не приставай с расспросами к Туркмену, а то он рассердится. Он мне по секрету сказал, а если ты разболтаешь, он подумает, что я не умею держать язык за зубами…

Чтобы выкинуть из головы мысль о пророке, я стал рассматривать аул, по которому мы проезжали. Душу радовали дома под шифером, нити телефонных и электрических проводов. Вдали виднелся фруктовый сад, усыпанный красно-белыми цветами. Матушка только тихонько охала от удивления и радости. Потом чуть слышно прошептала:

— Раньше эти места принадлежали Сухан-баю. А мой покойный муж и Туркмен пасли байские отары…

Хыдыр-пророк не давал утихнуть моему любопытству, но снова подымать о нем разговор я не решился. Я спросил матушку:

— Сколько лет тебе, матушка?

— Э, сынок, кто года считает! Но уже давно за семьдесят перевалило.

Я нажал на газ. Показалась вышка на железных опорах, примерно метров тридцать в вышину. Вверху стоял огромный железный бак. Глаза матушки расширились от удивления. Она спросила:

— Это то, что запускают в небо?

Она имела в виду спутник. Пришлось объяснить, что это водонапорная башня, что с высоты вода поступает в дома колхозников, которые стоят у самых Каракумов.

— Вот как! — снова удивилась матушка. — А я-то думала, что это ракета…

Я расхохотался. Спросил матушку:

— Где же дом Туркмена-ага?

Она ответила:

— Глаза уже не видят, как прежде. Ну-ка ты сам взгляни: тут недалеко должны расти два тальника.

Я понапрасну вертел головой, отыскивая тальник. Матушка обеспокоилась:

— Видно, мы поехали не той дорогой…

— А когда ты в последний раз, матушка, была в этом ауле?

— В том году, когда Иссалип умер.

Мне стало ясно, что в поисках дома Туркмена матушка мне не помощник. Я снова сел за руль, намереваясь подкатить к колхозной конторе.

Я ехал по блестящей, словно зеркало, асфальтированной улице. В арыках журчала прозрачная, чистая, как журавлиный глаз, вода. На небольшой площади перед клубом стоял памятник Ленину. Протянув руку вперед, Ленин будто указывал нам путь. Вокруг было много зелени. В сквере гуляли ярко одетые ребятишки, возле трехэтажного школьного здания девочки и ребята играли в волейбол.

Вы бы посмотрели на лицо матушки, когда она взирала на все это! Удивление, радость, затаенная грусть попеременно отражались на нем. В год, когда умер Иссалин, видимо, ничего этого в ауле не было.

Мимо проходили две девчушки. Матушка окликнула их:

— Эй, счастливицы, подойдите-ка сюда!

Девочки подошли.

— Чего вам, бабушка?

— Этот как аул называется?

— Имени Ленина. А вам кто нужен?

Я опередил матушку с ответом:

— Мы ищем дом Туркмена-ага.

— Какого Туркмена-ага?

На сей раз матушка ответила сама:

— Который видел пророка Хыдыра.

— Ах, этот! — И девочки довольно бойко объяснили мне, как проехать.

Когда мы тронулись, я сказал не без улыбки:

— Матушка, видно, Туркмен-ага и вправду видел пророка. Все село об этом знает…

— Знают-то знают, да ты смотри помалкивай, а то Туркмен рассердится на меня…

На той Туркмена-ага собрались гости со всей округи. Туркмен встречал всех, широко раскрыв объятия. Он порхал, как двадцатипятилетний джигит, шутил. Молодые парни и девушки хозяйничали во дворе у очагов. Кололи сухие саксауловые дрова, рыли ямки под очаги. Женщины пекли чуреки, заваривали и подавали гостям зеленый чай. В прохладной просторной комнате сидели белобородые старики, вели степенную беседу и крошили только что испеченные лепешки.

Старики не устанут всю ночь крошить испеченный хлеб. Утром во дворе найдутся те, что разведут огонь под казанами, и когда вода нагреется, положат в большие казаны бараньи тушки. Через два часа мясо сварится. Его вынут и отнесут в помещение, где старики на тонких и зачерствелых лепешках начнут крошить баранину, исходящую паром. Рядом, в соседней комнате, джигиты нарежут лук. А когда все будет готово, мясо, лук, накрошенный хлеб смешают вместе. И вот посреди комнаты на свежей скатерти появится блюдо с горкой, словно верблюжий горб, маслянистого мясного крошева, аромат от которого разожжет такой аппетит, что будешь есть и никак не наешься…

Да, вот так же готовился той и у Туркмена-ага. Когда мы подъехали, он отдавал какие-то распоряжения девушкам. Увидев нас, радостно, как ребенок, бросился навстречу. К нам подошли и женщины. Обнимали матушку, расспрашивали о здоровье. Одна старушка спросила:

— До нас дошел слух, что найдена могила твоего сына Еламана, так ли это, матушка?

Матушка покачала головой:

— Нет, мой Еламан жив. Я ездила в тот город, где поставили памятник Неизвестному солдату. Я осмотрела его. Это не Еламан. У Еламана под правой скулой след от пендинки, а над левой бровью небольшой шрамчик. Когда он был младенцем, споткнулся и ударился лицом о лежащую лопату. А у того бедняжки нет ни рубца, ни оспинки. Кто он, чей сын, я не знаю, только это не Еламан…

Туркмен-ага сказал тихо:

— Зачем мучаешь себя такими дальними поездками? Даст бог, Еламан сам к тебе приедет. — Он обратился к женщинам: — Не томите же дорогих гостей! Напоите свежим чаем.

Он провел меня в ту комнату, где старики крошили лепешки, дал мне чаю и сам сел напротив. Меня так и подмывало спросить о Хыдыре-пророке, но я, помня запрет матушки, сдержался.

Напившись чаю, я вышел во двор и подсел к матушке на коврик под деревом. Мне было скучновато, и я попросил:

— Расскажи мне что-нибудь о своей молодости, матушка.

Личико матушки сморщилось, стало еще меньше. Казалось, она напряженно перебирает в памяти давно минувшие события.

— В то далекое время наши кибитки стояли в песках в том месте, которое люди назвали Медовый колодец. Было нас сорок — пятьдесят семей. В большинстве — все родичи Сухан-бая. Я уже тебе говорила, что мой покойный муж и Туркмен-ага были закадычными друзьями и вместе пасли байский скот. Я же прислуживала днем и ночью байским женам. Деваться нам было некуда. Сухан-бай выдал меня замуж за последнего бедняка и все время попрекал моего мужа тем, будто бы тот обязан по гроб работать на него за калым. У меня родился сын. Дали ему имя Чорли. Когда Чорли исполнилось шесть лет, прошел слух, что свергли белого царя. В этом же году женился Туркмен. Ему досталась хорошая жена, добрая, чуткая. Звали ее Кырмызы.

Однажды из песков пришел мой муж и сказал: "Сухан-бай приказал весь свой скот гнать в Иран. Он хочет, чтобы вместе с баранами на чужбину ушли все родичи". — "Что же нам делать? — спросила я. — Разве можно покидать родину? Лучше голодать, чем жить на чужбине…"

И тогда муж вот что прошептал: "Туркмен встретился с одним человеком, и тот ему сказал: "Скот этот не байский, а народный. Солнце тиранов-баев закатилось, не слушайте их. Сейчас настало время для таких бедняков, как вы. Вас ожидает счастье". Вот что предсказал этот человек всем беднякам. Я спросила мужа: "А что это за человек?" — "Я не знаю, — ответил муж, — приедет Туркмен, сама все у него расспросишь".

Муж снова ушел в пески. Мы с женой Туркмена Кырмызы все глаза проглядели, ожидая мужчин. Я ждала второго ребенка. И вот как-то ночью мы услышали детский голос: "Тетя!"

Кырмызы подошла к дверям. Тихо спросила: "Кто там?" — "Это я — Емшик…"

Мальчик был круглым сиротой, прислуживал Сухан-баю. Совсем крошкой он лишился родителей. Мы открыли ему.

"Чего это ты ночью бродишь?" — спросила Кырмызы. Он судорожно глотнул воздух и стал рассказывать: "Сейчас из песков примчался бай и стал кричать на своих сыновей: "На наш скот разинули рты голодранцы, а вы бездельничаете, только и знаете обнимать своих жен за зады. Туркмен и молокосос, что пасет скот с ним, отказываются гнать отары к границе. Сейчас же их баб вместе со всем скарбом тащите сюда, с завтрашним караваном отправим их в Иран, тогда и мужья их как миленькие пойдут за ними и отары погонят…" Мир стал тесен для меня, в глазах потемнело от этого рассказа мальчика. Кырмызы запричитала. Емшик от нетерпения, как птичка, подпрыгивал на одной ножке и приговаривал: "Бегите, а то они сейчас нагрянут сюда и насильно увезут вас".

Помню, наконец Кырмызы перестала причитать и сказала мне: "Буди своего Чорли, Огулдурсун. Попробуем добраться до наших мужей". И вот мы, захватив с собой лишь узелки с пищей, отправились на север, в пески. В дороге я обессилела, голова кружилась, ведь я ждала ребенка. Но об отдыхе боялась и заикнуться, ведь нас могли догнать. И тут мы увидели вдали всадников. В боку у меня закололо, затошнило. Кырмызы сказала: "Огулдурсун, ты спрячься в этой ложбинке, может, тебя не заметят, а мы побежим…" Как сейчас помню, я ничего не ответила, только махнула рукой и упала как подкошенная. Потеряла сознание. Пришла в себя перед рассветом. На востоке чуть серело. И тут я почувствовала, что начались роды. Это был второй ребенок, и я знала, что мне делать. Так благополучно появился на свет Еламан.

Матушка сделала паузу.

— Ну, а что было потом? — нетерпеливо спросил я.

— Потом… Потом Кырмызы и Чорли пришли к стоянке Туркмена, но его там не было. Оказывается, он ушел в аул, чтобы спрятать нас в безопасном месте. Сюда же прискакали и сыновья бая. "Где Туркмен?" — спросили они у моего мужа. "Он пошел сменить белье", — ответил муж. "А что делает здесь эта женщина?" — спросили они и показали на Кырмызы. "Пришла к мужу, но они разминулись!" — "Гони отары на юг!" — приказали сыновья бая. "Нет, я один не смогу", — отказался муж.

Матушка замолчала. Глаза ее наполнились слезами.

Мне стало все ясно, но я спросил, заикаясь:

— Они… они застрелили его?

Матушка низко опустила голову, прошептала еле слышно:

— И моего сыночка Чорли-джана тоже… — Когда голос ее немного окреп, она продолжила рассказ. — Вскоре подошел Туркмен. Байские сыновья стали угрожать ему оружием, но Туркмен отказался выполнить их приказ. Тогда проклятые связали его и на глазах у бедняги опозорили Кырмызы. Страдалица не вынесла такого издевательства и через несколько дней умерла…

Матушка глубоко вздохнула и замолчала. А у меня перед глазами возникли безжизненные Каракумы, байские сыновья, убившие мужа и старшего сына матушки. Я сказал задумчиво:

— И откуда только силы взял Туркмен-ага сопротивляться байским сыновьям! Ведь они были вооружены, а он совсем беспомощен…

— Он помнил слова, сынок, человека, который предсказал ему: "Солнце тиранов-баев закатилось. Сейчас настало время таких бедняков, как вы, вас ожидает счастье…"

Лицо матушки просветлело. Она будто помолодела. Сияющим взором обвела утопающий в зелени колхозный поселок, с шумом проносящиеся мимо машины и добавила:

— Вот видишь, сбылось все, что предсказал этот человек Туркмену.

— Да что же это был за человек? — спросил я.

Матушка прошептала таинственно, наклонившись к моему плечу:

— Это и был сам Хыдыр-пророк!

Той удался на славу. Но у меня на кончике языка все вертелся один-единственный вопрос к хозяину его. Улучив момент, я спросил Туркмена-ага:

— Говорят, вы разговаривали с самим пророком Хыдыром?

Туркмен-ага звучно рассмеялся.

— Это правда, дорогой, что я разговаривал с Хыдыром. Только это был не пророк, придуманный матушкой. Это был человек. По имени Хыдыр. Люди его звали — Хыдыр-большевик.

Огультэч Оразбердыева

СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК

(перевела Н.Желнина)

Летом я сплю во дворе: под крышей душно невыносимо. Правда, сладкий утренний сон непременно тебе нарушат…

Я — учительница, преподаю в той школе, которую сама недавно закончила. Летом, как вы знаете, учителя почти не заняты, можно бы и дольше поспать, но раз уж решила ночевать под открытым небом — распростись с этой мечтой.

Перед рассветом проснешься от холода. Какая бы жаркая ни стояла погода, к утру выпадает роса, и таким свежим ветерком потянет, что сразу вспомнишь про одеяло, всю долгую ночь провалявшееся в ногах. Вспомнить-то вспомнишь, но сон еще крепок, нет сил руку протянуть. Укроешься только тогда, когда продрогнешь основательно.

Под теплым одеялом хорошо-о-о! И сон опять наплывает… Однако не тут-то было! Не все такие бездельники. Село уже пробудилось и приступило к своим каждодневным трудам.

Выгнали из загончика овец, они бебекают потихоньку и топчутся бестолково — тук-тук-тук; а в загончике скребут-чистят.

— Тю-у-у тю-тю, тю-тю-тю… Кыш! У, шайтан… — Соседка справа кормит кур и воюет с чужим петухом.

— Тьфу, окаянная, опять разворотила все! Чего, ну чего ты там ищешь? — Соседка слева ругает животину, которая не столько ест, сколько корм разбрасывает.

— Гюльна-ар!

— Аю-у!

— Готова?

— Давно! — Девушки перекликаются, собираясь в поле, на прополку хлопчатника.

Под эти возгласы и шумы ухитришься еще как-то подремать, но зычный баритон Атадурды прогонит последние остатки сна.

— Э-ге-гей! — вопит он ровнехонько в шесть часов. — Я иду! У кого коровы — выпускайте!

Атадурды — пастух и бывший мой одноклассник. Заслышав его голос, я каждый раз улыбаюсь. И каждый раз мне в голову приходит одна и та же мысль: вот человек вполне счастливый.

Прежде наши семьи жили по соседству. Мы с Атадурды ровесники, но мама говорила, что я обязана первая с ним здороваться, потому что он появился на свет месяцем раньше меня. Подумаешь, преимущество! Не помню, чтобы в детстве я испытывала хоть какое-то почтение к Атадурдышке.

Теперь — другое дело.

По привычке или же это самый короткий путь к урочищу, где пасут скотину, но Атадурды обычно гонит стадо по нашей улице, так что соседкам моим нужно только открыть двери хлева, чтобы коровы их оказались под опекой пастуха. И обязательно какая-нибудь хозяйка скажет:

— Ты, парень, смотри хорошенько коровушек паси.

— А что? Разве я кому должен молоко или масло? — откликается Атадурды. — Хватит с вас, если ни одной не потеряю.

Выслушав неизменный ответ, женщины спокойно возвращаются к своим делам. Всем известно: когда Атадурды смотрит за коровами, у них и молока много, и шерсть лоснится, и нрав добреет даже у самых строптивых.

Лишь один человек до сих пор, кажется, не возьмет этого в толк — тетушка Огульбике, мать Атадурды. Ох и помучилась она, стараясь сделать сына ученым человеком.

Надо сказать, в нашем селе устойчивая мода на высшее образование. И, как всегда, главные приверженцы моды — женщины. Особенно те, у которых сыновья. Едва мальчишка перейдет в десятый класс, мать начинает перебирать всех близких и дальних родственников в поисках человека высокопоставленного, то есть живущего в Ашхабаде. (По мнению наших женщин, всякий житель столицы — лицо высокопоставленное.) Обнаружив такового, счастливица возносит к небу благодарственные молитвы: влиятельный родственник поможет ее детищу устроиться в институт. При этом совсем неважно в какой. Не уверена, что мои односельчанки знают, какие в Ашхабаде институты. И меньше всего интересуются тем, есть ли у сыновей охота учиться, а если есть, то по какой отрасли.

Дошло до того, что женщину, сын которой провалился на вступительных экзаменах в вуз, жалеют, будто ее постигло величайшее несчастье. Слова: "Вах, бедняжка, ее сын не смог поступить!" — звучат в нашем селе примерно так, как в других местах: "Бедная, она потеряла сына!" И недаром, потому что парни, не попавшие в институт, страшатся и стесняются возвращаться домой.

Нетрудно догадаться, откуда пошла эта мода: нашему селу выпала честь быть родиной двух выдающихся мужей — кандидата медицинских наук Мурада и летчика Арслана. Мурад, когда приезжает погостить к родителям, непременно исцелит какого-нибудь земляка от злобной, упорной хвори. Честь ему и слава! Арслан, правда, не может продемонстрировать свое искусство в родном селе: у нас не то что для "ИЛ-18", на котором он летает, — даже для маленьких самолетов аэродрома нет. Но зато у Арслана такой бравый вид, такой роскошный китель с золотыми нашивками, такая белая, прямо как первый хлопок, рубашка, такая ослепительная, прямо как солнце, кокарда на фуражке! Орел! Матери подрастающих сыновей обмирают от восторга и зависти, глядя на Мурада или Арслана. Когда те приезжают в село, их наперебой зовут в гости. Хозяйки ради них готовы всех кур истребить. (Известно, что оба наших славных земляка любят плов с курятиной.)

Ну сами судите, какая мать не мечтает о подобной судьбе для своего сына! А что тут нужно? Устроиться в институт. Техникумы или, скажем, училища успехом не пользуются. Если чьи-то дети поступят туда, матери вузовских студентов говорят с явным пренебрежением: "Учеба ее сына поменьше, чем моего".

Тетушка Огульбике взялась за дело, едва ее ненаглядный Атадурды пошел в первый класс. Она с великим рвением следила за тем, чтобы у сына в избытке имелись все школьные принадлежности. Бывало, обзавидуешься, глядя на его новенький портфель, лакированный пенал, целый ворох тетрадей, цветных карандашей, перьев, резинок. Учебники у него всегда были в двух, а то и трех экземплярах. Никаких обязанностей по дому Атадурдышка знать не знал, и когда мы всем классом в свободное от уроков время ходили собирать хлопок, он собак гонял в свое удовольствие.

Но ах, бедная тетушка Огульбике! Не принесли ее старания желаемых результатов. Сын не оправдал честолюбивых надежд матери. В нашем классе он был последним учеником. Не знаю, готовил ли он уроки, наверное, да, уж за тем, чтобы он проводил над книжками и тетрадями положенное время, неусыпно следила мать, но ответить, если вызовут к доске, Атадурды ни разу толком не смог. Учитель из сил выбьется, задавая ему разные наводящие вопросы, а он стоит, опустив толстощекое лицо, и молчит. Если промямлит что-нибудь — целое событие. Мне всегда казалось, что объяснения учителя, для других такие нужные и интересные, растворяются в воздухе, не успев достичь его ушей.

Помню одно родительское собрание — мы тогда были, кажется, в третьем классе. Учитель сказал:

— Если хотите, чтобы дети ваши занимались правильно и учились хорошо, купите для них письменные столы и стулья.

В те времена европейская мебель была большой редкостью в сельских домах. Спали, ели, сидели обычно на полу, на кошмах и коврах. Тут же и уроки готовили. Письменные задания — лежа на животе. Представляете, как "удобно"! Очень трудно было обходиться без клякс и иметь хороший почерк. Учитель говорил на эту тему добрых два часа. Вскоре каждый ученик получил в свое распоряжение стол и стул. Первой приобрела необходимое тетушка Огульбике. На следующий же день она ни свет ни заря отправилась в город и к тому времени, как у нас кончились уроки, привезла Атадурдышке здоровенный канцелярский стол, со множеством ящиков, замков, ручек — почти такой же стол стоял в сельсовете — и три желтых, обитых кожей (так мы тогда решили) и неведомо чем пахнущих стула. Атадурды не проявил ни радости, ни печали, а мы все были в восторге от этих вещей. У тетушки Огульбике утвердилось на лице выражение человека, до конца исполнившего долг. Представьте же изумление бедной женщины, когда на следующем родительском собрании, месяца через два, классный руководитель снова назвал Атадурды в числе отстающих.

— Вай, учитель, как это? Ты ведь сказал: купи стол и стул, чтоб хорошо учился, я сразу и купила. Он должен теперь хорошо учиться…

Увы, Атадурды по-прежнему учился хуже всех. Ладно если он с грехом пополам усвоил треть школьной программы. А между тем был отнюдь не глуп и знал много такого, что оставалось недоступно нашему разумению.

Когда мы целой оравой брели в школу, занятые только своими играми и болтовней, Атадурды замечал, что у кого-то во дворе запутался на привязи теленок, а в другом месте коза никак не может до ведра с водой дотянуться. Он не ленился остановиться и распутать несмышленыша, или пододвинуть воду изжаждавшейся скотине, или отогнать кошку от обеспокоенной клушки с цыплятами, рискуя при этом опоздать на урок и получить нагоняй от самого завуча.

Если пошлют за травой, все мы норовили побыстрее нарвать какой попало, лишь бы набить мешок и избавиться от докуки. Атадурды подобной работой не тяготился. Он срезал траву с толком, по выбору: такую скотина любит, такой не ест никогда, эта переросла уже, грубая стала, а вон та вроде и сочная, но от нее у коровы молоко горчит… "И охота тебе!" — думалось в ту пору.

Как-то, кажется, это было в лето после третьего класса, родился сын у нашего соседа. Атадурдышку и меня отправили к нему с радостной вестью. Сосед был пастухом и выгнал стадо на поле, с которого уже сняли пшеницу. Пшеничное поле тянулось километра три или четыре вдоль арыка на восточной окраине села. Мы шли берегом, по тропинке, сплошь истоптанной коровьими копытами. Вода текла, покрытая узорчатой рябью, над самой ее поверхностью озабоченно сновали черные букашки, вздрагивая, клонились по течению камыши. Тропинка была узкая, поэтому Атадурды шел впереди, я — следом. В начале пути мы о чем-то довольно оживленно болтали, но когда отошли от села на порядочное расстояние, разговор иссяк.

— Если б сейчас из камышей выскочил шакал, ты бы испугалась? — вдруг после долгого молчания спросил Атадурды.

— Нет. — удивляясь вопросу, ответила я. (Кто же боится шакалов днем?) — А ты?

— Еще чего! Слыхала, шакалы говорят: "Увижу маленького, как суслик, мальчика — убегу, увижу большую, как гора, девочку — съем". Со мной не бойся. — Атадурды нагнулся и поднял прутик. — Пусть только покажется, я его палкой огрею.

Наконец мы увидели коров и, оставив тропинку, пошли по стерне напрямик. Я заметила, что Атадурды ускорил шаг, и тоже наддала. Темп необъявленного соревнования все нарастал, а при виде пастуха мы как по команде перешли на бег. Приходилось вам бегать по стерне босиком? Если нет, то лучше не пробуйте. Добежав, прокричали, стараясь опередить друг друга:

— Бушлук[13], дядюшка, у вас сын родился!

Обрадованный пастух дал каждому из нас пятирублевую бумажку и, заметив, что мы никак не можем дух перевести, сказал:

— Пойдите отдохните в моем шалаше. Там в кувшине вода холодная — попейте.

Шалаш был сделан из растущей вдоль арыка солодки — пастух просто связал макушки соседних кустов. Мы первым делом отыскали кувшин с водой. Он стоял по горлышко в земле, прикрытый влажной тряпицей. Вынув бумажную затычку, налили по пиале воды: она оказалась холодной, будто со льда.

Утолив жажду и поостыв, стали осматривать шалаш: что еще в нем есть? Чем можно развлечься? На полу расстелен халат пастуха, пиджак свернут вместо подушки, а вот наскеди, маленькая выдолбленная тыковка, табакерка для наса[14].

— Давай попробуем, — сказал Атадурды, показывая на тыковку.

— Сначала ты!

Он открыл табакерку, опрокинул на ладонь, потом поднес ладонь ко рту и — готово.

— Горько? — спросила я.

Он энергично помотал головой: дескать, ни капельки. Тогда я вытряхнула в горсть изрядную порцию наса и ссыпала ее под язык.

Ой, мамочка! Горче этого зелья в мире ничего нет! Язык жгло и щипало, из глаз градом полились слезы. Забыв, что пакость эту можно выплюнуть, я с отчаянием взглянула на Атадурды, а он захохотал как бешеный. Оказывается, пройдоха только сделал вид, что сыплет нас, а сам ни крошечки не взял.

Отплевываясь, бросилась я к арыку, долго полоскала рот и клялась всеми клятвами отомстить подлому Атадурдышке.

В шалаше его уже не было, он помогал пастуху собирать стадо. Я несколько раз крикнула: "Идем домой!" — но он меня не слышал, ничего он уже не слышал среди своих коров. Пришлось одной возвращаться.

Вечером пастух заявился к тетушке Огульбике.

— Ну, сестрица, поздравляю, у сына твоего дар божий, он, видно, родился пастухом — до того хорошо скотину понимает! И она его слушается…

Судя по выражению тетушкиного лица, это сообщение нисколько ее не обрадовало. Да и то сказать — у других сыновья доктора и летчики, а ее единственный Атадурды — в коровьи пастухи готовится! За какие же грехи?

На следующий день Атадурды исчез из дому, едва рассвело, и до позднего вечера не появлялся. Не осталось дворов и закоулков, куда не сунулась бы тетушка Огульбике в поисках сына.

— Ой, где, ну где этот негодник? Что опять придумал на мою беду? — причитала она. — Я еще утром подивилась: никогда он летом башмаков не носит, а тут вдруг надел. И хотела ведь спросить, с чего это, да словно рот мне зажала нечистая сила! Или он к дяде пошел в соседнее село? Почему же не спросился? Разве б я не отпустила?

Вечером, когда Атадурды объявился живой и невредимый (он, видите ли, помогал коров пасти), тетушка Огульбике от радости помолодела на десять лет, но браниться принялась пуще прежнего. Провинившийся мальчишка не смел порог переступить, долго торчал во дворе, молчаливый как пень.

"Досталось тебе, обманщик!" — злорадно думала я, но отмщенной себя не чувствовала: эту взбучку он получил без моего содействия.

Рассчитаться с Атадурдышкой удалось лишь весной. Наш сосед Ходжамурад-ага посеял на пустыре за домами веники. В опасной близости к этому посеву мы с подружками затеяли "гушак-гапды" — есть такая игра в мяч со сложными правилами, очень популярная у сельской детворы. Долго мы бегали и скакали, и наконец случилось то, что должно было случиться: мяч упал как раз посредине засеянного вениками участка. Никто из девчонок не осмелился лезть за мячом — с дедушкой Ходжамурадом шутки плохи. Выручила мячик я, и следы моих ног четко обозначились на взрыхленной земле. Конечно, Ходжамурад-ага скоро обнаружил, что кто-то топтал его посев.

— Огультэч, поди-ка сюда, — подозвал он меня.

Коленки мои задрожали, но вид я напустила на себя самый невинный.

— Кто ходил по участку?

Злая идея меня осенила.

— Атадурды, — не моргнув глазом, сказала я. Дело в том, что у нас с Атадурдышкой ноги были абсолютно одинаковые — мы не раз их сравнивали, ступая след в след.

Ходжамурад-ага окликнул ничего не подозревавшего мальчишку — тот как раз чистил стойло у себя во дворе — и сказал:

— Ну-ка, мой хан, наступи вот сюда.

Атадурды наступил в мой след — как будто он его оставил. Дедушка Ходжамурад пребольно ухватил его за ухо.

— Говори: будешь еще по чужим посевам бегать?

— Я не бегал! — возмутился Атадурды, но старик так крутанул его ухо, что он весь перекосился и запросил пощады: — Не буду больше!

— То-то.

Когда Ходжамурад-ага ушел в дом, я спросила ехидно:

— Каков табачок?

Зря спросила. Надо было торжествовать молча. Атадурды тоже оказался не из тех, кто в долгу остается.

Мы жили вдвоем с мамой, отец мой во время войны без вести пропал. Темными ночами двери закрывали крепко-накрепко: страшновато без мужчины. В тот вечер, когда я так хитроумно отомстила Атадурдышке, едва мы с мамой погасили лампу, собираясь лечь спать, кто-то затарабанил в нашу дверь. Я от страха похолодела, да и у мамы голос дрогнул, когда она спросила: "Кто там?" Из-за двери никто не отозвался, и это было совсем уж непонятно и жутко. То же самое произошло и назавтра и стало повторяться каждый вечер. В конце концов мама догадалась насыпать перед дверью песку, и утром я увидела следы Атадурдышкиных ног. Вот как! Ну погоди же!

Но они вскоре перебрались жить на другой конец села, и мы с Атадурды стали видеться лишь на уроках. А в школе он всего-навсего неуспевающий ученик…

Я закончила десятый класс с медалью и поехала в Ашхабад. Меня приняли на филологический факультет университета. Атадурды тоже поехал, уступив слезам и настояниям матери. Разумеется, он провалился на первом же экзамене и, нимало тем не огорченный, вернулся в село. Тетушка Огульбике только что не умерла от стыда и горя, а сын ее неудачный с превеликой охотой взялся пасти коров.

Немало пришлось ему выслушать брани из материнских уст. Но брань, как известно, на вороту не виснет. Чтобы уязвить его, мать говорила: "Вон Огультэч — девчонка и то поступила, а ты? У-у, хуже тебя нет!"

Атадурды в ответ лишь похохатывал.

Но не такая женщина тетушка Огульбике, чтобы без борьбы отказаться от заветной своей мечты. Начались лихорадочные поиски влиятельных родственников. Эти поиски увенчались успехом: Атадурды снова пришлось ехать в Ашхабад, теперь уже в сопровождении матери. И что бы вы думали? Зачислили его на первый курс историко-юридического факультета!

Но не долго был Атадурды студентом. Всего один семестр. Встречая его в университетских коридорах, я дивилась происшедшей с ним перемене: он похудел, румяное толстощекое лицо осунулось, лениво-благодушная созерцательность сменилась напряженным каким-то, загнанным и тоскливым выражением.

Он уехал домой накануне сессии.

Тетушка Огульбике подняла было крик, но скоро поняла, что на сей раз ничего не добьется, и смирилась.

Сдав сессию, я примчалась к маме — ужасно по ней соскучилась, мы ведь никогда прежде не разлучались. Так уютно было мне в нашей маленькой мазанке, так привычно и мило в родном селе! И люди у нас здесь чудесные! Все мне рады, и я рада всем. Увидела Атадурды — тоже обрадовалась и опять удивилась: переломной стоял прежний, румяный, толстощекий парень, ни следа тревоги там или уныния, снова бродит по лицу ленивоблагодушная ухмылка.

А у тетушки Огульбике новая забота: сына-то ведь надобно женить. Несмотря на неудачу с университетом, она не разуверилась в редкостных достоинствах своего отпрыска и, конечно, отправилась сватать для него лучших девушек села.

Странно, но ни в одном доме, куда тетушка Огульбике заходила, не получила она согласия. Ей говорили: "У нашей дочери есть парень, которого она любит, за него и отдадим". Другие: "Наша дочь хочет на врача учиться, замуж не торопится". Или: "Молода еще наша дочь, райо ей от родителей отрываться". А кое-кто вообще уклонился от ответа. Чем дальше, тем больше недоумевала тетушка Огульбике. Она-то считала, что любая девушка с радостью пойдет за ее сына. Увы, нашим сельским красавицам толстощекий увалень, к тому же всегда небрежно одетый, по ночам не снился.

Сам Атадурды к брачной затее матери сначала отнесся равнодушно. Но ему каждый вечер приходилось слушать разглагольствования о достоинствах той или иной девушки (в зависимости оттого, куда тетушка Огульбике собиралась наутро идти сватать), узнавать о радостях семейной жизни, усваивать правила поведения женатого человека (на поучения мать никогда не скупилась), и в конце концов он заинтересовался женитьбой. А постоянные неудачи матери в роли свахи задели его самолюбие. Неужели так ни одна и не согласится выйти за него?

Однажды ранним утром Атадурды, как всегда, вел свое стадо на пастбище. Вдруг он заметил девушку, которая торопливо шла за ним, гоня перед собой корову. Атадурды остановился. Девушка была щупленькая, очень смуглая, с узким лбом и маленькими глазами. Поравнявшись с пастухом, она огляделась. Поблизости никого не было.

— Вчера твоя мать заходила к Джахан. Ей отказали. Неужели она поленилась сделать лишний шаг и зайти в следующий дом?

Выговорив это дрожащим тихим голосом, девушка убежала.

Могу себе представить, как долго собирала она силы и мужество для коротенькой своей речи. Наверное, она уже давно любила Атадурды, а то разве решилась бы. Девушке очень трудно первой сделать признание, особенно такой, как эта, Мехригозель, тихой и скрытной. К тому же она ведь некрасива. Красивые уверены в себе и во взаимности им проще.

А увалень толстокожий Атадурды! Не замечал, что девушка при каждой встрече глаз с него не сводит, не обращал внимания на робкие ее попытки понравиться. Бедняжка же, увидев его хоть мельком, целый день была счастлива, весела или, наоборот, задумчива. Уставится в одну точку и молчит часами, мечтая о нем.

Ни о чем таком он и не подозревал. Вот и стой теперь разинув рот!

Атадурды и впрямь совершенно растерялся. Собрался окликнуть девушку — голос отказал, тот самый зычный баритон, слышный на все село. Бросить разве стадо и скорее к матери, объявить, что… Нет, этого нельзя, разбегутся коровы — не соберешь потом. Не хватало еще, чтоб его и пастухом плохим считали. Пришлось до полудня терпеть, ничего не предпринимать, быть один на один со своей потрясающей новостью. Но в полдень, когда коровы, насытившись и устав бродить, залегли, он пулей помчался домой, откуда и прыть взялась. Единым духом выложил все матери.

Вскоре после этого состоялась свадьба.

Конечно, жизнь у них с сыном сложилась не так, как мечталось тетушке Огульбике. Но, право же, совсем не плохо. Загляните как-нибудь вечерком к ним в дом. Из робкой девушки Мехригозель вышла очень толковая и деликатная молодуха. Вот она ставит чай перед свекровью, потом перед мужем. Утолили жажду — подает обед. Бесшумно и быстро движется по дому, все делает ловко и споро. Атадурды смотрит на нее влюбленными глазами, а она его считает самым добрым, самым умным, самым лучшим человеком на земле. На брюзжание свекрови Мехригозель умеет не обращать внимание. При этом ни тени пренебрежения, обычно она отшучивается и быстро приводит тетушку Огульбике в хорошее расположение духа. Еще лучше с этой задачей справляется восьмимесячный Мурад. Бабка с рук не спускает драгоценного внука. А Мехригозель тем временем вслух читает газеты. Всегда отыщет самые интересные новости. Ну чего вам еще, тетушка Огульбике? На вашу гелин [15] не заглядываются посторонние мужчины? И слава богу. Зато в уважении ей никто не откажет. У вашего сына нет университетского диплома? Но ведь он и так нашел себе работу по душе и справляется с ней — лучше некуда. Послушайте, что о нем завфермой говорит или соседки ваши, а еще лучше — взгляните на него, когда ясным ранним утром уходит он со стадом на пастбище, вслушайтесь в его голос. Я вот слушаю и думаю: Атадурды счастливый человек. И мне немного завидно.

Ташли Курбанов

СЕДЫЕ ГОРЫ

(перевёл В.Курдицкий)

Жизнь медленно покидала тело Сердара.

Смежив тяжелые веки, он лежал неподвижно на своей постели из барсовых шкур и сам казался старым седым барсом, который просто и равнодушно встречает свой последний час на холодной горной вершине.

Но человек не барс, и ему не свойственно покорное равнодушие зверя. Немощное тело отказывалось повиноваться, каждое движение отдавалось острой болью в поврежденном позвоночнике, и потому Сердар лежал неподвижно. Однако живая человеческая мысль еще бродила в его голове, не хотела мириться с неизбежным. И порой прерывистый судорожный вдох вздымал волосатую грудь старика, слабый стон прорывался сквозь сжатые зубы.

Старый дом Сердара, одиноко высящийся на вершине скалы, походил на сторожевую пограничную крепость, предназначенную для первого отпора врагу. Построенный из огромных каменных глыб, он являл собой как бы естественную часть гор. Тех самых гор, которые Так любил Сердар. И рога архара, все в бесчисленных извивах и трещинках, укрепленные на скале против входа в дом, были так же естественны. Словно выросли они из скалы, пробив гранитную толщу.

Так, по крайней мере, казалось людям, приходящим проведать Сердара.

Двоюродный брат старика, сидящий у изголовья больного и обмахивающий его лицо платком, на безмолвный вопрос посетителей сокрушенно покачивал головой. Люди присаживались на короткое время, говорили сочувственные и обнадеживающие слова.

Слышал ли их Сердар?

Вероятно, слышал, потому что иногда приподнимались веки и взблескивал острый, пронзительный взгляд, полный жизни и мысли, шевелились в шепоте сухие серые губы. Шепот был невнятен. Но люди понимали, что Сердар благодарит их за участие и просит идти заниматься своими делами. Они грустно вздыхали и вставали с ковра: да-да, таким Сердар и был всю жизнь — гордым, независимым, сильным, не приемлющим помощи и сочувствия.

Они уходили, а Сердар закрывал глаза и снова погружался в тот мир образов и воспоминаний, откуда на минуту вырвало его людское внимание и скоро навсегда вырвет смерть.

Он не боялся смерти. За свою долгую и бурную жизнь он не раз сталкивался с ней лицом к лицу и всегда выходил победителем. Что ж, в конце концов когда-нибудь должен был прийти черед и его поражения, такова уж человеческая судьба. Горько не это. Горько то, что недуг подтачивает его, как гниль — дерево, и слова участия говорят не бойцу, павшему от смертельной раны на поле чести, а жалкому хворому человеку. Принять последний удар на коне, на полном скаку, или свернуть себе шею, упав с ишака, — разница очень большая. Горькая разница.

Сердар был горд и самолюбив. Он знал, что такое дышать вольным воздухом, когда еще безусым юнцом карабкался по головокружительным горным тропам. Он знал, что такое свобода, и ценил ее превыше всех благ на свете. Свое достоинство человека он не ронял ни при каких обстоятельствах — будь то встреча с разъяренным барсом в ночном горном ущелье или с грозным ханом, при одном имени которого дрожали колени у многих сильных мира сего.

Он не принадлежал к числу этих сильных. Дом, выстроенный собственными руками на отшибе селения, конь, сабля и старинное арабское ружье — вот и все его достояние. Да еще воля, независимость, которую он не уступил бы за все сокровища мира. Видимо, поэтому еще в молодости ему дали прозвище Сердар. Видимо, поэтому с ним считались арчин и бай, и даже сам Сейдулла-ишан, изредка наезжая в селение, чтобы укрепить веру в аульчанах, избегал задевать в своих проповедях Сердара, хотя тот был далеко не образцом ревностного мусульманина.

Семьдесят пять лет прожил на свете Сердар, не подчиняясь ничьей воле, не требуя ни у кого помощи, не прося пощады и не давая ее врагу. Он был независим, но не равнодушен, и без раздумья вставал на сторону слабого, защищал обиженного, не взвешивая, чем обернется эта защита для него самого. Воля и справедливость — вот два бога, которым он молился всю свою жизнь, молился словом и саблей. И потому любили его люди, прощая неуживчивый, строптивый характер, слушали его совет, охотно шли к нему за помощью.

Семьдесят пять лет прожил он. И хорошее и дурное случалось за эти годы, и радостное и горестное бывало. Семьдесят пять лет… Можно ли просеять их сквозь сито памяти за те десять дней, пока он лежит, прикованный к постели недугом? Можно ли на весах ладоней взвесить добро и зло своей жизни, не дожидаясь, пока это сделает ангел в потустороннем судилище человеческих душ?

Сморенный усталостью бессменного бдения у постели больного, задремал брат, и тонкая струйка сонной слюны медленно ползет к его бороде. Сон исподволь валит его набок, и он, почти падая, испуганно вздрагивает, выпрямляется, поводит вокруг незрячими глазами, чтобы через минуту снова забыться неодолимой дремой.

Спи, брат, спи спокойно. Твое бодрствование бессильно перед неизбежным. Спи. Скоро ты останешься единственным наследником славы Хаджимурад-Сердара. Будешь ли ты продолжателем ее?

Сердар лежит на спине. Широкие, тяжелые кисти его рук покоятся на мягкой шкуре барса, пальцы ощупывают шерсть, ласкают ее. Это был злой и сильный зверь, в полном расцвете своего царственного могущества. И шерсть его совсем не казалась мягкой и нежной, когда горло барса хрипло пружинило под мертвой хваткой Сердара, а кривые ножи звериных когтей рвали человеческое тело. Это был злой и сильный зверь. Добрый зверь… Мягкий зверь…

Ночь. Темная и глухая ночь одиночества. В приотворенную дверь из соседней комнаты струится слабый свет от прикрученной керосиновой лампы. Сердар специально попросил не включать электрический свет, а зажечь ее, верой и правдой служившую ему еще в молодости.

Негромко стучит маятник ходиков. Это тоже старые часы, купленные у городского купца-армянина за шесть барсовых шкур. Тик-так… тик-так… тик-так… А может, это не маятник стучит, а падают капли воды из прохудившегося бурдюка? Воду надо беречь — в большом пути капля воды дороже золота.

А может, это не вода, а секунды жизни капают в каменную чашу гор? Кап… кап… кап… Неужели все семьдесят пять лет были сложены из этих торопливых капель?

А кто это там воет за стеной дома? Ветер? У-у, какой большой ветер мечется и прыгает сегодня по горам! В такой ветер все архары не спят, дрожат мелкой дрожью. Не от холода дрожат — от страха, потому что трудно учуять в такую погоду стелющуюся по камням пятнистую смерть на кошачьих лапах.

Ветер лютует и бесится, швыряет в окно пригоршни мелких камешков, трясет оконную раму. Ветер ли? А чье это лицо смутно маячит там, за стеклом? Ты пришел, что ли, Айли Мерген? Зачем пришел? Разве не оправдался я перед тобой? Разве не той цели, к которой звал ты меня, я посвятил всю свою жизнь? Или вообще нет цены, нет такого огня, который очищает совесть человека, даже если ошибка была невольной?

Когда орудийные раскаты впервые сотрясли горы, Хаджимурад встречал свою двадцать пятую весну.

Самые невероятные слухи ходили по горному аулу, сея сомнение и растерянность в умах людей. Если одни говорили, что большевики несут с собой равенство и свободу, дают неимущим хлеб и воду, то другие не менее рьяно утверждали, что большевики — это слуги самого дьявола и любое общение с ними грозит страшной жизнью на земле и вечными муками ада.

Хаджимурад не очень прислушивался к разговорам. Вольный как птица, он целыми днями пропадал в горных ущельях. А когда его пытались втянуть в беседу, отмахивался: "Что мне большевики или какие другие! Мне нет до них дела, а значит, и им — до меня. Вот мой конь, вот ружье, вот мои горы, — что еще надо джигиту! Горы всегда дадут пристанище человеку, который жаждет свободы. О какой еще свободе ведете вы речь?"

Кто мог ему объяснить, если люди сами толком не понимали происходящих событий? И он, посмеиваясь, снова садился в седло и направлялся туда, где призывно высились седые пики горных отрогов. Смутные сомнения нарушали порой безмятежность его жизни, но он отмахивался от них, как от москитов, искал покоя в игре со смертельной опасностью, карабкаясь по неприступным кручам, выходя на барса с одним ножом.

Он берег свою независимость, как скупец — истертую тысячами рук золотую монету. Но он жил среди людей, и жизнь однажды постучала в окошко его ночного дома.

— Проснись, сынок, за тобой пришли, — разбудил его отец.

Недовольно ворча и зевая, он вышел наружу. Поеживаясь от хлестких ударов холодного ветра, сердито спросил:

— Чего будоражите людей среди ночи? Враги на нас напали, что ли?

— Тебя зовет Айли Мерген, — ответили ему.

— Для Айли Мергена дня не хватает? На какой той приглашает меня Айли Мерген?

— На большой разговор приглашает тебя Айли Мерген.

В доме Айли Мергена Хаджимурад увидел двух незнакомых людей.

— Это мои друзья, — сказал Айли.

Хаджимурад кивнул и уважительно пожал незнакомцам руку: друг моего друга, значит, и мой друг — так водилось исстари.

Поставив перед гостем чайник и пиалу, Айли Мерген начал разговор.

— Ты хоть чуточку знаешь о том, что творится в мире? — спросил Айли Хаджимурада.

— А что я должен знать? — вопросом на вопрос ответил Хаджимурад.

— Хотя бы то, что русские свергли своего царя.

— Это я знаю. Давно пора.

— Молодец, — обрадовался Айли, — правильно мыслишь. Теперь к власти пришли большевики. Они всем народам несут свободу и новую жизнь, но им крепко мешают друзья царя и всякие чужеземцы. Жители пригорных аулов поднимаются на защиту новой власти, берутся за оружие, присоединяются к большевикам. Вот эти парни совсем недавно оттуда. Они и нам советуют не сидеть сложа руки, а бороться против Мовлам-бая и его сторонников.

— Мовлам-бай тоже друг царя? — прищурившись, спросил Хаджимурад. — Что-то я не слышал, чтобы царь его к себе на той приглашал. И подарков царских у Мовлам-бая я не видел.

— Ты зря так говоришь! — посуровел Айли Мерген. — Я позвал тебя для серьезного разговора!

— Понятно, — Хаджимурад кивнул в сторону незнакомцев. — А эти парни, кто они такие? Мусульмане?

— Они большевики, — сказал Айли Мерген.

"Капыры! — с веселой злостью подумал Хаджимурад. — Чужими руками для своего костра угли таскают!" А вслух сказал:

— Так о каком серьезном деле хотел ты поговорить со мной среди ночи, Айли?

— Не будем затягивать разговор, ходить вокруг да около, — сказал Айли Мерген. — Мы с тобой, Хаджимурад, должны собрать молодых парней из соседних аулов и сформировать красный отряд. Не сомневаюсь, что храбрецы среди туркменов еще не перевелись, и отряд мы создадим. Мы должны разъяснять людям программу большевиков, которая направлена на защиту интересов беднейшей части населения. Если понадобится, наш отряд должен будет уничтожать врагов новой власти. Как ты на это смотришь?

Хаджимурад подумал. Медленно выцедил сквозь зубы остывший чай, чтобы улеглось раздражение. И по возможности спокойно ответил:

— В твоем разговоре, друг Айли, слишком много слов "должен". А я знаю, что никогда, никому и ничего не был должен. Зачем тогда говоришь мне такие слова, если не шутишь? Я не хочу быть ни белым, ни красным, я хочу оставаться самим собой.

— Да пойми же ты, приятель, — не выдержал один из незнакомцев, — в этой великой борьбе народа за свое будущее нельзя остаться в стороне, хочешь ты того или не хочешь! Ты честен, справедлив, отважен, а кому от этого польза? Посмотри на свой дом — ни овец у тебя нет, ни верблюдов, ни коров. А у Мовлам-бая сколько отар по холмам пасется? Если ты умный парень, ты должен понять, что это несправедливо. А как человек, любящий справедливость, ты должен бороться за нее, а не прятаться в кусты. Ты бедняк, и за тобой пойдут тысячи бедняков, потому что уважают в тебе отвагу и мужество. Разве не зовет тебя твоя честь джигита к борьбе за счастье бедняков?

Выслушав все это, Хаджимурад встал.

— Я не понял тебя, друг Айли. Если ты разбудил меня среди ночи, чтобы я выслушивал проповеди вот этого большевика, — это была не самая лучшая из твоих шуток. Пусть расхлебывает кашу тот, кто ее заварил, а дураков в наших краях искать не надо. И честь мою трогать тоже не надо!

— Постой, друг! Не горячись! Постой, разговор еще не окончен! — кричал вслед Айли Мерген.

Но Хаджимурад только сердито хлопнул дверью.

Несколько дней он ходил хмурый, поглядывая на дом Айли Мергена. Какая-то неудовлетворенность, дурной осадок остались на душе после ночного разговора, словно бы не так, не по совести поступил Хаджимурад-Сердар. Он пытался заново, задним числом разобраться в случившемся. Но сколько ни думал, не видел за собой вины, а на сердце все равно скребли кошки, черт их знает, почему скребли, и Хаджимурад злился, от бессильной ярости в мыло загоняя жеребца, а потом оглаживал и обласкивал его дрожащими руками, прижимался лицом к атласному, липкому от пены конскому крупу.

Хаджимурад сам себе не признавался в том, что ждал возобновления разговора. Но Айли Мерген помалкивал.

Более того, он явно избегал встреч с Хаджимурадом, а если и случалось столкнуться на аульной улице, здоровался сухо и торопливо и не вступал в разговор. В горы Айли ходить перестал совсем, зато часто пропадал в соседних, предгорных аулах. И все чаще при упоминании о нем в глазах стариков появлялось неодобрение. Зато молодые парни откровенно тянулись к Айли, и нередко за дувалом его дома раздавались песни, звон дутара, дружный смех.

Приближалась зима, надо было запасаться топливом. Хаджимурад яростно рубил неподатливую арчу; каменно напрягая мускулы, ломал сухостой орешника. Нагрузив вязанками дров не только коня, но и себя, возвращался домой затемно. Кое-как поев, валился на постель. А на следующее утро снова отправлялся воевать с арчой и орешником. Жизнь как-то поблекла, потеряла прежний вкус, хотя как будто бы ничего в ней и не изменилось. Разве что Айли Мерген отдалился. Но так ли уж много места занимал он в прежней жизни Хаджимурада, чтобы считать ссору с ним причиной тоски?

И снова ночью пришли за Хаджимурадом. На сей раз это были два нукера Мовлам-бая.

— Что хочет от меня Мовлам-бай? — хмуро осведомился Хаджимурад.

— Не сердись, Сердар, мы люди подневольные, и нам тоже не очень приятно бродить ночью, — сказал один из нукеров. — Бай-ага хочет видеть тебя за своим дастарханом.

Хаджимурад грубо выругался. Но любопытство превозмогло — не очень уж часто бай зовет в гости бедняков. Мелькнула ехидная мысль: "А не так ли, как осла, которого зазвали на пир, чтобы дрова возить?" Хаджимурад усмехнулся: "Ладно. Не на того напали — где сядут, там и слезут".

Бай поднялся Хаджимураду навстречу, приветливо усадил, пододвинул пару бархатных подушек. В комнате находились еще двое — старый, сухонький Сейдулла-ишан и плотный, кряжистый усач Курбанмурад-бек. Они, как равному, подали руку Хаджимураду.

Сразу принесли чай и еду. Хаджимурад с удовольствием вдохнул запах куриного плова, подвернул рукав халата, чтобы не мешал при еде. Но все, кроме него, ели вяло, лениво двигая челюстями, — видать, сыты были до отвала. Заметив это, он самолюбиво отодвинул от себя блюдо с пловом, вытер жирные пальцы о край скатерти — не нищий, чтобы байскими объедками питаться!

Его демонстративного жеста не заметили. Или сделали вид, что не заметили. Сейдулла-ишан пробормотал послеобеденную молитву, повысив голос лишь в конце ее. Конец молитвы удивил Хаджимурада своей необычностью: "Да сохранит аллах приверженцев Мухаммеда от влияния пришлых иноверцев, — сказал Сейдулла-ишан, — да удесятерит господь силы наших отважных джигитов, да покарает всевышний отступников. Аминь".

Хаджимурад насторожился. Такая молитва не обещала приятного разговора. Однако долгое время в комнате царило молчание. Ишан перебирал сухими пальцами зерна четок, бай задумчиво гладил свою густую черную бороду, усатый Курбанмурад-бек пристально, не отводя глаз, разглядывал Хаджимурада. Наконец заговорил Мовлам-бай:

— Много зла творится на свете. В огне горит мир, и огонь этот на наши горные аулы перебрасывается. Капыры — большевики зажгли огонь больших страданий. Прямо из этого огня вырвался наш уважаемый гость Курбанмурад-бек, и он свидетельствует, что беда в любой момент может прийти в наш аул. Надо уже сейчас определить свое место для отпора этой беде, чтобы не спохватиться, когда будет уже поздно. Как вы думаете, ишан-ага?

Сейдулла-ишан покатал четки, пробормотал:

— Аллах милостив… Не оскудела воинами туркменская земля.

— А ты какого мнения, Хаджимурад-Сердар? Ведь не зря же тебя люди Сердаром назвали.

— Я доволен тем, что у меня есть, бай-ага, — ответил Хаджимурад, крепко досадуя в душе, что принял приглашение бая, — видимо, действительно осла только с одной целью на пир зовут: не пировать, а дрова возить.

— Ты хорошенько вдумайся в мои слова, — настаивал Мовлам-бай. — Прах твоих предков покоится в этих священных горах. Неужели ты спокойно отдашь его на поругание иноверцам?

— Нет! — твердо сказал Хаджимурад. — Не отдам!

— Слышу речь настоящего сердара, — удовлетворенно подал голос Курбанмурад-бек. — Люди не ошиблись, дав тебе это имя. И мы не ошиблись…

— Он и будет настоящим сердаром, — прервал бека Мовлам-бай. — Слушай, Хаджимурад, слово чести и веры! Мы с ишаном-ага и уважаемым беком посовещались и пришли к решению, что врага надо встречать не покорностью, а оружием. В каждом ауле найдутся десятки отважных джигитов, готовых до конца отстаивать свободу и честь отцов. Но только храбрейший из храбрых, только человек безупречной чести и мужества достоин стать предводителем героев. Этим человеком будешь ты, Хаджимурад!

Хаджимурад долго молчал. Нет, он не обольщался оказанной ему высокой честью, не возгордился доверием бая, ишана и бека. Он просто обдумывал, в какую форму облечь свой ответ.

— Месяц назад, — сказал он, — большевики в доме Айли Мергена предложили мне возглавить красный отряд…

При таких словах Курбанмурад-бек и Мовлам-бай быстро переглянулись. Хаджимурад заметил это и с силой повторил:

— Да! Предложили возглавить! Я отказался. Теперь я слышу то же предложение от вас — вы предлагаете мне возглавить отряд джигитов против красных. Я еще слишком мало прожил на свете, чтобы иметь право усомниться в ваших словах. Но я достаточно взрослый, чтобы иметь собственное мнение. И я считаю, что людям совсем не обязательно рубить друг другу голову, чтобы найти истину в споре. Всегда можно просто договориться. Если зло придет на наш порог, что ж, наши сабли до того времени не успеют приржаветь к ножнам. А пока я не могу принять ваше предложение, бай-ага.

Как ни странно, после этого разговора у него стало легче на душе. "Значит, Айли Мерген — к себе, Мовлам-бай — к себе, — весело думал он, — как малые ребятишки сильного игрока на свою сторону переманивают? Ничего, все утрясется, все станет на свое место".

Не думал Хаджимурад, что игра эта далеко не детская, что не сразу и не безболезненно определяется место вещей и понятий в мире, когда дело касается больших социальных перемен. Впервые он почувствовал это лишь в этот день, когда, возвращаясь с охоты, услышал в ауле истошный женский крик. Он погнал жеребца и увидел толпу людей возле дома Айли Мергена, увидел мать Айли, простоволосую, в беспамятстве лежащую на земле, увидел плачущих женщин и хмурые лица мужчин.

Вот она, беда, ступила на порог аула! Она встала перед Хаджимурадом в облике мертвого Айли Мергена. Он лежал в своей кибитке навзничь, широко разбросав сильные руки, и кошма вокруг него была темной и липкой от крови. А из груди веселого охотника Айли Мергена, там, где когда-то билось его большое и смелое сердце, торчала костяная рукоять ножа.

— Кто?! — одним дыханием спросил Хаджимурад.

Люди молчали, сумрачно отводили глаза в сторону.

Прошло всего четыре дня, и имя убийцы стало известно. Таясь под покровом ночи, со всем своим семейством и отарами ушел за горы Мовлам-бай. А на его подворье нашли зарезанного нукера. Он был еще жив, когда его нашли, и успел сказать, что это он по приказу Мовлам-бая убил Айли Мергена. А бай приказал убить его, опасаясь, что правда всплывет наружу.

Узнав об этом, Хаджимурад оседлал жеребца и исчез из аула. Ровно педелю не было о нем ни слуху ни духу. На исходе седьмого дня запыленный всадник остановился у дома Айли Мергена и громко позвал:

— Тумар-эдже, выйди!

Мать Айли, иссохшая, почерневшая от горя и слез, появилась в дверях кибитки. К ногам ее полетела папаха, и пыль заклубилась за умчавшимся всадником.

Недоумевающая, она подняла непонятный дар, погладила тугие завитки бесценного сура. Пальцы ее нащупали отверстие, седовато-золотистые колечки вокруг него были темны от крови, темное пятно расплылось и на подкладке. И тогда старая мать поняла, вспомнила, на чьей голове неделю назад красовалась эта папаха.

"Такую дорогую вещь загубил непутевый", — подумала она о Хаджимураде, равнодушно уронила папаху на серый дорожный наст и тяжело вздохнула: сердце матери не принимало мести, даже если это была правая месть…

…С тех пор горы больше не видели Хаджимурада. А от аула к аулу понеслась слава о бесстрашном джигите — о красном аскере Хаджимураде-Сердаре.

Осенний ветер воет за окном, бросает в стекло мелкие камешки — источенное временем сердце гор, трясет оконную раму. Но старый Сердар не слышит ничего, он — весь в воспоминаниях, и его широко открытые глаза видят события давних, давних лет.

"Сынок, проснись, за тобой пришли…"

"Знаю, отец, это Айли Мерген пришел за мной. Я назвал его имя Мовлам-баю, я причастен к гибели его".

"Нет, сынок, бай и без тебя давно точил нож на Айли Мергена. Ведь Айли ни от кого не скрывал своих убеждений и поступков".

"Знаю. Он был смел и прям, мой друг Айли. И все равно мне не надо было называть его имя… Я иду, Айли!"

Сердар сел на постели. Потом, держась за стену, медленно поднялся на ноги. Боль в позвоночнике почти не ощущалась, только слабость шатала, подгибала колени.

Холодный дождь плеснул в лицо Сердара. Ветер по-собачьи рванул за полы халата, словно остановить хотел. Но старик, тяжело опираясь на посох, побрел по дороге, где ему был знаком каждый камень, каждый куст.

Вот наконец и скала, где стоит обелиск, увенчанный пятиконечной звездой. Сердар опустился на колени. Его пальцы нащупали на грани обелиска впадинки букв. Было темно, но Сердар узнавал пальцами каждую буковку надписи: "Здесь покоится большевик Айли Мерген".

— Я пришел, брат… Простишь ли? — прошептал Сердар. И прилег щекой на мокрый холодный камень.

Горы умирают, как и люди. Глухо ухнуло вдали, дрогнула скала, заскрежетала каменная россыпь обвала, застонал ночной воздух, негодуя и жалуясь. Но Сердар уже ничего не слышал. Он лежал под дождем, обняв подножие обелиска, и лицо его было строгим и спокойным.

Атаджан Таган

ЗА СЕМЬЮ РЕКАМИ

(перевела Т.Калякина)

Сын Вепалы-ага погиб двадцать лет тому назад, но похоронил он его лишь сегодня. Среди людей, стоявших возле свежей могилы, немало было таких, кто не только никогда не видел сына Вепалы-ага, но даже имени его не слышал. И не удивительно: те, кто двадцать лет назад, в год гибели Рахмета Вепалы, только еще качались в колыбели, сейчас сами стали отцами и сами баюкали детей.

Молла Япбыл, закончив читать аят, как положено, обратил взор направо, потом налево; присутствующие, как положено, на разные голоса провозгласили: "Да будет земля ему пухом!" — и Вепалы-ага слегка покивал головой, благодаря за выражения сочувствия. Вот таким образом ко многим могилам этого деревенского кладбища прибавилась еще одна свежая могила. И хотя не было в ней останков сына, Вепалы-ага видел, что сделано все, как должно.

Люди тайком поглядывали на старика, но Вепалы-ага держался спокойно, как подобает мужчине. Он только все вздыхал глубоко, то и дело сглатывая слюну.

Только когда, закончив обряд, молла Япбыл наконец поднялся, и Вепалы-ага, обращаясь к присутствующим, произнес: "Прошу, уважаемые соседи, прямо отсюда пожаловать…", голос его дрогнул, и он не договорил. Но и так все было понятно. Во дворе у Вепалы-ага с утра в огромных котлах варилась еда для поминок, и всем надлежало отведать поминального угощения.

Сотни две односельчан Вепалы-ага, присутствовавших на кладбище, словно оставшееся без командира войско, вразброд, группами, тронулись к селу. Возглавлял шествие Вепалы-ага, один лишь молла Япбыл обогнал его на своем белом ослике. Заложив за спину сухие жилистые руки, чуть сгорбившись, шагал Вепалы-ага впереди односельчан и думал о сыне. Старость ли тому виной или уж больно лет прошло много, но не мог он точно представить себе лица Рахмета, таяли, расплывались черты родного лица…

…Не приходилось прежде Вепалы-ага размышлять о том, сколь велик мир, и не мог он себе представить, что так много на свете сел, городов и рек… Про Амударью он слышал не раз, но почему-то уверен был, что река эта не больше Мургаба. И когда поезд влетел на Амударьинский мост, и шел, и шел, а мост все не кончался, Вепалы-ага, не отрываясь, смотрел на мутные желтоватые волны и вздыхал; казалось ему: кончится мост, и земля на том кончится…

Но земля не кончалась. Амударья давно уже осталась позади, а они все ехали и ехали. Город мелькал за городом, село за селом, и старик начал уже подумывать, что мудрено будет ему добираться домой, найдет ли он свой след? Да, хоть майор и намного моложе его, а надо было послушать разумного совета, тем более что такой дельный человек.

Когда Вепалы-ага подал в военкомат заявление, майор Калашников меньше чем за две недели выяснил, где, когда, при каких обстоятельствах погиб Рахмет Вепальт, и в письменном виде сообщил отцу.

Когда же старик заявил Калашникову, что при первой возможности поедет на могилу сына, майор подумал немножко, потом положил ему руку на плечо и сказал, на русский манер произнося туркменские слова: "Далековато ехать, Вепалы-ага… Нельзя одному пускаться в такой путь — ты ведь уже в годах. Если и правда надумаешь, скажи, дадим провожатого".

Вепалы-ага поблагодарил начальника за заботу, пообещал, что обязательно придет к нему, как только решит тронуться, но про себя подумал, что не будет он зря людей беспокоить.

Односельчане знали, что Вепалы-ага намеревается посетить могилу сына, но никто и представить себе не мог, что этот старый человек, никому ничего не сказав, отправится в такой дальний путь.

Вепалы-ага и сам не ожидал, что соберется так быстро. Не знал он, что, положив в карман халата бумагу, в которой черным по белому написано было, где находится могила его сына, он уже ни о чем другом не сможет больше думать и ни днем, ни ночью не будет ему покоя.

Вот так Вепалы-ага впервые в жизни оказался в поезде, впервые в жизни отправился в дальний путь… Когда двое молодых узбеков, переночевав вместе с ним, сошли в Самарканде, Вепалы-ага почувствовал себя совсем одиноким; с узбеками хоть поговорить можно было, не очень-то хорошо, но все-таки он понимал их речь.

Вепалы-ага лежал на своей полке и, облокотившись на подушку, смотрел в окно. Если бы не высокие красивые ивы — у них такие не растут, — места эти мало чем отличались от окрестностей Гуджука. А вот хлопчатник здесь — это да! Недаром, видно, зовут узбеков мастерами хлопка. От самой железной дороги поле. И как они на такой откос воду подымают? Это ведь не богарный, поливной… Конечно, не богарный, богара разве такая вымахает?..

Дорога, дорога и дорога… День едешь, ночь едешь, а конца все не видно. Ехать и то устанешь, каково-то было ее строить, дорогу эту!.. Молодцы строители, деловые, видно, ребята. А ведь Рахмет-джан тоже, пожалуй, этой дорогой ехал… И думал, наверное, как домой возвращаться будет. Такая уж, видно, его судьба. Мой не погибнет, твой не погибнет, кто ж погибать должен? Война без смертей не бывает. А смерть, она не глядит, один у тебя сын или десять… Жена-покойница не верила, что Рахмет не вернется, — считала, не может аллах отнять у нее единственного сына, так поздно он его им подарил. "Ничего, Марал, ничего… Как все, так и мы… У всех — радость, у нас — радость, у всех — горе, у нас — горе… Крепись, жена…" Марал уж десять лет как умерла, но Вепалы-ага каждый день беседовал с ней о сыне.

Молодой мужчина в черном форменном костюме, тот, что отобрал у него билет, дав постель, неожиданно отворил дверь.

— Ну, уважаемый, если желаете чайком усладиться, могу организовать. А то проедем Аральское море, похолодает, и чай зеленый ни к чему будет.

— Это что ж за такое за море?

— Аральское? Аральское море — конец Средней Азии.

Что такое Средняя Азия, Вепалы-ага тоже понятия не имел, однако виду не подал.

— Конец, говоришь? Ну раз так, давай почаевничаем!

Видимо, молодой человек не был сейчас занят делами, потому что чай принес сразу. Поставил на прикрепленный к стене столик горячий чайник, вежливо предложил угощаться и сам уселся напротив. Вепалы-ага отлил немножко в пиалу, вылил обратно в чайник, снова налил и снова вылил — чтоб заварилось покрепче… Проводник молча следил за его движениями. Поскольку Вепалы-ага молчал, разговор пришлось начинать молодому.

— Это один из лучших сортов, — сказал проводник, — сорок восемь копеек. Его сейчас не найдешь, говорят, семена перевелись. У меня знакомые есть в Самарканде, выносят к поезду…

— Да? А я, сказать по совести, не больно в нем разбираюсь. Мне лишь бы не кипяток…

— Ну вот! А я думал, аксакал, любитель… Покрепче старался заварить…

— Тогда уж и сам пей, раз старался!

Вепалы-ага налил в пиалушку крепкого и вправду хорошо заваренного чая, поставил перед проводником. Тот взял без особой охоты — не чай его интересовал, а разговор.

— Вот так, уважаемый, и катаемся: туда-сюда, туда-сюда… Зарплата, конечно, не очень, да ведь не единой зарплатой жив человек… Тут купишь, там продашь, глядишь, и набежит на чай да на курево. Все лучше, чем в колхозе пуп надрывать…

— Ну, это ты зря, сынок, насчет пупа… Те времена прошли, теперь всю тяжелую работу машины делают… Да и живут в колхозах богато…

Проводник не ответил. Вепалы-ага тоже умолк, сидел, пил чай, в окошко поглядывал. Опять проводнику самому пришлось начать разговор:

— А чего ж это ты, отец, в Москву надумал? Прогуляться?

— А почему бы и нет? У нас, как урожай соберут, не то что в Москву, и подальше куда отправляются… Туристы.

— Ха! Знаем мы этих туристов!.. — Проводник усмехнулся. — Нет, честно, жалобу, что ль, какую подать?

— Жалобу? — Вопрос Вепалы-ага не понравился, но он не сделал парню замечания. — Не такая у нас жизнь, чтоб жалобы в Москву возить… — Он налил себе чаю в пиалу. — Да я и не в Москву еду. На Украину.

— А ты хоть знаешь, где она есть, Украина? — Проводник недоверчиво прищурил глаза.

— За семью реками, за семью горами…

— За семью! Да мы с тобой, уважаемый, не семь, а семьдесят семь рек проехали!

— Не всякая река в счет.

Проводник пожал плечами, не зная, как ответить, потом снова спросил:

— А на Украину зачем? Ты правду скажи!

Вепалы-ага заставил себя улыбнуться.

— Я и так правду говорю. Секретов у меня нет. По делу еду.

— Толкнуть чего-нибудь хочешь?

— Как это — толкнуть?

— Ну… Одно продать, другое купить.

Вепалы-ага покраснел. Молодой человек не заметил этого, поскольку не отрывал глаз от полосатого хурджуна, стоявшего на багажной полке.

— Чего у тебя там, а?

Ссориться с человеком втрое его моложе Вепалы-ага считал ниже своего достоинства и потому коротко сказал:

— Там у меня серебро. Слиток. Забирай-ка, приятель, свой чайник и ступай. Я спать хочу.

Проводник вскочил:

— Сначала за чай заплатите!

— Заплатим… Пока Азия кончится, не раз ещё попьем… Сразу за все и получишь. — Вепалы-ага повернулся к стене и накрыл лицо большим зеленым платком.

Рек и правда оказалось без числа. Если даже не считать малых, а лишь такие, что чаю можно напиться, пока ее переедешь, и то было не меньше семи. А вообще не так уж все оказалось страшно. Письмо майора Калашникова помогало не хуже талисмана. Когда, выйдя из вагона, Вепалы-ага протянул свое письмо человеку с большой бляхой на переднике, тот привел его к военному начальнику; у него, как и у Калашникова, тоже была на погонах одна звезда. Начальник вежливо поздоровался, велел Вепалы-ага сесть и стал читать бумагу, которую дал майор Калашников. Потом вызвал какого-то военного помладше — одна маленькая звездочка, — и тот повел Вепалы-ага на большую людную площадь. Они обошли длинную очередь, со всех сторон уставленную чемоданами и корзинами, военный сказал что-то сердитому человеку, рассаживавшему людей по машинам; тот кивнул и распахнул дверцу перед Вепалы-ага. Лейтенант сел рядом и коротко сказал водителю: "На Киевский".

Теперь Вепалы-ага не сомневался, что доберется благополучно. Люди в поезде с интересом поглядывали на его хурджун и особенно — на огромный пышный тель-пек, обращались с Вепалы-ага уважительно, угощали, поили чаем, а вечером немолодой седоватый мужчина даже повел его в вагон-ресторан ужинать.

Утром в купе появилась новая пассажирка — тоненькая красивая девушка. Когда она садилась, Вепалы-ага не видел, проспал.

И девушка эта — молоденькая-молоденькая, почти ребенок, — все поглядывала на его тельпек, висевший на крючке возле двери. Когда проводник унес стаканы из-под чая, Вепалы-ага снял с крючка тельпек, встряхнул и, положив на столик, ласково улыбнулся девушке. Та вопросительно взглянула на него, сказала что-то и несмело протянула руку к шапке. Что она там сказала, старик, конечно, не понял, он только взял и пододвинул шапку к ней поближе. Девушка взяла ее в руки, погладила, сунула пальчик в завиток и взглядом спросила, можно ли надеть. Вепалы-ага кивнул.

— Надень, милая, надень, от этого ей вреда не будет.

Слов его девушка не поняла, но старик улыбался, и она, сняв шелковый платочек, надела огромную мохнатую шапку. И с таким удовольствием смотрела она на себя в зеркало, словно примеряла не пастуший тельпек, а серебряные украшения.

— Новая мода, да? — весело спросила девушка.

— Нет, дочка, это не "мо", — Вепалы-ага улыбнулся, обрадовавшись знакомому слову. — Из "мо" шапки не шьют, "мо" только на сапоги! Вот! — И он похлопал рукой по голенищу.

Ничего не поняв, девушка чуть заметно пожала плечами и, с явным сожалением сняв тельпек, положила его на столик.

— Хоть и не пристало женщине мужскую папаху носить, отдал бы я ее тебе, раз нравится… — Вепалы-ага вздохнул. — Нельзя… Срамно старику без шапки. Особенно в чужих краях…

Когда пошли пригороды Киева и поезд, прогрохотав через Днепр, начал сбавлять ход, девушка стала прощаться. Вепалы-ага обеими руками пожал соседке руку, потом достал свою бумагу и протянул ей. Девушка пробежала ее глазами, взглянула на него и, ничего больше не сказав, вернула ему бумагу. Прошептала только: "Киевская область, село Черняхово…"

Поезд еще не остановился, а девушка уже углядела на перроне своих и, высунувшись из окошка, стала звать их. Невысокая полная женщина и статный пожилой военный подбежали сначала к окну, потом бросились к двери — соскучились, видно, по дочке.

Девушка помогла Вепалы-ага спуститься на платформу, сказала ему что-то и кинулась к матери.

Тут откуда-то из конца поезда появились пионеры, целый отряд, все в белых рубашках, с галстуками, со знаменем и с барабаном. Навстречу им спешили люди — похоже, родители — и что-то выкрикивали.

Когда пионеры прошли и на перроне стало просторно, Вепалы-ага понял, что потерял попутчицу. Но он не испугался и спокойно, как бывалый путешественник, направился к вокзалу. Вепалы-ага знал, что ему следует обратиться к военному коменданту, но решил, что торопиться некуда, и вышел на вокзальную площадь. Народу здесь было полным-полно, пожалуй, побольше, чем в Москве. Вепалы-ага решил уже вернуться на вокзал, но молочного цвета "Волга" вдруг затормозила у самых его ног. Из машины выскочила она, соседка по вагону. Она стала что-то говорить ему, укоризненно качая головой, а отец ее вылез из-за руля, подошел к Вепалы-ага, взял под руку и указал ему место на переднем сиденье.

…Молочного цвета "Волга" шла по шоссе на запад. Кроме Вепалы-ага, Сони, которую он на туркменский лад называл Сона, и сидевшего за рулем ее отца, в машине находился еще один человек — смуглый черноволосый парень.

— Вепалы-ага! — по-туркменски сказал он. — Как же все-таки вы объяснили им, что вы туркмен? В бумаге об этом не сказано.

— Сами догадались. Как сели за стол вчера у них в доме, Сона давай перечислять: казах, узбек, таджик… Я и сказал — туркмен. Отец ее сразу имя твое назвал — Сапарлы и по телефону звонить начал.

— Он кафедрой у нас в институте заведует, военному делу учит.

— Тоже, видно, воевал?

— Воевал. Только он не здесь, на Севере…

…Вдоль шоссе немало было солдатских могил, и при виде белого памятника Вепалы-ага каждый раз обмирал — не она ли?.. Но машина шла дальше на запад, и Вепалы-ага думал о том, сколько же солдат полегло здесь, в этих райских местах…

…Когда, свернув с шоссе, машина пошла по лесной дороге и там, в лесу, остановилась, Вепалы-ага решил сначала, что это так, привал. И вдруг, повернув голову, увидел в сторонке могилу: небольшое белое надгробие с красноармейской звездой наверху. Никто ему ничего не сказал, но Вепалы-ага понял: это она.

Он не мог выговорить ни слова. Он только кивнул: туда! Его подвели к могиле.

— Рахмет… сынок… — Вепалы-ага погладил шершавый камень. И закрыл глаза.

Дрожащие руки нащупали на камне буквы.

— Что здесь… написано?

— Младший сержант Рахмет Вепалы, — негромко прочел Сапарлы.

— Старший… И старший, и младший он у меня был. Единственный.

Сапарлы принес из машины раскладной стульчик, усадил на него старика. Вепалы-ага сидел и смотрел на могилу. Никто ничего не говорил. Тихонько всхлипывала девушка.

Вепалы-ага поднялся со стульчика, обеими руками погладил камень и вдруг, опустившись на корточки, руками стал раскапывать могильный холмик. Сапарлы тронул его за плечо.

— Вы что, Вепалы-ага? Может, поедем?

— Поедем, сынок, поедем… — Старик глубоко вздохнул. — Сбегай только, принеси мою сумку. Там, в машине…

Когда Сапарлы принес хурджун, старик выкопал уже порядочное углубление. Сапарлы помог ему высыпать туда землю из хурджуна.

Все вместе они наполнили опустевший хурджун влажной лесной землей и все вместе медленно отнесли его к машине. Из окошка машины Вепалы-ага последний раз взглянул на могилу Рахмета и крепко прижал к себе хурджун.

…Поезд прибывал в Мары ночью, и, сказать по совести, Вепалы-ага беспокоился, как оно все получится. До Гуджука не так уж и далеко — десяти километров не будет, да ведь он как-никак восьмой десяток за спину перебросил, с сумкой далеко не уйти.

Поезд стал. Проводник отворил дверь, и Вепалы-ага сразу увидел Калашникова. Вепалы-ага хотел протянуть майору руку, но тот щелкнул каблуками, кинул руку к виску и замер, не спуская глаз с хурджуна, — майор Калашников отдавал честь земле с солдатской могилы.

На перроне было не по-ночному многолюдно. Вепалы-ага поглядел вокруг и вдруг увидел соседа Дурды-ага. Потом другого… Председатель колхоза спешил к его вагону… Даже девушки, гуджукские девушки… И Вепалы-ага понял: его пришли встречать. Односельчане, жители Гуджука, встречали Вепалы-ага, отца Рахмета Вепалы.

ГДЕ Ж БАБА-ГАМБАР, ГДЕ ПОКРОВИТЕЛЬ ПЕСЕН?

Хештек был сыном Техе-бахши, знаменитого дута-риста, без участия которого не обходился ни один сколько-нибудь стоящий той.

Сын, которому по традиции предстояло унаследовать отцовское искусство и отцовский дутар, на праздниках всегда был возле отца, чтоб было кому сменить его, если устанет. Хештек преуспел немало, и, случалось, послушав его игру, кто-нибудь в восторге хлопал себя по коленям, просил: "Сыграй еще, Хештек-джан! Будь добр, сыграй еще эту вещь!" Пряча довольную улыбку, молодой музыкант низко опускал голову, брал отцовский дутар, и снова лилась мелодия, покоряя сердца слушателей. День ото дня росло искусство Хештека, и день ото дня росла в народе слава юного дутариста.

И вот однажды старый бахши пригласил к себе гостей — знатоков и ценителей музыки. Зарезал барана, угостил их честь по чести, а когда гости насытились и выпито было несколько огромных чайников чая, он велел постелить рядом два коврика и с дутаром в руках уселся напротив сына; молодой и старый бахши сидели лицом к лицу и играли; согласно, в едином ритме, поднимались и ударяли по струнам их руки, и, сливаясь в единой мелодии, смеялись и плакали дутары; дутары пели о радости и о горе, о любви и разлуке, о кровавых битвах и о веселых пирах. И, замерев от восторга, слушали их счастливцы, коим даровано было судьбой присутствовать при этом удивительном поединке.

И когда последний аккорд растворился в ночной тишине, старый бахши обратился к почетным слушателям с такими словами:

— Да пошлет вам аллах бесчисленное множество дней, и пусть каждый из них, как сегодняшний, проходит в радости и веселье! Я стар. Пусть с этого дня сын мой Хештек-бахши займет мое место, пусть он веселит игрой ваши сердца. Прими, сынок! — Старик протянул сыну старинный, украшенный перламутром дутар. — Много лет назад этот дутар вручил мне мой отец. Я спокоен: искусство не оскудеет — дутар Теке-бахши в надежных руках!

И с того дня Хештек заменил отца, и ни один той в наших краях не обходился без участия молодого бахши.

Когда стало известно, что Хештек женится, на свадьбу явились гости из самых отдаленных селений. И едва лишь закончился обряд бракосочетания, молодого усадили на ковер. Всю ночь Хештек услаждал музыкой своих гостей, а рядом, за свадебным пологом, ожидая его, томилась невеста…

Но недолго владел Хештек-бахши отцовским дутаром. Началась война, и он ушел на фронт. Теке-бахши умер, не дождавшись сына. И, умирая, горевал об одном: не услышит он перед смертью игру своего Хештека!

Хештек вернулся домой задолго до окончания войны. И не похоже было, что он оттуда, — не раненый, руки-ноги целы. Но привез его какой-то военный человек и, говорят, наказал Огулсанды хорошенько присматривать за мужем.

А Хештек-бахши и правда вел себя как-то странно. Когда приехали родственники со всей округи, те, что год назад провожали его на фронт, Хештек не проявил к родичам ни малейшего интереса, словно только вчера их видел. Когда же гости начали расспрашивать про войну, он помолчал, улыбнулся дурашливо и, опустив голову, сказал:

— Да я ничего и не помню… Только вот танк… с крестом на боку… — Он закусил нижнюю губу, покачал головой. — Какой парень был, а!.. Алешей звали… Молоденький, не женатый даже… Такой был парень…

Это было все, что Хештек рассказал про войну. Гостям не терпелось послушать музыку, но Хештек ни разу даже и не глянул на дутар: сидел и широко раскрытыми глазами смотрел прямо перед собой…

Прошел месяц. И вот как-то вечером к Хештеку явились несколько человек, истосковавшиеся по хорошей музыке. На этот раз бахши встретил гостей приветливей. Напоил чаем, а потом, словно угадав их желание, протянул руку к дутару. "Какой парень был, а!.." — пробормотал он и вынул из пропыленного бархатного чехла украшенный перламутром дутар.

Гости придвинулись ближе. Не настраивая инструмент, даже не подтянув струны, бахши начал бренчать на дутаре. Слушатели решили, что он только пробует, но Хештек, закрыв глаза, все бренчал и бренчал… Сообразив наконец, что музыки им сегодня не услышать, гости, не высказывая неудовольствия, встали и, поблагодарив хозяина, стали прощаться. Хештек подозвал двоюродного брата:

— Селим! Не зашел бы ты ко мне завтра?

— Что за разговор — приду! Играть будешь?

— Нет, — ответил Хештек. — Не играть. К отцу надумал сходить. На могилу.

…Когда на другое утро они встретились возле моста, в руках у Хештека был дутар.

— Я ведь не просто на кладбище, — объяснил он, заметив удивленный взгляд брата. — Я иду навестить Теке-бахши. Потому и дутар со мной.

Селим молча пошел вперед. Худой длинноногий бахши, ссутулившись, шагал следом.

Когда Селим привел Хештека к могиле, тот вынул дутар из чехла и, подобрав под себя ноги, уселся в изголовье могилы.

— Покойный отец больше всего любил две мелодии — "Кепдедри" и "Дурды-бахши", — сказал он, ударил по крышке дутара и начал играть, но это совсем не было похоже на прежнюю игру. Побренчав тягуче и однообразно, он уже сказал было: "Хватит!" — и потянулся к чехлу, но вдруг вспомнил, что отец любил еще одну мелодию.

— А может, не надо? — сказал Селим, беря его за плечо. — Нехорошо, все-таки кладбище…

Хештек покачал головой, он упивался, он играл одну из лучших своих мелодий, а Селим слушал тягучие, выматывающие душу звуки и не понимал, что же происходит.

Когда они возвращались с кладбища, Хештек несколько раз принимался рассказывать о том, сколько труда положил покойный отец на его обучение, и радовался, что труды Теке-бахши, слава богу, не пропали даром.

У самой околицы их догнала пожилая женщина, ехавшая верхом на осле. Женщина была не здешняя. Она бросила взгляд на дутар в руках Хештека, поздоровалась и спросила:

— Сынок, а ведь не иначе, как ты Хештек-бахши?

— Точно, тетушка! — отозвался Хештек. — Я.

— Ты? — Старуха обрадованно улыбнулась. — С благополучным возвращением тебя, дай тебе бог здоровья! Мой тоже в понедельник дома будет — сам в письме отписал! Все глаза проглядела, жду, жду, да теперь уж скоро: две ноченьки переспим, а там и понедельник! Я к тебе с просьбой, Хештек-джан. Сын наказал: съезди, мол, к Хештеку-бахши, упроси, чтоб на той приехал. Уж так он у меня музыку любит!..

Селим начал было говорить, что бахши не может, занят в понедельник, но Хештек взглядом остановил его.

— Какой может быть разговор! — удивленно сказал он. — Покойный Теке-бахши — да будет земля ему пухом! — никогда бы не отказался от такого приглашения. Скажи только, как село называется? И кого спросить?

— Село Самсыкяб. А спросишь Хораза. Любой скажет — сына моего все знают. Только, может, я на арбе за тобой приеду?

— Не надо, тетушка, не хлопочи. Фронтовик вернулся домой, наш долг — приветствовать его!

В ту ночь Хештек долго не мог заснуть. Жена уже давно посапывала, а он все лежал да смотрел в окно — на круглую светлую луну. Среди ночи он вдруг разбудил Огулсанды:

— Проснись-ка! Проснись, Огулсанды! К кому мне завтра ехать, а? Запамятовал!

Жена промычала что-то неопределенное, но Хештек не отставал:

— Забыл я! Понимаешь — забыл, куда ехать! И кто меня звал, забыл. Да проснись ради бога!

— Да откуда мне знать? — хрипловатым спросонья голосом сказала Огулсанды, приподнимая голову с подушки. — Тебя звали, не меня. Не то Петух, не то Курица, что-то вроде этого…

— А, правильно — Хораз[16]! Ну все! Спи, Огулсанды, спи!

Хештек лёг на спину и принялся осторожно разминать и массировать пальцы. Потом тихонько вылез из-под одеяла и снял со стены дутар.

— Поупражняться надо, — сказал он сам себе, — руки-то отвыкли. Отец перед тоем всегда заранее пальцы разминал.

Сквозь треньканье и бренчанье дутара Огулсанды слышала голос мужа, громко произносившего название очередной мелодии. Но, какое бы ни было название, настоящей игры не получилось. Не мог же Хештек разучиться! Но слишком хорошо знала Огулсанды язык дутара, чтоб не понять: это заунывное, назойливое треньканье — не музыка. И Селим сказал, что не стоило бы Хештеку ехать на этот той. Странно как-то сказал…

Огулсанды села.

— Пальцы-то не болят? Я смотрю, ты все играешь да играешь…

— А ты разве не спишь? — обрадовался Хештек. — Не бойся, Огулсанды, силы у меня в руках хватит. А пальцы не размять — игры не будет. Отец покойный — да будь земля ему пухом! — никогда, бывало, не поедет без этого.

— А может, не ездить тебе? Еще и не отдохнул как следует.

— Не ездить? Ты что? Как можно не поехать?

Огулсанды отвернулась к стене, укутала халатом голову. Но резкие, отрывистые звуки проникали под толстый халат: женщине казалось, что ее больно дергают за волосы; боль эта начиналась в висках, разливалась по всей голове…

До самого его отъезда Огулсанды так ничего и не придумала. Когда муж уже обулся и снял со стены дутар, она подошла к нему и сказала:

— Хештек-джан! Не ездил бы ты… Такая дорога дальняя…

— Что ты, Огулсанды? — Хештек так удивился, что даже перестал завязывать чехол. — Разве мыслимо — меня люди ждут!

— Да ведь кошму надо валять… Для того ль я тебя ждала, чтоб самой за мужика ворочать?!

— Кошму? — Растерянно моргая, Хештек молча глядел на жену. Вздохнул, бросил взгляд на дорогу. И вдруг крикнул: — Куле! Иди-ка сюда, Куле!

Подошел молодой, дюжий парень.

— Такое дело, браток… — Виновато улыбаясь, Хештек тронул парня за рукав. — Меня на той пригласили, а жена, как на грех, кошму валять затеяла. Может, подсобил бы?..

— А где кошма-то? — удивился парень, глядя на сложенную в углу шерсть. — Еще и шерсть не разобрана, и узоры не выложены. Тут хозяйке самой на три дня работы!

Хештек поглядел на сваленную в углу шерсть и вопросительно взглянул на жену.

— Это вам, бездельникам, на три дня, — окрысилась на парня Огулсанды, — а у меня через час готово будет!

— Ну, если будет… — Куле недоуменно пожал плечами. — Мне что, я могу…

— Ну и слава богу! — Хештек просветлел. — Теперь с легким сердцем поеду. Сама подумай, Огулсанды: люди собрались, ждут. Столько лет музыки настоящей не слышали!..

И так Хештек это сказал, так верил, что игрой своей доставит людям счастье, что Огулсанды вдруг успокоилась. Все наладится, все будет хорошо. Такое искусство, такое великое мастерство — не может оно сгинуть бесследно!

…Весть о том, что в Самсыкяб к Хоразам приедет сам Хештек-бахши, быстро распространилась по окрестностям; гости валили валом. Пожав хозяину левую руку — правый пустой рукав засунут был в карман, — люди сразу обращали взоры к Хештеку: "Наслышаны-то мы о нем немало, а вот игру послушать не доводилось!"

Рядом с Хештеком пристроился худощавый мужчина, он был уже в годах и, похоже, злоупотреблял терьяком — кожа у него была темная и прозрачная.

— Ты, браток, не садись на переднее место, — сказал он хозяину, — располагайся ближе к дверям. Станут подходить, так чтоб и с тобой могли поздороваться, и чтоб бахши не мешали.

Хораз пересел ближе к двери, а Хештек, оглядев собравшихся, вынул из чехла свой дутар. Наступила такая тишина, словно, кроме бахши с его дутаром, в кибитке никого больше нет. Хештек засучил рукава, откашлялся…

— Люди! — сказал он. — Тысячу тысяч тоев видел этот дутар. Теке-бахши получил его от своего отца и играл на нем с юных лет до глубокой старости. Теперь дутар моего отца Теке-бахши в моих руках. Если ученик не превосходит учителя, искусство идет на убыль, скудеет. Слава богу, этого не случилось.

Хвастливая речь бахши гостям не понравилась. Впрочем, некоторые сочли, что ничего тут особенного нет: просто цену человек себе знает.

Хештек несколько раз стукнул ладонью по дутару, тряхнул головой и начал. Слушали его молча. Переглядывались.

— А чего это он играет? — не выдержал наконец один из гостей, немного понимающий в музыке. — Вроде и нет такой мелодии…

— Сам не пойму! — озадаченно прошептал его сосед. — Спросить бы…

Но тут Хештек громко выкрикнул: "Шадилли!" — и быстро-быстро замолотил по корпусу — дутар дрожал под его ударами. В ритме ударов, пожалуй, и было что-то похожее на "Шадилли", но мелодии уловить никто не мог…

А Хештек ничего не замечал, не видел. Он видел танк. Огромный танк с черным крестом на боку. Танк разворачивался, оглушительно лязгая гусеницами. И вдруг что-то грохнуло, ухнуло, словно выстрелили из пушки. А Хештек последний раз стукнул рукой по дутару и пришел в себя.

…До войны, уезжая на той, Хештек каждый раз обещал назавтра быть дома, но возвращался лишь дня через четыре. На этот раз вышло наоборот. Когда он, держа под мышкой дутар, отворил дверь кибитки, еще не начало темнеть. Огулсанды сразу поняла, что случилось, и тайком вытерла слезы.

— Порадовал сегодня людей дутар Теке-бахши, — сказал Хештек, бережно вешая на стену свое сокровище, — но, знаешь, Огулсанды, думается мне, разучились люди слушать дутар… Видно, те, кто по-настоящему понимал музыку, на войне полегли, бедняги…

— Твоя правда, Хештек-джан. — Огулсанды вздохнула. — Перевелись знатоки. Многие на войне, а которые и не были там, им тоже не до музыки было. Отвыкли люди…

— Вот я и гляжу — нет ценителей. "Дурды-бахши" играю, а у них ни единой слезиночки, даже переговариваются…

Хештек поудобнее положил подушку, облокотился на нее и задумался. Глаза его, не мигая, смотрели куда-то вдаль…

…Услышав мужские шаги, Огулсанды быстро вышла из кибитки и притворила за собой дверь. На этот раз явились два старика, один здешний — сосед, другой, украшенный пышной белой бородой, был незнаком ей.

Краснея оттого, что нарушает все приличия, Огулсанды молча смотрела на незваных гостей, не давая им войти в кибитку.

— Доченька, — нерешительно начал белобородый, удивленный таким странным приемом. — Хозяин твой дома? Брат ко мне из Ашхабада приехал. Вот я и думаю, может, Хештек поиграл бы нам вечерком?..

Огулсанды помолчала. Опять надо что-то говорить, придумывать, а самые нужные слова сразу выскакивают из головы…

— Хештека… Он дома… только… Он спит. Голова очень болит, будить не велел…

— Бедняга… — Старик сочувственно покачал головой. — Ну, что же, стало быть, не повезло моему брату. А я думал, приеду вечерком за Хештеком-бахши…

Огулсанды молчала, опустив глаза; труднее всего ей было врать старикам.

Чтоб человек не болтался без дела и чтоб семье была от него хоть какая-то помощь, Хештека поставили сторожем при колхозной конюшне. Вскоре после этого назначения приехал военный, тот самый, что когда-то привез Хештека, и вручил ему медаль "За отвагу".

Как-то вечером Хештек стоял возле конюшни, задумчиво глядя на закат. Пришли мальчишки, окружили его:

— Хештек-бахши, покажи свою медаль! Покажи!

Бахши посидел, подумал, расстегнул карман выгоревшей гимнастерки и достал завязанный в платок узелочек. Выпростал из него другой, поменьше, тоже развязал. Блеснула медаль. Хештек поглядел на нее, шепотом прочел: "За отвагу" — и хотел было снова завернуть медаль в платок, но мальчишки не дали. Только обойдя круг, медаль возвратилась к хозяину.

— А чего ты ее не носишь, Хештек-бахши?

Хештек ответил не сразу. Он думал так долго, словно решал важный вопрос с серьезными и уважаемыми людьми. Потом вздохнул и сказал:

— Стесняюсь.

Мальчишки захохотали.

— Живым эти медали ни к чему, — задумчиво сказал Хештек. — Награду заслужили те, кто там, на войне, остался… Какой парень был, а!.. Какой был парень!..

— Горит! — завопил вдруг один из мальчишек.

Из-за конюшни валил густой дым. Скирда занялась сразу. Колхозное сено, запасенное на целый год, черным дымом уходило в небо. А Хештек, окруженный мальчишками, стоял, заложив руки за спину, и невозмутимо смотрел на огонь.

Когда прискакал председатель, скирда уже полыхала. Он спрыгнул с коня, раза два хлестнул себя нагайкой по голенищу, молча обошел скирду и только тогда подошел к Хештеку. Он не кричал, он говорил совсем тихо:

— Оказывается, вдвое больней, когда сам себе топором по ноге… Как же это ты, Хештек-бахши?

Бахши даже не обернулся, он стоял и спокойно глядел в огонь, словно не годовой запас сена, а охапка верблюжьей колючки догорала сейчас перед ним.

— На войне тоже… так вот горело… — задумчиво сказал он.

И снова наследник Теке-бахши ни днем ни ночью не расставался со своим дутаром. Он играл потому, что должен был играть, потому, что Теке-бахши завещал ему свой дутар и свое искусство. И хотя звуки, которые он извлекал из инструмента, мало были похожи на музыку, Огулсанды не теряла надежду. Все еще наладится, люди будут смеяться и плакать, слушая дутар Теке-бахши. Надо только терпение, надо ждать. Никто, даже сам Хештек, не должен знать, что сын Теке-бахши, его ученик и наследник, разучился играть на дутаре.

…Когда незнакомая молодая женщина вбежала в кибитку, где сидели одни мужчины, все обомлели. Женщина запыхалась, яшмак съехал ей на шею, видны были бледные дрожащие губы.

Перестав настраивать дутар, Хештек-бахши отложил его в сторону и изумленно уставился на жену.

— Отец умирает… Змея ужалила… Проститься хочет…

Слова эти Огулсанды произнесла шепотом, но в кибитке было так тихо, что их услышали все. Сыновья хозяина, дерзкие парни, что бесцеремонно ввалились утром в кибитку и увезли Хештека, многозначительно переглянулись, а сам он в досаде хлопнул себя руками по коленям — ведь бахши даже не успел настроить дутар.

— Чего-то я не понимаю, жена… — Хештек удивленно взглянул на спокойное, даже довольное лицо жены. — Зачем мы домой пришли? К твоим надо… Отец твой…

— Отец мой здоров как бык!

— Здоров? Не понимаю я…

— Да чего ж не понимать, милый ты мой?! Обманула тебя жена! Обманула, чтоб домой привести! Скажи лучше, любишь меня?

— Ясно, люблю. Чего б я тогда с тобой жил?

— А раз любишь, играй для меня — нечего тебе только чужих тешить! Ты у меня в долгу. Помнишь, первую ночь до утра гостей забавлял, а я ждала!.. Теперь для меня играй. Для меня одной! Всю ночь буду слушать!

— Так что ж ты?.. Что ж ты никогда не скажешь? — Широкое лицо Хештека еще шире расплылось в улыбке. Он уже забыл, что жена обманула его, что он вроде бы обижен. Сразу поверив ей, радостный и немножко смущенный, он уселся, подогнул ноги. Если б он знал, что жена так стосковалась по его музыке! Сейчас он будет играть ей. Сколько захочет, столько и будет играть. — "Шадилли"!

— Замечательно, Хештек-джан! Играй еще!

— "Бабаджиклар"!

— Как ты играешь, Хештек! Нет больше на свете такого музыканта!

— "Айна"!

— Замечательно! Дай бог тебе силы, Хештек!

Огулсанды не давала ему передохнуть, выпить чаю, отереть пот. Дутар скрежетал и визжал, мурашки бегали у нее по спине, ломило виски, волосы на голове шевелились, но она твердила:

— Еще! Хештек-джан! Еще!

Теперь она точно знала: Хештек обречен, он никогда уже не будет настоящим музыкантом, никто, кроме нее, не сможет его слушать!

— Все переиграл, Огулсанды!

— Снова играй! Все сначала! Играй!

— Не могу, — Хештек виновато улыбнулся. — Пальцы замлели…

— Пальцы! — воскликнула она. — Пальцы! Дай руки!

Она схватила его руки, зарыдала, обливая пальцы слезами.

На этот раз той устраивал председатель колхоза. Вечером он сам явился к ним.

— Что это за новости, Огулсанды? — Голос председателя звучал сердито. — У соседа свадьба, а вы и носа не кажете?

— Так ведь… Свадьба… Свадьба не на один день, — пробормотала Огулсанды, привычно закрывая собой вход в кибитку. — Успеем еще…

— Ну, ты как знаешь… — Председатель смерил ее суровым взглядом и отворил дверь. — Хештека я забираю!

Со слезами на глазах смотрела Огулсанды, как Хештек одевается. Безжалостные люди! Пускай бы дальний какой, а то ведь свой, знает, что не может он играть! Позабавиться, видно, решили!

— Не бери дутар, Хештек, — спокойно, как бы между прочим, заметил председатель, увидев, что Хештек потянулся за инструментом, — есть там два дутариста — пусть стараются. А ты присмотри за ними, поучи…

— Что вы, Мамет-ага. — Хештек даже смутился. — Я еще не гожусь в наставники.

— Брось, Хештек, не скромничай! Если знаменитый Хештек-бахши, сын великого Теке-бахши, не годится в наставники музыкантам, кто же тогда годится? — И председатель, словно не находя больше слов, укоризненно покачал головой.

Они ушли, а Огулсанды сидела возле очага, закрыв глаза, обхватив руками голову, и тихонько стонала, раскачиваясь из стороны в сторону. Все. Он больше не музыкант. И люди знают это, знают. Хештека-бахши, сына знаменитого Теке-бахши, приглашают на той без дутара!..

Проснулась Огулсанды оттого, что рухнуло что-то тяжелое. Она вскочила и дрожащими руками зажгла керосиновую лампу. Хештек сидел на полу и, морщась от боли, потирал ушибленную ногу.

— Упал я, — виновато сказал он. — Струны куда-то подевались. Хотел другие достать — в торбочке, положил подушки одну на другую, а они… Упал.

— Господи! Да зачем тебе ночью струны?!

— Как зачем? Сыграть хотел… Слышала бы ты, как они "Дурды-бахши" исполнили!.. Разве это игра! Нет, жена, зря я не захватил с собой дутар. В музыке на словах не объяснишь — сыграть надо…

Струны она ему отдала, но, когда он переиграл все, когда сон наконец сморил Хештека, Огулсанды сняла дутар со стены, не скрипнув, отворила дверь и побежала к реке; большая и полноводная, она текла рядом, за бахчой. Ярко светила луна, все вокруг залито было ее холодным неверным светом…

Огулсанды уже размахнулась, чтобы подальше закинуть дутар, но что-то заставило ее обернуться: прямо по бахче, цепляясь за плети дынь длинными босыми ногами, во весь дух мчался Хештек. И она поняла: если швырнуть дутар в воду, за ним, ни минуты не раздумывая, бросится с обрыва Хештек…

…Огулсанды лежала, укрывшись с головой, слушала жалобное дребезжанье струн и вспоминала, как под зеленым халатом сидела она за свадебным пологом и в дырочку поглядывала на жениха, одну за другой игравшего гостям лучшие свои мелодии. Он так и не пришел к ней в ту ночь…

Огулсанды открыла глаза, приподнялась. Хештек играл. Играл упоенно, страстно, совсем, как тогда, только музыка теперь была другая. И вдруг он запел. Хештек ударял по струнам и монотонно, на одной ноте, повторял начальные слова песни:

Святой Баба-Гамбар,

Святой Гамбар-Баба,

Святой Баба-Гамбар,

Святой Гамбар-Баба…

Это было уже слишком. Этого она не могла вынести.

— Хватит! — закричала Огулсанды. — Хватит, Хештек! Оставь ради бога свою музыку!

С дутаром в руках Хештек подсел к ней, заглянул в глаза.

— Тебе не нравится? — удивленно спросил он. — Не нравится, как звучит дутар Теке-бахши?

— Не очень, Хештек… Какой-то он стал не такой…

— Не такой?.. — Хештек озадаченно поглядел на жену. — Почему же? Я ведь и играю, как прежде, и руки вроде бы прежние… Значит, Гамбар-баба виноват, забыл нас святой покровитель песен!

— Нет, Хештек! Нет! — Огулсанды с криком бросилась к мужу. — Не вини его! Ни в чем он не виноват. Его убили! Убили покровителя песен!

Дутар выскользнул из рук бахши. Струны звякнули, и короткий звук их замер…

Какаджан Дурдыев

НОВЕЛЛЫ

(перевела Н.Силина)

ОДНАЖДЫ…

Чувствовал я себя отдохнувшим, хотя лёг накануне поздно, а проснулся рано. Свежий ветерок был необыкновенно приятным и ласковым, как шелковый платок Джамал. Бесконечно тянувшаяся вдали гряда песчаных холмов напомнила мне украшения, что нашиваются на девичьи тюбетейки. Я посматривал на красноватую полоску рассвета, и мне все казалось, что моя Джамал вот-вот появится вместе с утренним солнцем.

Вчера вечером я получил письмо от нее. Может ли быть для чабана что-нибудь радостнее, чем привет от любимой девушки? Исписанный лист бумаги почерком Джамал словно превратился в крылья за моей спиной. Мне вдруг захотелось поохотиться в песчаных барханах, душа жаждала стремительности, простора. Старик чабан, с которым мы вместе пасли отару, одобрил мое решение.

Наполнив флягу водой, с двустволкой и патронташем я отправился в пески. Я не ушел далеко от отары, делал круг за кругом, но, увы, мое ружье так и не выстрелило ни разу.

К полудню в пустыне стало жарко, как в печи. Постепенно мое приподнятое настроение улетучилось. Больше мне не мерещились украшения на тюбетейке Джамал, я устал и сел под куст сазака, чтобы хоть немного отдохнуть в тени.

Стерев с лица пот и вдоволь напившись из фляги, я вновь обрел хорошее расположение духа, вытащил из-за отворота шапки свирель и стал насвистывать веселые мелодии. Потом, водя пальцами по отверстиям свирели, я издал несколько протяжных звуков.

Какое-то время я сидел притихший, под впечатлением своей музыки. И вдруг до меня донесся шорох. Я напряг слух. Шорох повторился. Под соседним кустом сазака кто-то прятался. Я пригляделся и увидел зайца: он смирно сидел, уставившись на меня. Я подошел к нему, но зверек не убежал. Тогда я поднял ветку и увидел, что это зайчиха, только что разродившаяся. Она держала зайчонка меж лапками и с ужасом глядела на меня…

Я тихонько опустил ветку и побрел своей дорогой, радуясь, что в этот день мое ружье не выстрелило, а наоборот, чудесной музыкой я приветствовал появление еще одной жизни.

Завтра я об этом обязательно напишу Джамал.

СЛОВО ВЕЧНОСТИ

Когда-то люди любовались тутовым деревом, но прошли дни, месяцы, годы — дерево состарилось и засохло. Его выкорчевали, и оно долго пролежало, жалкое и безжизненное.

Однажды к дереву подошел человек, распилил ствол на части, выдолбил углубление, отполировал поверхность. Получилось что-то, напоминающее ковш. Человек прикрепил крышку, гриф, приделал пару колок, натянул струны, и дутар был готов. Человек стал перебирать струны, и старое тутовое дерево заговорило языком живым и звонким. Прекрасные звуки слились в торжественную мелодию победы вечной жизни над небытием.

СЛЕЗЫ ГАЗЕЛИ

Бу-ух! Пуля быстрее луча света нагнала газель. Раненое животное, оставляя за собой кровавый след, на трех ногах уходило от охотника. Газель умирала от боли и жажды. Но вот рядом с жильем человека она увидела колодец. Однако широкое кожаное ведро было пустым.

Газель заглянула в глубь колодца и проглотила сухой ком в горле. Из ее красивых глаз выкатились слезы. Касаясь раненой ногой земли, она в бессилии легла тут же.

Охотник, идя по горячему следу, добрался до колодца. Но и он изнывал от жажды. Опустив ведро в колодец, он набрал воды и жадно потянулся к ней губами. Сделав один-два глотка, поморщился. Вода была горькой.

Кто знает, может, эта горечь была от слез умирающей газели?..

ЕЩЁ ОДИН ДЕНЬ

Непроницаемо-черной ночью в саду случилось прекрасное. Набежала большая грозовая туча, дождь промыл весь сад, и листья, уже пожухшие от долгой жары, вдруг распрямились и заблестели, как лакированные. Когда туча унеслась и взошла предрассветная звезда, в сад прилетел влюбленный соловей. Он сел на куст розы и запел. Розовые бутоны улыбнулись его песне. Огромные, как пиалы, они своей красотой сейчас соперничали с предрассветной зарей. Легкий ветерок разнес по всему миру их благоухание и прекрасную песнь соловья.

Так начался новый день на земле…

МАТЬ И ДИТЯ

И в палящий зной, и в осеннюю слякоть, и ночью, и днем горная речка мчится так стремительно, будто ей выпал жребий — вечный бег. Она бурлит и пенится, выходит из берегов. Делая поворот за поворотом, она выходит на равнину и украшает свои берега садами и полями; она дает не влагу, а жизнь, потому что в воде есть животворная сила материнского молока. Шум воды похож на колыбельную песню матери, посевы же, вспоенные водой, при порывах ветерка напоминают только что очнувшегося от сна ребенка. Их шепот будто слова благодарного дитяти: "Я оправдаю молоко матери". Он звучит обещанием обильного урожая.

КАМЕНЬ

Это был обыкновенный, не очень большой гладкий валун, напоминающий слегка голову коня. Он лежал на перепутье семи дорог. Кто обходил его, кто переступал, а кто, случайно задев, спотыкался.

Вот еще один торопливый пешеход, споткнувшись, распростерся на земле. Папка, которую он держал в руке, отлетела в сторону, изящная шляпа полетела в канаву. Спутники его пришли ему на помощь и подали руки. Он поблагодарил их с глубокой признательностью и, кляня себя за ротозейство, пошел своей дорогой.

Человек с чабанским посохом в руках, наблюдавший эту картину, подошел к камню, наклонился, поднял его и отнес в сторону, на край дороги.

Ничтожный этот камень, что лежал поперек дороги, никто не замечал, и точно так же никто не обратил внимания на человека, убравшего валун. А он тоже не считал, что совершил что-то особенное, отряхнул от пыли руки, поднял свой посох и пошел дальше.

КАПЛИ ПОТА

В сад он пришел утром рано. Вскопал землю у корней деревьев, взрыхлил ее, срезал сухие сучья, подвязал ветки. Когда взошло солнце, он разогнул спину и с наслаждением вытер со лба крупные капли пота. Ушел он поздно, и даже усталость показалась ему сладкой.

Назавтра он снова пришел сюда. И снова внимательно оглядывал сад, будто видел его впервые. На лепестках распустившихся к утру бутонов он увидел мелкие бисеринки росы. Эта выпавшая за ночь роса отсвечивала каплями пота садовника…

ТРЕВОГИ

Снег, что мелкой мукой начал сыпать в полночь, к рассвету вдруг рассвирепел, закрутился, завертелся волчком, и нельзя было понять, падает ли он с неба или летит с земли ввысь. Вьюжная метелица, оседлав морозного коня, понеслась по улицам небольшого городка, и в одном из гостиничных номеров вдруг хлопнула форточка и распахнулась настежь.

В комнату ворвался сильный порыв ветра, он разбудил двух спящих людей. Один из них, повыше ростом, поднялся, подошел к окну. Он содрогнулся, увидев, что делается снаружи. "Вот такие зимние дни, — подумал он, — не подарок для чабанов. Как там они? Правда, загон для овец крытый, и все же…"

Он на мгновение отвлекся от своих мыслей. Сосед по койке, низенький, щуплый человек, поднялся и, поморщившись, проворчал:

— Форточку бы закрыть…

Высокий уже его не слышал. Он снова ушел в свои думы. "Помощник мой — парень надежный, подпасок тоже не подведет, да и завфермой с зоотехником не оставят их наедине с такой непогодой, и все же мало ли что может случиться… Главный чабан в такую метель должен быть с отарами… Как совсем рассветет, надо ехать на аэродром и, не задерживаясь ни в Мары, ни в ауле, спешить к чабанам в пески…"

Немного успокоившись, Высокий сел в кресло у стола. Низенький же, закрыв форточку, снова юркнул в теплую постель. Попытался уснуть, но не удалось. В душе он чертыхался. "Черт бы побрал эту метель! Кто в такую погоду пойдет на базар? Значит, вечером придется возвращаться в аул с полной сумкой непроданного каракуля. Даже затраты на поездку не оправдал…"

"Нет, зря я тревожусь, ничего с ними за день не случится, — твердил про себя Высокий, — но все равно тут сидеть не буду…"

"Ах, я дурак, последний дурак! — на чем свет стоит ругал себя Низенький. — И надо было притащиться в такую погоду! Теперь, может, неделю придется торчать безвыходно в этом номере да платить за койку…"

И вдруг Низенького осенила блестящая мысль, он даже вскочил с постели. "Ах, я глупец! Да ведь покупатель у меня под боком! Наверняка приехал болтаться по магазинам да базару! Нужно только умело всучить ему каракуль за кругленькую сумму…"

Долго не раздумывая, он приступил к делу:

— Дружок, ты ведь приехал сюда, должно быть, за товаром. Хочешь, я продам тебе по дешевке прекрасный каракуль? У меня и черный, и серый есть. Зачем тебе бегать по магазинам?

Высокий с удивлением взглянул на соседа:

— Нет, дорогой, не по магазинам я бегать приехал, а твой каракуль мне не нужен…

Низенький засопел от досады и смущения и включил репродуктор. Высокий хотел еще добавить, что плохо, когда человек спекулирует, но не успел. Диктор, знакомивший с утренним выпуском последних известий, сообщил, что скотоводы энского района хорошо подготовились к зиме. И хотя Высокий сам об этом прекрасно знал, чужой мягкий голос, как по волшебству, снял всю тревогу с души. Он взглянул в окно через голову Низенького. Тот сейчас напоминал быка, которого возили на продажу, а всю обратную дорогу подгоняли палкой за то, что к бедняге никто даже и не приценился.

Высокий стал смотреть в окно, и ему показалось, что вьюга воет не зло и яростно, а весело и игриво смеется…

Николай Данилов

МЕСТЬ

Чуткий сон чабана нарушило шуршание шарахнувшихся в сторону овец. Ораз схватил двустволку и, на ходу нахлобучив тельпек, выскочил из палатки. От догоравшего костра к нему метнулся крупный белый пес. Он злобно рычал, шерсть на спине стояла дыбом, но хвост был прижат. И по тому, как пес теснился к ноге хозяина, чабан понял, что отару опять навестили волки. Первый их налет в эту зиму был две недели назад, в ту ночь, когда на землю падал мокрый снег с дождем. Вот тогда-то они и испортили полуторагодовалого пса. Акбай, смело бросившийся в драку, узнал волчью хватку. Перекушенная передняя лапа и вырванный клок шкуры на боку сделали свое дело. Молодой пес впервые испытал дикую боль, и у него появилась трусость.

Волки после этого подходили к отаре дважды, но уже не было такой силы, которая могла бы заставить Акбая схватиться с ними. Чабан после каждого налета хищников недосчитывал по два-три ягненка. И вот волки пришли в четвертый раз.

Ораз закрыл глаза, чтобы привыкнуть к темноте, а когда открыл, увидел у ближайшего бархана зеленые огоньки наскоро удалявшейся с добычей четверки серых. Он выстрелил дуплетом, заранее зная, что картечь не достанет цели, зло плюнул, широко шагнул к привязанному ишаку, но, взглянув на его понурую морду, безнадежно махнул рукой и побежал в темноту. Примерно через полчаса, кляня на чем стоит свет волков и аллаха, вернулся к костру. Все это время Акбай, прихрамывая на перекушенную ногу, не отставал от хозяина, но и не забегал вперед.

— Ну, а с тобой что прикажешь делать? — произнес Ораз, подбрасывая в костер кривые палки саксаула.

Белая, с опаленными боками сука подняла с земли голову, моргнула и опять положила ее на песок, не сводя глаз с хозяина. Акбай лёг рядом с сукой, пристроив морду на ее шею.

— Жалко? — теперь Ораз обращался к молодому псу. — И мне ее жалко. А что поделаешь? Старая она, вот и пристает к ней болезнь разная.

Ораз вынес казенный тулуп и, бросив его возле костра шерстью вверх, прилег. Собаки внимательно следили за его движениями.

— А если подойти к этому вопросу по-человечески, то тебя, Акганжик, надо прикончить. Сама мучаешься и сына заразить можешь. Смотрел тебя ветеринар? Смотрел. Сама знаешь, не помог и болезнь не определил. Это он посоветовал тебя того… чтоб от греха подальше.

Чабан пошвырял в костре палкой, подняв золотой сноп искр, крякнул и полез в карман за табакеркой. Положив под язык зеленую щепотку наса, он, шепелявя, продолжал беседу с бессловесным, но, по его мнению, все понимающим существом.

— Вот она, — чабан кивнул в сторону отары, — глупая, конечно, скотина, но породистая, каракульская. Ее охранять надо, за каждую голову ответ держать… А волки опять-таки твою собачью беспомощность чувствуют. Акбай по молодости-то было на них полез, да ожегся. А если бы вы вдвоем, то и дело по-другому обернулось…

Молодой пес поднял голову и завилял хвостом.

— Чего это ты? — Ораз прислушался. Издалека доносился конский топот. — Это к нам, — объявил чабан и потянулся к чайнику.

Всадник с галопа красиво вздыбил каурого жеребца, спрыгнул в трех метрах от костра.

— Салам, Ораз!

— Валейкум асаалам, Василий Петрович! — Чабан ладонями легко коснулся протянутой руки начальника заставы.

— Вижу, здесь все в порядке, — бодро заговорил Василий Петрович. — А мне доложили, что в этой стороне кто-то стрелял из ружья.

Ораз поведал о своей чабанской беде.

— Что-то с этим отродьем надо делать, — задумчиво произнес начальник заставы. — И нам они покоя не дают. Подкопы под инженерные сооружения делают, по два-три раза в сутки контрольно-следовую полосу пересекают…

— Собака мне, Василий Петрович, хорошая нужна, — разливая чай в пиалы, высказал просьбу Ораз. — Сука не сегодня-завтра околеет. Смотреть не могу, как мучается. Да и болезнь у нее неизвестно какая. Хочу прикончить. Эх, Акганжик, Акганжик, что же с тобой случилось?..

Сука, услышав свою кличку, тихо скульнула. Акбай лизнул ее выше глаза.

— Сын это ее, — доверительно сообщил Ораз. — Любят друг друга — водой не разольешь. Акганжик со мной без малого десять лет пасла, да и этот второй уже год бегает. А раньше кобель двенадцать лет со мной чабанил, ее отец, дед Акбая, стало быть.

— О-о! — весело подхватил Василий Петрович. — Да у тебя здесь перебывала целая собачья династия!

Ораз не подал виду, что не понял незнакомого слова, продолжал:

— И все как капли воды похожи друг на друга — белые, с черными галстуками на груди. А ты хвостом не виляй, — Ораз махнул в сторону пса, — не о тебе речь веду. Акганжик в отца удалась — умница!

Ораз пристроил на камни закопченный казан, из кожаного мешка вывалил в него остатки коурмы.

— Недосмотрел я как-то: овцематка отстала. Хватился — нет. А отару от ущелья далеко угнал. Помощника, помню, со мной не было, как сегодня, — в аул за продуктами уходил. Овец без присмотра не оставишь. Ну и говорю Акганжик, чтобы шла и поискала. Нашла она ее с тремя маленькими ягнятами. Человек в такой момент растеряется. И что думаешь, Василий Петрович? Овцу пригнала и ягнят притащила. Поочередно их переносила. Положит около матери одного — за другим бежит, потом — за третьим. И овцу опять гонит… Как человек понимает, только говорить не может. Сижу, шурпу ем и нарочно кости ей не бросаю, складываю рядом, чтобы потом все сразу отдать. Она смотрит на меня, слюну глотает. А я как погляжу на нее — голову отворачивает, стесняется, значит… Ну, а этот еще глупый, хотя по возрасту и у него сообразительность имеется.

В казане забулькала растопленная коурма. Ораз поднял крышку, и аппетитный запах мяса ударил собеседникам в нос.

— Двигайся, Василий Петрович, ближе, попробуем чабанскую еду.

— Не привык по ночам есть, — пожаловался начальник заставы, но, чтобы не обидеть хозяина, потянулся в казан, достал аппетитную косточку.

С минуту молчали. Ораз ловко обгладывал мосол, а гость старательно дул на косточку, перебрасывая ее из ладони в ладонь, в который раз удивляясь приспособленности туркменов так умело, без ложки расправляться с горячей пищей.

— Транзистор тебе, Ораз, нужен, — сказал начальник заставы и, уловив недоуменный взгляд чабана, понял, что сюда, на отдаленное от культурного центра пастбище, это слово еще не пришло. — Радио, говорю, хорошо бы здесь иметь. Приемники сейчас маленькие есть. Весь мир можно слушать. Прелесть, а?

— К городским забавам не привычен, — уклонился от ответа Ораз. — Сын давно зовет в Ашхабад, да напрасно — не поеду. Бывал у него в отпуске. Тоска через неделю взяла невероятная. Городским этого не понять… Собака мне, Василий Петрович, нужна, — напомнил он. — Без хорошей собаки чабан как без рук. Прошлую ночь хозяин гор недалеко был. Около ущелья два раза рявкнул.

— Знаю, — осведомленно сообщил начальник заставы. — Наш наряд барсовый выводок видел: самку и троих подростков.

— Вот как! — обеспокоенно сказал Ораз. — И опять же, граница рядом. Сам говоришь, что важнее всего в этих местах двуногих заметить надо. Это по одной линии, пограничной и дружинной, а для совхоза поголовье сохранять нужно.

— Барс, нет слов, зверь страшный. Но хозяева здесь мы с вами…

Начальник заставы не договорил, вздрогнул от оглушительного рева.

— Фу, дьявол! — выругался он. — Так заикой можно сделаться.

Переждав, когда ишак откричится, гость посмотрел на фосфорный циферблат наручных часов.

— Ровно четыре. Как петух. По нему время можно сверять. Мне пора. Завтра с кем-нибудь пришлю овчарку. Сторожевая, шести лет. Тебе понравится… И о транзисторе подумаем.

Ораз удовлетворенно кивнул.

— Ну, будь здоров!

— Хош!

Чабан стоял и смотрел вслед ускакавшему всаднику, пока не стало слышно цокота копыт.

С рассветом Ораз взял кетмень, выбрал местечко между двух холмиков, вырыл яму. Акбай крутился рядом, следя за необычным занятием хозяина. Ораз вернулся в палатку, достал ружье и позвал Акганжик. Сука не поднялась. Тогда он взял ее за ошейник, поставил на передние лапы. Собака снова легла, плотно положив голову на песок.

— Идем, Акганжик. Видно, аллах на нас разгневался. Болезнь-то у тебя непонятная… А что я могу поделать?

Собака не поднималась. Ораз опять взял ее за ошейник и потянул за собой. Сука упиралась задними лапами, скулила. Акбай забегал вперед и отчаянно вилял хвостом, по-собачьи унизительно просил хозяина отказаться от своего намерения.

У ямы обессиленная сука легла на живот, покорно вытянула голову. Тело собаки мелко-мелко дрожало, Ораз посмотрел ей в глаза, и у него защемило сердце. На больших карих глазах собаки навернулись слезы. Он поднял двустволку… В этот момент Акбай тронул его лапой за ногу.

— Пошел вон! — прикрикнул чабан.

И тут пес по-волчьи вздернул морду, завыл протяжно и жалобно.

— Прочь! — не своим голосом закричал Ораз и, резко повернувшись к суке, выстрелил…

Когда яма была зарыта, чабан, тяжело ступая, пошел к палатке.

— Акбай! — окликнул он пса. — Акбай!

Собаки поблизости не было. Не появилась она и к ночи, не пришла и на другой день…

Коротка весенняя ночь на юге. Любят ее пограничники. Нарушитель границы, прикрываясь темнотой, далеко не уйдет, а в светлое время его всегда задержать проще.

Ефрейтор Колышкин и рядовой Димченко в эту ночь лежали в густых зарослях гребенчука. Напряженно вглядываясь в темноту, солдаты прислушивались к ночной, удивительно чуткой пограничной тишине. На границе в любую минуту может произойти то, ради чего воины укрылись с оружием в руках.

— Курнуть бы разок! — мечтательно произнес Димченко.

Колышкин повернул к напарнику голову. И хотя Димченко не видел выражения лица старшего наряда, по блеску глаз понял, что допустил оплошность. "После смены устроит разгон, — решил Димченко. — У самого, наверно, уши пухнут, а марку старшего выдерживает. Рисуется! Как же, второй год служит!.."

Мысли Димченко резко оборвались. Он почувствовал прикосновение ефрейтора.

— Смотри прямо на скалу, — прошептал тот.

До слуха доносился едва уловимый шорох.

— Вижу… в белой рубашке. Кто это?!

— Нарушитель!

Метрах в ста от пограничников на фоне темной скалы бледно выделялось белесое пятно. Оно двигалось в сторону границы.

— Приказываю бесшумно перекрыть вход в ущелье, — шепотом распорядился ефрейтор. — Я иду на сближение. Во всех случаях действуйте по инструкции. — И неофициально — Хладнокровнее, Володя, не горячись…

Димченко был уже у входа в ущелье, когда услышал громкое пограничное: "Стой! Руки вверх!" И две минуты спустя: "Стой! Стрелять буду!"

Раздался выстрел, за ним две короткие очереди. Димченко побежал к месту схватки.

— Сюда! — услышал он негромкий голос ефрейтора.

— Убил?!

— Убил, — глухо ответил Колышкин.

Димченко робко подошел к белому, странно распластавшемуся предмету.

— Кто это?! Барс!!!

— Нет, собака. А это, — ефрейтор потрогал что-то черное, — ягненок. Тепленький еще…

— Ничего не понимаю! — нараспев произнес молодой солдат и развел руками.

— На первом году службы и я многое не понимал…

К месту происшествия прибыла тревожная группа. Возглавил ее сам начальник заставы. Офицер долго молча и мрачно смотрел на убитую собаку, потом выпрямился, расправил гимнастерку и, ни к кому не обращаясь, произнес:

— Последний из династии… Три месяца разбойничал. За мать мстил, бедолага. А кому мстил, тот уехал в город, к сыну. Совсем уехал…

Димченко скосил глаза на Колышкина и догадался, что на этот раз ефрейтор тоже ничего не понял, хотя и служит на границе второй год.

Сейитнияз Атаев

ГЕНЕРАЛ МАМЕД АНАУСКИЙ

(перевела Т.Павлова)

Это были последние километры на пути к победе. На рассвете шестого мая взвод пешей разведки Ягмыра Ниязова, усиленный двумя сорокапятками Володи Рубина, вырвался вперед и, прошагав всю ночь по лесу, вышел на широкую бетонную автостраду. Разведчики намеревались выйти на Эльбу севернее города Ротенау, но оказались почему-то восточнее его, на магистрали Ратенау — Бранденбург.

— Черт возьми, опять нас немецкий стандарт подвел, — с горечью проговорил Ягмыр, сличая карту с местностью. — И просеки в лесу одна на одну похожи, и домики, как родные братья, и дороги… Как они сами здесь ориентируются?

— А так же, как ты в своей пустыне, — ответил разведчику Володя. — У вас ведь там тоже бархан от бархана не отличишь.

— Сразу видно, что человек в пустыне не был, — проговорил Ягмыр. — Правда, на первый взгляд ничего в ней приметного нет, а подойди поближе… О, каждый бархан, каждый кустик — целая история.

— Как дальше будем, старшой, — уже серьезно проговорил Рубин. — Люди устали. Предлагаю здесь же занять оборону. Вон та опушка — вполне подходяща. Подойдут наши, двинемся дальше.

Отдав приказ установить пушки так, чтобы прямой наводкой можно было обстрелять как можно большую часть дороги вплоть до пригорода, а пулеметы — под мостом и вдоль речки, Ягмыр задумался. Надо было выяснить обстановку в ближайшем городе. Последнем городе на пути к победе. В разведку должен пойти человек, знающий немецкий язык. У них в группе немецким владел только Володя Рубин. Его — нельзя. Это Ягмыр знал твердо. Где найдешь еще такого меткого стрелка, как Володя-артиллерист. И Ягмыру ярко вспомнился случай под Варшавой, когда Володя, заключив пари, ловко сбил болванкой изоляционный стаканчик, не задев телеграфного столба.

— Нужны добровольцы в разведку. Кто пойдет? — обратился командир взвода к солдатам, уже начавшим рыть окопы.

— Я, — вскочил огромный детина с черными усами.

— Нет, пока не сбреешь усы, никакой разведки тебе не видать, — ответил Ягмыр и по-туркменски добавил, что разведчику придется переодеться в гражданское и пробраться в город.

— А-а, понятно, — блестя добрыми, умными глазами, протянул усач. — Так ведь снять усы — дело недолгое. Я их отрастил на страх врагу. А теперь война к концу идет. Эльба-река совсем близко. Разобьем врагов, и сразу усы сбрею.

— Э-э, Мамед, слаб ты в политике, дружище, — обратился к усачу юркий синеглазый паренек. — Пока на земле будут капиталисты, и враги у нас будут. — И, повернувшись к командиру, вытянулся: — Я пойду в разведку, товарищ старший лейтенант!

— Подумаешь, политик нашелся, — проворчал Мамед. — Главное сейчас — с фашистами покончить…

— Старшой, старшой, наши идут по шоссе! Наши! — закричали вдруг с крайнего наблюдательного пункта.

"Наши? Так скоро? — подумал Ягмыр, настраивая бинокль по глазу. — Может, это соседи слева?"

С востока по шоссе, сквозь сизую пелену утренней дымки, медленно двигалось что-то темное, длинное. Ягмыр огляделся. Солдаты, бросив рыть окопы, с радостными лицами смотрели в сторону приближающейся колонны. Подбежал Володя, взял из рук Ягмыра бинокль, несколько раз поднес его к глазам. Помолчал, как будто раздумывая, но затем твердо произнес:

— Старшой, это не наши.

— Неужели? — Ягмыр насторожился. Еще раз посмотрел в бинокль. — Да, ты прав. — И, обернувшись к бойцам, негромко скомандовал: — По места-ам!

Радость, всего минуту назад сиявшая на лицах бойцов, сменилась ожесточением. Приближался враг. Командира взвода беспокоила мысль, как долго смогут они удерживать колонну до подхода своих основных сил. До вечера? А вдруг придется биться несколько суток? Володя Рубин в это время оглядывал свое "хозяйство": "Снарядов маловато. Зря мы налегке ушли. Зарядить бы сейчас шрапнелью! Ну да всего не предвидишь… Страшновато? Пожалуй, нет. В плену не умер. На Висле не утонул. В Берлине не погиб. Получается, как в сказке про Колобок: "И от деда ушел, и от бабки ушел, и от волка ушел…" Позавчера не убили, вчера жив остался. Вчера… Казюлин… Как он смотрел на меня! Как будто говорил: "Ты вот остаешься, а я ухожу". Почему именно он должен был умереть? Почему он, а не я? Что такое смерть? Случайность? Кто из этих вот сотен шагающих будет целиться в меня? Но это уже неважно. Все равно мы победили".

А Мамед, удобно устроившись в уже открытом окопе, думал, что это, видно, будет последний бой. И что если он останется жив, то поспеет домой как раз к уборке пшеницы. А случись, запоздает, все равно на хармане работа найдется. Пшеницу надо ведь еще обмолотить, а затем провеять. Значит, главное — остаться в живых. А как? Мамед не трус — не зря вон какие усищи отрастил. "Смелого пуля боится…" — поется в русской песне. Хорошая песня, правильная! Приеду домой, буду сыну русскую песню петь: "Смелого пуля боится, смелого штык не берет!"

Уже можно было различить невооруженным глазом: медленно, один за другим, лязгая гусеницами, по бетонным квадратам шли тягачи, за ними — темно-зеленая колонна фашистов.

Мамед посмотрел в сторону командира. Ягмыр сидел у лафета и что-то сосредоточенно обдумывал, а Рубин, склонившись над прицелом-квадрантом, медленно крутил ручку горизонтальной наводки.

"Надо бойцам сказать, что мы решили подпустить фашистов как можно ближе, — подумал Ягмыр, и в тот же миг у него блеснула новая мысль: — Если подпустим слишком близко, они сразу определят, что нас мало".

— Может, они сдадутся в плен? — сказал он вслух. — Надо оставить им эту возможность. Сколько сдалось от Берлина до Науэна. Нет, не стоит подпускать близко. Как думаешь, Володя?

— Решай сам, старшой. Но, по-моему, ты правильно говоришь, — ответил Володя. — Надо держать их подальше от себя.

— Тогда готовься, — приказал Ягмыр. — Термитными. Прямой наводкой по тягачам. Передайте по цепи: пулеметы обстреливают пехоту! — Немного погодя, убедившись, что его команда дошла до всех, Ягмыр поднял руку и сразу же резко опустил: — О-о-гонь!

Грохот пушек, взрывы снарядов, трескотня нескольких пулеметов, троекратно усиливаемые лесом, заполнили все вокруг. Тягачи, подожженные артиллеристами Рубина, сгрудились посреди шоссе и преградили дорогу. Транспортер, пытавшийся их объехать, перевернулся в кювет. Пехота заметалась в панике.

— О-о-гонь! — повторил команду Ягмыр.

— Старшой, старшой, они выбросили белый флаг, — закричали командиру с левого фланга.

И действительно, подняв над головой что-то белое, по шоссе шел немецкий солдат.

— Прекратить огонь! — скомандовал Ягмыр. — Рубин!

— Я, — оторвался от пушки Володя.

— Узнай, чего там фрицы хотят?

Рубин подтянул ремень, поправил гимнастерку, приложил ко лбу пальцы (проверил, правильно ли сидит пилотка) и только тогда вышел на шоссе. Сильно постукивая ногами о бетон, он стряхивал пыль с сапог.

— Ишь прихорашивается, словно к девчонке идет, — пошутил кто-то у него за спиной.

— Правильно делает, — серьезно ответили шутнику. — Негоже советскому бойцу быть в неопрятном виде. Да еще перед фрицем. Вон мы их как… Значит, должны мы быть по всем статьям первые.

А Владимир Рубин уже четким строевым шагом гордо вышагивал навстречу немцу. С минуту был слышен только цокот двух пар железных подков. Примерно в двух шагах друг от друга парламентеры остановились.

Приставив к ноге карабин с нательной рубашкой на штыке, немец заговорил:

— Наш генерал просит вашего генерала на переговоры. — Он произносил слова медленно, с расстановкой, наверно желая, чтобы его правильно поняли.

Услышав слова "вашего генерала", Володя усмехнулся, но тут же погасил улыбку, поняв, что чуть не выдал себя. Немцы не должны знать, что советских бойцов здесь всего взвод с небольшим и что никакого генерала с ними нет. Подумав, он решил выиграть время:

— Генерала могу заменить я. Ведите меня к своему генералу, я дам ему исчерпывающий ответ.

— Наш генерал не станет говорить с офицером ниже его по званию, — резко ответил немец.

— А… Тогда ему придется обождать. Наш генерал вместе со своим штабом выехал на встречу с союзниками. Мы сейчас же радируем ему о просьбе вашего генерала, — на ходу сочинял Рубин.

— О согласии вашего генерала дайте нам знать, — сказал немец.

— Хорошо. Если он согласится, мы просигналим белым флагом. В подтверждение своего предложения вы ответите нам тем же сигналом. Договорились? — спросил Володя.

— Яволь!

Парламентеры почти одновременно сделали поворот "кругом" и зашагали каждый к своим.

Рубин подробно доложил командиру взвода о ходе переговоров.

— Ты поступил правильно, Володя, — сказал Ягмыр. — Но таким образом мы можем задержать их час, полтора. А потом они поймут, что их обманули… — Он посмотрел на карту. — Если наши вышли сейчас из леса… Это, наверное, километров двадцать пять с лишним…

— Здесь они будут не раньше чем часа через четыре, — продолжил мысль командира взвода Володя.

— Да, — согласился с ним Ягмыр. — Эх, черт, где же взять генерала?

— Вас, старшой, возведем в генералы, — предложил один из артиллеристов. — Идите и поговорите с ними. Видимо, сдаться решили фрицы. Чувствуют — конец им.

— Нет, — усмехнулся Ягмыр, — моя физиономия не подходит. Для генерала я слишком молод.

Сказав это, Ягмыр стал оглядывать своих бойцов: "Как назло, все молодые", — с огорчением думал он. И вдруг глаза его оживились.

— Рубин! Володя! Есть генерал! Нашел! Давай сигнализируй: генерал дал согласие на переговоры.

— Постой, ты кого имеешь в виду? — спросил Рубин.

— Мамеда-усача! Чем не генерал! Правда, он еще своего согласия не дал, — лукаво прибавил Ягмыр, — но мы надеемся его уговорить.

Весь "гарнизон" единодушно одобрил кандидатуру. Возражал только один Мамед.

— Бросьте шутить, — сердился он. — "Всякая шутка — начало зла", — говорит туркменская пословица. Воевать так воевать, а вы тут вздумали черт знает что!

— Это не шутка, если хочешь знать, — сердито оборвал его Ягмыр, — а боевое задание. Ясно? Задание быть генералом! Немецкий генерал хочет сдаваться только генералу. И мы должны предоставить ему эту возможность. От того, насколько хорошо ты будешь играть свою роль, зависит жизнь многих людей. В том числе и твоих товарищей. Понимаешь? — уже мягче прибавил комвзвода.

Мамед долго стоял в растерянности. Затем умоляюще посмотрел на Ягмыра: "Избавь меня от этого, земляк. Дай любое другое задание".

— Сейчас же выщиплю усы, только не посылай — боюсь, — признался он по-туркменски.

— А я считал тебя, Мамед, серьезным человеком. А ты… Шутки в сторону, — снова посерьезнел Ягмыр. — Приказ есть приказ. За невыполнение приказа в такой обстановке… — не договорив, старший лейтенант кашлянул.

— Сразу бы так ясно и сказали, что приказ, — наконец согласился Мамед.

Теперь нужно было подать немцам сигнал. Еле нашли сравнительно белую нательную рубашку. Ее сняли с наводчика, недавно вернувшегося из госпиталя. Быстро орудуя ножом, Рубин соорудил флаг и, выйдя из леса, прикрепил его к придорожному столбу. В ту же секунду в расположении немцев выбросили ответный сигнал.

Когда Рубин вернулся к своим товарищам, там полным ходом шло одевание "генерала". В боевой обстановке в целях маскировки генералы зачастую не носили полную форму. Не раз даже самого Рокоссовского бойцы видели в легкой кожаной куртке и в галифе без лампасов. Теперь эти сведения пригодились, и со всех сторон в адрес Мамеда сыпались советы. Где-то нашли куртку. Но она была настолько потерта, что никак не походила на генеральскую. Диагоналевое офицерское галифе Ягмыра еле натянули на могучие икры Мамеда.

— Голени-то голые, — заметил кто-то.

— Сапоги закроют! — успокоил другой.

— А генералы кирзовых сапог не носят!

В самом деле! Но где возьмешь сейчас шевровые сорок пятого размера? Ягмыр озадаченно поскреб затылок.

Выход нашелся.

— Я видел генерала в маскировочном халате, — крикнул сверху, с дерева, снайпер, держащий на прицеле штабную машину немцев. — Вот точно в таком, как у меня.

Зеленый с коричневыми разводами маскировочный халат закрыл и кирзовые сапоги, и погоны, и снятую с ездового артиллерийскую фуражку. Оставили открытыми только лицо и грудь Мамеда. На его широкой груди уместились почти все ордена разведгруппы: слева шесть орденов Красного Знамени, справа, в два ряда, — ордена Отечественной войны. Медали вешать не стали.

— Здравия желаю, товарищ генерал!

— А ногти, — сказал Рубин, — не похожи на генеральские. Грязные.

Два солдата спешно начали приводить в порядок ногти Мамеда. Ягмыр тем временем его инструктировал:

— Наше условие — только безоговорочная капитуляция. Пусть все оружие сложат у дороги, в кювете. Понял? Да смотри не заикайся. Генералы говорят четко. Если трудно будет по-русски, говори по-туркменски. Лейтенант Рубин все переведет как следует. Держись гордо. Знаешь, как победивший пальван на тое.

Мамеду вдруг вспомнилось, как он в колхозном драмкружке играл роль бая. Для солидности ему привязали тогда усы, которые очень мешали говорить. А теперь у него усы настоящие. И придется ему играть не бая там какого-нибудь, а советского генерала. И вовсе это не игра, а серьезная штука. Кровь прилила к лицу, щеки стали ощутимо тяжелыми. Может, это сон?

— Ну, марш! — скомандовал Ягмыр Ниязов.

Мамед вышел на шоссе. По обеим сторонам, с отступом на полшага, стали его помощники: слева — солдат с белым флагом, справа — Рубин.

Из-за дымящихся тягачей в сопровождении двух офицеров вышел немецкий генерал. Он шел, далеко выкидывая вперед левую ногу. "Как на параде", — подумал Мамед.

— Пошли, — шепотом скомандовал Рубин.

Мамед хотел, как положено — с левой, сделать красивый шаг, но, замешкавшись, шагнул с правой и споткнулся на ровной бетонной глади. Взглянув на товарищей, он тут же выровнялся и, четко печатая шаг, пошел навстречу фашистскому генералу. А в голове все время вертелись непривычные, труднопроизносимые слова: "Безоговорочная капитуляция… капитуляция… капит… или капут?… Капит…уляция. Наверно, от слова "капут" — конец. Конечно, капут им. Ягмыр же сказал: капит…уляция. А, понятно! От слова "капит…ализм"! Комсорг говорил как-то: "Капитализм все равно должен погибнуть…"

Расстояние уменьшалось. Вскоре можно было даже различить белый шрам на лице фашистского генерала, идущий от левого глаза к подбородку. И, как бы продолжением его, на груди висела клинообразная, грязного цвета лента с "железным крестом". Незаметным движением Мамед распахнул маскировочный халат, открывая свою грудь, усыпанную орденами. Шагах в пяти друг от друга обе группы остановились. Немец, выкинув правую руку вперед, что-то гаркнул. Рубин перевел:

— Генерал Иоахим фон Шлюбке Магдебургский. — И тихо добавил — Магдебургским назвался потому, что он там родился. Придется и тебе ответить, кто ты такой. — А про себя подумал: "Вот сейчас ляпнет!.."

— Генерал Мамед Анауский! — громко и четко произнес Мамед. Переводя на немецкий, Рубин подумал: "Для начала не плохо".

— Так вот, генерал, — заговорил снова немец, — эта злая комедия идет к концу. Я предлагаю разумный финал. Сопротивляться вам мы не будем при одном условии: вы беспрепятственно пропускаете моих солдат и офицеров. Мы решили сдаться в плен вашим союзникам — американцам.

— Генерал хочет, чтобы и овцы были целы, и волки сыты, — перевел Рубин. — Просит, чтобы не задерживали их. Наверно, натворил дел, боится в наши руки попасть.

— У нас одно условие — безоговорочный капут… — Мамед кашлянул, — …капитуляция.

Немец заговорил раздраженно и быстро. Пока он говорил, Мамед думал: "Чего он все трещит? Шрам-то как дергается… Видно, он и в самом деле нас боится! Натворил дел, как лейтенант говорил… Дел натворил… — Мамеду стало жутко, когда он представил, каких дел натворил фашист. — Вот гад, хочет уйти теперь от ответа! Нет, не уйдешь, шайтан".

Рубин переводил слова немца, говорил что-то о родине солдат его дивизии, что, мол, они родом из-за Эльбы. Но Мамед не слушал, он всецело был поглощен своими мыслями. "Да, понятно, почему они не хотят сдаваться нам. У американцев дома не горели, их детей не убивали, жен не насиловали. Они быстрее простят. И потом, капиталисты хотят сдаваться капиталистам… Понятно!"

— Все, — прервал он Рубина. — Пусть слушает мои слова. Даю один час. Пусть оружие сложат в кювете. И пусть прикажут своим солдатам столкнуть с дороги вон те подбитые арбы. Скоро наши танки пойдут!

Когда Рубин перевел слова Мамеда, немецкий генерал бросил в ответ что-то резкое, повернулся на каблуках и зашагал прочь.

Мамед со своими спутниками тоже повернул обратно. — Что немец напоследок прогавкал?

— Сказал, что предпочитает смерть на родине той же участи в Сибири, — ответил Рубин.

Вернувшись, лейтенант доложил Ягмыру о переговорах. Мамед в это время отцеплял и возвращал товарищам ордена.

— Старшой, немцы зашевелились, — сказал кто-то из бойцов.

— Не спускать глаз с противника, — отдал приказание командир взвода.

А немцы действительно стали небольшими группами перебегать дорогу и прятаться в складках местности. Но в лес войти боялись. Ни с той, ни с другой стороны выстрелов слышно не было. Черная тень большого клочковатого облака накрыла вдруг четырехугольную поляну, разделяемую автострадой на два треугольника.

— Смотри не теряй генерала, — сказал Мамед снайперу, удобно устроившемуся на дереве. — А лучше покажи мне примерный ориентир, где он спрятался. Вместе будем охотиться на фазана.

Ягмыр посмотрел на часы: "Почти два часа уже держим их. Еще бы суметь часика два, а там и наши подоспеют". Взвизг пули прервал его размышления. И пошла трескотня. Немцы решили прорываться не по дороге, а немного стороной. Но наши пулеметчики быстро заставили их прижаться к земле. Правда, ненадолго. Мамед увидел, как вражеские солдаты вдруг испуганно подхватились и с поднятыми вверх руками бросились в сторону леса. Оказывается, по автостраде шла наша танковая колонна. Сбылась фантазия Мамеда! Заскочив в лес, немцы сразу поняли, что советских бойцов здесь мало, и стали убегать в глубь леса, к хуторам.

Снайпер с криком "Генерал ушел!" спрыгнул с дерева и тоже помчался к хуторам. Мамед последовал за ним. Вскоре они остановились у домика, покрытого красной черепицей.

— Здесь твой генерал, — сказал снайпер. — Я видел, как они сюда бежали. Один в длинной накидке, как поп. Посмотри сюда, видишь следы?

Но Мамед уже бросился на землю и стал ползком подбираться к дому. Снайпер не отставал от него. Остановились у окна, прислушались. В доме явно кто-то был: слышалась возня, покряхтывание. Заглянули в окошко: один, в нижнем белье, ковыряется в платяном шкафу, а другой натягивает штаны. Мамед дал очередь из автомата поверх их голов, выбил окно и мгновенно очутился в комнате. Генерал стоял в солдатской одежде, только брюки не успел застегнуть. При виде усача он остолбенел. Шрам от уха до подбородка стал фиолетовым, словно кто-то провел чернилами по его щеке. На полу валялся генеральский мундир. Мамед огляделся вокруг, улыбнулся, косо взглянул на генерала и, покачав головой, сказал:

— А… фон Магдебургский! Вот, значит, какие дела! Я, советский солдат, вынужден быть генералом, а ты, генерал, — солдатом.

— Яволь, яволь, зольдат. Их бин зольдат, — почти шепотом произнес фашист.

Прошли годы. Один из авторов многотомной "Истории Отечественной войны", молодой способный историк, перелистывая подшивку мюнхенской газеты "Зюддойче цайтунг", натолкнулся на интересный материал. В нем говорилось, что переданный властям Западной Германии для дальнейшего отбывания наказания военный преступник генерал Иоахим фон Шлюбке Магдебургский давал интервью журналистам о пребывании его в советских лагерях для военнопленных. Очень сожалел, что в конце войны ему не повезло: он был всего в нескольких километрах от Эльбы, и, сумей преодолеть их, не быть бы ему на скамье подсудимых, а сидел бы он в министерском кресле, подобно Шпейделю и другим.

— Что же или кто помешал вам пройти эти роковые километры? — спросили корреспонденты.

— Генерал Мамед какой-то, усатый. Он сам, лично, взял меня в плен, — буркнул фашист.

Молодой историк, прочитав такое сообщение, обрадовался. "Наш генерал сам полонил фашистского генерала. Это же подвиг, достойный войти в анналы истории!" — воскликнул он и тут же написал запрос в Управление кадров Министерства обороны СССР. Неделю спустя пришел ответ, в котором сообщалось, что два генерала по имени "Мамед" были кавалеристами и воевали на Кавказском направлении. Один генерал Мамед погиб под Москвой. Генерал Мамед Юсубов служил в железнодорожных войсках. А в направлении, о котором идет речь, об участии в боях генерала по имени Мамед никаких данных в архивах Министерства обороны не имеется.

Никто, конечно, не знает о том, что "генерал Мамед Анауский" вот уже двадцать лет пасет колхозную отару в родном ауле. На груди его рядом с боевыми орденами красуется орден за славные подвиги в труде. Никогда никому из односельчан Мамед не рассказывал, как ему пришлось быть генералом поневоле. А то даст еще кто-нибудь прозвище "Генерал Мамед Анауский", и пойдет…

Таисия Курдицкая

ЧЕЛОВЕК РОДИЛСЯ

В дверь постучали как раз в тот момент, когда Аману-ага удалось наконец найти на кошме такое положение для своей ноги, при котором она дергала и ныла не так уж занудливо. Прямо не нога, а барометр: чуть дело к непогоде — боль уже тут как тут. Конечно, с одной стороны, оно вроде бы и неплохо, когда ты заранее знаешь, что ветер там, снег либо еще какое погодное неустройство намечается. Особенно при чабанской должности, когда любой недосмотр может сказаться и на упитанности овец, и на целости поголовья отар. Тут, как говорится, в оба глаза гляди.

Но, с другой стороны, чабану тоже радости мало с такой ногой, которая в любой момент подвести может. Ведь вот и сейчас, хотя он уже на пенсии, — не праздность да желание побаловать себя чайком в тепле да уюте усадили его на эту кошму. Время — январское, однако и март не за горами, когда у овец малыши появятся. Поэтому Аман-ага, объехав отары, наладился было в село к колхозному председателю вытрясти из него дополнительные корма, которые он никак не удосужится к отарам подбросить. Были и еще вопросы, ради выяснения которых стоило поговорить с башлыком с глазу на глаз. Но нога разболелась настолько, что волей-неволей пришлось уступить и дать ей час-другой отдыха.

Аман-ага долго возился на кошме, пристраивая ногу и так и сяк, сопел, кряхтел. Поминал недобрым словом и погоду, и войну, которая оставила эту боль в ноге на всю жизнь. Заодно досталось и башлыку — о чабанском быте мало радеет, да и механизацию на ферму от него не допросишься, чтобы корма для коров готовить или еще что иное, как у добрых людей водится. Умный вроде бы человек башлык, и с понятием, и с обхождением, а за копейку держится — что твой репей за овечий курдюк. Никакими ты его доводами не прошибешь. Хотя как посмотреть на это дело, с какой стороны подойти. Может, оно и правильно, что колхозные деньги зря не разбазаривает. Вон добрую половину машин обновил, от главного канала пруд утиный провел — тоже большой доход колхозу; ладит новый генератор для электростанции приобрести, помощнее нынешнего, — это тебе опять же никто за спасибо не даст…

В конце концов Аман-ага уселся как следует, перестал ворчать и потянулся к чайнику, который давно уже прел под полотенцем. Вот тут и раздался стук. И мягкий женский голос за дверью певуче осведомился:

— Чи е кто дома, добры люди?

Аман-ага удивился: кого это носит по такой погоде? Что привело на колхозную ферму совершенно незнакомую женщину? А в том, что она нездешняя, Аман-ага был совершенно уверен: по-украински в ближней округе никто не говорил.

— Входите, не заперто! — крикнул он. — Гостям всегда рады.

Гостья оказалась совсем молоденькой девчушкой. Она поздоровалась, похлопала себя по плечам и груди варежкой, потопала о порог ботиками, сбивая снег.

— Ты снимай свои ковуши, — посоветовал Аман-ага, — ноги-то быстрее согреются.

— Да я не замерзла, дедушка, — сказала гостья, однако послушалась, сбросила ботики.

Аман-ага осуждающе покосился на прозрачную паутинку капрона, пошевелил пальцами ног в собственных носках-джарапах и вздохнул: молодость не старость, такая вот и босиком по снегу проскачет — ничего ей не сделается, а когда тебе седьмой десяток стучит, тут уж никакие носки не помогут.

— Проходи, дочка, ближе к огню. Садись, грейся…

Она подошла к оджаку, присела на корточки, потерла перед огнем руки. Видать, все же продрогла, хоть и храбрится. В молодости мы все храбрые, козлятами весенними взбрыкиваем, думаем, что износу нам не будет. Юбчонка вон — видимость одна, а не юбчонка, все коленки наружу торчат, какое от нее тепло.

— Ты что же, так и ходишь пешком по степи?

— Нет, дедушка, у меня мотороллер.

— Да ну! — сказал Аман-ага. — Ты, оказывается, джигит, а не девка. Снег ничего, не мешает скакать на твоем железном ахалтекинце?

— Три раза уже падала, — откровенно призналась девушка, — но ничего, удачно.

— А ты бы помедленнее, осторожнее.

— Работа у меня спешная, дедушка. Государственная работа…

— Ну, коли так… — неопределенно сказал Аман-ага. — На государственной работе, конечно, стараться надо. Только я так понимаю: всякая правильная работа — на благо государства. Значит, любую работу надо по совести делать: к чему тебя приставили, в то и вкладывай душу. Правильно?

— Правильно говорите, дидусь.

— Я тоже считаю, что правильно. А насчет дедушки, так не настолько я стар, чтобы меня поминутно дедушкой величать. У нас знаешь как говорят? Скажи десять раз на черную овцу, что она белая, она и побелеет.

— Да я не так хотела… — засмущалась девушка, не уловив шутки в словах Амана-ага. — Человек вы уже не молодой, вот я и решила…

— Разве я утверждаю, что молодой? — Аман-ага скрыл в усах улыбку. — Я человек пожилой, но еще крепкий, не старый. Голова седая — это от жизни, не от возраста.

— Многое вам, вероятно, пришлось пережить, — посочувствовала девушка.

— Да уж повидал, грех жаловаться. — Аман-ага потрогал тылом ладони остывший чайник. — Сейчас я тебе, государственный человек, свежий чай заварю.

Он потянулся к тунче, притихшая было нога опять заныла и задергала. Девушка вскочила:

— Ой, не надо, дидусь! Я и так задержалась, а у меня…

— Сиди, женщина! — строго прикрикнул Аман-ага. — Пришла в гости — не нарушай обычая!

Резкость слов была вызвана не столько гостьей, сколько внезапной прострельной болью. Но девушка притихла, покорно села на место. И лишь спустя некоторое время тихо сказала, как пожаловалась:

— Сердитый вы… — Помолчала и добавила: — Сердитый яшули.

— Не сердитый, а справедливый, — поправил ее Аман-ага, шевеля жар в оджаке, чтобы быстрее закипела вода. — Если бы я на Украину приехал, в гости к тебе зашел, ты бы меня просто так, без глотка чая проводила?

— А вы почем знаете, что я с Украины? — улыбка, озарившая лицо девушки, сделала ее необычайно милой и какой-то домашней.

Аман-ага снова вздохнул, скользнул глазами по лицу гостьи, по ее ладной, крепко сбитой фигурке, по ногам, облитым багрянцем рдеющих в оджаке угольев.

Багрянец… пламя… грохот… Нет, те девчата из украинского села Широкий Яр не имели модных чулок. Сапоги на босу ногу, а то и вовсе солдатские старые ботинки. Но они были такие же ладные, свои, как и эта с мотороллером.

…Только что отгремел бой, и усталые донельзя солдаты пользовались коротенькой, совсем коротенькой передышкой перед следующим броском на Запад. Но жизнь брала свое. И вот уже Довлет, в прошлом аульный весельчак и заводила, а ныне прославленный пулеметчик и балагур, уже заигрывает с сельскими хохотушками, что собрались стайкой под большой старой вишней. И вишня вся в цвету, как в снегу, и девчата цветут, как вишня, — не вдруг и скажешь, что всего несколько часов назад освободили их от фашистского рабства. Правда, если присмотришься, сразу увидишь и на лицах и в облике девушек страшные следы "нового порядка в Европе". Но кому охота вглядываться в то, что уже сейчас представляется дурным сном. И поэтому все шутят, смеются, состязаются в острословии. Довлет пытается обнять двух хохотушек. Те не из робкого десятка: давай, давай, говорят, хлопец, выходи на круг, поборемся, испытаем, у кого сила крепче. Совсем застыдили парня — не бороться же ему в самом деле с девушкой. Он даже Амана в сторонку отвел: будешь, мол, письмо в село писать, гляди не проболтайся, что здесь произошло. А о чем болтать-то было? Пошли фашисты в контрнаступление — и остался лежать веселый пулеметчик Довлет под украинской вишней. И падал белый вишенный цвет на темный могильный холмик. И голосили по туркменскому хлопцу украинские девчата, кляня сквозь рыдания фашистского ката-палача. А вскоре нашел "свой" снаряд и Аман — не пришлось дойти до Берлина, на узловой железнодорожной станции Жмеринке закончился солдатский путь Амана. Оттуда же и увез его санитарный поезд, вчистую увез, с "белым" билетом. А Довлет остался… Вот такие, дочка, дела, а ты спрашиваешь, откуда да почему. Ну, мы — ладно: землю шагами меряли, потому что война была всенародная, отчизну свою от врага вычищали. А вот ты за какой заботой приехала сюда и мотаешься на своем драндулете по снежной степи? Тебе бы где-нибудь в тепле, при чистом женском деле сидеть, а ты, пожалуйста, любуйтесь: коленки выставила наружу и раскатываешь себе в зимнюю непогодь…

— Пей чай, дочка, — сказал Аман-ага, наполняя пиалы, — это вещь полезная и старому и молодому. Накормить бы тебя надо, да все мои хозяйки утиным хозяйством заняты. Все выхаживают. Башлыку овец мало показалось, так он разных уток-муток на нашу голову развел, — посетовал Аман-ага, запамятовав, что сам полчаса назад за это же утиное хозяйство хвалил председателя.

— Сейчас от канала воды вдоволь, — сказала девушка, — многие колхозы водоплавающих разводят, сама видела.

— Вот-вот! — поддакнул иронически Аман-ага. — По воде плавающих. А вода замерзла. Где им плавать? За любое дело надо с понятием браться. А то уток разводим, а ферму — второй год прошу — все механизировать не можем. Ты вот в свою газету вернешься — не про меня или кого иного круглые слова говори, а нашего башлыка продерни. И генератор у него на электростанции слабосильный, и средств оборотных всегда не хватает для фермы, и телевизоры в сельпо от случая к случаю бывают. В общем, ты сиди пока. Сейчас я тебе что-нибудь поесть найду, а потом все подробно расскажу.

— Ой, что вы, дядечку, не надо! — взмолилась девушка. — Чаю с удовольствием выпью, а исты ну вот ни столечко не хочу! — она показала розовый кончик мизинца.

Аман-ага покачал головой: не хочешь, что ж, как хочешь, дело твое. Пододвинул поближе к гостье сахарницу с прозрачными ледышками набата, прилег на локоть, отхлебнул глоток из пиалы и приготовился рассказывать о своих претензиях. Конечно, все мелочи вспоминать не стоит, потому что газета — вещь серьезная, а вот о главном надо сказать. О том, что не только от председателя колхоза зависит, но и от него, от Амана-ага. Пусть не думают люди, что он от своих грехов за чужую спину прячется. Да и башлыку скорее помогать надо, а не бранить его попусту. Кусаться — это и навозный жук умеет, а вот руки к делу приложить — тут человеческий характер надобен. С механизацией фермы можно и подождать — руки не отвалятся вручную корм приготовить да загоны вычистить. А детские ясли еще одни нужны — это в первую очередь, потому что трудно женщинам с детишками приходится: все хотят работать, а малышей куда девать? Не мешает через газету намекнуть районному начальству и о том, что для колхозной больницы детский врач требуется…

— Дядечка, — прервала его мысли девушка, — вы мне документы дайте, пожалуйста, — я бланки заполнять буду.

Аман-ага шевельнул седой бровью:

— Какие еще бланки? Ко мне не один раз корреспонденты приезжали, даже для кино снимали — и все мне на слово верили! Ты первая паспорт требуешь. А у тебя самой документ есть?

— Пожалуйста. Могу показать комсомольский билет и еще…

— Билет — это хорошо. А газета какая тебя послала сюда?

— Я же не из газеты, дядечка! — улыбнулась девушка. — Я ж по поводу переписи населения! Разве не слыхали? Сейчас всесоюзная перепись населения идет, и меня от райкома комсомола послали. Переписчиком.

Аман-ага смущенно крякнул, почесал затылок. Сперва он испытал чувство досады, что не пришлось пожаловаться через газету на свои докуки. Сразу же вслед за досадой пришло чувство облегчения, что отпала необходимость корить и председателя, и себя, и других людей.

— Так бы сразу и объяснила, что по переписи, мол, — сказал он девушке. — А то вводишь в соблазн старого и больного человека.

— Какой соблазн? — не поняла девушка.

Аман-ага почел за благо не вдаваться в объяснения.

— Какие тебе документы надобны? — деловито осведомился он.

Девушка занялась работой. А он смотрел, как она проворно заполняет бланки, поглаживал свою больную ногу, которая вроде бы совсем притихла, и думал о своем.

— Никого не забыли, яшули? — спросила девушка, кончив писать. — Всех внуков и правнуков записали?

— Всех, дочка, всех до единого! Правнуками я еще не обзавелся, а остальные — все в твоем бланке обозначены полностью.

— А шо вы так улыбаетесь, дядечка?

— Случай такой вспомнился. Давно это было, года за два-три до войны, у нас с женой только-только первый ребенок родился. Девочка. Очень я тогда был сердитый на жену: зачем не сына родила, а девчонку. А тут заявляется в кибитку уполномоченный, вроде тебя, по переписи, паренек такой шустрый. Дал я ему свой паспорт, а он не отступается: давай, мол, и паспорт жены, она, мол, тоже человек. Не дам, говорю ему, какой она человек, когда она женщина! Может, говорю, ты и девчонку мою двухнедельную в свою длинную бумагу запишешь? Так я и себя в таком случае вычеркну, потому как не желаю быть записанным рядом с женщинами. Проводил я того шустрого паренька с почетом, хоть и ругался он, законом грозил, а девчонку свою так и не дал ему записать.

Аман-ага засмеялся. Девушка тоже дрогнула губами в улыбке, но не улыбнулась, а сказала строго и осуждающе:

— Неправильно вы поступили, яшули. Разве ж можно так пренебрежительно относиться к женщине, словно она не человек?

— Можно! — с веселым вызовом сказал Аман-ага. — Очень даже можно! Женщина по-туркменски она и есть женщина, а мужчина называется — адам. И у всех это так. На Украине, например, женщину как называют? Жинка. А мужчину — чоловик! То есть человек он, значит. Ну, что скажешь на это?

— Чоловик — это значит просто муж! — засмеялась наконец и девушка.

— Ай, все равно, — махнул рукой Аман-ага, — муж, по-твоему, не человек, что ли?

Девушка вытерла выступившие от смеха слезы.

— Интересная у вас логика непоследовательности, дядечка! Даже не поймешь, кого вы защищаете.

— Где уж тут понять! — согласился Аман-ага. — Веками ишаны да ахуны житейские правила нам вдалбливали, а мы брели за ними, головы не поднимая, как овечья отара за козлом, только дорожную пыль нюхали. У меня вскоре после той переписи жена умерла, мулла и прицепился ко мне вроде клеща: "Говорил вам, чтобы не записывались в ту бумагу, а вы, как капыры, не верите своим духовным наставникам. Вот и расплачиваетесь за ересь свою! Жену записал — она умерла, дочку не записал — живая осталась!" До тех пор меня донимал, пока я не выдержал: тебя, говорю, тоже в длинную бумагу вписали, а ты все еще ходишь по земле. Ну, он и отстал, проклявши меня напоследок.

— И вы не испугались того проклятия?

— Как не испугаться, дочка, испугался, конечно. Целый месяц по три раза на дню кошмы в кибитке перетряхивал — боялся, что оно заползет под кошму да ужалит ненароком, как скорпион. Однако обошлось, как видишь.

— Веселый вы человек, дядечка, — сказала девушка. — Возле вас не соскучишься.

— Это кому как, — уточнил Аман-ага, — есть такие, что и скучают. Ты, может, все-таки перекусишь на дорогу?

— Нет-нет, большое вам спасибо, дядечка, за все! Побегу я, а то припозднилась, а дел еще много.

— Ну, беги, беги, государственный человек, — разрешил Аман-ага. — Имя-то свое скажи, если не секрет? А то как вспоминать — украинская девушка, что ли?

— Галкой меня зовут… Галя. А вы ведь тоже не сказали, почему догадались, что я украинка. Может, бывали на нашей Украине?

— Случалось бывать, — кивнул Аман-ага. — Но только почему "на вашей" Украине? Я же не говорю: "Моя Туркмения"! Общее у нас, дочка, государство — одну воду пьем, одну хлеб-соль едим, с одними думами спать ложимся. Чего уж тут делить на ваше и наше. Пока река единая, она есть река. И к морю течет, с океаном сливается. А разбился Мургаб на десятки ручейков — и пропал бесследно в песках. Когда я Украину освобождал от фашистов, не о своем благополучии заботился, обо всей стране нашей думал. Понятно это тебе?

— Понятно, — сказала Галя. — Вы не сердитесь на меня, дядечка, за неловкое слово.

— Я не сержусь, — сказал Аман-ага. — Я к тому говорю, чтобы у тебя понятие правильное было.

Расстались они друзьями. Аман-ага даже вышел проводить свою гостью, пригласил наведываться еще. Галя тоже сказала, что будет рада новой встрече.

…Снег не шел, но мела легкая поземка, и воздух был холоден и колюч. Мотороллер долго не хотел заводиться, однако все же заурчал, попыхивая сизым выхлопом. Галя уселась, помахала на прощанье варежкой. Аман-ага не выдержал.

— Стой! — закричал он. — Стой, бестолковая!

И торопливо похромал в дом.

Вернулся он с большой пушистой шалью из козьего пуха.

— Возьми!

— Что вы! — ахнула Галя, глядя на шаль восторженными глазами. — Такой роскошный подарок! Не могу я…

Аман-ага бросил ей шаль:

— Бери, говорю, если не хочешь, чтобы я действительно на тебя рассердился! Ишь, со старшими спорит! Не подарок это! Ноги прикрой, а то простынешь на ветру — век потом не отплачешься!..

Вернувшись в дом, он поворчал еще немного, но ворчать, честно говоря, не было особой охоты, и Аман-ага вскоре задремал, прикрывшись бараньим тулупом и протянув ноги к печке.

Разбудил его восторженный детский крик:

— Дедушка, бушлук! Бушлук, дедушка!

Он выглянул из-под тулупа.

По комнате кружилась, приплясывая, самая младшая из его внучек.

— Я теперь не младшая! Я теперь старшая! — радовалась она и хлопала в ладоши. — Бушлук! Бушлук!

— Угомонись! — шикал на нее Аман-ага. — Всю округу переполошила своим бушлуком! Какую весть принесла? Почему это ты старшая стала?

— А вот и старшая! А вот и старшая! — не унималась девочка. — Давай подарок, дедушка! Тебе завтра тетя Марал еще одну внучку принесет, которая будет младшая! А я теперь старшая, старшая, старшая!.. Давай подарок!

— Ладно, — сказал Аман-ага, — за хорошую весть будет тебе и бушлук хороший. В район поеду — привезу. Ступай пока.

…Вот и еще один человек пришел в семью, подумал Аман-ага, снова залезая под тулуп. В мир пришел человек. Надо бы навестить невестку, многие нынче не считают это зазорным. Но нет, пожалуй, это дело женское. Вот вернется она из роддома, тогда он купит ей что-нибудь в подарок за внучку. Давно уж он малышей не нянчил, давно крохотные детские ручонки не теребили его бороду. Крепко порадовала свекра невестка Марал, дождется ли он еще такой радости? Ахов… жизнь ты наша быстротечная! Даришь ты нас, даришь многими радостями, а потом все разом и отбираешь. Разве это справедливо? Пусть раненая нога побаливает в непогоду, пусть с башлыком скандалить порой приходится, но если человек родился, он должен жить и жить по всем божеским и человеческим законам…

Тут мысль Амана-ага споткнулась, как конь на полном ходу. Через несколько секунд он уже расшвыривал по комнате вещи, отыскивая старые разношенные сапоги — с больной ногой до села не доковыляешь. Еще через минуту он уже проворно хромал к проезжей дороге, шаря глазами, не покажется ли на счастье попутная машина — часто они тут проезжают: и геологи, и газовики, и гидростроители, которые работают на расширении канала.

Машина появилась — высоченная пятитонная громадина. В кабине сидели водитель и полная круглолицая женщина.

— Куда собрался, дедушка? — спросила она.

— Значит, надо, бабушка, если собрался! — неприветливо пробурчал Аман-ага: ладно еще та желторотая дедушкой величала, а эта сама на много ли моложе. — В село подвезете?

— Сидайте, отец. — Женщина склонилась из кабины, протянула руку, чтобы помочь влезть. — Туточки просторно, як у хати.

"Везет мне сегодня на украинцев", — подумал Аман-ага, располагаясь на мягком сиденье.

Насколько молчаливым был шофер, настолько словоохотливой оказалась женщина. Она моментально поведала Аману-ага, что ее зовут Ниной, а "вин ее чоловик — Грыша, а хвамилия их — Гоголенки". За этим последовал подробный перечень мест и профессий, на которых они с Гришей работали. Оказалось, что на канале — чуть ли не с первых дней его строительства. А на Украине есть у них и собственный дом, и садик, легковушку еще надо приобрести — машина в хозяйстве всегда пригодится. Деньги-то не солить!

— Грыша знаете скильки до дому прыносыть?

— Вы ее слушайте больше, отец! — скупо усмехнулся шофер. — Она вам наговорит!

И по той сдержанности, когда человек не счел нужным оправдываться, по теплой снисходительной иронии, прозвучавшей в словах шофера, по всей его спокойной уверенности Аман-ага понял, что перед ним действительно хороший, рабочий человек, а не искатель длинного рубля. Это подтвердила и женщина, буквально за полминуты выложив, что дом свой и сад они оставят горсовету, потому что уже дочка приехала к ним сюда, и останутся они вообще здесь жить, и что про легковушку это она так сболтнула, "так сболтнула, бо и Грыша и вона до хозяйства не жадные, нэхай добри люди пользуются".

Она тараторила и тараторила как заводная, — видно, наверстывала за вынужденное молчание с неразговорчивым мужем. Гриша в разговор не вступал и лишь изредка посмеивался, а Аман-ага крутил головой и хмыкал: как это в такой маленькой женщине столько много слов помещается. Когда она сказала, что дочка уже работает и ей даже перепись населения поручили, Аман-ага оживился и полюбопытствовал, как зовут дочку, заранее удивляясь странной случайности совпадений. Однако удивляться не пришлось. Женщина сказала, что дочку "клычут Марусычкой" и, видимо сердцем уловив что-то необычное в вопросе попутчика, спросила в свою очередь:

— Чи не бачив вин йи доню[17].

— Не бачив, — неожиданно для себя по-украински ответил Аман-ага. — Мою переписчицу Гулей зовут.

Его довезли до самого правления колхоза. Он сердечно поблагодарил молчаливого Гришу и разговорчивую Нину и поспешил к телефону. В райцентре его соединили с райкомом комсомола, и там долго не могли уразуметь, какую такую "Гулю на мотороллере" требует сердитый аксакал из колхоза. А когда поняли, в чем дело, ответили, что уже поздно, списки отправлены в область.

— Как так "поздно"? — кричал Аман-ага в трубку. — Нет такого советского закона, чтобы человека было поздно в общество вписать! Гулю мне давай ищи — она сама все сделает!

Усталый голос на другом конце провода терпеливо объяснил, что даже Гуля ничем не поможет, что пусть яшули не беспокоится — при следующей переписи его внучку обязательно внесут в списки. Когда будет следующая перепись? Пока неизвестно. Может быть, лет через пятнадцать — двадцать.

Услыхав такой "обнадеживающий" ответ, Аман-ага рассердился, как не сердился, кажется, никогда в жизни.

— В Ашхабад буду жаловаться! — бушевал он и тряс телефонной трубкой. — Что?.. Я не ругаюсь, я тебе по существу объясняю: человек родился! Че-ло-век, понимаешь? Гра-жда-нин! Ты что, мою внучку за человека признавать не хочешь? Проживу я, что ли, эти двадцать лет до твоей новой переписи? Вот такие бюрократы, как ты, женщину за человека не признают! Что?.. Имя?

Чье имя? Внучки? А-а-а… сейчас, сейчас скажу… Погоди немножко, дай с мыслями собраться… Тавус! Пиши, пожалуйста, милый человек, поразборчивее: Тавус!.. Фамилия? Фамилия у нее моя будет — Аманова! Тавус Аманова родилась — так и запиши, пожалуйста… Вот спасибо тебе, сынок! Спасибо! Уважил старика!.. Дай тебе бог красавицу жену и дюжину ребятишек!

Он прижимал телефонную трубку к уху, пока в ней не раздались короткие гудки отбоя. Тогда он аккуратненько опустил ее на рычаги и несколько раз погладил телефонный аппарат.

Аман-ага был счастлив.

Ата Дурдыев

СНАЙПЕР

(перевёл А.Смирнов)

Акы Сазаков лежал в окопчике, вырытом им ночью на склоне оврага, поросшем редким кустарником. Он облюбовал это место еще вчера. Отсюда хорошо просматривались вражеские окопы, полукольцом охватывающие березовую рощу. Справа, на крутом берегу реки, виднелась деревня. В беспорядке разбросанные избы казались игрушечными. Вечером прошел дождь. Остро пахло прелыми прошлогодними листьями, свежевырытой землей. Порывы теплого ветра приносили горьковатый запах лопнувших почек. Было тихо. Лишь изредка со стороны противника доносился треск автоматов да где-то справа глухо и непрерывно рокотали дальнобойные орудия. Акы, уже воевавший почти три года, научился слушать эти фронтовые звуки вполуха… Он достал из кармана шинели большой квадратный сухарь, отстегнул с пояса фляжку. Неторопливо поел, с хрустом разжевывая твердые кисловатые кусочки сухаря, запивая их водой. После еды захотелось курить, но Акы подавил в себе это желание: его окопчик был выдвинут вперед метров на двести от линии, занимаемой ротой старшего лейтенанта Целикова.

Приближался рассвет. На востоке край неба, затянутый темными, тяжелыми облаками, стал медленно светлеть, четко обозначились кусты ивняка, росшие рядом с окопчиком. Акы вспомнил рассвет у себя на родине, в далекой Туркмении… В предрассветных сумерках крупные звезды начинают мигать чаще, словно они сообщают друг другу о восходе солнца. Постепенно небо светлеет, и на востоке оно уже сочится длинными красными полосами, похожими на лисьи хвосты. С каждой минутой они становятся все меньше и меньше, и вот из-за горизонта выкатывается солнце. Оно яркое, обновленное. Освещая долины и пески, солнце, играя, переливается бесконечными алыми всполохами. А до чего красивы горы, когда солнечный свет разольется по Копет-Дагу! Снежные тюрбаны на вершинах сверкают яркой белизной, а ниже косые лучи высвечивают каждую ель, окутывая голубой дымкой… "На этой разоренной белорусской земле и рассветы погасли, — подумал Акы. — Война погасила…" Он пристегнул фляжку к ремню. Высунувшись из окопчика и лежа на животе, разровнял уже подсыхающий холмик вырытой им земли, затем нагреб прошлогодних листьев и придавил их ладонью. Потом, все так же не поднимая головы, снова укрылся в окопчике. Поджав ноги и подоткнув под колени полы шинели, Акы лёг на бок и тут же увидел Оразгуль. Увидел ее черные, с лукавыми бесенятами глаза, красиво склоненную голову с тяжелыми косами. Он вспомнил такую же теплую апрельскую ночь. Взявшись за руки, они медленно идут по спящим улицам аула. Оразгуль в белом платье. Нежно темнеет ее тонкая девичья шея. В ночной прохладе резко пахнет цветущими персиками. Когда Оразгуль оборачивается к нему, кожа на ее юном лице матово светится. А улыбка такая белозубая, в глазах столько счастливого блеска, что Акы готов смотреть на нее бесконечно долго…

Предутренний холод пробирался под шинель. Снайпер зябко повел плечами и, придвинув к себе винтовку с оптическим прицелом, взглянул в сторону вражеских окопов. Они были затянуты белесым туманом. "Твоя задача, товарищ Сазанов, — вспомнил он сиплый, простуженный голос старшего лейтенанта Целикова, — обнаружить и уничтожить фашистских пулеметчиков…"

Акы никогда не думал, что станет снайпером. Правда, в школе он неплохо знал военное дело и как-то раза два стрелял по мишени из мелкокалиберной винтовки, но результаты показал неблестящие. Акы мечтал стать инженером и строить электростанции, каналы… И вот в семнадцать лет он попадает в Ростовскую снайперскую школу. Наверно, он чем-то приглянулся капитану Елагину, когда тот отбирал новичков. Может быть, своей сосредоточенностью, а может, хитроватым взглядом узких глаз. В школе его скоро полюбили. Молчаливый, коренастый парень с открытым, добродушным лицом располагал к себе. С товарищами он делился последним. На стрельбищах старался вникнуть в каждое слово командира, любил спрашивать сам, огонь вел неторопливо, старательно целясь и соблюдая правила предосторожности. И Акы стал получать за меткую стрельбу похвалы от командиров. Он досконально изучил снайперскую винтовку и содержал ее в образцовом порядке. Молодой снайпер навсегда запомнил капитана Елагина, маленького капитана с волевым, словно выкованным из темной жести лицом. Обращаясь к ним, выпускникам, он сказал перед отправкой на фронт: "Помните, ребята, снайперу в большинстве приходится сражаться в одиночку. Поэтому у снайпера исключаются промахи. Пуля, посланная им, должна иметь глаза. Она должна опередить и уничтожить врага. Снайперу необходимо быть хитрее противника, проницательнее. Если он не справится с этой задачей, то последний выстрел может остаться за врагом…"

С тех пор прошло три года. Акы Сазаков крепко держит в руках снайперскую винтовку, и на его боевом счету тридцать четыре убитых фашиста. Он дважды ранен, но легко. За эти три года он ни разу не побывал в родном ауле, не видел Оразгуль. А как бы ему хотелось взглянуть на нее! Какая она стала? В последнем письме написала, что ее избрали комсоргом колхоза… Акы нащупал в кармане шинели гладкий хрустящий конверт. На его небритом, посеревшем от бессонницы лице мелькнула улыбка. Какой секретарь из Оразгуль? Девчонка, немножко озорная, немножко капризная девчонка, и только… Впрочем, она могла измениться. Ведь за эти три года все изменилось. Ему иногда кажется, что прошло не три года, а все пятьдесят. Сколько видел он крови, людских страданий!.. Он ненавидел войну, ненавидел фашистов. Этим выродкам-воякам вбили в голову, что они могут силой оружия добиться господства над другими народами, что они имеют на это право… Он будет охотиться за ними днем и ночью, потому что каждый из них может убить его товарища, женщину или ребенка…

С востока медленно наползали тяжелые облака. Темные, с белесыми, оплывшими краями они провисали над березовой рощей и вражескими позициями. Акы взглянул на часы. Без пятнадцати шесть. Ровно в шесть рота завяжет перестрелку, чтобы снайпер смог обнаружить огневые точки врага. Акы лёг на живот, припал к прицелу винтовки. Ему хорошо видна ломаная линия траншей противника. Они кажутся безжизненными. Тихо. Роща тоже безмолвствует, хотя на вершинах берез, окутанных яркой зеленой дымкой, чернеют заплатами гнезда грачей. Только на кусте рядом с окопчиком прыгают по веткам две серенькие птички, пересвистываясь друг с другом. Акы хочется швырнуть ком земли, спугнуть беззаботных птичек, но боится выдать себя. Он приглушенно кашляет, и серенькие птички, тревожно свистнув, перелетают на соседний куст… И почти в тот момент рота открывает огонь. Захлебываясь, строчат автоматы, хлопают винтовочные выстрелы, размеренно стучит пулемет. Пули щелкают по кустам, срезают ветки, роем несутся в сторону врага. Акы видит, как немцы забегали вдоль траншей. На брустверах, словно ядовитые грибы, выросли солдатские каски. Фашисты ответили плотным огнем. Все слилось в одном непрерывном грохоте. На правом фланге снайпер заметил вырез в земляной насыпи. В нем торчал черным обрубком ствол станкового пулемета. За ним, почти касаясь касками, лежали два гитлеровца. Акы определил расстояние — триста метров. Он поймал на мушку одного из пулеметчиков. Издали голова его походила на незрелую дыню. Плавно нажал на спусковой крючок. Ствол пулемета дернулся, задрался вверх. Обе каски исчезли в траншее. Снайпер ждал, терпеливо ждал, не сводя зорких суженных глаз с пулемета. От волнения у него пересохло во рту, он хотел проглотить слюну и не смог. Его раздражал бурый остов сгнившего листа, трепыхавшийся на ветру; он придавил его локтем. Акы знал, что за пулемет должен лечь второй номер. Минуты две спустя над бруствером появилась каска. Акы мгновенно посадил ее на прорез прицела. Указательный палец, напряженно застывший на спусковом крючке, дрогнул. Снайпер чуть было не сделал непростительного выстрела. "Спокойно, Акы, спокойно! — с досадой остановил он себя. — Это ложная цель, маневр врага". Каска с минуту помаячила и исчезла.

В это время рота старшего лейтенанта Целикова пошла в атаку. Сквозь выстрелы до Акы докатилось приглушенное "ура", земля дрогнула от топота сотни пар солдатских сапог. И второй номер не заставил себя долго ждать. Голова его пружинисто вынырнула из окопа, припала к пулемету. "Ишь живчик, как в кукольном театре…" — усмехнулся Акы, хладнокровно и старательно целясь. Выстрел снайпера слился с тысячами других выстрелов. Второй пулеметчик, успевший дать короткую очередь по цепи атакующих, уронил голову и сполз в окоп.

А рота уже совсем близко. Сквозь разрывы снарядов, свист пуль слышались отрывистые, напряженно-резкие крики солдат, их сапоги глухо и часто бухали по голой земле. Все это слилось в один гул, в один порыв людей, идущих на смерть. Впереди бежал старший лейтенант Целиков. Размахивая пистолетом, он высоко, по-журавлиному поднимал длинные ноги. Продолговатое лицо лоснилось от пота, было искажено от напряженного крика. Захваченный общим порывом, Акы Сазаков выскочил из окопчика и вместе с бойцами побежал по отлогому склону оврага. Сердце глухо колотилось где-то под пересохшим горлом. Горячая волна прошила тело, оно стало легким, почти невесомым. Акы кричал вместе со всеми, но не слышал своего голоса. От стремительного бега приклад винтовки прыгал в его руках, и он стрелял не целясь. Рядом падали товарищи… Упал старший лейтенант Целиков. Акы видел, как он, будто наскочив на какое-то препятствие, споткнулся и тяжело упал на бок, поджав длинные ноги. Но враг был уже недалеко, метров пятьдесят оставалось до окопов, и уже ничто не могло остановить роту. Гитлеровцы заметались и, пригибаясь, отстреливаясь, побежали по ходам сообщений в сторону березовой рощи. Акы выстрелил в высокого немца, который с бедра бил из автомата по наступающим. Боднув каской земляную насыпь траншеи, гитлеровец упал. Акы охватила радость. Он видел спины фашистов. В этих серо-зеленых спинах, на бледных, бескровных лицах, которые то и дело оборачивались, что-то крича, Акы Сазаков видел страх и отчаяние. И он, туркмен, которого гитлеровцы считали человеком второго сорта, которого хотели убить или сделать рабом, гнал их с белорусской земли, гнал с родной советской земли…

Ходжанепес Меляев

ТРОЕ В ВАГОНЧИКЕ

(перевёл Э.Скляр)

Вот уже несколько ночей не гаснет лампа в вагончике, резиновые колеса которого по ступицу всосал песок. Если присмотреться к окошку, то можно заметить тень, то неподвижную, то мелькающую на белой занавеске. Пожалуй, это пока единственный признак жизни в молчаливом вагончике.

Половину этого изрядно потрепанного солнцем, дождем и ветрами кочевого жилья занимает старик Кандым-ага. Нет у него ни жены, ни детей. Жену, которая так и не подарила ему ни сына, ни дочери, он похоронил, когда самому стукнуло шестьдесят.

С тех пор как в здешних краях появилось племя газовиков, Кандым-ага перестал ощущать одиночество, он вроде бы прилепился к ним сердцем. Обветренными лицами и немногословием газовики очень походили на привычных Кандыму-ага людей с чабанских кошей. И работу они ему дали подходящую, как раз для стариковской бессонницы — записали сторожем столовой и магазина. Ночью раз пять он обходит свои владения, прекрасно понимая, что здесь, в глубине Каракумов, должность его бессмысленна — из этой глухомани, кроме как на вертолете, ни на чем не выберешься.

Рано утром, до солнышка, Кандым-ага кипятит чай и будит рослого, плечистого соседа:

— Вставай, Ахмед-джан, пора!

Тот свешивает с кровати длинные волосатые ноги, запускает пятерню в густую шевелюру и некоторое время сидит молча, медленно высвобождаясь из-под власти крепкого беззаботного сна. Потом, играя завидной мускулатурой, берется за самодельные гантели. За чаем Ахмед рассказывает старику про буровую, про то, как вчера, когда они возвращались с вахты, машина чуть не задавила зазевавшегося зайца.

Так было всегда. Но сейчас Кандым-ага, совершая очередной обход, поглядывает на светящееся окошко вагончика и сокрушается: с парнем творится что-то неладное. Перестал почти разговаривать, все возится с какими-то бумагами, ночи сидит напролет, а утром будить жалко.

Дверь вагончика бесшумно отворилась, и при молочном свете полной луны в проеме показалась фигура Ахмеда. Парень сделал несколько энергичных движений, стряхивая с себя усталость, закурил и начал прогуливаться вдоль вагончика.

— А, Кандым-ага, — сказал он, увидев старика, — что, не спится?

— Такое уж наше стариковское дело, — вздохнул Кандым.

Ахмед подошел вплотную и внимательно посмотрел в лицо соседа.

— Ты не сердишься на меня, Кандым-ага? Забросили мы с тобою чаепития да беседы, но что поделаешь — пока времени нет, работа…

— Идет работа? — поинтересовался старик; он присел на корточки и цедил сквозь пальцы прохладный, остывший за ночь песок.

— Идет… Хотел вот чайку попить, да газ у нас кончился.

— Сапожник-то, как говорится, без сапог, — улыбнулся Кандым, — у меня электрический чайник есть.

Вдвоем они отправились в вагончик.

Что это жилье холостяков, определишь с самого же порога. На спинку узкой железной кровати беспорядочно набросаны рубашки и брюки. Столик завален ворохом книг и журналов с изображениями вышек, труб, фонтанирующих скважин… А к этой груде прислонилась фотография красивой девушки, вставленная в рамку с трогательными розочками. Платье девушки расшито украинскими узорами, и коса у нее такая, какую теперь не часто встретишь. Все это старик видит ежедневно, а потому детали нехитрого быта проходят мимо его внимания. Почти все расстояние между столом и дверью на полу занимают миски с непонятным цветным содержимым и какие-то предметы, смахивающие на детские игрушки. Старик тычет в их сторону толстым негнущимся пальцем.

— Сынок, что это?

— Вон ту штуку называют вязкомером. С его помощью проверяем густоту раствора. А вот это — ареометр, тоже для замерений нужен…

Кандым-ага качнул головой с таким видом, словно ответ Ахмеда и не мог быть яснее. Потом они долго, до седьмого пота, как в былые времена, гоняли чаи, и парень, совсем позабыв о том, что старик мало что понимает в бурении, объяснял ему причину своих затянувшихся бдений.

— Если примут мое предложение, государству будет большая польза! Взгляни-ка на этот чертеж!

Кандым-ага счел необходимым ободрить своего молодого соседа:

— Думаю, что твои очкастые начальники двумя руками ухватятся за это. А сейчас ты отоспался бы. Когда на буровую?

— Послезавтра смену принимаю. — Ахмед кивнул в сторону фотографии. — На днях, Кандым-ага, моя невеста приезжает… Оксана…

— Да ну! Поздравляю, свет очам твоим. Письмо прислала?

— Прислала.

— Что ж, из Киева до Ашхабада долететь на самолете дело немудреное. Сложнее потом до наших мест добраться.

— Из Ачака сюда ведь каждый день ходят вертолеты…

— Ну, если так, то нам к свадьбе готовиться надо.

В нашем ларьке все есть, кроме отравы, которую вы пьете.

Ахмед засмеялся:

— Свадьбу справим, лишь бы невеста не раздумала.

Эти слова возмутили старика. Он отер лицо большим бязевым платком и сердито взглянул на Ахмеда.

— Что за шутки! Для чего ж ей тогда тащиться сюда? Да и где она лучше жениха найдет? Лицом ты вышел, работаешь инженером, не меньше пятиста каждый месяц получаешь, чего ж ей еще надо?

— Городские девушки не очень-то охотно едут в пустыню, ведь тут ни парков, ни театров…

— Не знаю, не знаю… А как же другие девушки с тобой на промысле работают в пустыне? Чем они хуже твоей невесты? А места наши получше иных прочих, воздух, как бальзам, пить можно.

Ахмед призадумался. Старик привык к пустыне и представить себе не может, что такое Киев — город, утопающий в цветах. Кто привык к цветам, к песку не сразу душой потянется.

Наутро, когда солнце изрядно поднялось над вагончиком, появился вертолет. Дав над поселком небольшой круг, он опустился за барханом, на вершине которого трепыхался маленький красный флажок. Кандым-ага ждал этот вертолет, потому что по рации сообщили о приезде невесты Ахмеда. Когда лопасти вертолета замерли, старик в сопровождении повара Хасана Мурта и официанток Кати и Ольги подошел поближе. Узнать среди четырех-пяти пассажиров Оксану не представило никакого труда. Девушки напористо и несколько сентиментально бросились обниматься с нею. Хасан Мурт протянул руку. Но Кандым-ага был на высоте восточного этикета. Он втянул ладони в рукава и в таком виде обратил к белолицей гостье запястья. Получилась маленькая заминка, потому что Оксана не поняла жеста.

Оксана то и дело оглядывалась, бросала быстрые взгляды в сторону вагончика. Поняв, девушки объяснили ей, что Ахмеда пока нет: на скважине произошла небольшая авария, и он там нужен.

— Ох и жарища у вас! — сказала Оксана, когда они добрались до жилья Ахмеда. — Вот бы мне ваш загар!

— Жарищу ты почувствуешь часа через три, — сказала, улыбнувшись, одна из официанток, — а загар — дело наживное. Пока же, может быть, выкупаешься?

— Далеко баня?

— Километров восемьдесят. Но здесь у нас неплохой душ.

После душа на некоторое время стало вроде бы попрохладнее. Девушки привели Оксану в вагончик, где за столом перед аппаратом, похожим на радиоприемник, сидел "очкарик" и читал "Огонек". Попросили связать с Ахмедом Ахмедовым. "Очкарик" внимательно посмотрел из-за толстых стекол на Оксану и взялся за микрофон. В рации что-то сильно затрещало.

— Восьмой, восьмой! Я — Кумли, восьмой!

— Я — восьмой, — ответил аппарат голосом, от которого сердце Оксаны дрогнуло.

— Тут с тобой хотят разговаривать, — сообщил "очкарик" и протянул микрофон Оксане. — Когда говорите, нажимайте эту кнопку, а будете слушать — отпускайте.

— Алло, слушаю! — снова раздался голос Ахмеда.

Но разговора у них не получилось — возможно, потому, что на Оксану были устремлены три пары откровенно любопытных глаз, а может, и по какой другой причине.

Прошло дней десять.

Августовская жара неистовствовала. Казалось, не только земля, но и небо стало желтым от зноя. С утра до самого вечера не было и намека хотя бы на зыбкую тень. Жестяные крыши вагончиков раскалялись так, что в помещении было, пожалуй, еще хуже, чем на воздухе. У Оксаны разламывалась голова от боли. "Без привычки!" — утешал ее и себя Ахмед.

Как-то в один из приступов головной боли Оксана сказала:

— Мне, наверное, лучше бы и не приезжать, только хлопоты со мной.

Ахмед рассердился, ничего не ответил, а она взяла со столика транзистор и снова прилегла. Поймала много раз слышанный скрипичный концерт. Мыслями она сейчас была в Киеве, на травянистом берегу Днепра, где, кажется, вечность назад она впервые поцеловалась с Ахмедом. Да, вечность… Трудно даже представить, что сейчас где-то среди цветников в ажурных павильонах сидят люди и лакомятся мороженым. Главный врач, прилетавший сюда позавчера, предлагал ей работу. Но как жить, если здесь не найдешь ни за какую цену ни травинки, ни цветка…

Перед самым закатом солнца грузовик привез с вахты газовиков. Рабочие, чьи спецовки были пропитаны машинным маслом и потом, шумно переговариваясь, расходились по своим вагончикам. Оксана на пороге встретила Ахмеда, облаченного в жесткий джутовый китель и брезентовые сапоги.

— Поправляешься? — как можно веселее спросил он.

Она ничего не смогла сказать, только кивнула и положила голову ему на грудь. Так ей было жалко себя в этот момент, что не сразу и поняла, когда Ахмед сказал:

— Я только в душ — и назад!

Вернулся он освеженный, в красивой тенниске с короткими рукавами. Как раз в этот момент вышел со своей половины и Кандым-ага.

— Как работалось, сынок? — спросил он.

— Все отлично, Кандым-ага. Сейчас схожу на разнарядку, а потом закусим тем, что приготовила нам Оксана. Кажется, у нее там в кастрюле кролик. Пахнет, во всяком случае, вкусно.

В ожидании Ахмеда Кандым-ага и Оксана уселись на скамейку возле вагончика и стали смотреть, как рабочие на песке играли в волейбол. Стало попрохладнее, и собаки, целый день провалявшиеся под вагончиком, уже покинули свои убежища, проявляя явный интерес к еде.

Так хотелось Кандыму-ага поговорить с этой новой соседкой, да вот познания его в русском были равны нулю. Единственным, что он несколько раз повторил, пока сидели на скамеечке, было:

— Аксона, Ахмед — кароши челвек…

Девушку позабавило то, как он произнес ее имя.

Обед, приготовленный Оксаной, пришелся по вкусу и старику и Ахмеду, о чем они с большим удовольствием сообщили стряпухе.

— Плохо только, что уезжать она собирается, — тихо сказал Ахмед, — видно, наше лето не каждому под силу, Кандым-ага…

Старик прислонил ложку к краю миски и нахмурил густые белые брови. Взглянув на Оксану, он о чем-то заговорил. Он снова называл ее "Аксона", снова доказывал, что Ахмед "кароши челвек". Дипломатично опуская излишне лестные для себя аттестации, Ахмед переводил его речь.

— Что делать… — вздохнула Оксана. — Я даже не представляю, как тут можно жить. Ведь здесь не то что цветка — пучка травы не увидишь… С тоски умрешь… — Она виновато взглянула на Ахмеда и добавила: — Как странно он переиначил мое имя…

— Он не переиначивал, — почему-то смутившись, ответил Ахмед. — у наших женщин есть такое имя. Очень красивое. "Белая лебедь" по-русски…

А у старика совсем испортилось настроение. Посидев еще минут пять ради приличия, он молча встал и ушел.

Только назавтра узнали, что еще вечером Кандым-ага уехал куда-то на попутной машине. Куда именно и по каким срочным делам, никто и понятия не имел. А ведь прежде он никогда не считал для себя зазорным советоваться с Ахмедом даже по поводу своих немудрящих покупок. По рации Ахмед связался с поселком, но старика вроде бы и там никто не видел.

На следующий день под вечер, степенно откашлявшись, на пороге появился Кандым-ага. Обе половины его коврового хурджуна, перекинутого через плечо, странно топорщились, словно были набиты кирпичами. Старик, видимо, вконец вымотался. Опустившись на стул, он сказал Ахмеду:

— Развяжи и возьми все, что там есть.

В хурджуне оказались два ящика с горшками скромных, но настоящих, живых цветов.

— Это откуда же, Кандым-ага? — изумился Ахмед.

— Предки наши говорили: "Ешь себе виноград, а о винограднике не расспрашивай". Бери, Аксона. Все зависит от самого человека. Захочет — так и в пустыне цветы вырастут…

С минуту все молчали. Потом девушка подошла к старику, взяла его тяжелые руки и спрятала в шершавых ладонях мокрые щеки:

— Спасибо, дядя Кандым!

М., "Советский писатель", 1974, 392 стр. План выпуска 1974 г. № 230. Художник Ю. Мингазитинов. Редактор Н. И. Голосовская. Худож. редактор Д. С. Мухин. Техн, редактор М. А. Ульянова. Корректоры Л. Г. Соловьева и М. Б. Шварц.

Сдано в набор 25/1У 1974 г. Подписано в печать 2/Х 1974 г. А 12021. Бумага 84Х108 1/3_2, тип. № 1. Печ. л. 12'А (20.58). Уч. — изд. л. 20,09. Тираж 30 000 экз. Заказ № 457. Цена 80 коп.

Издательство "Советский писатель". Москва К-9, Б. Гнездниковский пер., 10. Ордена Трудового Красного Знамени Ленинградская типография № 5 Союз-полиграфпрома при Государственном комитете Совета Министров СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Ленинград. Центр, Красная ул., 1/3.

Примечания

1

Туйдук — пастушья дудка, вид свирели.

2

Гёклен — название одного из туркменских родов.

3

Место, где погибли гёклены.

4

Ныне город Красноводск.

5

Тэрим — деревянная решетка в нижней части каркаса юрты.

6

Тунче — медный сосуд для кипячения чая.

7

Коурма — жареное мясо.

8

Хамадан — город в Иране.

9

Яшмак — платок молчания.

10

Баджи — сестра.

11

Маш — разновидность гороха.

12

Кааба, — святилище в Мекке, городе пророка.

13

Бушлук — добрая весть, за которую следует награда.

14

Нас — табак с примесью золы, масла и извести. Закладывается под язык.

15

Гелин — невестка.

16

Хораз — петух.

17

Не видел ли он её дочь? (укр.)

Content

Кербабаев Берды Муратович и др Чаша джейрана (Сборник рассказов писателей Туркмении)

Берды Кербабаев ПАСТУХ (перевёл А. Ференчук)

Беки Сейтаков КРОВАВЫЙ ТОЙ (перевела Н.Силина)

Байрам Курбанов ВОДА

Павел Карпов ШУТКИ АМУДАРЬИ (перевёл Павел Карпов)

Курбандурды Курбансахатов БРОДЯГА (перевела Н.Силина)

Нариман Джумаев СТАРЫЙ ЧАБАН И ПУСТЫНЯ (перевела И.Савенко)

Александр Аборский С ПРИЕЗДОМ

Берды Солтанниязов СЛОВО МУЖЧИНЫ (перевёл В.Курдицкий)

Валентин Рыбин ЧЛЕН КООПЕРАТИВА

Тангрыкули Таганов МЛАДШАЯ ДОЧЬ ПАЛЬВАНА-АГА (перевёл А.Смирнов)

Рахим Эсенов ПОД ПСЕВДОНИМОМ

Сапаргельды Аннасахатов ПОБЕГ (перевёл В.Курдицкий)

Аллаберды Хайдов БАРС (перевёл В.Курдицкий)

Тиркиш Джумагельдыев В ПУСТЫНЕ (перевела Т.Калякина)

Юрий Белов УРУС

Ашир Назаров ЛИСТЬЯ ОСЕНИ (перевёл В.Курдицкий)

Вячеслав Курдицкий ВСТРЕЧА

Реджеп Алланазаров РАССКАЗ МАТУШКИ ОГУЛДУРСУН (перевела Н.Силина)

Огультэч Оразбердыева СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК (перевела Н.Желнина)

Ташли Курбанов СЕДЫЕ ГОРЫ (перевёл В.Курдицкий)

Атаджан Таган ЗА СЕМЬЮ РЕКАМИ (перевела Т.Калякина)

Какаджан Дурдыев НОВЕЛЛЫ (перевела Н.Силина)

Николай Данилов МЕСТЬ

Сейитнияз Атаев ГЕНЕРАЛ МАМЕД АНАУСКИЙ (перевела Т.Павлова)

Таисия Курдицкая ЧЕЛОВЕК РОДИЛСЯ

Ата Дурдыев СНАЙПЕР (перевёл А.Смирнов)

Ходжанепес Меляев ТРОЕ В ВАГОНЧИКЕ (перевёл Э.Скляр)

Примечания