Игорь Рабинер

Спартаковские исповеди. Отцы-основатели; из мастеров – в тренеры: от Старостиных до Аленичева

© В оформлении обложки использованы фотографии:

Юрий Сомов, Михаил Фомичев, Владимир Родионов, Александр Вильф, Сергей Пивоваров, Владимир Федоренко, Максим Богодвид, Владимир Сергеев / РИА Новости;

© Dmitry Korotayev / Epsilon / GettyImages.ru

© Дмитрий Донской, Леонид Доренский, Владимир Федоренко, Валерий Шустов, Владимир Родионов, Игорь Уткин, Александр Вильф / РИА Новости

© Рабинер И. Я., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Братья Старостины

«Им было неприятно, когда кто-то пытался возвеличивать Сталина»

Я ощутил себя словно в машине времени. Дом рядом с метро «Сокольники». Дверь квартиры распахнулась – и передо мной предстал Андрей Петрович Старостин. Тот самый, с которым я, казалось, тысячу лет был знаком по книгам и рассказам ветеранов, но с которым лично общаться мне не довелось…

Нет, и вправду – те же породистые черты лица, тот же веселый прищур, и, как потом выяснилось во время разговора, та же любовь к жизни и умение вкусно о ней рассказать. «Даже разворот плеч тот же!» – подтвердит впечатление его жена, присоединившаяся к разговору позднее.

А самое главное – это действительно был Андрей Петрович Старостин. Только младший. Сын Петра, самого «юного» из великой старостинской четверки. В 2013 году, когда мы разговаривали, ему было семьдесят шесть. Пять лет спустя его, к сожалению, не стало…

На мое замечание о поразительной похожести на полного тезку он отреагировал так:

– Да это я сейчас еще похудел на десять кило из-за инсульта. Три дня в реанимации был – хорошо еще, что ничего не отказало. Если бы вы меня полгода назад увидели – совершенно другой человек! Вот тогда я действительно был на Андрея Петровича-старшего похож. Теперь же прежний вес не восстанавливается, руки худые стали. А раньше с гантелями занимался, от пола отжимался.

Андрей Петрович-младший – видный руководитель и ученый, с шестидесятых годов прошлого века занимавшийся разработкой и внедрением авиационных двигателей в холодильные и газоперекачивающие агрегаты. После Энергетического института он прошел путь от инженера до генерального директора конструкторского бюро «Турбохолод», а потом почти четверть века им руководил. Кандидат технических наук, академик Международной холодильной академии, лауреат премии Совета министров СССР, в восьмидесятых годах – председатель межведомственного Координационного совета по созданию газопровода «Уренгой – Помары – Ужгород», он и в 2010-х участвовал в собраниях акционеров ОАО «Турбохолод». В общем, успешный, полностью реализовавший себя человек – и далеко не в той сфере, в какой преуспел его род.

Но футбол, которым он занимался в детстве и отрочестве (разумеется, в «Спартаке» – а где ж еще с такой-то фамилией?!), всегда был его страстью, ею и остался. Он гордился принадлежностью к знаменитому футбольному роду Старостиных и был единственным его продолжателем по мужской линии. И сыновей своих назвал Александром – от него уже имеет пятерых внуков – и Андреем, в то время тоже ожидавшим прибавления в семействе…

– Получилось, что у всех братьев Старостиных я был единственным сыном, остальные – все дочери. Только вот Саша Попов еще – сын тети Веры. А в следующих поколениях ребят уже много. Вообще же у братьев и сестер Старостиных родилось семеро детей: у Николая две дочери, Евгения и Елена; у Александра – дочь Алла; у Клавдии – дочь Ирина; у Андрея – дочь Наталья; у Веры – сын Александр (по отцу Попов); у Петра – я.

Когда ему было пять лет, сотрудники НКВД арестовывали отца в его присутствии. В одиннадцать ездил вместе с матерью к папе в лагерь под Тулу и провел там две недели. В семнадцать ходил с Николаем Петровичем на первый матч основателя «Спартака» после выхода из заключения, а во время сборища по случаю возвращения Андрея Петровича спал на одном диване с великим актером МХАТа Михаилом Яншиным, который своим весом с центнер юношу едва не раздавил. Был на всех юбилеях каждого из братьев и как никто другой может рассказать об их семейных традициях…

Как не поговорить с таким человеком, не погрузить сначала себя, а затем и читателей в мир Старостиных? Тем более что и память у сына и племянника великих братьев оказалась великолепная, и речь – плавная, красивая и в то же время очень живая.

* * *

Главная сила этой четверки заключалась в том, что недаром о них всегда говорили как о «братьях Старостиных», хотя каждый сам по себе был ярчайшей личностью. Они и их сестры, Клавдия и Вера, – пример совершенно спаянной, неразлучной семьи. Очень любили друг друга, уважали.

Непременным было почитание по возрасту. Если все вместе за столом собирались и Николай слово говорил – остальные молчали, пока он не закончит. Затем Александр, Андрей и Петр. И так – на всех вечерах, праздниках. Более того, рассаживались все по возрастному принципу. А мы, их дети, сидели совсем далеко. Теперь вот я дожил до того, что сижу почти во главе стола, между Лялей – Еленой, дочкой Николая Петровича, которая 80-летие отметила – и Наташей, дочкой Андрея Петровича, которая на пять лет младше меня. Все остальные, кто старше, умерли…

Родственников хвалить, конечно, не особо надо, но Старостины честные люди были, нормальные. Притом что жить им пришлось в гнусную эпоху, которая способствовала проявлению далеко не лучших качеств. И с гнусным вождем. Но это уже другой вопрос…

Представьте, ни у кого из них серьезных ссор друг с другом вообще не было! Я в шутку говорю иногда – может, это потому, что они отсидели долго, соскучились очень? Их же по всему Союзу разбросало. Николая отправили по этапу в Комсомольск-на-Амуре, Александра – в Инту, Андрея – в Норильск, моего отца – в Нижний Тагил… А потом вернулись – и как будто не было этих двенадцати лет.

Нет, Николай мог распечь за что-нибудь Андрея или отца. Но это касалось разве что футбольных вопросов. Надо брать какого-то игрока в «Спартак» или не надо, кто как сыграл… Что-то чисто профессиональное, словом.

Но доказывали они друг другу свою правоту до конца. Переубедить было невозможно. Доходило до обзывательств. Но не матом – нецензурно они могли выразиться, только если, например, кипятком кто-то ошпарится, а в обычной речи таких слов у них не было. «Ты ничего не понимаешь!», «Ты абсолютный профан в этом вопросе!» Слово «профан» было самым большим ругательством.

Когда играли во что-то, заводились, особенно Андрей. Мой отец лучше всех остальных играл в шахматы и в преферанс – так, когда его за столом не было, кто-то из братьев втихаря отходил, ему звонил и расклад описывал, советовался. Андрей проигрывал – и сердился. Начиналось: «Что ты тут часами сидишь и над ходом думаешь?» – «А тебе не о чем думать, поэтому и ходишь сразу!» Но игры и футбол были самыми «серьезными» почвами для препирательств. А Николай – тот в карты даже не играл. И вообще ничего предосудительного в жизни, с моей точки зрения, не делал. Сажать его не за что было…

Они по-разному относились к тем или иным людям. Андрей – тот с Бесковым, так сказать, водил дружбу. Константин Иванович с женой Лерой нередко к нему домой захаживали. А Николай, честно говоря, Бескова всегда недолюбливал. Но на отношениях между Николаем и Андреем это никогда не сказывалось. Более того, Андрей стал инициатором приглашения Бескова в «Спартак», это точно. А старший брат, хоть никогда Константина Ивановича и не любил, пошел на это.

Как сейчас помню тот день осенью 1987-го. Мы все съехались к нему часа через три после инсульта. У него уже повело лицо, говорить не мог. Ольга, жена его, рассказала: пошел в ванную, стал бриться перед поездкой на работу, в Федерацию футбола Москвы, которую возглавлял… И упал. Умер в тот же день. Не дожив месяца до восьмидесяти одного года.

При всей своей дружбе братья сильно отличались друг от друга по характеру, по привычкам. Хотя и общие черты были. «Принципиальность» – звучит пошло. По-простому говоря – упрямые все! Если что-то вобьют себе в голову – не уступят. Все четверо. Но если говорить красиво, то да, в своих суждениях они были очень принципиальны.

Николай в силу и своего положения, и характера всегда занимался делами их большущей семьи. Старостины ведь остались без отца, когда ему было восемнадцать. Будучи старшим из всех, он, еще мальчишка, стал фактически главой семьи.

И так продолжалось до конца. Николай держал всю семью. Не было ни одного года, чтобы хоть по разу все вместе не собрались у него на какой-нибудь праздник. А теперь того братства уже нет. Мы, двоюродные – Ляля, Наташа и я, – еще как-то держимся вместе, а следующие поколения уже почти не общаются, хоть и знакомы. Но ветви семья пустила знатные – я человек сорок знаю…

В юности я достаточно серьезно и регулярно занимался спортом. Играл в футбол, и довольно прилично, начиная с команды мальчиков «Спартака» и до его молодежки. Сыграл даже два-три матча за спартаковский дубль. Ширяево поле, Тарасовка – все это для меня родные места и как для юного футболиста. Пять из тех семи лет мы были чемпионами Москвы.

А когда мне стало семнадцать, появился Эдик Стрельцов. Он мой ровесник, 1937 года. Посмотрел я на него… И подумал: «Как это я, с фамилией Старостин, буду выходить на поле и играть во много крат хуже, чем Стрельцов безо всякой футбольной родословной?» А я, объективно говоря, был существенно хуже. Как можно было позорить фамилию?!

Меня даже Андрей Петрович, к тому времени только из лагеря приехавший, отговаривал:

– Ну чего тебе этот Стрельцов дался?

Но я ответил, что не могу так. Если играть – то чтобы не срамить честь Старостиных. И в 1954-м поступил в Энергетический институт, играть бросил.

* * *

А возвращаясь к Николаю – он половине семьи, а то и больше, с квартирами помог. В том числе и мне. Как генеральному директору предприятия «Турбохолод», мне была положена квартира – и ее от Сокольнического райкома партии (а тогда райком давал квартиры) выделили.

Но в ней семьдесят семь метров, а нас было трое – площадь по тем нормам была великовата. И запретили: нельзя, мол, давать ему больше семидесяти. Первый секретарь райкома говорит – идите к городским властям. К Промыслову, председателю горисполкома, по-нынешнему – мэру.

Звоню Николаю:

– Дядь Коль, мне положено, но не дают этот метраж. Говорят – идите к Промыслову.

– Все, я разберусь. Ну-ка расскажи…

Через два-три дня мы с ним вместе пошли к Промыслову. Вернее, меня он оставил за дверью, а сам пошел к «мэру», болевшему за «Спартак».

– Моему Андрею квартиру не дают…

Тот, едва услышал, на бумаге расписался: «Дать! Промыслов». А потом спросил: да чего он там, в Сокольниках? Мы ему на Ленинском проспекте дадим! И тут Николай понял, что мэр имеет в виду Андрея Петровича-старшего, думая, что речь о нем! Позже он рассказывал мне, что не стал уточнять, но Сокольниками дело и ограничилось. Промыслов думал, что одарил квартирой ТОГО Андрея Старостина…

Я-то племянник, а уж как Николай родным братьям-сестрам помогал! С самого начала. Николай взял на себя заботу обо всей семье, когда Петр Иванович умер от тифа в 1920 году. То есть Николаю, по основной версии, было восемнадцать, Александру – семнадцать, остальные мал мала меньше. Двое старших работали. А ведь еще и две сестры! Так что как семья выживала на практике, понять сложно. И уж тем более не мне об этом судить: меня тогда и в помине не было. Как можно было на две их зарплаты жить, учитывая, что у них не было каких-то особых доходов?

И много десятилетий спустя вся надежда в семье была по-прежнему на Николая. Вроде бы занят был по горло в «Спартаке», миллион дел, а едва у кого какие неурядицы – как-то время находил. Кто-то из родных заболел, визит к какому-нибудь медицинскому светилу надо организовать – пожалуйста. Отца моего тоже водил к специалистам, да уже поздно было…

Николай в итоге дольше всех и прожил. Конечно, он самой выдающейся личностью среди всех четверых был, что там говорить. Думаю, что по своим знаниям и масштабу он мог быть даже премьером. В семье говорили, что у него государственный ум. По моему мнению, по сравнению с ним Дмитрий Анатольевич Медведев – как его называю, кадет.

Николай Петрович видел и решал все затруднения на корню – в том числе и в «Спартаке». Видел, что Никита Симонян или Олег Романцев должны стать большими тренерами, – и давал им «Спартак», хоть опыта тренерского у первого вообще к тому времени не было, а у второго – только в низших лигах. Но видел, чувствовал.

Потому что так «Спартак» любил, так им жил, что даже каждому из нас, племянников, писал состав команды, с запасными. Вот не лень ему было! Я приходил к нему в начале сезона, он берет бумагу и выводит: вот в таком, мол, составе мы будем играть. И дает мне цидулю – чтобы знал. Дневник какой-то еще вел, где были расписаны по времени все тренировки, которые он должен посетить, товарищеские матчи…

А много ли вы еще найдете людей, которые встречались и с Лениным, и с Горбачевым? С первым советским вождем и последним? Ленин приехал как-то в контору, где он тогда работал бухгалтером; начальника конторы по какой-то причине на месте не было – и Николая Петровича, а тогда еще просто Колю, мальчишку, ему даже представили, Ильич ему руку пожал. Как написано в книгах, так он и нам рассказывал. Ленин к нему обратился, Николай не растерялся, ответил.

Горбачев вручал ему Героя Соцтруда[1]. Дядя Коля потом говорил о Михаиле Сергеевиче, что он приятный человек. После кавалькады старцев он производил впечатление – хоть сказать что-то мог.

А вот про Сталина (который про Старостиных, конечно, знал, коль скоро и на знаменитом матче на Красной площади двух спартаковских команд присутствовал, и подготовленный Берией приказ об аресте потом подписывал) в семье никаких споров никогда не было: все отлично понимали, что это такое. Ленин до поры был, как для всех, светоч в темном царстве. Потом только поняли… «Отца народов» же Старостины, как пострадавшие, всегда осуждали. Нам было неприятно, когда кто-то пытался его возвеличивать, а позже – реабилитировать.

И сейчас ведь опять это началось, хотя умные люди понимают, что победа в Великой Отечественной – это была победа не благодаря, а вопреки Сталину! Верхушку военную перед войной перестрелял, вначале колоссальные потери были из-за его дурацких промашек. И даже Берлин умудрился так взять, что гигантское количество народу погибло. Мне дико слышать, когда говорят: «Сталин войну выиграл». И всем Старостиным было дико.

Членами партии были все четверо. Почему? Кто жил при советской власти, тот знает: если ты не был партийным, то никакую карьеру сделать не смог бы. Ни в какой отрасли. Каждый талантливый и умный человек, с моей точки зрения, стремится сделать карьеру. Не идет по трупам, не ведет себя непорядочно – а просто стремится к росту.

Кто этого не делает – тому посочувствовать можно. Тому же гениальному математику Перельману, который от миллиона отказался. Это его право, конечно, но я такого не понимаю. По-моему, в человеке заложено то, что даже если он просто способный, то жаждет совершенствоваться.

Дядя Коля любую отрасль, возглавив, поднял бы. Потому что – государственный ум. Причем без высшего образования – оно из всей семьи только у моего отца было. Да еще непьющий – в отличие от остальных братьев. Думаю, на нем гены наших предков сказались, псковских старообрядцев – им нельзя было. А может, еще и то, что Николай с самого начала не только в футбол играл, но и крупным организатором стал. Всегда что-то возглавлял, функционером был, а это дисциплинировало.

Дед Петр, отец братьев, не пил вообще, славился этим. И Дмитрий, брат его, тоже. Младшие тоже никогда не были пьяницами. Ни разу не видел, чтобы отец, Александр или Андрей говорили бессвязно или встать не могли. Да никогда в жизни! Но выпить – это запросто.

Когда они уже были старые, во время застолий в квартире у Николая Петровича, спустя какое-то время хозяин их покидал, уходил в свою комнату. Тут уже все оживлялись, бразды правления брали Андрей и Петр. И нас подсаживали ближе. Так что дядя Коля ничего не запрещал, конечно, это все надумано. Просто ему не нравилось, когда пили много.

В серьезном возрасте Андрей тоже стал председателем Федерации футбола Москвы, а Александр, по-моему, РСФСР. Но больше он сидел у себя в Роскультторге, где был большим торговым работником. Винцо попивал. Водку он не пил, по крайней мере на работе, а «сухое» можно было.

Интересно, что контора у него была в переулке рядом с «Детским миром» – прямо возле Лубянской площади. Каждый день, получается, водитель вез его на работу и с работы мимо здания, где его и братьев когда-то пытали…

Дядя братьев, Дмитрий Иванович, плохо к революции отнесся. Знаю, что в дни праздников – 1 мая и 7 ноября – он во время демонстраций выходил с метлой из дома на Пресненский Вал и намеренно поднимал пыль, чтобы досадить демонстрантам. А заодно стихи декламировал:

Социал и демократ,

Весь обгадив Петроград

И нагнав на нас тоску,

Едет гадить к нам в Москву.

Это дядя Митя сам и сочинил. Удивительно даже, что ему за это ничего не сделали…

А вот как дед Петр отнесся к революции – не знаю, я же его никогда не видел. О нем мне известно только, что у него одного глаза не было – на охоте как-то выбили. Но думаю, что он тоже вряд ли большевикам обрадовался. По-моему, все, кто какую-то частную собственность имел, отнеслись негативно. Хотя бы из-за национализации.

* * *

Когда в действительности родился Николай Петрович? Фигурируют два года – официальный, 1902-й, а также 1899-й. Якобы Николай где-то говорил, что он 99-го. Но не понимаю, как можно было этого не установить?! В конце концов, они не из совсем уж бедняков, чьи настоящие даты рождения не удавалось уточнить. Егеря и отец, и дядя – а это же в своем роде деревенская аристократия. Они никогда в жизни не были крепостными. Весь род! Это особая статья в деревне.

Богатые люди приезжали туда, в Псковские края, охотиться, а Петр и Дмитрий делали им так называемый оклад. А потом и советских вождей Дмитрий возил – Петр к тому времени уже умер. Говорили даже, что был такой Никита Старостин, главный егерь при Александре II. Но оказалось, что это чепуха. Они были в знаменитом Русском охотничьем обществе, но не выше каких-то вторых ролей. Их привлекли как прекрасных псковских охотников.

В любом случае, не может такого быть, чтобы Николай родился в 1899-м, а Александр – как по документам, в 1903-м. Потому что у них были фотографии, где они рядом сидят. Там же видно, что Коля на год старше, а не на четыре. Когда маленький, это же понятно! У меня есть снимок, где они сидят на крыльце. Николаю – семь, Александру – шесть. И это видно. Но, может, дядя Шура – 1900-го? Кто знает…

Разные версии были, почему эти документы могли меняться. «Откосить» от Первой мировой войны? Считаем: так Николаю было бы двенадцать, а так – пятнадцать. Все равно не призвали бы, да и на год позже – тоже. Не срастается как-то. В общем, непонятная история. Но то, что он на год старше дяди Шуры, в семье никогда сомнениям не подвергалось. И юбилеи всегда отмечались в домашней обстановке в соответствии с официальными датами.

До деревни Погост на Псковщине, родового гнезда, я так никогда и не добрался. Но они бывали там часто, ездили в разных сочетаниях. После того как их позвали в Москву и они купили дом на Пресненском Валу, многие родились уже там. Деревянный дом, сейчас его нет уже. Представляете, это окраина тогда, в начале века, считалась. А сейчас – центр Москвы!

Когда Старостины в современное жилье переехали, в том доме какое-то время цыгане жили. Я туда ездил, видел. В моей школе как-то был вечер-маскарад: помню, девочек туда пригласили, и это было огромным событием, потому что обучение тогда было раздельное. И вот я ездил к цыганам, брал у них какой-то цыганский мужской наряд и красовался на этом маскараде. До сноса тот дом так и оставался цыганским – целый табор там, по-моему, жил. А вот дом, где почти все Старостины жили и где я родился, на Спиридоновке около Патриарших прудов – стоит. Малая родина наша, ее все наши с почтением вспоминают…

От детства отца и дядьев мало что в памяти сохранилось. Только то, что дрались. Старшие, Николай с Александром, участвовали в кулачных боях на замерзшей Москве-реке. Район на район, их Пресня против Дорогомилова. Это не было каким-то выдающимся событием, с какой-то периодичностью собирались ребята и молотили друг друга. Андрей, третий по старшинству из братьев, в этих забавах, по-моему, уже не участвовал.

В книге серии «ЖЗЛ» написано, что Петр Иванович нередко брал детей на охоту, но ни от одного из братьев никаких воспоминаний на эту тему я не слышал. Они как будто принципиально об этом не говорили. Может, «переели» охоты в детстве? А вот пристрастие к собакам им, а потом и мне, и моим детям, по наследству передалось. Старостины всегда были «собачниками», а вот кошек в семье отродясь не бывало, их отчего-то не любили.

Деда Петра я не застал, а вот бабушку Александру Степановну, маму братьев, помню хорошо. Она жила с младшей дочерью Верой и ее сыном Александром. А умерла уже после Великой Отечественной, в 1956 году, дождавшись сыновей из лагеря. Непростая жизнь сделала ее крутой женщиной. По крайней мере, многие бабушки-дедушки внуками часто умиляются, а она нам особое восхищение не выказывала, в строгости держала. Многое ей пережить довелось: четырех сыновей больше чем десять лет не видела, а все, кто остался, в том числе и дочери, считались членами семей врагов народа.

Мы с Александрой Степановной виделись довольно редко, но последние свои дни она доживала в нашей комнате на Спиридоновке. Так получилось, что отцу дали двухкомнатную квартиру на Песчаной, и та комната у нас осталась – ее не забрали почему-то. Туда и поселили Александру Степановну, и Вера к ней ездила. Уход за ней был хороший, никто ее не бросил, конечно…

* * *

Если честно, не до конца понимаю, каким образом вся семья Старостиных стала высококультурными, начитанными людьми. Все-таки корни егерские это как-то не очень подразумевали. Хотя был такой слух, что какой-то важный генерал совратил одну из старостинских женщин, та родила ребенка наполовину дворянских кровей, а отцу этой женщины за это дали должность старосты – отсюда, мол, и фамилия. Но это скорее легенда.

Их любовь к чтению ведь в конечном счете и стала причиной того, что общество назвали – «Спартак»… Вроде действительно лежала одноименная книга Джованьоли, Николай увидел – и его озарило. С другой стороны, братья даже не помнили, когда конкретно это было. Отца спрашивал: «Было дело-то?» Отвечал положительно, но подробностей вспомнить не мог.

И остальные тоже. Не было такого, чтобы сказали: такого-то числа, при таких-то обстоятельствах, Николай Петрович встал и сказал. Но то, что «родил» все это дядя Коля, – точно. Хотя потом выяснилось, что идея была не нова: существовало политическое общество «Спартак» в Германии. Но для России назвать спортивное общество именем римского гладиатора было довольно необычно.

А то, что все эти разговоры – 1935 год рождения или 1922-й… Я так понимаю, что все из-за ЦСКА. Те придумали вдруг, что их год рождения – это когда появилось Общество любителей лыжного спорта, а «Спартак» решил вдогонку броситься и тоже себе год рождения переписал. Среди Старостиных же этот вопрос и не поднимался. Считали, что «Спартак» появился, когда его назвали «Спартаком». А все «Пищевики», «Промкооперации» и прочие – это раньше было.

Если же возвращаться к чтению, то больше всего дядя Коля любил стихи. И читал их всегда. Память у него была бешеная. В девяносто лет шпарил наизусть, как примерный школьник! На моем шестидесятилетии читал стихи минут тридцать! Лонгфелло, еще кого-то… Знал я, конечно, о таком поэте, но сам до того не читал. А дядя Коля его любил.

Больше всего же он классику обожал. Сейчас критики в основном о современных писателях пишут – Пелевине там и других. О Пушкине, Толстом им рассуждать скучно. А вот Николай Петрович был такой… ортодоксальный. Пушкина всего, по-моему, наизусть знал.

Андрея начитанным сделало знакомство со многими писателями, поэтами. Он встречался с людьми, прекрасно знал их – и не мог не читать того, что выходило из-под их пера. Даже с Маяковским шапочно успел пообщаться. Ахматову прекрасно знал, Булгакова, Фадеева… С Булгаковым даже по ночам в карты играл. Сейчас эти люди – легенды, часть истории страны. А Андрей с ними был на короткой ноге.

Андрей был фигурой даже более, как нынче сказали бы, публичной, чем Николай. Тот все-таки вращался в основном в спортивных кругах, а Андрей – в артистических. С бомондом. Тем более что он был самый импозантный, красивый из всех четверых. Но остальные ему не завидовали – между ними вообще никакой зависти не было. Абсолютно. У них, повторяю, были идеальные взаимоотношения.

Андрей Петрович из дядьев был мне, наверное, самый близкий. Не только по имени, но и по поведению, привычкам. Я в молодости тоже компаниями веселыми увлекался. Николай и Александр – чуть подальше, с ними была дистанция. С Андреем – нет, интереснее вечера проходили, чем с дядей Колей или дядей Шурой. Множество тем находилось для разговоров.

Он часто к нам приходил, когда отец ногу потерял. Они в шахматы играли, засиживались далеко за полночь. Сидят на кухне, поют – и я иногда им компанию составляю…

Когда они из лагерей вышли, дядя Андрей меня в общении с друзьями почему-то выдавал за сына. Отец задержался, еще в Туле был – а он уже прибыл. Первым делом приехал на Ширяевку, а я там как раз играл за первую юношескую команду «Спартака». Посмотрел на меня и сказал: вечером давай приезжай в Дом актера на Пушкинской – тот самый, который потом сгорел.

Я приехал, и он начал меня представлять: мой сын, мол, будущая звезда. Знаменитому жокею Бондаревскому – да самым разным людям, которые там ошивались. Они смеются: откуда у тебя сын? У тебя ж его никогда не было, что ты врешь? Но он настаивал.

Потом повез меня в «Националь». Там сидел Юрий Олеша. Андрей меня с ним познакомил. Олеше, по-моему, было совершенно безразлично: сын это, племянник, кто-то еще… Сидел с такой задумчивой физиономией, что-то односложно бубнил. Да, сын, хорошо…

С тех пор и до самой смерти Андрея я не пропустил ни одного его юбилея. Все они без исключения были с цыганами. И приезд Андрея из лагеря в Москву праздновали в квартире актера Николая Хмелева, где жил и Михаил Яншин со своей женой, цыганкой Лялей Черной[2]. Я, семнадцатилетний, там выпил, меня сморило. Лег на диван. А потом и Яншин «отключился». И его фактически на меня положили – а он то-олстый… Чуть не раздавил, старый хрен, ха-ха!

Андрей слыл за весельчака, а великий актер Яншин, с которым они были не разлей вода, – не особо. В ролях казался комичнее, чем в жизни. Сам Яншин не блистал внешностью, но женщины у него все были красотками. Одна Ляля Черная чего стоит! Вообще, весь этот цыганский мир Андрея обожал.

Ольга, жена Андрея, все время жила театром, ездила на гастроли и ни с кем из нас близко не общалась. Только на крупных юбилеях. Она же тоже сидела! За то, что предлагала охраннику то ли часы, то ли еще какую-то взятку, чтобы добиться свидания с Андреем. Но ее посадили не в лагерь, а на поселение. Их дочка, Наташа, осталась на попечении теток – Клавдии и Веры. Они работали, не могли с ней быть все время и наняли сиделку, Ульяшу. Она за ней и ухаживала. А Ольга в это время на волах воду возила.

* * *

Сейчас люди этого не знают, но не все Старостины были техничными футболистами. Николай сам писал о своей прямолинейности. Да и насчет Андрея вспоминаю эпизод: как-то к нам приехал знаменитый форвард довоенного «Спартака» Володя Степанов по прозвищу Болгар и во время застолья сказал:

– Андрей, да ты же ни фига не техничный был, что ты здесь сказки рассказываешь! Обыграть никого не мог!

Сами братья считали самым талантливым моего отца. Но он рано закончил играть из-за разрыва крестообразных связок колена и мениска. Вот Андрей с Александром, самым техничным из них, долго играли. Отец же ушел из футбола, окончил Энергетический институт, потом – Менделеевский, работал инженером. Он был самым непубличным из Старостиных, потому что после войны не имел отношения к футболу.

А Андрей был душой команды. И играл центрального полузащитника, все вокруг него крутилось. И когда его попросили в матче с басками отойти назад и стать третьим защитником, ему это не очень понравилось. К защите тогда относились как ко второму сорту, отправляли туда тех, у кого впереди не получалось. Но тут против новой для СССР тактики, с которой баски всех обыгрывали, надо было что-то особое придумать. Вышел Андрей в защите, пошел ради команды на этот шаг, – и выиграли в результате 6:2. Там и отец мой минут за десять до конца на замену вышел.

Андрей рассказывал, что те баски потом его нашли в Мексике на чемпионате мира 1970 года. Их лучший бомбардир Лангара там точно был. «Каховку» пели… Кто-то рассказывал, что они там Андрея на лошадь посадили, и вдруг она как поскачет! Он не смог удержаться и упал, хе-хе, задом на кактус. Но это не сам Андрей рассказывал, поэтому не могу достоверно сказать, было или нет.

А «Болгар» Степанов, который в том матче баскам три гола положил, – это был душа-человек. Очень заботился о моей матери и всей нашей семье, когда отца посадили. И Георгий Глазков, и Олег Тимаков к нам приходили, и другие спартаковцы. Их в армию не взяли и во время войны кормили в «Астории». Так они оттуда приносили нам в котелках суп, второе; мы жили в одном доме – Антонина Андреевна, жена Николая, семья еще одного репрессированного спартаковца, Леуты, и наша семья. Сам факт, что они не боялись к нам приходить, дорогого стоил. С нами же тогда все опасались общаться! А иногда некоторые соседи во дворе даже обзывали врагами народа.

Я, кстати, до сих пор «враг народа», поэтому мне платят повышенную пенсию – как реабилитированному. Сначала платили только тем, кто сидел, а потом распространили и на их детей – потому что мы страдали от этого. В 1942-м, когда отца посадили, мне было пять лет, мать осталась без всяких средств к существованию. И она, и Клавдия, и Вера пошли красить платки и косынки через трафареты – на это и жили. Моя мама, правда, брала работу на дом – потому что иначе меня с кем-то оставлять надо было, а она категорически не хотела меня в детский сад отдавать.

Но жизнь, конечно, тяжелая настала – не то что до ареста отца. Знаете, какое тогда самое изысканное лакомство было? Жмых, который воспринимался как пирожное! Еще – мелкие семечки с тополя. Помню, у нас, прорубая крышу сарая, рос боярышник, на котором месяц в году созревали ягоды. И мы ждали этого месяца как манны небесной!

А Болгар вскоре после того как нам помогал, попал под трамвай, и ему ампутировали стопы обеих ног. Как говорили, на корке какой-то арбузной поскользнулся около Арбата. Помню, как все переживали. Впоследствии он стал руководителем всего городского спартаковского клуба, который был многократным чемпионом Москвы.

На фронт из спартаковских футболистов, по-моему, попал только Жмельков. Это был вообще уникальный вратарь, дядя Коля обожал его всю жизнь. Из тринадцати пенальти, кажется, одиннадцать взял! Когда прорывался кто-то из нападающих противника, он иногда кричал:

– Андрей Петрович, да пропустите его! Пусть пробьет!

В предвоенные годы они с другим великолепным вратарем Анатолием Акимовым играли по очереди, через раз.

У матери была рабочая карточка, у меня – детская. Один раз она меня послала за хлебом в булочную, которая до сих пор на Патриарших есть, – и я ее потерял. А карточка та была на десять дней. Пришел домой, реву – до сих пор в памяти! Но как-то вышли из положения, помогли родственники матери.

День, когда за отцом пришли из НКВД, я хорошо помню – хоть, повторяю, мне и было всего пять. Это было не ночью, как со многими, а рано утром. Мы должны были идти в зоопарк, я готовился к этому событию в моей жизни. И тут приходят какие-то дядьки, начинают все выворачивать, выбрасывать… Я не понимал ничего, ревел, спрашивал: «Папа, мы пойдем в зоопарк?»

Они на кухне сваливали все реквизированные вещи, и один следователь – как теперь понятно, добрый человек – увидел отцовские гаги, ботинки с коньками, и говорит мне:

– Забери эти коньки, будешь в них еще сам играть.

И я действительно в них потом играл.

У нас была одна комната, поэтому и отбирать было нечего. А вот у Николая была четырехкомнатная, и три отняли – Антонине с дочками, Женей и Лялей, всего одну оставили. А в остальные какой-то чинуша заселился, помню даже его фамилию: Градусов. Запрещал им кухней пользоваться…

В том же доме жил бегун Серафим Знаменский, прекрасный парень. Когда мне было шесть лет, он застрелился, и я фактически при этом присутствовал. Мы играли с его дочкой, моей одногодкой Иркой, в квартире Андрея. Вдруг раздались крики. Голосила теща Знаменского: «Сима, Сима!» Мы бросились туда, смотрим – он лежит. Дырка большая в виске, кровь, как будто пульсируя, оттуда льется… И лежит какая-то бумага, которую он оставил. Как потом говорили, теща письмо спрятала, и больше его никто никогда не видел. А Серафим, говорят, приревновал жену к летчику-полярнику Мазуруку…

После того как Серафим застрелился, двор их как-то не очень принимал. Жена вышла замуж за какого-то полковника милиции, они уехали, и больше мы их никогда не видели.

С удивлением прочитал в книге о Старостиных в серии «ЖЗЛ», что брат Серафима, Георгий Знаменский (он жил в другом месте), стучал в органы на Старостиных, в особенности на Николая. Раньше я этого не знал. А Серафим и вовсе был нашим любимцем.

Посадить Старостиных собирались и раньше. Травить, в том числе и через газеты, начали еще в 30-х. Может, и хорошо, что их только в 1942-м посадили, потому что в 1937–1938-м почти всех репрессированных расстреливали. Они все эти годы как кость в горле были у Берии, это совершенно очевидно! «Спартак» – единственный, кроме бериевского «Динамо», кто чемпионат Союза выигрывал.

Ордер на арест Николая еще несколькими годами ранее к Молотову на стол лег. Но тот его не подписал, потому что дочка Николая Женька училась в одном классе с дочерью Молотова и у них были хорошие отношения…

То, что им приписали, – чушь собачья. Таких миллион было, кого называли агентами вражеских разведок вплоть до Китая! Берию-то в итоге тоже расстреляли, назвав агентом английской разведки, – хотя понятно, что он им не был. Какое-то безумие им предъявляли – будто у стадиона «Динамо» собирались стрелять в Сталина, который и на стадионы-то в жизни не ходил. Или то, что у них пораженческие настроения были: мол, мы – спортсмены, своим делом и при немцах заниматься можем. Никогда они такого не говорили.

Могли и расстрелять, конечно. Что с ними цацкаться-то? И вот тут, думаю, тот самый государственный ум Николая помог. Он со своей мудрой головой понял, что надо делать, чтобы по крайней мере не усугубить свое положение. Сказал, в частности, отцу на очной ставке: «Ты чего запираешься? Помнишь, как анекдот против советской власти на кухне рассказал? Признавайся!» А отец действительно любил какой-нибудь анекдотец рассказать.

Николай вспомнил несколько мелочей, которые действительно были. И почувствовал, что надо признаваться в ерунде, чтобы голову на плечах сохранить. С одной стороны, нельзя было наговаривать на себя участие в тяжких преступлениях, с другой – нельзя вообще от всего отказываться. В итоге десять лет, которые они получили, – это по тем временам было везение, как будто освободили!

Тогда высшую меру дать – плевое дело было, тем более что Николай Петрович был в приятельских отношениях с комсомольским вождем Косаревым, которого расстреляли как врага народа и вражеского шпиона. При таких связях ничего хорошего им в любом случае не светило, и дядя Коля, будучи помудрее остальных, принял решение, что какая-то минимальная «сознавуха» нужна. Это их, возможно, от смертной казни и спасло.

Матч-то на Красной площади «Спартаку» и доверили организовывать благодаря дружбе Николая с Косаревым. Это тоже Берию разозлило – что не «Динамо» такое зрелище доверили. Братья всегда рассказывали, что однажды, после очередной победы «Спартака» в чемпионате, Берия в присутствии других людей сказал:

– Старостины выиграли первенство и Кубок, но проиграли свои головы…

Он был их непримиримым врагом. Не врагом «Спартака», а лично братьев, и прежде всего Николая. Потому что одно время по совместительству был председателем центрального совета «Динамо», а дядя Коля возглавлял «Спартак». И впоследствии «Динамо» для дяди Коли всегда было самым принципиальным противником, потому что ассоциировалось у него с Берией и другими людьми, которые ни за что ни про что упекли их на столько лет в заключение.

И когда игроки по доброй воле уходили из «Спартака» в «Динамо», он обижался. На того же Ловчева, например. Ошибся Женя, что ушел в «Динамо», мог в другое место уйти. А вот оттуда игроков, когда была возможность, дядя Коля брал с удовольствием. Того же Гаврилова, например.

Он рассказывал, что когда-то однажды даже играл в футбол против Берии и обыграл его. Был, говорит, какой-то толстый мужичок. Кто мог знать, кем он спустя годы станет? Или вот разве кто-нибудь помнит в роли футболиста нашего знаменитого тенора, Зураба Соткилаву? А он играл. Но я с 1946 года футбол смотрел, а Соткилаву не видел. Может, сыграл несколько матчей незаметно…

Кстати, я однажды был в Антверпене, где состоялась рабочая Олимпиада, – «Спартак» там представлял Советский Союз и победил. Там до сих пор стоит небольшой памятник, на котором так и написано: «”Спартак“ – победитель международной рабочей Олимпиады». Я на его фоне сфотографировался. Для меня это была одна из первых поездок в капстраны – выпускать начали только с 1987 года. До того я был невыездной «по секретности», так как работал в закрытых организациях.

Во время следствия братьев пытали, спать по много ночей не давали. Одним этим можно так на человека воздействовать! Все спать, а их – на допрос. И на целую ночь. А днем следят в глазок камеры, чтобы глаза не закрывал.

Больше всех колошматили отца. В итоге он похудел до сорока килограммов. Он вспоминал: сажусь, говорит, на стул перед следователем, и кость о кость бьется, чувствую свой скелет. Довели до того, что отец при очной ставке не узнал дядю Колю, а дядя Коля – его. Ну не то чтобы совсем они друг друга не узнали, но оба были в шоке, во что их превратили во время пыток. У Николая – огромные черные круги под глазами, а отец вообще какой-то дистрофик. Годы спустя отец из лагеря на волю туберкулез «привез», операцию пришлось делать. А годы спустя ему ногу отрезали – может, тоже результат годов в заключении.

Александр, когда забирали других братьев, был на фронте. Поэтому за него взялись позже. Но тоже взялись, и в конце концов он оказался там же, где и другие. Кстати, все братья из лагерей и даже еще из тюрьмы писали письма на имя Сталина с просьбой, чтобы их отправили на фронт. Тетя Тоня и дочек, Женю с Лялей, просила то же самое писать.

Но думаю, эти письма никто и не читал.

* * *

Вообще, про лагеря Старостины вспоминали без особой охоты. И таких людей я знаю много – к плохим воспоминаниям какой смысл обращаться? Но мне и спрашивать ничего не надо, потому что я сам все видел. Приезжал с матерью к отцу в Криволучье под Тулой. Прямо на территории лагеря в палатке и жили. Он тогда был так называемым «придурком», то есть не задействованным на физических работах. И ему дали возможность нас поселить. Это был 1948 год. Почему я запомнил – как раз сидел в палатке, крысы бегали, и тут по лагерю объявляют, что умер Жданов.

Две недели я там пробыл. Начальник строительства по фамилии Дзюба, однофамилец футболиста, помог отцу, работавшему прорабом, и сделал так, чтобы нас поселили. Так вот, только при мне было две попытки побега. У одного заключенного срок кончался через неделю, и к нему шла жена через поле перед входом в лагерь. И он, не выдержав, выскочил, помчался к ней навстречу. Охрана тут же автоматы вскинула. Им кричат: «Да не стреляйте вы, куда он денется?» Но они полоснули его по ногам. Не убили, но упал весь в крови. Это прямо на моих глазах происходило.

А второй случай был еще страшнее. Из зоны постоянно вывозили вагонетки с раскаленным шлаком. И один заключенный умудрился влезть в эту вагонетку. Видимо, думал незамеченным выехать в ней с территории лагеря. Но потом ее стали заправлять шлаком… Сгорел заживо. Убийства в лагерях тоже были, и довольно часто.

Когда отец в 1942 году был в Нижнем Тагиле, там вообще одно время десять процентов зэков умирали ежедневно, и их тут же новыми заменяли. Десять процентов! С кем-то рядом спишь, просыпаешься – а человека уже нет. Отец сам был как доходяга. Но кто-то устроил его санитарным работником. Это и спасло.

Там были так называемые «мастырщики», которые сами наносили себе какие-то увечья, чтобы не работать. Причем среди них было много женщин. И вот к ним должен был приходить кто-то и заставлять их делать зарядку. Отец рассказывал, как это выглядело. Он входил, они там сидят, заморенные черти. Как же они, говорил, меня ненавидели, какая это для них была смертная мука – руки вверх, ноги врозь! «Опять ты, сволочь, пришел нас мучить?» А он сам пятьдесят кило весил.

В Криволучье, куда я дважды приезжал, вокруг отца всегда были интересные люди. Как правило, осужденные по той же «политической» 58-й статье. Например, Александр Фельдт, главный инженер крупного завода, архитектор Леонов и другие. Остроумия – море, и это в таких условиях! Привезем мы с матерью колбасу какую-нибудь в 1952 году – а они сначала баланду тюремную съедят целиком, а только потом за колбасу берутся. Мать говорит: «Да что вы это едите!» – но они к колбасе не притронутся, пока баланду не дохлебают. Приучились к тому, что даже крошки недоеденной оставлять нельзя.

Футбол их много раз спасал от более страшной доли – каждый из них ведь длительные периоды в заключении тренировал лагерные команды. Николай Петрович, знаю, вообще не был на каких-то тяжелых работах. Тренировал и футбольную команду, и по русскому хоккею. Он был настолько известный человек, что его на лесоповал не посылали. А отец даже возглавлял тульский «Металлург». Я один матч за него сыграл. Мне было пятнадцать или шестнадцать лет. Помню, они меня стилягой называли, у меня волосы были длиннее, чем у остальных.

Как это тренерство стало возможно? Благодаря начальнику строительства Дзюбе отца на какое-то время расконвоировали, даже комнату в Криволучье дали. Но потом, после истории с братом Николаем и Василием Сталиным, режим вновь ужесточили. Какая-то странная была ситуация – вроде нам сказали, что отец может спокойно без охраны ходить, и тут видим – по главной улице Криволучья ведут заключенных и среди прочих отец идет. У всей группы зэков руки – под мышкой у впереди идущего, по бокам – собаки. Чтобы сбежать не могли. Страшноватая картина.

Раз уж зашел про того Дзюбу разговор, скажу и про нынешнего, его однофамильца. Я не считаю его спартаковским игроком. Вот Симонян, Гаврилов были спартаковскими игроками – с тактической жилкой, с пасом. А Дзюба – «столб», требующий постоянного обслуживания пасом. Как Паршин – был в «Спартаке» такой в 50-х годах. Играл даже за сборную раза три, забил не кому-нибудь, а сборной ФРГ, действующему чемпиону мира. Но – неспартаковский по стилю. С Дзюбой «Спартак» чемпионом не будет, мне кажется.

О всех перемещениях Николая Петровича, когда Сталин-младший его тренером в ВВС хотел назначить, очень много написано. Мы тоже были в курсе событий, потому что жили-то с Антониной дверь в дверь, через лесенку в шесть ступенек. Все становилось известно через пять минут. Вот Василий повез его к себе в особняк на какое-то озеро, и дядя Коля за территорию выйти не может, потому что люди Берии тут же «заметут». Вот он около Арбата, на бульваре, дома у сына вождя. Вот тот взял его на стадион, в ложу для почетных гостей, где точно будут сидеть и генералы МВД, которые его точно увидят. Вот эмвэдэшники сопровождают на поезд, но по приказу Василия его с этого поезда ссадили и обратно в Москву повезли… Целый детектив был.

По-моему, он даже домой успел заскочить, когда в Москву люди Василия Сталина его привезли. Но потом все-таки согласился поехать в Майкоп, поскольку уже боялся, что ничем хорошим эта история не закончится. Василий-то сорвиголова был, а отец к нему уже охладел. Надоел он ему своими штуками. И Николай Петрович понял, что тот не сможет его защитить.

* * *

Я, между прочим, помню первый поход Николая Старостина на футбол после отсидки, в 1954-м, кажется. Пошли человек пять-шесть родственников. А вот братьев других почему-то не было. Мы вынырнули из метро «Динамо» к кассам. Дядя Коля кепку нацепил, шарфом каким-то обмотался, чтобы его не узнали. С кем именно «Спартак» играл – точно не помню. И вот мы поднялись по ступенькам от метро в направлении стадиона. И тут на подходе к кассам какой-то мужик спереди забежал, как сейчас фотокорреспонденты забегают.

– Николай Петрович, это вы?! – И заорал на всю ивановскую: – Да это же Старостин!

Оказалось – болельщик, который его знает хорошо. И тут народ сразу налетел! Люди-то табуном идут, на футбол. И уже от касс до входа на трибуну мы шли в эскорте. Все глазеют – какой он теперь из себя. Потом уже только, как на трибуне сели и матч начался, его в покое оставили. Сразу стало понятно, как он популярен, если спустя столько лет у людей была такая реакция.

Отец после лагеря оказался единственным, кто совсем ни в какой роли не вернулся в футбол. Дядя Коля предлагал ему всякие спортивные варианты, но поскольку он был дипломированным специалистом, пошел в институт «Инжтехпомощь». Там ему сразу дали должность начальника отдела.

Андрей стал писать – и статьи в журналы, например в «Юность», и книжки. До него книгу под названием «Записки капитана» еще до войны написал Александр, но брат и его, и Николая по этой части здорово перещеголял – написал три или четыре. У меня есть все.

Еще знаю, что в лагере Андрей сочинял стихи. И даже поэму, по размеру – как «Евгений Онегин». Мне об этом тети Клавдия и Вера рассказывали и показывали, он им посылал. В первые годы заключения, самые тяжелые и мрачные, он за перо взялся. Не берусь рассуждать о качестве, но мне показалось – стихи вполне профессиональные. Сохранились ли они – надо будет у Наташки, дочери его, спросить. Тем более что она у нас литературовед.

Когда братья вышли на свободу, очень много людей помогали им с реабилитацией. Был какой-то Лебедев – помню, мелькала такая фамилия. Кто-то в Моссовете… Им лично не надо было никуда ходить и просить, за восстановление справедливости в их отношении многие боролись. Они ведь попали под самую первую реабилитацию, еще до XX съезда. Тот был в 1956 году, а их восстановили в правах сразу, в 1954-м.

Из притеснений в отношении меня до того, как их реабилитировали, было разве что одно – взяли не на тот факультет, куда я хотел. Надеялся попасть на электровакуумную технику и приборостроение, а меня послали на теплоэнергетический. Потому что на первом было что-то секретное. Зато на ТЭФ была стипендия 395 рублей!

Я же был золотой медалист. Помню, на меня целая комиссия, как на Пушкина, собралась посмотреть – всем интересно, как выглядит враг народа, ну пусть даже сын врага! Хотя вот видите – золотую медаль в школе дали, хоть отец и сидел. Учителя на это наплевали. Они у нас там были «контрики», очень меня все любили. А когда сдал вступительные, мне сказали: «Зайдите в комнатку к руководителю курса, он вам все объяснит». Совсем «прокатить» не могли – но на другой факультет засунули. Но этим все притеснения и ограничились.

У меня получилось так, что по обеим линиям – репрессированные. Мама моя, Зоя Алексеевна, окончила школу Большого театра вместе со знаменитой балериной Ольгой Лепешинской – та на пару лет старше; танцевала даже какое-то время. Ее отца, моего деда, тоже выслали, дачу забрали. Все горя хлебнули…

Николай после возвращения сразу «Спартаком» занялся. Ах, какая тогда была команда! Наберу-ка воздуха в легкие – ее на одном дыхании нужно перечислять: Татушин, Исаев, Симонян, Сальников, Ильин, Парамонов, Нетто, Тищенко, Масленкин, Огоньков! Единственное – вратари менялись, их было за этот период пять-шесть. Чернышев, Разинский, «Русское чудо» Пираев Миша: ножки кривые, усы, но такие мячи брал – умопомрачительные! Потом из ЦСКА Ивакин пришел, который долгое время основным вратарем был. Какой-то период сыграл за «Спартак» известный защитник Анатолий Башашкин, две-три игры провел знаменитый Всеволод Бобров – забил, по-моему, два мяча.

Игорь Нетто, считаю, был лучшим хавбеком за всю историю «Спартака». А как человек – упрямый, настойчивый, с ярко выраженными капитанскими качествами. С какого-то времени, когда он был уже пожилым, в прессе его совсем забыли. Всех вспоминали, а его как будто не было. Помню, на каком-то торжестве подошел к нему и говорю:

– Что бы тут ни говорили, дураки, но ты – лучший футболист советской России.

Он заплакал. Был очень растроган. Это потом уже, после его смерти, назвали стадион именем Нетто, а тогда – совсем не упоминали. Игрок был выдающийся – притом что бить сильно не умел, тычки какие-то. Но ему и не надо было – он безупречно чувствовал игру, отдавался ей, обладал уникальным пасом. А забивал несильными техничными ударами.

На поле Игорь Александрович на партнеров орал своим тонким голосом – это же кошмар какой-то, не давал права на ошибку! Бедный Масленкин, на него в такие минуты смотреть жалко было.

– Ну ты, Гнусавый! – А Толя еще глухой был на одно ухо и половину не слышал. – Ты что, не видишь, куда я тебе показал?!

На кого не орал никогда – так это на Симоняна и Сальникова. А на Ильина, Татушина, Парамонова – сколько угодно. Мог даже этим великим людям заявить: «Вы – дерьмо, а не игроки!»

И никто не огрызался, потому что авторитет у него был бесспорный. Как он трудился на поле! Никогда не бывало, чтобы Нетто не отдавал себя игре без остатка. Хоть больной, хоть травмированный. Это сейчас у молодых парней бедро чуточку побаливает – и он все, уже играть не может. Не знаю даже, как этот бедный Карпин с ними работает…

Сейчас в команде отсутствует какой-то стержневой человек, новый Нетто. Отсюда – перетряска состава и какие-то судорожные действия Карпина. К Валерию отношусь двояко. С одной стороны, он «наш», спартаковец. Играл прекрасно. Хотя поначалу был, конечно, абсолютно «деревянный», долго выходил только на замену – а потом резко прибавил. Но как тренер какой-то он… бесхитростный, что ли. Но кого брать вместо него – не знаю. Аленичев растет, но когда еще там вырастет?

Вот когда-то были Никита Симонян, Сергей Сальников – я бы их назвал футбольными интеллектуалами. А вся команда, которой сегодня Карпин руководит, – без интеллекта. Безответственная какая-то, не знает, когда можно проигрывать и когда – категорически нельзя!

Вообще, эта команда наша сейчас – горе какое-то, особенно для сердечников. Такого «Спартака», как в 50-х, больше не было никогда. Еще были хорошие команды в 80–90-х – но вот такого спаянного состава, одиннадцати гладиаторов, как поколение Нетто, не было и в это время.

О Сальникове ходила легенда, что он – внебрачный сын Николая Петровича. И сам Сергей поддерживал эту легенду. Или, скажем так, не возражал. А мы играли против них в Тарасовке тренировочные матчи. Юноши против основного «Спартака». Я правого полузащитника играл, а он – «десяткой». Уступая ему в технике, я старался играть порезче.

Он однажды получил от меня и говорит:

– Что ты брата лупишь?

– Какого брата?

– Да я брат твой, ты что, не знаешь, что ли?!

Но это так было сказано, что не поймешь – в шутку или всерьез. Мы старались, бились. Сальников-то карьеру заканчивал, особенно не бегал уже, а быстрый Исаев пробросит мяч, оббегает тебя как стоячего – и поминай как звали. Мы же были медленнее, и они, конечно, нас обыгрывали – 4:0, 5:0.

Сальников был самым любимым футболистом Николая Петровича. Ну еще Симонян, конечно. Но Сальникова – с которым я, кстати, тоже хорошо был знаком – он просто боготворил. И все-таки мне кажется, что по поводу родства – это элементарная утка.

* * *

Братья были людьми интеллигентными и деликатными. Поэтому мне смешно слышать легенду о том, что однажды Бесков покритиковал Николая за то, как он одевается, а тот ему якобы ответил: «Ты сын извозчика, а я – царского егеря, и не тебе об этом судить». Это абсолютно не его стиль!

«Николай Петров», «Андрей Петров» – это они заочно могли друг друга так называть, а в лицо – только по именам. Дело было в том, что дед Петр чуть ли не официально фамилию Петров носил, потому что в деревне так было принято: отчество старшего сына становилось фамилией. И он вроде только после переезда в Москву вновь Старостиным стал.

Дядя Шура из всех четверых был, пожалуй, самым молчаливым. Этакий русский здоровяк. У него и фигура была отличная от остальных братьев – кряжистый, полноватый, пониже ростом. Его звали Жбан – еще с юности, когда он играл в футбол. Больше всех в семье поесть любил. Пирожки, рыбку к нам на дачу привозил. У него была поговорка: «Желаю всем, чтобы у них были такие же мужья, как у моей Дусечки!»

У него три брака было. Первая жена – Лиля, от которой у него родилась дочь Алла. Потом Зинаида, спортсменка. На мотоцикле гоняла. Он ее прозвал – Мюллер. Почему – не знаю. А третья жена – Евдокия, до того бывшая замужем за поэтом Смеляковым. Причем про его романы тогда никто ничего не знал. Он был самый скрытный, и оттого было только больше слухов, что он какой-то мачо.

Если что обещал – сделает железно. Спиннинг какой-нибудь дорогой достать – не вопрос. Надо мне, допустим, что-то такое заместителю министра подарить, чего у нас днем с огнем не сыщешь, – к дяде Шуре. Он через свой Роскультторг все организует. С третьей женой и шофером иногда к отцу в деревню приезжал. Мог за компанию по грибы сходить, но уже с трудом. У него аневризма была.

А отец был заядлым грибником. Даже классифицировал грибы по баллам, когда мы ходили их собирать: за белый – три очка, за подосиновик – два, подберезовик – одно, остальные – без очков. Вот все ходили и считали, кто сколько набрал. Когда он уже не работал и жил в деревне, приучал к грибам внуков, моих детей. Его все обожали. А потом ему ногу отрезали, и ходить в лес он прекратил. Другие Старостины по грибы не ходили, я вообще не помню, чтобы они жили где-то на даче.

Восьмидесятилетие Андрея Петровича отмечалось в 1986 году, в разгар борьбы с пьянством и алкоголизмом. В ресторане не посидишь. И я не мог в том же году отметить свое пятидесятилетие. Боялся, что снимут с должности, – а меня в 1981-м назначили генеральным директором «Турбохолода», и в этой должности я в итоге пробыл двадцать два года.

А дома гульбище устраивать нельзя: была опасность, что соседи узнают и донесут. Тогда это страшное дело было. Сигнал, что где-то пьют водку, приезжает наряд – и из партии, и с должности к чертовой матери. А меня и в партию еле-еле приняли, потому что с первой женой в 1966-м развелся, и это было порочащее меня обстоятельство. Даже начальником отдела моей организации из-за этого долго не делали! Но все-таки втихаря мы водку достали и как-то все провели.

А юбилей Андрея в конце концов сделали таким образом. Человек двадцать, включая меня, сидели в квартире Андрея и Ольги на «Аэропорте» постоянно. А остальные сменяли друг друга. Приходят, выпивают, поздравляют и уходят. Было много цыган, целый театр. Пять-шесть таких вот приходящих слоев было! Вот так справлялось его восьмидесятилетие. До следующего дня рождения он немного не дожил…

Николай всегда из-за границы подарки на всю семью привозил. Мне он почему-то всегда дарил галстуки! Самые шикарные, фирменные, какие в моде тогда были. А я галстуки вообще-то не любил носить, но все равно у дяди Коли их принимал, благодарил и ничего не говорил. А может, даже и надевал, когда он приходил, – чтобы его порадовать.

Он был таким человеком, что всегда все продумывал. Если идет куда-то в гости, то заранее знает, что там будут такие-то и такие-то люди. И обязательно что-то им принесет. Если к нам – то ни я, ни жена, ни дети без подарка от него не останутся. Не бог весть что-то, но какую-нибудь мелочь обязательно вручит, чтобы внимание оказать. По-моему, он даже списочки составлял – кому да что.

Возможно, у братьев и были трудности характера, но мне ни с кем из них не было тяжело. Может, потому что они, кроме отца, со мной вместе не жили. Всех троих дядьев безмерно уважал, каждого по-своему. Николай Петрович всегда стоял несколько особняком, при этом делал для каждого больше всех. Не знаю ни одного человека в нашей большой семье, который не получил от него хотя бы какой-нибудь помощи.

Андрей еще до войны начал ходить на бега и увлекался этим делом до последних дней. Бывало, и проигрывал, но его жена Ольга относилась к этому увлечению спокойно – у них очень свободная жизнь была, они друг за другом не следили. Она в театре, он – по своим делам. Внутрисемейная демократия! Даже слухов никогда не было, чтобы Ольга что-то там Андрею запретила или не позволила.

Антонина, жена Николая, была другой – энергичной, волевой. Насколько мне было известно, во всех более или менее важных делах он с ней советовался, ее мнение было для него важным. Вообще, он всегда выслушивал мнения других, был для этого достаточно мудр.

Антонина всегда болела. По словам Ляли, у нее случались приступы – невроз сердца. К тому же еще до войны они попали в аварию. Николай Петрович вел автомобиль, ехали из Москвы в Тарасовку. Дабы не сбить велосипедиста, он вынужден был направить машину в кювет. Сам он почти не пострадал, а Антонина получила перелом таза и потом заново училась ходить.

Больше дядя Коля за руль не садился никогда. Старостины вообще машину не водили. У Андрея ее никогда не было, а Александра возил шофер.

В 1971-м Антонина умерла от рака, и оставшиеся двадцать пять лет своей жизни Николай прожил с Лялей и ее семьей. Были ли у дяди Коли после смерти жены другие женщины – этого никто не знает. Может, Ляля в курсе…

Самым частым гостем из спартаковцев в доме у Николая был Анатолий Коршунов. Потому что они жили в одном доме. Друг семьи. Бывал у него и Симонян, тем более что муж Ляли, Костя Ширинян, армянин. Еще и по этой части родство ощущалось.

Бесков периодически заходил, хотя гораздо чаще к Андрею. Бесков – хитрован. Тяжеловатый в общении человек. Обычно в Тарасовке выпьет бутылку, а потом идет проверять футболистов, не пили ли они, легли ли спать. Игроки потом потешались. Но и игрок был прекрасный, и тренер талантливый – кто бы спорил. Однако с Николаем, в отличие от Андрея, они так по-настоящему и не сроднились. Когда в конце 1988-го Бескова убирали из «Спартака», Николай, помню, комментировал:

– Я же говорил, не надо было его брать!

Андрея к тому времени уже не было в живых.

* * *

Раньше всех не стало Александра – ему было семьдесят восемь, лопнула аневризма, и он умер, как говорили, в одночасье. Собирался идти к Вере смотреть какой-то футбол – она жила на Беговой, прямо напротив ипподрома, куда он тем утром зашел с Андреем. Мы приехали, а он уже мертв. Остальные стали долгожителями, а он – нет, может, потому что полный был, у него ноги отекали.

Многие Старостины скоропостижно умерли: помимо Александра – Андрей, Клавдия, Вера… Андрей еще в апреле 1987-го на моем пятидесятилетии вот в этой квартире сидел – рядом с Николаем. А в октябре его не стало. Совсем чуть-чуть, меньше месяца не дожил до первого чемпионства «Спартака» за восемь лет.

На поминки по нему в ЦДЛ много знаменитого народу пришло. Как и всегда к нему на юбилеи. На семидесятилетие, допустим, Олег Ефремов приходил, Вячеслав Невинный – словом, бомонд. Драматург был, Исидор Шток, женатый на родной сестре Ольги, Александре. Помню, мы с Гилей Хусаиновым на поминках тоже выступали. И на столетии со дня рождения Андрея в Доме актера яблоку негде было упасть. Популярный он был человек, притягивал к себе. Даже после смерти.

Ольга пережила Андрея, умерла уже в девяностых. До девяностых дожили и отец с Николаем. Папа умер в 1993-м. По нему поминки делали на базе в Тарасовке. Прямо в здании. Старое деревянное здание гостиницы, где раньше жили футболисты, уже снесли. Сколько мы там времени когда-то провели, господи!.. Там же и сборные жили – баскетболистки, штангисты…

Николай, если исходить из того, что он родился в 1902 году, прожил девяносто четыре – и работал до последнего. Со здоровьем у него все было в порядке, он никогда не болел и после девяноста лет еще в баню с командой ходил.

У меня был с ним разговор осенью 1995-го. Он еще не болел и позвал меня к себе в кабинет в офисе «Спартака». Тогда как раз женщину генеральным директором назначили, Нечаеву. Это ему не понравилось. Помню, была глубокая осень, и он почему-то сидел в своем кабинете в пальто и, по-моему, даже в кепке. Жаловался, что и на работе у него из-за этой Нечаевой не ладится, и внучка разошлась с внуком Сергея Королева, великого конструктора.

– Вот такая у меня жизнь… А тебе я чем-то могу помочь?

Я сказал категорически: ничего, дядя Коля, мне не надо. Я не бедствовал никогда. Не зарабатывал, как сейчас олигархи, но как у директора зарплата была приличная. Единственный случился с ним такой разговор по душам.

Был там еще в клубе одноглазый парень… как его? А, Есауленко. С ним Николай Петрович вроде ладил. Но его непререкаемая власть в клубе пошатнулась. Эта дама, которая ничего в футболе не знала, сделала так, что он не мог нормально работать.

А вот с Романцевым у него были прекрасные отношения. Он ведь его и привел, старшим тренером сделал. И до конца, по-моему, между ними все было хорошо. Но хозяином в клубе дядя Коля с какого-то времени быть перестал. Какой там нынешний хозяин, Федун, не знаю, с ним не знаком. Как я понимаю, для него «Спартак» – некая категория бизнеса. Но если не он, кто деньги давать будет?..

В больницу Николай Петрович ложиться не хотел ни в какую. Толком не знаю даже, какая болезнь привела к его смерти, но – девяносто четыре года! И так или иначе нельзя считать, что это произошло совсем неожиданно. Однако длилась эта болезнь недолго. Как-то быстро он сгорел, за несколько месяцев. И покоится теперь на центральной аллее Ваганьковского. Кто смог пробить такое престижное место – понятия не имею.

Всей семьей собираемся по торжественным датам. Вот восемьдесят лет Ляле было, семьдесят пять – мне. Наташка созвала на 25-летие со дня смерти Андрея.

Неплохо бы создать музей братьев Старостиных, но для этого нужны люди, которые будут этим заниматься. А я еще недавно инсульт этот перенес. И максимум, на что меня хватает, – иногда ездить на работу на собрания акционеров.

Я вот все думаю – дожить бы до открытия спартаковского стадиона. Меньше года уже осталось. Тем более что и база теперь будет там, в Тушино. Представить только: на месте бывшего аэропорта появится и стадион, о котором все столько лет мечтали, и новая Тарасовка!..

И я очень хочу это увидеть.

* * *

Он увидел. И до чемпионства дожил.

Андрей Петрович-младший скончался в 2018-м. Но в день 99-летия клуба, 18 апреля 2021 года, в матче «Спартак» – «Уфа» первый удар по мячу нанесла Елена Николаевна, дочь Николая Петровича. Дай ей бог здоровья.

А всем нам – памяти о великих братьях, основавших «Спартак».

Никита Симонян

«Василий Сталин сказал: “Спасибо за правду. Играй за свой ”Спартак“»

Пусть ему в то время было не девяносто пять лет, как сейчас, а восемьдесят четыре, но, часами завороженно слушая Никиту Павловича, в это невозможно было поверить. Перед глазами живой легенды мирового футбола (именно так назвал Симоняна в разговоре со мной тогдашний президент ФИФА Йозеф Блаттер) прошла почти вся история «Спартака», память его – феноменальна. Всем, у кого есть возможность и кому небезразличны красно-белые цвета, с ним надо говорить и говорить. Записывать и записывать. Не делать этого – преступление, в чем я лишний раз и убедился, на протяжении четырех часов наслаждаясь беседой с Никитой Павловичем – четырехкратным чемпионом СССР в качестве игрока «Спартака» и двукратным – в роли его главного тренера (еще один раз он выиграл первенство во главе ереванского «Арарата»).

Мы общались в спорткомплексе «Олимпийский», ныне снесенном, во время Кубка чемпионов СНГ 2010 года. За окном леденила кровь январская стужа, а в пресс-центре арены на проспекте Мира я с каждой минутой все больше погружался в совсем другую жизнь. С точки зрения души и человеческих отношений – несравнимо более теплую. И естественную. Такую, каким в симоняновские годы был сам «Спартак».

Никита Павлович и сейчас говорит громко, красиво, чеканя каждое слово. А уж тогда… Какой это был подарок пожилым сотрудникам пресс-центра Кубка Содружества – вы не представляете. Я краем глаза видел их лица. Они замерли, напрочь забыв о суете. Перед ними заново разворачивалась история их молодости, их футбола.

* * *

– 26 декабря 2009 года на стадионе имени Игоря Нетто на Преображенке я участвовал во встрече ветеранов «Спартака» многих поколений. Такие встречи в последние годы вошли в добрую традицию. Клуб собирает чуть ли не до ста человек, поздравляет с наступающим Новым годом, накрывает стол, вручает подарки. И это здорово, потому что позволяет всем нам чувствовать себя одной семьей. От олимпийских чемпионов Мельбурна‑1956 – Парамонова, Исаева, Ильина и меня – до ребят, игравших в «Спартаке» в девяностых годах. Я одиннадцать лет отдал родному клубу как игрок, еще столько же – как старший тренер, и мне есть чем поделиться, что вспомнить. Многим другим – тоже. Убежден, что без идеалов и традиций настоящего клуба быть не может. И на таких вот предновогодних встречах мы острее ощущаем необходимость в преемственности поколений.

Сейчас в это трудно поверить, но судьба складывалась так, что я должен был стать торпедовцем. Переехав в 1946-м в Москву из Сухуми, играл за «Крылья Советов». Но в 1948-м эта команда заняла последнее место, и ее было решено распустить, а игроков по разнарядке распределить в другие клубы. Вот меня и направили в «Торпедо».

Но я хотел в «Спартак». Ведь туда из «Крыльев» перешли оба тренера – Абрам Дангулов и Владимир Горохов, и они позвали меня с собой. Сказали, что сделают из меня второго Боброва, лучшего бомбардира ЦДКА 1947 года, чье имя гремело повсюду.

У Горохова, которого считаю своим вторым отцом, я три года проспал на сундуке в темном чулане. С жильем тогда, после войны, был полный караул, люди в основном жили в бараках. Вот Горохов меня и приютил. Но спать, кроме чулана и сундука, было негде: я подкладывал матрац – такая вот «кровать» и получалась. Бывало, что они с женой приглашали меня в свою комнату, но спустя неделю Владимир Иванович начинал ходить вокруг меня и сопеть.

– Понимаю, вам нужно супружеские обязанности выполнять, – кивал я. И шел на свой сундук.

Этому человеку принадлежала инициатива пригласить меня из Сухуми в «Крылья», когда я во время сборов сыграл два матча против их юношеской команды. Горохов стал для меня родным, и мне невозможно было представить, что придется играть против его команды.

И я подал заявление в «Спартак». Была и другая причина: в нападении «Торпедо» блистал Александр Пономарев, и я, еще неоперившийся, понимал, что конкуренции с ним не выдержу. Много лет спустя Пономарев говорил мне, что зря я не пошел в «Торпедо» – ставили бы нас вдвоем, и мы терзали бы всех. Но сомневаюсь. Потому что по характеру Пономарев был ярко выраженным лидером и, окажись я результативнее его, он воспринял бы это очень болезненно. Конкуренции не потерпел бы. Так что я все решил правильно.

Но официально я должен был оказаться в «Торпедо», и устроить переход в «Спартак» было непросто. Как-то рано утром за мной приехала машина. И отвезли меня не к кому-нибудь, а к директору будущего ЗИЛа – тогда он назывался ЗИС, Завод имени Сталина – Лихачеву, человеку влиятельнейшему. Если бы тот наш разговор сейчас показали по телевизору, было бы сплошное «пи-и» – мат шел через слово.

– Как ты до такого додумался – за этих тряпичников играть?! – бушевал Лихачев.

Я все это выслушал и сказал:

– Иван Алексеевич, все-таки я хочу в «Спартак».

– Ладно, иди играй за свой «Спартак», – резюмировал директор. – Но запомни, что тебе дороги в «Торпедо» никогда больше не будет, даже если у тебя на заднице вырастут пять звездочек.

Ну это я смягчил, задница была на букву «ж».

Живя в Сухуми, я слушал радиорепортажи, заочно знал капитана «Спартака» Андрея Старостина, знаменитых вратарей – Акимова, Жмелькова. Николай Петрович мне потом говорил, что Жмельков – самый сильный вратарь в истории «Спартака», в тридцатых годах за один сезон он взял восемь пенальти! Сказать, что я прямо-таки болел за «Спартак» в то время, не могу. Главной причиной были тренеры.

* * *

Упорство, необходимое для отстаивания своего права играть за «Спартак», мне нужно было проявлять не только при переходе. В 1951-м, когда я уже играл и вовсю забивал за красно-белых, мы с командой находились в санатории имени Орджоникидзе в Кисловодске. Пошли в санаторный клуб. И вдруг слышу:

– Симонян, на выход!

Выхожу – а там стоит Сергей Капелькин, бывший игрок ЦДКА, и Михаил Степанян. Оба они были адъютантами Василия Сталина – сына вождя и патрона команды ВВС.

– Никита, есть разговор…

Повезли на госдачу, которая была невдалеке от санатория. И начали:

– Василий Иосифович приглашает тебя в команду. Можешь себе представить – вы с Бобровым будете сдвоенным центром, всех на части порвете!

– Из «Спартака» никуда не уйду, – отрезал я.

Попытались зайти и с другой стороны: мол, Василий Иосифович, как депутат Верховного Совета СССР, приглашает тебя на прием. На меня не подействовало и это. Хотя условия он для игроков создавал фантастические – квартиры, которые тогда были наперечет, и прочее.

Самым действенным оказался третий способ – накачали меня спиртным, причем, сволочи, прилично накачали, ха-ха. А потом говорят:

– Слушай, ну ты можешь себе представить: командующий послал военно-транспортный самолет, шестерых летчиков, нас, двух м…ков – и мы приедем, не выполнив задания. Что он с нами сделает?! Никита, знаешь что, давай поедем – а если ты хочешь отказаться, то сделай это у Василия Сталина.

В трезвом состоянии я бы от такой затеи отказался, а тут махнул рукой: ну ладно, поедем. Привезли меня в аэропорт Минвод, в самолете накрыли мехами, за время полета я отоспался.

В Москве нас встречал полковник Соколов, который потом повел себя по отношению к Василию как последний гад. Отвезли меня на Гоголевский бульвар, дом семь, где Сталин-младший жил. Каждый раз, когда проезжаю эти места, вспоминаю…

Посадили меня на диван – и тут выходит Василий Иосифович в пижаме. Мне показалось, что он был уже подшофе. Но, может, только показалось.

И начал с ходу:

– Я поклялся прахом своей матери, что ты будешь у меня в команде. Отвечай!

Может быть, в силу молодости и непонимания серьезности ситуации о последствиях я не подумал. И сказал, что хочу остаться в «Спартаке». Сталин неожиданно спокойно отреагировал:

– Да? Ну иди…

Я побежал вниз. А за мной – его адъютанты. Бегут – и говорят, что командующий просит меня вернуться.

А тогда первым секретарем Московского областного комитета партии был Никита Хрущев, городского – Иван Румянцев. И Василий сказал:

– Слышал, ты боишься препятствий со стороны Хрущева и Румянцева? Если в этом дело, то не волнуйся, я с ними договорюсь, улажу.

– Да нет, Василий Иосифович, – отвечаю я. – Прекрасно понимаю, что, если дам согласие, через пять минут буду в вашей команде. Но, знаете, в «Спартаке» благодаря партнерам и тренерам я вроде бы состоялся как игрок. Разрешите мне остаться в «Спартаке».

Вот это его подкупило. Он тут же обратился к своим – а их там было человек шесть-семь:

– Вы слышали? Правда лучше всех неправд на свете! Спасибо, Никита, что ты сказал мне правду. Иди играй за свой «Спартак». И запомни, что в любое время, по любым вопросам ты можешь обратиться ко мне и я всегда приму тебя с распростертыми объятиями.

Но и это еще не конец истории. Жил я тогда на Песчаной, и часов в девять-десять вечера раздался звонок в дверь. Я решил: опять за мной. Открываю – стоит солдатик. И протягивает мне, как сейчас помню, форму № 28 со звездочкой: «Вам билет на поезд в Кисловодск». Мало того, тут же позвонил Виктор Макаров, который в свое время был председателем Российского совета «Спартака», но Сталин-младший переманил его в ВВС:

– Никита, командующий просил проводить тебя на вокзал и ждать, пока не исчезнет последний вагон. Ты ему понравился за правду, а время-то позднее, сам понимаешь…

– Да доберусь я, Виктор Иваныч, что вы!

– Ну если командующий при встрече спросит тебя, скажи, что я тебя проводил.

Я уехал, и обошлось без всяких приключений. Возвращаюсь в Кисловодск. А меня уже все хватились, никто не может понять, что происходит.

– Где ты шлялся, б…?!

А я решил их разыграть. Подбоченился и говорю:

– Как вы смеете так разговаривать с офицером Советской армии?

– Каким еще офицером?

– Офицером и игроком команды ВВС.

– Не говори глупости.

– Не видите, что ли?

И показываю им эту самую форму № 28.

– Спартаковские болельщики тебе за это морду набьют, – с чувством ответили мне. – И правильно сделают.

Только тут я и объяснил, что это розыгрыш. И рассказал, как все было на самом деле.

Вскоре после смерти отца Василий Иосифович на восемь лет оказался в заключении, которое провел во Владимирском централе. И когда он уже освободился, я как-то ужинал в ресторане «Арагви» и на выходе встретил его.

– Ой, Никита, здравствуй! Как я рад тебя видеть!

Обнялись. Он предложил как-нибудь встретиться, сказал, что ему страшно хочется поговорить о футболе. Я ответил, что готов в любое время. Но вскоре он сбил на машине какую-то старушку, и его отправили на поселение в Казань, где он позднее и умер. А упомянутый мною полковник Соколов, сволочь, дал показания на суде, что, когда я вышел из особняка, в котором Сталин переманивал меня в ВВС, Василий якобы дал указание пристрелить меня где-то из-за угла.

Его похоронили в Казани, но потом перезахоронили на Троекуровском кладбище в Москве. И я каждый раз, когда туда приезжаю, приношу цветы на его могилу. Все-таки в то время он так отнесся ко мне. Не сломал жизнь.

* * *

О причинах многих переходов из одной команды в другую болельщики тогда и не догадывались. Вот, к примеру, случай с Сергеем Сальниковым. Как народ был возмущен, когда он в 1950 году ушел из «Спартака» в «Динамо»! Посчитали это предательством из предательств. Освистывали нещадно. Более того – его и партнеры в «Динамо» игнорировали, тот же Бесков. Мы это видели.

А на самом деле он перешел из благородных побуждений. Его отчим, к которому он с большим уважением относился, по какой-то причине был арестован. Для того чтобы его вытащить из мест не столь отдаленных или по крайней мере как-то облегчить судьбу, Сальников в «Динамо» и перешел. Но после того как отчим вышел из заключения, Сережа тут же вернулся в «Спартак».

За это с него сняли звание заслуженного мастера спорта. Но переход разрешили. Помню, играем мы в Донецке (тогда город еще назывался Сталино), и приходит телеграмма: «Лишился заслуженного, приобрел вас» – копия этой телеграммы есть в музее «Спартака». Болельщики спартаковские его быстро простили. Не так отнеслись, как зенитовские к Володе Быстрову, когда он вернулся в Санкт-Петербург…

У меня с переходами, как вы уже поняли, тоже историй хватало. Я ведь мог не только в «Торпедо», но и в тбилисском «Динамо» оказаться. В 1946-м, когда я в «Крылья Советов» перешел, из-за погодных условий игру первого тура чемпионата Союза, по удивительному совпадению, провели в родном Сухуми. Играли против «Динамо‑2», которое потом превратилось в минское «Динамо». Мы выиграли 1:0, я забил, но дело не в этом, а в том, что в день той игры без объяснения причин арестовали моего отца и произвели в доме обыск. Чуть погодя ему сказали:

– Пусть твой сын едет в тбилисское «Динамо» – и мы тебя отпустим.

Отец, гордый человек, ответил:

– Я ни в чем не виноват, а сын пусть играет там, где хочет играть.

У этой истории, к счастью, удачный конец: отца выпустили. О том разговоре он мне уже много позже рассказал. А в тот день я играл, уже зная о его аресте. И имел все основания опасаться за собственную судьбу. Был у меня один знакомый, работавший в комендатуре НКВД, и он сказал мне:

– Никита, у меня есть информация, что после игры тебя должны арестовать и отправить этапом в Тбилиси.

Ко всему прочему, в том матче я еще и травму получил, ходить без боли не мог. Но не поехал со стадиона вместе с командой, а втихую пошел вместе с Абрамом Христофоровичем Дангуловым пешком к сухумскому железнодорожному вокзалу. Сели в поезд и сошли не в Сочи, а на предыдущей станции: мало ли, прознают и встретят. Более того, ребята из «Крыльев», которым я все рассказал, после матча взяли меня в кольцо и вывели со стадиона так, чтобы никто не мог подобраться.

Но на следующий год мне в Тбилиси все-таки пришлось съездить. Тогда в Грузии, и в частности в Абхазии, начались репрессии против нацменьшинств – скажем, из Сухуми отправили два состава греков в Среднюю Азию. И когда председатель НКВД Абхазии Гагуа сказал, что меня «приглашают поговорить» в Тбилиси, родители сказали: сынок, поезжай, а то ведь и нас могут куда-нибудь выслать. Дядю моего, кстати, в итоге все-таки отправили в Среднюю Азию, он там и умер. А родителей не тронули.

Кстати, когда меня спрашивают о секретах долголетия, думаю, что это в первую очередь гены. Если бы мой отец не был очень тяжело ранен во время немецкой бомбежки Сухуми, после чего год неподвижно пролежал, то наверняка прожил бы намного дольше. Я не святой человек. Всегда привожу в пример классика, Андрея Петровича Старостина. Ему было под восемьдесят, и на вопрос: «Как здоровье?» – он отвечал: «Грамм на сто пятьдесят»…

В Тбилиси меня встречал великий Борис Пайчадзе. Отвел к заместителю министра внутренних дел Грузии полковнику Гуджабидзе. Он начал:

– Слушай, за кого ты играешь? И грузин, и армян в Москве чурками называют, абреками. Надо играть за Грузию. Мы тебе все сделаем! Дом надо? Дом сделаем!

Я начал изворачиваться:

– Мне в Москву нужно съездить за паспортом.

– Какой паспорт?! Завтра у тебя будет новый паспорт. Захочешь – Симонишвили будешь!

Я вернулся в гостиницу и понял: нет, ни за что не останусь. Написал письмо глубоко мною уважаемому Борису Пайчадзе с извинениями – и уехал.

Все мы на своей шкуре испытали, что такое была та диктатура. Взять хотя бы расформирование в 1952 году «команды лейтенантов», после того как ее костяк в составе сборной СССР проиграл на Олимпиаде в Хельсинки. Я в ту команду, хоть и был лучшим бомбардиром двух последних чемпионатов страны, не попал: в Леселидзе, где тренировались два состава национальной команды, побывал, но дальше дело не пошло.

Хоть мы, спартаковцы, и были конкурентами армейцев, но оказались в шоке от решения о расформировании. Не помню, чтобы хоть кто-то злорадствовал. Правда, если и обсуждали эту тему между собой, то негромко и осторожно – во всех командах имелись стукачи, система без этого обойтись не могла. Кто именно «стучал», конечно, не знали, но это всегда надо было иметь в виду.

Тем не менее я и тогда считал, и сейчас уверен, что роспуск армейской команды был настоящим преступлением перед отечественным футболом. Потребовалось немало лет, чтобы команда возродилась. А к нам в «Спартак» тогда из армейского клуба пришли Всеволод Бобров и Анатолий Башашкин – футбольные гиганты! Правда, играть со Всеволодом Михайловичем было непросто, поскольку он был настолько жаден до мяча, что, будучи открытым или закрытым, в любой ситуации просил отдать ему пас.

Но какой же это был мастер! До сих пор не могу забыть матч в Киеве, когда один из защитников киевлян грубо выкинул его на гаревую беговую дорожку и Бобер разодрал себе лицо и плечо. Счет тогда был 0:0, но он разозлился и во втором тайме с двух моих передач забил два фантастических гола. И «Спартак» выиграл 2:0. Так что он, пусть и был великим армейцем, внес вклад в историю нашего клуба не только как тренер – чемпион хоккейного «Спартака», но и как форвард футбольного.

Наши болельщики приняли Боброва и Башашкина хорошо. Отношения между поклонниками «Спартака» и армейцев были доброжелательными или, по крайней мере, нормальными. Главным врагом и для одних, и для других были московские динамовцы. Многие спартаковские и армейские игроки тоже дружили – я, например, с Башашкиным (в пору, когда он играл за «команду лейтенантов»), Деминым, Николаевым. И в «Спартак» Бобров с Башашкиным шли с охотой, не из-под палки, потому что играть-то после роспуска их команды надо было. Хотя это тоже были переходы по разнарядке: их отправили к нам, других армейцев – в другие команды.

Те болельщики отличались от нынешних тем, что после игры поклонники команд-соперниц шли разливать на троих. Но где два человека из противоположных лагерей найдут третьего? Они кричали: «Так, кто Башашкин?» А дело было в том, что этот великий защитник играл под третьим номером. «Башашкин» всегда находился. Люди не дрались, не били друг другу морды, а мирно обсуждали исход игры.

* * *

Для меня дата рождения «Спартака» – 19 апреля 1935 года. До того были разные названия, разные клубы, в которых играли не только спартаковцы, но и торпедовцы, динамовцы, железнодорожники. Он назывался и «Пищевик», и «Красная Пресня», и «Трехгорка». Что же касается столетия клуба, то, извините меня, отношусь к этому не то чтобы негативно, но спокойно. Мой «Спартак» родился в 1935-м. Для братьев Старостиных, а мы долго проработали вместе, датой рождения клуба тоже была эта дата, и я с ними полностью согласен.

Вообще, Николай Петрович – мой кумир. Это человек, который создал «Спартак», он, по сути, и дал мне дорогу в тренерскую жизнь. На поминках его супруги, Антонины Андреевны, я сидел рядом с Андреем Петровичем и Александром Петровичем. И оба говорили о брате, что он великий человек и нельзя это забывать! Абсолютно с ними согласен, для меня он человек «Спартака» номер один.

При Абраме Дангулове «Спартак» после неудачных сороковых годов начал путь к возрождению, выиграв в 1950-м Кубок СССР. Причем по ходу турнира мы обыграли и еще не расформированную команду армейцев, и «Динамо». Благодаря тому Кубку я обзавелся первой своей отдельной квартирой.

До того, после трех лет дома у Горохова, я жил в 15-метровой комнате на улице Горького, ныне – Тверской, на десятом этаже. Малоприятная история. В той «трешке» жил бывший зам Сергея Кирова в Ленинградском обкоме партии Александр Угаров. Потом он был назначен на ту же должность второго секретаря в Москве, а затем его репрессировали. Сына тоже посадили, а комнаты раздали другим людям, в том числе мне. Я ничего об этом не знал – и хорошо. Трудно было бы жить в таком месте, зная его историю. Узнал гораздо позже.

А когда «Спартак» выиграл Кубок СССР в 1950 году, председатель Мосгорисполкома Яснов, наш болельщик, помог почти всей команде решить жилищные трудности. Я получил свою первую полноценную квартиру, «двушку», – на Новопесчаной улице.

При Дангулове и Горохове, тренерах, с которыми я перешел из «Крыльев Советов», мне дважды подряд удалось стать лучшим бомбардиром чемпионата СССР. В 1950-м я установил тот самый рекорд – 34 гола за первенство, – который удалось побить только Олегу Протасову.

О том, насколько честными были многие из тех голов Олега в «Днепре», говорилось много. Но я к коллеге, несмотря ни на что, отношусь с уважением. Мы сотрудничали в период работы в сборной Лобановского. И ни разу я даже намеком на тот рекорд ему не указал. Но и он на откровенный разговор со своей стороны не шел. Только сам Протасов знает, можно ли получать удовлетворение от таких голов. Когда я видел, как в последнем туре забивались два мяча «Торпедо», – это был просто абсурд. Там вокруг вообще никого не было!

Когда ребята по поводу того рекорда все время над ним подтрунивали, он склонял голову и молча шел в раздевалку. Я ни разу не дал повода для того, чтобы он затаил на меня обиду. В порядке юмора приведу пример. В первом круге Олег забил то ли восемь, то ли девять голов, а во втором круге начал идти на побитие рекорда, забивая в каждом матче по два-три гола. И вот однажды в комнату, где были тренеры и администраторы сборной, вдруг зашел главный тренер «Днепра» Владимир Емец. Борис Кулачков, наш администратор, сказал ему:

– Владимир Александрович, как же так, всем же видно, что вы тащите и договариваетесь, чтобы Протасов побил рекорд Палыча. Но Палыч забивал честные голы.

Этот остроумный стервец сделал паузу и бросил в ответ такую фразу:

– А Стаханов?

Стало ясно, что рекорд будет побит. Но удовлетворен ли Протасов этим достижением – не знаю. Я бы все эти подготовленные мячи специально посылал подальше от ворот, но каждому свое. А то, что он отличный и выдающийся игрок, – без сомнений. Но пошел на это, его дело, такие ценности у людей.

А когда для прессы Олег говорит о том, что на него тогда играла вся команда, хочется спросить: «Скажи, пожалуйста, а всем остальным игрокам вашей команды специально сказали не открываться?» Ведь видно было – все пассивны, стоят на месте, и открывается только один Протасов, которого почему-то не преследуют защитники. Хотя опасность исходит от него одного. То, что разговоры на эту тему ведутся до сих пор, Олегу наверняка неприятно.

Впрочем, вернусь к тем временам, когда такое было невозможно. Тренер Дангулов был уникальным человеком. Со всеми игроками разговаривал на «вы». Матом он на моей памяти выругался только один раз, и единственный же раз за всю мою жизнь из раздевалки проигравшей команды раздавался гомерический хохот. У нас была серия неудач – проиграли в Риге, «горим» в Киеве 0:2. В перерыве он увидел фибровый чемодан Олега Тимакова, подошел к нему – и как двинет ногой этот чемодан, что тот под лавку улетел! И крикнул:

– Да вы, б…ди, наконец будете играть или нет?!

Эта фраза и такое поведение настолько не вязались с личностью Абрама Христофоровича, что мы все дружно… заржали. А потом приехали в Москву – и нас прорвало! Одним шесть забили, другим семь. То есть, выходит, помогла такая мера воздействия!

Бытует стереотип, что в советские времена все тренеры были сплошь диктаторами и на них наложил отпечаток стиль того времени. Не согласен. Взять, например, Бориса Аркадьева – не просто выдающегося тренера, но и образованнейшего, интеллигентнейшего человека. Тренер «Крыльев Советов» Александр Абрамов как-то поинтересовался у него:

– Борис Андреевич, а какие меры вы принимаете, узнав, что ваша команда после игры нарушила режим?

Тот ответил:

– Александр Кузьмич, а после игры меня эта банда не интересует!

Это был самый настоящий западный профессиональный подход. А потом Аркадьев еще и добавил:

– Берегите нервную систему. Как? Очень просто. Лично я после игры прихожу домой, наполняю ванну теплой водой, отключаю телефон и читаю в ванне книгу.

Так же и Гавриил Качалин. Демократ до мозга костей! Но именно он выиграл с советской сборной первый Кубок Европы, Олимпийские игры, а его тбилисское «Динамо» впервые стало чемпионом Союза. Потому что при всем воспитании у Гавриила Дмитриевича была достаточная требовательность к игрокам, к атмосфере в команде, к тренировочному процессу. Мы просто умирали на поле за Качалина, поскольку это был потрясающий человек. Поэтому не важно, кто тренер по стилю – либерал или диктатор. Главное, чтобы он выигрывал.

Константин Бесков по характеру был совсем другим. В середине восьмидесятых, когда он работал в «Спартаке», я спрашивал Николая Петровича Старостина:

– Как вам работается с Константином Ивановичем?

– Ну что тебе сказать? – вздыхал Старостин. – Можешь посчитать: год работы с Бесковым – за три, а я с ним работаю уже восемь лет.

Закоренелый трезвенник, Николай Петрович еще и пожаловался мне, что Бесков выпивает. Я в годы работы тренером не представлял себе, что можно до игры выпить даже пятьдесят граммов водки или коньяка. А Старостин говорил:

– Представляешь, Никита, раньше он выпивал до игры, потом стал выпивать после игры, а сейчас – и в перерыве!

Я смеялся:

– Да ладно, Николай Петрович, тут вы уж загнули.

– Нет-нет! Пока он делает указания на вторую половину, в массажной Миронов ему уже готовит. Команда уходит из раздевалки, он – хлобысь! – и пошел.

Но удар Костя, надо сказать, держал. Мог ведро выпить – и не опьянеть. Как и Лобановский. Тот вообще наутро вставал и – на пробежку. Со временем, правда, заменил ее ходьбой.

Притом что у Лобановского результаты были выше, определенные достоинства Бескова нельзя было не отметить. У него был очень хороший вкус на подбор игроков и способность добиться от них прогресса. Это было очень важно, как и комбинационный стиль игры, который он проповедовал. Константин Иванович бывал очень недоволен, если команда выигрывала, но не показывала зрелищного футбола. И все же за почти сорок пять лет работы выиграть всего два чемпионата и три Кубка – на мой взгляд, слишком мало.

Николай Петрович говорил, что в решающие минуты главных матчей Бесков трусил. А перед ними – перегибал с жесткостью. Мне рассказывали, что за день до финала Кубка СССР 1981 года против ростовского СКА команда собралась в холле базы в Тарасовке, игроки шутили, смеялись. Вошел Бесков, увидел все это – и «понес» на них:

– Вы что тут веселитесь? Пошли на собрание!

И на том собрании как начал их чихвостить часа на два – чуть ли не до половины первого ночи сидели. Все позитивное настроение, ожидание долгожданного финала ушло, возникла напряженность – и на следующий день «Спартак» проиграл.

А освободили Константина Ивановича из «Спартака» потому, что он сам хотел уволить Николая Петровича, а также Юрия Шляпина и директора базы в Тарасовке. Летом Бесков написал заявление об уходе – его не удовлетворили, но не разорвали, а положили под сукно. А потом, когда он хотел провести против них эту акцию, – вытащили. Так мне, по крайней мере, рассказывал сам Старостин.

Кстати, что касается Лобановского, с которым мы много лет проработали вместе в сборной СССР, то, невзирая на всю конкуренцию его киевского «Динамо» со «Спартаком», не слышал от него ни одного не то что оскорбительного, а даже обидного, ироничного слова в адрес красно-белых. Он был тренером с большой буквы и относился к конкурентам с большим уважением. Без любви – это конечно. Но без всякой личной неприязни.

Также миф – его неприязнь к Федору Черенкову, которого он якобы поэтому не брал на чемпионаты мира и Европы. Валерий Васильевич боялся за его здоровье. Учитывая те высокие нагрузки Лобановского, которые были равнозначны для всех. Щадящего режима не было ни у кого.

* * *

Меня всегда удивляло, что «Спартак» стали называть «мясом», а уж когда молодые игроки современного поколения стали демонстрировать футболки с надписью: «Кто мы? Мясо!» – удивило еще больше. При чем тут мясо? Вот ЦСКА «конями» давным-давно стали называть, спартаковские болельщики еще много десятилетий назад придумали четверостишие:

Вот раздался стук копыт,

Показалось дышло.

Это ваше ЦСКА

Из конюшни вышло!

А «мяса» в отношении «Спартака» не было. Несмотря ни на какую промкооперацию, помогавшую команде. Было слово «тряпичники», сформулированное, как я уже рассказывал, директором ЗИСа Иваном Лихачевым. А во времена братьев Старостиных спартаковцев называли – «бояре». Вроде как привилегированное общество – театры, бега… Это объяснялось богемным образом жизни, который многие спартаковцы вели.

Но я не хотел бы, чтобы «Спартак» опять стали называть «боярами». Дело прошлое. А недоброжелатели тогда называли нашу команду «тряпичниками», поскольку «Спартаку» помогали частные артели, за ним не стояло никаких силовых структур, министерств и больших заводов. Меня, например, «Спартак» на какое-то время прикрепил к артели «Восточные сладости». Так что, на мой взгляд, команда действительно – народная!

По части богемности особенно выделялся Андрей Петрович Старостин. У него жена была цыганка, Ольга Николаевна. И стиль его жизни я бы назвал цыганщиной. Преферанс, бега, театр… Старостины привлекли к «Спартаку» интеллигенцию и сами были интеллигентами до мозга костей.

Михаил Михайлович Яншин был его близким другом. Андрей Петрович с Николаем Петровичем антиподы были, и проявлялось это даже в том, что если один говорил: «Он здорово играет!», второй обязательно возражал: «Да он играть не умеет!» Спорили до хрипоты. Третий брат, Александр Петрович, тоже с ними всегда не соглашался.

Помню такой случай, когда я тренировал «Спартак». Играем в Москве со «Стоук Сити» – командой, за которую в свое время выступал сам Стэнли Мэтьюз. Первый тайм в воротах Маслаченко, на второй я поставил Лисицына[3]. После игры заходит в раздевалку Александр Петрович, весь красный. Пили они водочку, и, думаю, граммов семьсот в нем уже бултыхалось. И говорит:

– Да, здорово второй тайм сыграл Маслаченко!

– Играл-то Лисицын! – фыркает его брат Андрей.

– Да пошел ты!

– Но я же тебе говорю, что играл Лисицын!

– А я тебе еще раз говорю: пошел ты!

– Ну ладно, ты у Никиты спроси, он же тренер.

– Александр Петрович, второй тайм играл Лисицын, – подтверждаю я.

Тот делает паузу и резюмирует:

– Да? Все равно здорово сыграл!

Обсуждения эти, конечно, велись не при игроках, которые были в душе. Стояли в сторонке и спорили.

Мы, еще будучи игроками, знали, что Старостины родили «Спартак», и нам они казались чуть ли не инопланетянами – по степени уважения, которое мы к ним испытывали. Даже заочно, когда они еще были в заключении. А уж потом, когда Николай Петрович стал начальником команды, не было случая, чтобы он перед игрой не поднял наш дух. Андрей Петрович тоже часто появлялся в команде, Александр – меньше, а Петр – почти никогда.

Бывало, Николай Петрович спрашивал Гуляева:

– Николай Алексеевич, сколько вам времени нужно на установку?

– Ну, минут двадцать…

Двадцать минут Гуляев говорил, и, когда время выходило, Старостин стучал карандашом по графину.

– Сейчас-сейчас, Николай Петрович, заканчиваю!

Старостин брал слово и говорил прямо противоположные вещи тому, что только что прозвучали! Установка установкой, а настрой всегда был за Старостиным. Поэтому мы его и прозвали Чапаем. Чапаев же в фильме с картошкой в руке говорил: «Как выступать будем, командиры?» – «Так-то и так-то». А он – раз им картошкой! «То, что вы говорили, наплевать и забыть, а теперь слушать, как я командовать буду!» Вот Старостина и прозвали – Николай Чапаев. И ему это нравилось.

* * *

Лично не спрашивал у Николая Петровича, правдива ли каноническая история, что братья размышляли, как бы назвать новую команду, и тут его взгляд упал на книгу Рафаэлло Джованьоли «Спартак». Но, думаю, этой версии надо придерживаться. Хотя говорили и то, что Александр Косарев, секретарь ЦК комсомола, участвовавший в основании клуба, предложил название «Спартак», поскольку в те годы Гитлеру в Германии противостояло Спартаковское движение. Помню даже стихи Михаила Светлова:

Мы шли под грохот канонады,

Мы смерти смотрели в лицо.

Вперед продвигались отряды

Спартаковцев, смелых бойцов.

Но ведь и те спартаковцы взяли свое название из великой истории о гладиаторе, воспетой Джованьоли в XIX веке. Так что в любом случае корни – оттуда.

Авторитет у Николая Петровича был сумасшедший. Того же Гуляева Старостин ценил за его трудолюбие. Николай Алексеевич на самом деле был такой вол, который мог пахать с утра до ночи. Но такой изюминки, как у того же Бескова, конечно, у него не было. И наши игроки в пятидесятых годах по уровню превосходили своего тренера.

Помню, построил он нас и говорит:

– Мальчики, у нас сейчас пробежка – вокруг поля три круга.

Потом, глядя в блокнот, стал перечислять упражнения. Закончил, и тут подает голос Игорь Нетто, капитан:

– Этими глупостями мы заниматься не будем.

Выходит на поле Старостин – прямо с электрички. Видит, что страсти закипают, и сразу:

– В чем дело?

– Как в чем, Николай Петрович? – возмущается Нетто. – Они не дают нам тренироваться, нуднятину какую-то предлагают! Мы же хотим пропотеть, нагрузиться!

У Гуляева были большие паузы между упражнениями, а Нетто понимал, что команде нужна более интенсивная работа. Мы хотели работать больше, чем тренеры предлагали!

Старостин видел это и говорил:

– Слушай, Николай Алексеевич, неужели ты не видишь, что имеешь дело с профессионалами? Ну дай им тренироваться так, как они хотят. Они же не отлынивают, а, наоборот, желают нагрузиться.

Думаю, что на панно с великими игроками и тренерами «Открытие Арены», которую я люблю, должен быть Николай Гуляев. Он – один из всего двоих людей в истории клуба, которые выигрывали золотой дубль и как игроки, и как тренеры. Причем делал это два раза как игрок и один раз как тренер. Да, ему выпало работать, наверное, с лучшим поколением в истории клуба. Но не зря же Николай Петрович называл его «мулом» – за то, что он мог пахать двадцать четыре часа в сутки!

Въедливый был, педантичный. Иногда с перебором. Старостин рассказывал мне:

– Никита, представляешь, играем с «Миланом». 21 марта 1973-го, ответный матч Кубка кубков. И сразу пропускаем. Говорю ему: «Это ж надо, твою мать: как можно на первой минуте пропустить?» Что же ответил этот ортодокс?! «Нет, Николай Петрович, на двенадцатой секунде второй минуты». – «Спасибо, – говорю, – успокоил!»

Заслуга тренера в победах пятидесятых годов, конечно, была, потому что он все-таки умел подготовить команду. Но когда мы выходили на поле, Нетто говорил:

– Так, ребята, играем в свою игру…

Серега Сальников, который до денег был несколько жадноват, не забывал вставить пару слов по этому поводу. Тогда ведь была вот какая система премиальных: победителям матча давали, по-моему, двадцать процентов от кассового сбора. И, если арена большая – как, допустим, стадион имени Кирова в Ленинграде, – это была очень серьезная сумма. А в Москве, когда на матчи с тем же «Динамо» собирались полные «Лужники», Сальников за несколько дней до игры говорил:

– Ребята, следующая игра с «Динамо», коробочка будет полна, надо подрежимить.

Ходила легенда, что Сальников – внебрачный сын Старостина. Однажды Серега спросил:

– Никита, что у нас все ходит болтовня, что я сын Николая Петровича?

– Ну да, есть такие разговоры… Очень уж вы похожи, – объяснил я.

– Никак не получается, – возразил Сальников. – Потому что мы тогда жили в Краснодаре, а Старостин – в Москве.

– Сережа, а ты не допускаешь, что «Спартак» мог приехать в Краснодар, а Николай Петрович – там познакомиться с твоей красавицей-мамой?

Старостин тоже был красавцем, который не прочь был приударить за красивой девушкой. Сальников подумал-подумал и ответил:

– Все могло быть…

Но факт, что к нему со стороны всей семьи Старостиных было особое отношение. Как к самому близкому человеку. Он поучаствовал в нашей победной Олимпиаде 1956 года в Мельбурне, когда ему было за тридцать.

Не забуду, как мы возвращались из Австралии во Владивосток на дизель-электроходе «Грузия» и отмечали праздник Нептуна. Либо сам ныряй в бассейн, либо тебя туда бросят! А свита из борцов и штангистов, которые бросали, были загримированы. Двое футболистов заперлись в каюте – Сергей Сальников и Игорь Нетто. К ним стали стучаться, хотели обоих тоже бросить в бассейн. Гениальный Сергей Сергеевич Сальников остановил их очень просто:

– Имейте в виду, если вы сейчас силой откроете дверь в каюту, я разобью зеркало. А разбитое зеркало – дурной признак.

Так и не открыли в итоге.

История с «золотым» голом той Олимпиады – удивительная[4]. На протяжении стольких лет, сколько мы ни собирались, говорили Ильину:

– Анатолий Михайлович, ты все-таки скажи, пересек тогда мяч линию до тебя или нет? Мы вас обоих считаем авторами победного гола, но ты хоть раз ответь!

Так ничего и не сказал. Хотя соглашался, что мяч линию ворот пересекал.

Но то, что он добивал, – делал правильно! И то, что они оба авторы этого гола, – это тоже, считаю, абсолютно верно.

* * *

Нетто страшно не любил, когда его называли Гусем. Прозвище это, кстати, придумали ему не игроки, а болельщики. Вспоминаю, как приехали мы в 1955 году в Египет. Игорь, величайший игрок, которого считаю лучшим футболистом в истории «Спартака», блистал. И пригласили нас на прием к послу, который, видимо, даже как следует не подготовился и спросил, кто у нас капитан. Встал Нетто, представился. И надо же было послу ляпнуть:

– Это вас Гусем называют?

Игорь покраснел и ничего не ответил. А дело было в том, что в египетских газетах между статьями о том, какой Нетто великий футболист, появился дружеский шарж: все гусиное, а к шее приделана голова нашего капитана. На заключительном приеме подходят к Игорю египетские журналисты, а переводит все наш представитель из посольства. Они показывают Нетто этот шарж и спрашивают через переводчика, понравился ли он ему. Слова «идиоты, дураки» были самыми мягкими из того, что он ответил. Но перевели репортерам так, что шарж ему понравился.

Сидим как-то в ресторане «Арагви», куда мы, игроки, по традиции шли после Центральных бань. Подходит официант. Мы всегда заказывали цыплят табака. А тут выяснилось, что цыплят нет, и нам предложили вместо них взять гуся. Коля Тищенко – он у нас острослов был – тут же среагировал:

– У нас свой Гусь есть!

Нетто начал в своем стиле шептать:

– Дурак, идиот!

Я попросил официанта сходить к шеф-повару: может, все-таки несколько порций цыплят у него для нас найдется. Но он развел руками: для вас бы всегда нашлось, если бы хоть что-то было. Однако нет, и все же он очень советует заказать хорошего, молодого гуся. Тищенко опять:

– Я же тебе сказал, что у нас свой Гусь есть. Вот он, лапчатый, сидит! – и на Нетто указывает. Тот краской налился – и уже не стесняясь:

– Баран, ты что, не понимаешь?..

Слыша это прозвище, заводился с пол-оборота!

Мы его даже за глаза Гусем не называли. Только Игорем. Не могу сказать, что партнеры его боялись, – тут больше подойдет слово «уважали». На поле он был очень требовательным. Но на него не обижались: в игре «крошил» всех, но в раздевалке быстро отходил и зла ни на кого не таил. Такие люди в команде очень нужны, и считаю, что как «Спартаку», так и сборной России капитана, подобного Нетто, сегодня очень не хватает.

Тренерам с ним было непросто. К примеру, делает Гуляев разбор. И наступает Нетто на больную мозоль. У Игоря не очень хорошо был поставлен удар, и он никогда не пользовался длинным пасом. Чтобы не ошибиться, ограничивался коротким и средним. Так вот, на разборе Гуляев ему своим гнусавым голосом говорит:

– Игорь, ты играл хорошо, но коротко.

– Я в деревенский футбол играть не буду, – взбрыкивает тот. – Почему я должен бить куда попало?

– Если бы ты играл длиннее, то было бы…

И тут Нетто, не дослушав, срывается:

– Мы же в футболе – живем! А вы в нем ничего не понимаете!

Тут уже вступает Николай Петрович:

– Слушай, Игорь, но Николай Алексеевич же хочет как лучше! Он же твой тренер!

Так, представляете, Нетто и тут отмахивается:

– Вы тоже ничего не понимаете!

Вот так мы могли поговорить между собой в пятидесятых, шестидесятых годах. И ничего страшного – поспорив, потом выходили и выигрывали. И то, что все было так демократично, – так это как раз по-спартаковски. Думаю, со дня создания клуба.

А от Нетто доставалось всем – Ильину, Сальникову… Сережа Сальников был очень техничным, и когда изображал какой-нибудь финт, а потом атака срывалась, Нетто на него набрасывался:

– Твою мать, на кухарок играешь!

По национальности Игорь был чистокровным эстонцем. И когда он начинал Сальникова уж слишком сильно «прессинговать», тот подходил ко мне и искал защиты:

– Никита, ты мне можешь объяснить, что от меня хочет этот чертов тевтонец? Мы с тобой что – хуже его играем?!

Эпитет, если честно, был не «чертов», а более крепкий. Я предлагал ему послать Нетто подальше.

Но на это решались единицы. Например, Коля Паршин – игрок не слишком техничный, но мужик прямой. Встречались как-то с «Локомотивом», игра не шла, Нетто злился. Обрушился на Паршина, назвал дубиной – тот его в ответ и послал. Приходим в раздевалку в перерыве, Николай Петрович мечется – то ко мне подходит, то к Сальникову… А Игорь сидит молча, голову опустив.

– Ну а ты, капитан, можешь повести за собой команду или нет? – спрашивает его Старостин.

– Нет, Николай Петрович, не могу, – подавленно вздохнул Игорь. – Невозможно это, если меня на х… посылают.

А со мной был случай в 1958-м. В финале Кубка СССР играем с «Торпедо». Они нас мощно придавили, но Валька Ивакин в воротах здорово сыграл. А минут за десять-пятнадцать до конца основного времени выходим с Ильиным вдвоем на одного защитника. Ильин не пожадничал, вытянул его на себя и отдал пас мне. Ворота пустые! Но я чуть затянул с ударом, и мне дали по пятке – удар у меня чуть сбился и я не попал в створ. Так бы выиграли 1:0, а теперь дополнительное время надо играть.

Видели бы вы Нетто! Он идет, сверлит меня своими белесыми глазами и кричит:

– Надо за это брать и душить, душить!

– Что ты орешь? – говорю я ему. – Я что – нарочно не забил?

– Еще не хватало, чтобы нарочно!

Во втором тайме дополнительного времени выходим с Исаевым на ворота, я получаю от него пас, укладываю вратаря и забиваю победный мяч. Выигрываем 1:0 и берем Кубок! После игры говорю:

– Ну и что ты орал? Выиграли же в конце концов!

Думаете, Нетто пошел на попятный? Как бы не так!

– Посмотрите на него, – злился Игорь, – он еще и доволен! А ведь лишние тридцать минут мучились из-за него!

Так получилось, что в 1964-м я, уже несколько лет тренировавший «Спартак», чуть не отчислил Нетто. Игорь уже был в возрасте, шел на спад и, как человек самолюбивый, все это воспринимал очень болезненно. Играли с «Торпедо», проигрывали, он в центре поля не справлялся с Валей Ивановым. Я в перерыве говорю:

– Игорь, возьми Иванова поплотнее, он же гуляет свободно!

Но он не терпел критики и огрызнулся:

– Ладно, что ты мне тут будешь говорить? Что я, в футболе ничего не понимаю?!

Хоть я и был старшим тренером, но он не хотел перестраиваться и все равно разговаривал со мной на «ты».

Я уже жестче повторил:

– Сказал тебе – возьми Иванова поплотнее!

И тогда Нетто меня просто послал. При всех.

После чего я велел ему, чтобы он переодевался: вместо него выйдет другой. И добавил:

– Запомни: либо ты будешь в команде, либо я, понятно тебе?!

Потом было собрание. Все ребята его осудили. Говорили: как же, мол, так, Игорь Александрович – они его по имени-отчеству называли. Мы берем с вас пример, а вы… Вам же по делу сказали! Постановку вопроса я менять не хотел – или Нетто, или я. И когда мы остались один на один, он ко мне со слезами обратился, натурально плакал:

– Прошу, не выгоняй меня! Я же, кроме футбола, ничего не умею. Ну, ты же знаешь мой характер…

– Игорь, – ответил я, – мы с тобой пролили столько пота и крови на поле. Я думал, что как тренер буду иметь в твоем лице поддержку, а ты так по-хамски стал со мной разговаривать, да еще при всех. Как же так?

– Да, знаю. Извини, я виноват. Но я тебя умоляю – не выгоняй!

Было видно, насколько ему плохо и что он действительно понял, как был не прав. И я махнул рукой:

– Все хорошо, Игорь, забыли!

Были принесены извинения, и после этого о том случае мы не вспоминали. Потому что надо уметь прощать. Отношения остались такими же теплыми, как прежде, до конца его жизни. Убрать его из команды у меня рука не поднималась, и закончил он карьеру, когда я в «Спартаке» временно не работал. Для меня вообще расставаться с людьми было самой тяжелой вещью в тренерской профессии.

Нетто стал одним из помощников Гуляева, но характер у него не изменился. Однажды Коршунов ему сказал:

– Игорь Александрович! Николай Алексеевич попросил тебя сделать годовой отчет-анализ о прошедшем сезоне.

– Передай Николаю Алексеевичу, что я перепоручаю ему делать этот отчет.

Что тут говорить, это – Игорь! Даже формально став тренером, он до конца оставался игроком. Мог, допустим, сказать: «Вы играть не умеете». Или: «Я бы этот мяч забил». А такие фразы тренер произносить не должен. Потому что, когда становишься тренером, твое прошлое игрока остается, можно сказать, в другой жизни.

Я очень люблю Черенкова. Федор был мало того, что выдающимся спартаковцем, но и святым человеком. И памятника на стадионе «Спартака», безусловно, заслуживает. Хотя на оригинал изваяние Черенкову, по правде говоря, не очень похоже.

Но еще до него, считаю, памятник на стадионе должны были установить Игорю Нетто – по моему убеждению, лучшему футболисту и капитану в истории «Спартака». Чемпиону Европы и Олимпийских игр, капитану сборной СССР на протяжении десяти лет. Что касается Старостиных за воротами – тоже можно подискутировать, там их надо было устанавливать или на видном месте рядом с ареной, чтобы все подходили, смотрели. За воротами их как-то не видно. Однако то, что такой памятник есть, – хорошо.

* * *

В те годы, когда я играл, не было лозунга «победа любой ценой». Выигрывать, принося в жертву честь, совесть и достоинство, – даже мысль такая была для нас недопустимой! Лично я не видел матча на чемпионате мира‑62 в Чили, когда Нетто признался, что Численко забил мяч через дырку в сетке, поскольку находился в другом городе и просматривал игры группы с Англией и Бразилией. Но если все происходило именно так, то меня это ни в коем случае не удивляет. Потому что Нетто был кристально честным, в высшей степени порядочным человеком. И никогда не любил бахвальство.

Меня мучила совесть в 1956-м, когда все матчи Олимпиады в Мельбурне провел Эдик Стрельцов, но на финал Гавриил Дмитриевич Качалин решил поставить меня. А медали тогда вручались только участникам финального матча – то есть, с учетом существовавшего в то время запрета на замены, их было одиннадцать. И когда мы завоевали золото, я считал, что Стрельцов заслужил эту награду больше меня.

Подходил к нему дважды. Сначала – прямо в олимпийской деревне. Но он отрезал:

– Нет, я медаль не возьму.

Вторую попытку предпринял на корабле, на котором мы возвращались из Австралии. Так ему и сказал, что меня совесть мучает.

И тут Эдик вспылил:

– Да ладно, брось ты, Палыч! – Он, как молодой, считал нужным меня по отчеству называть. – Тебе уже тридцать, а мне еще двадцати нет. Может быть, у тебя эта медаль – последняя. А я, может, в своей жизни выиграю не одну. И больше ко мне с этим не подходи!

Медаль эта уже больше полувека хранится у меня дома. А к юбилею олимпийской победы, в 2006-м, я через Монетный двор договорился, чтобы изготовили еще одиннадцать ее дубликатов. И эти медали вручили всем, кто был в команде и кому награда из-за существовавших тогда правил не досталась. За тех, кто до полувекового юбилея не дожил, их получали родные. За Стрельцова – его сын Игорь.

Кто в Мельбурне мог знать, что меньше чем через два года Стрельцов после той драмы с якобы изнасилованием окажется в заключении? Не могу простить господину Хрущеву этого преступления в отношении сборной. Кстати, уверен: если бы Эдик, а также Татушин с Огоньковым поехали с нами на чемпионат мира 1958 года, а Нетто не был травмирован, мы стали бы там призерами. Конечно, обыграть ту сборную Бразилии было нереально – и по составу, и по тактике она на голову превосходила остальных. А со всеми остальными мы вполне могли справиться. За вылет в четвертьфинале нас по возвращении всех раскритиковали в пух и прах…

В конце 1955 года состоялся товарищеский матч с будущим бронзовым призером ЧМ‑58, Францией, в ее составе играли выдающиеся футболисты. Я был после травмы, и, естественно, пришлось заново набрать форму. Тренировался с дублем. А сборная тогда работала на нашей базе в Тарасовке. Качалин решил провести с дублем двухсторонку. Меня попросили сыграть в манере знаменитого французского форварда Копа, то есть оттянутого назад форварда. Я попробовал – и на завтрашний матч меня взяли в основу! Сыграли с Францией 2:2. Кстати, мы с Эдиком и забили по голу.

Классная у нас была команда, да еще и Яшин в воротах. Кстати, в сборной Лев Иваныч держался в основном со спартаковцами – Исаевым, с которым он в сборной жил в одном номере, Ильиным, да и нас с ним связывали очень теплые отношения. Иногда в телефонных разговорах обменивались фразами на армянском. Но переводить их не готов – это невозможно для публикации!

* * *

Бесков, говорят, считал, что Николай Петрович Старостин не разбирался в футболе… Ну, это субъективное мнение Константина Ивановича. Он вообще был человеком, убежденным, что мало кто, кроме него, в футболе смыслит. А я считаю, что Николай Петрович разбирался, и еще как! Но еще лучше он разбирался в людях и в отношениях между ними.

Никогда не забуду, что он сказал мне, когда я после сезона 1972 года уходил из «Спартака» тренировать «Арарат». Я попросил у Николая Петровича разрешения попрощаться с командой. Получив добро, поблагодарил ребят. А Старостин при всех добавил:

– Мы с тобой расстаемся, но дверь не закрываем. Ты можешь всегда в нее войти. И вообще, запомни: если тебя разрезать, мы увидим, что у тебя там две половины: одна – красная и другая – белая!

И когда на следующий год «Арарат» выиграл чемпионат страны, с поздравлениями звонили и Старостин, и игроки. Пришла и официальная бумага с поздравлениями от «Спартака», и для меня это было очень важно.

Расскажу еще забавные истории про Николая Петровича. Когда «Спартак» ездил за границу, у него был этакий талмуд – список, что кому привезти. В советское время это имело огромное значение! Помню, были как-то на коммерческих играх в Штатах. Но платили нам в зависимости от побед. Однажды проиграли – и в раздевалке Старостин вроде про себя, но так, что всем слышно, заглядывает в этот свой талмуд и читает:

– Так, пиджак велюровый внуку Мише – минус…

Посчитал-посчитал и повернулся к Бескову:

– Константин Иванович, дела поправить можно только в Кливленде!

Чего у Николая Петровича вообще не было – это вкуса в выборе одежды. Спрашивает однажды:

– Никит, из наших дамское пальто никто не покупал? А то беда!

Оказалось, он купил жене Антонине Андреевне пальто – и притом что она была маленькая, щупленькая, оно оказалось ей мало. И она как пошла на него: старый дурак, как же можно настолько в размерах не соображать?!

И тогда он решил «отмазаться» на дочери Жене. Купил ей туфли – вот только обе… на левую ногу. Но однажды я просто ахнул – когда увидел, что Николай Петрович купил жене кожаные чулки. Старухе! Когда он в магазинах что-то выбирал, от него все убегали, потому что он делал это часами. А потом мне говорил:

– Слушай, ну чего я хожу, Никита? Чего выбираю? Все равно ведь куплю говно…

С самоиронией у него был порядок.

Из золотых медалей «Спартака» пятидесятых годов мне дороже всего было чемпионство 1958-го. Во-первых, в тот год мы сделали золотой дубль – выиграли и первенство, и Кубок. Причем как сложно это было! О Кубке, когда я наслушался «добрых слов» от Нетто, я вам уже рассказывал. Финал тот проходил в скверную погоду, 2 ноября, на размокшем, тяжелом поле. Добавьте сюда полчаса дополнительного времени. А 8 ноября мы должны были в переигровке матча чемпионата встречаться с киевским «Динамо». Ее, переигровку эту, пролоббировали высокие партийные органы в лице первого секретаря ЦК компартии Украины Подгорного.

Тот матч мы у киевлян выиграли 3:2. Я забил третий, победный, мяч за несколько секунд до окончания игры. И тут судья Петя Гаврилиади допустил ошибку. Как только время закончилось, ему нужно было выключить секундомер. А он, чтобы зрители были убеждены, что мой гол засчитан, поставил мяч на центр. И забыл нажать на кнопку секундомера! В результате оказалось, что когда мяч установили в центральном круге, было переиграно девять секунд, и к этому придрались.

В этом было очень заинтересовано московское «Динамо» – оно становилось бы чемпионом, если бы мы уступили киевлянам в переигровке. И вот по новой играем с Киевом. Если 2 ноября, в день финала Кубка, поле было вязким, то 8-го ударил восьмиградусный мороз. Минут за пятнадцать-двадцать до конца мы проигрывали 1:2. Московские динамовцы пошли с трибун переодеваться – чтобы сделать чемпионский круг почета.

А мы в это время сравниваем! Если так и закончится – значит, будет еще одна переигровка, теперь с московским «Динамо» за золото. И руководитель советского футбола Валентин Гранаткин говорит сидящему рядом с ним на трибуне Старостину:

– Николай Петрович, давайте переигровку назначим на 12-е.

Дед отвечает:

– Слушай, наши провели второй тяжелейший финал с дополнительным временем, еще один матч – сегодня. Давай назначим игру на 13-е.

– На 12-е!

– На 13-е!

И пока у них идет эта дискуссия, о которой мне позже Старостин рассказал, я за шесть минут до финального свистка иду подавать угловой, закручиваю мяч на дальний угол площади ворот, и Сальников головой забивает третий мяч! 3:2, мы – чемпионы! И вот тогда Дед торжествующе говорит Гранаткину:

– А вот теперь можно назначать и на 12-е!

* * *

Золотые медали в ту пору, конечно, «обмывали», как и все нормальные люди. Особая история, связанная с празднованиями, случилась только, по-моему, в 1946-м, когда меня еще в «Спартаке» не было. Наши ребята тогда выиграли Кубок и так это дело в «Национале» отметили, что не хватило денег расплатиться. Пришлось в залог оставлять сам Кубок. Потом довезли деньги и забрали трофей.

Погулять наше поколение футболистов могло, но как мы потом отрабатывали на поле! Например, у армейцев ребята по этой части были не дураки. А затем они выгоняли все это из организма через пот и труд. И вдвойне требовали от себя и друг от друга, если перед тем поддавали. И у всех команд так было, в том числе и у нас.

Случались и забавные ситуации – одна, помню, с Анатолием Масленкиным. Как-то звонит мне Николай Старостин.

– Связался тут со мной один болельщик «Спартака». Рассказал, что на улице Мытной Анатолий Евстигнеевич собирает друзей, они играют в футбол, потом скидываются по рублю и идут пить коньяк. А ведь скоро отпуск закончится, начнется подготовка к сезону, и это отразится на его игре. И вот я звоню Масленкину, излагаю ему все это. Он в ответ шепелявит: «Николай Петрович, что вы слушаете разных проходимцев? Сами посудите – что нам, водки мало, что ли?!»

Нынешние чествования команд-победительниц не идут ни в какое сравнение с тем, что бывало тогда. Это были настоящие театрализованные представления, на которые в полных составах приходили ведущие театры страны – Большой, Малый, Художественный… И все это превращалось в настоящие спектакли! Когда в 1962 году мы стали чемпионами, нас чествовали во Дворце спорта «Лужники». Зал был полон. Писатель Лев Абрамович Кассиль, наш потрясающий и величайший болельщик, вышел на сцену, поприветствовал всех и сказал:

– Я болею за «Спартак». Впрочем, все порядочные люди болеют за «Спартак».

Насчет всех – это, конечно, была гипербола. Мой друг Евгений Евтушенко – болельщик «Динамо», как были ими и Дмитрий Шостакович, Юрий Никулин. Но люди все-таки тянулись к команде, которая не имела никакого отношения к силовым ведомствам, за что ее и стали называть народной. Вы же понимаете, с чем у людей тогда ассоциировались эти ведомства. В итоге и получилось, что целые театры, такие как МХАТ, Малый, имени Вахтангова, – болели за «Спартак». А вот главный редактора журнала «Огонек» Сафронов, закоренелый динамовец, говорил, имея в виду нас, конечно:

– «Динамо» – это не какая-то артель…

Мы отвечали взаимностью. Николай Петрович до конца жизни ненавидел «Динамо» и был убежден, что в лагеря их отправил именно его куратор – Берия. И именно как конкурентов, спартаковцев. Это потом уже недоброжелатели начали говорить о том, что братьям Старостиным пропажу вагона мануфактуры в вину вменили. Или что кто-то из них в начале войны якобы сказал: «Если придут немцы, мы, люди спортивные, и при них проживем». Но это все болтовня.

Московское «Динамо» в мои времена было главным соперником, однако я не приемлю в отношении спорта слова «враг». Мы, например, дружили с армейцами Соловьевым, Деминым, Водягиным, Бобровым. С «Динамо» же была конкуренция, соперничество, но не вражда. И тот же Евтушенко, написав свое лучшее стихотворение, посвященное спорту, об армейце Боброве с бессмертной строкой «Шаляпин русского футбола, Гагарин шайбы на Руси», как-то сказал мне:

– Следующая жертва – ты!

Но ограничился короткой эпиграммой.

В спартаковскую раздевалку перед каждой игрой – и после тоже – приходили великие актеры – Игорь Ильинский, Михаил Яншин. Я спрашивал Игоря Владимировича, почему он так внимательно наблюдает за нами, за тем, как мы надеваем гетры, бутсы.

– Между нашими профессиями очень много общего, – объяснил он. – Мы выходим отчитываться перед зрителями – и вы тоже. Поэтому нам так и интересна каждая деталь.

Мы смотрели на этих людей с благоговением. У нас вообще в команде было много театралов. Всей командой, кстати, на спектакли не ходили – это ведь тоже было бы не по-спартаковски, потому что выглядело бы как воинская повинность. А театр, что скрывать, в футбольной команде не могут любить все до единого. Так что каждый решал это для себя сам. Нетто театр очень любил – и не только потому, что его жена была актрисой. Игорь вообще был исключительно начитанным человеком, знал английский язык, что в ту пору было большой редкостью. То же можно было сказать и об Алексее Парамонове. Лично я пристрастился еще и к классической музыке, часто бывал на симфонических концертах, был знаком с гениальным дирижером Евгением Федоровичем Светлановым. Слушая такую музыку, я приобрел вкус, который не позволяет мне признавать всю эту сегодняшнюю попсу. Хорошую эстраду я тоже люблю, но не эту ерунду.

Кстати, если возвращаться к артелям, Сафронов в чем-то был прав. В других командах платили намного больше, чем в «Спартаке», но к каким-то артелям нас порой все-таки прикрепляли. Мне, например, артель «Восточные сладости», как я уже говорил, немного подбрасывала. Но это тоже быстро закончилось. А в республиках все было по-другому. Например, игроков тбилисского «Динамо», когда они заканчивали карьеру, устраивали директорами магазинов, бензоколонок. Мы об этом даже не думали. От лишних денег не отказались бы, конечно, но «Спартак» был нам дорог сам по себе.

И не обращали мы внимания на то, что базы у большинства клубов были оборудованы лучше, чем наша Тарасовка. Жили в деревянном доме, и от каждой проходящей мимо электрички он ходуном ходил. На матчи, кстати, мы ездили этой самой электричкой. Потому что, поехав автобусом, на Лосиноостровской можно было часами стоять на железнодорожном переезде и опоздать на игру. Поэтому и добирались до Москвы на электричке и лишь потом пересаживались на автобус. И никому в голову не приходило по этому поводу ныть и требовать более комфортных условий.

* * *

Биограф Стрельцова Александр Нилин написал, что Эдуард Анатольевич втихаря болел за «Спартак». Лично мне Эдик об этом не говорил. Уверен, что автозаводцы сразу начали его воспитывать в торпедовском духе. До сих пор не могу понять одной вещи. У нас была самая острая конкуренция с «Динамо», соперничество с армейцами. Но ни с чьей стороны не было такого антагонизма по отношению к «Спартаку», как со стороны «Торпедо».

Почему? Возможно, так их настраивало руководство ЗИЛа, начиная со времен Лихачева. А может, потому что «Спартак» был во много раз популярнее «Торпедо». У нас такого в адрес торпедовцев и близко не было. С тем же Эдиком всегда были самые добрые отношения, я его любил и уважал.

Сидим как-то на турнире ветеранов «Негаснущие звезды». Подсаживается к нам за главный стол торпедовец Ленев, через одного человека от меня. И вдруг говорит:

– А вот знаете, почему в 1958 году произошла вся эта история со Стрельцовым? Это все «Спартак» подстроил!

– Очумел, что ли?! – изумился я. – Может, «Спартак» устроил и то, что тогда дисквалифицировали двух наших, спартаковских игроков – Огонькова и Татушина?

Это тоже характеризует отношение старых торпедовцев к «Спартаку».

Когда-то случилась легендарная в среде советских футболистов история. Московский «Локомотив» играл против минского «Динамо». Центральный защитник железнодорожников Моргунов ничего не мог поделать с центрфорвардом минчан Хасиным. Тот забил два мяча, на табло 0:2 и дважды его фамилия с минутами. Моргунов ему грозит:

– Да я тебе ноги переломаю, морда еврейская!

И все в таком духе. А Хасин спокойно реагирует:

– Ваня, посмотри на тáбло.

Именно так, с ударением на «а». Эта фраза тут же вошла в наш футбольный обиход. Если кто-то несет какую-то околесицу, люди ему ее говорят.

И все-таки суть «Спартака» – не только в «тáбло», но и в красоте игры. Утверждаю, что спартаковский стиль, основанный на контроле мяча, начался с Николая Дементьева. Он умел отдавать такие своевременные, острые передачи, что зрители просто наслаждались. С его пасов и мне довелось забить немало мячей. А потом Дементьев закончил, зато из «Динамо» вернулся Сергей Сальников – тоже игрок с выдающейся эстетикой.

Убежден, что спартаковский стиль пошел от игроков, а не от тренеров. Дементьев, Сальников, Нетто с точки зрения футбольного вкуса были требовательны к себе и к партнерам. Вспомните неттовское «Я в деревенский футбол играть не буду!» И комбинационный стиль прижился. Большинство тренеров в футболе отталкивались от результата, но, например, при Бескове бывало, «Спартак» выигрывает, и я подхожу к нему:

– Костя, поздравляю с победой!

А он мне в ответ:

– Поздравления не принимаю.

– Почему?!

– Играли плохо.

* * *

В 1959-м меня начали потихонечку убирать из состава. Думаю, тут сыграли свою роль и Гуляев, и Старостин. С нашим поколением, которому перевалило за тридцать, постепенно начали прощаться. Начали с Парамонова. Алексей Александрович, кстати, был тогда строжайшим режимщиком, не ходил с нами ни в «Арагви», ни куда-либо еще. Семейный человек, он после тренировок сразу домой к жене бежал. И французский язык учил.

В 2016-м, за два года до смерти Парамонова, мы перестали разговаривать. Перед шестидесятилетием победы в Мельбурне у него брали интервью. Спрашивают – почему в финале Олимпиады Качалин поставил не Стрельцова, а Симоняна? И ответ был такой, что он, Парамонов, был знаком с сыном влиятельного партийного функционера Анастаса Микояна. И тот якобы рассказал ему, что однажды пожаловался отцу – как так, в сборной только один армянин, и тот не играет. Тогда Микоян позвонил Алексею Косыгину, тот в Австралию – председателю Спорткомитета Николаю Романову, а Романов дал указание Качалину, чтобы меня поставили. И потому на поле вышел еще и мой постоянный партнер Исаев.

Мне больно было слышать эту чушь, тем более от человека, с которым мы столько прошли. И по отношению к Качалину это звучало оскорбительно. Поэтому я просто вычеркнул человека, который это сказал, из своей жизни. Всем известно, что сначала Исаева поставили на финал из-за травмы Иванова, а меня – потому что у нас с Исаевым связка, а у Иванова – со Стрельцовым, и Качалин решил выставить сыгранную спартаковскую пятерку в атаке.

После ухода Парамонова было принято решение не выставлять в составе одновременно меня и Сальникова – только кого-то одного. Но чаще предпочтение отдавалось Сергею.

А ушел я так. У «Спартака» было турне по Южной Америке, и мы в Колумбии выиграли – по-моему, 6:0. Я забил два мяча и вообще, по ощущениям, сыграл один из лучших матчей в жизни. И прямо в раздевалке после игры сказал, что заканчиваю карьеру. На что ездивший с нами Николай Николаевич Озеров заявил, что это – преступление с моей стороны, мне еще играть и играть. Я же ответил, что лучше уйти самому, чем ждать, пока тебя попросят.

И ни в какую другую команду после «Спартака» пойти не мог. Хотя года два действительно еще мог бы поиграть, поскольку скоростные качества у меня сохранились. Не на уровне себя 25-летнего, конечно, но тем не менее достаточные для форварда. И в почти тридцать два года мне удалось забить гол на чемпионате мира в Швеции…

В общем, после моего сообщения об уходе продолжали мы то турне по Южной Америке. И вдруг спустя какое-то время, дней через десять, Николай Петрович говорит:

– Мы хотим Гуляева заменить. Предлагаю тебе стать старшим тренером.

– Я же с этими ребятами, – отвечаю, – вчера по полю бегал. А теперь руководить ими буду? Тяжело!

– Поможем, поможем! – подбодрил Старостин.

И действительно помог. Выразилось это в терпении. Опыта набирался по ходу дела, впитывал все, что можно было. Конспектов-то тренировок во время игровой карьеры я не вел. Хотя следовало.

Предложение Николая Петровича было для меня, конечно, шокирующим, но отказать ему я не мог. И потому, что это – Старостин, и потому, что раз именно во мне он что-то такое разглядел, значит, надо пытаться. Даже сейчас не могу объяснить, как он увидел во мне главного тренера. Мы очень многим обязаны ему. Его воспитанию, его отдаче. Он был очень мудрый человек, и правильно о нем говорили его братья – великий. Потом ведь и с Олегом Романцевым, которого он привел тренировать «Спартак» из первой лиги, получилась очень похожая история.

В первом моем сезоне, в 1960-м, мы выступили неудачно, но никто меня увольнять не собирался. Это и было то самое терпение Старостина, который оградил меня от всякого волнения за должность. В итоге в 1961-м мы уже были в числе призеров, а в 1962-м выиграли чемпионат.

Ох, что мы в том сезоне пережили… Когда иной раз говорят: мол, надо тренера снять, выгнать к чертовой матери, – я вспоминаю тот случай. Мы шли в середине таблицы, и нас вызвали в секретариат профсоюзов Москвы, председателем которых был Василий Крестьянинов – чудесный, кстати, человек. Собрались там также председатели центрального, российского и московского советов общества «Спартак» – Михальчук, Абуков и Кузин. Пригласили Старостина и меня.

Нас там не просто критиковали. Нас там натурально унижали. Крохоборами, помню, почему-то называли. Последовало даже предложение освободить нас от занимаемых должностей, на что председатель российского «Спартака» Алексей Абуков возразил:

– Ну хорошо, освободим мы их, а есть ли кто-то на их место?

А может, таким образом припугнуть нас хотели… Короче говоря, решили дать нам испытательный срок. А следующая игра у нас была в Ташкенте. Матч специально назначили на три часа – в самое пекло, чтобы мы «расплавились».

Первый тайм проиграли по всем статьям, 0:2. Идешь в такой ситуации на перерыв, думаешь: «Что им сказать?» Ругаться – какой смысл? У меня была полная уверенность в том, что они хотят выиграть. Поэтому сказал, что не буду давать им никаких советов. А пожелание только одно – пересилить эту жару, постараться забыть о ней и просто сыграть в свой футбол. Больше ничего. И в течение девяти минут мы забиваем три мяча и выигрываем 3:2. После чего начинается беспроигрышная серия, которая и сделала нас чемпионами!

Позже Николай Петрович ехидно поинтересовался у председателя Московского совета «Спартака» Кузина:

– Вот вы нас унижали, оскорбляли, а мы стали чемпионами. Что скажете теперь?

Так у того хватило наглости заявить:

– Николай Петрович, а вот если бы мы вас тогда не «прочесали», вы бы не сделали выводы.

Что тут ответишь?.. Начальник всегда прав.

Я был тренером-демократом. И не сказал бы, чтобы выстраивать заново отношения с ребятами, с которыми недавно выходили на поле, оказалось трудно. Сложности были только с Нетто, который продолжал при всех называть меня по имени и не очень воспринимал меня как тренера. С остальными – никаких сложностей, дружбой никто не спекулировал. Тем более что я пользовался у них уважением, еще будучи игроком, и на какие-то отрезки, когда не мог играть Нетто, меня капитаном тоже выбирали.

И вы себе не представляете, как тяжело было расставаться с Ильиным, Исаевым, Ивакиным, какой это был камень на сердце. Как раз на чествовании после золота 1962 года мы их проводили. А самим ребятам вместе с Николаем Петровичем сказали, что, к сожалению, время идет и мы уже не можем на них ориентироваться. Обид не было. Исаев стал моим ассистентом, и лучшего помощника, чем Анатолий Константинович, у меня не было.

Верно писал Лев Филатов, что в тренерской профессии в силу характера мне больше нравилось совершенствовать, наносить штрихи на уже существующую команду. А вот ломать и потом строить все с нуля – это было несколько не мое. Может быть, в силу характера. Хотя порой ломать и приходилось.

В «Спартак» тогда пришло новое поколение игроков, о которых я тоже вспоминаю с огромной теплотой. Правда, уже как тренер, а не как партнер. Тот же Гиля Хусаинов – образец во всех отношениях. Если бы такими и по игровым, и по человеческим качествам были все – это был бы сладкий сон любого тренера. При его технике и светлой голове – абсолютно безотказный, на каких бы позициях его ни просили играть.

В 1962-м мы выиграли чемпионат, в 1963-м и 1965-м – Кубок. То есть те или иные достижения были почти каждый год – притом что количество сильных команд увеличилось, и постоянно побеждать в первенстве было уже нереально. А уход в 1965-м произошел из-за трагического случая с Юрой Севидовым, сбившим на машине академика Рябчикова, делавшего топливо для космических кораблей. Резонанс на самых высоких этажах власти был очень серьезным, и Юра отправился в заключение, а у меня как старшего тренера не осталось иного варианта, кроме ухода. Помощниками у меня тогда работали Николай Тищенко и Сергей Сальников, и в отставку мы подали сами. Вместе.

* * *

После ухода из «Спартака» я перешел в отдел футбола Госкомспорта СССР, где работал вместе с Качалиным. До тех пор пока в середине 1967-го Николай Петрович снова не пригласил меня возглавить «Спартак». Волна по Севидову к тому времени уже сошла, и появилась возможность меня «реабилитировать». Чтобы оздоровить обстановку в команде, тогда пришлось отчислить нескольких игроков. Решение было непростым, но без него золотых медалей 1969 года, думаю, было бы не видать.

Работая тренером, постепенно осознаешь: все игроки разные и относиться к ним тоже надо по-разному. На одних можно повысить голос, а на других, вроде Коли Осянина, – ни в коем случае. Крикнув на такого ранимого человека, добьешься только обратного эффекта. К 1969 году я это уже отлично понимал, и вот мы играем дома с киевским «Динамо». «Горим» 0:1 и бьем пенальти в ворота киевлян. Осянин обладал великолепно поставленным ударом, но тут решил пробить на технику – и вратарь взял.

В перерыве делаю указания и вижу, что Коля голову опустил, молчит, затравленно смотрит, боится, что сейчас будет взбучка.

– Коля, а ты чего голову в плечи вобрал? – спрашиваю. – У нас еще целый тайм впереди! Ну не забил, ну и что, господи? С игры сейчас забьешь – и это будет еще вдесятеро ценней. Так что, Коленька, выходи, все нормально. Ты обязательно забьешь.

И действительно – он как двинул в самую «девятку»! А потом Гешка Логофет забил второй мяч, и мы выиграли 2:1. И в Киеве как раз Осянин забил единственный гол, и «Спартак» стал чемпионом.

Не забуду, как в концовке при мокром снегопаде начался двадцатиминутный сумасшедший штурм наших ворот. Выстоять было очень сложно. У киевлян тогда потрясающе исполнял штрафные Виктор Серебрянников, и в легенду вошли два его удара в том матче, по разным «девяткам», которые Анзор все же сумел отбить. Примерно с радиуса штрафной площади. Так и довели тот решающий матч до победы.

Вообще, на мой взгляд, в 1969-м у нас собралась выдающаяся команда. Во всех линиях она была укомплектована идеально и играла в очень современный для той эпохи футбол. Впрочем, по-другому превзойти киевлян, которые трижды подряд перед тем становились чемпионами, было невозможно.

Вспоминаешь ту команду – и, когда думаешь о судьбе некоторых ее игроков, слезы наворачиваются. Вот Коля Абрамов. Это был талант от Бога, который мог играть и до тридцати пяти лет не только за «Спартак», но и за сборную, если бы не пристрастие к спиртному. Однажды он перед кубковым матчем на тренировку пришел в таком состоянии, что я был вынужден тут же его отправить с занятия. Но в состав он потом вернулся – играл-то как! Вася Калинов – то же самое. Всеми силами пытались им как-то помочь. Но не всегда это было возможно.

В общем, такого успеха, как в 1969-м, та наша команда больше не добилась. Может, пресыщенность какая-то наступила – очень уж сильные эмоции испытали после того золота. В следующем сезоне еще стали третьими, а в 1971-м выиграли Кубок. Как тогда Геша Логофет сравнял счет на последней минуте матча с ростовским СКА!

В воротах ростовчан стоял Лева Кудасов. Гешка выбрасывает мяч из-за боковой на Силагадзе. Я со скамейки кричу:

– Навешивай!

Но вместо этого Силагадзе отдает обратно Логофету. Я ему в сердцах:

– Что ж ты делаешь, сволочь?!

А в итоге Гешка получил мяч, пробил – и Кудасов пропустил в ближний угол почти с нулевого угла. Вопреки всякой игровой логике. В переигровке мы победили 1:0 и взяли Кубок. Вот так бывает в футболе.

Но в следующем, 1972 году команда начала чемпионат плохо, и я сам, почувствовав, что надо мной сгущаются тучи, решил уйти. Вообще всегда предпочитал предпринимать подобные шаги до того, пока меня о них просили. А то, что тучи сгущались, всегда незримо ощущалось – особенно со стороны профсоюзов. К тому же уже неоднократно звали работать в «Арарат» – и я решился. Чемпионом в Ереване на следующий год стал, но в «Спартак» как тренер уже не вернулся…

Никогда об этом не жалел. Потому что время все-таки берет свое. Поработал еще в «Арарате», сборной СССР, «Черноморце» – и закончил тренировать. Одесса, как и Ереван, навсегда осталась в моем сердце. Это особый город, особые люди.

Кстати, в восьмидесятых и девяностых годах одесситы ехали в «Спартак» даже охотнее, чем в киевское «Динамо», – Пасулько, Перепаденко, Цымбаларь, Никифоров, Парфенов… В этом большая заслуга моего помощника, а потом многолетнего главного тренера «Черноморца» Виктора Прокопенко, которого я всегда глубоко уважал как профессионала и любил как человека. Он был уникальной личностью с истинно одесским юмором. И футбол он всегда проповедовал игровой, а не силовой. Потому футболисты в «Спартак» от него и переходили.

Правда, в 1976-м, вернуться предлагали. Но к тому времени из «Спартака» уволили Старостина и я не счел возможным идти в команду, где нет Николая Петровича. А может, меня тогда еще и устраивала работа в Управлении футбола.

В итоге команду возглавил Крутиков, и, помню, у меня с ним чуть раньше, когда Старостин еще работал, был разговор.

– Первое, что надо сделать, – убрать Старостина, – сказал Крутиков.

– Анатолий, ну как же так?! – удивился я

На этой почве, когда Крутиков стал тренером, у них с Николаем Петровичем отношения не сложились. А вот почему он так не хотел видеть Деда рядом с собой – честно говоря, не знаю. Но результат известен – «Спартак» единственный раз в истории вылетел из высшей лиги. Хотя надо признать, что красно-белым помогли вылететь и общие усилия некоторых команд во главе с «Торпедо», «сгонявших» нужные им результаты.

Приход Бескова стал для меня в какой-то степени сюрпризом. Все-таки спартаковцы во главе команды – это было в традициях «Спартака». И Николай Петрович потом не раз говорил, что Константина Ивановича все равно не переделаешь и он остался бело-голубым.

Но сделал он для возрождения команды, конечно, очень много. Мы периодически общались, и когда обменивались мнениями по футбольным вопросам, Бесков не раз говорил: «Ну, у нас с тобой полное взаимопонимание!» И это было неудивительно, поскольку его концепция по всем параметрам подошла «Спартаку». Видение футбола Бесковым – комбинационное, эстетическое, зрелищное – полностью совпало с тем, чего хотели болельщики. И за эту постановку игры на много лет вперед «Спартак» должен быть ему благодарен.

Однако в Бескове мне не нравилась его подозрительность. К примеру, он до конца жизни был убежден, что в ташкентском «золотом» матче 1970 года ЦСКА – «Динамо» Маслов и Аничкин продали игру. Но я в это не верю – как и в то, что Романцев «сдал» игру Минску, за что, по слухам, Константин Иванович его в 1982-м из команды и убрал.

Бесков был диктатором. Как и годы спустя Олег Романцев. А такой метод управления я никогда не одобрял. «Спартак» – не тот клуб, где должна быть диктатура. Тренерское искусство Романцева при этом не вызывало сомнений. К тому же «Спартак» в начале девяностых лучше всех воспользовался развалом Союза, пригласив лучших игроков из разных республик, в первую очередь Украины – Онопко из Донецка, Цымбаларя и Никифорова из Одессы, – а также Пятницкого из Ташкента.

Однако то, что творилось вокруг команды, было неприятно. Когда Николая Петровича пересадили с иномарки на «Жигули», мы, ветераны, восприняли это как нонсенс. Просто не укладывалось в сознании. Как и вообще отношение к спартаковцам старших поколений. Личного контакта в ту пору с Романцевым не было никакого. Я вот не приезжал в Тарасовку около тридцати лет, включая весь период его управления клубом. И это было очень горько.

Беда заключалась в том, что ветеранами Олег Иванович считал только свое поколение, 70–80-х. А вот наше, которое выиграло кроме всего прочего олимпийское золото и Кубок Европы, было, что называется, побоку. Правда, потом ему вроде бы доказали, что так нельзя.

* * *

Меня часто спрашивают – каково ощущать себя лучшим бомбардиром в истории «Спартака». Да я об этом и не думаю! Жизнь продолжается, и я стараюсь смотреть в завтра, а не оглядываться на вчера. Хотя, когда интересуются – с удовольствием вспоминаю. А еще спрашивают – какой из своих голов считаю лучшим за карьеру. Но хороши все мячи, которые пересекают линию ворот! Наиболее памятен один гол, его еще крутили в хронике, в полуфинале Кубка с «Зенитом» на стадионе «Динамо». Я обыграл двоих или троих с левой стороны и пробил в «девятку».

В порядке юмора могу вспомнить один мяч, который я закатил в кубковой встрече – уже не вспомню, с какой командой. Мне тренер Владимир Горохов сказал, что я забил позорнейший гол – мяч еле пересек линию ворот. Я спросил:

– Владимир Иванович, а его не засчитали?

– Засчитали, – сдал он назад. – Но тем не менее…

Конечно, все голы ценные. Помню, забил три «Зениту» – все мячи в верхних углах, а мы проиграли 3:4. Так что радости после игры было немного.

А вот быть пенальтистом – это особая профессия. Я за свою футбольную карьеру всего два раза подходил к одиннадцатиметровой отметке – один раз, еще будучи игроком «Крыльев Советов», не забил в ворота армейцев, а второй, уже спартаковцем, – забил Леониду Иванову в ворота «Зенита». Как сейчас помню – в западные ворота стадиона «Динамо».

Пенальти – это не мое. Парадоксально, но, имея голевую ситуацию в игровое время, чувствовал яростную уверенность, что сейчас забью. Как однажды написал выдающийся журналист Лев Филатов: «Он бил нечасто, но забивал чаще других». Это про меня! Бил только тогда, когда мяч был готов для удара. А при пенальти, когда ты остаешься один на один с вратарем и трибунами, такой уверенности у меня не было.

И я никогда специально не падал, чтобы заработать пенальти. Даже не знал, что это такое. Нас сбивали, порой нещадно. Был такой футболист Евгений Рогов, очень грубый игрок. Однажды он в одном матче вывел из строя троих спартаковцев. Я на высокой скорости рвался к воротам «Локомотива», и он нещадно меня подкосил.

– Что ты творишь, мог мне ноги сломать! – поднявшись, закричал я на него.

– Ты же один на один выходил, – спокойно парировал Рогов.

Вот и всё.

Спартак – имя гладиатора, который боролся и отдал жизнь за свою свободу. Свобода – как раз то, с чем ассоциировался наш «Спартак». От этого, думаю, и родилась любовь к нему простых людей, и именно в этом я вижу причину популярности «Спартака» и его феномен.

Олег Романцев

«На Ваганьково прошу у Старостина прощения. Ведь можно было сделать еще лучше»

К этому разговору я шел много, много лет. Безумно к нему стремился, и уже начал было думать, что не дойду никогда.

Но однажды, в 2012 году, Романцев пришел в редакцию «Спорт-Экспресса», и, когда он курил на лестнице, я отозвал его в сторону.

Оказалось, что первая книга «Спартаковских исповедей», которую я передал через его друзей, дошла по назначению. А главное, вызвала у Олега Ивановича положительную реакцию.

Поэтому он, в отличие от предыдущей моей попытки, и согласился поговорить – невзирая на все легко предсказуемые эмоции после выхода в свет первой книги «Как убивали ”Спартак“». Спрашивать о них я уж точно не рискнул бы – зачем старое бередить? Знаю от близких к нему людей, что он все читал, – а значит, его согласие поговорить не нуждалось в дополнительных разъяснениях.

А потом был очередной турнир ветеранов «Негаснущие звезды» – и мы с только что отыгравшим Романцевым после матча сели в его джип. И капитан «Спартака», великий тренер, одетый в красную футболку с белой полосой, вспоминал о многом. А о чем не хотел – не вспоминал. Уж кто-кто, а девятикратный чемпион страны (однажды – Союза и восемь раз – России) имеет право говорить ровно то, что посчитает нужным. И каждая его фраза так или иначе станет частью футбольной истории.

Эту трехчасовую беседу я позволил себе расширить цитатами Романцева из наших с ним разговоров почти тридцатилетней давности. Сам тренер не раз за время разговора подчеркивал, что многих деталей уже не помнит. Но столько интересного обнаружилось в тех интервью, что не освежить их в памяти читателей со стажем и не познакомить с ними молодых спартаковских болельщиков было бы нечестно. И, на мой взгляд, обеднило бы эту главу. Теперь же вы сможете увидеть сразу двух Романцевых – того, которому было сорок с небольшим, находившегося на пике тренерской карьеры, и того, который ее уже закончил.

Мне страшно жаль, что Олег Иванович больше не тренирует. И не случайно весной 2012-го, после 0:3 от «Анжи», я написал в «Спорт-Экспрессе»: «”Спартаку“ нужен Романцев». Ведь каждый сюжет нуждается в закольцовке.

Но этого, увы, не случится уже никогда.

Той весной на другом матче мне посчастливилось сидеть в ложе прессы «Лужников» рядом с Романцевым и его старым товарищем, тогда – пресс-атташе «Спартака» и автором названия газеты «Спорт-Экспресс», Леонидом Трахтенбергом. И слушать в течение девяноста минут романцевские ремарки к происходившим на поле событиям.

И вот что скажу вам, друзья: это потрясающая школа. Каждая фраза (а Романцев ими направо-налево не разбрасывался) вскрывала суть вещей так, что и представить себе было нельзя. Крохотные детали, мне, журналисту, незаметные, подвергались такому мгновенному «микроскопному» анализу, что хотелось слушать еще и еще. Чувствовалась свежесть восприятия, вернувшаяся к тренеру энергетика – и было непонятно, отчего этого не хотят видеть другие. Те, кто заказывает музыку.

Честно скажу: некоторое время даже не мог вспомнить, что это был за матч, лишь потом напрягся и сообразил – победа над «Кубанью» 2:0. А все потому, что саму игру полностью затмил комментарий самого титулованного тренера в истории клуба. Тренера, который за годы без активной практики ни капли не утратил футбольного чутья. И оттого вдвойне больно, что он не работает. Почему – поймете, прочитав этот монолог.

Тут в тему – некогда популярный анекдот о Романцеве, сам факт которого говорит о степени популярности этого тренера в девяностых.

Олег Иванович попадает в рай. Господь Бог говорит ему:

– Олег, я тебя очень уважаю, мой сын, но меня мучает один вопрос. Ответь, пожалуйста, почему после матча 1999-го Россия – Украина ты не ушел в отставку?

– Прости, Господи, – отвечает Романцев, – но я думал, что после этого матча в отставку уйдешь ты…

Сам Романцев может вслух в этом не признаваться – но для себя, мне кажется, внутренне многое пересмотрел. Когда-то его упрекали в том, что он мало внимания уделяет великим спартаковским ветеранам. Но вот в июле 2013-го отмечался восемьдесят первый день рождения Анатолия Исаева, а одновременно – выход посвященной олимпийскому чемпиону Мельбурна‑56 книги Бориса Духона и Георгия Морозова «Равный среди первых». И мало кто ожидал увидеть среди пришедших Романцева.

А он – пришел. И произнес очень трогательные и искренние слова. Исаев же, отвечая, упомянул, что именно при Романцеве в его бытность президентом «Спартака» хотя бы некоторые ветераны команды стали получать от клуба пенсию. Они обнялись, а вскоре Романцев, по обыкновению, исчез – с виртуозной незаметностью. При всей своей популярности он никогда не любил находиться в центре внимания – а что, собственно, изменилось?

Изменилось то, что на него теперь ничто не давит. И есть полное ощущение, что Олег Иванович по сей день испытывает от этой психологической разрядки колоссальное, нечеловеческое облегчение. Поэтому и не бросается обратно в этот адский омут. Как подумает об этом каждодневном, непрекращающемся стрессе – нет уж, ребята, обойдетесь как-нибудь без меня. А я лучше порыбачу, проведу время наедине с природой. Которая на самом деле намного лучше и чище человеческой породы. И ее донельзя наэлектризованного, бьющего наповал своей нагрузкой существования.

В пятьдесят один год, поняв все это, Романцев ушел в сторону. Почти никто причин такого шага не понял. Но стоит побеседовать с этим ни на кого не похожим человеком – и многое в его решениях становится ясно. Хотя до конца познать Олега Ивановича с его даже не двойными, а тройными глубинами он и сам, подозреваю, не в состоянии…

* * *

– «Спартак» для меня начался с книги Михаила Ромма «Я болею за ”Спартак“». Откуда она у нас дома взялась – не знаю. Отец интересовался футболом, но яростным болельщиком не был, меня в спартаковскую веру не посвящал. Когда взял в руки эту книгу, мне было лет двенадцать, и я даже не знал, что футбол может быть профессией. Понял это, только прочитав ее. А впечатление произвело то, как автором был подан материал, как описана каждая мелочь – будто ты сам был на поле, в той же игре с этими басками в тридцатых… Поэтому даже мне, нефутбольному, не очень образованному с этой точки зрения ребенку, «Я болею за ”Спартак“» запала на всю жизнь.

Скорее всего, именно в то время я отдал свое сердце «Спартаку» навсегда. Но не стану кривить душой – никакой мечты оказаться в такой команде в то время не было, тем более что в футбол играл от случая к случаю. Но после прочтения этой книги начал следить за «Спартаком», болеть за него, желать ему добра. Хотя в Красноярске, где я жил, телевидения почти не было, а по радио очень редко передавали какие-то репортажи, в основном об играх сборной СССР. Да и «Спартак»-то первый раз своими глазами толком увидел, уже когда в Москву переехал. А телевизор… В Красноярске шли только местные программы. В семь вечера – новости, в семь тридцать – фильм. И все.

В детстве меня из-за работы отца здорово побросало по стране – жил на Кольском полуострове, в Горном Алтае, в Киргизии, и лишь затем уже на более или менее долгое время семья перебралась в Красноярск. Мое представление о футболе тогда было очень абстрактным. Когда пошел в первый класс в киргизскую школу, у меня появился первый в жизни футбольный мяч – откуда, ума не приложу. Мы с братом били друг другу по воротам, которые представляли собой по два дерева с той и другой стороны. Тогда я думал, что это и есть футбол. Знал о нем одно – кто больше забьет голов, тот и выиграет. И очень долго мое представление об игре этим и ограничивалось. Какое там рисование таблиц, наблюдение за чемпионатом?! Я и настоящих-то футболистов увидел только тогда, когда сам начал играть в команде мастеров.

Когда мне было лет двенадцать, отец ушел из семьи. Мать вообще категорически возражала против моего футбола. Даже закрывала меня в квартире на втором этаже, где мы жили! Помню, удалось протянуть вниз с балкона волосяную веревку, однажды содрал обе ладони, слезая по ней, на секунду отпустив и опять схватившись… А почему мама возражала? Все очень просто. У нас с братом была одна пара кедов на двоих. И мы брали в школу по одному кеду – чтобы показать, что это якобы сменная обувь. А потом по очереди шли в них играть в футбол. Их нам покупали на три года, а они, бывало, рвались после первой же тренировки. Поэтому мама и была категорически против, запирая нас дома. Это уже в Красноярске я в детской команде играл. Мне тогда было лет десять, вроде третий класс…

К переездам с какого-то времени привык. Мать меня только в первый класс отвела, а потом при всех переездах я сам брал у нее документы и относил в школу. Родители вообще за всю мою школьную жизнь ни разу там не были. Ни разу! Но тут, конечно, надо учитывать, что с отцом после их расставания с мамой мы отношений не поддерживали. Они расстались плохо, и мать была решительно против встреч.

В детстве ребята вешают на стены комнаты футбольные постеры. У меня этой возможности не было. Я бы тоже вешал, но журналов таких в детстве не видел. Они появились уже попозже, когда сам играл. Только однажды, лет в пятнадцать-шестнадцать, оказался в гостях у своего детского тренера Юрия Уриновича. У него был старый журнал с фотографиями лучших футболистов мира – он в Москве его достал. Там были снимки Йохана Кройфа, Бобби Чарльтона. Попросил у него эти фотографии и наклеил себе на стену. Ну, разумеется, фамилии великих игроков – Стрельцова, Воронина, Нетто, Яшина – я слышал. Только ни разу их не видел.

Но когда оказываешься в «Спартаке» и начинаешь общаться с таким человеком, как Николай Петрович Старостин, – узнаешь все. Как воевал Жмельков. Как после войны голодали, а некоторые игроки в Великую Отечественную даже были в блокадном Ленинграде с детьми – и выжили. Как ездили на матчи на электричках. Как праздновали победы. Благодаря ему мы знали имена жен и детей некоторых знаменитых футболистов. Это и есть клубный патриотизм! Старостин говорил: «Всего, что было вчера, не назову, а вот было что пятьдесят лет назад – как перед глазами». Это, если говорить в шутку, – нормальное, старческое. У меня сейчас то же самое…

Между прочим, про годы. Как-то не задавался вопросом, правильно ли вести отсчет истории «Спартака» с 1922-го, притом что Николай Петрович вел этот отсчет с 1935-го. Для меня особой разницы нет. Мне не очень важно, когда «Спартак» появился, главное – что он по-явился. Читал книги, про «Промкооперацию» и так далее. Но у меня такие же сложности были с уроками истории в школе. Не все ли равно, какая дата? Да, конечно, это важно знать, но я с цифрами никогда не дружил. Для меня важнее сам факт события, а еще важнее – его суть. В том же учебнике истории прочитал, вообразил, как это было, – и это потрясло. А в четырнадцатом веке или в пятнадцатом – так ли важно?

* * *

В Красноярске мне жилось нормально, был обычным местечковым пацаном. Друзья-товарищи, плюс в очень раннем возрасте стал капитаном «Автомобилиста». Цель была одна – с родной командой в первую лигу выйти. А о профессиональном спорте, который в то время таковым и не назывался, даже мыслей не возникало. Учился в институте. Думал, отучусь, сразу закончу играть и пойду работать по своей линии. Преподавать физкультуру в институте – а что еще? Для меня образование было очень важным, просто был уверен, что не буду играть!

Только когда мы на турниры спартаковских команд в Москву стали ездить, узнал, что наша команда относится к обществу «Спартак». Тогда и услышал, что «Автомобилист» и «Спартак» – из одной системы профсоюзов. Словом, никакой любви к красно-белым в Красноярске не культивировали. Но однажды, в 1976 году, «Спартак» приехал туда играть товарищеский матч, который проходил на Центральном стадионе. И помню, как после него Иван Алексеевич Варламов, который первым обратил на меня внимание спартаковских тренеров, пригласил – точнее, вызвал – меня в гостиницу на разговор.

И вот там меня немножко удивил Анатолий Федорович Крутиков, тогдашний главный тренер «Спартака». Варламов нас познакомил, добавил: мол, мы хотим, чтобы ты перешел в «Спартак», нам нужны молодые кадры, пиши заявление. Тут Крутиков Варламову и говорит:

– А не слишком много мы берем из второй лиги?

Как это услышал, раз – ручку и бросил.

– Нет-нет, ладно, ты пиши! – спохватился Крутиков.

Я написал. Но не пропустил мимо ушей. Запомнилась мне эта его фраза. Как пропустить, если тебе фактически в лицо говорят: может, на хрен мы его берем? А ведь я уже в двадцать лет капитаном «Автомобилиста» был.

В Красноярске начинал в нападении, а когда в «Спартак» приехал – уже в защите играл. Здоровье не позволяло столько бегать. В атаке нужно девяносто минут не останавливаясь открываться, иначе ребята тебя не поймут. А в обороне можно было иногда паузы брать, когда своя атака идет.

В другие клубы тоже приглашали. И телеграммы остались – например, из «Днепра», когда там работал Валерий Васильевич Лобановский. Было приглашение из «Торпедо», телеграмма от начальника команды Юрия Золотова тоже лежит – самая-самая первая, когда мне всего семнадцать было и я только начинал играть. Главный тренер алма-атинского «Кайрата» Сегизбаев у нас даже несколько дней жил, уговаривал меня – но это не прошло. А предложение Варламова я все-таки принял. Из уважения к нему и к «Спартаку», наверное.

У Лобановского я со своим здоровьем мог бы вообще не заиграть. Там же совсем другая система подготовки была, и с ней моя печень сразу «полетела» бы. А она и так на последнем издыхании все время была. Это врожденное. Точно не помню, но, наверное, я тогда уже думал, что здоровье мне не позволит играть на высоком уровне.

Просто мне катастрофически – в хорошем смысле – повезло с людьми, которые меня окружали. Возьмем Константина Ивановича Бескова. Да, он жесткий. Кровища хлещет, синяк огромный, ногу подвернул? Забинтуют – и на поле! Однажды в Аргентине, как позже оказалось, у меня перелом случился.

– Очень болит…

Бесков едва взглянул:

– Перебинтуй – и на второй тайм!

Но вот как только печень хоть чуть-чуть начинала прихватывать… Он меня с поля гнал, я ему:

– Ничего, Константин Иваныч, сейчас, постою минутку.

– Нет-нет, завтра на тренировку выйдешь, а сейчас – пройдись, подыши.

Думаю, он меня спас. Иначе посадил бы печень – и все. Потому что один раз при этой болезни перебрал с нагрузками – потом месяц надо «откапываться».

Так вот, приезжаю в «Спартак». Крутиков… Думаю, что он и не особо хотел на своем тренерстве настаивать. Команда выходила на поле – так он мог опоздать, сидеть чай пить. Человек он хороший, это очевидно, но сильного стремления быть тренером, на мой взгляд, у него не было. Подчеркиваю, это мое личное мнение. Потом, конечно, не раз встречались, здоровались, спрашивали, как дела. Никаких обид друг на друга у нас с Анатолием Федоровичем не осталось.

В первом же моем матче за «Спартак», против «Зенита», мог сравнять счет. Мы проигрывали 1:2, меня выпустили на замену, и за одиннадцать минут до конца я ударил с угла площади ворот. Вроде нормально, в дальний угол. Но вратарь, что называется, потащил. А если б забил – думаю, моя карьера повернулась бы. И… не в лучшую сторону.

Потому что, во‑первых, «Спартак» остался бы в высшей лиге. А во‑вторых, я не уехал бы назад в Красноярск. После той игры мало того, что чувствовал себя виноватым, так и в команде обстановка была гнетущей. Стояли на вылет, более того – чувствовалось, что команда смирилась с неизбежностью этого вылета. Как Андрей Петрович Старостин говорил, «нечем жарить». Вот и я уловил, что команде нечем жарить, и был уверен, что она вылетит. Каким-то внутренним обостренным ощущением уловил. Притом что был в команде совсем недолго – может, всего неделю.

И самое главное, в том матче впервые в жизни не попал в основной состав, меня даже не посмотрели… Когда пришел в раздевалку, то уже понял, что не останусь в команде, тогда и не сдружился ни с кем. С кем можно за неделю сдружиться? Они же, спартаковцы, для меня все полубоги были. И принял решение сразу. После игры попросил Сашку Кокорева и Витю Папаева, чтобы вернули бутсы, которые мне выдали. Рванул на вокзал – и, зная, что в аэропорту меня могут перехватить, трое суток до Красноярска ехал на поезде. Уверен был, что уже никогда не вернусь. Думал, одного раза хватит.

Говорили, что Ловчев мне что-то высказывал… нехорошими словами и из-за этого я уехал. Это неправильная версия. Может быть, как капитан команды, он где-то мне и крикнул, повысил голос во время игры. Почему нет? Это нормально! Но не было никакого оскорбления. Просто придумали как вариант, и Серафимыч вроде не обижается. Ну не скажешь же, что Романцев уехал из-за того, что не забил, из-за того, что в команде обстановка плохая… Это долго рассказывать. А так все просто и понятно: Ловчев крикнул – Романцев уехал.

Евгений Серафимович из крайности в крайность бросается. Обо мне сказал: «Спартаковский памятник». Конечно, любому лестно, когда такие вещи о нем говорят. Но какой там памятник… Мне до памятника как до Китая. А настоящий, официальный памятник – это, естественно, Дед, Николай Петрович!

Будь в 1976-м в «Спартаке» Старостин, вылета в первую лигу однозначно не случилось бы. Он бы психологически повлиял. Мы не чувствовали бы себя обреченными. Когда команда стоит крепко, а из нее убирается стержень, то она ломается. Обрушивается, как здание, у которого убрали фундамент. От ветра, от старости. Без основы – развалится. Оно и развалилось…

* * *

То, как я возвращался в «Спартак» в 1977-м, – никакая не легенда, а чистая правда. Это произошло с подачи Ивана Варламова, хорошего человека, который в то время работал помощником у Бескова. Они отправили телеграмму, что я должен лететь то ли в Сочи, то ли в Геленджик – точно не помню – на сборы сборной РСФСР. А тогда пропускать эти игры и даже сборы нельзя было, так как сразу же, автоматом, прописывали дисквалификацию на пять игр.

Прилетаю в Москву, встречает меня Варламов. Селит у себя дома, пока эта так называемая «сборная РСФСР» (а на самом деле – «Спартак») играет на выезде. Потом они приезжают, и меня везут на базу. Константин Иванович говорит:

– Ну чего ты боишься, сибиряк, выходи на поле!

– Нет-нет, я, если можно, потренируюсь там, за воротами, на секторе.

Смотрю – а там у легкоатлетического сектора уже ворота маленькие поставили и народ какой-то собрался. Оказывается, это тоже была хитрость Бескова. Он вел тренировку – и незаметно на меня смотрел. А я в «дыр-дыр» тогда играл – супер. После тренировки он подозвал меня:

– Ты уже сейчас можешь в составе играть и будешь лучше многих.

Едва я это услышал, тут же ответил:

– Давайте заявление напишу.

Почему? Да потому что отношение тренера – суперважно. Когда один при всех бросает, что ты, может быть, зря поедешь, – это одно. А когда говорит, что ты лучший – пусть это даже было не так, о чем и я знал, и он, – совсем другое. Неправда, а приятно! И конечно, с таким тренером хочется работать сразу.

Тогда же и с Николаем Петровичем познакомился. Написал заявление, и чуть ли не в тот же день Константин Иванович привел меня в клуб.

– Сибиряка привез! – сообщил он.

– Слышал про тебя, – протянул мне руку Николай Петрович. И, оглядев, добавил: – Здоровый!

Тоже приятно было, и еще как. Такой человек – и слышал про меня, про деревенского… Сидит человек-легенда, полубог для меня – и разговаривает на равных. Неизгладимое впечатление он на меня произвел, как бы банально это ни звучало. На всю жизнь.

Сейчас, когда прихожу к Николаю Петровичу на Ваганьково и мысленно говорю с ним, в основном благодарю и извиняюсь. За то, что все-таки можно было сделать еще лучше… Можно, можно. Я себя не то что не идеализирую, а прекрасно понимаю: ошибок-то тоже много было допущено. Каких именно – это уже мои проблемы, что я считаю ошибкой, а что нет. Но много их было.

Да, как рассказывал Анатолий Константинович Исаев, при мне спартаковским ветеранам стали платить пенсию в двести долларов, и это в девяностых годах было немало. Кто не помнит своего прошлого – у того нет будущего. Но нам тоже пришлось нелегко. Понимаю, что такие деньги – мизер, и эти люди заслуживали в сотни раз большего. Но, к сожалению, возможностей выделять бóльшие суммы тогда не было. Платили ограниченно, наиболее заслуженным людям, всем не могли. Сначала пяти, потом еще пяти… Долго думали с Николаем Петровичем, выбирали. В зависимости от того, какой вклад человек внес в становление «Спартака». Но, повторяю, была бы возможность – платили бы всем. Думаю, есть обиженные люди и, наверное, незаслуженно нами обиженные. Извиняюсь перед ними.

У Старостина не было слабых слов – все сильные! Вспоминаю, например, вот что. Уже когда я в «Спартаке» тренером работать стал, он меня подзывает:

– Олег, ты читал статью в «Гудке»?

– Нет, а что такое?

– Да вот, приличную гадость пишут: «”Спартак“ – позор нашего футбола»…

Причем известный журналист писал, царствие небесное. Говорю:

– О, Николай Петрович, а я думал – как установку давать, когда десять матчей не проигрываем? А сейчас прочитаю футболистам эту статью и уйду.

– Вот для этого я ее тебе и показал, – отвечает.

То есть там мозги такие были!

Легенды ходили, с какой скоростью Старостин считал. Финансовое образование! Когда уже началось время всех этих компьютеров, калькуляторов, счетных машинок, однажды в клуб к Николаю Петровичу приехала японская делегация. Они знали, что это – наш патриарх, наше всё. И, конечно, захотели посмотреть, в какой обстановке он трудится. А у него лежали старые счеты. Японцы, естественно, спрашивают:

– Что это?!

Старостину было девяносто лет, но он сразу же нашелся:

– А это – русский компьютер!

Николай Петрович считал на этих счетах быстрее, чем другие на калькуляторе кнопки нажимают!

Думаю, есть правда в версии, что благодаря коммерческой жилке Деда «Спартак» выжил, когда в последние годы Советского Союза и первые – России клубам стало нужно самим зарабатывать себе на жизнь. Наверное, так и было. Только не думаю, что «Спартак» был самым благополучным клубом. Футболисты у нас, по меркам высшей лиги, получали довольно маленькую зарплату. Просто создать такой коллектив, какой создал Старостин, могут единицы. Там не смотрели, кто сколько получает. Не обращали внимания – в «Торпедо» больше зарплата, чем у нас, или в ЦСКА. Переходя в команду, игроки знали, что идут туда не за деньги, а за майку, за славу «Спартака».

Нет, мне никогда не хотелось, чтобы футболисты, которые все выигрывают, оставались нищими. И, естественно, мы со своей стороны все делали, чтобы ребята больше зарабатывали. Но именно зарабатывали, а не получали! Я и сейчас сторонник такого подхода. Не склонен обвинять игроков, что они испортились по сравнению с прежними временами. Не футболисты стали другими – мир стал другим! И их величества доллар, евро, рубль оказались во главе угла. Может, в чем-то это и неплохо, но не до такой же степени! Повторяю, не получать люди должны – и не только те, кто играет в футбол, – а за-ра-ба-ты-вать! И если зарабатывают – то хоть миллионы, не жалко.

В «Спартаке» у меня была зарплата двести рублей, плюс еще десять за мастера спорта. Побольше, конечно, чем в «Автомобилисте» – сколько было там, точно не помню, – но ненамного. Да я бы в ту команду, которую создали Старостин и Бесков, пешком, с котомкой, бесплатно бы пришел и играл! И так был предан «Спартаку» до последнего дня своей игровой карьеры, и все об этом знали, что меня не приглашали в другие команды. Никогда и никуда.

Крутиков якобы говорил, будто я переходил в «Спартак» потому, что мне там квартиру давали, а поскольку не дали – уехал… Да тогда не было никаких мыслей о квартирах! Хидиятуллин, капитан команды Прохоров жили на базе, и никто даже близко о квартире не думал. Так что это даже смешно.

Квартиру получил позже, и было это так. Когда у нас с Бесковым в 1977-м состоялся первый разговор, я играть согласился, но сказал:

– Константин Иванович, отыграю столько матчей, сколько нужно вам и команде, но потом уеду в Красноярск.

Он кивнул:

– Да-да, как скажешь. Ты играй, тренируйся.

А потом, когда нескольким ведущим игрокам – Дасаеву, Ярцеву и другим – квартир пять одновременно сделали, Бесков опять вызывает и говорит:

– Не спеши. Ты квартиру возьми, а как уедешь в Красноярск, так сдашь ее! Вот будет у тебя отпуск, поедешь к жене, посоветуешься с ней. Может, она и согласится. Во всяком случае, мы на тебя квартиру оформили.

Ну а что, не выбрасывать же ордер! Взял, поехал в Красноярск, мыслей даже не было в Москву насовсем переезжать. Но в «Спартак», играть за который было счастьем и удовольствием, вернуться хотелось. И жена говорит:

– Дурак, поехали в Москву!..

Приехали, рассказал Константину Ивановичу, и он отвечает:

– Ну вот видишь – всё решили, а ты дергался!

Его хитрость – в хорошем смысле слова – мне на пользу пошла. Если же точнее, то большой ум и педагогические знания. Он понимал, что давить на меня нельзя. А так вышло, что жена повлияла на мой окончательный переезд в Москву, хотя, скорее всего, я бы и сам в конце концов на него решился годика через два-три. Очень уж мне нравилось быть в команде.

Бескову удалось за один сезон добиться громадных изменений по сравнению с 1976 годом, главным образом за счет манеры тренировок – они были очень интересные. На них хотелось идти. Да, знали, что будет тяжело, но хотелось! Занятия всегда были построены на каких-то игровых упражнениях. Дима Аленичев говорил, что у Жозе Моуринью не бегал кроссы, – а разве в «Спартаке» бегал? Я вот не знаю, что такое кросс в «Спартаке». Были разве что на сборах небольшие пробежки по лесу в произвольном темпе. И даже их разбавляли гимнастикой, чехардой, еще чем-то интересным – чтобы не было монотонности.

Что же касается «максималки», которой так боялись игроки уже в те годы, когда я был тренером, то это на самом деле обычная проверка, которая выявляет, насколько человек готов к сезону. Она длится чуть более двадцати минут. Если ты ее не можешь пробежать, нужно больше тренироваться, чем остальные. А если прошел – значит, физически готов.

«Максималка» – по-настоящему тяжелая вещь. Зато информативная! Как для тренеров, так и для игроков, причем прежде всего – для игроков. Они сами чувствовали, что если после первых пяти минут поползли, значит, готовы еще очень слабо. И это стимулировало к работе.

Когда я стал тренером, всегда пытался соединить все лучшее, что было в моделях Бескова и Лобановского: изумительную технико-тактическую работу Константина Ивановича с великолепной физической подготовкой Валерия Васильевича. Иногда это получалось лучше, иногда хуже, но стремился к этому всегда.

Хотя понятно, что людям вроде Черенкова и Гаврилова, с их невероятными футбольными мозгами и техникой, но ограниченными скоростно-силовыми возможностями, это не всегда удобно. Их вряд ли заставишь делать работу, которую выполняли Беланов или Блохин с их скоростью. Блохин, кстати, был одним из оптимальных игроков для совмещения двух этих философий – и с мозгами, и со скоростью, и в пас мог сыграть, и назад отработать. А тому же Феде, к сожалению, не хватило здоровья, чтобы играть в сборной у Лобановского. Жалко, конечно…

Я тренировался и при Лобановском, и при Ахалкаци, когда они вместе в сборной работали и по очереди занятия проводили. Конечно, все смотрел, все впитывал. Тогда был игроком и не сразу все схватывал и понимал, но запоминать старался как можно больше – интересно было. Что-то из увиденного пытался использовать уже когда стал работать тренером. Конечно, в первую очередь у тренера должна быть собственная концепция, но ее можно и нужно обогащать. Так, мне очень интересно было наблюдать за тренировками Йохана Кройфа и Отто Рехагеля. Нельзя сказать, что это изменило мою концепцию, но то, что ее разнообразило, – бесспорно.

Не скажу, что московское «Динамо» в наши игровые времена было самым принципиальным соперником. Даже в большей степени – «Торпедо». Ну и киевляне, конечно. ЦСКА стал главным конкурентом уже много лет спустя. «Динамо» же столичное – нет. У нас были теплые отношения со Львом Ивановичем Яшиным, с которым меня познакомил Бесков. Лев Иванович часто ездил с нами руководителем делегации – там мы поближе и пообщались. Поведал он мне и историю о том, как его на один динамовский юбилей не хотели пускать. Но это длинный и отдельный разговор, к «Спартаку» отношения не имеющий…

* * *

Старостин рассказывал истории о том, какой была его жизнь в лагерях, но не могу об этом говорить. Это были приватные беседы, и он называл много причин, почему туда попал. То одну, то вторую, то третью. А для всех в основном одну фразу говорил: «Ни зá что ни прó что десять лет отсидел». Это надо было слышать…

Чувство юмора и у него, и у Андрея Петровича было сумасшедшее. А как он стихи команде в автобусе часами читал! Когда мы колесили то по Германии, то по Испании, то по Бразилии, я обычно садился рядом с Николаем Петровичем. Как ни обидно, внимательно слушали эти стихи немногие. Впрочем, это как раз легко объяснимо. Сначала все внимают с удовольствием. Но когда слушаешь красивые стихи, прочитанные красивым голосом, в автобусе это часто убаюкивает. И не осуждать ребят за это надо, а понимать.

Вот громкую современную музыку он не переносил. Называл ее, переиначивая название группы «Boney M» – «Бэнимэ». Что-то я в этом плане у Старостина перенял. Как-то, уже в девяностых, ехали по Германии, и футболисты завели кассету слезливую – группы «Ласковый май». И крутили долго-долго, по нескольку раз каждую песню. Я в конце концов ее взял и выбросил из автобуса, потому что всему должен быть предел. Крутят одну и ту же вещь двенадцать часов… У Николая Петровича терпение тоже иногда заканчивалось.

Не смог бы однозначно сказать, кто мне ближе по духу – Старостин или Бесков. Каждый в своем роде. Один – великолепный психолог, в общении очень приятный и мудрый. Второй – отличный тренер и довольно жесткий человек. То есть на поле я бы хотел быть с Бесковым, а в жизни – со Старостиным.

Ходили разговоры, что у Константина Ивановича начинался мандраж, когда дело доходило до решающих матчей. Мне рассказывали друзья и знакомые, например, о финале Кубка кубков 1972 года, когда он чуть ли не три раза в течение дня игры менял состав и делал различные установки. Но сам я тому свидетелем не был. Да, говорили о таком, но мы как-то старались этого не замечать. Случалось, что перед серьезными играми Бесков старался побольше находиться с командой и заниматься теорией по два-три часа в день – хотя мы уже были настроены на игру. Не думаю, что это было его большим минусом, – скорее, желанием дать в последние минуты команде как можно больше и что-то в ее подготовке к матчу улучшить…

Я всегда любил читать, но таким умным и начитанным человеком, как Старостин, стать и не мечтал. С ним всегда было приятно общаться, и это обогащало. А читал, повторюсь, много – мне просто заниматься больше нечем было! Не было других интересов, только книги и футбол[5].

Очень любил и люблю рассказы Чехова. Тем более что слышал: такие короткие, но емкие истории писать сложнее, чем романы. Очень люблю юмор Гоголя, в свое время прочитал всего Достоевского. Наверное, каждый жизненный период, каждое настроение требуют своего писателя и даже какой-то отдельной книги. Бывает, взял прекрасную книгу, а она не идет. Взял другую – и она пошла. Да так, что мозги прочищаются!

Читал все выходившие у нас детективы – тысячи перечитал! Бывало, что они оказывались скучными и затянутыми, но главное, что время пролетало и можно было от всех этих мыслей, иногда противных и тяжелых, отвлечься. Из детективного жанра очень люблю Дика Фрэнсиса, в том числе и потому что он сам спортсменом был. Да, жокеем, но это тоже спорт.

Не старался приучить футболистов к чтению, никогда не был навязчивым. Однажды попытался нанять им преподавателя английского. Знал, что язык им в любом случае понадобится. Но через две-три недели мы с этим закончили.

– Тяжело, Олег Иванович, мысли все равно о футболе, – жаловались ребята.

И я понял, что это бесполезно. Как заставишь? Они – профессиональные футболисты. Вот в футбол их надо заставлять играть, если где-то филонят. А остальное – их собственная, личная жизнь, и если человек не хочет учить английский, зачем его принуждать? Все равно из этого ничего не получится, насильно мил не будешь.

Когда кто-то просит меня привести пример жизненной мудрости от Старостина, даже теряюсь, потому что они были каждый день. Когда человек тебе нравится, тебя к нему всегда тянет. Послушать, что он говорит, попытаться достойно ответить, если он к тебе самому обратится… И все, что он скажет, впитываешь, как губка. Николай Петрович был одним из таких интересных, ни на кого не похожих людей, которого всегда хочешь послушать, за которым интересно понаблюдать. И то, что я в уже достаточно взрослом возрасте стал спартаковцем, вобрал в себя философию «Спартака» всей душой, – это однозначно заслуга Деда. Сто процентов!

Был еще случай, когда меня только назначили старшим тренером. Точнее, получилось так: с Константином Ивановичем у них не заладилось и были объявлены выборы. Но, по правде говоря, Николай Петрович с президентом клуба Юрием Шляпиным хотели меня. Вызвали в Москву. А у меня тогда, слава богу, в «Спартаке» из Орджоникидзе все хорошо было: команда к концу сезона заиграла и, думаю, на следующий год мы могли бы поставить задачу выхода в высшую лигу. И вот приезжаю к Старостину, говорю, что у меня все в порядке, хочу еще на несколько лет там остаться…

– Нет, тебе надо переходить в «Спартак», – твердо сказал Николай Петрович.

Ни причин не назвал, ни аргументов не привел – ничего. Но раз он сказал «надо» – значит, надо. Это на всю жизнь врезалось в мою память. Поехал в Орджоникидзе, вернулся в Москву, причем в Осетии рассчитался – хотя выборы еще не прошли…

В общем, стал старшим тренером «Спартака». Валерия Николаевна Бескова позже говорила: «С Романцевым у меня нет никаких отношений». Думаю, что она, как любящая супруга, так и не смогла смириться с отставкой мужа. Кто бы ни пришел на место Константина Ивановича, вряд ли она стала бы с этим человеком отношения поддерживать. Но кто-то же должен был стать старшим тренером «Спартака»! Им стал я, и Николай Петрович вызвал меня в Москву уже после того, как Бескова отправили в отставку. Так что совесть моя абсолютно чиста. Но Валерия Николаевна, с которой до того мы всегда общались довольно тепло, думаю, не простила бы никому прихода на место Константина Ивановича…

И вот мы играем первый матч с «Жальгирисом», который в то время был хорошей командой, закончил предыдущий чемпионат Союза на пятом месте. Перед игрой Старостин подходит ко мне и говорит:

– Олег, если мы сегодня проиграем, у нас с тобой в лучшем случае отнимут партбилеты.

В лучшем случае, понимаете?!

– Нет, Николай Петрович, не должны проиграть, – отвечаю я.

В итоге не просто победили, а 4:0.

А когда в апреле в Киеве с «Динамо» Валерия Лобановского встретились, он уже ничего не говорил. Мы шли на первом месте, показав, что выбор Старостина был оправдан. В конце концов, проиграли бы киевлянам – ничего страшного, у них была отличная команда. Но и там мы выиграли, 4:1, и партбилеты у нас уже никто бы не отобрал!

Не знаю, согласовывал ли, как об этом говорили, Старостин мое назначение с председателем ВЦСПС, будущим гэкачепистом Геннадием Янаевым. Сам Дед мне этого не рассказывал – но, может, и правда. Фразу о партбилете перед первой игрой, наверное, Старостин не сам придумал. Вероятно, на том уровне ему об этом и говорили.

На московской Олимпиаде я был капитаном сборной СССР, поэтому в КПСС и вступил. Нам с Бесковым, который ту команду возглавлял, сказали:

– Главные люди в команде – тренер и капитан – должны быть партийными!

Не то что я был сильно против. Мы все – дети своего времени, я с удовольствием вступил в партию и сейчас не отрекаюсь. Не стал после путча 1991 года билет сжигать. Он у меня до сих пор дома. Может, я и разуверился в чем-то, это вполне естественно. Но я не крыса, которая с корабля бежит. Хотя членские взносы давно не платил…

У меня как капитана и члена партии не требовали, чтобы у наших футболистов – того же Хидиятуллина – была короткая стрижка. Не было такого. Может, кто-то к тренерам и обращался, но у меня ведь и у самого довольно длинные волосы были!

– Капитан, ты что сам не подстрижешься? – спрашивал иной раз Бесков.

– Константин Иванович, да они не такие уж и длинные, – отшучивался я.

А он и не настаивал.

Но однажды случилась неловкость по партийной линии. Не то чтобы меня чихвостили – скорее, воспитывали. Когда я тренировал «Красную Пресню», первым секретарем Краснопресненского райкома был симпатичный молодой мужик, я даже фамилию запомнил, настолько она необычная – Козырев-Даль. Мне нужно было к нему по какому-то вопросу зайти – опаздывал, успевал только бегом… Был одет в рубашку-косоворотку, а под ней – нательный крестик.

Вбегаю к нему в кабинет – и прямо перед ним крестик выпадает! Козырев-Даль и говорит:

– Раньше за это и в ГУЛАГ можно было угодить, а уж из партии вылететь – точно. Прячь быстрее!

Спрятал – и всё. Больше к этому вопросу не возвращались. А крещеный я с детства. И до сих пор верующий – правда, в церковь не хожу. Не знаю, прав или нет, но всегда считал, что Бог везде с тобой должен быть, не только в храме. Ходить в церковь, ставить свечки – этого не делал. А так просил Бога помочь – в душе, мысленно. Перед всеми матчами без исключения. Но так не бывает…

* * *

Никогда не забуду, как тренировался Дасаев. Работай он иначе – не был бы тем самым Ринатом! Обычный ведь парень. Да, высокий, симпатичный, умный. Да, талант, вопросов нет, но он бы не развился без совершенно сумасшедшей работы.

– Сколько раз ты должен был так упасть мордой об асфальт, чтобы в игре так высоко взлететь? – постоянно спрашивал я его.

Он только смеялся.

Дасаев на тренировки всегда первым приходил и последним с них уходил. И это продолжалось уже после того, как его узнал весь мир. Кто из болельщиков увидел бы Рината после очередной тренировки, всего в грязище – ни за что не поверил бы, что он со всей его популярностью может так работать! Но именно поэтому он и стал Дасаевым. Многие потом тренировались очень серьезно, но так, как Ринат, – нет, никто.

Дасаев рассказывал, что в 1977-м мы с ним были посередине между двумя группировками, Прохорова и Ловчева. Это правда. Но ничего страшного в этом не было – как раз все логично. Мы-то, иногородние, общались между собой на базе, болтали, музыку слушали – то самое «бэнимэ», как выражался Николай Петрович. А москвичи после тренировки быстро поужинали – и уехали на электричке. Но я не прибивался ни к одной из групп.

Как именно меня сделали капитаном – честно, не помню. Но обоих самых авторитетных людей, Прохорова и Ловчева, в команде не стало, и повязка могла достаться любому из моих товарищей. Выбор пал на меня. Я несколько удивился, но, конечно, было приятно, что ребята мне доверяют.

Кто капитан – считаю, всегда важно. В командах-лидерах всегда есть настоящие капитаны – и они, как правило, не лучшие игроки, а психологические стержни. Такие, как Пуйоль в «Барселоне» или Терри в «Челси». А кто был лучшим капитаном в том «Спартаке», который я тренировал, сказать трудно. Как-то всегда ребятам доверял. Раз они выбрали кого-то капитаном – значит, это и был на то время самый авторитетный человек в команде. И ошибок тут не было.

Как капитан я, наверное, мог повлиять на Хидиятуллина, чтобы он не переходил в ЦСКА. Но считал и считаю, что Вагиз не глупее меня. Он принял твердое решение, я не вмешивался. Возможно, мы все вместе и смогли бы повлиять на него, но не в той ситуации. Это случилось после игры во Львове, которая нам уже была не нужна, а «Карпатам», чтобы остаться в высшей лиге, нужно было победить. Мы проиграли, и один из помощников Бескова, приехав в Тарасовку, начал с садовниками разговаривать, а Вагиз это услышал. Дескать, Хидя игру сдал – хотя на самом деле судья назначил пенальти после того, как мяч ему в плечо попал. Четко в плечо. Да там с судейством хозяева все решили, нам ясно было!

Но Хиде, естественно, было страшно обидно. Тем более что в той игре – как сейчас помню – он был на голову выше всех в обеих командах. Бился как лев. Вагиз и так великий футболист, а тут еще и игра пошла! Представляете, каково ему было потом все это слышать? Вот он и принял решение, а я не стал вмешиваться, потому что понять его было можно. Вагиз сказал, что раз у руководства такое мнение, то он психологически больше не может в команде оставаться. И мы это уважали.

А летом 1983-го настал и мой черед уходить из «Спартака». Но в моем случае – и из футбола вообще. В двадцать девять лет.

Слухи, что Бесков заподозрил меня в сдаче игры минскому «Динамо», после которой все и произошло, – это слухи. Об этом не было даже никакого разговора. А разговор был о том, что я неудачно сыграл. И, главное, что на свой прежний уровень выйти уже не смогу.

Да я и сам понимал, что до конца вряд ли восстановлюсь. Эта история началась еще двумя с лишним годами ранее. Получил травму – у меня весь голеностоп разболтался после разрыва связки. Оставалось два месяца до финала Кубка СССР, в котором страшно хотел сыграть, – ведь это должен был быть мой первый кубковый финал в жизни. И спросил врачей: если сейчас операцию сделаю – успею к финалу, назначенному на 9 мая? Мне сказали – да, времени полно!

Лег под нож, разрезали ногу под местным наркозом. И тут хирург Зоя Сергеевна Миронова, которая впоследствии стала моим большим другом, заходит, смотрит и говорит:

– Ой-ой! У него, оказывается, несколько связок порвано! Режьте выше!

И мне сразу бац – на морду общий наркоз, и делают уже более серьезную операцию…

Спустя недели две чувствую, что нога проходит. И понимаю: надо уже чуть двигаться, вот-вот уже финал Кубка. Жена привезла одежду, я через окно раз – и домой, гипс срезал. Начал бегать раньше времени. День бегаю, два, потом смотрю: шов сочится. Тут-то и понял понял, что в финале мне не играть. На трибуне сидел – слезы текли. Так я потом ребятам говорил, когда тренером стал: «Долечивайтесь до конца, никаких уколов не надо, пока не вылечитесь – ни в коем случае на поле не выходите. Вот у вас пример живой – тренер».

С того времени стали накапливаться травмы. Потом в Лос-Анджелесе сорвал спину. Погода была жуткая – грязь, дождь. На последней минуте неудачно упал – и спину заклинило. Боль такая, что перехватило дыхание. Ни крикнуть, ни вздохнуть. А все уже такие грязные, что с газоном сливались. Игра закончилась, пошли в раздевалку. Только потом спохватились: где Романцев? Побежали обратно к полю, стали искать. А я не то что встать не мог – даже повернуться. В итоге под меня засунули кусок брезента, несли на нем. Так до конца спину и не вылечил. Травмировался – восстанавливался, травмировался – восстанавливался… Когда уже тренировал – прихватывала регулярно, в основном, видимо, на нервной почве.

А когда выходил на поле – часто неудачно. Летом 1983-го в Минске, например. И не только как игрок – как капитан уже не мог управлять командой. Когда концентрируешься лишь на том, как бы ногу не подвернуть или спину не дернуть, коллективом уже занимаешься меньше. И я понял, что для ребят становлюсь обузой. А чем они это заслужили?

Сколько ведь эпизодов было, когда меня выручали! Помню, играем в Болгарии за сборную СССР. Я прилетел туда прямо из Америки, из второй сборной, где выходил на поле под руководством Геннадия Логофета. А у меня бутсы были порваны. Тогда же у футболистов не было по десять пар – только по одной… У администратора нашлись на три размера меньше: у меня 42-го, у него – 39-го. Так я, прилетев ночью накануне игры, открутил с этих маленьких бутс шипы – и всю ночь ходил, не спал, разнашивал их.

Играл после этого вроде неплохо. Но минут пятнадцать остается – чувствую, что сейчас упаду. Мы ведем 4:1, и говорю Хиде о своем состоянии. Вагиз отвечает:

– Я тебе помогу, не волнуйся. Нельзя в такой игре меняться капитану, когда на всю страну показывают. Главное – достоять. А то потом будешь рассказывать, почему попросил замену…

Тогда ведь замены не принято было просить, если серьезной травмы нет. Так вот, сколько атак по моему левому флангу болгары в оставшееся время ни проводили, Хидиятуллин словно из-под земли вырастал, и все было решено: его же обыграть было фактически невозможно. Как он успевал и на своем месте сыграть, и на моем – до сих пор не понимаю!

А в другом матче, довольно важном, пропускаем глупый гол в середине первого тайма: отдаю назад Дасаеву, перехват – и мяч в воротах. Думаю: разорву сейчас майку, уйду с поля, застрелюсь… Гаврилов и Ярцев смеются и говорят:

– Ты чего? Сейчас отыграемся!

Забивают по голу – тот и другой. И мы 2:1 выигрываем. Вот как я этих ребят мог подвести?

Капитана в «Спартаке» выбирали так. Каждый год было закрытое голосование. Нам листочки выдавали, мы на них свою кандидатуру писали, клали Николаю Петровичу в шапку, а тот сидел и считал. И вот очередное голосование, и Серега Шавло идет с каким-то новым парнем, не видит, что я в зале. И говорит:

– Да что мы время теряем? У нас есть капитан, нам не нужно другого.

Такое можно не запомнить? Можно не быть благодарным этим людям?

Так вот, возвращались мы в поезде из Минска, и я услышал собственными ушами, как Константин Иванович сказал:

– Нам такой капитан не нужен.

После этих слов для меня не было вопросов, оставаться или нет. Мы сидим в купе с Гавриловым, Дасаевым, Шавло, кто-то из них говорит:

– Да мы не выйдем на следующую игру!

Но я бы их только подвел, если бы заставил играть за себя и за того парня. Сам почувствовал, что Бесков прав, что я не помощник ему. Раньше мог глотку за ребят перегрызть – а здесь чувствую, что нет, больше не могу. Причем знал, что они мне ни слова упрека не выскажут и будут за меня биться. Но слишком их уважал, чтобы становиться обузой. Хоть по возрасту и мог продолжать играть.

Ни в какую другую команду рангом ниже даже мысли не было переходить. Ушел сам, по состоянию здоровья – решил, и все. Начал готовиться к защите диссертации.

* * *

Если бы в то время не начал тренировать, а защитился – то, наверное, стал бы преподавателем, связанным с физкультурой и спортом. И дело не в том, что это мое призвание, а в том, что всю жизнь только спортом занимался и больше ничего наверняка не умею. Мог глубоко заняться наукой, но вряд ли из этого могло что-то серьезное получиться, хотя мой ректор считал иначе. Двукратный олимпийский чемпион по тяжелой атлетике Аркадий Воробьев, великий спортсмен, после окончания спортивной карьеры стал профессором и возглавлял областной Институт физической культуры, когда я там учился. У нас были хорошие отношения, и он говорил мне:

– Ты готовься, защищайся, однажды на мое место пойдешь!

Я только посмеялся…

Но однажды позвонил Старостин.

– Олег, есть команда «Красная Пресня» – наша, дочерняя, у нее сейчас нет тренера. Надо ее возглавить.

– Николай Петрович, да не мое это – тренерская деятельность…

– Нет, – настаивал он, – твое, если тебя ребята выбирали капитаном. Значит, ты умеешь работать с людьми.

Тогда я забросил диссертацию, половину которой уже написал, и поехал на Пресню. Спросил, правда, про аспирантуру, Старостин предложил параллельно учиться и работать.

Но когда начал тренировать, быстро понял, что ни о какой аспирантуре не может быть и речи. Круглые сутки мне нужно было заниматься командой. С этого все и началось. Как у футболиста у меня все связано с Бесковым, а как у тренера – со Старостиным. В «Пресню» он меня назначил, на работу в Орджоникидзе тоже он добро давал, и из Орджоникидзе в «Спартак» я попал после его настойчивой рекомендации.

То, что я был у Деда любимчиком, – журналистские выдумки. Не было никогда такого. Не знаю, кого он не любил. И Федьку любил, и Гаврилу, и Хидю, и Георгия Александровича… У каждого, кто с ним разговаривал, было впечатление, что он любит его больше всех.

Меня он выделял, думаю, по одной простой причине – потому что я как капитан, на его взгляд – так он говорил, по крайней мере, – вел себя солидно. У меня ни звездняка не было никогда, ни каких-то подлых мыслей. Соперники знали, что пока у нас такая команда, с нами даже разговаривать насчет «сплава» игры бесполезно, даже если нам очки не нужны были. Никто и не пытался задавать вопрос – не отдадите ли вы игру.

Разговоров, конечно, много ходило о разных играх – и о поражении во Львове в 1980 году, и о 3:4 от Минска, и о неудачном матче в Ташкенте с «Пахтакором»… Но это все слухи, за которыми не стояло ничего. Когда я уже начал работать тренером, была категория людей в футбольных кругах, рассуждающих так, что если мы у кого-то выиграли – значит, купили, вничью сыграли – договорились, проиграли – продали.

Знаю людей, которые это все распускали, и со временем научился не обращать внимания. Ну нельзя у нас было никак выиграть – а говорить о том, что сами не могут с нами справиться, неохота. Потому и выдумывали. Ведь унизить соперника, который на голову тебя выше, легче, чем подтянуться к его уровню. Смешно было такие разговоры слушать. Тем не менее хорошо, что они не пользовались большой популярностью.

Но я начал о «Красной Пресне»… Саша Мостовой не привирает, рассказывая, как я лазил на мачты освещения стадиона, чтобы прожекторы наладить. Мы тогда с Валерием Жиляевым работали, а Валерий Владимирович постарше меня – он, что ли, полезет? А нам нужно было корректировать направление света. Это ночью было, когда Москва успокаивалась и на стадионе была полная тишина.

Освещение было не очень, поэтому перед каждой вечерней игрой приходилось залезать на мачты. К высоте не очень хорошо отношусь, но нужда была. Прожектора били вразнобой. Нужно было их выставить, чтобы свет равномерно падал на каждый участок поля. Жиляев по полю ходил, а я прожекторы туда направлял, где он стоял. Потом шли к следующей мачте.

«Красная Пресня»… Все помню, словно это было только что. Теперь поле развернули на 90 градусов. Газон был великолепный, одно из лучших естественных полей в стране. Травинка к травинке. Теперь тут по-другому. Боялся, что здесь все развалено. Думал, что увижу родное поле, которое было лучшим в России. Но теперь оно искусственное и не так расположено, ничего от того поля не осталось.

А еще про одну вещь Мостовой не знает, потому что я ее не рассказывал никогда. Мы игрокам с утра в гостиницах на выездных матчах кефирчику всегда попить давали. И вот они должны приехать на поезде в Череповец. Перед этим приходим вечером в столовую, и нам говорят, что кефира с утра не будет, потому что его в городе в принципе нет.

Что делать? Идем с Жиляевым искать молочный магазин. Находим. Нам говорят: в шесть утра кефир в небольших количествах привезут, но очередь будет страшная. Мы пришли в половине пятого, спрашиваем: если поможем разгрузить, отдадите на команду немного кефира бесплатно? Отвечают: если разгрузите – два ящика ваши. Без проблем! Принесли кефир – и он у ребят на столе. И не должны они знать, как он там оказался. Это не их забота.

В «Спартаке» за кефиром стоять уже не приходилось, даже в непростые с бытовой точки зрения времена конца восьмидесятых – начала девяностых. Константин Иванович и Николай Петрович создали вокруг команды отличный коллектив – работники были, дай бог каждому! Во всех сферах. Я почти никого не освободил ни на базе, ни в клубе. И убирались женщины на базе, вылизывая все до пылинки, и готовили великолепно. Поварихи были лучшие, до сих пор вспоминаю блюда от Анны Павловны Чуркиной. Шофер Коля Дорошин, администратор Саша Хаджи – команда сверхсильная!

А когда я только пришел в «Пресню», на играх сидели зрителя три, которые пиво распивали, воблой колотили по скамейкам прямо за нашими спинами. Но года через два, когда Саша Мостовой и Вася Кульков появились, уже сложно стало на стадион попасть. От метро «Краснопресненская» люди очередь занимали за билетами – ведь ребята играли здорово.

Мостовой так не хотел переходить из «Красной Пресни» в «Спартак», что однажды из троллейбуса выскочил, на котором с нашей тренировки ехал на занятие спартаковского дубля. Подтверждаю тот факт, что, узнав об этом, я один раз на оранжевой «копейке» сам отвез его на базу – чтобы он никуда не сбежал. А потом Жиляев его прямо до троллейбуса провожал. Почему Саша так поступал? Могу легко представить. Потому что у нас команда была как семья. Допустим, прислали мне из дома, из Красноярска, орехов – я их все на стол и выложил. Давайте, ребята, буду вас учить, как орехи кедровые грызть, – вы же их как семечки грызете! А надо не так, поперек. Поправил, помягче стало. И начали грызть всей командой.

Во втором матче «Пресни» сделал шесть замен, тогда как можно было пять. Мне об этом Георгий Саныч сказал, когда игра кончилась, – а я и не заметил. К счастью, не заметили и соперники.

– Давай-ка, – говорю Ярцеву, – мы об этом забудем…

Обошлось без последствий. Но вот так понял, что все надо держать под контролем.

У Ярцева, кстати, память великолепная – и рассказчик он невероятный. Иногда помнит такие вещи, которые у меня давным-давно из головы вылетели. Дай бог ему здоровья, моя-то память далеко не такая идеальная. Поэтому если Ярцев какую-то историю из прошлого рассказывает – не сомневайтесь, все именно так и было.

Тогда, в «Красной Пресне», я и услышал от великого Анатолия Владимировича Тарасова:

– Олег, в нашей профессии нужно уметь резать мясо.

На Пресне располагалась великолепная баня с открытым подогреваемым бассейном – двадцать пять метров! – куда можно было и зимой ходить купаться. Там еще, помню, и вышка трехметровая для прыжков в воду была – не знаю, существует ли тот бассейн поныне. Как «Москва», только поменьше. Выныриваешь в мороз – и в парную! Застолий, кстати, никаких там не было. А вот попариться, пообщаться – это всегда. Помню, Альберт Шестернев любил туда захаживать…

И как-то Анатолий Владимирович заглянул. Горжусь, что мне довелось быть знакомым с такими людьми, как он, Шестернев, Виктор Васильевич Тихонов. От таких дружеских бесед многое смог почерпнуть. Там-то Тарасов и сказал эту фразу.

– Но как быть, если жалко человека? – допытывался я. – Если видишь, что он не годится для больших дел, а убрать тяжело?

И Тарасов отвечал:

– Ну если жалко, тогда бросай сразу эту профессию.

Не скажу, что в своей работе полностью соответствовал его словам, но, конечно же, мне их нужно было услышать. Кого потом было жалко? Да всех, кто играл в составе, а потом уходил. Даже когда это был не ведущий игрок…

Вспоминается тот год, когда мы выиграли с «Пресней» вторую лигу. Задачи и возможностей выйти в первую у нас не было, поэтому мы так и остались во второй. Потом победили в Кубке РСФСР, он тогда разыгрывался среди российских клубов первой и второй лиг. Мне повезло, что удалось собрать такую хорошую команду. Это незаменимый опыт.

Дай бог здоровья и удачи тем тренерам, которые только закончили играть и сразу хотят тренировать команду высшей лиги. Для меня эти годы в «Красной Пресне» имели огромное значение. И как игрок, и как тренер я прошел все ступеньки – вторая лига, первая, высшая и сборная команда! Может быть, у кого-то есть талант, чтобы сразу после завершения карьеры идти тренировать «Манчестер Сити». У меня такого таланта не было.

Начиная с «Красной Пресни» и на протяжении всей своей тренерской карьеры, всегда придерживался главного принципа: побеждать – играя в футбол! Конечно, очень сильно переживал какие-то неудачи. Но всегда говорил себе, что это не вопрос жизни и смерти. Это не война, а игра! И не надо, чтобы футболисты умирали на поле. В старости умирайте, когда вам по сто лет будет, а сейчас – играйте! Да, отдавая все силы, но – играйте! Знайте, что это игра и что при любом результате жизнь на этом не заканчивается.

У меня никогда не было такой уверенности, чтобы мог сказать себе: «Да, я – хороший тренер». Тренер живет от игры к игре. Выиграл матч – на следующий день ты хороший тренер. Проиграл – думаешь: на фиг пошел в эту профессию? У меня всегда такая мысль была, даже и на поздних стадиях. Когда не просто проигрывали, а играли плохо, часто думал: «Зачем со всем этим связался?» Думаю, у многих тренеров, которые сильно переживают за свою работу и команду, такие мысли появляются.

А завершая разговор о «Красной Пресне», скажу: мне очень многое дала работа там. Я знал, как собирать команду с нуля. Поэтому и не было паники, когда пришел в «Спартак» и обнаружил там пять или шесть человек из прошлогоднего состава. Ребята разъехались по разным командам после неудачного сезона – и нужно было их возвращать.

Пока работал в Орджоникидзе, не обращался ни к кому из старших коллег – далеко был, работы много. Но и «Пресня», и столица Северной Осетии мне здорово помогли закалиться, понять, что к чему в этой профессии. Пусть на более низком уровне, но я сталкивался там с теми же ситуациями, которые потом происходили и в «Спартаке». И сегодня считаю, что тренеру полезно поработать в разных лигах, подниматься по ступенькам.

Поэтому не чувствовал страха, когда Старостин поручил мне «Спартак». Уже понимал, что способен сделать команду даже в первой лиге. Кстати, в Орджоникидзе после моего приглашения в Москву долго не брали тренера, выдерживали паузу. С руководителями контакт был хороший – они, как и пацаны, еще какое-то время ждали, как у меня сложится в «Спартаке». То есть без работы в любом случае не остался бы.

На первом собрании в «Спартаке» я сказал ребятам:

– Конечно, отвечать нам вместе. Но раз меня выбрали – будете делать то, что я буду говорить.

Они согласились, и я понял, что у нас все получится.

Все бывшие спартаковцы, которых я в то межсезонье позвал назад, вернулись. Ни один не отказал! Они прекрасно знали меня, понимали, какие пойдут тренировки и каким будет мое отношение. Правда, кое у кого возникли юридические сложности – если кто-то и не смог перейти, то только из-за этого.

Порядочно поступил и Саша Бубнов. Сразу сказал:

– Я, если можно, полгода честно отыграю, а потом уеду за границу.

Так и сделал – и спокойно уехал в «Ред Стар». Причем мы перед сезоном уже были готовы взять на его место другого человека – но Бубнов остался и помог.

Саша резко высказывается в СМИ… Что ж, пусть говорит, что хочет. Имеет право – у нас же свобода слова. Друзьями мы с ним никогда не были, у нас были отношения двух профессионалов, вот и все. У него одно мнение, у меня другое – так и раньше наши позиции по тому или иному вопросу частенько не совпадали. Но в той сложной ситуации он повел себя правильно.

В том году были люди, которые, видимо, пытались воспользоваться моей, как они считали, неопытностью. Идем в лидерах – и где-то через месяц звонят на базу. Дежурная подзывает:

– Вас. С Дальнего Востока.

Человек называется экстрасенсом:

– Хотите, чтобы «Спартак» стал чемпионом? Я приеду и обеспечу. Высылайте двести рублей на дорогу.

– Не беспокойтесь, у нас и так все хорошо…

– Это не вы, а я вам отсюда помогаю. Но для победы в чемпионате нужно быть рядом с командой.

– Спасибо, я уж сам справлюсь.

– Ах, са-а-ам?! – сразу изменился голос. – Ну смотри, как бы жалеть не пришлось…

И бросил трубку.

Этим он меня, конечно, ничуть не напугал – я во всю эту ерунду никогда не верил. А вот по-настоящему страшные эпизоды тоже случались. Однажды «Спартака» могло не стать. Как-то сыграли в Набережных Челнах, сели в наш маленький чартер – ровно на команду. Ни одного человека больше взять не могли, а тут Тарханов подходит:

– Давай захватим знакомого. Летчик, из Красноярска. Из отпуска возвращается, просится с нами до Москвы.

Обычно никого не брали, но для него почему-то исключение сделали. Самолет начал разбег – вдруг он вскакивает, кричит: «Стойте! Остановите самолет!» Дали по тормозам – слава богу, полоса была длинная. Услышал, что правый двигатель стучит. Взлетели бы – и рухнули. Мы вышли, этот самолет потом чуть ли не на свалку отправили. Из Москвы прислали другой. Сами летчики говорили: «Он нам жизнь спас». Это самый страшный эпизод, который был за все мои годы в «Спартаке».

Если уж вспомнили о самолетах, то меня порой спрашивают – почему мы в Монако в 94-м играли в синей форме, в Амстердаме в 98-м – в черной. А связано это было с авиакомпаниями! Сумки с формой не доходили. Еще были случаи с бутсами футболистов – таможенники там все это дербанили, видимо, и приходилось идти новые покупать. Игрок их разбивает месяцами, они уже как тапочки – а тут иди за новыми. Форма – ладно, а вот с бутсами было тяжелее всего.

* * *

Иногда спрашивают, что важнее для тренера – интуиция, знание теории, умение управлять коллективом? Ну как о таких вещах можно рассуждать в процентном соотношении? Ха-ха, сейчас, калькулятор достану… Факт, что интуиция должна быть обязательно. Чем больше интуиции – тем лучше, наверное, тренер, тем больших результатов он добивается.

Вот, например, не смогу объяснить, как разглядел в «Локомотиве» Диму Аленичева. Приглянулся – и все. Это как раз интуиция. С другой стороны, сколько было таких, в которых ты что-то видел, а потом мучился год, два, но в итоге руки опускались, и приходилось говорить: «Ну, извини, ничего у нас с тобой не получится».

А вот Карпин – это не интуиция. Прежде всего, мне понравился его первый выход за команду в «Олимпийском», в игре с ЦСКА. Выйдя на замену, он сразу же привез гол в наши ворота. Но киснуть и опускать руки не стал, а взял и сделал два гола – один забил[6], на другой отдал пас Родионову. Вот это характер настоящего футболиста и спартаковца! Я посмотрел – и понял, что это наш человек.

Что же касается того, что Карпин изначально был не очень техничен – так сколько он провел тренировок рядом с большими мастерами, которые воспитывались на спартаковской кухне! Когда человек, во‑первых, хочет, а во‑вторых, имеет мозги, чтобы все это впитать, – на это уходит не так уж много времени. Не думаю, что у того же Карпина это происходило слишком долго, – по-моему, он вписался в «Спартак» довольно быстро. По крайней мере, сейчас мне кажется именно так.

Но вернусь к интуиции. Вот когда, например, говорят, что она должна была подсказать мне в 1999-м, что на игру с Украиной нельзя ставить Филимонова, – теряюсь. Говорят, по словам Саши Хаджи, если бы Романцев знал, что у Филимонова новая девушка беременна, то он бы его не поставил… Ну Хаджи вроде умный человек, не думаю, что он это на самом деле сказал[7]. Филимонов провел весь тот сезон, играл отлично, выручал, Францию на выезде с ним обыграли. И вдруг решающая игра с Украиной – мне выходить на установку и говорить «Саша, у тебя девушка беременна, поэтому ты сегодня стоять не будешь» – так, что ли? Если так, то лучшее, что футболисты могли бы обо мне подумать: «Наверное, в Кащенко Романцева надо…»

Ну поставил бы Нигматуллина. Только кто мог гарантировать, что он здорово отстоит? Да, он хороший вратарь. А пустил бы какую-то пенку – и что бы тогда сделали с Романцевым журналисты? Не ставить Филимонова, потому что у него новая девушка беременна, – что может быть смешнее?!

Ответа на вопрос, какая часть общего успеха команды принадлежит тренерам, а какая – игрокам, у меня тоже нет. От тренера может ничего не зависеть. Если, к примеру, накупили одних звезд – зачем им тренер, когда они и так всё умеют и знают? А вот если в команде нужно воспитывать игроков, то от тренера зависит почти все. С другой стороны, с таким сумасшедшим составом, какой был у Гвардиолы в «Барселоне», а в связи с этим – легкостью задачи с точки зрения постановки игры, главной трудностью для него становилось давление. Когда от тебя ждут только побед, важно психологически не сломаться. Потому что не понаслышке знаю: давление – штука серьезная.

А еще в таких командах существует и фактор пресыщения победами. В 2012 году «Челси» завоевал Кубок чемпионов, потому что конкуренты играли не в свою игру. Будь «Барселона» такой, как годом ранее, она бы от этого «Челси» камня на камне не оставила бы. А так у каталонских ребят острота проигрыша и выигрыша нивелировалась, на мой взгляд. Они пресытились победами. В России мне это было очень знакомо…

Оказавшись на тренерской работе, я, конечно, лучше стал понимать того же Бескова. Но стало ясно мне и другое: у игроков через капитана должен быть контакт с тренером. Надо, чтобы капитан почаще заходил с командными вопросами. Да и с чьими-то личными, поскольку ты, как капитан, должен знать все, что беспокоит твоих партнеров. Ничего не надо скрывать – и это не значит быть стукачом. Если в команде есть человек, который боится или стесняется, но его что-то тревожит, то бери его за руку и приводи ко мне за решением. Это надо делать почаще, и я, как тренер, всегда это одобрял и иногда даже ждал. А когда чего-то недопонимал и потом что-то узнавал, то все время досадовал: «Ребята, почему не пришли поговорить по душам?»

Вот хотел, например, кто-то уехать за границу. Конечно, было обидно. Не хочется пафосно выражаться, но каждый игрок – это кусочек твоего сердца, твоей работы, твоего тела. И когда этот кусочек отрывают – разумеется, больно. Но я же тоже футболист, понимаю этих ребят и не стану насильно удерживать человека, который решил, что там ему будет лучше, перспективнее, там он будет больше получать.

В этом нет ничего страшного! И хорошо, что они там получали больше. Была б возможность, им бы и здесь платили, тогда не исключено, что они остались бы. Но я не имел морального права кого-то из них держать, и в таких случаях я обычно говорил:

– Решаешь ты. Это твоя жизнь, твоя карьера, твое будущее. Ты не глупее меня, и если считаешь, что это правильно – пожелаем тебе только самого доброго. И всегда ждем обратно. А пока – что нам остается? – будем строить немножко новую команду, без тебя.

И таких команд в «Спартаке» фактически заново пришлось строить немало – в девяностых годах, в отличие от нынешних, ребята-то уезжали один за другим…

* * *

Сделаем небольшое отступление, вернемся на тридцать лет назад. На рубеже 1992–1993 годов Романцев в нескольких интервью – для газеты «Футбол-Экспресс» и еженедельника «Футбольный курьер» – много рассказывал мне о строительстве им разных команд «Спартака» в конце восьмидесятых – начале девяностых. И здесь уместно привести отрывки из этих бесед.

Летом 1991-го мне стало безумно жалко. Жалко себя, жалко команду, жалко страну, разом потерявшую такую редкую плеяду талантов – Шалимова, Кулькова и Шмарова. Но я понимал: нужно наступить на горло собственной песне. Не имел никакого морального права их здесь удерживать. Тем более Шалимова – ведь его будущий итальянский взлет я каким-то шестым чувством предугадывал.

Игорь меня всегда поражал редкой для футболиста рассудительностью и способностью к самоанализу. Вообще, на моей памяти было всего двое уникальных людей, с которыми легко работать любому тренеру. Это Сергей Родионов и Игорь Шалимов. В Игоре все скроено так, что не может не нравиться. Его обаятельная улыбка, доброта и открытость характера, чувство юмора способны обезоружить даже самого злого и угрюмого человека. Его бесконфликтность совсем не есть бесхарактерность. Не подумайте, что он размазня, «вареник». Просто он предпочитает выходить из сложных ситуаций не ругаясь и не конфликтуя[8].

Я человек сдержанный и часто, по достоинству оценивая чье-то чувство юмора, прекрасно понимаю шутку, но внешне на нее не реагирую. Но однажды и я не выдержал. Играют ребята двухсторонку, и Шалимов из выгодного положения бьет с лета метров эдак на пять выше ворот. Другой бы разозлился, плюнул на газон, схватился за голову. А этот, потупившись, знай себя подначивает:

– Ничего себе, Игорек, чем же это ты вчера вечером занимался?..

Я не вытерпел, расхохотался. Такая самокритика идет человеку на пользу гораздо лучше всяких тренерских нагоняев.

Когда я только принял «Спартак», Шалимов на предсезонном турнире в Индии сломал ногу. Тут-то и пришло понимание, ЧТО такое этот Шалимов. Как говорится, нет худа без добра – этот перелом стал проверкой характера Игоря. И я был просто восхищен, насколько быстро он «расправился» с тяжелой травмой, насколько самозабвенно тренировался, пытаясь наверстать упущенное. Ко всем своим человеческим качествам он еще и фанатик футбола. Да к тому же редкостно одаренный фанатик.

* * *

Два чемпионских «Спартака» – 1989 и 1992 годов – очень разные. Состав 1989 года играл, может быть, более зрелищно, но был легковесным. Команда же 1992-го оказалась более приспособлена к европейскому футболу: солидной, надежной, особенно в плане результата. К вязи комбинаций прибавилась мужская мощь, к умению переиграть – умение подавить. И это нередко помогало нам выигрывать.

Зимой 1992 года пришлось собирать фактически новую команду. К списку уехавших за рубеж предыдущим летом Позднякову, Базулеву, Кулькову, Шалимову и Шмарову после сезона добавились Мостовой, Мох, Перепаденко и Черенков. Понимал ли я, на какой риск шел, приобретая целую группу футболистов, игравших ведущие роли в своих клубах, но привыкших к совершенно другому футболу? Еще бы не понимал!

Посещали меня и страхи, и сомнения. Но внутренне подготовился к критике, и весной меня совершенно не беспокоили сыпавшиеся со всех сторон обвинения в бесперспективности выбранного пути. В апреле-мае меня «долбали»: игру, игру давай! Но требовать игры от команды, собравшейся месяц назад, все равно что потребовать рожать от женщины на четвертом-пятом месяце беременности. И «родить» мы долго не могли.

А на том, что даже в это время результат был, сказывался подбор игроков. Некоторые, тот же Ледяхов, могли в одиночку решить исход матча. Солировал засверкавший в одночасье в финале Кубка СССР-СНГ юный Володя Бесчастных, сделавший дубль[9]. Но команды-то еще не было – вот и осечки случались. Например, темным пятном остались в памяти блеклые, мягко говоря, ничьи с «Торпедо» и «Асмаралом».

Однако постепенно команда выкристаллизовывалась. Не подошел Касумов, который, как выяснилось, не умел конкурировать. Видя, что на его место в основе не без оснований претендуют Бесчастных и Радченко, он махнул рукой и отпросился в «Динамо». При этом он не может сказать, что мы ему не давали возможностей себя проявить. Но те же возможности Владимир и Дмитрий использовали лучше. Вообще считаю, что они сильнее, полезнее Касумова, сколько бы он там в «Динамо» ни забивал. Во всяком случае, ждать и терпеть – то, что должен уметь каждый футболист, – Вели был не готов.

У Кахабера Цхададзе место в составе как раз было твердое. Но он считал себя столпом команды, без которого все рухнет, и когда однажды из-за опоздания на сборы не был поставлен на игру, психанул, втихаря собрал вещи и уехал. Я ему мешать не стал: не хочет играть – не надо. Еще трое – Петров, Бушманов и Каратаев – были отчислены на общем собрании команды за нарушения режима.

Весь этот отсев, несомненно, помог. Обстановка в команде стала спокойнее, уравновешеннее. Намного меньше мне пришлось сталкиваться с апломбом, гонором, непомерными запросами. Ребята притерлись друг к другу, сплотились, собственное «я» для каждого отошло на второй план. Реализовалась моя цель: и я им внушил, и они сами почувствовали, что играть на команду куда интереснее, чем на себя, и перспективы роста коллектива гораздо выше, чем собственной персоны. То, что планы сбываются, почувствовал к финальному турниру чемпионата России. Но то, что работаю не вхолостую, понял уже после убедительных и красивых побед во втором круге, «предвариловке», над теми же «Торпедо» и «Асмаралом», которых мы не смогли обыграть в первом.

Было бы большой ошибкой думать, что всех наших новобранцев мы «поймали на удочку» случайно, нахватали тех, кого могли. Просто распался Союз, и мы сделали то, что не получалось раньше. Почти каждого я уже приглашал до того в «Спартак». Кроме Онопко.

Возьмем, например, Ледяхова. Приметил я его еще в начале 1990 года, когда, играя в «Днепре», Игорь сольным проходом за пару минут до конца матча увел у нас победу. Тогда впервые и предложил ему перейти в «Спартак» – причем на место последнего защитника, на котором он играл в Днепропетровске. Но он был связан контрактом. Через год с тренером Колтуном и тремя одноклубниками он перешел в «Ротор». И сказал мне по телефону:

– Простите, Олег Иванович, я не могу подвести ребят.

Я уважаю хозяев своего слова и решил подождать. По окончании сезона‑91 Колтун уехал на Украину, и Игорь вскоре оказался у нас.

Но на его позиции уже был Андрей Чернышов. Тогда я решил попробовать Ледяхова опорным полузащитником. Он быстро адаптировался в команде благодаря своей гибкости (и в прямом, и в переносном смысле), но чувствовалось: чего-то ему не хватает. И в середине сезона я поменял его местами с Андреем Пятницким. Игорь стал больше действовать на острие, а Андрей – из глубины. И вдруг – на тебе! – в средней линии, до того буксовавшей, сразу стройность появилась.

Пятницкому адаптация далась труднее всех. В Ташкенте ведь на него вся команда играла, почти вся организация игры на нем «висела». А здесь, где рядом такие же организаторы, его желание делать на поле часто оборачивалось передержками мяча. Другие, следовательно, переставали «под него» открываться, и мяч у Андрея соперники отнимали. Переживал он страшно. Но злился не на тренеров и партнеров, а только на одного-единственного человека – на себя. И вот результат – великолепная игра во второй половине сезона. А я, кстати, верил в него и в самые тяжелые дни – еще увидев Андрея несколько лет назад в ЦСКА, считал его одним из потенциально сильнейших игроков страны.

Называйте это как угодно – чутьем, наитием, фартом. Вижу парня – и по одному движению угадываю, что «наш». Как-то раз я совершенно случайно, гуляя неподалеку от дома, забрел на стадион «Локомотив». И играла там наша юношеская сборная с каким-то слабеньким соперником. Вели 2:0. Во втором тайме на поле вышел нападающий с какими-то не очень футбольными движениями, даже не очень футбольной «физикой». И вдруг вижу: находясь в штрафной площади спиной к воротам, парень получает сильный пас. Он не попытался ни обработать, ни отдать, а решил как-то резко развернуться и с ходу ударить. Мяч у него, правда, выбили, но меня поразила нацеленность парня на ворота. Навел справки. Оказалось, Дима Радченко из Ленинграда. Послал я в Питер людей, они с ним поговорили и обнаружили заинтересованность. Вот так, казалось бы, случайно, получили мы будущую звезду, считаю, европейского класса. А как не европейского, если он дубль на «Сантьяго Бернабеу» в ворота «Реала» делал, и главное – играл стабильно.

Витю Онопко разглядел в матче против нас в Донецке. 0:0 тогда сыграли, и Витя один весь фронт атаки нам перекрыл. Он запомнился, но приглашения ему не делали. Когда речь зашла о разделении союзного чемпионата, я связался с Онопко. Помог мне и тесть Вити – мой старый друг-соперник Виктор Звягинцев. Он убедил зятя сделать правильный выбор. За что мы все должны быть ему безмерно благодарны. Как правильнее охарактеризовать его позицию на поле? Он – волнорез. Об него разбиваются накатывающиеся волны атак соперника, и тут же начинается «отлив» – в роли зачинателя комбинаций Онопко мало равных.

Онопко, Пятницкий и Ледяхов – это стержень той спартаковской игры. У них в центре, я бы сказал, была творческая взаимозаменяемость. Онопко своей мощью и надежностью компенсировал оборонительные пробелы Пятницкого и Ледяхова, а те, в свою очередь, отрабатывали в атаке за себя и за Витю.

А то, что произошло за три года с Валерием Карпиным, – символ происходившего с командой вообще. Когда он пришел, была лишь одна работоспособность. Но в условиях, когда команде поставили только максимальные задачи и когда они начали реализовываться, – сразу пошел и резкий рост в классе. Валера стал играть спокойнее, разумнее, мастерски обращался с мячом. Этот его прогресс никакого удивления у меня не вызвал, он был естественен и закономерен.

Пришедшие в команду из одесского «Черноморца» Илья Цымбаларь и Юрий Никифоров были готовыми спартаковцами. За год до того я, подбирая игроков, стремился создать команду не только техничную, но и физически крепкую, то есть формировал новый коллектив, руководствуясь определенной идеей. Но впоследствии искал игроков уже под готовую команду. И им не надо было в нее специально вписываться. У тех же одесситов имелось много других предложений, в том числе из-за границы, но они выбрали «Спартак». И я постарался сделать все, чтобы они о своем выборе не пожалели.

Совершенно не согласен с поговоркой «одиннадцать игроков в команде – плохо, а двадцать два – еще хуже». Любой игрок, чувствуя, что на его место есть равный ему конкурент, будет изо всех сил стараться это свое место ему не отдать. И никто, если обстановка в команде здоровая, не в обиде. Вот уехал в юношескую сборную Бесчастных. Но возвратился из Германии Русяев и забил несколько голов кряду. И Володя, вернувшись из сборной, сел на «банку». И не обиделся, а начал тренироваться серьезнее, чем раньше. Через месяц-другой он вернулся в основу и опять начал забивать.

Очень рад возвращению Федора Черенкова. Игрок такого класса впишется в любой коллектив. Посмотрите на Марадону – ему удавалось быть лидером в командах, абсолютно разных по стилю, – «Наполи», сборной Аргентины. И теперь, после такого перерыва – в «Севилье». Федор тоже пропустил год. И если он в чем-то уступает Марадоне, то только в физических кондициях, в технике же, видении поля, тактической гибкости очень похож на великого аргентинца. За тайм и с ограниченным участием в обороне Черенков может сделать многое. Мы очень на него рассчитываем.

Что касается молодого нападающего Тихонова, который в прошлом году стал лучшим бомбардиром среди дублеров, – давайте повременим с оценками. Вспомните Козлова, сколько он за этот дубль забивал? И где сейчас Козлов? Очень не люблю, когда об игроках второго состава начинают говорить как о восходящих звездах. Конечно, то, что он попал в «Спартак», а не затерялся во второй лиге, что немало забивает, говорит о его незаурядности. Но пусть проявит себя в официальных матчах основы. Тогда и поговорим о нем.

* * *

У меня новичок сразу же участвует в двусторонней игре. Мои основные требования – это мягкое обращение с мячом и быстрота мышления. И это совершенно не зависит от комплекции игрока. Вон Ледяхов: роста в нем без малого два метра, а гибкость такая, что едва ли не на шпагат садится. Подошел бы он Лобановскому? Сомневаюсь – показался бы «вареным». А мне по всем параметрам подходит: и в обстановке ориентируется быстро, и мягко с мячом обращается, и наверху побороться может, и не столкнешь его.

Но никогда не возьму на себя смелость утверждать, что во всем и всегда прав, а другой тренер – нет. С глубоким уважением отношусь и к Бескову, и к Лобановскому, и к Малофееву, и к Бышовцу, и к Садырину. Просто у каждого из них свои взгляды, а у меня – свои. С первого же дня тренерства в «Спартаке» я говорил, что два стиля, два направления – комбинационное бесковское и атлетично-скоростное киевское – друг без друга прожить не смогут. Еще будучи игроком, ощущал, что нам не хватает мощи, что нас те же западные немцы запросто смять могут. Они, кстати, и делали это не раз. Став тренером, постарался эти два полюса сблизить.

Гибкость тренировочной работы для меня святое. Хотя, когда я еще работал в «Красной Пресне» и в Орджоникидзе, приходилось сдавать в Управление футбола планы тренировок, с цифрами, едва ли не на год вперед. В душе всегда был противником этой ерунды, но исправно, как и все остальные, привозил «липу». На самом же деле не боюсь корректировать свои планы даже в течение трех-четырех дней. Для этого мне достаточно почувствовать, что какой-то компонент у ребят не в порядке. Кстати, если говорят, что у Романцева кроссы бегают, – не верьте. Бегают, но не в убийственном режиме, а чтобы организм у игрока «продышался». Ну и челночный бег бывает – короткими отрезками по тридцать-сорок метров.

Полвека в «Спартаке» практиковалось собирать игроков за полтора дня до игры на базе. Я не стал от этой традиции отходить. И не потому, что не доверяю футболистам. Если захотят, они и на базе напьются. Просто хочу, чтобы они в нормальных условиях готовились к игре. Чтобы они вовремя ели и отдыхали. И не ходили за молоком в семь утра или стояли в очереди за колбасой. Ей-богу, будь у нас уровень жизни хотя бы близкий к Германии – только бы дома к матчам и готовились. Я знал бы, что они едят вкусную и полезную пищу, строят свой день так, как их профессионализм подсказывает. Но такой уверенности нет, а прекрасные повара у нас в Тарасовке уже не один десяток лет работают. Там вообще коллектив очень дружный. Новый, 1993 год, между прочим, весь «Спартак» договорился встретить на базе с семьями…

Рано, конечно, еще на лаврах почивать. Команда-то в сегодняшнем составе на гораздо большее способна. Мы только где-то в середине пути. Другое дело, что правильного пути. Мне кажется, словосочетание «команда мечты» потому-то и существует, что такой идеал недостижим. Но каждый тренер стремится к нему как может. Скажу так: если бы этот состав без изменений просуществовал еще годка полтора-два – ей-богу, любого соперника бы обыграли. В том числе и «Милан». На сегодня из команды не ушел ни один человек. Все дали друг другу и тренерам слово, что если мы пройдем «Ливерпуль» – ни один человек из команды не уйдет. И все это слово сдержали[10].

На зимних мини-футбольных турнирах в Германии разного рода «жучки» пытались сманить игроков за границу. Впрочем, серьезной помехой я бы это не назвал. Просто никакие менеджеры солидных клубов не опустятся до того, чтобы бегать к игрокам в гостиницу, как это случалось в Германии. Солидные фирмы вроде «Реала» или «Марселя» все делают на уровне клубов, заранее присылают факсы с запросами. Лично к игрокам они подходить не будут.

На нервы, конечно, действовало, когда начинались ночные звонки, ребятам туманили головы невероятными суммами. Но мы заранее были осведомлены, что придется сталкиваться с разного рода посредниками, желающими нагреть руки на переманивании наших игроков. В основном это эмигранты из бывшего СССР, живущие в США, Германии… Перед поездкой я провел с ребятами разговор, объяснил им, кто эти люди и как себя надо с ними вести. Результат вы видите – все на месте. Зазывали, между тем, почти всех – от 18-летнего Бесчастных до 29-летнего Черчесова.

Неясной до какого-то времени оставалась ситуация с Чернышовым. Еще когда он переходил из «Динамо» в «Спартак», мы договорились, что если хороший западный клуб его пригласит – тут же отпустим. И в Германии нам стало известно, что Андреем интересуется «Карлсруэ». Приглашение на смотрины казалось чисто формальным – Винфрид Шефер говорил, что видел Чернышова на чемпионате Европы и тот его вполне устраивает. И мы уже было начали наигрывать новые варианты – например, с переводом Онопко на позицию либеро. Ведь Никифоров, как и Цымбаларь, не имеют права участвовать в Кубке кубков – они осенью играли в этом же турнире за «Черноморец». Так вот, начали мы эти варианты наигрывать, и тут Андрей возвращается. Ничего, говорит, не получилось, я готов играть за «Спартак». Что ж, все, что ни делается, – к лучшему: и Чернышов вернулся и будет выступать в еврокубках, и мы знаем, как играть без Чернышова.

Не боюсь того, что после Кубка кубков вся команда разбежится. Это, кстати, и ответ на вопрос о том, что лучше – одиннадцать игроков в команде или двадцать два. Уйдут, может быть, несколько человек, а на их места уже готовы замены. Кроме того, мы по финансовым условиям уже можем удержать игроков от отъезда в разные там Австрии и Финляндии, и даже не в сильнейшие клубы той же Испании – например, «Эспаньол». Не способны мы конкурировать только с ведущими клубами Италии, Германии, Франции и Испании. Так что уход игроков европейского класса рано или поздно неизбежен. Игроков же национального класса удержать вполне реально.

Нам удалось добиться хорошего движения, особенно в средней линии и атаке. А главное – с горящими глазами ребята играют. Жажда победы сумасшедшая. Вот за что не устаю ими восхищаться. И знаете, когда я самую большую в этом сезоне гордость за них ощутил? Не когда чемпионами стали. А когда в последних двух играх, ненужных вроде бы, десять мячей на двоих серебряному и бронзовому призерам забили.

Перед матчем с «Динамо», когда для соперника судьба серебра решалась, собрал команду и спросил:

– Ребята, график у вас выдался тяжелый, на носу «Ливерпуль», можно травму на льду получить. Может, стоит нескольким ведущим игрокам отдохнуть?

Вы бы видели, как они руками замахали!

– Это же «Динамо»! Как же против них можно не сыграть?!

Вышли и разорвали их 5:2. Уважаю этих ребят больше, чем себя в бытность игроком, – мы же в последнем туре первенства 1982 года, ничего для нас не решавшем, так и не смогли собраться на домашний матч с минским «Динамо», когда речь для соперника о золоте шла. И проиграли 3:4.

Проиграли в идеальных для нас условиях манежа, а сегодняшний состав на льду, да еще перед «Ливерпулем», с «Динамо» без вопросов разобрался. И это когда столько разговоров о договорных играх, подкупах и прочем. При этом уверен, что расхолаживающее влияние на ребят со стороны было. Они его выдержали. Опровергнув тем самым очень задевший их прогноз «Спорт-Экспресса», который за шесть туров до конца предсказал «Спартаку» вслед за серией побед ничью с «Динамо» и поражение от Владикавказа. В этих играх, убежден, мы приобрели новых болельщиков. Может быть, это главное в прошедшем сезоне.

И после всего, что я сказал, считаю, что вопрос «Проходим ли для нас ”Фейеноорд“?» по отношению к нынешнему «Спартаку» некорректен. При серьезном отношении к делу для нас нет непроходимых соперников.

Трудностей, подводных течений еще ох как много. Но «Спартак» испокон веков – это команда, где царит особая атмосфера в человеческом плане. Моя заслуга не в том, что я эту атмосферу создал. Это не так. Я просто не помешал этим ребятам объединиться. Да, почти каждый из них – звезда, но у них великолепный потенциал именно как у коллектива. И верю, что потенциал этот, который сейчас использован в лучшем случае наполовину, они смогут реализовать полностью…

* * *

Вернемся из девяностых годов прошлого века в век двадцать первый.

Дима Аленичев рассказывал, что несколько раз пропотел, когда поднимался ко мне с вопросом об отъезде в «Рому». Но ведь в итоге услышал именно то, что я говорил всем: «Решаешь ты. Это твоя жизнь, твоя карьера, твое будущее. Ты не глупее меня, и если считаешь, что это правильно – пожелаем тебе только самого доброго. И всегда ждем обратно». У Егора Титова было такое же желание, и он в интервью потом говорил, что побоялся ко мне с ним прийти.

Зря побоялся, конечно. Я ему точно такие же слова сказал бы. Егорушка – один из моих любимых игроков. «Решай сам…» Думаю, что реальные предложения от «Баварии» и «Милана» по нему – не миф. До меня не доходили, конечно, но играл он на уровне этих команд. Поэтому и слухи были, и предложения, наверное, были.

Сам я тоже мог уехать, возглавить «Депортиво» из Ла-Коруньи. Предварительный контракт даже был подписан. Неделю я там жил, общался – все понравилось без исключения. Включая саму команду. Но, видимо, я человек такой домашний… Как тяжело было из Красноярска в Москву уезжать, уже рассказывал. А из России – еще тяжелее. Нет, не жалею, что так произошло. Все сделал правильно.

В какую именно минуту это случилось, как принял то решение – не помню. Просто приехал, побыл день, другой, третий, почувствовал, что защемило и домой хочется, – вот и решил. Не в одну секунду это пришло, а чем дольше там был, тем больше меня тянуло на родину. Вот и понял, что, видимо, я не приспособлен для этого.

По-моему, именно во время той поездки в Испанию я попал на тренировку Йохана Кройфа. Это не была стажировка – просто позволили по решению руководства «Барселоны». А еще на одну – в другой раз, может, после их матча с нами в Лиге чемпионов, точно не помню. Вспоминаю лишь, что одно занятие было послеигровое, а другое – в разгар микроцикла, когда они с нагрузкой работали.

Обратило на себя внимание, что люди не зациклены на каких-то программах, конспектах от и до. Это на меня сильное впечатление произвело, и я взял кое-что на вооружение. Не идет, допустим, у футболистов какое-то упражнение. Да, немного Кройф через силу заставил его поделать. Но все же видит, что не идет, другое им дал. Оно пошло – и вот его подольше. Это здорово, на мой взгляд. Потому что игрок должен получать удовольствие от работы, не воспринимать ее как мучение, от которого только бы быстрее избавиться. Тогда и в игре это удовольствие придет.

На мой взгляд, у нашего «Спартака» было много общего с «Барселоной» времен Гвардиолы. Стремление играть в такой футбол в спартаковцах жило гораздо раньше. Но не надо забывать, что исполнители у нас не были барселонскими. Однако временами «Спартак», на мой взгляд, показывал великолепный футбол. Для эстетов. И мы к этому стремились.

Не могу назвать лучшего тренера. Для того чтобы определить это, нужно побывать на тренировке, и не на одной, посмотреть, что человек дает… Хотя бы неделю на сборах, неделю в игровом цикле, неделю на заключительном цикле. В противном случае ты можешь оценить уровень специалиста только по результату – и чем тогда я буду отличаться от болельщиков или журналистов?

А результат – он же не только от уровня тренера зависит, но и от состава, и от фарта, между прочим. Взял Гвардиола фактически готовую команду – лучший тренер. Не осуждаю, это логично. Но сам предпочитаю таких оценок не давать, не считать дилеммой извечный вопрос, что важнее – игра или результат. Потому что, как правило, они взаимосвязаны. Ни разу не видел играющую команду, которая все проигрывает.

Лучший по эмоциям матч в жизни – конечно, в 1989 году с киевским «Динамо». По качеству, уровню игры – достаточно много было одинаково хороших матчей, трудно сейчас какой-то выделить. Но по эмоциям – конечно, та игра с золотым голом Валеры Шмарова.

То, что именно он подошел тогда к мячу, – импровизация. Чистейшая. Вот откуда это все взялось? Очередное доказательство, что в футболе все сухой логикой не объяснишь. По идее Родионов должен был бить с этой позиции. Но Серега – добрейшей души человек. Валера ни с того ни с сего подошел – хотя никогда оттуда штрафные не исполнял! – и попросил:

– Дай я пробью.

– Бей, – уступил Родионов.

Мне повезло поработать с ним, с Черенковым – людьми, которые были моими партнерами на поле. Но не могу сказать, что тот же Федя был лучшим из всех, с кем я работал. В своем роде – да: мозги, хитрость, техника. Но тот же Мостовой, тот же Аленичев – не думаю, что они хуже.

То, что Федя – талант, сразу было понятно всем, кто его видел в самом начале карьеры. Оставалось только понять, когда этот талант засверкает – сейчас, через год, через два, когда научится на ногах стоять в прямом смысле слова. Худенькие ножки, скорости вроде нет. Но догнать его никто не мог: он потрясающе переключал скорость. Только ты с ним поравнялся, нагнал – он ускорился, прибавил. И впечатление такое, что он бежит лучше профессионального атлета.

Перед играми Черенков отличался хорошим футбольным спокойствием. Поэтому меня не удивляет рассказ, что Бесков мог его на экзамен в Горный институт перед встречей с киевским «Динамо» отпустить. Игроки ведь разные бывают. Кому-то нужно долго спать, готовиться перед игрой. Ну, допустим, мне тяжело было воспринимать даже за день до игры какое-то общение постоянное, я должен был настраиваться и долго думать об этой игре. Отдохнуть, один где-то погулять, ночью поворочаться… А Федя, по-моему, мог выйти и с листа сыграть хорошо. Не надо было ему как-то готовиться особо даже перед игрой с киевским «Динамо».

Не помню, как во время прощального матча Черенкова укрывал его одеялом после замены… Но я всегда бережно к своим игрокам относился. Как к детям. И не только с Федей так делал, когда видел, что футболист мокрый. Иногда холодно, на улице минус, он стоит интервью дает. Подойду, накину на него куртку:

– Быстрее давай, зачем тебе это нужно? Помоешься, оденешься – потом говори. Они-то работают, а твоя работа закончилась…

И такое бывало не раз.

* * *

В сезоне 1989 года команда играла хорошо. Было бы страшно обидно, если бы упустили золото, потому что отрыв с самого начала приличный создали. Мы по три-четыре часа в день тренировались, что в принципе неправильно, конечно. Но поскольку ребята, которые заново собрались в «Спартаке» только по ходу предсезонки, немного потеряли чувство друг друга, то приходилось проводить очень тяжелые тренировки, в том числе и во время чемпионата. Даже Серега Родионов – железный человек! – в разговоре с ребятами сомневался:

– Ну так мы долго не выдержим…

И если бы такая работа не увенчалась чемпионством, было бы очень обидно. Но все шло к тому, что мы, на мой взгляд, заслуженно возьмем золото. И мы сделали это.

Выиграв тот чемпионат, попали в Кубок чемпионов, где добрались до полуфинала. На пути к нему прошли, например, «Наполи» с Марадоной. Это был единственный случай, когда я использовал персональную опеку, поручив Марадону в обоих матчах Васе Кулькову. Никогда больше так не поступал. Бывали отдельные задания – например, обращать особое внимание на Зидана: в этой зоне ты внимательно с ним играешь, в этой – ты. А чтобы по всему полю – нет, во всех остальных случаях передавали даже лучших игроков. Но это – Марадона. И, если честно, не думал, что Вася, игрок техничный и тонкий, до конца справится с персональной опекой такого мастера. А он и в Неаполе справился, и в Москве – недаром в обоих матчах сыграли по 0:0.

А выиграли в серии пенальти. Сразу спросил ребят, кто готов бить. Определяли все вместе. Первым сразу же Валерка Карпин вызвался, а последним – Сашка Мостовой. Второго, третьего и четвертого распределяли по желанию ребят. Обычно первым и последним никто бить не хочет, а если назначили – хотят поменяться. А тут сразу вызвались! И, что самое интересное, все пятеро пробили в один, левый, угол. И забили. Вратарь гадал, бросался в правый… Но исполняли здорово, все равно он вряд ли достал бы – поэтому не имело особого значения, куда голкипер прыгнет. Они видели, как он двигается, – игроки-то высокого класса, что там говорить. На опорную ногу смотрели, куда вратарь корпус переносит. Даже перед замахом они периферическим зрением видели, что он чуть вправо от себя корпус кладет!

Потом прошли «Реал», обыграв его на «Сантьяго Бернабеу» 3:1. И вышли на «Марсель». А перед тем поехали в турне по Японии, откуда вернулись всего за три дня до первой игры с французами. Зачем поехали – не секрет: финансовые сложности были большие. И я первый противник этого, большой противник, но… В той ситуации надо было понять Николая Петровича. Никуда не денешься – наступили времена, когда надо было самим зарабатывать деньги, чтобы содержать команду. И та поездка «Спартака» в Японию связана именно и только с финансовыми трудностями. Как ни прискорбно звучит, но это так. Туда в те дни еще Горбачев летал – и наш визит был частью его поездки.

Но «Марсель» в любом случае был объективно сильнее нас. Мы не на ходу – а у них такой состав, что чуть ли не сборная мира. Они были в полном порядке, и даже если бы не было поездки в Японию, мы были бы явно не фаворитами.

Из трех наших выходов в полуфиналы всех еврокубков, конечно, реальнее всего было обыграть «Антверпен» в 1993-м. Никаких предчувствий, что с нами так поступит арбитр, перед игрой не было. Ну вот как можно перед матчем чувствовать, что судья нас убьет? Спрашивают меня: «Обидно, что ни разу в финал еврокубка не вышли?» Конечно, обидно. Не отвечу же «ничего страшного, отлично, что до полуфинала дошли»… Но все же история с «Антверпеном» уже не кровоточит, забыл. А вот за то, что первый еврокубок в российские времена взял ЦСКА, обидно не было. Искренне болею за всех наших, когда они играют в Европе.

Главным достижением «Спартака» в Европе считаю шесть побед в шести матчах группового турнира Лиги чемпионов в 1995-м. Это рекорд, превзойти который нельзя. Вроде две команды только повторили, но лучше выступить невозможно, так что мы в рекордсменах пожизненно будем ходить. А ведь в соперниках тогда были чемпионы Англии, Польши и Норвегии – не последних стран. И оказалось, что неплохая у нас команда, шороху немножко навели. Ее тогда недооценивали…То, что потом в межсезонье Онопко, Черчесов, Юран и Кульков за границу уехали – так они заранее предупредили, что уйдут, вне зависимости от того, выиграем мы или проиграем. Трудности с финансами у нас были, но уже не такие, как раньше, – все получали более или менее нормально.

Черчесов, знаю, недоумевал, почему «Спартак» не заплатил дрезденскому «Динамо» всего 130 тысяч долларов, чтобы его выкупить. Но почему – не помню. Тем более что я, несмотря на должность президента клуба, никогда не занимался финансами. Не знал, кто, за сколько, чего… Я только в команде был. У меня одна-единственная задача была – готовить команду. И, если брать отъезд ребят за рубеж, чтобы футболисты заранее предупредили, обосновали, ушли красиво. Вот это удалось. А куда, за сколько, на каких условиях – меня это никогда не волновало…

* * *

О том, как Романцев стал президентом клуба, он рассказывал в двух наших интервью – 1993 и 1994 годов.

«На правлении клуба 24 июня, разумеется, встал вопрос о замене ушедшего в отставку Юрия Александровича Шляпина. И неожиданно (для меня, во всяком случае) была предложена моя кандидатура. Я подумал, поколебался и – согласился. Потому что не вижу лучшего способа сохранить команду к Лиге чемпионов. Все дела, связанные с материальным обеспечением футболистов плюс трансферные операции будут теперь вестись под моим более жестким контролем. Я смогу более оперативно влиять на ситуацию. Все это и определило мое согласие.

Не согласен с утверждением, что Шляпина сняли футболисты. Они попросту не имеют на это права. Да, они высказывали свою точку зрения, но могли бы и дальше это делать, если бы сам Шляпин не принял принципиального решения.

Не сказал бы, что оно стало для меня неожиданным. Юрий Александрович – человек эмоциональный. И уже до этого подходил ко мне со словами, что не хотел бы работать в обстановке, когда футболисты настроены против него. Я его успокаивал, просил продолжать работу. Но в конце концов он все-таки не выдержал.

Пока я еще не полноправный президент. Меня избрало правление, но оно – не высший «законодательный орган» в нашем клубе. Таковым является общее собрание членов клуба, которые тайным голосованием и должны решить судьбу президентства. Общее их число – около 160, из которых 30 (то есть приблизительно одну пятую) составляют игроки. Сроки этого голосования пока еще мне неизвестны.

Новую президентскую команду сколачивать не собираюсь. Вполне доверяю тем людям, которые до сего дня работали в «Спартаке». Они профессионалы. Их надо только немножко встряхнуть.

Работы я никогда не боялся. Поэтому в должность президента вступаю без страха и сомнений. Назад пути нет. А сколько часов будет у меня все это отнимать, пока сказать трудно – официально я принимаю дела в начале июля. Да и что о времени говорить – это, в конце концов, мои личные проблемы. Главное, чтобы дело не страдало.

До конца 1993 года буду считать свое президентство явлением временным. А потом надо будет уже определиться всерьез. Потому как опыт нашей страны доказывает: на двух стульях слишком долго сидеть не рекомендуется…»

Президентом «Спартака» Романцев в итоге проработает девять лет: летом 2002-го, после чемпионата мира в Японии и Корее, этот пост займет Андрей Червиченко, а Олег Иванович еще чуть меньше года пробудет главным тренером.

Романцев-президент – не слишком приятная тема для беседы с Олегом Ивановичем, но занимательно то, как он на нее откликается. Вот что он говорил в еще одном интервью нам с Максимом Квятковским для газеты «Спорт-Экспресс» в июле 1994 года:

«Как президент клуба я, если честно, недоволен суммой, которую ”Спартак“ выручил от продажи Бесчастных, Ледяхова и Карпина. Такие игроки должны продаваться дороже. И возможности такие были. Но еще когда я приглашал этих игроков в команду, сразу сказал им – во всех сложных ситуациях в первую очередь будут учитываться их интересы. Это моя принципиальная позиция. Если их устроили суммы личных контрактов, то почему им не ехать? Мы не будем препятствовать. Нет, нельзя сказать, что клуб продал их по дешевке, но можно было выручить и больше. Люди, однако, для меня важнее, чем деньги.

И для самих ребят человеческие отношения тоже важнее всего. Вот Игорь Ледяхов и женился, и в хихонский ”Спортинг“ со дня на день уезжает – сами понимаете, сколько у него сейчас забот. И тем не менее он ежедневно звонит в Тарасовку. Он замечательно уходит – все бы так уходили. То же касается и Бесчастных с Карпиным. Как бы в душе ни хотелось оттянуть этот день, умом я понимал, что он неизбежен. Более того, ожидал его еще полгода назад. Но ребята решили доиграть Лигу чемпионов и до чемпионата мира в США никуда не дергаться – спасибо им за это.

У нас ведь идет не только естественный процесс переезда игроков в по-футбольному более богатые страны. Вокруг них орудуют разного рода посредники, которые хотят перепродать игрока на Запад и снять с этого куш. Далеко не все из этих посредников чисты на руку, но самим футболистам-то сложно распознать их с первого взгляда. И получается, что они клюют на обещанные золотые горы, а эти липовые друзья начинают потом претендовать на часть личного контракта игрока. Так, кажется, в свое время было со Шмаровым, так едва не получилось с Бесчастных. Да и вообще из-за околофутбольных дельцов многие игроки уезжают из страны гораздо раньше, чем следовало бы.

Об уходе Пятницкого вообще никакого разговора не было. Хотя самые разнообразные слухи уже полтора года ходят. Как только новая утка появляется, Андрей тут же звонит мне:

– Не верьте, Олег Иванович. И вообще никуда меня не отпускайте. Я только в ”Спартаке“ хочу работать.

Понимаете – он мне говорит, чтобы я его не отпускал! Какой там уход?

На месте ушедшего Карпина, вероятно, будет играть Аленичев, значительно прибавивший в последнее время. А на месте Ледяхова окажется, надеюсь, человек, которого считаю одним из самых одаренных футболистов страны. Это Валера Кечинов. Пока я, правда, этого двадцатилетнего парня даже за дубль ставить не рискую. Целый год его мучают травмы, ему сделали несколько операций. А началось все с того, что на коммерческом турнире в Ла-Корунье в прошлом августе на пятой минуте игры с киевским ”Динамо“ его страшным образом сломали. До того, как рассказывал Кечинов, у него ни единого растяжения в жизни не было. А тут такое! Выдержать все это мог только мужественный человек. Сейчас он уже здоров, но пока мне просто страшно выпускать парнишку на поле. А что он может, вы еще увидите.

Мне не кажется удивительным, что новая волна уезжающих хлынула именно в Испанию. Насколько знаю, у игроков были и другие предложения – из Франции, Англии, Голландии, но они осознанно выбрали Пиренеи. Во-первых, мы там часто бывали, а во‑вторых, особый шарм вокруг футбола этой страны создают журналисты, в частности, из ”Спорт-Экспресса“. От репортажей и интервью, связанных с чемпионатом Испании, веет вдохновенным футболом, морем и креветками. Футболистам это нравится. Если бы у меня – и как игрока и как тренера – была возможность выбирать страну для работы, я тоже выбрал бы Испанию. Меня, правда, уже звали в ”Депортиво“, да и сейчас кое-какие приглашения есть. Но пока их не рассматриваю – слишком велика ответственность перед ”Спартаком“, в который я вложил всю жизнь.

Не каждое решение игроков вызывает у меня положительные эмоции. Так, я был против перехода Попова и Радченко в сантандерский ”Расинг“, клуб-новичок первого испанского дивизиона. Не раз беседовал с игроками, убеждал, что это не их уровень. Но деньги, и только они, решили исход дела.

Ушли они, правда, по-разному. Клубу, который сделал тебя известным в Европе, клубу, который вложил в тебя душу, человек должен быть по крайней мере благодарен и уж во всяком случае не должен с апломбом заявлять, что все ему вернул и облагодетельствовал его своим присутствием. Дима Радченко сделал все по-человечески. Он пришел ко мне и сказал:

– Я хочу уехать, но если ”Спартак“ скажет ”нет“, останусь и буду играть.

Собрали совет директоров и решили – раз у человека есть желание, пусть едет. И дали добро. Мы расстались замечательно, и сейчас Радченко часто приезжает, звонит.

Так же мог уйти и Попов. Но этот молодой человек не с того начал разговор. Он категорически заявил:

– Хотите вы того или нет, я все равно уйду, и никто не сможет меня остановить. Я для клуба сделал то-то и то-то, так что он должен быть мне благодарен, что не ушел раньше.

Я выслушал его и ответил:

– Вперед. Но раз и навсегда забудь про этот клуб.

Мы прежде всего люди. И как бы я ни мечтал, чтобы не уезжали Карпин, Бесчастных, Ледяхов, – это жизнь. И каждый в этой жизни решает по-своему. Карпин, хоть и едет в Испанию, все время на базе, тренируется, заходит поговорить. А как Володя прощался! Или Ледяхов, который иногда звонит по нескольку раз в день. Какие бы у нас с ним в свое время ни были трения, как бы я его ни критиковал, а однажды едва не отчислил из команды – у меня все равно лежит душа к этому талантливому футболисту и хорошему парню, а у него, уверен, ко мне, к ”Спартаку“. И мы расстаемся друзьями.

На поле ли, вне поля – везде надо оставаться людьми. Попов был первым в моей жизни футболистом, с которым такой вот разговор произошел, и вы не можете себе представить, каким это было для меня потрясением. Кстати, большинство футболистов, тот же Карпин, высказали ему тогда все, что думали по этому поводу.

А то, что они уезжают – один за другим – и все приходится строить заново… У меня нет отчаяния от этого. Мы работаем в специфических условиях российского футбола и всегда должны быть к такому повороту событий готовы. Сегодня в дубле 17–18-летние ребята бегают, а завтра придет и их очередь собирать чемоданы. Надо к этому философски относиться, иначе с ума сойти можно.

Не обижаюсь на уезжающих из ”Спартака“. Скорее это чувство тоски – подобное тому, которое возникает, когда дети из дома надолго уезжают. Но это проходит быстро. На память о каждом из них мне остаются футболки – собираю игровые футболки ребят, отправляющихся из ”Спартака“ на Запад. Тех ребят, о которых с удовольствием буду вспоминать. Вместо них приходят другие, которые вливают в меня новые силы и новую энергию. Я не настолько сентиментален, чтобы возвращаться к прошлому ради самого возвращения. На сцену выходят новые люди, которым надо доверять.

И если вы думаете, что они способны на меньшее, – ошибаетесь. Видели бы вы, как Андрюша Тихонов отработал нынче удар – он у него сейчас сильнее, чем у Никифорова и Онопко. И из дубля талантливые ребята на подходе – Коновалов, Головской, Мовсесьян, Ширко, Рекуц, Липко, восстанавливающийся после операции Титов. Так что у меня нет времени оглядываться назад – вперед смотреть надо.

Кто-то из футбольных классиков говорил, что человек может быть тренером одной команды максимум три-четыре года, а потом у него притупляются чувства. Я в ”Спартаке“ уже шестой год, но все же не буду даже пытаться оспорить это суждение. Оно применимо к западным командам или советским – до тех времен, когда разрешили отъезд в зарубежные клубы. А я столько времени ни с одной командой не работал. Каждый год ”Спартак“ – это практически новая команда. Разве что последняя задержалась на два с половиной года. Они все мне одинаково дороги – и ”Красная Пресня“, с которой я начинал в двадцать девять лет, и орджоникидзевский тогда еще ”Спартак“, который я тренировал всего один год, в 1988-м, и все вариации ”Спартака“ московского.

Не скрою, меня тяготило ощущение, что ”Спартак“ начала 1992-го – середины 1994-го своего главного слова так и не сказал. Но я долго пытался это проанализировать и пришел к выводу – в существующих условиях команда сделала фактически все, что могла. Окажись она в условиях жесткого соперничества не только в Лиге чемпионов, но и все эти два с половиной года в чемпионате России, она пошла бы гораздо дальше.

Да, двукратное чемпионство, половина игр с крупным счетом – все это замечательно. Но когда команда выходит на поле, обсуждая, пять голов она забьет сегодня или шесть, – это начало конца. Когда футболисты перестают радоваться голам и победам – и это не вина их, а беда, – дальнейшего роста от них ждать не приходится. Не буду оправдывать себя, но никакой тренер в такой ситуации ничего сделать не сможет. Потому что игроки – прежде всего люди с нормальной человеческой психологией. Такое вот сравнение: когда можно спокойно подойти к столу, налить из графина воды и выпить ее, я не буду срываться с места и, рискуя сломать руку или ногу, нестись за этим графином. Конечно, это непростая ситуация, но человеческую природу не изменить.

Прекрасно помню, например, огромную разницу в нашей раздевалке после двух чемпионских матчей – в 1992-м, когда при полных трибунах ”Лужников“ разгромили ”Локомотив“ 4:1, и в 1993-м, когда там же сыграли вничью с ”Океаном“ из Находки, и народа на игру пришло очень немного. Мне тоже было больно от того, что вот в такой обстановке, при мизерном стечении публики, мы стали чемпионами. Но возникает вопрос – что делать? Признаюсь честно, у меня нет ответа.

Наверное, надо ждать. Ждать, пока подрастут новые честолюбивые команды. А это уже происходит: мне очень симпатичен, например, камышинский ”Текстильщик“[11]. Надо ждать, пока игроки бывших команд первой и второй союзных лиг изменят свою бескрылую психологию. Ждать, пока другой станет организация чемпионата. Когда, приехав на выезд, мы не будем сталкиваться с тем, что нас не ждут в гостинице, не будем выходить на поля, на которых, как выражаются наши игроки, корова мениск получит. Ждать, пока исчезнут с трибун группы хулиганов, которые вне зависимости от результата забрасывают гостей камнями и матерят на чем свет стоит. В плане общей культуры мы находимся на уровне каменного века. Пока эта культура – в широком смысле слова – не появится, говорить о возрождении нашего футбола и его выходе на первые позиции в Европе не приходится.

Но не хочу из-за всего этого уехать в какую-нибудь благополучную среднюю испанскую, допустим, командочку. Нет. Потому что работа в ”Спартаке“ – это наркотик. Раз попробовал – и уже не отпустит. Пять с лишним лет работаю на таком уровне, что даже локальной неудачи мне не прощают. На меня беспрерывно давит эта безумная ответственность. Умом я понимаю, что за последние годы сильно изменился, стал нервным и задерганным, что надо остановиться. Но ничего с собой сделать не могу.

Может, когда-нибудь просто отдохну годик от футбола. Возьму жену с детьми – и на какой-нибудь курорт. А то футбол настолько все мое время занимает, что даже дачу четыре года уже строю и столько же, наверное, еще буду. Одиннадцать лет тренерства без пауз и отпусков. В двадцать девять лет мне дали ”Красную Пресню“ и сказали: вот твои мужики, вот твой стадион и делай, что хочешь. Это как лучший способ научить плавать – бросить в воду, а ты давай выплывай. И так все время.

Стараюсь не думать о том, что это скажется на моем здоровье, что, иными словами, у меня крыша поедет. Но остановиться я не в состоянии – ничего не умею делать вполсилы. Плохо? Да, бывает, я заблуждаюсь, а думаю, что делаю хорошо. Но все равно вполсилы жить не могу.

В этом году исполняется двадцать лет, как мы с женой вместе. В этом отношении я человек счастливый. Кроме нее, меня вряд ли кто-то смог бы столько терпеть – я и так дома бываю редко, а если прихожу, то выжатый как лимон и на страшном взводе. Но она – сам не понимаю, как – умеет привести меня в чувство. Когда-то не мог этого оценить. Иногда все думал: скорее бы ты в отпуск уехала, отдохнуть без тебя хочется, в тишине побыть. А недавно она впервые в этот самый отпуск с детьми и уехала. Полтора месяца живу один, на базе. И безумно тоскую…

Президент клуба я сейчас уже формально. Это год назад, когда принимал дела, вникал во все детали, старался понять механизмы экономической деятельности клуба, массу времени там проводил. Сейчас сформировалась надежная команда, которая четко справляется со своими обязанностями. Меня теперь в клубе искать бесполезно – я там вот уже месяц как не был. Опять стал тренером в чистом виде».

Олег Иванович в этом интервью начал отвечать на вопросы как президент, но очень быстро перешел к чисто тренерскому взгляду на уход игроков, на человеческие отношения, игру команды, обстановку вокруг. И лишь в последнем абзаце вновь вернулся к теме президентства. Но упомянул об этом так, что сразу ясно: эта должность ему была не нужна, он занял ее по необходимости.

Что, собственно, он подтвердил и в более свежем разговоре. Вновь дадим слово самому Романцеву.

* * *

Работа президента, не связанная с тренировочным и игровым процессом, меня, конечно, тяготила. И хочется говорить про футбол, про Старостина, а не про это. Потому что президентство это – липовое, я был как вице-председатель, чтобы никто в клуб не лез. Об этом – не хочу и не знаю, что сказать. Нужно так было Николаю Петровичу – значит, нужно. Ему виднее, он был мудрый.

Ветераны говорили – главное, чтобы какой-нибудь бандит на эту должность не пролез… Ну, может быть, и из-за этого меня президентом сделали. А то ведь почему, например, в Тарасовке ограду построили? Когда-то там был небольшой дачный поселок, тишина и покой. Болельщики могли спокойно тренировку посмотреть, и никто не был против.

А в девяностых годах слишком много народу там стало – и очень разного. Машин полно, чуть ли не на поле стали заезжать. Естественно, мы не были против интеллигентных, порядочных спартаковских болельщиков. А были против беспредельщиков, которые на поле стали шашлыки жарить. Доходило до такого, доходило! Попробуй им скажи что-то в то время – они с пистолетами разгуливали! И после того как у игроков стали прямо с базы угонять машины одну за другой, было принято окончательное решение оградить Тарасовку от посторонних.

Николай Петрович сказал, что надо стать президентом. Как я с ним буду спорить? Он же на тысячу ходов все наперед просчитывал. Не полезу же спрашивать – что да почему. А то, что сам он президентом «Спартака» не хотел становиться, меня не удивляло. Потому что он занимался своими делами – и все знают, как хорошо он с этими обязанностями справлялся. Президент клуба – это же прежде всего представительская должность. Английская королева не определяет политику Великобритании, испанский король не лезет в политику своей страны. Так и здесь. Представлял «Спартак» на каких-то форумах – вот и всё. Но не хочу здесь подробно останавливаться на людях, которые занимались клубом. Я говорю только о футболе.

Для клуба совмещение тренерской и президентской должностей у одного человека, пожалуй, может быть вредно, да и для самого совмещающего тоже – смотря какой человек. Если он деспот, самодур – то, конечно, нельзя. Но я прислушивался к тем, с кем работал. И не только я воспитывал футболистов – они меня воспитывали не меньше. Как и мои помощники. Рядом были очень умные, порядочные люди, у которых многого набрался. И вообще, какой я главный, если рядом был Николай Петрович, правда же? Так что это единовластие ничего страшного для команды не представляло.

Обо мне любят говорить, что с годами я пересмотрел свое отношение к игрокам, стал жестче и отстраненнее. Да нет, ничего не пересмотрел. Просто вместе с жизнью менялись и футболисты. Появлялись разные отвлекающие факторы – дискотеки, фильмы, компьютеры… И это влияло на игру, на команду.

Был один случай. У каждого в номере в Тарасовке уже стоял телевизор. Смотрю – команда стала играть хуже, а отношения внутри ее – не то чтобы плохие, но какие-то… странные. Раньше смех, шум, гам, приколы на тренировках, а тут стало как-то спокойненько. Слишком спокойненько. И вот проиграли, вничью сыграли. Говорю:

– Давайте-ка все телевизоры в подсобку, а вы будете общаться в холле.

И все вернулось, и игра тоже! Один телевизор в холле – ребята пошутят, подначат друг друга. Общение должно быть, а не так, чтобы каждый в своей норе!

Менялись и игроки, и обстановка. Футболисты не виноваты, что сейчас телевизор включишь или видеокассету – а там можно и порнографию, извините, голых баб смотреть. Раньше этого всего не было, и требования были простые – работа, работа, работа. Говорил им: успеете все, главное – на имя свое работайте. Николай Петрович любил фразу: «Сейчас ты работаешь на имя, а потом имя будет работать на тебя».

Менялись и журналисты. Дима Аленичев прав, когда говорит, что со временем у меня появилась определенная закрытость. Одно дело, когда журналистов – один-два, ты их знаешь, спокойно разговариваешь. Но со временем газет стало больше, репортеров – тоже. И когда уже люди начинают наглеть, к футболистам в номера звонят, и те во время отдыха интервью дают, когда начинается систематическое «сказал одно, а написали другое», а футболист потом подходит: «Олег Иванович, я этого не говорил!»…

Вот тогда у меня и началось это более жесткое отношение, и к журналистам в том числе. И когда случилось это несчастье в матче с Украиной после шести побед, включая ту что над французами на «Стад де Франс», наш комментатор хотел с игроками сразу после игры пообщаться. Шел по полю такой веселый, довольный. А игроки, естественно, расстроены после такого: ну какое тут тебе интервью? И не стали с ним говорить, так он потом сказал в эфире: «Вот, украинские футболисты общаются, а наши двух слов связать не могут, необразованные…» Разве можно так? Но не помню, чтобы я когда-то решал вообще не ходить на пресс-конференции. Иногда ходил, иногда нет. По настроению.

А насчет того, что на сборы команду сажал… Это ведь не просто так было. Говорят: вот, мол, Романцев жесткий, заставлял игроков сидеть взаперти на базе, читать книги. Ерунда все это! Какие времена были – многие помнят. Ну что он там поест, когда в магазинах ничего нормального нет? Помню, Сашка Бубнов когда-то сказал: «У нас двое детей, мы с женой не можем себе позволить какую-то кулинарию по такой-то цене, а покупаем вот эти котлеты, подешевле». Я ответил: «И мы с Наташкой тоже эти покупаем». Есть нечего, дети маленькие, пеленки надо им стирать, ночью вставать. Ну что это за подготовка, правильно?

И не каждый мог себе водителя позволить, чтобы на тренировку поехать. Кому-то приходилось сначала на метро, а потом на электричке добираться. Как после такого на работе сосредоточиться? А работа серьезная была. Приходилось использовать метод повторения, подчас бесконечного. Людям нужно тысячи раз сделать какое-то упражнение на тренировке, чтобы оно «на автомате» получилось в игре. Это как с Дасаевым: чтобы так высоко взлетать в воротах, он был вынужден перед тем тысячи раз на тренировках падать лицом в грязь.

Я только за то, чтобы они побольше дома были! Сейчас такая возможность есть. Продуктов сколько угодно и где угодно, супруга памперсов закупит – пеленки стирать не надо. А раньше… Футболист после этого приходил расстроенный, голодный, невыспавшийся. Его не на поле надо было выпускать, а в порядок сначала приводить. На базе же за ним постирают, накормят, он спокойно выспится – мобильных-то тогда не было… Вот из-за чего все эти сборы были, а не потому, что ты им не доверяешь, думаешь, что они что-то натворят.

Тишина в автобусе, когда мы ехали на игры, – это да. Канчельскис и Аленичев говорили, что у Фергюсона и Моуринью музыка гремит. Ну греметь она не может. Вряд ли там грохот, все же в наушниках едут. Надо иметь в виду, что у каждого – свои привычки и традиции. А перед играми ребята должны настраиваться. Кому-то хочется покемарить. Зачем раздражать друг друга? Ты, образно говоря, любишь шансон, я – битлов, он – Владимира Семеновича Высоцкого, любимого моего актера. Кому-то нравится, чтобы громко, чтоб в уши било, а кому-то – тихонечко слушать спокойные мелодии. Не может быть двадцати пяти человек, которые слушают одну и ту же музыку. Это неправильно. Поэтому мы и не давали включать ее на весь автобус.

Кто-то жаловался, что Романцева боялись и улыбаться после поражений в раздевалках было смерти подобно. А вот как вы считаете, когда заходит команда в раздевалку, проиграв, и все улыбаются, смеются, анекдоты травят – это правильно или нет? Если нет, так, значит, правильно боялись. После поражений плакать надо, а не смеяться. Но я и не помню, чтобы кто-то приходил и смеялся. Люди искренне переживали за результат.

* * *

Из интервью Романцева в день назначения главным тренером сборной России в июле 1994 года для газеты «Спорт-Экспресс»:

«Логика развития событий мне подсказывала, что если Павел Садырин уйдет в отставку, то занять его место предложат мне. Учитывая, что большинство в сборной составляют бывшие и нынешние мои игроки, я к этому был готов. На днях в Тарасовку приезжал Николай Петрович Старостин, с которым мы обсудили создавшееся положение. Он посчитал, что мне необходимо принять предложение возглавить сборную, но в то же время надо остаться главным тренером клуба. И рад, что руководство РФС, понимая ситуацию, даже не стало выносить вопрос о совмещении должностей на обсуждение. А вот с постом президента ФК ”Спартак“ мне придется распрощаться.

Спартаковцы периода 1992–1994-го, видимо, станут основными в сборной. Естественно, в зависимости от их готовности. Никаких поблажек никому я делать не буду. Откровенно говоря, боюсь, что заставить играть вместе людей, выступавших за сборную Садырина и отказавшихся от этого, будет сложно. Поэтому главным для меня будет первый сбор, первое собрание, первый разговор с командой. Я в жизни не зол, могу по душам потолковать с игроком, понять его, но подлости, измены и равнодушия не прощу никогда. Такие игроки у меня в командах надолго не задерживались. Это следует понять всем, кто хочет играть в возглавляемой мною сборной».

Совмещение постов в клубе и сборной расходовало энергию, что тут скрывать. Но ни в первом случае, в 1994–1996 годах, ни во втором, в 1999–2002-м, даже не думал отказаться от работы в клубе. Потому что полностью уйти из «Спартака» для меня было невозможно.

В то же время после сезона‑95 оставил главным тренером в «Спартаке» Ярцева, а сам, не уходя с должности президента клуба, сосредоточился на сборной. Потому что она вышла в финальную часть чемпионата Европы и там нужно было работать еще более упорно. Ярцев предполагал, что я сделал так, потому что решил строить новую команду на основе дублеров, – а он же в свое время работал в детско-юношеской школе, и у него это могло хорошо получиться. Пожалуй, так и было. Я ведь говорил, что такому человеку, как Ярцев, нужно верить. Всему, что он сказал. Уникальная, умнейшая личность! А обсуждать то, что говорит умный человек, – значит быть дураком.

В сезоне 1996 года я по возможности старался быть рядом. Но, зная Георгия Александровича, понимал, что он и сам справится. И то, что он выиграет чемпионат, – да, мог предположить. Но все равно было очень приятно. То был очень эмоциональный сезон. И после золотого матча с «Аланией» чувства были такие, что невозможно передать словами. В полнейшей эйфории был! Мозги уже не работали – одни эмоции. Наверное, эти ощущения в Санкт-Петербурге можно сравнить с тем, что испытывал после матча с Киевом в 1989-м.

У нас, как у двух последних президентов страны, был железный договор. Саныч знал – и я знал. Для кого-то случившееся стало неожиданным, но мы заранее условились, что вернусь на должность главного тренера после 1996 года. Я его просил: «На год, пожалуйста, помоги, мне нужно в сборную. А в конце года – вернусь». Ярцев пообещал на сто процентов, что все так и будет. Мы просто дали друг другу слово и выполнили его.

Трудно сказать, закалило ли нас поражение от «Кошице» в квалификации Лиги чемпионов, позволило ли именно оно создать команду, которая следующей весной прошла «Аякс» и дошла до полуфинала Кубка УЕФА. Не знаю. И все-таки – нет. Костью в горле по сей день сидит та неудача. «Кошице» – не та команда, которой можно было проигрывать, это темным пятном на нашем клубе лежит. И надолго останется.

Конечно, обидно было слышать нелицеприятные крики болельщиков после игры с «Кошице». Не радоваться же и просить болельщиков: «Кричите еще!», правда? Было обидно. Но болельщики имеют на это право, елки-палки! Они пришли и хотят, чтобы их команда побеждала!

Однако болельщики тоже разные бывают. Никогда не отнесу к ним людей, которые с трибун оскорбляют великих людей, в том числе покойных – например, Льва Яшина. Какие бы шарфы они ни носили, сколько бы за командой ни ездили – не считаю их болельщиками! Тех, кто бросает камни и кресла, сжигают сектора на трибунах. Однажды в Раменском из-за них даже наш матч прекратили и мне пришлось идти на трибуну. Такие вещи их только раззадоривают – вот какие мы важные и значимые, из-за нас игру останавливают, футболисты и тренеры к нам на поклон идут, а мы еще больше начинаем бесноваться. Наверное, люди в обычной жизни невостребованные, что на стадионе все это компенсируют…

Что делать с ними? Англичане с такими как-то справились, с них пример брать надо. Причем без колючей проволоки справились. Хотя все считали англичан самыми экспансивными болельщиками. Там раньше всех поняли, что нужна хорошая футбольная обстановка на трибунах, куда можно прийти с женой, с ребенком. Теперь у нас эту задачу решать надо.

А перед нормальными болельщиками за поражения, подобные «Кошице», конечно, стыдно. Великие люди просили извинения перед трибунами – то же делали и мы. Мой учитель Николай Петрович любил повторять: «Надо возвращать болельщиков на трибуны».

А как? Только игрой.

* * *

Из интервью Романцева в мае 1993 года для газеты «Футбольный курьер»:

«Тихонов – парень, конечно, талантливый, но умоляю вас, не перехваливайте его. Потому как стоит он сейчас на рубеже. С одной стороны – основа ”Спартака“, с другой – вторая лига, какой-нибудь Реутов. Чтобы заслужить похвалу, он должен твердо встать на первый путь. При всех Андрюшиных достоинствах есть у него маленький такой недостаточек, вполне исправимый – по-моему, он не совсем еще чувствует, что футбол для него превратился из просто удовольствия в серьезную работу.

Это вполне естественно – за какой-то год он прошел путь из чуть ли не дворового футбола в ”Спартак“. Трудно все осознать сразу. Но меня очень радует, что над Тихоновым взял шефство Федор Черенков. И в человеческом плане, и в игровом – он сможет подсказать Андрею много такого, чего не подскажет никто другой».

Хочу развеять одно распространенное заблуждение. Отчисления Тихонова в 2000 году – не было! Мы с ним тогда долго разговаривали и вместе решили, что нужно поступить именно таким образом – разойтись. Как были друзьями, товарищами, так до сих пор и остались. По-моему, Тихонов не пожалел о том, что тогда произошло, потому что свое довольно приличное имя он очень развил в других командах. Показав лидерские качества и, как мне кажется, даже прибавив в игре.

И после матча с «Реалом» тоже ничего не было. Если бы я даже хотел что-то об этом рассказать, то не смог бы, поскольку не помню ничего плохого. Зато помню, что мы с Тихоновым расстались хорошими друзьями. И что я его не отчислял.

На последний сезон, заканчивать карьеру, Андрей вернулся в «Спартак» не с моей подачи. У нас с Тихоновым был разговор, что в «Спартаке» его ждут, ему рады и где бы он ни играл, всегда останется спартаковцем. Но в то время я, пусть и тренер-консультант, был ни при чем – Карпин и Тихонов все решали сами.

Тихонов считает, что Вячеслав Грозный негативно настраивал меня по отношению к нему. Но у меня в помощниках никогда не было посторонних людей. Все они были не только моими единомышленниками, но и самостоятельно мыслящими личностями. И все они либо работали главными тренерами, либо работают ими по сей день и будут работать дальше. Ни один не «пропал без вести». Это касается и Ярцева, и Грозного, и моего друга Павлова, и моего друга Тарханова… Мы как были друзьями, так и остались. Считаю, что в своих соратниках не ошибался.

Были две пары футболистов, которых я хотел в «Спартак» взять и не смог, о чем жалею – очень хорошие, на мой взгляд. Хотелось мне Кобелева с Добровольским, и я с ними разговаривал – они не против были. А также Серегу Реброва и Андрея Шевченко. С ними тоже беседовал – они вместе приезжали, друзья же. Но не получилось.

На тему своего ухода из «Спартака» и о людях, с которыми уход был связан, говорить пока не хочу. Хотя мог бы три главы об этом надиктовать. Но не сейчас. Ушел я сам, ушел так же полюбовно, как со всеми расставался.

Не жалею, что не успел подготовить себе наследника, сменщика: не знаю, что это такое. Как это – не тренировать его, а сидеть с ним на теоретических занятиях и все рассказывать? Так они на этих занятиях все равно сидели. Кто сидел – они и есть сменщики.

Им всегда внушали, что в футболе нужно прежде всего думать. И они играли в интересный, красивый футбол. Так почему нет? Почему, если сам научился, нельзя преподать это другому? Вот и ответ на вопрос, видел ли я в том же Карпине в бытность игроком черточки тренера. Каждый из них мог! Так же как игроки не удивились, что я стал главным тренером «Спартака», и я бы не удивился, если бы этот пост занял любой из моих футболистов.

На мой взгляд, «Спартак» должен тренировать человек, который сам в этой команде играл. Потому что только так мы сможем сохранить старые добрые традиции. У Николая Петровича, учителя, вообще была мечта сумасшедшая – он хотел иметь команду только из воспитанников «Спартака». Вот это, конечно, нереально. Как ни пытался ему это доказать, он не хотел этому верить, но вот за пять лет работы школы получилась хорошая пара Черенков – Родионов. И всё! Сейчас в академию идешь, смотришь на выпуск – видно, что из этого года три-четыре человека заиграют. Следующий выпуск – пустой, затем опять пустой, потом два-три отличных парня растут… И в любой футбольной школе так. Потому что это жизнь, а не инкубатор. Нельзя взять двадцать человек из одного двора, отдать их в лучшую школу – и ждать, что все как один станут сначала отличниками, а затем учеными. Может, среди них один Эйнштейн, а один – Стрельцов? А во втором дворе – то же самое.

Так что это была утопическая мечта. Тем не менее следую наставлениям Старостина и тоже мечтаю. Хотя бы о том, чтобы «Спартаком» руководил коренной спартаковец. А фамилию того же Эмери впервые услышал, когда его назначили. Даже не знал, кто это. Ну, «Валенсию» тренировал – так я в Испании смотрел только «Барселону» и «Реал», а остальные мне казались более или менее одинаковыми…

Иностранных футболистов тоже надо отбирать очень тщательно. Например, Карпин рассчитывал – и я вместе с ним – на того же голландца де Зеува. Все-таки в «Аяксе» играл, в такой хорошей команде! Тут мне, конечно, нужно было повлиять. Потому что если Булыкин играет в Голландии и находится там на серьезных ролях – это говорит о страшном кризисе голландского клубного футбола. Вот и получилось, что в «Аяксе» человек был одним из ведущих, а в «Спартаке» даже в состав не попадал…

О решении Станислава Черчесова отправить в дубль Титова, после чего Егор ушел из «Спартака», думаю вот что: право главного тренера – решать, что делать. На то он и главный тренер. Если он не будет иметь такого права, то это уже будет не команда, а бардак.

Считал и считаю, что для нынешнего «Спартака» отсутствие настоящих лидеров – плохо. Таких как Пятницкий, Онопко, Тихонов, Титов сейчас, на мой взгляд, нет. К сожалению. Каждый из них дорог мне как игрок именно таким, каким он был. Нельзя никому подражать, нужно везде оставаться самим собой. Конечно, хотелось бы, чтобы кто-то играл как Пеле, кто-то – как Месси. Но лучше все-таки быть самим собой. Мои внуки, например, стремятся быть именно такими – самодостаточными людьми, которые не хотят жить за счет своего деда[12].

* * *

Когда я перестал заниматься тренерской деятельностью, меня трудно было найти, это правда. Просто отдыхал. Люблю быть один. Кинулся рыбачить – и нарыбачился на всю жизнь. Сколько лет мечтал на озере посидеть – а здесь хоть каждый день. И это пока не надоело. Люблю с удочкой посидеть…

Спина вот только не вылечивается. Куда только не ездил, в Америке даже был. Бесполезно. В целом же сейчас нахожусь в хорошем тонусе. Но не как тренер, а как болельщик. Люди думают, будто я опасаюсь, что вернусь в «Спартак» и проиграю. Нет такого. Просто вспоминаю прошедшие годы. Да, они в основном были счастливыми, удачными, но я на тренировки выходил, после одного дела на другое бросался, ночами – бессонница. Гробил свое здоровье.

Нет, больше не смогу. Если б молодым, энергичным был… Да и тогда с трудом со всем этим справлялся. А тренер как раз и должен быть молодым, энергичным, сильным – как я в те времена. И как Карпин сейчас. Ну опыта у него немного, и, может, не такой он фартовый, как хотелось бы. Но все придет. А я бы сейчас так не смог. Так что ничего подспудного, никакой задней мысли о возвращении у меня нет и быть не может. Какое там!

Пока – исключаю. Ведь это же «Спартак». Клуб, для которого другого места, кроме первого, нет. Второе – неудача, а гарантировать победы я со своими нынешними силами не могу.

Вот, почти три часа говорил – а уже устал, честно. Я не молод. Потому и не работаю: за полчаса на тренировке устану – и потом делайте что хотите! И мозги не такие свежие…

А работа консультанта мне нравится. Прикоснулся к своим ребятам – Карпину, Тихонову, Аленичеву. Как заново родился психологически, что ли. Это мои дети, воспитанники. Скажу больше – я такой же их воспитанник, выкормыш, как и они – мои. Я их люблю, всегда с ними общаюсь.

Возраст, конечно, далеко не преклонный, Арагонес в семьдесят лет чемпионат Европы выиграл. Посмотрим. Не знаю, придет ли еще охота к тренерской работе. От чумы и от тюрьмы, как говорится, не зарекаются.

Моя главная заслуга за время работы тренером состоит, наверное, в том, что мои ребята выиграли так много чемпионских медалей…

Что-что? Я выиграл с ребятами? Да, наверное, это более правильно. Я тоже какое-то участие в этом принимал…

* * *

Романцев – не похожий ни на кого человек. Начать хотя бы с того, что он сколь колюч, столь же и порядочен: поздравляя меня в 2021 году с днем рождения (коллеги во время прямого эфира включили запись, и я, не ожидавший ничего подобного, честно говоря, обалдел), он не забыл упомянуть, что у нас были конфликты, но сказал и то, что понимает их природу – столкновение моего журналистского долга и своего желания оградить команду от давления перед матчами. И жаль, что такое понимание дано не каждому.

Но вот почему так выходит, что с человеком должно случиться что-то нехорошее, чтобы ты до конца осознал, как к нему относишься? Слава богу, что не трагическое.

Когда в конце февраля 2021-го стало известно, что 67-летний Романцев угодил на операционный стол с инфарктом, – внутри все перевернулось. «Врач говорит, поздно обратился, чудом успели – предынфарктное состояние уже давно было. Я не обращал внимания – думал, возраст», – рассказывал Олег Иванович.

Через два-три дня, когда выяснилось, что операция прошла хорошо, и Романцева уже перевели из реанимационной палаты в обычную, я позвонил ему, чтобы поддержать и сказать, что он для меня значит. И сколько счастливых минут «Спартака» я пережил благодаря ему.

Людям надо говорить такие вещи. Особенно когда им плохо. Когда каждое такое слово от любого человека может хоть чуточку исцелить.

К счастью, все наладилось. Романцев часто приходит на «Спартак», регулярно выступает в прессе. Запомнилось, что он, хоть ранее и прохладно относился к иностранным тренерам, активно поддерживал Доменико Тедеско и Руя Виторию. Последнему, проработавшему во главе красно-белых менее полугода, Олег Иванович пожал руку и сказал теплые слова прямо на поле «Открытие Арены» перед матчем Лиги Европы с «Наполи».

И слова эти сработали.

Тридцатью одним годом ранее «Спартак» Романцева в серии пенальти прошел «Наполи» Марадоны в Кубке чемпионов. Теперь, после его напутствия на всю страну, «Спартак» Витории второй раз за три месяца обыграл одного из лидеров чемпионата Италии.

А спустя две недели занял первое место в сложнейшей еврокубковой группе с «Наполи», «Лестером» и «Легией». И снова параллель с Романцевым напрашивалась – только уже не 1990-го, а 1995 года. Когда последняя точка триумфального выступления в группе Лиги чемпионов с шестью победами в шести матчах была тоже поставлена в Варшаве.

Тогда Романцев ушел сам, чтобы сосредоточиться на сборной. Теперь Виторию «ушли». А «Спартаку» сыграть в 1/8 финала с «Лейпцигом» Тедеско было не суждено – потому что случился страшный день 24 февраля 2022 года, после которого Россия стала мировым изгоем. В том числе и в футболе. Но эта история – для другой книги…

В совсем иные времена, когда мы были интересны всем и нам симпатизировали, а не боялись, тренера Романцева знала вся Европа. В России никто больше не выходил в полуфиналы трех еврокубков, не выигрывал в группе Лиги чемпионов шесть матчей из шести, не побеждал в плей-офф главного еврокубка «Реал» на «Сантьяго Бернабеу».

Хотел сказать – а ведь как было бы интересно, возглавь он тогда все-таки «Депортиво» из Ла-Коруньи.

Да, интересно. Но ведь тогда Романцев не выиграл бы со «Спартаком» всего того, что ему довелось выиграть. И восемьдесят тысяч человек не прыгали бы как сумасшедшие в промерзших «Лужниках», когда его команда, например, громила 4:1 «Арсенал» Арсена Венгера…

Так что бог с ней, с этой недосказанностью в романцевской биографии.

Конечно, жаль, что он ушел из профессии в пятьдесят с небольшим, когда у многих его коллег только начинается расцвет. Но, значит, такова судьба. Уж Романцеву-то на недовыигранное жаловаться не приходится.

Разве что еврокубок. Ведь кто, если не он, на это наиграл?..

Георгий Ярцев

«Будь мы с Романцевым вместе, Тихонов и Кечинов из команды бы не ушли»

Мне до сих пор безумно обидно, что я не был на золотом матче против «Алании» и вообще ни на одной игре того фантастического сезона. Причина-то была уважительная – в 1996-м жил в далекой Калифорнии и за российским футболом мог следить только заочно, при помощи едва зародившегося тогда интернета. Но как же упоительно, как же взахлеб друзья потом рассказывали и писали мне о каждой детали выезда в Питер, куда отправились, кажется, все, кто отдал свои сердца «Спартаку»! Как же часто я закрывал глаза – и видел себя там, на «Петровском»! И так не хотелось возвращаться из фантазий в реальность…

У всех спартаковских болельщиков на устах тогда было это имя – Жора. Простите уж, Георгий Александрович, но называли и называют вас все исключительно так. Да и игроки за глаза – тоже. Дмитрий Аленичев во время нашей беседы для этой книги даже оговорился, о чем-то вспоминая: «А Жора… Ой, Саныч…»

И это ведь здорово – в возрасте за шестьдесят и даже за семьдесят называться Жорой. Молодым (я-то еще в конце 2010-х видел, в каком он порядке на поле!), неистовым, эмоциональным до такой степени, что его сверкающий молниями взгляд и грохочущая громом энергетика подняли в 1996-м спартаковский «молодняк» на чудо, которого вообще никто не ждал.

А кто ждал, что почти двадцатью годами раньше 29-летний (!) безвестный форвард из второй лиги перейдет из костромского «Спартака» в московский – и заиграет так, будто между второй и высшей лигой нет никакой разницы? И за возвращение в высшую лигу в 1977-м, и за золото в 1979-м красно-белый болельщик должен быть во многом благодарен Ярцеву, в каждом из этих сезонов становившемуся лучшим бомбардиром команды. А в промежутке, в 1978-м, и вовсе снайпером номер один всего чемпионата СССР.

Говорит Ярцев – заслушаешься. В его речи при переносе на бумагу и менять-то ничего не надо – настолько она литературна. Как, собственно, литературна и его судьба, о которой мы несколько часов в 2010 году разговаривали в кафе «Допинг» на севере Москвы, где нередко собираются спартаковские ветераны.

* * *

А ведь на тот турнир в январе 1977 года я не очень хотел ехать. Мы знали, что Бесков принял московский «Спартак» и решил провести в Москве смотр всех спартаковских команд Советского Союза – и в это число вошла одноименная команда из Костромы, где я играл. Но мне было уже двадцать девять, и особого смысла срываться из дома сразу после отпуска, да и вообще участвовать в этом соревновании, для себя не видел.

В Костроме чувствовал себя вольготно и спокойно. Спортивная карьера, как мне казалось, на исходе, рядом – семья, многочисленная родня… Отец к тому времени уже ушел из жизни, но мама – мать-героиня, сестры, братья – все там. Я заботился о них, заканчивал институт. Все у меня, словом, было великолепно, и никакой Москвой не грезил.

Но команда поехала – и я поехал. Побывать в столице, повидать товарищей, да и, как жена выражалась, «еще апельсинов с колбасой купить для семьи» – все это в конечном счете перевесило. Турнир мы провели хорошо, и в один из дней в коридоре манежа в Сокольниках ко мне вдруг подошел Константин Иванович, поздоровался, причем назвав по имени.

Я оторопел. Когда такой человек среди толпы подходит именно к тебе – это даже не удивление, а чуть-чуть испуг. Ведь это же Бесков! Тот самый, при появлении которого в манеже все вставали. И вот этот самый Бесков говорит, что хочет видеть меня в московском «Спартаке».

– Вы знаете, сколько мне лет? – задал я ему встречный вопрос.

– Двадцать девять. Ты опоздал ко мне на десять лет. Но не все потеряно.

Мы крепко пожали руки – и всё.

Это было под конец турнира. Тем же вечером подошли люди из костромского «Спартака» и сказали, что мне звонили из дома: нужно срочно возвращаться. Я испугался, что с родными что-то произошло, а со связью в ту пору было не так легко, как сейчас. И тут же поехал. Оказалось, что все в порядке, и это, скорее всего, был некий ход руководства костромичей, прослышавших об интересе Бескова и пожелавших меня таким образом «спрятать», пока утрясется. Все-таки я был лучшим бомбардиром и капитаном команды.

Но не утряслось. В конце турнира состоялся выставочный матч сборной этого соревнования против московского «Спартака». Я был включен в сборную. А Бесков, не увидев меня в составе, начал интересоваться, что да как. Поднялась большая волна. Моя команда вернулась в Кострому, после чего было сказано:

– Бесков рвет и мечет. Уезжай срочно в Москву, иначе нас тут всех поснимают!

Давление было очень сильным, и я, опять же не больно того желая, поехал на сборы в Сочи. Ни нагрузками, ни сложными упражнениями меня было не испугать. Я быстро понял, что в футбол, который ставит Бесков, играть могу. Плюс тренер меня поддерживал. Ну и ретивое взыграло: скоростные качества сохранил, игру понимаю – так почему не могу играть на таком уровне?

Мог я оказаться в «Спартаке» и годом раньше. Анзор Кавазашвили, тренировавший спартаковцев Костромы, в 1976-м порекомендовал меня Анатолию Крутикову. Но переходить не хотел ни под каким соусом. Мне было неинтересно. Только что ушел из жизни отец, мне нужно было заботиться о маме. Год спустя жизнь уже вошла в определенное русло. Я третьим из детей был по старшинству, и первым из сыновей – старше только Татьяна и Наталья, которых, увы, уже нет.

Сейчас нас всего четверо осталось… Семья всегда была очень дружная, хотя и спорили друг с другом отчаянно, у каждого по всем вопросам свое мнение. Сестра Елена уже больше тридцати лет работает в школе учителем русского языка и литературы. Младшая, Ольга, окончила Вологодский медицинский, на врача училась и Наталья. Я, кстати, тоже окончил полный курс костромского медучилища, причем очно, и затем работал. А приехав в смоленскую «Искру», одновременно с игрой выполнял обязанности доктора. До сих пор могу сделать внутримышечный укол и оказать первую помощь.

Из-за семьи при Крутикове и не поехал. А при Бескове все-таки решился. И остался в «Спартаке», и начал играть, и со временем почувствовал себя спартаковцем. Интересно все-таки жизнь поворачивается. Все ветераны знают, что в юности я болел за московское «Динамо» и любимым моим игроком был Игорь Численко. Эдуарда Анатольевича Стрельцова считал великим, но понимал, что в такую игру, как он, не смогу играть никогда. А вот Игорь Леонидович, в том числе и по амплуа форварда, был моим кумиром. Болел за «Динамо» и по хоккею с шайбой, где поклонялся Александру Мальцеву, и по хоккею с мячом… И сейчас могу назвать состав динамовской футбольной команды, которая в 1970-м выиграла Кубок СССР и положила в него серебряные медали, проиграв в ташкентской переигровке армейцам.

В том году я как раз за ЦСКА немного и поиграл, выйдя на замену в Ереване. А потом получил серьезную травму – разрыв боковой связки колена – и это заставило вернуться в Смоленск. При современной медицине, может, и за месяц вылечился бы, но тогда… Нормального лечения не было, и весь следующий год провел с сухой грелкой. Когда мы входили в гостиничный номер, выбирал себе кровать, рядом с которой находилась розетка, включал грелку – и лечил колено ею и мазями.

Во времена игры в Костроме мои симпатии потихоньку перешли с динамовской на спартаковскую сторону. И не только потому, что выступал в клубе с таким же названием, а поскольку все больше узнавал об этом обществе. Мы и в Москву не раз приезжали, на разных спартаковских собраниях были, да и антураж вокруг команды – множество зрителей на трибунах, кричалки болельщицкие – мне очень нравился.

В Кострому же у меня два «захода» было. Когда играл в тамошнем «Спартаке» первый раз, меня призвали в армию, и в 1967-м я служил практически на китайской границе. Это потом уже на меня вызов из Смоленска поступит – и именно там женюсь, сын родится, друзья появятся… Но в Кострому однажды все-таки вернулся – к Кавазашвили. И вот тогда уже начал проникаться спартаковской идеей. А окончательно это произошло в Москве – и тоже, что парадоксально, когда «Спартаком» руководил Бесков, изначально динамовец…

В 1977-м я, правда, уехал из команды, был такой эпизод. Вернулись из Ташкента, и пошли слухи, что кому-то из ребят дали квартиру, а Ярцеву – нет, хотя я стоял на очереди раньше. Вначале после каждой игры уезжал к семье в Кострому, а потом Бесков мне первому разрешил жить в Тарасовке с семьей. Но когда случилась эта ситуация с квартирой, посчитал, что свое дело сделал – и на попутном грузовике укатил в Кострому. Константин Иванович мне быстро позвонил. Разговор был секундный:

– Жду тебя. А если не приедешь, то с большим футболом попрощаешься.

Я понял, что это не шутки. Бесков пригласил меня к себе домой на Маяковку. Надо отдать должное Валерии Николаевне, она как настоящий дипломат беседой «рулила». Знаете, с чего Константин Иванович начал?

– Лера, ну налей ему, он с футболом все равно закончил!

И снова ко мне:

– Ты коньяк будешь?

– Я водку пью!

Так и посидели за «рюмкой чая», и я вернулся в Тарасовку.

Однажды это «я водку пью» меня, кстати, спасло. Опять кто-то Бескову «наклепал», что мы пили, он вызвал.

– Что вы там разливаете коньяк в пельменной?

– Да кто вам это сказал? – возмутился я. – Вы же знаете, я коньяк не употребляю!

– Да, я тоже подумал – ты же водку пьешь…

А квартиру мне в итоге дали. В Сокольниках, где я и мечтал жить. До сих пор люблю этот район. Даже когда в «Локомотиве» предлагали переехать в Крылатское, отказался.

* * *

«Спартак» в первой лиге – это был невиданный ажиотаж! В каждом городе, куда мы приезжали играть. Всегда полные стадионы, игры «от ножа» – всем хотелось внести в историю своего клуба победу над самим «Спартаком». В результате первый круг мы закончили на шестом или седьмом месте. Как-то даже встал вопрос о снятии Бескова – «Спартак» же всегда был объектом большого внимания руководителей.

И тут между первым и вторым кругом Константин Иванович вывозит нас в Италию. Мы десять дней, проведя в первый и последний из них контрольные матчи, упорнейшим образом тренировались. И там к нам приходит игра, взаимопонимание, которому потом все удивлялись. Уехали на Апеннины одной командой, вернулись – другой.

Ну и появление новичков сказалось. Мне стало намного легче играть, когда из «Динамо» пришел Юрий Гаврилов. У нас сразу образовалась связка. Мы с полуслова поняли друг друга – бывает же так! Десятилетия спустя, не играя вместе несколько лет, выйдем на поле в команде ветеранов – и пусть скорости будут не те, но понимание, куда я побегу и куда он отдаст, осталось на интуитивном уровне. Наверное, мы как футболисты созданы были друг для друга.

Тогда же, во втором круге, пришли и Романцев, и Шавло. Появление многих было делом случая. Взять Шавло. Будучи на сборах, мы поехали на центральный стадион Сочи смотреть матч киевского «Динамо» с «Зенитом». Пошел проливной дождь, и тренеры команд, большие друзья, Лобановский с Морозовым, решили от спарринга отказаться. Вместо них на поле вышли дубль «Зенита» и подвернувшаяся под руку рижская «Даугава».

А мы, коль скоро уже приехали на стадион, остались и смотрели. И вот по грязи, в которой копошились команды, на этом черном фоне резко выделялся блондин из «Даугавы», который делал огромный объем работы и при этом играл здорово.

Константин Иванович смотрел-смотрел на него, потом повернулся к Старостину и спросил:

– Николай Петрович, а в каких мы отношениях с «Даугавой»?

Я сразу понял, что «Спартак» получит очередного новичка. И, увидев вечером в гостинице Сергея, ничуть не удивился. Но ведь, если бы играли Киев и основной состав «Зенита», Бесков бы его просто не увидел!

Романцев уехал из команды в 1976-м, но Иван Варламов, видимо, все время напоминал ему об интересе «Спартака» и Олег вернулся. Приехал, встал на место левого защитника и уже не отдавал его никому.

Потихонечку отшелушивалось то, что не нравилось Бескову. Пусть это и прозвучит пафосно, но с каждым месяцем мы все больше становились сторонниками его футбольной идеи. И когда теоретические занятия в первой лиге начинались с тезиса, что наш основной соперник – киевское «Динамо», все уже действительно этого ждали. Хотя вначале слушали его и думали: где Киев, а где мы? Состав киевлян все наизусть знали, а наш… Но если в первом круге никто даже не верил, что мы выйдем в высшую лигу, то в круге втором в этом сомнений уже не было.

Случаи, когда в каком-то провинциальном аэропорту в ожидании самолета в десять-одиннадцать вечера Бесков устраивал теоретические занятия, нас не удивляли. Операторы всегда готовы были подключить технику – и показывать, показывать. Тактики было не много, а очень много. В результате вскоре мы уже знали наизусть маневры друг друга.

Полностью это ощущение закрепится уже в 1979, 1980 годах, но уже второй круг 1977-го мы провели на ура. И народ на нас как пошел! Сидим на сборах в Тарасовке, Бесков говорит:

– Сегодня играют «Локомотив» и тбилисское «Динамо». Поехали, посмотрим.

Приезжаем – а в Черкизове от силы две тысячи на трибунах. Почти не подстриженное поле – и вид все это производит настолько заброшенный, да и сам футбол такой, что после первого тайма Бесков говорит:

– Хватит, возвращаемся в Тарасовку.

А на следующий день мы на том же «Локомотиве» («Лужники» закрылись на предолимпийский ремонт) играем с «Колхозчи» из Ашхабада. И уже, подъезжая к стадиону, видим, какой царит праздник! Толпы народа такие, что с поля не было видно лестничных проходов. Забиты были не только скамейки – кресел-то пластиковых и в помине не было, – но и ступеньки. И директор стадиона – «Локомотива»! – во время матчей своей же команды говорил: «Да нет, у меня не сегодня футбол. У меня главный футбол – завтра!»

Доводилось читать, что вернуться в высшую лигу нам помогли судьи. Но мы играли в атакующий футбол, и если говорить о какой-то судейской снисходительности по отношению к «Спартаку», то скажу и другое: не было назначено столько пенальти в нашу пользу, что впору было удивляться. А решающие матчи, которые мы выигрывали – в Ташкенте, в Москве у минского «Динамо», 3:0? Что, нам давали в них незаслуженные пенальти или не засчитывали чистые мячи соперников?

Игра у нас уже появилась – вот в чем дело. К концу сезона только одно-два места в составе были под вопросом. Выкристаллизовался стартовый состав. При этом не согласен с теми, кто говорит: мол, Бесков в 1977 году построил новую команду. Неправда! В «Спартаке» оставались такие игроки, как Прохоров, Ловчев, Кокорев, Самохин, Букиевские, Гладилин, Булгаков, Сидоров. И в том сезоне они еще во многом определяли его игру.

А те, кто пришел, включая меня, удачно вписались. Костяк мы начали составлять позже – с 1978-го, когда заиграл еще и Дасаев. И нельзя забывать о людях, которые сыграли немаловажную роль в становлении того «Спартака» – к примеру, Витя Ноздрин, Саша Сорокин. Их сейчас редко вспоминают, но каждый из них внес в рост команды немалую лепту.

* * *

Сейчас о том времени пишут многое, и с тем же Ловчевым я во многом не согласен. Когда он дает негативную характеристику Бескову – это его субъективная оценка. У них были свои отношения. Ну для тебя он не учитель, а для многих из нас – не просто учитель и наставник, а человек, который дал дорогу в большой футбол!

Позицию Ловчева я в то же время понимал. И скандал, который произошел в 1978-м вокруг его ухода, не принес радости ни самому Евгению, ни команде. Помню, как в 1979-м, когда «Динамо» обыграло в Кубке «Спартак» 3:0, Ловчев подбежал к лавочке показывать всякие жесты… Стоп, дальше об этом не буду. А то мне говорят: когда, мол, книгу напишешь? Отвечаю, что никогда, ведь если напишу, то скажу правду, а это не всегда и не всем приятно.

Конечно, характер у Бескова был не сахар. И если во времена Симоняна со Старостиным ввиду их дипломатии расставания с игроками проходили гладко, то у Константина Ивановича разрывы становились неожиданными и происходили по ходу сезона. Иногда было и непонятно, за что. Могу массу примеров привести – да с тем же Ловчевым можно было найти компромисс, и Женька бы остался. Он был лидером команды, фигурой, авторитетом. Да, своеобразный человек, но главное – нельзя было сказать, что Ловчев в игре уходил от борьбы. И он вовсе не «пошел с базара», даже разговоров таких не могло быть! Он был в порядке! Уверен, что Никита Палыч с Николаем Петровичем – а ведь у них с Ловчевым тоже были конфликты! – нашли бы с ним взаимопонимание.

Константин Иванович же четкую границу провел: нет – и всё! Так потом было и со мной, с Хидиятуллиным (у того, правда, другая история, он сам в ЦСКА ушел), Романцевым, Шавло, Гавриловым… Как только тренер решал, что игрок «не тянет» – его освобождали из команды. А те же Шавло с Сочновым потом в «Торпедо» доказывали, как умеют играть, Гаврилов до сорока лет на поле выходил… Вообще, если наше поколение взять, то никто не ушел нормально, все покинули «Спартак» с какой-то обидой. Правда, в отличие от сегодняшних игроков, никто не бросал в адрес команды публичные обвинения.

Даже когда ты как бы находился у Бескова в любимчиках, иногда было очень некомфортно, а уж когда он положил на тебя «черный глаз» – тут уж совсем невмоготу. Я в полной мере испытал на себе и то, и другое. В 1980-м, на первом собрании после проигранной московской Олимпиады, он сказал, что виноваты те, кто не попал в олимпийскую команду.

– В чем же наша вина? – спросил я.

– Вы не составили достойную конкуренцию, – отрубил Бесков.

Истинную роль человека в твоей жизни начинаешь понимать гораздо позже. В 1990-м, когда Бесков тяжело заболел – аппендицит, перитонит, семь, кажется, операций, – я через день был у него в больнице. У него появились свищи, нужны были разные бандажи. Все бросились помогать, Валерия Николаевна жила с ним в палате. И вот тогда, в той обстановке, у нас пошли уже совсем другие разговоры, которые позволили понять многое из того, что мне было невдомек в бытность игроком…

* * *

Убежден: всему нашему поколению начиная с 1977 года сильно повезло, что во главе команды стояли Бесков и братья Старостины. Причем очень большая роль принадлежала не только Николаю, но и Андрею Петровичу. Время показало, что именно он, рекомендовавший Бескова в «Спартак», все время являлся буфером между Николаем Петровичем и Константином Ивановичем, сглаживая острые углы.

Сейчас фигура Андрея Петровича как бы ушла в тень – что несправедливо. Этот человек был единственным, кто на установке или на разборе Бескова всегда мог высказать свое мнение об игре, о том или ином футболисте. Причем открыто, не за дружеским столом, а именно в рабочей обстановке, при всех. Он мог сказать это, поскольку Андрея Петровича и Константина Ивановича связывала многолетняя дружба, и все это знали.

Когда в 1964-м Бескова за проигрыш финала Кубка Европы франкистской Испании на ее поле убрали из сборной, то Андрей Старостин тоже ушел оттуда – можно сказать, в знак протеста. К Андрею Петровичу вопросов не было, и на его уходе, как я понимаю, никто не настаивал, – но он проявил солидарность. Такие вещи запоминаются навсегда, и Бесков понимал: этот человек никогда не свернет со своего пути. Они дружили до конца жизни Старостина. И не зря, как только Андрея Петровича не стало, пошел раздрай между Бесковым и Николаем Петровичем.

Но в конце 1970-х Николай Петрович понял, что Бескову надо не мешать, а только помогать. Они объединились – и это были уже не растопыренные пальцы, а мощный кулак. Вот Ловчев говорит, что уходил не из «Спартака», а от Бескова. Но ведь, при всем позитивном отношении старшего Старостина к Жене, он не выступил за то, чтобы того оставили. Допускаю, что, займи Николай Петрович более жесткую позицию, общий язык все-таки был бы найден. Но, очевидно, Бесков и Старостин тогда до такой степени были тем самым сжатым кулаком, что и Дед понял: Ловчев в какой-то мере мешает Бескову работать с остальными, в его понимании плохо на них влияет. И не стал препятствовать разрыву.

В плане быта, может, мы и отставали от команд силовых структур – ЦСКА, «Динамо», – но точно не были на задворках. И когда ветераны сейчас начинают жаловаться, что мы, мол, получали гроши, я отвечаю, что по тем временам мы зарабатывали столько, сколько не получали профессора, доценты, кандидаты наук, ученые… Не на что нам было жаловаться, если брать жизнь в стране в целом.

Когда говорят, что все нам «пробивал» только Николай Петрович, – это неправда. Очень многое делал и Константин Иванович. Но он не считал нужным самому выдавать нам ордера на квартиры и тому подобное. Бесков все это переложил на Старостина. А человек ведь так устроен, что благодарит того, кто ему непосредственно что-то дает.

Помню, скажем, разговор о том, кому какую машину дать. На команду пять «Волг» выделили, и они должны были достаться Хидиятуллину, Гаврилову, Шавло, Романцеву и Ярцеву. И вдруг Бесков спрашивает:

– А что, Дасаев не достоин большой машины?

– Достоин.

– Значит, и ему!

И нашлась шестая «Волга» для Дасаева. С квартирами – так же. Бесков не афишировал свою роль в этом плане. Старостин же подходил к каждому бытовому вопросу очень вдумчиво, вникал в твою ситуацию.

Он все время сидел в кабинете на Красносельской. И когда приходили к нему с вопросом, то знали: если Старостин повернулся к окну, где были часы, и начал петь «ля-ля-ля-ля» (а пение у него было то еще – ни в одну ноту не попадал!), то это означало, что ничего не решится. Если же он – в процессе решения, а ты интересуешься, не забыл ли Николай Петрович твоей просьбы, сразу же доставал свой блокнотик в целлофане, где было все записано, и отвечал: «Ну что ты, Жорж!» Они с Андреем Петровичем в своем старостинском ключе меня всегда Жоржем называли…

Одной из главнейших заслуг Николая Петровича назову то, что фанатское движение в то время не приняло безобразные нынешние формы. Как Старостин разговаривал с болельщиками, как встречался с ними!

Иногда нас утром будили и везли на станцию метро «Преображенская площадь» («Черкизовской» еще не было) – показывать, что наши поклонники натворили. А тогда была кричалка: «В честь победы ”Спартака“ мы пройдем без пятака!» Идя толпами, отгибали автоматы и проходили бесплатно. Работники метрополитена сбивались с ног, а сделать против такой оравы ничего не могли. А метро наутро из-за сломанных автоматов не работало. Вот мы и ездили, выступали, разъясняли.

Между Старостиным и Бесковым при конфликтах вставал Андрей Петрович. А вот весь негатив, который Константин Иванович обрушивал на нас, футболистов, нивелировал Николай Петрович. Помню, после одной победы Бесков в раздевалке такой разнос устроил! Мы сели в автобус, поехали в Тарасовку – и стояла просто гробовая тишина. Никто ни с кем даже не разговаривал, до такой степени в каждом копилась обида.

И каково же было наше удивление, когда утром встали – и на завтраке и зарядке вдруг появился Николай Петрович, которого в такие дни на базе не бывало. И начал рассказывать истории, и потихонечку разогнал негатив шутками, воспоминаниями. Все заулыбались, начали смеяться – и в хорошем настроении разъехались по домам. Тогда я уже понимал, что он великий педагог. Ведь характеры у людей разные, а обида в тот день у всех была общая. И чтобы вот так всех расслабить и развеселить, причем по-разному – одного подковырнуть, другому что-то рассказать, – надо обладать удивительным даром. Он очень тонко чувствовал ситуацию в команде, и если Бесков мог дать волю эмоциям, то Старостин никогда себе этого не позволял.

А если уж он за что-то на тебя обиделся – задуматься стоило любому. Если Николай Петрович молчаливо относился к твоим неурядицам, то ты невольно начинал соображать – правильно ли повел себя, уместно ли высказался. Когда сейчас читаю высказывания игроков-правдорубов, не задумывающихся о последствиях своих слов, то думаю о том, что в их командах просто нет своего Старостина.

В его время резкие публичные замечания игроков о «Спартаке» отсутствовали не потому, что его кто-то боялся. Просто Николай Петрович был потрясающим камертоном, улавливавшим малейшие колебания атмосферы внутри коллектива. Потому ничто и не выходило наружу.

И общий язык с ним мы так легко нашли несмотря на огромную разницу в возрасте! Вот были у нас, как и во всех советских командах, обязательные политзанятия на сборах. В большинстве команд игроки ждали их с тоской – и так сборы постоянные, так еще сидишь час, о политическом положении слушаешь. Но в «Спартаке» это было нечто особенное.

Старостин приходил и начинал:

– Обрисуем вам положение в Китае…

Тут кто-то – обычно Миша Булгаков или Валерка Гладилин – спрашивал:

– Николай Петрович, а вы-то в Китае были?

Дед тут же откладывал в сторону все документы:

– Сейчас расскажу.

И этот час вместо заунывного политпросвещения превращается в увлекательный рассказ о Китае, каких-то тамошних материалах, подарках… Эти рассказы-отдушины мы и сейчас вспоминаем!

Как-то все поздравляли его с днем рождения. Сказали, что сейчас принесут торт, а он вдруг и говорит:

– Ну и пусть несут, но у меня день рождения не сегодня.

Все страшно удивились, но торт все равно подарили. Ловчев предложил на нем написать: «Чапаю от чапаевцев». Так и сделали. Николай Петрович увидел это, взял нож, отрезал себе кусок и сказал:

– Вот это – Чапаю. А все остальное – чапаевцам.

Все знали, что его Чапаем называют, но даже с позиций возраста и авторитета у другого человека это могло бы вызвать недовольство – что это, мол, за панибратство? Не, допустим, «Уважаемому Николаю Петровичу от команды ”Спартак“» – а вот такое? Он же это воспринял как шутку, проявление любви – и правильно сделал.

Старшее поколение игроков рассказывало, что когда он был гораздо моложе, то был еще ближе к команде, всегда мог прийти на помощь. Но тут уже возраст, понятно, сказывался. Ведь, когда я играл в «Спартаке», ему было уже под восемьдесят. С другой стороны, все прекрасно понимали, что, как бы тяжело ни было решать что-то, но если он пообещал, то слово сдержит.

Считаю, нельзя говорить, что «Спартак» в его первозданной идее умер вместе со Старостиным. Потому что из рук Николая Петровича это знамя подхватил Романцев. Старостин выбрал Олега из всех и сделал главным тренером «Спартака», они много общались. Ситуация в стране, конечно, изменилась, но знаете, почему при новых условиях именно «Спартак» в финансовом смысле быстрее всех встал на ноги? Нельзя забывать, что Старостин получил коммерческое образование в царской России и активно трудился по этой части в годы нэпа.

Потому-то, пока все только пытались понять, что да как, Старостин уже знал, как себя вести, кого и за сколько покупать и продавать. И не сомневаюсь, что «Спартак» стал в новой России самой богатой командой именно потому, что в нем был Николай Петрович. Несмотря на свои девяносто лет.

А Андрей Петрович для меня открылся во время сбора в Болгарии. Принимала нас «Славия», команда строительных войск. Командующий, генерал, раньше появлялся на базе «Славии» редко – а тут стал приходить каждый вечер. Потому что Андрей Старостин был великим рассказчиком.

Причем говорил о реальных исторических фигурах – Есенине, Маяковском, и это было безумно интересно. Он разносторонний человек был – когда-то, скажем, в роли жокея ездил.

А как он говорил! И как писал, кстати! Многие спрашивали: «А кто из писателей или журналистов за него книги сочинял?» И жутко удивлялись, узнав, что все делал сам – такой слог. Вот и Ловчев недавно вспоминал, что как-то в неудачный для команды период, перед игрой с «Шахтером», Бесков на установке дал Андрею Петровичу слово. И тот заговорил образами:

– «Шахтер» – это хорошо настроенное пианино «Октябрь». А мы – рояль «Блютнер», только чуть-чуть расстроенный. Однако если его настроить, то, конечно, он будет звучать лучше, чем этот «Октябрь»!

Николай Петрович тем временем нервно постукивал газетой по руке. Дождался окончания речи Андрея Петровича и произнес:

– Ты все сказал? Так вот, «Блютнер»-ху…тнер, проигрывать – нельзя!

* * *

Не боюсь показаться самонадеянным, но лично в моей игре Бесков ничего не изменил. Как я был до «Спартака» нападающим – острым, выдвинутым, забивающим, – так и остался. Когда входил в штрафную, мне было все равно, под левой ногой мяч или под правой. Да и сейчас, оказавшись на ударной позиции, забью любому… А в 1977-м сразу стал лучшим бомбардиром команды, что дало мне определенный задел на будущее.

А задел был нужен, потому что с Бесковым нельзя было расслабиться ни на секунду. Для него не существовало авторитетов, и в команду он брал именно тех игроков, которые были ему нужны. А тех, кто, по его мнению, играли неправильно и тормозили игру, – отсеивал. Уйти пришлось многим игрокам высокого уровня – вроде Папаева. Тогда же кипели такие страсти: ну как может самого Папаева заменить какой-то Шавло?!

Недовольных решениями Константина Ивановича было много. Динамовец во главе «Спартака» – это всегда почва для конфликта. И вот мы неудачно стартовали в высшей лиге в 1978-м, потом случился демарш Ловчева… Но после того как инцидент был исчерпан и Ловчев ушел из команды, начали потихоньку набирать очки. Подросла трава, и мы принялись показывать свою игру. Вот говорят – «спартаковская игра», а ведь это Бесков такую игру поставил. Потому и предпочитаю говорить – «бесковская игра».

Хотя при Симоняне у «Спартака» был очень похожий футбол. Надо отдать должное Никите Палычу – это был тренер высочайшего уровня, и сегодня он по-прежнему великий дипломат и педагог. Недаром когда я возглавил сборную, то подошел к Колоскову с вопросом, кто мог бы стать связующим звеном между РФС и командой. И Вячеслав Иванович ответил: «Никита Палыч». Так и произошло. Очень жаль, что по состоянию здоровья или другим причинам Симонян не поехал в составе делегации на Евро-2004 в Португалию.

Поколение Симоняна, Нетто, Сальникова, Ильина, Исаева, Парамонова исповедовало именно такой футбол. Одна из многих заслуг Бескова – в том, что он со своим видением игры полностью вписался в спартаковскую традицию. Просто Бесков, пожалуй, шагнул повыше – при нем возросла командная скорость. Может, кто-то ехидно усмехнется, но игра нынешней «Барселоны» – это тот самый спартаковский футбол! Выверенный до миллиметра короткий и средний пас – это у нас все было заучено как «Отче наш».

И сборы тогда не казались нам такими нудными. А ведь не было никаких мобильных телефонов! И приходилось стоять в очереди к единственному аппарату в холле базы, чтобы поговорить с домом и узнать, как дела. Регламент – пять минут, невзирая ни на возраст, ни на заслуги.

Не было никаким преувеличением, когда мы говорили: «Тарасовка – родной дом». Ведь многие жили там семьями. Москвичи после тренировок уезжали, а мы оставались. Тот же Ловчев написал, что побудешь день дома – и тянет в Тарасовку, к ребятам. И эти справедливые слова лучше всего говорят о том, какая атмосфера была в команде.

Балагуров у нас много было, но Василич, Юра Гаврилов, этим всегда выделялся. Он был любимцем и Старостина, и Бескова. Если последний его ругал, то Николай Петрович обязательно переводил это на комический лад. Помню, Гаврилов долго не мог выбрать квартиру из тех, что ему предлагал Старостин, поскольку хотел поселиться на улице Горького, поближе к Кремлю. Однажды Старостин ему сказал:

– Гаврила, ты умрешь под забором!

– Да-да, Николай Петрович, под кремлевским! – не растерялся Юра.

У нас столько смешных историй было! Был период, когда доктора у нас каждый месяц менялись – и чем дальше, тем чуднее. Или операторы – пока Бесков на Святкине не остановился. Приемка бассейна в новом здании в Тарасовке, приход нового доктора с гитарой – какие-то мелочи вспоминаются, а уже настроение поднимается, смеяться хочется.

Бесков закручивал гайки, это верно. Но память сохраняется не об этом закручивании, а, наоборот, о периодах расслабления. Со временем, когда спадает шелуха сиюминутных обид, вспоминается только хорошее. Вообще не люблю людей, которые концентрируются на негативе.

Это было замечательное время! Вроде бы и сидим на сборах, надоели друг другу – а в выходные все равно собираемся вместе и идем в баню, в ресторан, на концерт. Это и объясняет, почему дружба среди ветеранов «Спартака» сохранилась на долгие годы, и мы с удовольствием общаемся по сей день.

* * *

А уход Прохорова, думаю, произошел не как отголосок его борьбы с Ловчевым. Просто совпало, что он в начале 1978-го играл неудачно, а у молодого Дасаева, наоборот, сразу же сложилось. Первый матч Ринат провел в Ворошиловграде, и завершился он нулевой ничьей. Сейчас скажете: «Ну и что?» – а тогда это было для нас первое очко на выезде.

И тут стало ясно, что Бесков дает Дасаеву карт-бланш. Когда ушел Прохоров, мы поняли: Ринат – главный. И Константин Иванович до конца карьеры Дасаева оберегал. Двух человек тренер никогда не трогал – Дасаева и Черенкова. Даже при ошибках Бесков выводил их из-под удара. И думаю, что Ринат еще и потому так уверенно заиграл, что над ним не довлела конкуренция. Он принял на себя всю ответственность и стал вратарем номер один. Да, в качестве дублера появился Леша Прудников, но в наших головах твердо сидело, что основной голкипер – Дасаев, и только Дасаев.

Допускал ли он ошибки? Наверное. Но относился к тому типу вратарей, чьи оплошности не сказываются на результате. К тому же здорово читал игру, прекрасно играл на выходах, моментально начинал атаки. Защитники сами говорили, что, когда идет навес в штрафную, они сразу знали, что Дасаев тут же вбросит мяч – и «рассыпались», чтобы занять наилучшую позицию для начала атаки. Даже сомнений не было, что он возьмет мяч или отобьет его! А хорошее чтение игры диктовалось еще и тем, что Дасаев и сам играл в поле достаточно уверенно.

В 1978-м все ждали нашего помпезного возвращения, но оно вышло чуть скомканным. Никто не ожидал, что мы так плохо стартуем и окажемся к концу первого круга в конце таблицы. С динамовцами – что Киева, что Москвы – нам тогда конкурировать еще было рано.

Тем не менее киевлянам мы в том сезоне оба матча проиграли не без борьбы. У них был свой футбол, который имел право на жизнь, – но однажды мы поняли, что у нас появился свой, совсем иной. Во втором круге уже никого не боялись. И золото 1979-го без сезона-1978, когда мы поняли, что многое умеем, было бы невозможно.

А перед 1979-м нам вновь помогло заграничное турне. Пока все месили грязь в Сочи и на других наших югах, мы поехали играть турниры по мини-футболу в Америку. А это была как раз наша игра, в одно-два касания! В то время любая поездка за границу была событием, а тут еще и эмоции, которые мы получали от мини-футбола. Последний матч против одного из лидеров чемпионата США закончили, кажется, 22:2. Такие вещи тоже уверенности придавали.

Приз газеты «Труд», который вручался лучшему бомбардиру чемпионата СССР, до сих пор стоит у меня. Такой старый советский кубок. Никаких денежных поощрений за этот титул не полагалось, но тогда мы просто не мыслили о подобном. Отдельно за этот приз не «проставлялся». В «Спартаке» мы всегда отмечали окончание сезона в ресторане «Кооператор» в Тарасовке. Это вообще было очень популярное место. Мы там и со Славой Фетисовым и другими хоккеистами ЦСКА познакомились, а потом подружились…

Планов выиграть первенство у нас перед началом сезона-1979 не было. Но я не сомневался, что мы выступим сильнее, чем в 1978-м. Даже после кубкового разгрома от «Динамо». Мы вместе с Сашей Кокоревым и его тезкой Минаевым пришли на «Красносельскую» в гости к Николаю Ивановичу Паршину, у которого и Кокорев, и Минаев учились в спартаковской школе. И я Минаеву сказал:

– В этом году мы вам «вставим»!

Хотя не думал, что до такой степени. Но когда пошла игра, все так закрутилось, что мы сами поверили – все возможно. В том году дважды обыграли киевлян. Николай Петрович на установке перед киевским матчем сказал: кто выигрывает в Киеве – становится чемпионом. Так было в 1969-м, так же произошло и 10 лет спустя.

Я в том матче забил, и гол этот после зрячего прострела Хидиятуллина отлично помню. И нам ведь не везло – могли стать чемпионами уже в Ташкенте, вели в счете, но пропустили нелепый мяч. Забил нам бывший спартаковец Миша Бондарев, а ничья для нас стала сверхлимитной, и очков мы не получили. Едем в Одессу – тоже 1:1, и вновь ноль очков.

И только в последнем туре в Ростове выиграли. Все стали говорить, что СКА отдал нам игру, и до сих пор такая легенда ходит. Но мы-то понимали, что сейчас отступать вообще некуда, еще раз не победим – и будет переигровка с «Шахтером». Ну не могла такая команда, как у нас в то время, сыграть три-четыре матча подряд вничью! Все вышли на поле заряженные до предела, и по настрою был уверен, что выиграем. И нечего наводить тень на плетень.

Тот же Дасаев получил в том матче в столкновении с Андреевым серьезную травму, и Прудникову в первом тайме пришлось его заменить. В договорных играх такое бывает? Но вокруг «Спартака» всегда много мифов ходит. Раз сочиняют – значит, интересно.

А на самом деле мы просто умели терпеть и победу во многих матчах вырывали именно во вторых таймах. Не понимаю, почему под этим словом – «терпеть» – подразумевают именно физическую нагрузку. На мой взгляд, оно означает, что нужно до конца придерживаться выработанной тактики, рисунка игры, не паниковать.

Ведь почему в 1996-м мальчишки чемпионат выиграли? Да именно потому, что умели терпеть! Очень редко в том чемпионате мы получали большое преимущество. Обычно все было напряженно. В первой, домашней игре с «Аланией», действующим чемпионом, соперник открыл счет, но мы выбрали свой путь, шли по нему – и забили четыре. Так же и в 1979-м было.

* * *

У меня с Бесковым в 1980-м произошел большой скандал, который и положил конец моему пребыванию в команде. Все началось с моей фразы после его возвращения с Олимпиады: «Ну а мы-то в чем виноваты?»

В следующей игре мы победили «Локомотив», причем я на ту игру в отсутствие Романцева вышел капитаном. И каково же было мое удивление, когда на следующий день Константин Иванович вызывает меня:

– Ты хотел ехать отдыхать в Кострому? Так я тебя отпускаю.

Середина сезона, идет борьба за золото. В 1980 году мы были на голову сильнее всех. Возмужали, знали друг друга как свои пять пальцев. Но эти отъезды в сборную – то с пятью игроками, то с шестью – привели к тому, что с какого-то времени никак не могли скомпоновать свою игру. И когда собирались вместе, уже требовалось время, чтобы снова наладить взаимопонимание.

Почему наша дружба с ребятами из той команды сохранилась по сию пору? Потому что команда была единым целым – кто бы ни ездил в сборную, кто бы ни оставался. Иногда что-то обидное услышишь на разборе, так к тебе тут же придут со словами поддержки: «Не обращай внимания, все пройдет!» В каких-то других командах футболисты, наоборот, могли внутренне позлорадствовать: мол, слава богу, не меня! – у нас же все было иначе.

А на Бескова и его тогдашнее отношение к нам, полагаю, очень сильно влиял тренерский штаб, который выбрал Константин Иванович. Не буду скрывать, что лизоблюдство и подхалимаж там были на высшем уровне. Любые твои слова, даже ничего не означающие, тут же передавались Бескову, но с совсем другим смыслом.

Не исключаю, что лизоблюды – только уже другие – и на Романцева сумели повлиять не в лучшую сторону. У всех у нас непростые характеры, но когда мы работали с Олегом Ивановичем вдвоем, я никогда не скрывал от него, что думаю и чувствую по тому или иному поводу. И того же Андрея Тихонова, будь я в команде, уверен, удалось бы для «Спартака» сохранить. Но мне прекрасно известна популяция людей, которые коверкают чужие фразы, доносят их до главного тренера в искаженном виде. И тот принимает решения, обладая неверной информацией.

Но вернусь к 1980 году. Когда постоянно сидишь на сборах и тебе пошел уже четвертый десяток – смотреть на все это не очень приятно. Я ничуть не обвиняю молодых ребят, которые все видели в розовом свете. Но у нас отношение к происходящему уже было иным.

Мы не были какими-то отпетыми «нережимщиками». Никто себе лишнего не позволял. Да, могли в «Метрополе» и до часу ночи засидеться, но все прекрасно знали, что наутро на весы и давление измерят, чтобы определить, как ты провел предыдущий вечер. Словом, претензии к нам по этой части, которые как раз и шли от желания штаба выслужиться перед старшим тренером, не были справедливыми.

Так вот, после «Локомотива» Бесков мне сказал, что я могу ехать отдыхать. И я пошел к Николаю Петровичу, который сидел в своем кабинете с братом. Они еще ничего не знали. Андрей Петрович, увидев меня, сказал:

– Жорж, ну мы вчера отыграли! Молодец!

– Да, отыграли вроде бы хорошо, – говорю, – но Константин Иванович меня в отпуск отправляет.

Что сказал Николай Петрович, услышав это, опущу. И тут ему звонит сам Бесков. Я потихонечку вышел, а дверь у него плотно не закрывалась. И слышу, как один брат говорит другому: «Да, Андрей. Он Ярцева освобождает из команды». Открываю дверь:

– Николай Петрович, а чего это Константин Иванович отправляет меня в Кострому? Я хочу в Крым поехать, на море отдохнуть. Я же тут не баклуши бил, а работал!

– Жорж, а в Алушту поедешь?

Там была спартаковская база. Поехал с семьей и пробыл там три недели. Если бы сыну Сашке не надо было в школу, пробыл бы и дольше. Загорел здорово. Играть в «Спартаке» уже не рассчитывал – ведь Николай Петрович, завершая тот наш разговор, сказал, что зарплата до конца декабря сохранится.

Возвращаюсь, а в команде не из-за меня, а из-за общей усталости от происходящего раздрай пошел.

На базе у нас в то время при Бескове муха пролетала – и то было слышно. В 1977-м, когда у нас были великолепные отношения, он говорил мне:

– Что это ты все время спишь после завтрака?

А он любил русские пословицы, и я ответил:

– Константин Иванович, есть пословица: золотой сон – до обеда, а после обеда – серебряный.

Он это запомнил и, когда мы с Хидей ложились спать, говорил другим: «Не шумите, люди отдыхают!»

А после того, как отношения испортились, если я спал, Бесков стучал в дверь:

– Опять лежишь? И этого приучил!

К Хиде в комнату он не заходил, все время с меня стружку снимал. Вагиз из соседней комнаты говорил: «При чем тут он?», – но Константин Иванович вроде как и не слышал.

Нам он говорил:

– Пойдите, погуляйте, чего валяетесь?

Мы одеваемся, выходим на улицу. А навстречу идут Гаврилов с Шавло. И узнаем, что их Бесков увидел на дороге и сказал:

– Вы здесь до простуды, что ли, собираетесь гулять? А ну-ка пошли в номера!

То есть на базе в 1980 году покоя не было. Кто по номерам – на улицу, кто на улице – в номера, все в «накрутке», никакой возможности расслабиться. Плюс Федор Новиков и другие помощники, которых мы уже не боялись, поскольку все равно не знали, что они Константину Ивановичу расскажут. Невозможно было предсказать, что в Тарасовке будет и как себя вести. Порой с утра вдруг слышали шум-гам. Выходим – Бесков в шашки играет. А играл он в них здорово. Часа полтора-два база просто шаталась от гогота. В другие же дни слова нельзя было проронить.

В карты Бесков играть запрещал, а мы это любили. В сборной с Блохиным у нас вообще исключительный тандем был. Мы с Олегом и по сей день дружим. Когда он работал в «Москве», почти все его выходные проводили вместе, и на его матчи старался всегда приезжать. Хотя в день игры в Тарасовке азартные игры были исключены – на такой «пинок» от Бескова можно было нарваться! Он всегда говорил, что нехорошо эмоции растрачивать. Разве что для шахмат, игры молчаливой, делалось исключение.

В чемпионском 1979-м мы провели дома не больше тридцати ночей. У нас был закон: после игры Бесков вез нас в Тарасовку, мы ужинали, отдыхали, наутро вставали – зарядка, баня. Потом распускали по домам, но уже вечером снова собирали и везли на базу.

Молодым ребятам, не обремененным семьей, справиться с этим было легче. А нам-то надо обустраиваться! Это сейчас заказал все по интернету, тебе привезли и поставили. Раньше нужно было самим все доставать, привозить, прикручивать. И если у нас появлялся выходной, мы разрывались на части, и времени ни на что не хватало. Отсюда и напряг, который поначалу выдерживать еще можно было, а потом – все сложнее.

Единственное, что Бесков поощрял – когда мы шли в театр или на концерт. Нам от Министерства культуры всегда были выделены билеты в любой кинотеатр Москвы на два лица, мы подходили к кассе – и получали билеты. Но сказать, что это снимало все напряжение, нельзя.

Тем не менее в 1979-м атмосфера была гораздо лучше, чем в 1980-м. Как ни странно, вся эта накрутка появилась, думаю, после победы сборной над бразильцами на «Маракане». И до нее-то никто не мог Константином Ивановичем управлять, а уж тут… Доказывать что-либо Бескову было бесполезно. И когда кто-то сейчас говорит: «Я поспорил с Бесковым», мне становится смешно. Кто с ним мог спорить?!

За ту же Бразилию он футболистам пять или шесть «двоек» поставил. После победы! На «Маракане»!

К тому же у нас в том сезоне расцвел талант Федора Черенкова, появился Сергей Родионов, другие молодые – Никонов, Калашников. Бесков уже видел новую команду! А потому начал расставаться с людьми нашего поколения.

Федор в начале карьеры был маленький, щупленький, но с таким характером и неуступчивостью! За этой хрупкой фигурой крылось фантастическое упорство. Ну и, конечно, голова футбольная.

Вспоминаю игру в Ташкенте. Жарища, а он на месте правого полузащитника. Объем работы там большой, и вижу – Федя на последнем издыхании. Но не сдается, бежит, отрабатывает. Подхожу к нему:

– Иди вперед, а я за тебя здесь поработаю…

Какое-то время отыграл полузащитником, потом он отдышался и снова начал там играть. До сих пор он этот случай припоминает.

А когда Федор выпустил свою книгу, читаю и говорю ему:

– Слушай, вот ты пишешь, что с Гавриловым играл, с Шавло. А со мной ты не играл?

– Я бы про вас, Георгий Александрович, очень много написал, – говорит, – но вы на меня кричали на поле…

И когда вышло второе издание, он подарил мне книгу и сказал:

– Вот, я про вас написал.

Он меня называл по имени-отчеству.

Федор был глубоко порядочным, очень спокойным в жизни человеком. Но на поле он был не только техничным и умным, но и неравнодушным и неуступчивым. И в жесткой борьбе не сдавался. Таких Бесков и собирал. Константин Иванович всегда говорил, что чем больше умных игроков на поле, тем лучше. Вот потому-то, глядя на нынешнюю «Барселону», и вспоминаю нашу игру. Уровень, конечно, другой, но принцип, идея – те же.

Талант Черенкова можно было еще по дублю определить, по нестандартным решениям. Но при блестящих индивидуальных качествах он всегда вписывал их в коллективные действия. Сразу было видно, что эти качества он не будет использовать в ущерб команде, выставлять их напоказ.

Феномен народной любви к Черенкову объясняется, наверное, не только его игрой, но и поведением – и на поле, и вне его. Никогда не огрызнется, ко всем относится ровно, спокойно, не ставит никого ниже себя. Плюс, наверное, нежелание какого-то тренера брать его в сборную, когда он – лучший футболист страны. Люди же не знали о его нездоровье и думали, что это – знак неуважения к человеку, который радует миллионы.

Федор и в команде ветеранов иногда такое выкидывал, что думалось – как это возможно? На месте, как у нас говорят, на «носовом платке» обыграть двоих-троих? Не зря его прозвали народным футболистом. И в команде к нему отношение всегда было – и среди ветеранов остается – очень добрым и сердечным. Все понимают, что нагрузки сказались на его здоровье, и нет случая, чтобы кто-нибудь не поинтересовался, как дела у Федора. Его по-настоящему любили.

* * *

Но вернусь к своему возвращению из Алушты. Команда к тому времени стала сдавать позиции – сборники были выхолощены после невыигранной Олимпиады, плюс сказывалась вся эта накрутка.

Приехал 9 сентября – и вдруг звонит Варламов: «Георгий, ты должен завтра явиться в Тарасовку». Приезжаю, иду на взвешивание – как нарочно, с бронзовым загаром и в белых трусах. Константин Иванович смотрит на меня:

– Бронзовые гладиаторы появились!

Встаю на весы – абсолютно игровой вес. Бесков в шоке. А у меня мало того, что нет склонности к лишнему весу, так я и в Алуште бегал, не собирался ведь карьеру заканчивать.

Выхожу на двустороннюю игру – в порядке. После нее все и решилось. Понимаю, что команда завтра летит в Люксембург играть на Кубок чемпионов, а мне домой ехать. И вдруг Бесков вызывает. Там еще сидит Андрей Петрович – и говорит, что завтра еду с ними. Тут надо отдать Бескову должное, он благородно поступил, нигде не распространил информацию, что меня выгнал.

И я вернулся в команду. Единственное, было очень обидно, что против «Реала» в Кубке чемпионов не сыграл. Смотрел матч – сколько моментов у Сашки Калашникова было! Он промахивался – может, потому что в Европе это для него был дебют. И, конечно, внутри зудело: «А я бы…»

Не чувствовал тогда, хоть убей, что на выход из большого футбола иду. То, что забил в том сезоне мало… В любом возрасте на тебя действует, когда каждая твоя ошибка рассматривается через увеличительное стекло. Ты понимаешь, что над тобой висит секира, – и появляется мандраж, страх не забить. Не отношусь к числу толстокожих людей, которым все равно, как в команде будут реагировать на то, что ты мало забиваешь. И не понимаю нападающих, которые выполняют большую черновую работу в ущерб главному. Ты – форвард, на тебя работает вся команда, чтобы ты забивал голы! Это твой основной вклад, а сколько раз ты придешь в оборону – не важно. Короче, все это давило.

В команде я оставался до той поры, пока точно не стало ясно: мы берем не золото, а серебро. И сразу после решающей игры с киевлянами опять начался «наезд». На первом же разборе понял: это всё. Мы расстались, и я ушел в «Локомотив».

Потом он приходил на матчи «Локомотива», хвалил:

– Вот сейчас Ярцев снова играет так, как может!

Слышать такое было приятно, но о возвращении речи не шло. Поезд ушел.

Последний раз перед моим уходом мы виделись на награждении серебряными медалями. Потом за общим столом сидели. Но все было смазано, поскольку Вагиз отправлялся в ЦСКА, и Бесков на меня совсем уж косо смотрел, думая, что я в этом как-то поучаствовал. Так что какого-то прощального разговора у нас не получилось.

Я, почувствовав однажды с его стороны такое критическое отношение, откровенно говоря, и сам встал в позу. Идти к Старостину, пытаться остаться в ситуации, когда Бесков – а я это знал точно – уже на другого нападающего надеется, было ниже моего достоинства. Все-таки уже не мальчик был, и приглашения в другие клубы имелись. И в 1981-м в «Локомотиве» забил мячей пятнадцать.

Именно в «Локомотив», вылетевший тогда в первую лигу, ушел, потому что, во-первых, не хотел из Москвы уезжать. А во-вторых, позвал меня туда очень хороший тренер – Сан Саныч Севидов. И задача стояла – вернуться в высшую лигу.

Но там я столкнулся с иной сложностью. Как и многим ребятам, уходившим из того «Спартака», мне было трудно прижиться в другой команде, поскольку обстановка в Тарасовке была особенной, семейной. Каким бы жестким ни был прессинг Бескова, всегда могли пошутить, по-доброму посмеяться друг над другом. А в другом коллективе, с другими установками и традициями, мы сразу начинали чувствовать себя менее комфортно. Тот же Ловчев в «Динамо». Там хорошая же была команда, – а все равно что-то не то. Как и ЦСКА у Хидиятуллина, и «Локомотив» у меня.

Во время сборов в Сочи мы жили на базе «Московский железнодорожник» – и Хидя мог приехать ко мне из Кудепсты, где располагался ЦСКА, и даже поспать у меня в номере. Такая вот «сцепка» еще спартаковских времен.

В «Локомотиве» у меня еще и травмы пошли – там подготовка другая была, больше через «физику», тогда как у Бескова все было с мячом. И для моего уже не самого юного организма такая перестройка оказалась неприемлемой. Начало «лететь» все.

При этом в «Локомотиве» я за год получил привилегий больше, чем в «Спартаке» за четыре, – и квартиру, и машину. Но задачу не выполнили, Севидова убрали, и снова возвращаться в первую лигу было тяжело. Ушел во вторую, в «Москвич», где работал будущий директор спартаковской школы Илья Ивиницкий, с которым были еще по Смоленску знакомы. Это уже было окончание карьеры. Там поиграл немного, и это мне было совсем неинтересно. Просто нужно было время, чтобы окончить институт – и это было как раз идеальным вариантом.

А Бесков, когда мы заканчивали, совершенно нормально к нам относился. Когда я принял решение об уходе, сразу меня пригласил и сказал:

– Ты должен пойти в ВШТ.

Но у меня же еще институт не был окончен! Я мог в любую минуту ему позвонить. Предположим, получал травму, играя с ветеранами, он приглашал в Тарасовку, оказывал медицинскую помощь, мы с ним разговаривали. Он даже говорил:

– Может, на теорию зайдешь?

– Нет, Константин Иванович, я уже наслушался, пусть они слушают…

В 1996-м Бесков однажды пришел под трибуны и спросил меня об игроках:

– Ну как они?

– Да такие же, как и мы, – ответил я.

Он даже похвалил мою работу. Наверное, Константин Иванович видел, что та команда стремится играть в спартаковский футбол. Мне это доставляло большое удовлетворение, и когда теплые слова сказал Бесков, конечно, я почувствовал большую радость.

* * *

Я устроился в детскую спортивную школу в Капотне и спокойно окончил институт. Поработав с мальчишками, еще и заложил фундамент, который мне был нужен как тренеру. А то сейчас молодым тренерам дают команду мастеров – а у них базы нет. В Советском Союзе были единицы, кто сразу заканчивал карьеру и получал команду мастеров. Разве что Симонян и Лобановский. А Бесков, Качалин, Маслов, Севидов – все начинали с детских команд. И если брать сегодняшних специалистов, то Газзаев – тоже. Либо по ступенькам, из второй лиги.

Так, с «Красной Пресни» начал и Олег Романцев. А я – вместе с ним.

Вернусь на годы назад. Олег пришел в «Спартак» в середине 1977-го. Когда команда уже живет своей жизнью и прошло полсезона, вписаться в нее непросто. Но Романцев был до такой степени коммуникабельным человеком, что ему это не составило труда. Мы стали друзьями.

В последние годы о нем составили какое-то неправильное мнение. Многие думают, что он замкнутый и нелюдимый человек. Видимо, вся эта волна критики, обструкции с разных сторон сказалась на его характере, и он замкнулся. На самом же деле это очень веселый, жизнерадостный, много читающий человек. Помню, однажды ко мне подошла дочь Ксения и сказала: «Пап, а это точно о дяде Олеге написано?»

Те, кто близок к Романцеву, знают, какой это любитель пошутить, разыграть кого-то. Свидетелями тому становились все, кто работал и играл в «Спартаке». Как-то раз мы на сборе в Израиле выпустили стенгазету – не буду называть, для какой команды[13]. Целую неделю ее сочиняли – специально для того, чтобы тот коллектив, приехав в наш же отель, ее прочитал. Каждый должен был что-то туда написать. Чего только не напридумывали – что собрания у нас в десять вечера, что Рамиза Мамедова, Илью Цымбаларя и пресс-атташе Леонида Трахтенберга за нарушение режима в Москву отправили… Все это делалось, естественно, с санкции Олега.

А потом мы из надежного укрытия наблюдали, как приехала та команда, один игрок заметил висевшую на первом этаже стенгазету, подозвал другого, потом и до тренеров дошло… И закончилось тем, что главный тренер сказал:

– Теперь вы понимаете, почему «Спартак» регулярно чемпионом становится? И мы будем работать так же!

Спустя несколько дней появились данные о том, что у них собрания с «разбором полетов» продолжаются до одиннадцати вечера! Хотя у нас такого и в помине не было. Вот потеха!

Еще как-то раз замечательно разыграли нашего доктора Юрия Василькова. После взвешивания, которое показало нормальные результаты, вызвали Мамедова с Цымбаларем, надели на них пятикилограммовые пояса. Отправили в их комнату и наказали никуда не выходить – что было несложно, потому что эти два раздолбая всегда были вместе. Потом с Олегом Ивановичем позвали Василькова. Что-то, говорим, сомневаемся в том, что у двух вышеназванных футболистов с весом все в порядке. Давай-ка, говорим, проверим!

Вызвали игроков. У обоих – по пять кило лишнего веса. Васильков – бледнее мела. Олег Иванович, с тяжелым взглядом и нахмурившись, говорит:

– Так, значит, Сергеич? Игроков покрываешь?

Надо было видеть лицо доктора. И его облегчение, когда мы «раскололись». Вот такой он, настоящий Романцев.

А история с Трахтенбергом?! Однажды он сломал руку. А дело в том, что он, увидев телефон, трясся, как наркоман. Мобильников-то тогда не было. Как-то раз приехал на «Динамо», ему сказали, что телефон свободен, – а ему надо заметку в «Спорт-Экспресс» передать. Команда летела в Норвегию и по дороге в аэропорт заехала в Петровский парк. И он в своих легких туфлях побежал к телефону, поскользнулся и руку пополам переломил. Ему вставили в кость железяки. Так он, как в «Бриллиантовой руке», и ходил.

А у нас из «Локомотива» пришел вторым врачом Володя, поклонник тибетской медицины. Ему тут же дали прозвище – Тибетыч. Халат белый наденет, шапку, штаны – и шаманит. Первым Жиляев начал тревогу бить:

– Он нас залечит, Саныч, ой, залечит!

Прихожу как-то к нему. У Тибетыча сидит только водитель Коля Дорошин. Ему доверять можно, не проболтается. И говорю:

– Значит, так, Тибетыч. Я приведу к тебе Леню. И невзначай скажу, что у тебя есть метод лечения, который называется «металлотерапия». Понял?

Тот ответил, что понял, но боится не вовремя рассмеяться.

– Только попробуй, – говорю.

А Дорошину велел пойти к дороге и найти железку, только не грязную. Приходит – нет ничего. Тогда я сказал, чтобы взяли пинцет. Затем пошел к Лене и предложил попить кофе. Спрашиваю, что с рукой. Тот начинает жаловаться, страхи-ужасы описывать. А мне только того и надо.

– Слушай, – говорю, – тут вот какое дело. У нас Володя Тибетыч знает лечение, называется – металлотерапия. Надо привязать светлый металл к руке и держать ее под углом 45 градусов. Но он никому об этом не говорит, а я случайно узнал. И ты никому не говори. А мы сейчас пойдем к нему – и придавим!

У Лени загораются глаза. Приходим к Тибетычу.

– Володя, – говорю, – давай лечить Леонида Федоровича, хватит! Ну что это такое – пресс-атташе сборной и «Спартака», а ходит с рукой на перевязи. Ты ведь знаешь металлотерапию, я в курсе, от меня ничего не скроешь!

Володя опускает глаза:

– Да, Георгий Александрович, знаю.

Короче, привязали мы Лене пинцет, забинтовали под углом 45 градусов, и он стал так ходить. Дорошин говорит:

– Саныч, тебе ничего не будет, а он пойдет, нажалуется Романцеву – и нас обоих с Тибетычем выгонят на фиг!

– Не боись! – подбодрил я его.

Вхожу к Иванычу, все рассказываю. Тот угорает со смеху. После чего говорю, что сейчас Леню к нему приведу, но чтобы он не смеялся и подтвердил, что тоже слышал о таком методе лечения. Так и происходит. Более того, Романцев говорит, что ему самому применяли металлотерапию и ему сразу стало легче. Трахтенберг – на седьмом небе от счастья.

А потом тренировка заканчивается. Мне надо ехать на телевидение, и Леня один на базе остается. Подзываю его и говорю, чтобы он эту ерунду снял. А он мне в ответ:

– Георгий Александрович, вы даже не представляете, как мне легко сейчас стало!

Мы с Романцевым просто упали от хохота. Тут-то и признались, что разыграли его. Дальше продолжать это было невозможно…

* * *

Но вернусь к временам, когда Олег начинал тренерскую карьеру. Итак, его пригласили в «Красную Пресню». Сделал это Николай Петрович. Олег закончил играть и хотел работать, а Старостин видел в нем перспективу.

Мы жили в соседних домах, он знал, что я работаю в Капотне и что эта деятельность принципиального значения для меня не имеет. Позвал помощником – и я с удовольствием пошел. Во-первых, московская команда, во-вторых, у меня уже был определенный опыт в школе, с молодыми ребятами. Да, неумелыми, – но они хотели!

А вот в «Красной Пресне», познакомившись с ней поближе, я не увидел перспективы. Там в основном играли футболисты, которые не подошли «Спартаку» и другим клубам. Умеют больше, чем в Капотне, но будущего уже нет. В ту же спартаковскую игру не попали, а если бы кто-то попал, то в «Спартаке» бы и остался. Вот Серега Родионов – уходил из спартаковской школы в «Красную Пресню», но проявил себя и вернулся в «Спартак».

Однако он был молод и перспективен. А большинство делало все на автомате. В первую лигу с возможностями «Красной Пресни» ее бы все равно не пустили. Тем не менее Олег работой с ней загорелся – она была для него первой, и он хотел самому себе кое-что доказать. У меня же интереса не было. Потому мы и разошлись.

Он на меня обиделся, что где-то на выезде я не встретил команду. А зачем ее встречать, если все для нее приготовлено? Они прилетели очень поздно, поскольку самолет задержался, и я в аэропорт действительно не поехал.

Впрочем, понимал, что все равно не вписываюсь в эту работу. Дурацкие слухи о том, что якобы Романцев меня уволил на партсобрании… Чепуха это хотя бы потому, что я никогда не был членом КПСС.

Но на какое-то время мы разошлись. Не общались, а вот жены наши и дети – продолжали. Поэтому прекрасно знали, как друг у друга дела. Когда Олег возглавил «Спартак» и сразу же стал с ним чемпионом, я абсолютно не завидовал, а, наоборот, радовался, что у него дело пошло.

Сам же играл в это время за ветеранов. Ездили по регионам, которые разбогатели, – Нефтеюганск, Тюмень… Жизнь в то время была тяжелая. Бубукин, помню, звонит:

– Георгий, есть предложение сыграть в Курске. Дают мешок сахарного песку, может, полтора. Поедем?

– Конечно, поедем!

В Казахстане на юбилее космодрома Байконур хозяева нам и растворимый чай, и кофе, и тушенку, и сгущенку дали, как беженцам каким-то. А что делать?

С другой стороны, это было веселое время. Нужно было выживать, а мы еще и удовольствие от общения получали. Спасибо Колоскову, организовавшему сборную ветеранов СССР, которая входила в штат федерации. Деньги, которые мы в ней получали, нам очень помогли. А сколько было круизов! Я тогда на кораблях объездил Испанию, Грецию, Турцию, Мальту. Мы всегда были востребованы.

Ничуть не жалею, что тогда, а потом еще не раз, какое-то время у меня из активной тренерской деятельности выпадало. На мой взгляд, не правы те, кто говорит о том или ином специалисте: «Не работает, время упускает». А ведь можно не работать, зато смотреть много футбола, анализировать со стороны. Порой это время, возможно, даже оказывается нужнее, чем постоянная тренерская работа. Потому что, работая, ты зациклен на этом, живешь своей игрой. И никакой свежести мысли, чтобы с толком посмотреть, допустим, английский чемпионат.

Потом я начал работать на телевидении и на ЧМ-94 в США поехал комментатором. Открою тайну: когда садился к микрофону, в перерыве всегда звонил Николаю Николаевичу Озерову – что да как. В большинстве случаев он меня хвалил, критика звучала очень редко.

Мне предстояло вести репортаж о матче сборной России, и тут кто-то сказал, что в «Спартаке» большие перемены, команда едва ли не разваливается. А поскольку из «Спартака» в той сборной было человек десять, а сколько людей за нее болеют, вы и сами знаете, то люди обратились ко мне с просьбой позвонить Олегу Ивановичу перед эфиром.

Конечно, у меня был его домашний номер – и я его набрал. Он ничуть не удивился, хотя мы несколько лет не встречались. Спросил:

– Ты уже приехал в Москву?

– Да нет, – говорю, – сейчас иду на репортаж.

Ответив на все вопросы, Романцев сказал, что на следующий день после моего приезда из США хочет встретиться.

Олег забрал меня на машине – мы, напомню, рядом жили. Поехали в Тарасовку. А по дороге он выразил желание, чтобы я работал с ним в «Спартаке» – его прежний помощник Александр Тарханов возглавил ЦСКА. Я тут же согласился. На следующий день приступил к работе, которую вспоминаю с огромным удовольствием. А наше расставание в «Красной Пресне» вспоминали без обид: ну что поделаешь, что, если ему там было интересно, а мне – нет?

Романцев меня никогда не перебивал, всегда выслушивал до конца. Поэтому, когда спрашивают, кто в моей тренерской жизни был лучшим президентом клуба, отвечаю: «Конечно, Романцев!» Любой, даже самый сложный вопрос у нас был, как мы выражались, «на одну сигарету». Я никогда не шел к нему, не выработав четкой позиции по той или иной ситуации. Обращался к Олегу, уже имея в голове решение. А правом Романцева было это решение принять или отвергнуть. И эта определенность ему нравилась. Кто-то говорит о нем как о диктаторе, а меня, если наши мнения расходились, он всегда старался убедить. Когда же в 1996-м я был главным тренером, последнее слово по футбольным вопросам оставалось за мной.

В чем главная сила Романцева? В сочетании характера и таланта. Он очень рано помудрел. Постоянно видел его с книгой или что-то пишущим. Мы вместе учились в институте, и я представляю и объем его знаний, и кропотливость, с которой он готовился к экзаменам. Когда говорят, что у действующих футболистов были поблажки, это значит, что мы могли договориться о сдаче экзамена в какой-то другой день. Но никогда не ехали сдавать наобум, не читая учебника. Потому что нам не хотелось выглядеть дураками. Разве что к плаванию не готовились, поскольку я на Волге родился, а он – на Енисее.

Находясь рядом с Николаем Петровичем, Романцев много взял от него как от организатора, а от Константина Ивановича – как от тактика. И еще крайне важно, что Олег Иванович никогда не принимает скоропалительных решений.

Внутри у него может все кипеть – но он умеет сдерживаться. Хорошо его зная, я всегда видел, когда ему что-то претит. И на его месте сразу все бы вслух высказал. А он держит паузу. И какие-то слова вроде «отыгранных футболистов» о Тихонове и Кечинове вылетают у него, только когда совсем накипело. Потому и выходило это невпопад, а настоящий Романцев – другой, вдумчивый и сдержанный.

И, кстати, не только как тренер. Когда в 1996-м он летом закончил работать со сборной, то вплотную занялся клубом. Сел в офисе и здорово наладил всю деятельность там. Клуб стал работать четко, как часы.

Я в то время трудился с командой, но хватало людей, пытавшихся в связи с этим вставлять палки в колеса. Кто-то сказал Олегу Ивановичу, что Ярцеву неудобно, когда он находится на скамейке. И он понял это буквально, в связи с чем поехал с командой всего на два выезда – в Самару, где был совет «Спартака», и на золотой матч с «Аланией» в Санкт-Петербург. И только потом сказал мне об этом, даже не упомянув, кто именно в разговоре с ним эту фразу ввернул. А ведь многие хотели, чтобы Ярцев «сплавился», а Романцев бросил работу в клубе и поехал в Тарасовку. Кому-то излишнее внимание Олега к клубной работе мешало, было не по нутру.

Мне-то, наоборот, когда он присутствовал, было спокойнее, ведь я знал, что он плохого не подскажет. А вот в 1997-м, когда он снова вернулся главным, мне стало не очень удобно сидеть на скамейке. Особенно когда после «Кошице» нас пытались противопоставить, разделить, кричали в его адрес разную погань.

Вот представьте – сидим вдвоем. Ему кричат: «Романцев, убирайся», а меня, наоборот, куда-то там «продвигают». Кто-нибудь из тех, кто кричал, подумал о том, каково не только Олегу, но и мне такое слушать? Это ведь тонкий психологический нюанс. И Романцеву нужно отдать должное – он выдержал.

У нас в 1996-м отношения были очень простые. Он мог позвонить:

– Я сегодня нужен?

– У меня предыгровая, справимся.

– Ну, тогда вечером приеду, пойдем в баню, поговорим.

И вопросов больше не было. Хотя нас нередко пытались стравить – в частности, когда я подключался к тренировкам сборной, это всегда вызывало неудовольствие его помощников. Они видели во мне соперника, и мне стало понятно, что лучше там не появляться.

К тренировкам во втором круге чемпионата-1996 Олег Иванович порой присоединялся. Причем четко давал понять, что занятие проводит главный тренер Ярцев, а он мне только помогает. Мы заранее обговаривали упражнения, и Романцев выполнял ту задачу, которую я ставил. На ту «станцию», где он работал, я мог и не смотреть. Все было в высшей степени корректно.

Я никогда не позволял своим помощникам подглядывать за игроками – и Олегу от меня этого, к счастью, не было надо. Будучи вторым, никогда не стоял перед строем рядом с главным тренером, который объяснял задачу. Он спрашивал:

– А ты чего там?

– Так надо.

И он это принял.

Я объяснил ему свою позицию: на авансцене должен быть один человек. Двух капитанов на корабле быть не может. Мало ли – он говорит, а я, условно говоря, почесался и отвлек внимание. Потому и отходил в сторону.

Были ли у нас споры? Можно, конечно, похвалиться и сказать «да». И действительно, мы могли обсуждать какие-то кандидатуры, и лишь в редких случаях Олег со мной не соглашался. Но зиждилось все в любом случае на схожем понимании игры. Поэтому очень уж больших споров быть и не могло.

Да, Романцев мало общался с игроками. А что говорить, когда все четко и грамотно выстроено? Наверное, эта дисциплина сохранилась у него от Константина Ивановича – расставить акценты, каждому поставить задачу. И строго спросить за ее выполнение.

Как я уже говорил, со временем Романцев замкнулся. А как иначе, когда ответственность и внимание такие, что ему каждое лыко в строку вставляли? Вот был, к примеру, разговор о том, что Старостина с «Мерседеса» на «Жигули» пересадили.

Глупости! Николаю Петровичу было удобнее так ездить, понимаете? Он сам, как говорил мне Олег Иванович, выразил такое желание. Тем более что он не любил больших скоростей и больших машин, а его водитель Толя Ильин был этакий Винни-Пух, никуда никогда не гнал. Знаете, если бы Старостин захотел, он бы на самой крутой иномарке ездил. Но он не хотел!

Вот я, например, не автолюбитель. Не сажусь за руль, не интересует меня это. И мне совершенно безразлично, кто на какой машине едет – мне важны другие ценности. И Николаю Петровичу – так же. А можете представить, как обидно человеку, в адрес которого, не разобравшись, бросают такие обвинения?

А тем более когда говорили, что это дело рук Нечаевой. Не могла Лариса это сделать. Все в клубе было под контролем Романцева, он не был номинальным президентом. Если же его помощники допускали ляпы, весь град критики обрушивался на него.

Если бы он открыто сказал, что тот или иной работник совершили ошибку – то, выходит, признал бы, что не он рулит клубом, раз что-то делается без его ведома. Хотя точно знаю, что не только в команде, но и в клубе дисциплина была. И достаточно ему было нахмурить брови и чуть-чуть повысить голос, как все вставали по стойке «смирно».

Что думаю об этих людях? Гриша Есауленко в становлении клуба принял большое участие. Да, у них была борьба с Нечаевой за статус правой руки Романцева. И никто, кстати, в этой борьбе не побеждал. Какие-то ляпы и он совершал, и она, а Олег Иванович все время держал руку на пульсе. Но за все их ошибки, повторяю, отвечал именно он.

Такого тайфуна критики не обрушивалось ни на кого другого. Помню, встретились с Валерой Газзаевым после его ухода из сборной. Он сказал мне:

– Не ожидал и не знал, что у меня столько врагов…

А ведь на него свалилась только маленькая толика того, что упало на Романцева! И так – каждый день с 1989-го по 2003-й.

Или история с похоронами Николая Петровича. Мы были на сборах за границей. А ведь это не нынешнее время, когда можно поставить шенгенскую визу – и летать туда-сюда. Все было сопряжено с куда бóльшими сложностями. Будь мы в Сочи – конечно, прилетели бы. Но тут…

Это, конечно, была трагедия для всего «Спартака». Но у нас не было физической возможности приехать всей командой со сборов, а потом снова оформляться и лететь обратно. И никто не скажет, что мы были безразличны к тому, что произошло. У нас там был траур, мы сели вечером, помянули Старостина добрым словом. Но критические стрелы опять понеслись в Романцева: почему команды нет на похоронах?

* * *

Когда в 1995 году многие игроки ушли и я стал главным тренером, у нас какой разговор был? «Ты строишь новую команду на будущее», – поставил мне задачу Романцев. Мы могли тогда задержать опытных футболистов, но в этом случае молодые спартаковцы не получили бы хороших контрактов, жилищных условий и других привилегий. Деньги целиком вложили бы в сегодняшний день, не подумав о завтрашнем. Олег же смотрел дальше.

Да, может, мы в той Лиге чемпионов, сохранив состав, и до финала дошли бы – команда была очень мощная. Но если бы выкупили права на тех же Черчесова, Юрана, Кулькова, находившихся у нас в аренде, клуб остался бы без денег. Все, что мы заработали в Лиге, нужно было бы отдать на их приобретение. Но решили пойти по другому пути, и это было поручено мне.

А я видел дубль и знал, что уже выросла плеяда молодых – Тихонов, Аленичев, Ананко, Титов, Липко, Дуюн, Джубанов, Ширко, Мелешин, Евсеев, – которые готовы играть. Плюс опытные Цымбаларь, Хлестов, Мамедов, Шмаров, Пятницкий…

Ну и Горлукович, конечно. Когда я его взял, все надо мной смеялись. А он оказался тем самым Дедом, который был так нужен этой молодежи. Сцементировать их своим опытом, на кого-то рявкнуть, где-то своими действиями за собой повести.

Сам Романцев в детской спортивной школе не работал в отличие от меня. Может, это и сказалось, когда он сделал мне такое предложение. Он был сосредоточен на том, чтобы взять игрока и найти ему верную позицию. Были ли ошибки? Конечно, были – у кого их не бывает? Величко, Дмитриев, Канищев. Хотели мощного центрфорварда, но никто из них не потянул.

Но все это не значит, что он молодых не ставил! Ведь сумел же Романцев разглядеть Аленичева в «Локомотиве»! И Кечинова юного взял. Так что разговоры о том, что Олег Иванович не любит работать с молодыми – тоже упрощение. Это спорный вопрос, хотя нечто подобное все же и существовало.

А произошло мое назначение так. Когда мы уже вышли из группы в Лиге чемпионов, оставался матч в Польше с «Легией». Олег Иванович позвонил мне и пригласил в Тарасовку, сказав, что есть разговор.

Тогда он и сообщил, что в следующем сезоне хочет посвятить себя работе со сборной и разобраться с клубными делами. А мне рекомендует возглавить команду. Я согласился, и мы обговорили все по поводу игроков, кто остается, кто – нет. И перед игрой в Варшаве сели в тесный кружок, где был весь тренерский штаб. Там Романцев и объявил, что уходит, а я остаюсь главным тренером. Но он будет рядом.

Это было воспринято неоднозначно и стало для всех неожиданностью. И когда мы, выиграв, приехали из Польши, стало ясно, что новость вызвала фурор. Сели в машину, поехали в Тарасовку и все детально обговорили – манеру своего поведения, ответы на возможные вопросы, чтобы свести на нет шумиху. И так же, кстати, в 1997-м состоялось возвращение Олега Ивановича – тоже сначала мы обговорили, как это будет выглядеть.

Кто-то наверняка думал, что подобных разговоров не было, а Романцев просто вызвал меня и сказал: «Ты – главный тренер, а я ухожу. Все, разбирайтесь сами!» Нет, все сделали конструктивно. И то, что деньги, заработанные в той Лиге чемпионов, окажутся вложены в будущее, а не в настоящее «Спартака», тоже было коллегиальным решением. Хотя, конечно, многие удивились, когда такая команда разошлась.

На самом деле предложения были не только у тех, кто ушел, но и у Цымбаларя, Пятницкого, Мамедова, Хлестова… А оставь мы всех, возможно, ни Титов, ни Кечинов, ни другие молодые не сделали бы шаг вперед, поскольку их места были бы заняты.

И потом, Романцев же не ушел посреди сезона! Дождались межсезонья, у нас было время на раскачку. Дали мне и карт-бланш на то, кого оставить. В частности, остался Шмаров, которого мы в 1995-м, в отличие от других, выкупили. Да, вскоре он сам изъявил желание поехать в Корею, но тогда – остался.

Все вокруг говорили, что Романцев меня подставил. Но я с этим категорически не согласен. Почему подставил? Он дал мне возможность проявить себя как главному тренеру «Спартака»! Да, с молодежью, да, было тяжело. Но я-то видел другое, я-то знал этих игроков по дублю и осознанно пошел на этот шаг для будущего. И дальнейшее доказало мою правоту. Даже с «Нантом» мы уже выглядели достойно!

Хочу разуверить тех, кто убежден, будто я обиделся на Романцева за его возвращение в 1997-м. Не обижался! Опять же, у нас состоялся разговор. Олег Иванович сказал, что хочет вернуться к нам. Да возвращайся, конечно!

У меня не было чувства, что меня ущемляют. Он оставил все мои привилегии, я был назначен не вторым, а старшим тренером. А за наш успех 1996 года был достаточно прилично вознагражден. Когда на церемонии награждения РФС вручил две грамоты главным тренерам, Романцев, которого первым пригласили, сказал:

– Нет, это твой праздник, Георгий Александрович, пожалуй на сцену!

Более того, мой контракт в 1997-м даже повысился по сравнению с 1996-м! И решения мы принимали вдвоем. Разговоры на эту тему нагнетались со стороны, а внутри вообще не было проблем, клянусь! Я даже не почувствовал, что мой статус в команде понизился. Как жил в отдельном номере – так и остался, как была машина с водителем – так и осталась…

* * *

Разумеется, перед сезоном 1996 года у меня не было уверенности в том, что он получится успешным. Впрочем, и задача была – за год наиграть новую команду. Понятно, что главным претендентом на золото вновь была «Алания» – с ее-то бюджетом и игроками. Мы ее годом ранее не могли победить, когда у нас играли все звезды.

Перед 1996-м я думал не о месте в таблице, а о команде и игре. Каждый из этих ребят в дубле показывал хороший футбол, и им только нужно было дать шанс выйти на поле. Не сомневался в них. В каком-то интервью даже сказал, что Тихонов будет очень долго играть. Видите, как прав оказался! И то, что Аленичев добьется успеха, тоже сказал. А Кечинову только травмы помешали – иначе он вырос бы в очень большого игрока.

Смотрю сейчас на нашу молодежную сборную – и там очень мало людей, которые могут составить конкуренцию футболистам первой команды. А тогда было видно, что новая плеяда – уже подошла. Я не говорил, что мы выиграем чемпионат или Кубок страны, но был убежден, что у этой команды – большая перспектива. Хотя уже в том сезоне мы выиграли чемпионат и вышли в финал Кубка.

А в том финале «Локомотиву» повезло, очень повезло! Дважды мы вели в счете, но недотерпели, недодержали. Опыта ребятишкам не хватило…

Большую роль в сезоне-1996 сыграл Горлукович. Как он у нас оказался? В 1995-м в «Спартаке-Алании» играл. Но Газзаев его освободил, его не удовлетворяла игра Сергея. Мы приехали в Германию на сбор, и я случайно об этом узнал. Объяснил Романцеву, почему мне нужен Сергей, и Олег Иванович принял мое предложение сразу. А разговор с самим Горлуковичем длился всего пятнадцать минут. Он высказал свое предложение, мы – свое. Он с нашим согласился, я привел его в гостиничный номер и сказал, чтобы он выбирал любую кровать. И всё!

Еще по временам «Локомотива» о Горлуковиче много историй ходило, что, дескать, он там чудил. А у меня с ним вообще проблем не было. Давал ему задание взять группу игроков и бежать в лес три километра – полтора туда, полтора обратно. Так он и разминку, и растяжку с ними проводил, и задание выполнял от сих до сих. Иногда Виктор Самохин с ними бежал – но я все равно точно знал, что Горлукович всю работу сделает.

У него только вид такой грозный. Да, он кричал на поле, но на тренировках не позволял себе неадекватных выходок. За весь 1996-й – ни одного инцидента. Да, может, приедет порой после, скажем так, расслабленного отдыха. Но сходит в баню и отработает так, что мне не приходило в голову на него обижаться. Просто ему нужно было после игры давать не один, а два дня отдыха. Я мог ему полностью доверять. Физически Дед всегда в порядке, технику я бы ему все равно не прибавил, а тактики у него – выше головы.

Межсезонье началось с тяжелых травм Цымбаларя и Хлестова, выбывшего на весь сезон. И это при тех потерях, которые у нас уже были! Вскоре играли с «Нантом», и первый матч на выезде проиграли 0:2. В домашнем же к перерыву вели с тем же счетом. И тут я перевел Юру Никифорова из центра поля на место свободного защитника…

Дело в том, что Олег Иванович не видел Нику в сборной опорным полузащитником. В то время в национальной команде центральных хавбеков было много – и Мостовой, и Радимов, и Ледяхов, и Пятницкий… А с защитниками были сложности, и Романцев использовал его в сборной так же, как раньше в клубе. И в финале Кубка с «Локомотивом» он отошел назад, сам меня попросив: «Георгий Александрович, можно я в защите сыграю?»

И я, наступив на горло собственной песне, произвел эту перестановку. Хотя и постоянно говорил ему, что своей игрой в «Спартаке» он доказал свое право играть центральным полузащитником. С его мощнейшим ударом в полузащите он был куда ближе к чужим воротам и поразить их шансов имел гораздо больше. Мы много с ним на эту тему беседовали, и Юра говорил: «Георгий Александрович, я же в сборной все-таки центральным защитником буду!» А первый тайм с «Нантом» он отыграл великолепно.

По сей день уверен, что на результат того матча повлияло судейство. Смотрю эти кадры – из двух пенальти один должен был назначаться в любом случае. Если бы счет стал 3:0, это было бы совсем другое дело. Не скрою, у меня где-то было желание укрепить оборону Никифоровым, чтобы сзади использовать его мощь, а впереди надеяться на конструктивные действия Цымбаларя, Тихонова, Шмарова и других.

Коль скоро матчи и с «Нантом», и с «Локомотивом» были проиграны, то, конечно, это были мои ошибки. Мог и настоять на своем. Тактику выбирает тренер, и игрок должен подчиниться. Но бывает, что опытный игрок может тебя в чем-то убедить. И с «Нантом», и с «Локомотивом» игра шла нормально, но моя осторожность, желание сохранить преимущество совпадали с желанием Никифорова играть в центре обороны – что и приводило к таким перестановкам.

* * *

Того, что в сезоне-1996 заблистает Тихонов, я ожидал. И в дубле, и в немногих матчах за «основу» Андрей показал, что уже вырос в игрока, на которого можно рассчитывать. В том сезоне меня гораздо больше поразил Мелешин – а как раз то, что выстрелил Тихонов, ничуть не удивило. Может быть, такого лидерства не ожидал, но в том, что это один из самых мобильных и нужных команде игроков – не сомневался.

В 1996-м даже позволял Андрею в ночь перед игрой быть дома. Он жил в Тарасовке, очень близко от базы. Его жена была беременна, и я понимал, что пусть лучше человек ночует дома, чем мучиться на базе. И он никогда меня не подводил. Да и вообще, в том году каких-либо срывов, чтобы кто-то, например, не приехал на сбор, не было.

То, что Тихонов доиграл до сорока лет, говорит о его характере. За простотой Андрея скрывается очень большой профессионализм. Он умеет распределять силы, что чрезвычайно важно. И это не означает, что игрок не отдается работе до конца. Отыграет, как нужно, а когда надо, включит дополнительные силы. Мало того, что Андрей немало забивал, он очень много работал на команду, и его никогда не надо было подгонять. Скорее, наоборот – сдерживать.

Знаменитый матч с «Силькеборгом», когда Тихонов превратился во вратаря и поймал мяч после штрафного, конечно, не забыть никогда. Это была абсолютно выигрышная встреча, мы вели – 3:0, ничто не предвещало опасности. И вдруг – две ошибки, два гола, и все повисло на волоске. Даже когда все закончилось нашей победой, до сих пор помню это ощущение, что мы проиграли. Из-за халатного отношения опытных игроков, чьи фамилии не хочу называть.

А тут еще и выход один на один, нарушение правил Нигматуллиным, удаление и штрафной. Все замены сделаны. Кто из полевых игроков встанет в ворота? Вот что такое Тихонов – достаточно было одного моего взгляда, чтобы он пошел и встал. Ему не надо было ничего лишний раз говорить.

Трибуны затихли. Можно было услышать автомобильные гудки у стадиона «Локомотив» – до такой степени для болельщиков это было неожиданно и нереально. Почему Тихонов? Да он был в таком порядке, что другой кандидатуры даже не возникало. Можно было, конечно, поставить какого-то высокого парня. Но как-то на тренировке мы баловались, Андрей встал в ворота и начал ловить. Это мне в ту минуту и вспомнилось.

Был ли я уверен, что тот штрафной он вытащит? Нет. Как и все, был в оцепенении от происходящего. Не в растерянности, не в унынии, а именно в оцепенении. Все было как в кошмарном сне. Вместо 4:0 или 5:0–3:2, удаление вратаря и штрафной. Когда пришли в раздевалку, Горлукович сказал:

– Спасибо, Тихон, выручил.

Тут он показал на обоих вратарей и добавил:

– А эти бы пропустили…

Мнение, что Романцев недооценивал Тихонова, считаю ошибочным. Олег Иванович видел его потенциал. Просто, может быть, Андрею после победы в 1996-м было уделено очень много внимания. Не говорю, что это были застолья. Его приглашали в телестудии, на радио, на встречи с болельщиками. Порядочный, честный и благодарный человек, он не отказывался. И, возможно, Романцеву это не нравилось. Но моя поддержка у Андрея была всегда, поскольку я знал, что это высокопрофессиональный игрок. Никогда не стоял вопрос, выпускать Тихонова в составе или нет.

Думаю, если бы в 2000 году мы были вместе с Романцевым, никогда бы ни Тихонов, ни Кечинов из команды не ушли. Приспешники и лизоблюды, наверное, доносили Олегу Ивановичу негатив. Опытным и авторитетным игрокам не нравилась обстановка в команде, они, возможно, где-то вслух это высказывали – а это преподносилось Романцеву в перевернутом виде. Уверен, что мне удалось бы отстоять этих ребят, убедить, что их нельзя убирать. Тихонов сказал, что Вячеслав Грозный расчищал места для своих протеже и доводил до Романцева неверную информацию… Думаю, что здесь Андрей прав.

Что же касается Цымбаларя, то ему, может быть, в этой команде было уже сложно. Дело в том, что все его друзья и сверстники уехали за границу или ушли в другие клубы. И я его прекрасно понимал, поскольку сам в свое время пребывал в таких же чувствах. Хотя если бы ему давали побольше свободы – допустим, лишний выходной, чтобы он побыл в семье, он еще немало времени мог бы приносить пользу «Спартаку».

Точно так же, будь мы с Романцевым в «Спартаке», не ушли бы позже и Аленичев, и Титов. Самой обидной получилась история с Аленичевым. Когда такой игрок, как Дима, возвращается в «Спартак», чтобы и команде родной помочь, и достойно завершить блестящую карьеру, а его не ставят на матчи и болельщикам говорят, что он больной, – о чем тут можно говорить?

Я позвонил тогда Диме – он говорит, что здоров. А тренеры придумали, что ему нельзя играть на синтетике. Как можно так относиться к такому игроку, придумывая для публики какую-то ерунду?! Не зря он выступил в «Спорт-Экспрессе» со своим заявлением. В «Спартаке», в который он вернулся, царила уже совершенно другая обстановка.

* * *

Вратарей в 1996-м мы меняли – то Филимонов, то Нигматуллин. Изначально надеялись, что основным голкипером станет последний, но Сашка своими трудом и игрой доказал право быть первым. Однако в Набережных Челнах при 1:0 Филимонов пропустил от Варламова мяч, который должен был взять. Ошибся при приеме, и мы сыграли вничью. А если бы выиграли, оставалось бы только победить «Торпедо» – и мы чемпионы.

И на «Торпедо» я поставил Нигматуллина. Но уже на 33-й минуте после трех пропущенных голов заменил, поскольку Руслан оказался абсолютно не готов к игре. Его нужно было менять хотя бы для того, чтобы не нервировал партнеров. И тот матч, проигрывая после первого тайма 1:3, мы выиграли 4:3.

Потом начали говорить, что торпедовцы отдали нам ту игру. Какая глупость! Да «Торпедо» для нас всегда одним из самых принципиальных соперников было! Из-за него, проигравшего «Арарату», «Спартак» вылетел в 1976-м. И сколько лет мы вообще не могли у торпедовцев выиграть! Даже в чемпионском 1979-м проиграли им в Лужниках.

Матчи между московскими командами всегда были «от ножа». В тот раз – особенно. Даже думаю, что «Алания» могла торпедовцев простимулировать. Это был матч на жилах, и выиграли мы на духовитости, которая той команде была присуща. И у «Зенита», и в золотом матче у «Алании» – тоже.

Вокруг «Спартака» всегда накручивают нелепые слухи, и обидно было слышать, что Березовский в игре с «Зенитом» пропустил не просто так. Хорошо, а когда Крамаренко в золотом матче пропустил от Тихонова точно такой же мяч – тоже специально? Уж «Зенит»-то если и был «заряжен», то точно не нами.

Потом говорили, что якобы Павел Садырин был разгневан игрой своей команды, – а мы после матча вышли на беговую дорожку «Петровского» и очень тепло с ним пообщались. У нас с ним вообще были прекрасные отношения. Возможно, Павел Федорович и имел на «Спартак» зуб по истории со сборной в 1993-м, но мне никогда претензий в связи с этим не высказывал. И я, в свою очередь, видел в нем очень большого тренера, а в прошлом – игрока.

А перед золотым матчем против «Алании» нас благословил батюшка, который специально приехал к нам в гостиницу «Прибалтийская». Мне очень уж много не надо было говорить. Мы знали игру «Алании», футболистов, а они знали нас. То, что основная угроза у соперника исходила от Тетрадзе, было как дважды два.

В том году мы с ними вообще играли успешно. Мало того, что владикавказцы на своем поле ушли от поражения на последней секунде, так дома мы их обыграли с крупным счетом! Добавим победу в Питере – и получается, в трех матчах «Спартак» взял семь очков, а «Алания» – одно. Какие могут быть вопросы?

Потом говорили: как, мол, Сулейманов в концовке промахнулся? Я несколько раз тот эпизод смотрел – ну не мог он забить! Когда Назим махнул ногой, мяч уже пролетел. А вот мы пропустили от Канищева нелепейший гол: один отвернулся, другой не подстраховал. Но это не было результатом преимущества «Алании».

Надо отдать должное Газзаеву. Он со своими помощниками пришел к нам в раздевалку и поздравил с победой. Они повели себя очень достойно. И вообще, у нас с Валерием дружеские отношения. И по телефону общаемся, и встречаемся.

Как трибуны за нас в том году болели! Люди так эту молодежь поддерживали, что она никого не боялась. И я никогда не видел, чтобы кто-то из них скуксился. Не только игры, но и тренировки шли с очень высоким накалом. Иногда даже приходилось урезать занятие, чтобы у них сохранился такой запал.

А то, что многие из этих молодых ребят потом на таком уровне себя не проявили… Скорее всего, этот успех с первого захода для них оказался до такой степени неожиданным, что где-то и повредил. Те, кто воспринял все правильно – Тихонов, Аленичев, Титов, – играли за «Спартак» долгие годы и приносили ему спортивную славу. Кечинову травма помешала. Ширко тоже здорово себя проявил – помните три его гола «Аяксу» весной 1998-го? В нашей команде 1996 года была такая же обстановка, в которой я сам когда-то играл за «Спартак» и которая мне так нравилась. Все были молоды и честолюбивы, все очень хотели играть в этой команде.

Эмоции после золота 1979-го, когда я был игроком, и 1996-го, тренерские, были одинаковыми. Эти две ситуации объединяет еще и то, что оба раза мы вернули золото в Москву, и этому уделялось много внимания.

Но пути игрока и тренера – различны. Футболист отвечает только за себя, тренер – за всё и всех. Мы сразу после матча летели домой на чартере, и по идее надо было заехать куда-то – но какое там! Голова на части раскалывалась. Отпраздновали в самолете и приехали с Олегом Ивановичем ко мне домой. Там нас уже ждали жены и дети.

Отметили – а затем я для внешнего мира пропал на два дня. Не потому что в загул отправился. Просто отлеживался дома. Жена отвечала – он, дескать, там-то и там-то, а в действительности отходил от стресса. Было полное опустошение.

* * *

Не считаю ошибкой свой уход в «Динамо». И Романцев опять же не обиделся, потому что был в курсе дела. Как всегда, у нас до принятия решения состоялся разговор. Я сказал, что пойду, в чем он и не сомневался. И когда на следующий год Олега Ивановича спросили, кто их главный конкурент, он ответил: «Динамо».

Назад я потом не хотел возвращаться, потому что на моем месте уже люди работали. Но с Романцевым очень часто встречались, и никакого охлаждения, как некоторые полагают, между нами не наступило.

Удивительная вещь. С большим уважением отношусь к бывшему президенту «Динамо» Николаю Толстых. Когда мы не работаем вместе, то находимся в прекрасных отношениях. Но как только стал с ним работать – началось сумасшедшее давление. И как про Бескова говорили в «Спартаке», так и про меня в «Динамо»: «Да нет, он с этими своими спартаковскими замашками…» Я отвечал: «А чем плох ”Спартак“-то?» Раз он – многократный чемпион страны, то это правильный путь! А вот вы неправильно идете. У вас неправильные режим, питание, отдых, и это надо изменить. Но услышан не был.

После «Динамо» у меня был перерыв, и, скорее всего, тогда я не согласился бы вернуться в «Спартак», даже если бы получил предложение. Не понимаю тренеров, которые по две-три команды за сезон меняют. Ведь уход из любого клуба всегда сопряжен с переживаниями и разочарованиями. Готовишь ребят, вкладываешь в них душу – и вдруг через два месяца как ни в чем не бывало принимаешь другой коллектив? И все подводится под общий знаменатель: «Не могу без работы». Да нет уж! Лучше побуду без работы, нежели в выхолощенном состоянии снова в нее окунусь.

И после «Динамо», и после «Ротора» у меня было чувство большого разочарования. «Ротор»-то начинал так, что фурор был – шли на 3-м, 4-м месте. Но когда у тебя важнейший этап, а тут вдруг продают Веретенникова… После таких вещей эмоций на что-либо, кроме отдыха, игры за ветеранов, просто бега по лесу, не оставалось. Притом что во время работы в Волгограде поступило предложение от одного из ведущих московских клубов.

В «Спартак», повторяю, я не просился, поскольку у Романцева имелся штаб, да и желания вернуться как такового не было. Но и он меня не звал. Не исключаю и такого, как в ситуации с Тихоновым, о которой он рассказывал, – может, помощники Олегу Ивановичу что-то про меня наговорили. Мы с ним часто встречались, и из моих уст никогда не звучала просьба взять меня назад. Думаю, если бы обратился – он бы взял.

Вернувшись в Москву, я назвал Романцеву пять футболистов «Ротора», которые могли бы усилить «Спартак»: Павлюченко, Алдонин, Трифонов – трое. Плюс Беркетов; самый талантливый игрок, который был в Волгограде, но, к сожалению, его избаловали, и он реализовал свой потенциал процентов на шестьдесят. А также Миша Мысин, который очень нравился Олегу Ивановичу. Но в итоге один Павлюченко, и то не сразу, перешел в «Спартак» и нашел в нем свою команду.

Я не удивлен тому, что Романцев отошел от самостоятельной тренерской деятельности. После «Спартака» у Олега Ивановича были и Раменское, и «Динамо». Но в других клубах он не приживается. Ну спартаковец он душой, и все, что не так, как было в «Спартаке», ему не по душе! И о себе то же самое скажу.

Многие руководители клубов не понимают, как вести футбольное дело. А изменить ситуацию было не в силах Олега Ивановича. Как в том же «Динамо» в период нашествия португальцев, которые вели себя вызывающе, что для характера Романцева неприемлемо. Поэтому там не было больших успехов.

* * *

В 2003 году, вскоре после ухода Романцева из «Спартака», Андрей Червиченко сделал мне предложение стать спортивным директором и курировать штаб Андрея Чернышова. Но я не был готов к подобной деятельности. Хотя не считаю, что отношение к Червиченко должно быть таким однозначно плохим, как его кое-кто воспринимает. Андрей многое сделал для «Спартака». К сожалению, результаты тогда были никакими и скандалов очень много. Это, наверное, и сказалось.

Будь я в «Спартаке», истории с бромантаном, скорее всего, не произошло бы. Спортивный директор клуба обязан следить за всеми делами в команде, хотя любой тренер берет того доктора, который будет выполнять его указания. И виновным в случившемся считаю весь тренерский штаб, который не мог не знать о происходящем. Ну не может врач команды делать без согласия главного тренера какие-то инъекции.

Не вижу здесь вины Червиченко. И не зря он сразу убрал «проколовшихся» тренеров. Может, конечно, люди хотели как лучше, надеялись на «авось» – а не прошло. И вспоминаю, что то время было связано с большой тревогой.

«Спартаку» грозила большая дисквалификация. И, объективно говоря, он ее заслуживал. Думаю, не окажись тогда во главе сборной спартаковцев – Ярцева, Дасаева, Симоняна, – она и могла бы состояться. Но надо отдать должное Колоскову, который понял и «разрулил» ситуацию. А я сразу сказал ему, что если все выплывет наружу, то ни одного дня больше не буду оставаться тренером сборной. Потому что не хочу, даже невольно, оказаться палачом «Спартака».

Из тренеров, которые возглавляли команду после Романцева, ближе всех к спартаковскому пониманию футбола считаю Федотова. Владимир Григорьевич был зятем Бескова, знал и понимал его игру, работал под его началом.

Нет смысла говорить о безоговорочном соблюдении традиций, когда в любой из команд – будь то «Спартак», ЦСКА или «Локомотив» – пять-шесть легионеров, играющих ключевые роли. Они не знают о традициях клуба, не помнят о предшественниках… Впрочем, что в этом смысле можно от легионеров требовать?

А болельщики? Чего-то я вообще не понимаю. Во время, когда играл и тренировал, могли ли они прийти на матч и в знак протеста против нашей игры повернуться спиной к футбольному полю? Подумал бы – они что, совсем с ума сошли? Ну не ходи тогда – ведь болельщик может свой протест выразить в том, что просто не придет на трибуны. А Бесков и Старостин все время говорили: «Любовь болельщиков – это наполненность трибун».

Когда мы играли при аншлаге, то понимали, что за нас болеют. И старались оправдать это доверие. А когда болельщики стоят, развернувшись к полю спиной, я этого не приемлю. Если бы мы в это время забили два мяча, они бы задницей эти голы увидели?!

Совмещение Карпиным постов главного тренера и гендиректора… А может, это возвращение к тому, что было в «Спартаке» и что должно быть? Ведь, будучи и генеральным директором, человек целиком отвечает за селекцию и может подбирать себе игроков. В таком положении, скажем так, его нельзя смять.

Отношение к «Спартаку» у меня самое позитивное. Хожу на все матчи и никогда не отказывался от этой команды. Но вернуться в качестве главного тренера «Спартака» – скорее всего, нет. А вот в какой-нибудь должности на благо «Спартака» поработал бы с удовольствием. Но пока таких предложений не поступало, и что тут толку загадывать?

Леонид Федун, думаю, делает все для того, чтобы «Спартак» встал на ноги и вернул себе звание ведущего клуба страны. За одно то, что он открыл футбольный интернат, надо сказать ему спасибо. Каждый раз, когда выхожу на балкон, вижу освещенное поле школы, и ничего, кроме благодарности ему, это вызвать не может.

Но наряду с тем, что мы строим, нужно задуматься – а что у нас в самой школе творится? Она всегда была в первых рядах. А сейчас – даже не в призерах. Недавно случился и вовсе нонсенс: московскому «Динамо» мы проиграли все матчи. Только представьте: все без исключения возрасты проиграли! Условиям, которые у нас созданы, такие результаты совершенно не соответствуют. Надо посмотреть, по каким критериям назначают людей, которые школу возглавляют, кто рулит процессом, какие в этом замешаны агенты. Там много вопросов. Коли построили такие замечательные поля – нужно доводить дело до конца.

Если бы мне сделали конструктивное предложение заняться школой – я бы согласился. Вот это мне было бы интересно!

«Спартак» в жизни мне очень многое дал, и, пока есть силы и желание, хочется поработать на его будущее.

* * *

Не школой, но ветеранским движением в «Спартаке» Ярцев занимался со всей пылкостью своей натуры. До того был гендиректором «Тамбова», два года продержавшегося в Премьер-лиге без домашнего стадиона и нормального финансирования.

Если я звонил ему даже безо всяких интервью, а по пустячному вопросу или просто так, то не сомневался: разговор – минимум на полчаса. Он, человек без кожи, все пропускал через себя и хотел выплеснуть. И никто не задумывался, во что эта оголенность чувств обходилась его сердцу. Сердцу человека, потерявшего сына. Александра Ярцева, тренера детско-юношеской школы «Спартака», еще в 2007-м убили вроде как в бытовой ссоре – убийц так и не нашли.

А 15 июля 2022 года, когда эта книга была уже почти готова к печати, не стало и самого Георгия Александровича.

Помню, как тупо смотрел в экран и не мог, не хотел впускать в сердце эту новость. Даже несколько дней спустя Андрей Тихонов писал мне: «Шок – вот что это. Вроде пять дней назад общались, улыбались…» Так же – и директор музея «Спартака» Алексей Матвеев: «Мне до сих пор в случившееся не верится. Общались с ним за неделю до его кончины. Георгий Саныч был бодр и весел. Ничто не предвещало…»

Тогда, за неделю до смерти, Ярцев был на ретроматче ветеранов «Зенита» и «Спартака» на скамейке рядом с Романцевым. Как в 1996-м – на том же «Петровском», где своим легендарным «пионеротрядом с вожатым Горлуковичем» (только он мог придумать такой образ!) он выиграл золотой матч у «Алании».

Одно на ретроматче было не так, как тогда – Романцев с Ярцевым на лавке не курили. Нельзя теперь. И мелькнула дурацкая мысль: их образ настолько связан с сигаретой, что запрета на курение они вынести не смогли и ушли из профессии. Чушь, конечно, но ведь, затягиваясь, они думали. И придумывали. Саныч и говорил, что, когда им с Олегом Ивановичем в том сезоне что-то надо было обсудить, «самый сложный вопрос был на одну сигарету».

В нем всегда бушевали эмоции. По любому поводу. Он терпеть не мог, когда массово щелкали затворы фотокамер. Когда у его сборной России (выдавшей незабываемый матч в Уэльсе с Евсеевым, его птенцом-1996, в главной роли) были пресс-конференции в Бору, он просил фотографов не беспокоить его во время вопросов и ответов:

– Давайте я вам сначала покривляюсь, руками помашу. А потом начнем нормально работать…

Без его эмоций никогда бы не было невероятного золота-1996. Но и изгнания из сборной с Евро-2004 Мостового после невинного интервью испанцам вслед за первым матчем – тоже не было бы. И стремительно-досрочного ухода в раздевалку при 1:7 с Португалией. Эмоции – они в разных случаях в разные стороны работают. Позже он признается, что у него тогда прихватило сердце…

Роковым июльским днем 2022-го с сердцем Ярцев совладать не смог. И даже фанаты «Зенита», злейшего спартаковского врага, вывесили в тот вечер на матче в Химках рукописный, а оттого еще более трогательный баннер в его память. Спасибо им. Наверняка это был кто-то из тех, кто осенью 1996-го попал на «Петровский» и видел игру «Спартака» и «Алании».

«Матч ТВ» спасибо за то, что в день смерти Ярцева изменил телепрограмму и показал эту игру целиком. За давностью лет-то вспоминаешь только голы, а тут – получи и смакуй большущий футбол во всей красе. Если бы еще не по такому поводу…

Я вот, например, совершенно не помнил, что первый тайм золотого матча Тихонов играл справа, поскольку налево Ярцев поставил Коновалова. У Тиши на «чужом» краю не пошло, зато Коновалов отдал голевой пас Цымбаларю. Значит, сработало! Памятливый читатель и вовсе написал мне, что Ярцев позже признался: это был умышленный отвлекающий маневр – чтобы соперник подумал, что акцент атак смещается направо. А удар в итоге нанести слева…

И нанесли. А потом Тихонов вернулся на родную позицию и оттуда забил «из песочной ямы». Сработало и возвращение.

В один из эпизодов камеру крупно навели на Ярцева с Романцевым. И мне вдруг стало ясно, почему Олег Иванович был на скамейке в золотом матче, хотя в течение сезона там почти не появлялся.

Ярцев сверкал взором и железным зубом из широко открытого рта, бешено жестикулировал – в общем, был на своем привычном пике эмоций. А на контрасте – Романцев в белом шарфике с абсолютно спокойным выражением лица. Он был нужен именно для этого контраста и хладнокровия!

Когда Олег Иванович был главным, к бровке тоже никогда не выскакивал, но по его напряженно сжатым губам, по пачкам выкуренных сигарет чувствовалась ответственность, которую он ощущает. А тут первым лицом был другой, и это сняло с него напряжение, почти целиком перешедшее к Ярцеву. Романцев же мог более или менее спокойно смотреть и анализировать футбол.

А когда Тихонов забил второй, главный тренер и президент «Спартака» уже вдвоем скакали по беговой дорожке и крепко обнимали друг друга. Вспоминали ли они, как не общались семь лет – с «Красной Пресни» и до ЧМ-94? Как молодой тренер Романцев стремительно набирал титулы, а Ярцев играл со Стрельцовым и Нетто за ветеранов, ездил по богатым сибирским регионам, где знаменитых футболистов принимали со всей щедростью, жил веселой жизнью, в которой, однако, было некуда расти?

К счастью, не остался без внимания журналистов дар красноречия Георгия Александровича, который привел его на телевидение. И именно звонок Ярцева-эксперта Романцеву-тренеру из Америки, с чемпионата мира, помог двум старым друзьям восстановить отношения. Да и случился этот звонок как нельзя вовремя, когда в штабе «Спартака» возникла дыра.

Романцев моложе Ярцева на шесть лет, и к сорока он уже был тренером-чемпионом СССР, двукратным чемпионом России, обладателем Кубков СССР-СНГ и России, полуфиналистом Кубка чемпионов и Кубка кубков, человеком, прошедшим «Наполи», «Реал» и «Ливерпуль».

Ярцев в сорок шесть только начинал тренировать. И то как второй. Но Олег Иванович угадал с ним на все сто. До кульминации на «Петровском» оставалось всего два с половиной года.

Тех эмоций никогда не забудет ни один из болельщиков «Спартака», видевших золотой сезон-1996 и проживших его вместе со «Спартаком»…

Так вышло, что в скорбный день, когда в манеже красно-белых в Сокольниках, где провожали Николая Старостина, Федора Черенкова и десятки других спартаковцев, а теперь прощались с Ярцевым, я оказался далеко от Москвы. И физически чувствовал боль от того, что не мог быть там. Я попросил директора спартаковского музея Алексея Матвеева положить за меня цветочки Георгию Александровичу…

В 2003 году, за несколько дней до стыков со сборной Уэльса, Ярцев отпустил Евсеева в Германию, где маленькой дочке Вадима проводили операцию на сердце. Евсеев успел вернуться, забил в Кардиффе решающий мяч, а когда все закончилось, от избытка эмоций крикнул в камеры сами помните что. Георгий Александрович однажды сказал про него: «Вадик понимал меня идеально».

И теперь Евсеев плакал, сквозь слезы с трудом говорил, что Саныч для него – второй отец. И потерянно сказал Романцев: «Теперь придется как-то учиться жить заново». А Александр Мирзоян не забыл про очень важную черточку души Ярцева: «Он любил своих болельщиков, носил любовь в своем сердце».

От всего этого сжималось горло.

Жора!..

Болельщики до сих пор зовут его по имени. Как привыкли. Но теперь этот зов – в пустоту.

Некому откликаться: Ярцева уже нет, а другого Жоры у них никогда и не было.

Станислав Черчесов

«Непопулярные решения, в том числе по Титову, принимал я, и только я»

Отель Holiday Inn напротив метро «Сокольники» давно уже ассоциируется у меня только с Черчесовым. Живя по соседству, он долгое время, до того, как возглавил сборную России, именно там назначал встречи для интервью.

Но чем дольше идет беседа, тем слабее становится ее фон. Бывший вратарь, спортивный директор и главный тренер «Спартака» при помощи могучей харизмы с каждой минутой заполняет окружающее тебя пространство целиком – и ты перестаешь реагировать на иные внешние раздражители. Он мог бы смело играть в моноспектакле: опасность, что во время его красочной речи кто-то закемарит или заскучает, сведена к нулю.

Когда человек и играл в «Спартаке», и тренировал его, разговор делится как бы на две части. Но я заметил, что, даже вспоминая себя игрока, Черчесов постоянно проводил какие-то тренерские аналогии. Рассказывал историю о Бескове – и вдруг выяснялось, почему он сам в определенной ситуации поступил так-то и так-то. Говорил о Романцеве – ба, вот где подтекст другого черчесовского поступка! Причем порой даже сам он не до конца отдавал себе в этом отчет: само по себе всплывало, из подсознания.

В монологе Черчесова нет прямолинейности, линии ответов извилисты и непредсказуемы, как дриблинг Черенкова. Что ж, тем интереснее. Главное, в конце концов, колорит личности, ее индивидуальность. А уж этого-то у выходца из Северной Осетии хоть отбавляй.

* * *

Разговор с Андреем Червиченко в конце 2002 года до сих пор в памяти. Тогдашний президент «Спартака» вызвал меня к себе в кабинет и предложил остаться в команде – причем на более выгодных условиях, чем во второй половине 2002-го. Я ответил отказом.

– Почему? – поинтересовался он.

– Потому что эти деньги не отработаю. Один мяч отобью, другой, но это ничего не изменит. Знаю, что и со мной мы не займем то место, к которому вы стремитесь.

– Первый раз вижу футболиста, который от денег отказывается, – удивился Червиченко.

Он не знал, что у меня-то такое было уже не в первый раз: в «Тироле» фиксированная сумма контракта была меньше, чем премиальные, и тогда на вопрос тренера: «Почему?», я ответил: «Не хочу иметь соблазн – ничего не делая, получать деньги»…

Ощущение, что пора уходить, пришло ко мне после выездов в Ростов и Элисту, когда мне забивали решающие мячи на последних минутах. В голах формально виноват не был, но, доиграв до сорока лет, никогда не позволял себе пропускать мячи в таких случаях. 1:0 – это было для меня святое. Когда наши забивали четыре, пять – мне становилось неинтересно, и «сухая» игра будет либо один все-таки пропущу – волновало не слишком. Но когда было 1:0 или 0:0 – вгрызался в этот счет как зверь. Когда в «Тироле» первый раз чемпионом Австрии стал, мы полтора десятка матчей выиграли со счетом 1:0!

И во время игры с «Торпедо» вдруг решил: всё. Не в раздевалке, не на разминке – а именно во время матча. После финального свистка, хлопая болельщикам, делая перед трибунами маленький кружок, знал: это в последний раз.

Я был футболистом, требовательным к себе. И не хотел, чтобы Олег Романцев не знал, что со мной делать. Не хотел, чтобы уважаемые журналисты тактично намекали – дескать, Станислав уже не тот. Нет, лучше сам закончу – не дожидаясь, пока меня об этом попросят. Да, больно. Но будет больнее, если уважающий меня журналист дрожащей рукой напишет горькую правду. Я сам должен это знать, я сам должен его от этой необходимости избавить.

Все решения в своей футбольной жизни – и как игрок, и как тренер – принимал сам. Поэтому нет для меня большей нелепости, чем высказывавшееся не раз подозрение, что решение перевести в дубль Егора Титова и Максима Калиниченко на самом деле принадлежало Леониду Федуну или кому-то еще.

Это было мое решение. И я за него несу ответственность.

Так же и в 1993-м, когда решил, что – нет, не из «Спартака», а из чемпионата России! – надо уезжать. Потому что настраивать себя только на игры Кубка УЕФА – это был сумасшедший дом. Не мог себе позволить тренироваться спустя рукава, зная, что в субботу игра непонятно с кем. И пошел к Романцеву, сказав ему, что хочу уехать. Не спрашивал, можно ли, а заявил, что для меня это уже решено. Он видел мое отношение к делу – и все понял.

Помню, как мы выиграли на «Торпедо» в четвертьфинале Кубка кубков у «Фейеноорда», Борис Ельцин был на матче, мы потом в раздевалке фотографировались. На эту игру приезжали немецкие агенты (они потом мне об этом рассказывали) смотреть Андрея Пятницкого, который в том Кубке кубков шесть мячей забил. Но после игры сказали, что им нужен этот вратарь. Встретился с ними в отеле «Пента» – и вновь пошел к Романцеву. Многие не решались к нему по таким вопросам ходить. Но я понимал, что, войдя в конфликт с собой, автоматически войду в конфликт с Романцевым и клубом. И ничем хорошим это не закончится. В итоге уехал в Дрезден, хотя заплатило тамошнее «Динамо» мало, прознав, что контракт со «Спартаком» у меня заканчивается.

И только один раз от меня ничего не зависело. В 1995-м, когда в середине сезона вернулся и мы выиграли шесть матчей из шести в групповом турнире Лиги чемпионов, хотел остаться в «Спартаке». Но принадлежал Дрездену, который достаточно легко одолжил меня красно-белым на полсезона за 100 тысяч долларов. Сто тысяч по сравнению с 12 миллионами, которые «Спартак» заработал в той Лиге, – это капля в море!

Чтобы выкупить меня полностью, «Спартак» должен был заплатить смешную сумму – 130 тысяч долларов. Почему этого не было сделано, мне никто не сказал до сих пор. А сам спрашивать не хочу. И не буду.

Ждал, шло время, в «Спартаке» все ушли в отпуск… Что надо было делать? Поступили предложения из «Селтика» и «Тироля». В «Тироле» не просто спрашивали, хочу или нет, а прислали авиабилет в Инсбрук. 22 января 1996 года прилетел туда. Помню это, потому что на душе было больно: когда тебе безразлично, быстро забываешь все. И вот сошел с трапа, вдохнул чистейший тирольский воздух, увидел Альпы, сверкающий под солнцем снег… Тут же и решил: не уеду отсюда, если они подтвердят все то, что говорили на словах.

Они подтвердили. Я остался. Мы стали чемпионами три раза. Значит, все было правильно. Хотя игры с «Нантом» смотрел с колотящимся сердцем и пушечные удары Никифорова помню до сих пор…

Та команда была достойна большего. Но футбол не признает слова «если».

* * *

Кто-то мне, конечно, не поверит. Ведь когда тебе девять лет и живешь ты в горном Алагире, куда даже орлы не долетают, – никто у тебя не спрашивает, где ты окажешься в будущем. А когда загаданное сбывается и ты об этом рассказываешь, люди воспринимают с иронией: чего, мол, только не придумаешь задним числом.

Но говорю вам как на духу: в девятилетнем возрасте у меня появилось ощущение, что буду играть в московском «Спартаке». Откуда, почему – не знаю. Но цель такую перед собой поставил. В тринадцать впервые попал на его матч – естественно, во Владикавказе, тогда именовавшемся Орджоникидзе, против местных одноклубников.

Вылет «большого» «Спартака» в первую лигу позволил мне увидеть любимую команду вживую. Такие вещи запоминаются до деталей. Помню, как сидел в угловом секторе, на дуге, как Виктор Папаев издали забил победный гол. Потом появился Дасаев, и я стал за ним внимательно наблюдать. В основном по газетным публикациям, так как трансляций тогда было мало. И на зимние турниры в сокольнический манеж в составе «Спартака» из Орджоникидзе уже позже ездил.

Где именно высмотрел меня Бесков – не знаю. Но я за юношеские сборные играл и старался себя проявить, к тому же главным «Спартаком» тщательно отсматривались все спартаковские команды по стране – бразильцы-то с аргентинцами тогда еще не приезжали. Юношеских спартаковских турниров была тьма, и до сих пор помню, как меня признали лучшим вратарем такого соревнования в Егорьевске. А может, Федор Новиков или Иван Варламов порекомендовали: сначала с командой столицы Северной Осетии работал один, потом – второй.

Но каким для меня получился переход – в это же поверить невозможно! Играю за орджоникидзевский «Спартак» против «Гурии» из Ланчхути, проигрываем 2:6. После матча Варламов говорит, что Бесков вызывает меня в Москву на просмотр. Думаю: «До первого апреля вроде еще далеко…» А мне телеграмму показывают – так и есть!

Прилетаю. И тут же играю в манеже двусторонку за дубль против основного состава. Нас громят 10:1. Но и это еще не всё. Едем с дублем в Днепропетровск, меня выставляют на матч, и «Спартак» получает 0:4! За три игры я пропустил ДВАДЦАТЬ мячей! И после этого Константин Иванович взял меня в команду. Окончательное решение, кстати, было принято как раз первого апреля.

Та двусторонняя игра, где я десятку получил, запомнилась мне… звуком. Тогда в «Спартаке» никто не орал, что меня сильно удивило. И в тишине манежа было только слышно, как мяч – тук-тук-тук – в одно касание передается от одного игрока к другому, потом к третьему, а затем сетка за моей спиной шуршит. Когда зашуршала в очередной раз, подумал, всё – thank you very much, аuf wiedersehen, можешь ехать домой.

Но – оставили, причем сразу взяли вторым вратарем в основной состав, на место ушедшего Прудникова. Значит, что-то увидели. Поэтому сегодня, став тренером, очень спокойно отношусь к первым шагам новичков, сколько бы они ни стоили – десять миллионов, двадцать… И никогда, как бы человек ни сыграл, не кричу ни «ура», ни «долой». В любом случае нужно время.

Не скажу, что после тех 10:1 был раздавлен или уничтожен. Но ощущения испытывал не самые радужные. Представьте: приезжает кавказец, думает, что кое-что умеет – и тут нá тебе! Оказывается, есть другой уровень, понимание футбола, скорости, требования.

К ним привыкаешь не за один день. Поэтому на всех трехчасовых теоретических занятиях Бескова я сидел в первом ряду. Правда, сам, хоть до Константина Ивановича мне еще очень далеко, стараюсь делать их короче. Современная наука с тех пор ушла далеко, и выяснилось, что после тридцати минут человек уже не воспринимает сказанное, его внимание распыляется.

О вратарях Бесков во время разборов ни разу за все годы ни слова не сказал. Даже после 2:5 от «Жальгириса» в 1987-м, когда я «привез» все, что можно и нельзя было. Ни при всех, ни один на один. Похвалить одним словцом после удачной игры мог, но критики вообще не было. Хотя с полевыми игроками обстояло совсем иначе…

Зато на тренировках Константин Иванович все ошибки замечал! Как нарочно! Аж досада порой брала. Тренируешься как зверь, ловишь невероятные мячи, бросаешься из угла в угол – Бесков в другую сторону смотрит. Но как только мяч пролетает у тебя, допустим, между ногами, тут же раздается: «Ну, Станислав, нужно же ловить!»

Тренеров вратарей тогда не существовало, хотя они, считаю, нужны. Почему в таком случае хороших голкиперов в Советском Союзе было много? Да потому что работал естественный отбор. Жесточайший. Выживали действительно сильнейшие. А тренеры – такие как Бесков или Федор Новиков – пусть и не специализировались по вратарям, но простаивать нам не давали.

А сами мы как работали! Есть такое выражение у футболистов: «Тренируйте меня, тренерá». Самому, мол, нечего инициативу проявлять – пусть сверху требуют, если считают нужным. Неправильно это! Если хочешь расти, то должен требовать от себя больше, чем кто-либо!

Я это быстро понял. Сразу, как только увидел Дасаева.

* * *

Сам я, когда пришел, тоже был любителем тренироваться. Вернее, понимал, что есть такое слово «надо», и чтобы в день игры девяносто минут быть в полном порядке, необходимо неделю перед этим «пахать».

И вот прихожу в «Спартак». А примерно двумя годами раньше насмотрелся по телевизору, как Дасаев блистал на ЧМ-82. И был ошарашен, увидев, как он вкалывает на тренировках. Человек все умеет – и ТАК пашет! Оп-па, думаю. Ладно я – тренируюсь, поскольку ничего не умею. А оказывается, тот, кто умеет, должен еще лучше тренироваться!

Немногим везет с такими людьми работать. Главное – не упустить такой случай. Алагирская газета попросила привезти фотографию, где мы с Дасаевым, чтобы все увидели – вот он, наш парень, рядом с легендой. Привез, конечно, но если бы только хвастался и пиаром, как теперь говорят, занимался – толку бы не было.

А я все на лету ловил. С Дасаевым мы почти всегда жили в одном номере. Видел в нем не конкурента, а партнера, наставника. И понимали мы друг друга на телепатическом уровне. С тренировок уходили последними, друг друга заряжали. Все уже давно в корпусе, а мы заставляли Федора Сергеевича подавать: один из нас ловит, другой с ним борется. До крови бились! Константин Иванович с третьего этажа кричал:

– Да уходите вы, блин, перебьете друг друга, а играть-то кто будет? Ну сколько можно?!

Я приехал в «Спартак» в тулупе. Реально – в тулупе. И что – стыдиться этого, что ли? Я не украл его у кого-то, он не грязный, не рваный. Приехал какой есть. И если тот же Дасаев меня принял – значит, вел я себя правильно. Пахал, старших, как принято на Кавказе, уважал. Никакого лизоблюдства – но мячи, как младший, должен после тренировки принести, для меня это было в порядке вещей.

Ринат меня Бабаем прозвал. Наверное, с той самой минуты, когда в тулупе увидел. Но всегда с такой теплотой это произносил, что обидеться было невозможно. Что он, в конце концов, сам лучше? Все время советовал мне усы сбрить. «Ну надоел уже, Бабай, со своими усами!» – говорил.

Зимой 1986-го – додавил. Сбриваю усы. Гордо прихожу на тренировку, предвкушая реакцию Дасаева. А он, оказывается, в этот самый день на месяц в Индию уехал со сборной при Малофееве! Возвращается – а я опять с усами. Так и не увидел меня безусого…

Во время ЧМ-86 первенство Союза не останавливали, и тогда как раз были первые матчи в основном составе. Звезд с неба не хватал, хотя в целом играл достаточно надежно. Но без «сборников» шли мы неудачно – первый круг на третьем снизу месте, кажется, завершили. Вернулся Дасаев – и я опять сел на лавку, с которой встал только в «Локомотиве» в 1988-м.

Не в укор нынешним голкиперам говорю, а констатирую факт – это был настоящий естественный отбор. Никому не пожелаю четыре года вкалывать как проклятому – и сыграть за это время два или три полных матча. Хотя попробовать стоит – чтобы понять, что это такое. Сегодня люди хотят всего и побыстрее. Это нормально. Однако раньше место в воротах действительно надо было за-ра-ба-ты-вать. Сколько лет тот же Саша Уваров в «Динамо» на скамейке сидел!

Впрочем, у каждого – своя судьба. Мы с тем же Димой Хариным в сборной конкурировали – дай бог каждому. В лучшем понимании конкуренции – честно, без интриг. Он очень рано начал, но потом намучился с травмами. В моем случае было наоборот: долго второй – зато до сорока доиграл. Это вам не шутки шутить. Столько лет внутри себя все копил, что вон до какого возраста хватило. А был ли готов играть на серьезном уровне в шестнадцать-семнадцать лет? Не думаю. И запусти меня туда в то время – мог бы и сломаться. Так что низкий поклон тому же Бескову, что столько «выдерживал».

Без сезона в «Локомотиве» стать основным вратарем «Спартака» мне было нереально! Когда ты пять лет второй – тебя автоматически вторым и видят. А когда уходишь, играешь против них, постоянно выступаешь в стартовом составе другой команды – в их глазах превращаешься в зрелого человека. И можешь вернуться домой уже в новом статусе…

Но об этом позже. А пока – о Николае Петровиче Старостине.

* * *

Они с Бесковым были людьми во многом противоположными, но одинаково могучими. После разговора с ними ты чувствовал, что стал лучше и мудрее. Общаясь с такими выдающимися личностями, берешь от них многое. И однажды понимаешь, что, раз они с тобой разговаривают, значит, ты сам тоже что-то собой представляешь.

Старостин мне все время говорил: «Станислав, у тебя сухая ладонь – значит, ты хороший человек». А у меня даже в сорокаградусную жару, в перчатках, руки никогда не потели! Сейчас в хоккей играю, и все тому же удивляются.

Николай Петрович любую деталь подмечал. Мне было двадцать лет, каждый день садился около метро «Сокольники» в автобус, чтобы поехать в Тарасовку. Он мне и говорит:

– Станислав, я смотрю, у тебя очень много брюк! Каждый день – в новых!

– Николай Петрович, ну мы же – «Спартак»! – отвечаю. – Значит, и выглядеть должны достойно.

А у меня действительно с десяток пар брюк было.

Для Старостина было важно, что я с восьми лет – спартаковец, пусть поначалу и из Орджоникидзе. Я впитывал и запоминал все, что он говорит. Как-то хотел помочь ему сумку нести, а Николай Петрович сказал:

– Станислав, свое надо нести самому…

И не сумку он имел в виду. А участь, судьбу, крест.

В Старостине меня поражало то, как он трехзначные числа в уме перемножал. На это и с калькулятором время надо потратить, а он все это мгновенно делал!

Когда я в 1995-м в «Спартак» вернулся, он уже в команде реже появлялся. И на установках, по-моему, не бывал, хотя боюсь соврать. Жить ему всего полгода оставалось…

На похороны, будучи уже игроком «Тироля», попасть не смог. Когда ты игрок, то себе не принадлежишь. На открытии памятника, естественно, был. Первое, что сделал, когда в Россию впервые из Инсбрука вернулся, – пошел на Ваганьково и положил цветы на могилу. Когда хоронили Владимира Григорьевича Федотова, я тоже был за границей, но прилетел спустя дня два и отдал дань памяти человеку, с которым еще футболистом работал, и после окончания карьеры – тоже…

А к советам его тестя, Константина Ивановича, доверие с моей стороны было безоговорочным. Потому что он – Бесков – и чувствовал все на интуитивном уровне.

В 1987-м главным тренером тбилисского «Динамо» был Кахи Асатиани. Он очень хотел видеть меня в своей команде. Приехал в Москву, встретился со мной в гостинице «Космос», долго говорили. Но Константин Иванович, узнав об этом, посоветовал:

– Не торопись!

А вот когда после того сезона сообщил ему об интересе Юрия Павловича Семина и его «Локомотива», Бесков сразу сказал: «Иди!» И оказался прав. Почему он так сказал – потому ли, что Семин у него в «Динамо» играл, или по другим причинам – мне неведомо. Главное, что его совет здорово помог в карьере.

До того я оставался запасным. Хотя видел многое. Тот же матч с «Вердером» в Бремене. Мы знали, что перед игрой Дасаеву будут вручать приз второго вратаря мира. Так что и для него, и для всех нас это был не простой матч.

Есть привычный процесс подготовки – и его нельзя нарушать. А Дасаев к тому матчу готовился даже серьезнее, чем обычно. Дополнительный режим для себя ввел! Знаю это точно, поскольку мы в одном номере жили. Для меня та история стала уроком: никогда нельзя изменять своим принципам. Психология!

Убитым после тех 2:6 он не был. Да и никогда я его таким не видел. Потому что личность все-таки большая, и, что бы ни произошло, нельзя показывать, что творится внутри. Ринат ничего не говорил – и я ничего. О чем тут говорить? Надо забыть, потому что через три дня золотой матч с «Гурией», в котором нужно тот разгром перечеркнуть и доказать. Выиграли мы в том матче золото? Выиграли. Пропустил Дасаев? Не пропустил. Значит – доказал.

Чемпионом СССР 1987 года имею право себя считать. Да, была провальная игра с «Жальгирисом», но в команде я был весь сезон. Медали не полагалось, однако к числу своих наград золото того года отношу. Поскольку убежден, что выигрывает – команда.

* * *

Нельзя сказать, что в первом круге в «Локомотиве» я был Китайской стеной. Не то чтобы ляпы делал, но не выручал. А в советские времена задачей вратаря было выручать. И Семин меня на то же нацеливал.

Во время летнего перерыва мы поехали в Боливию на турнир. Очень сложная поездка была – но там сыграл на высоком уровне, поверил в себя. После чего во втором круге почувствовал, что созрел как вратарь клуба высшей лиги.

Против «Спартака» оба раза сыграли вничью – 1:1 и 2:2. В первом матче, в «Олимпийском», вышел с температурой 38,5. Но не играть не мог. Семин о температуре не знал, а знал только доктор Васильков. Почему он не снял меня с игры? Потому что у нас были такие отношения, что он понимал: если я сказал – «да», то, значит, да.

Работа-то у меня, вратаря, очень конкретная. Как у минера. И если ошибок наделаю, то алиби никакая температура не составит.

А вот 2:2 во втором круге, когда мы за пять минут до конца вели – 2:0 и Бесков даже ушел в раздевалку, меня расстроили. Потому что это был один из тех немногих случаев, когда в концовке пропускал. Хотя, если бы перед матчем кто-то сказал, что сыграем 2:2 – все бы в «Локомотиве» согласились не глядя. Но всегда хочется большего, и неизменно нацеливаюсь на победу – и как игрок, и как тренер.

Понятия «аренда» тогда не было. Просто заранее сказал, что иду в «Локомотив» на год, и договоренность была именно такой. Юрию Павловичу говорил это с самого начала. И когда мне после сезона поступил первый звонок из «Спартака» – тут же пришел и сказал Семину. Чтобы он это от меня услышал, а не от кого-то другого.

Обратно в «Спартак» позвал Бесков. Это было сразу после сезона-88, когда смена тренера еще не произошла. Более того – Константин Иванович пригласил меня к себе домой на Маяковку.

Вот потому-то футболистов в свою команду не беру, пока с ними лично не поговорю. Должен понять – что за человек, чего от меня хочет, к чему стремится? И есть ли возможность ему что-то дать. Правильно Сент-Экзюпери написал: «Ты в ответе за того, кого приручил». С тем же Веллитоном мне стало ясно, что надо в «Спартак» его брать, именно после такой беседы. И раз бразилец не испугался – значит, не такой я страшный!

А тогда Валерия Николаевна встретила, стол накрыла, мы хорошо пообщались. Ярцеву он однажды вроде бы рюмку налил? Мне ничего не наливал. А просто сказал, что Дасаев собирается в Испанию и у меня появится шанс заиграть.

– Ты готов?

– Готов.

Часто вспоминаю тот разговор. Константин Иванович не сказал, что стану основным вратарем. И никогда он никому не говорил: «Приходи, будешь у меня все время играть». Никаких обещаний, кроме одного: у тебя будет шанс показать себя. Я поступаю так же.

А незадолго до Нового года мы узнали, что тренером будет Олег Романцев. Мой первый разговор с ним состоялся в холле манежа в Сокольниках. Инициатива была моя – ситуация-то неоднозначная: приглашал один тренер, потом пришел другой.

– Меня приглашал Константин Иванович, – говорю. – Как быть?

Романцев ответил:

– Я рад видеть тебя в команде.

Больше мне ничего знать не надо было. Не нужны были заверения, что буду основным вратарем. «Рад видеть тебя в команде» – а дальше дело уже за мной. Немного знакомы мы были и до того: он же «Спартак» (Орджоникидзе) тренировал, а я, когда домой приезжал, был несколько раз на базе.

Потом мы поехали на мини-футбольные турниры в Германию, и я был единственным вратарем – Прудников еще не вернулся. Провел турниров, наверное, пять без перерыва, и в трех из них был признан лучшим голкипером. Так стартовал – и потом уже нон-стоп до золотых медалей. С того времени в себе уже вообще не сомневался – с первой секунды, как приехал на эти турниры. Ловил, ловил и еще раз ловил.

Конечно, Романцев с тех пор изменился. Было бы неправильно, если бы прошло двадцать лет – а человек остался абсолютно таким же. Так не бывает. Люди даже внешне меняются – седеют, лысеют, стареют. Но главное для меня было то, что он всегда одинаково хотел побеждать.

И в 2002-м он тоже этого хотел. Просто страна была другая, и устои, менталитет – тоже. В футбол стали приходить инвесторы, власть тренеров начала сходить на нет. Даже в первой своей маленькой команде, «Куфштайне», уже пришлось иметь дело с президентом, вице-президентом, спортивным директором. И нужно было отстаивать свое мнение по каждому приобретаемому игроку.

Привык, а у прежнего поколения с этим было сложнее. Не хочу сказать, хорошо это или плохо, – объективно сложнее. Ведь с самим собой всегда легче договориться, чем объяснять другим людям все плюсы и минусы. А уж когда на кону большие деньги, стоишь перед трудным выбором – брать футболиста или нет…

Будучи спортивным директором, видел, как непросто давался этот процесс Федотову. Раньше футболистов приглашали по звонку из ЦК партии, а сегодня для тренеров старого поколения большой стресс – думать, что за игрока надо заплатить, положим, пятнадцать миллионов, и за это потом отвечать. Далек от мысли, что Романцев не занимается самостоятельной деятельностью по этой причине, но и время, и отношения сейчас другие.

Неправда, что у «раннего» Романцева игроки на установке могли спокойно высказывать свою точку зрения. Нет. Неделю тренер может с кем угодно и о чем угодно говорить, спрашивать о состоянии, узнавать мнения. То есть – собирать информацию. Но на установках уже оглашается окончательное решение, безо всяких дискуссий. Так у Романцева было и в 1989-м, и в 1995-м, и в 2002-м.

Для меня он всегда был открыт одинаково. Потому что я не стеснялся, когда чувствовал необходимость постучать в дверь его комнаты и попросить аудиенции. Это же все от человека зависит. Если мне что-то было неясно – шел и спрашивал. Тем более что с определенного времени, после Федора Черенкова, стал капитаном и в этом качестве должен был с главным тренером обсуждать какие-то вопросы, не касающиеся игры.

Когда, будучи тренером, беру игрока, для меня важны в нем три составляющие – спортсмен, футболист и человек. Именно в такой последовательности. Спортсмен – это соревновательный дух, футболист – игровые навыки и профессионализм, а с человеческими качествами все понятно. Если все три совпадают – это совсем идеально. Но такого видел только одного – Черенкова. Потому что знаю его не только по Тарасовке, но и по проживанию в одном подъезде. Я на десятом этаже жил, он на шестом. И в гости друг к другу заходили не раз.

Федор никогда громко не говорил. У него громкое было другое – удары по воротам, передачи, вся игра. Соперников он убивал молча. Убийца с лицом младенца, ни дать ни взять! Он и был нашим капитаном в 1989-м.

Конечно, здорово на нас подействовала победа в первом круге в Киеве, 4:1. А ведь у них еще весь состав на месте был, и Лобановский тренировал! И на Республиканский стадион сто тысяч пришло. Это был первый матч такого уровня в моей карьере.

Днем перед игрой сплю редко. Ложусь, отдыхаю, дремлю – но полностью заснуть не могу. А перед той игрой – спал. Пропущенный же гол при 4:0 относился к той категории, о которой говорил: когда ведешь с таким счетом, не страшно и пропустить. Но этот матч придал уверенности в том, что мы на правильном пути, окончательно закрепилась вера в себя, партнеров, тактику.

И закончилось все матчем с тем же Киевом – только в «Лужниках», – в котором мы пропустили в самом начале. Чанов выбил мяч от ворот, кто-то головой «продлил». Выбегаю, кричу Базулеву… Короче, мяч с ним мы не поделили, Протасов выскочил, проткнул – 0:1. Но в той команде была особая аура, мы не делали трагедии из ошибки. И из отдельно взятого поражения тоже. Верили в команду. При ста тысячах-то наших на трибунах!

Как Шмаров бил тот штрафной – помню четко, поскольку смотрел по прямой. Поэтому, как только мяч вылетел из-под ноги Валеры, уже все понял. Причем он же правша, а тут левой как дал! И накатила усталость нечеловеческая. Болельщики праздновали, а мы тут только и почувствовали, в каком сумасшедшем напряжении находились. Лишь потом осознали, что мы – чемпионы Советского Союза.

* * *

На всех спартаковских празднованиях я тогда только квас пил. Это не легенда. Могу даже сказать, когда первый раз пиво попробовал – в Дрездене, когда с «Вердером» в тридцать семь градусов жары играли. Было такое же колоссальное напряжение, как в матче «Спартак»– «Динамо» (Киев), так как победой обеспечивали себе сохранение места в первой бундеслиге.

Захожу в раздевалку и вижу что-то баночное. А пить хотел – умирал. Открываю, пью – не задумываясь, что это такое. И только когда опорожнил банку до дна, понял, что это пиво было.

А в «Спартаке» – ни-ни. Не по этому я делу. Зато отец привез из Осетии на матч Кубка чемпионов с «Наполи» графин нашей тархуновой водки, Марадоне в подарок. Захожу после игры к итальянцам в раздевалку, вижу его, вручаю зеленый напиток.

– Что это такое? – спросил Марадона.

– Попробуешь – узнаешь…

Сам я ее, правда, никогда не пробовал. Но градусов в той водке, видимо, было много, раз человек потом пошел не по тому пути.

Когда сказали, что достался «Наполи» с Марадоной – маленький столбняк у нас был. Потом готовились к нему специально, конечно. Ничего страшного – пару кассет посмотрели, кое-что вспомнил, аутотренинг использовал. Когда в тоннеле встречаешься глазами – знаешь, готов или нет. И обе игры показали, что мы были готовы.

Единственный раз за все время в «Спартаке» Романцев пошел на персональный «размен», приставив к Марадоне Василия Кулькова. И тот справился, как никто бы на его месте. Конечно, Диего – футболист такого уровня, что не позволить ему вообще ничего сделать было нереально. Были у него и удары классные, и передачи. Но в целом размен удался: ни в Неаполе, ни в Москве Марадона не забил. Только в серии послематчевых пенальти, когда у нас все забили, а у них Барони промахнулся.

И вот размышляешь – обыграли мы тогда и «Наполи», и «Реал». А ведь не было у нас никаких иностранцев. Выбирали из своих – и мозгами думали. Побеждать такие команды, оказывается, и с нашими можно было.

А вот чтобы в полуфинале обыграть «Марсель» с Папеном, Абеди Пеле, Уоддлом, нужна была соответствующая подготовка. Мы же «готовились» в Японии. Сейчас людям не объяснишь почему – в Советском Союзе другая жизнь была, и коммерческими турнирами команды себе на жизнь зарабатывали.

Вернулись – и на третий-четвертый день, в самый разгар акклиматизации, играли. И это стоило нам домашнего поражения. А ведь я видел, как сильно тот же Папен волновался. Он рядом со мной стоял, и его нервное напряжение просто физически ощущалось. Кстати, в «Спорт-Экспрессе» приятно было прочитать интервью, где он сказал: «Не помню о том матче ничего, только то, что у них был хороший вратарь». Если бы еще это выиграть помогло…

Конечно, еврокубок нам реальнее не тогда было выиграть, а в 1993-м. Когда мы проиграли в Антверпене. После поражений, даже если в них непосредственно поучаствовал арбитр, я всегда претензии сначала себе предъявляю. Выиграли – поймал, проиграли – не поймал. Пусть даже там непростые ситуации были, рикошет…

Но наш «друг» португалец Коррадо – это было нечто. Когда угловой у твоих ворот подают, мяч выносится, он уже у чужой штрафной – и тут раздается свисток, судья берет мяч и ставит его тебе на 11-метровую отметку… Я от удивления не мог собраться и вообще что-либо понять. Это то же самое, как если бы во время игры вдруг на поле вышли полицейские и забрали тебя в тюрьму.

В том эпизоде удалили Онопко. А потом оказалось, что верховую борьбу с Чернятински вел Иванов. Уже это говорило о том, что судьи ничего не видели. Так хотелось выручить – но не удалось. Мяч влетел в правый от меня угол. Деревенский стадион, раздевалка два на два метра, запасные игроки даже выходили, чтобы не мешать пере-одеваться… Вот при таких обстоятельствах мы проиграли.

Такого шанса выйти в финал еврокубка у нас и раньше не было, и долго еще может не быть. Полуфинал – и «Антверпен»! Но не каждый день и попадается на пути такой негодяй, как тот судья. Романцев в раздевалке ничего не говорил. Бывают минуты, когда слова излишни.

Не верьте тем, кто говорит, будто мы бельгийцев недооценили и толком к ним не готовились. Притом что информация о соперниках в те времена была минимальна, Олег Иванович рассказал мне о привычке одного из соперников – Ленхоффа. Он предупредил, что у того очень резкий сверхдальний удар, и следует он в тех случаях, когда полузащитник делает такой обиженный жест – мол, ему штрафной пробить не дали. И тут же с очень небольшим замахом хлестко бьет. Если бы мне Романцев это не сказал – точно бы пропустил, когда Ленхофф мне метров с тридцати восьми низом ударил! Еле дотянулся. Тренер мне всегда доверял, знал, что готовлюсь тщательно. Но тут подсказал – и не зря. Так что соперника он изучал, и еще как.

* * *

Очень горжусь тремя призами журнала «Огонек» лучшему вратарю страны, которые получил в 1989-м, 1990-м и 1992-м. Три одинаковые вазы – но ни одной из них не пожертвую.

Приз «Огонька» – это было больше, чем просто признание лучшим голкипером или материальная премия. Мы жили в другое время, и от этой награды моральное удовлетворение было такое, что никаких премиальных не надо было. Тем более что приз вручал сам Виталий Коротич, знаменитый главный редактор «Огонька».

Помню даже, во что был одет. Значит, для меня это было важно. Кто-то из молодых прочитает и не поймет, о чем говорю. Кстати, когда сегодня общаюсь с футболистами нового поколения, не рассказываю им о том, что раньше было. Все равно не найду понимания. Другая страна, другая жизнь.

Саша Прудников где-то говорил, что Черчесов ему не позволял смеяться. Ну так потом ему давали смеяться. В дубле. И смеялись – над ним. Потому что с футболиста надо требовать. Есть задачи, которые тренер должен ставить перед игроком. И когда тот к решению этих задач не готов – прости, друг, тут не до смеха.

Не до смеха было и Романцеву, когда после 1989-го основные игроки за границу начали уезжать. Бубнов, Черенков, Родионов, Кузнецов… Ведущие роли должны были взять на себя молодые – Мостовой, Шалимов, Шмаров, Кульков. Саша Мостовой ко мне в номер переехал, «курс молодого бойца» проходить.

Со мной в номере, говорит, пожестче был режим, чем с Дасаевым. Объясняю. Распорядок дня в номере не вывешивал, боже упаси. Но если у меня бутсы чистые, лежат аккуратно, постель застелена, все убрано, книжки как следует расставлены – тут уж сосед, каким бы неряхой ни был, начинает у себя менять что-то сам. Безо всякого понукания. Ему-то кажется, что это я сказал бутсы почистить – а ничего подобного! И после обеда он автоматически начинает ложиться спать, глядя на меня. Это называется – личный пример как метод воспитания.

И с Русланом Нигматуллиным в 1995-м именно так старался общаться. Он же, еще будучи ребенком, мне в «Спартак» письма писал. Причем много. Жена их коллекционировала, и когда Нигматуллин оказался в команде, сказала:

– Когда-то парень тебе письма отправлял – а теперь сам в «Спартаке» играет.

Очень талантливый человек, что, кстати, он и на новом поприще доказывает. Когда я тренировал «Тироль», а Руслан был не у дел, разговаривал с ним о переходе. Говорил, чтобы приезжал туда, где его по сумасшедшему матчу «Тироль» – «Локомотив» никогда не забудут. Советовал полгодика поиграть у меня, чтобы прийти в себя после итальянских злоключений, а потом вернуться. Но он, кажется, в «Терек» перешел. Выслушал меня, но не услышал. Однако всегда рад его видеть.

А Мостовой после отъезда Федора, поняв, что от него теперь ждут совсем другого, резко прибавил. Может, он удивится, прочитав следующие слова, но Саша для меня – гений. Многие его ругали. Мы с ним, конечно, совершенно разные. В сборной всем выдают одинаковые костюмы, а он обязательно что-то свое ввернет. Или ремень, или туфли, но не может такого быть, чтобы Мостовой был одет точно так же, как все! Однако о его осуждении с моей стороны и речи не шло. У человека должно быть что-то свое. И если это отбираешь, то совершаешь насилие над личностью.

Кто-то писал, что, став главным тренером, я отказался от спортивного директора. На то время – да, поскольку сам только что этим занимался и владел темой. Однако через год уже хотелось получить в клуб спортивного директора. И обдумывал кандидатуры именно спартаковцев. Одним из них был Мостовой. Но до конца сезона 2008 года мне доработать не дали…

Говорят: «При Черчесове бывших спартаковцев в штабе не было». Позвольте! А при ком в клуб пришли Ледяхов, Попов, Стауче? Они что – не спартаковцы? Вите Онопко в свое время предлагал дубль возглавить, но он взял время на размышление – и не сложилось.

Меня о многом спрашивают – почему, зачем? Хотят, чтобы разжевал. Но вы поймите, кто такой Черчесов. Не люблю объяснять, поскольку считаю, что каждое объяснение – это как оправдание. Возможно, не прав, и понимаю, что где-то это играет против меня. Но никого не обманываю, и если за что-то берусь, то знаю, что делаю. А когда кто-то меня не понимает, то никакие объяснения не помогут. И, будучи игроком, от тренеров их не требовал – как в случае с Романцевым в начале 1996-го.

Во время ЧМ-2002 в Японии пришла новость, что «Тироль» обанкротился и клуба больше нет. Прилетел в Инсбрук, неделю потренировался, а потом позвонили и сказали, что меня в Москве ждут. И Романцев мне звонил. Приехал, встретился с Червиченко, подписали бумажки.

Но это был, конечно, уже не 1995-й, когда летом, помимо меня, пришли Шмаров, Юран, Кульков – зубры, которые поиграли за границей в окружении других топ-футболистов и привнесли в «Спартак» мощь и солидность. Теперь у нас в Лиге чемпионов играли Данишевский, Сонин, Кудряшов, Торбинский. Против «Ливерпуля» и «Валенсии»! Как тут удивляться 19 ударам из штрафной? Злости не было, и даже после 0:5, как бы кощунственно это ни звучало, радовался, что такие молодые футболисты получили возможность сыграть в Лиге чемпионов, сделали первые шаги на таком уровне.

Да, после тех 0:5 на «Энфилд Роуд», пусть и в одиночестве, но подошел к трибуне спартаковских болельщиков и похлопал им. Потому что всегда их уважал и уважаю. А то, что они на меня за что-то обижаются – так это не потому, что не любят, а потому, что чего-то не знают. Если же им все объяснить – поймут. Но порой есть вещи, которые объяснить не можешь и не хочешь, поскольку это касается других людей. И лучше промолчать. Тогда же, в Ливерпуле, болельщики не были виноваты, что я пять раз не выручил. И чувствовал себя обязанным их поблагодарить.

Тот переход в «Спартак» на финише карьеры ошибкой не считаю. Потому что это мой родной клуб. О другой команде бы и не подумал. Когда у тебя в семье что-то случается и родной человек зовет – ты же не думаешь, чем это обернется, а идешь и помогаешь.

Четыре раза приходил в «Спартак» в роли игрока – в 1984-м, 1989-м, 1995-м и 2002-м. Дважды (если считать 1987-й) становился чемпионом СССР, дважды – чемпионом России, выигрывал последний Кубок СССР-СНГ, выходил в полуфиналы Кубка чемпионов и Кубка кубков, брал союзные и российские серебро и бронзу… Есть о чем вспомнить и чем гордиться. И, конечно, тренер Черчесов уровня Черчесова-игрока еще не достиг. Но сделаю все, чтобы добиться этого.

* * *

Часто говорят – мол, Черчесову нужен был тренерский трамплин в России, где бы он поработал до «Спартака» и набрался-де опыта. Но позвольте! Во-первых, пришел в клуб не сам по себе, а в то время, когда позвали. Во-вторых, мы завоевали в сезоне-2007 серебро. И когда меня увольняли, делили третье место с пятиочковым отставанием от лидера, «Рубина». Это, простите, не восьмое, которое команда заняла после того, как мне пришлось покинуть «Спартак».

В-третьих, неверно, что стал в «Спартаке» главным тренером, ранее нигде на этой должности не работая. Сначала в Австрии тренировал 12-летних, потом 14-летних, затем региональную лигу, потом вышли во вторую. И, наконец – «Тироль», высший дивизион. Прошел по всем ступенькам, пусть и не в России. Но где бы ни работал – это опыт, расставание со старыми игроками и приобретение новых, тренировки, подводка к составу молодых футболистов, требования руководства клуба и его жажда побед. На всех уровнях и во всех странах одно и то же!

Ни секунды не жалел о том, что пошел тренировать «Спартак». И не только тренировать. Пять раз приходил в эту команду – и ни разу не сомневался, что поступаю правильно. Только с азартом задавал себе вопрос: где она, твоя планочка, – вот здесь или можно еще подняться?

В жизни постоянно возникают ситуации, когда ты должен сделать выбор. В эти мгновения, конечно, думаешь. Нет человека, который решал бы все сразу. Но когда выбор уже сделан, места для сомнений оставаться не должно. Внутренняя цельность – вот что требуется. И ни один человек не скажет мне, что где-то и когда-то я выглядел растерянным и сомневающимся. А если бы так и было – опытные люди бы это заметили. Журналисты – проницательная братия, их на мякине не проведешь. Даже от Станиславского я бы ни разу не услышал: «Не верю!»

Но сначала меня пригласили в «Спартак» на роль спортивного директора. И мне очень неприятно слышать, что, дескать, Черчесов «подсидел» Федотова. Григорьич-то, Царствие ему Небесное, уже ничего по этому поводу не скажет…

Даже не помню, сколько раз тогда с Григорьичем разговаривал. Прилетел в Москву, когда меня пригласили в клуб. Встретился с ним, улетел. Потом специально ему позвонил – и он сказал, чтобы я приезжал, что я нужен ему.

– Точно? – переспросил я.

– Точно.

Если бы Федотов сказал «нет» – меня бы в «Спартаке» не было. Работал бы до сих пор в Австрии, а может, где-то еще. Но он меня позвал. И, в моем понимании, у нас с ним не было трудностей. За все время, что я был спортивным директором, ни разу не обсуждал с игроками чисто футбольных дел. Потому что это – исключительно прерогатива главного тренера.

Вначале было два случая, когда игроки попробовали заговорить на эту тему, – но я такое пресек. И в моей квартире не было вещи, которая напоминала бы, что я когда-то тренером работал. Ни свистка, ни секундомера. Все – забыл! Человек должен уметь переключаться, когда начинает заниматься другим видом деятельности. Да, видеотека, DVD, ну так это же моя работа – игроков просматривать.

Кто куда побежал – этого мы с Федотовым и командой не обсуждали. А вот неигровые вопросы – да. Впервые поехал с командой на сбор в Турцию, а там выяснилось, что нет Квинси Овусу Абейе. Он прилетел на три дня позже.

Григорьич за границей никогда не работал, кроме Болгарии, и то когда там еще социализм был. Это не в укор сказано – так жизнь сложилась. Но факт, что у меня больше навыков общения с людьми из разных стран, на разных языках, с разным менталитетом. Вместе с Федотовым вызвали Квинси, и говорил с ним я по-английски.

К таким встречам надо быть готовым. Чтобы, когда мне говорят, что не было билета, отвечать – сколько рейсов в этот день, были ли на них свободные места. После чего прошу рассказать Квинси, откуда он к нам пришел.

– Из «Арсенала», – ответил он.

– Так вот, парень, запомни: «Спартак» – это для тебя сейчас «Арсенал», а Федотов – твой Арсен Венгер. И ответь на главный вопрос: тебе Венгер в «Арсенале» мог позволить опоздать на три дня?

В ответ тишина. Аргументов у Овусу-Абейе не было, и он получил серьезный штраф. Таким было мое первое практическое знакомство с новым «Спартаком». Это не означало, что тогда были неурядицы, связанные с дисциплиной. Просто так сложилось.

Не понимаю, почему кто-то называет это жесткостью. Это требование профессионально относиться к своему клубу, не более того. Почему Черенков, Родионов, Дасаев, ваш покорный слуга никуда не опаздывали? В чем Черчесов-тренер не прав? И вот так всегда – спокойно, без крика и шума – задавал людям конкретные вопросы, чтобы услышать конкретные ответы. При этом вопросы игровой дисциплины меня не касались, и с Федотовым по этому поводу разговоры были только тогда, когда он сам спрашивал.

* * *

Когда кто-то говорит, что Григорьич был мягким, ставлю себя на место игроков и отвечаю вот что. Кому нужно, чтобы ты стал хорошим футболистом, – в первую очередь тебе самому, верно? Так если он по-футбольному правильно все говорит, то чья беда, что ты неправильно это воспринимаешь? Твоя, и только твоя. Это опять же из серии: «Тренируйте меня, тренерá».

Лично для меня иметь такого тренера, как Федотов, было бы прекрасно – потому что я знал, чего хочу в жизни. Насчет других – не скажу. Манера у каждого своя. Это профессиональный спорт, где ты должен подчинять себя делу. Перед тренировкой «квадратики» покатать – тут шутим, сколько влезет, я и сам поучаствую, и над собой посмеюсь. Но когда начинается тактическая работа – шутки в сторону. Четкие задания, четкие требования, четкие каноны.

Будучи тренером, ты не должен поддаваться на внешние эффекты. Вот ситуация. Играем кубковый матч с брянским «Динамо», выигрываем 2:1, оба мяча забивает Дзюба, один из них – с пенальти.

А я недоволен. Проходит день, – сразу старался никогда не реагировать, дать эмоциям схлынуть, – вызываю его.

– Артем, это что за футбол?

Он понять ничего не может: в газетах-то пишут, что он гений. Включаю компьютер, распечатываю его технико-тактические действия – с «Тулузой» на Кубок УЕФА и с Брянском на Кубок России.

– Вот, – говорю, – смотри. С «Тулузой» ты сделал девяносто пять ТТД, забив гол, сделав пенальти. А с последним местом первого дивизиона – двадцать восемь действий, из них во втором тайме – восемь. Сравни. И сделай вывод, почему я недоволен.

Можно было промолчать – все-таки Артем два гола забил, – и к тебе все относились бы хорошо, говорили, какой ты добрый. Но чтобы игрок рос и много требовал от себя, ты должен ему кое-что сказать! Иначе он так и ограничится двумя голами брянскому «Динамо» с 70 процентами брака. А на уровень матчей с «Тулузой» больше не выйдет.

У Григорьича были собственные методы, и он со своим опытом имел на них полное право. По отношению к нему мне не в чем себя упрекнуть. После отставки звонил ему пару раз, но трубку он не брал и мы так и не поговорили. Но убежден, что был в отношениях с ним абсолютно порядочен. А говорить, что Черчесов якобы Федотова подсидел – так можно дойти и до того, что Слуцкий, работая в Самаре, в то же самое время в ЦСКА Хуанде Рамоса подсидел. Надо все-таки рассуждать здраво. Ты работаешь не на себя, а на фирму, на команду «Спартак». Если бы Владимира Григорьевича заменил не Черчесов, его заменил бы кто-то другой. И что изменилось бы в этом смысле для самого Федотова?

Конечно, отставка стала для него драмой. От такого легче никому не становится. А что о себе могу сказать? Ты начинаешь коренную перестройку команды, с этой целью подписываешь трехлетний контракт. Одно дело, когда приходишь в готовый коллектив, где надо решить небольшие сложности. И совсем другое – когда строишь новую команду. Это долгий и трудный процесс, и идти как по маслу он не может. И когда тебе не позволяют довести его до конца – это тоже, знаете ли, не сладко.

Но раз так решили – значит, это решение уважаю. Встретились, поговорили, пожали друг другу руки и спокойно разошлись.

Когда три года подряд команда вторая в таблице – что-то надо менять. Во-первых, чисто психологически, во-вторых, потому что возраст группы игроков подходит к этому времени. Другое дело, что, когда вокруг одного, другого поражения нагнетается обстановка, приходится вызывать огонь на себя.

* * *

Не могу сказать, что Леониду Федуну доставляло удовольствие расставаться с Федотовым, Черчесовым или кем-то еще. Не видел такого. Вообще, анализируя фигуру Федуна, нужно отделять мух от котлет.

Человек долгие годы финансирует «Спартак». Команда, клуб все это время живут без проблем. Даже во времена экономического кризиса, когда у большинства структур в стране возникли сбои, у красно-белых все выплачивалось четко и в срок. И у меня к нему по этим делам, в том числе и по своей зарплате, не было вопросов. Разговоры, что тренерам в «Спартаке» мало платят – неправда. Как было у Федотова, не знаю, говорю о себе. У меня все было нормально.

Федуна можно критиковать за какие-то решения, это полное право каждого. Я ему не адвокат, у меня другая профессия. Но абстрагируюсь от каких-то личных ситуаций. Надо отделять личное от профессионального. Так вот, если человек много лет вкладывает не только деньги, но и эмоции, нервы (что я не раз видел на трибунах) – он заслуживает за это хоть чуть-чуть уважения? И с учетом этого уважения, в нормальных пропорциях, мне кажется, стоит высказывать свое мнение, каким бы оно ни было.

К болельщикам с уважением отношусь, но они тоже не всегда правы бывают. Вспомните, как мы купили Веллитона – и вскоре в его адрес на гостевом секторе в Самаре вывесили расистский баннер: мол, одиннадцатый номер навсегда принадлежит Тихонову, а ты, обезьяна, езжай домой.

Встретился тогда с фанатами, поговорил. Для чего такую акцию устраивать? Мы же знали, кого покупаем. И видим, что потом Веллитон превратился в лучшего снайпера двух подряд чемпионатов России. Он мне не брат и не сват, но зачем? А ведь тот плакат тогда команде мешал. И кто знает – может, он и помешал в определенном эпизоде Веллитону забить, а нам – набрать те самые два очка, которых не хватило, чтобы стать чемпионами? Кому известно, какая деталь оказалась решающей – Домингес ли, выбивший мяч головой из-под перекладины в матче «Сатурн» – «Зенит», или какой-нибудь такой баннер?

А по поводу Федуна еще одну вещь отмечу. Мы какие-то ситуации по игре, по футболистам, конечно, с ним обсуждали. Когда человек вкладывает в клуб десятки миллионов долларов в год, то общение должно быть. Владелец клуба имеет право знать и понимать, что происходит.

Так вот, Федун ни разу не сказал, что это надо делать так, а то – эдак. Что определенный игрок должен быть в стартовом составе, а другого в нем быть не должно. И ни разу не слышал, чтобы в прессе он комментировал мой состав или мои замены. Все, что он считал нужным – говорил лично.

То, что незадолго до моей отставки публично выписал мне большой кредит доверия… Повторяю: наделенный полномочиями человек принял решение. Значит, этим кредитом доверия ты не воспользовался. Если все время сваливать вину на другого, то никогда не поймешь, где был прав, а где нет.

И после того как в 2007 году мы, идя ноздря в ноздрю с «Зенитом», не смогли стать чемпионами, Федун пришел в раздевалку и поблагодарил всех за сезон. И команда, и он хотели взять золото, поэтому доволен председатель совета директоров быть не мог. Но никакого раздражения, негатива с его стороны не было. Наоборот, в такую минуту он продемонстрировал единство с командой.

То, что через восемь месяцев меня уволят, – не представлял и не собирался такого представлять. Не привык мыслить такими категориями. В воротах до сорока лет доиграл. И если бы хоть раз вышел на поле с мыслью: «Если сегодня, не дай бог, не поймаю, поставят ли меня завтра?» – близко бы до такого возраста в футболе не продержался. И как тренер – то же самое. Задумываешься о том, какой состав выставить, какие замены сделать. А если начинаешь раздумывать о том, оставят ли на посту, – тебя как тренера уже нет. Решения-то под таким прессом собственных мыслей принимаются совсем по-другому. У нас же не бывает черновиков, мы сразу на чистовик пишем.

Ты можешь даже выигрывать, но это не всегда спасает тебя от отставки. Фабио Капелло с «Реалом» выиграл чемпионат Испании – увольнение. Роберто Манчини с «Интером» три скудетто подряд в Италии завоевал – с ним расторгают контракт. Да и в России Валерия Газзаева отправили в отставку после золота ЦСКА-2003.

Не сравниваю себя в тренерском плане с Валерием Георгиевичем тех времен. На сегодня это две совсем разные величины. Но если ты что-то не пережил как личность, как спортсмен, – то не будет развития и самосовершенствования. Речь в том числе и об отставках. Они мобилизуют.

Когда Газзаев после ответного гола Янчика на 95-й минуте сказал, что «Спартаку» еще учиться и учиться, чтобы обыграть ЦСКА, совершенно не обиделся. Зачем? Если даже это прозвучало и в мой адрес, то учиться никогда и никому не поздно. Тогда уж надо на Ленина обижаться, который эту фразу придумал.

* * *

Не согласен с тем, что два сантиметра, на которые допрыгнул, но мог и не допрыгнуть Домингес, изменили мою тренерскую карьеру. И с тем, что, если бы мы в 2007-м стали чемпионами, она могла бы сложиться совсем по-другому. Может, сейчас только сильнее буду. Более того – не сомневаюсь в этом. После 2:5 от «Жальгириса» стал более сильным вратарем, и в тренерском деле будет так же. И такое происходит не только у меня. Как там сказано? «Все, что не убивает, делает нас сильнее».

Это – спорт. В 1989-м «Спартак» стал чемпионом на последних секундах матча с Киевом. В 2007-м на последних секундах – не стал. Но я как тогда от счастья с ума не сходил, так и теперь – от горя. И, зайдя в раздевалку, сказал футболистам:

– Ребята, вы для меня все равно чемпионы.

Почему так сказал? Потому что видел, как они хотели, как жили этим. Ты как полководец должен задаваться вопросом – чего все-таки не хватило? И по сей день спрашиваю себя об этом. Но для меня они были чемпионами, пусть и уступили, выражаясь легкоатлетическим языком, на фотофинише.

Эпизод с Гьяном и Домингесом увидел только через два-три дня. Сразу после матча, узнав результат, старался ничего не читать и не смотреть. Увидеть такое, допустим, в раздевалке, на эмоциях – это одно. А спустя двое суток, когда уже спокоен и адекватен – другое. Тем более когда еще оставались игры в Кубке УЕФА.

Чемпионом можно быть в очковом эквиваленте, а можно – в душе. Не могу быть объективным, но в том году у меня сложилось ощущение, что мы играли с чемпионским драйвом. А ведь «Зенит», который мы оба раза в чемпионате (да еще и в Кубке) обыграли, был очень достойным соперником. Что и доказал в следующем году, выиграв Кубок УЕФА и Суперкубок Европы. И я поздравил их в интервью, естественно. Потому что проигрывать тоже надо красиво.

Есть вещи, к которым отношения не имею, поэтому мне вопрос «По делу ли выиграл ”Зенит“?» кажется лишним. Могу рассуждать о своей команде, о себе, о нашем тренировочном процессе, трансферах. Обо всем, что имеет отношение к моей работе. А о «Зените» пусть в «Зените» и говорят. Комментировать сплетни – не мое.

Делал ли ошибки? Ошибки – наверное, неправильное слово. Просчеты – вернее. Видимо, надо было больше объяснять игрокам. Много с ними говорил, но если ты произносишь правильные слова – еще не значит, что понят футболистами. И что твои аргументы они приняли. У разных игроков ведь разный уровень этого самого понимания. К примеру, Плетикоса сразу схватывал, Моцарт – тоже, как это ни покажется кому-то странным. Он в Италии играл, капитаном команды Серии А был, а это уже уровень. Некоторым же, как теперь понимаю, надо объяснять чаще. И доходчивей. Особенно молодежи.

Кто-то говорил: «Черчесов передоверился тренеру по физподготовке Тони Берецки». Что же получается? Один год Берецки – правильная фигура, а второй – неправильная? Брал его в команду вообще-то Григорьич. Он говорил, что австрийца ему навязали? Так не бери!

В психологическом плане понимаю, о чем идет речь. Ведь человек человека изначально воспринимает на личностном уровне и только потом начинает вдаваться в профессиональные детали. На уровне психологии что-то у него с игроками не срослось – и пошел негатив. Если журналист кого-то в своей статье сильно оскорбил, то потом может написать о человеке тысячу золотых слов, но оскорбленный все равно его воспринимать не будет. Здесь мне надо было ситуацию потоньше прочувствовать.

Тренер, в том числе и по физподготовке, какие-то вещи должен не замечать. Имею в виду – должен делать вид, что не замечает. И Адвокат в интервью об этом говорил, и многие другие. Поскольку, если показываешь, что все видишь, постоянно находишься в состоянии конфликта.

А то, какой Берецки профессионал, вам может подтвердить и Александр Циклер, выступавший много лет в «Баварии», и многие другие, с кем он в свое время работал. И мы поздравляем друг друга с праздниками. Я ведь тоже пропускал голы, но мои партнеры не переставали со мной общаться…

Титов рассказывал: «Черчесов с футболистами всегда говорил загадками». Убежден, что кое-что игрок должен додумывать сам. Потому что, если будешь им все разжевывать, они и, находясь на поле, будут на тебя смотреть: что нам делать? Мое дело – навести человека на определенное направление мысли. И не думаю, что все вокруг «одуванчики», а я один такой сложный – будь то для Титова и кого-то другого.

Кому надо – те этот «кроссворд» быстро разгадывают. Главное ведь дела, а не слова. Отношение определяется именно делами. Можно говорить: не переживай, всё в порядке, а в субботу не поставить на игру. Сережа Паршивлюк в Химках два раза ошибся, из-за него, грубо говоря, мы провалили первый тайм. Легче всего мне было рассказывать, как люблю его и верю в него, а на следующий матч отправить в запас. Однако включил его в состав. И когда он в игре с «Амкаром» сделал голевую подачу – это и было его ответом.

Не поставь я его после того провального матча, кто знает, что бы с ним было? Никто не знает. Красивые слова, не подкрепленные ничем, его могли бы «убить».

Первый матч он сыграл против «Зенита». У нас народу не хватало, пришлось попросить Родионова прислать кого-нибудь из дубля. Прислали Паршивлюка. И в субботу он вышел на замену в выигранном матче с питерцами. Не собираюсь называть себя оракулом, но если что-то вижу, не могу на это глаза закрыть. Рад, что не ошибся в нем, поверил в него, а он – в меня. Поэтому и говорю, что важно не только как в футболисте, но и как в личности не ошибиться. Это одна из главных черт в тренерской профессии.

* * *

Ни я, ни кто-то другой Егора из «Спартака» не выгонял. Просто человек не был готов играть за основной состав.

Свой выбор – «Химки» – он сделал сам. Хотя мог и доказывать свое право на возвращение в «основу», и завершить сезон в дубле, а с ним и карьеру – и ему устроили бы прощальный матч, а потом взяли бы на работу в клуб. Все эти варианты Титову предлагались, но он хотел играть и его просьба была выполнена. Так же как и Максима Калиниченко.

Хотя по мне лучше было бы, если бы Титов остался в «Спартаке». Потом в «Спорт-Экспрессе» была фотография в VIP-ложе Лужников. Два нормальных человека, Титов и Черчесов, увиделись и улыбнулись друг другу. Эта история – урок для обоих, развитие для обоих. Убедился в этом, прочитав интервью Егора, в котором он сам же сказал, что Черчесов результат давал – и дал бы его в 2008 году. Его же никто не заставлял так говорить, это сидело у него внутри! И думаю, что когда-нибудь мы опять будем вместе работать. Эмоции сходят на нет, люди начинают анализировать и приходят к верным выводам.

Доводилось слышать, что для опытных игроков, много сделавших для клуба, отправка в дубль – унижение. Но вратаря Черчесова в «Тироле» небезызвестный тренер Йоахим Лев тоже отправлял в резервный состав. Тогда у меня была тяжелая травма, и, когда он пришел, на вратаря Черчесова вообще не рассчитывал. Возраст, то да се…

А потом были пять матчей за дубль. В которых кое-что, видимо, ему доказал. И он вернул меня в «основу», и в том сезоне мы стали чемпионами Австрии. Недавно мы с ним общались, он сильно удивился, узнав, что сижу без работы. Если бы кто-то услышал этот наш разговор, то решил бы, что мы с главным тренером сборной Германии – братья. Но знали бы эти люди, что творилось у меня внутри, когда меня отправили в дубль. Однако ж – выдержал, доказал.

Еще раз повторяю: можно сто раз признаваться человеку в любви и при этом ничего для него не делать, а можно требовать – и делами доказывать свое уважение. Титов для меня никогда не был обычным футболистом. Прекрасно помню, как Егор первый раз со мной на поле вышел, на замену в матче Лиги чемпионов-1995/96 с «Русенборгом» в Лужниках. И он, его игра для меня – не пустой звук.

Не работая в «Спартаке» и читая его интервью, в каждой строчке я чувствовал неудовлетворенность, и хотелось понять, в чем дело. Потом пришел в клуб и увидел, что атмосфера там уже не та что раньше. Но это только верхний пласт. Дошел до контрактов. И обнаружил явное несоответствие того, что получает человек, его игре и вкладу в достижения команды. Тогда-то и понял причины отсутствия у него внутреннего комфорта.

Моя задача – это поправить. И не потому, что он когда-то играл и забивал или находится в «Спартаке» со школы. А потому что доказывает это игрой. Не помню цифры, но в 2007 году Егор и голов забил достаточно, и передач отдал, и многие из его голов были победными. И в межсезонье я настоял на подписании с Егором контракта, адекватного тому, что зарабатывали другие. Вот это – уважение к спартаковцу, это – не пустой треп. Как и в случае с Калиниченко, с которым сразу после серьезной травмы был на год продлен контракт, хотя у клуба было право сказать: «Спасибо, до свидания».

А то, что в новом сезоне в стартовом составе появился не Титов, а Павленко… Кто лучше готов – тот и играет, вот и всё. Егор говорил, что его опала началась после поражения от «Динамо», когда прошел слух о возвращении Романцева, он спросил о такой возможности врача Василькова, а тот передал этот разговор мне. Но потом Титов остался капитаном? Выходил на поле?

А в запасе оставался и до того, с первого же матча сезона. Тема возвращения Романцева к тому времени обсуждалась лет пять. И объяснять свой невыход на поле кознями и интригами, а не собственным уровнем игры – не показатель силы. Существуй реальные внутренние сложности, Титов сразу перестал бы быть капитаном, а может, вообще покинул бы команду. Но этого-то не было!

Понимаете, не обо всем могу рассказывать. Футболисты знают: есть вещи, которые можно передать через доктора или массажиста, а есть то, о чем должен быть в курсе только главный тренер. Знаю много вещей, которые больше не известны никому. И не будут известны, потому что это наш личный разговор – футболиста и мой. Если один раз где-то об этом расскажу, то потеряю доверие не только этого игрока, но и команды, и всего футбольного мира.

Но у отправки в дубль Титова, Калиниченко и Моцарта не имелось никаких внутренних, скрытых подтекстов. Было поражение 1:5 от ЦСКА. Не думаю, что эти трое в той неудаче были непосредственно виноваты. Такие персональные обвинения – вообще не мой образ мышления. Иначе после 1:1 с тем же ЦСКА в предыдущем сезоне, когда мы пропустили на 95-й минуте, а атака армейцев началась с поперечной передачи Калиниченко, мне не хватило бы гибкости похлопать его в раздевалке по плечу и сказать: «Поезжай на три дня домой, выпей с женой по фужеру вина, поговорим после». А потом Максим несколько решающих мячей забил – с Нальчиком со штрафного и так далее. И поставить Паршивлюка на «Амкар» после двух ошибок с «Химками» тоже гибкости бы не хватило.

А там, с армейцами, дело было не в чьей-то вине. Но скажите – вправе ли был тренер ожидать от футболиста и капитана Титова лидерства? Это не означает, что он должен был каждый день в шесть утра приезжать в Тарасовку и в десять вечера из нее уезжать. Он не должен был всех шнурками друг к другу привязывать, чтобы объединить. Не нужно делать ничего искусственно, такие вещи должны происходить автоматически. А здесь у меня было ощущение, что они уже не происходят. То же самое касалось и таких опытных игроков, как Калиниченко и Моцарт. А Павлюченко, когда ему была доверена капитанская повязка, таким лидером сразу себя проявил…

В матче с ЦСКА почувствовал, что мне надо делать следующий шаг, принять решение. И что это – шаг необходимый, коль скоро собираюсь строить новую команду. И ранее задумывался над тем, что в том сезоне «Спартак» без Титова набрал больше очков, чем с ним. Но, естественно, не кричал об этом на всю ивановскую. Однако именно та игра против ЦСКА – и не только ее содержание, а еще и нюансы в реакции игроков до игры, после нее – стала для меня определяющей.

Вот потом играли матч с «Локомотивом», мы к перерыву 0:2 проигрывали. Многое не получалось, но ощущение, что футболисты хотят – было! И в раздевалке спокойно сказал:

– Ребята, вы хотите. Пока не получается. Но если будете так же хотеть во втором тайме – обязательно получится.

Когда вижу желание – как могу их ругать? И получилось. А с ЦСКА этого желания не было. Что не отменяет моих собственных просчетов при подготовке к той игре. Лично недоработал тогда. Предыдущую встречу мы проводили в Грозном, в два часа дня, при тридцати градусах в тени, на старом некачественном синтетическом поле. У всей команды уже в перерыве на ногах появились кровавые мозоли. У Ковальчука их, по-моему, было шесть или восемь. Первый тайм команда в порядке была, а после перерыва ног не чувствовала и проиграла.

Но дело даже не в этом. Мой просчет заключался в том, что футболистов, игравших на чемпионате Европы и к тому времени неделю тренировавшихся, не надо было на эту игру ставить. Они должны были подойти свежими к ЦСКА. И в тренировочный процесс после того «мозольного» матча надо было внести определенные коррективы. Не открою Америки, сказав, что любое поражение – это какая-то недоработка тренера. Но должно быть и отношение игроков. К таким матчам, как против армейцев, – тем более.

* * *

Я не первый и не последний тренер, вынужденный принимать решения, которые никому не нравятся. В том числе и мне самому. В «Спартаке» и у Бескова были такие случаи, и у Романцева. И неправильно рассуждать, что они к тому времени уже многое со «Спартаком» выиграли.

Сегодня ты занимаешь этот пост – главного тренера «Спартака». И независимо от того, сколько у тебя титулов, ты должен принимать решения, которые помогут команде развиваться и выходить на новый уровень. Если же думаешь только о себе – хорошо ли, красиво ли, поймут ли? – значит, ты не то место занял. Человек чувствует, что сначала он должен девять раз чемпионат выиграть или Кубок УЕФА завоевать? С таким менталитетом он даже первенство двора не выиграет.

Могут сколько угодно судачить, что это решение было принято Федуном, а мною лишь озвучено, – мне все равно. Отправить футболистов в дубль решил я, и только я. И только мне за это отвечать. А с Леонидом Арнольдовичем мы встретились уже постфактум, объяснил ему свою позицию. Содержание того разговора останется между нами, но мы час сидели и обсуждали, как из этой ситуации выходить. И ни с его стороны, ни с моей не было по отношению к людям негатива. Федун говорил: «Нужен прощальный матч – ради бога, устроим». А к решению моему отнесся так: вы – главный тренер, отвечаете за результат и имеете право на такие шаги.

Ни в одной фразе вы не почувствуете с моей стороны к Титову и Калиниченко негатива. Потому что его нет: отношусь к этим людям с большим уважением. Что не отменяет необходимости принятия трудного решения – ведь надо строить новое. И сказал им, что с сегодняшнего дня они будут во втором составе. А спустя пару недель поговорим.

Потом с ними встречался. Сам. Заметьте – не что-то через кого-то передавал. Они должны были видеть меня – и это опять же свидетельство моего уважения к ним. Как бы мне тяжело ни было им что-то в лицо говорить. Как и тогда, когда перед строем игроков объявил им об отправке в дубль. Не знаю, кстати, почему придается такое значение, что при всех это сказал. Что оскорбительного в игре за дубль? Я тоже там играл, и не только в качестве молодого, но и будучи ветераном. Это профессиональный спорт, где нет места сантиментам.

Есть великолепные стихи Андрея Макаревича: «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас». Знаю, что это тяжело. И не хочу, чтобы мир под меня прогибался – боже упаси! Но нужно оставаться самим собой и делать вещи так, как ты считаешь нужным – тут с поэтом полностью согласен.

Не люблю слово «если». Не должно его быть у тренера. Поэтому и не понимаю вопрос – осознавал ли тогда, что решением по Титову и Калиниченко лишаю себя права на ошибку и если оступлюсь, то мне не сносить головы? А если бы Веллитон не выстрелил? А если бы Павленко, которого вернул из «Шинника» и поставил на место Титова, не заиграл? Решая что-то, не имеешь права думать о «если».

При моем участии и Веллитон в команде появился (хотя, конечно, это была работа и тогдашнего скаута Дмитрия Попова, и решавшего технические детали Евгения Смоленцева), и Ананидзе, и Яковлева мы подтягивали… Тогда этого никто не замечал, а сейчас выясняется, что правильные были решения.

* * *

Возьмем Павленко. Легче было купить кого-нибудь за десять миллионов, но у меня был другой путь: дал молодому спартаковцу шанс заиграть, и этим шансом он воспользовался. Саша за полгода до сборной дошел, готовился к чемпионату Европы до последнего дня. Хиддинк случайного человека перед Евро не вызовет. Посмотрите на его тогдашнюю статистику и поймете это. А кто, если не мы, тренерский штаб «Спартака» (именно мы, а не я!), довели его за считаные месяцы от «Шинника» до сборной?

Кстати, о Хиддинке. Кто-то говорил о наших якобы разногласиях, когда я не хотел отпускать игроков на февральский сбор. Но недаром у нас с Гусом сохранились отличные отношения – он как профессиональный тренер прекрасно понимал, что имелось в виду. Это не Черчесов говорил, а главный тренер ФК «Спартак»! Нанятый на работу, чтобы представлять интересы «Спартака»!

Я забил в колокол, только узнав, что у них в Турции не будет игры. Нам оставалось всего ничего до матчей Кубка УЕФА с «Марселем». И выходило, что, уехав в сборную, игроки пропускали контрольный матч и не получали игровой практики. А мне нужно было знать, что у них силы в ногах на девяносто минут хватит. И если бы тогда не выступил против – получалось, что находился не на своем месте. Это не был конфликт, это была защита интересов своей команды. До сих пор не сомневаюсь, что поступил правильно. И с Хиддинком мы потом общались, и не раз.

А после Евро Павленко ввиду болезни у нас выпал. Как и Веллитон. Это были два наших ключевых игрока весной 2008-го: один – лучший ассистент, другой – первый снайпер. И мы одновременно и надолго лишились обоих! Ко всему прочему выбыл из строя еще и Майдана, который пусть до конца и не раскрылся, но обладал нужными команде качествами.

Потеряв этих троих, «Спартак» лишился скорости. И это, считаю, сыграло с нами в июле, в играх с ЦСКА и Киевом, роковую роль.

У нас и так-то в 2008 году качество игры было не ахти. И это можно было предположить. Последний матч Кубка УЕФА в 2007-м мы сыграли 19 декабря. 13 февраля – первая игра с «Марселем». Людям надо отдохнуть, потренироваться, форму набрать. А в январе – Кубок Первого канала! В результате первая минута матча первого тура с «Зенитом» – Ковач «ломается», и далее – травма за травмой…

Если брать очковый баланс, то шли мы нормально. Но изюминки, которая радовала бы глаз, у нас той весной не было. А летом часть игроков с Евро вернулась, а трое самых быстрых выбыли.

Команду постоянно критиковали. Один футболист мог на это спокойно реагировать, а другой – нет. К журналистам отношусь лояльно и знаю, что можно что-то написать, элементарно не зная, как все обстоит на самом деле. А на пресс-конференции этого рассказать не могу, поскольку это наше, внутреннее. Лучше завтра объясню самому футболисту истинную причину замены, чем сегодня объявлю о ней во всеуслышание. Потому что это – мой футболист. Но, поскольку отшучиваюсь и причин не объясняю, критика продолжается и даже усиливается. Замкнутый круг, а поделать ничего нельзя. Ведь у меня есть правило – публично футболистов не критиковать. Только внутри команды.

Думаете, не видел, что мы не играем так, как хотелось бы? Да видел прекрасно. Но, пусть ведущие игроки травмированы, больны, а результат-то давать надо. А с учетом имеющегося состава и тактику строить приходится. Пусть осторожнее, чем в 2007-м, но без Веллитона, Павленко и Майданы (да еще и у Быстрова спина постоянно болела) по-другому нельзя было. И в конечном счете очки-то мы давали.

Убежден, что все было бы нормально. Днем раньше, днем позже игра наладилась бы. Не люблю ждать, но и терпению тоже надо учиться. И мне, и всем нам. Но мы не умеем терпеть и не хотим видеть объективных причин. Хотя это – не оправдание. Все равно ты должен – особенно в «Спартаке». И ты знаешь это.

Критиковали меня еще и за то, что отправил Веллитона на операцию не в Германию, а в Бразилию, где его «залечили» до конца сезона. Но я-то знаю, что это – суперклиника, и нашего форварда должны были там поставить на ноги. Моцарта там же оперировали, так он через месяц, когда еще даже не планировалось, полностью готовый к тренировкам вернулся! И Жедер – то же самое.

Плюс к тому, восстанавливаясь после травмы дома, Веллитон должен был приехать к нам в отличном психологическом состоянии. Представляете: бразилец, который до 2007 года никогда не играл за границей, один на операции и реабилитации в Германии? Каким бы он к нам вернулся, даже если был бы здоров?

Веллитон поехал не к какому-то знахарю, а к профессиональному спортивному врачу, которому доверяет. А тот операцию на паховых мышцах провел неудачно. Наверное, так бывает. Не готов комментировать, поскольку не врач. Но, клянусь вам, мы не посылали его абы куда, он четко знал, куда едет. Однако не сработало – и всё. С любым человеком такое может случиться.

* * *

Многие спартаковские фанаты, что там скрывать, не поняли решения по Титову. Но у меня никогда не было боязни разговора с ними. И, кстати, после тех 1:5, когда Лужники кипели и атмосфера была накаленной, вышел к ним и сказал все, что мог.

Встречались мы и после принятия решения. В Томске, накануне игры, через три недели после матча с ЦСКА. Спокойно поговорили, и после нашей победы, 1:0, многие извинились за выкрики, баннеры и так далее. Некоторые, правда, остались при своем мнении. Но не все понимают, что я не могу выносить сор из избы. Не так воспитан, чтобы рассказывать болельщикам о том, что творится на нашей «кухне», и тем самым перетягивать их на свою сторону.

Старался отвечать максимально корректно, но не мог говорить откровенно, потому что на мне, извините, брюки, а не юбка! Короче, получался замкнутый круг – такой же, как и с журналистами. Выйти из него можно было только делами, то есть результатами. И ведь в чемпионате мы из четырех матчей после поражения от ЦСКА (кстати, во всех них капитаном был Павлюченко) не проиграли ни одного – две победы и две ничьи.

Но потом случился матч с киевлянами.

Нужно быть объективным: после такого поражения, как 1:4 дома от киевского «Динамо», спасибо тебе никто не скажет. И ты сам себе спасибо не скажешь – при всем желании.

Что произошло? Соперник в этот период оказался более подготовленным. Мы по-прежнему были без троих быстрых футболистов, многое определявших в игре. После гола, который забил на четвертой минуте Баженов, нужно было не уступать ни сантиметра, дать сопернику почувствовать, что мы, образно говоря, схватили его за горло. Не удалось. Пропустили в середине тайма ответный – и пошло-поехало. Не мы первые сыграли неудачный матч, не мы последние.

После матча был спокоен. И ни в какую отставку подавать не собирался. Иногда лучше проиграть 1:5 или 1:4, чем 0:1 или 1:2. Чтобы окончательно лишиться иллюзий и четко выбрать путь, которым идти дальше. Этот путь был выбран только мной. Надо было делать следующие шаги в строительстве новой команды. Но мне их сделать не дали. Хотя в чемпионате, повторяю, мы делили с «Амкаром» третье место и лишь на пять очков отставали от лидера – «Рубина».

Решение принял Валерий Карпин, заступивший к тому времени на пост генерального директора. И он, и Федун попрощались со мной нормально, уважительно. Цивилизованно расстались и с футболистами. На следующий день приехал в Тарасовку, собрал команду, сказал несколько слов. Поблагодарил, потому что хорошего было больше, чем плохого. Но был очень краток, ведь с того дня им надо было уже другого человека слушать.

Не думал о том, что увольнение Шавло и назначение Карпина могут по мне ударить. У тренера простая работа – выигрывать матчи, не надо ему ни о чем таком думать. Что касается Шавло, то не понимаю, когда говорят, что он меня лоббировал. Меня взяли в клуб, когда он был гендиректором – вот и все. Сначала на должность спортивного директора, потом – главного тренера. И всех этих российских выражений – «в связке» и так далее – не понимаю. Делал свое дело, а что и зачем происходило на более высоких этажах клубной власти, судить не мне.

С Карпиным в бытность игроками у нас были хорошие отношения. И в мою бытность спортивным директором мы встречались в Виго. Ужинали втроем – с Валерой и Димой Поповым. Так что никаких конфликтов между нами не было. А уж пришел ли Карпин с изначальным намерением поменять тренера или нет – знает только он, обсуждать догадки – это не ко мне. Расстались спокойно – и колкостями через прессу, если заметили, потом не обменивались.

Карпин говорил в интервью, что разговор получился сложным. Но когда человек приезжает объявить об отставке, разговор не может быть легким. Не каждый же день такое происходит. Ничего особенного не было. Мы не дискутировали. Он сказал, что решение принято, причина – отсутствие результатов. Все. А раз принято, то зачем обсуждать?

И обратите внимание: Титова Карпин не вернул, хотя такая возможность была. Так что, может, уважаемые болельщики, Черчесов не так уж и не прав был? Тогда уж будьте последовательны в своих оценках!

Мне понравилось, как Карпин отреагировал на уход Быстрова, сказав в интервью, что все равно пошел бы с Володей в разведку. И я бы пошел. Надо уважать решение другого. Сам я, будучи игроком, посреди сезона не ушел бы в конкурирующую команду, но его не осуждаю. Мы живем в сегодняшнем мире, который надо воспринимать как данность, – тут Карпин, безусловно, прав.

Мы с Валерой встретились в 2009-м на матче, посвященном пятидесятилетию Черенкова и Хидиятуллина. Играли в одной команде. Улучили минутку, отошли в сторону и нормально пообщались. С моей стороны никаких вопросов нет, с его – не знаю, но, надеюсь, тоже.

* * *

Если за что-то берусь, то готов к ответственности. В той ситуации, которая сложилась в 2008 году, не мог ответить за результаты сезона, потому что мне не дали доработать его до конца. За поражение от киевлян – да, отвечаю целиком и полностью. Надо быть утопистом, чтобы заявить, что я бы поехал на ответный матч в столицу Украины и мы победили бы, допустим, 5:1. Будучи адекватным человеком, этой глупости никогда не скажу.

А по чемпионату ответить мне, по большому счету, не за что – потому что не знаю, какое место мы бы заняли. В предыдущем стали вторыми – это мне известно точно. Ни об одном годе во главе «Спартака» не могу сказать: этот сезон – мой, спрашивайте меня за него от и до. И это единственное, что меня гложет.

Вместо меня пришел Лаудруп, команда стала собираться на домашние матчи в день игры. И тут же заговорили о том, что Черчесов на сборы сажал, и это плохо – за границей не сажают. И к каким это привело результатам?

Вы думаете, у меня в Австрии команда была на сборах? Никогда в жизни. Приезжали прямо на игру. И не потому, что там все профессионалы, а здесь любители. А потому, что в Инсбруке есть возможность за десять минут доехать от дома до стадиона. А к чему пришли в «Спартаке»? К тому, что при Карпине команда опять за день до матча стала садиться на сбор в Тарасовке. Кстати, на две ночи я вообще ни разу «Спартак» не запирал.

Вынужден вернуться к теме объективности оценок. В первом туре чемпионата-2009 «Спартак» Лаудрупа сыграл дома вничью с «Зенитом» – 1:1. Годом ранее в Питере против того же «Зенита», шедшего к победе в Кубке УЕФА, при мне завершили матч нулевой ничьей. Да, играли от обороны, но с тем «Зенитом» и при нашем составе по-другому результата было не достичь. Так вот, мы за ту игру получили в свой адрес в основном критику, а тут все начали восклицать: «Новый ”Спартак“!», «Суперкоманда!» И давай Черчесова на контрасте вспоминать. Прошло четыре тура, Лаудрупа уволили, и о новом «Спартаке» никто почему-то не вспоминал. Хотя и Алекс пришел, и Веллитон был здоров.

Лобановский правильно говорил: «Коллективной ответственности не бывает, коллективной бывает только безответственность». И ты должен отвечать как за свои ошибки, так и за все хорошее, что сделал. Но как можно прийти к окончательным выводам, если полного сезона так и не отработал?

После отставки смотрел футбол, систематизировал впечатления и знания, ездил на международные тренерские семинары. Надо было развиваться. До сорока лет работал без перерыва – можно было два года и не поработать. Зато получил возможность оглянуться, проанализировать сделанное и несделанное. Самой большой ошибкой было бы сразу после «Спартака», толком не отдышавшись, принять команду. Хотя телефон звонил… Но, не разобравшись со старым багажом, браться за новое дело нельзя. Люди же хотят, чтобы ты был на сто процентов перевооружен.

Каким вижу ближайшее будущее «Спартака»? В профессиональном футболе ответа на этот вопрос быть не может. Приводил в пример футболистам профессиональный бокс, особенно в тяжелом весе: тебе все кажется радужным, но «лампочка» в глазах может выключиться в любую секунду. И в футболе – так же. Нельзя, чтобы тренеру все хотя бы на секунду показалось радужным.

За любую команду, которую покинул, переживаешь. Но для меня «Спартак», в котором провел в общей сложности четырнадцать лет, – нечто гораздо большее. Это моя родная команда. И не важно, кто тренер, кто игроки, любят меня болельщики или нет. Это «Спартак»!

В зеркало смотрю, не опуская глаз, – значит, и внутри ощущаю себя спокойно. Судьба есть судьба. Пять раз в «Спартак» приходил – даст бог, и в шестой однажды приду.

И добьюсь большего, чем в пятый. Потому что буду сильнее.

* * *

За дюжину лет, прошедшую с того разговора, шестого пришествия Черчесова в «Спартак» не случилось. Но что-то мне подсказывает, что выход возглавляемой им сборной России в четвертьфинал ЧМ-2018 компенсировал эту незадачу.

Из молодого тренера, для которого «Спартак» стал первой работой в РПЛ, он превратился в уже почти аксакала. Тогда ему было сорок семь, теперь – пятьдесят девять. За спиной – «Жемчужина-Сочи», «Терек», «Амкар». «Динамо» с шестью победами в шести матчах группового турнира Лиги Европы. Варшавская «Легия», с которой он сделал золотой дубль, приняв команду на десятом месте в чемпионате Польши. Сборная России с распевавшейся всеми песней «Ты просто космос, Стас!» после того, как прошли в 1/8 финала Испании. Она же, сборная, с выходом на следующий Евро, переносом турнира на год из-за ковида и неудачей на нем. Отдышавшись, сейчас он работает в «Ференцвароше», с которым в первом же сезоне успел выиграть чемпионат и Кубок Венгрии.

Из «Спартака» он извлек вполне конкретные уроки. Понял, например, что ему там не хватило надежного штаба, на который можно положиться и в котором каждый четко понимает свою роль. Уже перед следующей работой провел собеседования – и получил штаб, с которым трудился и трудится во всех последующих командах: первый помощник Мирослав Ромащенко, тренер вратарей Гинтарас Стауче, тренер по физподготовке Владимир Паников. Периодически к ним присоединяется кто-то еще, но эти трое – с Черчесовым железно. Все они – тоже спартаковцы.

Пока в «Спартаке» играет большую роль Зарема Салихова, о возвращении Черчесова не может быть и речи – она не скрывала негативного отношения к властному кавказцу. И в интервью Ксении Собчак по поводу его возможного прихода отрезала:

– Только через мой труп!

Станислав Саламович в ответ усмехался в усы:

– Не хочу, чтобы там один человек руки на себя наложил. Детей оставить без мамы. Зачем?

Абсолютно не представляю себе их, взаимодействующих в рамках одной структуры. Разные культурные коды. Чтобы Черчесов позволил Салиховой что-то себе продиктовать? Страшно даже это представить. Чтобы Зарема молча на все смотрела? Тогда это будет не она. Взрыв в случае такого замыкания произошел бы стремительно.

Что ж, с возвращением в родной клуб пока придется повременить; есть и много других команд и стран. Большинство наших тренеров боятся нос высунуть за границу – в том смысле, чтобы там работать в более или менее приличных чемпионатах. Да их там и не ждут. Черчесов с Леонидом Слуцким – исключения. И если второй скорее тестировал себя и познавал новое, то первый приходил, чтобы давать результат. И давал.

Черчесова можно не переносить. Можно не признавать его особенного русского языка – он не использует сам и запретил журналистам при нем употреблять слова «товарищеский» (применительно к матчу), «проблема», «ошибка», «беспокоит», «бояться» и многие другие. Можно не принимать его манеру отвечать на пресс-конференциях. Но отказать ему в профессионализме, железном характере и умении держать удар в сложнейших ситуациях не сможет никто.

А люди проницательные за внешними проявлениями и, возможно, раздражителями видят умение учиться на своих ошибках (простите, Станислав Саламович, просчетах). Видят терпение, знание того, как нужно аккуратно подводить игроков к составу, а не бросать в топку. И еще – последовательность, безукоризненную внутреннюю дисциплину и умение очень ясно доводить до игроков свои идеи, что бы ни говорил Егор Титов по этому поводу. И способность объединять персонал команды, делать так, чтобы тот верил ему не на сто, а на миллион процентов…

Без всего этого не было бы никакого четвертьфинала домашнего ЧМ – работы высшей категории сложности с максимально возможным давлением, от которой недолго и с ума сойти. Когда многие, в том числе очень известные люди, истерически гнали Черчесова в отставку и пророчили чудовищный провал за день (!) до начала турнира. Потом пришлось, как теперь говорят, переобуваться на лету…

Если Черчесов когда-нибудь вернется в «Спартак», то это будет уже матерый тренер, а не тот, что в самом начале этой части карьеры возглавил красно-белых. От такой работы никто из своих, красно-белых, не способен отказаться – и никто не может объективно себя оценить и остановить.

Из «Спартака» в 2008 году болельщики провожали его, мягко говоря, без почестей. Хотя в предыдущем сезоне команда играла здорово – так же властно, как ведет себя сам Черчесов. Но такова тренерская доля: сегодня ты оступился, не выиграл чемпионат, завтра отправил в дубль народных кумиров, и ты – враг. Тем более что специфическое обаяние, на которое клюют болельщики, умение найти для них слова и формулировки, способные превратить поражение чуть ли не в победу, – признаем, не самые сильные черчесовские стороны.

«Стани, Стас, Саламыч» (так называется отличная книга Ивана Жидкова о Черчесове) – из тех, кто берет не словами, а делами. Серьезной и последовательной работой. Он научился этому, с изумлением глядя на то, как пашет на тренировках великий вратарь Дасаев, – и впитал, и перенес в новую профессию.

И я все-таки очень хочу, чтобы однажды круг замкнулся и Черчесов снова возглавил «Спартак». И чтобы владельцы дали ему возможность строить и обтесывать, а не заставляли бы собирать картошку весной.

Есть в американской спортивной прессе термин – ”no-nonsense coach“. Тот тренер, который не мыслит завирально-романтическими категориями, недоступными для понимания спортсменов, а тот, который жестко, но просто доводит для них понятные и земные требования.

Черчесов – из таких. Ему не нужно, чтобы его любили. Ему нужно, чтобы выходили на поле и показывали то, над чем работали всю неделю.

И – побеждали вопреки всему. Хоть бы и выгрызали. Может, этот подход и не вполне соответствует красно-белой классике Бескова – Романцева. Но кто сказал, что тренеры должны быть одинаковыми?

Тренеры должны быть собой. А тренеры из бывших вратарей другими просто не могут быть. Даже если Черчесов и говорит, что он давно уже не голкипер.

Валерий Карпин

«”Привез“ решающий гол и расплакался в раздевалке. Подошел Черенков: ”Валера, знаю, что ты нам еще поможешь“»

Совмещение постов гендиректора и главного тренера команды уровня «Спартака» – нечеловеческая нагрузка. Убедился в этом за те два месяца 2010 года, когда пытался договориться с Валерием Карпиным об интервью для первого издания «Спартаковских исповедей». Его рабочий день, длившийся часов по 18–19, вызывал во мне ужас. Как на все это хватает сил, времени, эмоций?

Тогдашний пресс-атташе «Спартака» Леонид Трахтенберг, с которым мы пятнадцать лет проработали в «Спорт-Экспрессе», оказывал мне максимально возможную помощь. Но уже казалось, что не спасет и она. По его словам, Карпин прекрасно понимал, что разговор для книги не терпит суеты. Вот только вся его нынешняя жизнь – это безостановочная суета.

– У Олега Романцева была такая же нагрузка? – спросил я Трахтенберга, работавшего спартаковским пресс-атташе и в девяностых.

– Все-таки поменьше, – подумав, ответил он.

Я вспоминал, как пахал Карпин-игрок – и не удивлялся ничему. Учение Чарлза Дарвина об эволюции на примере футбола воплотилось именно в нем. Прекрасно помню, каким был Карпин в 1990 году, когда перешел из воронежского «Факела» в «Спартак» – дико старательный, сумасшедше работоспособный, но деревяшка же деревяшкой! Болельщики иначе как «Буратино» его тогда не называли.

А потом вдруг с удивлением стали обнаруживать, что Золушка стала превращаться в принцессу. Потому что Карпин слушал Олега Романцева – и, чтобы соответствовать его требованиям, работал, работал, работал.

В 1992-м, когда спартаковский состав радикально изменился и Карпин был одним из немногих оставшихся, вдруг выяснилось, что он – уже в лидерах команды. И способен не только перепахивать родную правую бровку, но и создавать голевые моменты, и завершать их. В двух блистательных победах над «Ливерпулем» в Кубке обладателей кубков осенью 1992 года и еще двух – над «Фейеноордом» весной 1993-го Карпин наряду с Пятницким, Онопко и Радченко был безусловно стержневой фигурой.

Не знаю другого футболиста, который с большей убедительностью доказал бы, что в искусную тонкую игру сначала Бескова, а потом Романцева способны встроиться не только природные гении футбольной мысли, но и простые парни из провинции – с небольшим набором нужных качеств, но зато умеющие внимательно слушать и выполнять то, что им говорят. И на этом – расти.

Карпин вернулся в «Спартак» спустя пятнадцать лет после отъезда в Испанию. Уезжал многообещающим полузащитником, покорил Пиренеи, а вернулся сперва генеральным директором, а затем главным тренером. Последнее и стало его судьбой. Чего молодой и дерзкий тренер, популярный среди болельщиков, но воспринимавшийся в то время со скепсисом среди многих специалистов, еще не знал ранней зимой 2010-го, когда мы все-таки побеседовали.

Одиннадцать с половиной лет спустя тот разговор (теперь – с главным тренером сборной России) продолжится и превратится во вторую часть этой главы. Но пока перенесемся в последний день перед кратковременным отпуском, 15 декабря 2010 года, когда у 41-летнего тренера-гендиректора в одиннадцать вечера закончилась очередная деловая встреча.

* * *

Не буду лукавить, говорить, что за «Спартак» стал болеть с первых лет жизни. Дети в этом смысле чаще всего идут по стопам родителей, а мой папа переживал за «Торпедо». Лет в семь-восемь брал с него пример, но потом это ушло – в подростковом возрасте уже не болел ни за кого. Все равно в эстонской Нарве, где мы жили, регулярно смотреть матчи той или иной команды было невозможно. Так что в основном наблюдал по телевидению за всеми советскими командами, участвовавшими в еврокубках. И детская мечта была – попасть в сборную СССР, а не в какой-то конкретный клуб.

Где-то читал – якобы после финала турнира «Кожаный мяч» в Ереване великий спартаковец Сергей Сальников сказал, что из меня получится хороший футболист. Но лично мне он этого не говорил, так что подтвердить достоверность этой истории не могу. Зато скажу другое: до двадцати одного года, пока не попал в «Спартак», в настоящий футбол не играл. Но время, допустим, у Валерия Овчинникова в таллинском «Спорте» или у Анатолия Полосина в воронежском «Факеле» не прошло для меня даром.

А тому, что на поле надо не только бегать, но и думать, меня научил Олег Иванович Романцев. Сто процентов моего понимания футбола – от него. До перехода в «Спартак» о многих вещах понятия не имел, причем не только в атакующем, но и в оборонительном плане. Все знают, с каким удовольствием «Спартак» всегда играл в «стеночку», – но именно у Романцева я научился и тому, как надо играть против «стеночки».

У Овчинникова же упор делался совсем на другое. Мне тогда повезло – согласно положению о соревнованиях в каждой команде второй союзной лиги обязательно должен был играть футболист не старше восемнадцати лет. А потом Валерий Викторович «отмазал» меня от службы в армии, и «воевал» я в том же самом «Спорте». Не всегда, правда, на футбольных полях – однажды он для профилактики меня на месяц в воинскую часть сослал. Но и это было отдыхом на Гавайях по сравнению с тем, что происходило на предсезонных сборах.

Каждый год во время предсезонки он торжественно объявлял: «А теперь поедем на две недели в Освенцим!» Под Освенцимом подразумевался Цахкадзор, высокогорная база олимпийской сборной СССР по легкой атлетике. И мы могли пробегать в тамошнем манеже по шестьдесят-семьдесят кругов. Каждый – триста метров. Ладно бы еще на воздухе – может, и полезно продышаться к сезону. Но по манежу?! Легкоатлеты нас спрашивали:

– А вы, парни, из какого вида спорта будете?

– Футбол.

У них глаза на лоб лезли: с мячом нас они не видели. Мяч за эти две недели нам бросали два-три раза, да и то после кросса и в снегу по колено. В первых матчах сезона мы любого соперника затаптывали. Но потом команды, набиравшие форму не такими экстремальными методами, прибавляли, и мы привычно опускались вниз.

* * *

Где меня разглядел Романцев – не знаю. Скорее всего, кто-то ему просто сказал, что играет в «Факеле» парень, вроде неплохой. Лично я общался с селекционером «Спартака» Валентином Покровским, который меня и пригласил.

Причем условия, которые мне предложил «Спартак», были аж втрое хуже, чем в «Факеле». Воронежская зарплата – сто восемьдесят рублей плюс хорошие премиальные. В «Спартаке» же предложили стандартную ставку инструктора по спорту (профессии «футболист» тогда же официально не было) – шестьдесят рублей. Но сомнений, стоит ли переходить, не испытывал никаких. В двадцать один год, если нормально к жизни относишься, деньги у тебя не могут быть на первом месте. Где престижнее играть – в «Факеле» или «Спартаке»? То-то и оно.

В Воронеже, кстати, играл вовсе не правого, а левого полузащитника. Весь правый фланг был оккупирован братьями Морозовыми, которые в девяностых годах играли заметную роль в камышинском «Текстильщике». Рабочая нога у меня была правая, но покойный тренер Полосин – к которому, кстати, отношусь с большим уважением – отрядил меня налево. Справа тоже выходил, но редко.

У Романцева есть дар разглядеть в футболисте то, что тот сам в себе не видит. Играл же Игорь Ледяхов в «Роторе» на позиции либеро, и кто, кроме Олега Ивановича, мог знать, что его настоящее место – под нападающими? У меня та же история. Ни в какой спартаковский футбол в «Факеле» не играл. Игровым интеллектом, техникой не отличался – школы-то не было. Действовал, повторяю, на левом краю. Почему Романцев увидел во мне перспективу и поставил справа? До сих пор удивляюсь.

Пригласить Олега Ивановича на роль тренера-консультанта было моей идеей, когда меня назначили главным тренером «Спартака». Вот как только назначили – сразу и пригласил. Общались и после игр, и после тренировок: в неделю это происходит два-три раза. Какой-то жесткий график, согласно которому Романцев должен был приезжать в Тарасовку в определенные дни, конечно, не расписывали. Но для того чтобы извлекать пользу от общения с ним, это и не было нужно.

Обсуждали абсолютно все – и тренировочные упражнения, и способы донесения до игроков определенных нюансов, и действия отдельных футболистов. Не думаю, что стоит конкретизировать, но в нашем общении закрытых тем не было. На сборы Романцев не ездил, однако в разработке их плана участвовал. Если сравнивать мой тренировочный процесс с тем, что был у Олега Ивановича в годы моей игровой карьеры, то они совпадали процентов на сорок. Многое почерпнул и в Испании.

Меня удивляло, что Романцев давно не работал самостоятельно. Но, наверное, тут все шло от него самого. Он не горел таким желанием.

* * *

Матч в «Олимпийском» против ЦСКА в 1990 году для меня – колоссальное воспоминание. Ощущал себя как в полусне. Никаких предчувствий не было. Как не было и игр подобного уровня в моей карьере до того – во-первых, крытая арена, во-вторых, зрителей под завязку. С той минуты, как Романцев сказал, что выпустит меня на замену, для меня все стало как в тумане.

Мало кто об этом помнит, но до того, как отдать две голевые передачи, я в определенной степени «привез» гол в наши ворота. Вышел при счете 3:3, потерял мяч в центре поля, последовали две-три передачи – и вот мы уже проигрываем.

Первая мысль: все, надо отсюда уезжать. К счастью, времени раскисать не было, и я полностью включился в игру. Навесил один раз – защитник армейцев Фокин срезал мяч в свои ворота. Навесил второй – Родионов забил победный мяч. И вдруг трибуны стали скандировать: «Валера Карпин!» Борис Поздняков, помню, смеялся тогда в раздевалке:

– Десять лет в «Спартаке» играю и ни разу своей фамилии с трибун не слышал. А тут на пятнадцать минут парень вышел – уже поют!

А вот сказал ли мне тогда что-то Романцев – хоть убей, не помню. Говорю же, все было как в тумане.

В следующем туре играли в Одессе с «Черноморцем». Проиграли 0:1 – и единственный гол в том матче из-под меня забили. И кто же? Илюша Цымбаларь, с которым мы вскоре окажемся в одной команде! У меня был приступ отчаяния. Честно говоря, даже расплакался после матча. И тут Федор Черенков, добрая душа, подошел и сказал:

– Не плачь, Валера, знаю, что ты нам еще поможешь.

Представляете, что для меня значили такие слова?

Черенков рассказывал, что я помог ему с покупкой квартиры. Но помог не я лично, а клуб «Спартак». За это надо больше благодарить Леонида Арнольдовича Федуна.

Матч с «Черноморцем» был не единственным случаем, когда плакал в связи с футболом. Не считаю, что нужно стесняться мужских слез, если ты как игрок по-настоящему переживаешь происходящее. Плакал и после памятного матча 1999-го Россия – Украина, и после проигранного «Спартаком» в 1993-м полуфинала Кубка кубков в Антверпене.

Лучшего шанса выиграть еврокубок у нас не было никогда – ни до, ни после. И нельзя списывать всю вину на судью – хотя пенальти он дал «космический». Все-таки и сами мы тогда сыграли далеко не идеально.

Перед этим в том еврокубковом цикле у нас были очень запоминающиеся матчи – и с «Ливерпулем», и с «Фейноордом»[14]. У британцев тогда был звездный статус, там играли такие люди, как Гроббелар, Макманаман. И победа 4:2 в Лужниках, когда мне удалось забить с очень дальней дистанции, чуть ли не с центра поля, была одним из самых ярких событий в моей спартаковской карьере.

А домашней игре с «Фейеноордом» предшествовали интересные события. Играть изначально должны были в Лужниках. Приезжаем на стадион – и милиционеры при въезде на территорию сообщают нам, что игры не будет! Поначалу мы были в шоке. Все-таки, до конца не веря, добрались до арены, вышли на разминку, пощупали то, что называлось полем. Болото было то еще. Перенос был правильным – тем более что мы выиграли.

Играли на «Торпедо». У меня после катавасии с переносом поднялась температура. Когда вернулись из Лужников в Тарасовку, было 37,5, утром вроде все вошло в норму, а после матча приезжаю домой – бац! – 38. Так что забивал два мяча, получается, с температурой. На тот матч приехал президент России Борис Ельцин, и в раздевалке после игры поздравлял нас, и мы фотографировались на память.

Жаль, проиграли потом в Антверпене – и этот снимок не стал фотографией будущих победителей Кубка кубков…

* * *

Мне посчастливилось застать Николая Петровича Старостина, портреты которого висят сейчас у меня и в кабинете в клубе, и в номере на базе. Он приходил на установки к Романцеву и не раз рассказывал притчу, которая мне запомнилась.

Один жокей, рассказывал Старостин, во время скачек пришел к финишу вторым. Когда все закончилось, засунул руку в карман – а там ключи от квартиры. И подумал: «Вот из-за чего я проиграл!» Говорил это Николай Петрович к тому, что в футболе важна каждая мельчайшая деталь. Звучало очень убедительно.

Настоящим спартаковцем почувствовал себя далеко не сразу. Весь первый сезон было ощущение, что это – не мой уровень. Тяжело приходилось и в играх, и на тренировках, когда кто-то за ошибки «пихал». Тот же Романцев. Игроки, в том числе и я, боялись его уже тогда. И для тех времен, практически советских, это было нормально.

Только в 1992 году, то есть на третий сезон своего пребывания в команде, у меня появилась уверенность в себе. Анатолий Бышовец впервые вызвал в сборную СНГ на товарищеский матч с Англией – и хоть вышел только на пятнадцать минут на замену, вернулся в клуб уже с ощущением, что я – игрок «Спартака». А до того, даже когда были матчи с «Наполи», «Реалом» и мы выигрывали – такого чувства не было.

В 1992-м игра пришла к нам не сразу. Результат был, но полгода мы не играли, а мучились на поле, в чем полностью отдавали себе отчет. Потом многие связали улучшения с тем, что Романцев поменял местами Пятницкого и Ледяхова. На мой взгляд, это упрощение. Как одна из причин – наверное, да, но главное – у нас было много новых игроков, и ближе к осени мы наконец-то сыгрались.

В следующем сезоне поменялся президент клуба – им стал Романцев. Не могу сказать, что я был инициатором собрания команды, после которого прежний президент Юрий Шляпин подал в отставку. То, что никогда не молчал, – правда. Чем-то – но чем именно, сейчас уже не помню – мы тогда были недовольны, и я действительно выступал. Но что «замутил» все это один – нет.

Воспоминаний от двух побед в финалах Кубка над ЦСКА осталось немного. В 1994-м во время игры получил травму, меня заменил Дима Аленичев, который и забил решающий пенальти. Меня беспокоило, что из-за этого повреждения не смогу сыграть на чемпионате мира, но успел восстановиться.

В Испанию уехал как раз после ЧМ-94. Но версия, что «Реал Сосьедад» заметил меня после двух голов «Барселоне» в Лиге чемпионов, неверна. Точно знаю, как все было. Главный тренер команды из Сан-Себастьяна Джон Тошак обратил на меня внимание еще во время наших игр с «Ливерпулем». Он когда-то там работал, у него остались связи, и те матчи он смотрел. А потом уже просто следил за моей игрой.

* * *

О том, чтобы стать тренером, совершенно не задумывался. Будь иначе, получил бы тренерскую лицензию в Испании, благо времени на это было предостаточно. Когда закончил карьеру, с футболом решил порвать – слишком от него устал. Три-четыре года отдыхал, занимался другими делами – в частности, строительным бизнесом. Потом фирма уже работала без меня, все шло своим чередом, мое присутствие там не требовалось.

Видимо, когда последовало предложение из «Спартака» стать генеральным директором клуба, по футболу уже соскучился. Иначе в Москву бы не поехал. Впрочем, нет, неправильно выразился – ведь так совпало, что я как раз находился в Москве. Естественно, раздумывал – такие предложения не принимаются сразу. Решающей для меня стала встреча с Федуном, на которой я хотел прояснить для себя многие вопросы. Что могу в этой должности, а что нет? Каковы мои права и обязанности? Зачем я вообще в этой роли нужен? Если бы меня рассматривали как свадебного генерала и требовалось тупо исполнять чужие распоряжения – работать не стал бы. Но Леонид Арнольдович гарантировал мне достаточную степень самостоятельности.

Пожалуй, не очень корректно было бы рассуждать, какое впечатление произвел на меня владелец клуба. Если начну хвалить – это будет рассматриваться как лесть, а ругать собственного работодателя – тем более неправильно. Скажу одно: сразу увидел, что это абсолютно нормальный и адекватный человек, в чем потом многократно убеждался. Если честно, ожидал худшего.

Говорят, Федун был очень доволен тем, что за первые месяцы работы я резко сократил платежную ведомость клубного офиса. Как отреагировал председатель совета директоров – не знаю, но то, что сократил – правда. Многие службы в «Спартаке» были раздуты.

Изначального намерения увольнять Станислава Черчесова не было. Но потом, когда посмотрел на состояние команды – съездил на базу, пообщался с игроками, с самим Стасом. Естественно, анализировал и разговаривал с людьми на тему известной истории с Титовым, Калиниченко и Моцартом. Кстати, до сих пор у меня нет однозначного мнения, правильное ли Черчесов принял тогда решение или нет. Но то, что в связи с этим в команде была нарушена иерархия – точно.

Тогда, помню, сказал в интервью, что у меня волосы на голове зашевелились. Имел в виду – от обстановки в команде. От отсутствия контакта между тренером и футболистами. Контроль со стороны Черчесова как раз был – возможно, даже чересчур жесткий. Но контакта – не было, и эта ситуация показалась необратимой. Поэтому и было принято решение о его отставке. Правильным ли оно было? Как говорится, все, что ни делается – к лучшему.

Титова не вернул, хотя возможность – да, была. Просто его уход из команды уже произошел. Да, решение принял Черчесов. Однозначно – он. Но коль скоро его не остановили, то возвращать Егора было бы неправильно.

* * *

Микаэля Лаудрупа выбрал, во-первых, потому что это тренер с европейским подходом. А во-вторых – потому что он исповедовал тот футбол, в какой должен играть «Спартак». Если бы у меня не было такого впечатления, то мы бы не остановили свой выбор на датчанине. Восстановление стиля игры «Спартака» было одним из главных требований при выборе нового тренера.

Не сказал бы, что мы были хорошо знакомы до его прихода. Да, не раз играли друг против друга в Испании – но футбольным полем наше знакомство и ограничивалось. Мы с Ледяховым и Поповым могли говорить с Лаудрупом на одном языке, и, конечно, это отразилось на его решении поехать в Россию. Но никаких контактов до «Спартака» у нас не было.

И, конечно, никак не мог предположить, что Лаудруп не будет полностью отдаваться работе. Возможно, его расслабила мысль, что это – не чемпионат Испании, а турнир более низкого уровня. И здесь пройдет работа не на максимуме.

Полностью согласен с Владимиром Быстровым, который говорил в интервью о равнодушии и отстраненности Лаудрупа. И решение о его увольнении принял не на основании неудачной игры «Спартака» в стартовых матчах сезона. Видел все, что происходит в команде, был на всех зимних сборах команды, и такое решение напрашивалось.

Думаю, решение Лаудрупа собирать игроков на базе только в день матча было неверным. Российские футболисты – не такие профессионалы, как игроки за рубежом. Говорил Микаэлю о своем видении, но подобные решения принимает только тренер.

Что касается победы над ЦСКА осенью 2008-го, когда была прервана долгая безвыигрышная серия, то на одну игру может собраться любая команда. Фундамента под этим успехом не было, что и доказали последующие матчи.

Последней каплей для отставки Лаудрупа стала его отстраненность от футболистов и, скажу даже, недобросовестное выполнение тренерских обязанностей.

Инициатива уволить Лаудрупа принадлежала мне. Но, естественно, генеральный директор не может решать такие вещи в одиночку. Мы обсудили вопрос с главным акционером и приняли совместное решение.

Естественно, при этом не произносил слов: «Хочу сам тренировать». Просто в процессе разговора возник вопрос: «А кого?» И было сказано:

– Ну, давай ты начни, а там посмотрим…

Отвечаю:

– Давайте.

Правильно ли в принципе, что топ-клуб страны тренирует человек без малейшего опыта такой работы? У меня просто не было времени подумать об этом. Все произошло очень быстро. Сразу был матч, мы его выиграли. И – пошло-поехало.

Ничего сверхъестественного в совмещении постов нет, эта модель общепринята, к примеру, в английских клубах. Главное ее преимущество – нет размытой ответственности. Как тренер не мог пожаловаться на то, что кто-то не привез мне игроков, которые были нужны, или на то, что команде забронировали плохой отель или авиарейс в неудачное время. Потому что за все это сам же и отвечал как генеральный директор.

Да, это требовало времени и сил. Иногда накапливалась усталость, хотелось спать – но надо было, допустим, с базы ехать в клуб. Это личные ощущения, никак не влиявшие на работу. Обычное время сна – пять-шесть часов, а более или менее отоспаться удавалось на сборах. Жаловаться по поводу недосыпа мне в голову не приходило: как говорится, взялся за гуж – не говори, что не дюж.

Не жалею и о том, что променял тепло и комфорт Испании на стрессы спартаковской работы и российский климат. Во-первых, жалеть вообще ни о чем нельзя, коли решение принято. Во-вторых, у меня просто не было времени об этом задумываться. А в-третьих, хоть и говорят: «Никогда не говори никогда», в Испанию, думаю, уже не вернусь.

Недаром все наши ребята, игравшие там одновременно со мной, постепенно возвращались. Потому что работать надо. В российском футболе есть спрос на людей с европейским опытом. А там, в Испании, и своих хватает.

Минус был один – выкуривал пачку сигарет в день. В Испании было значительно меньше.

Почему не позвал к себе в ассистенты Онопко и Мостового? С Витей разговаривали, но он тогда не смог – у него была работа в РФС. А потом у меня уже были помощники. Их набираю не по дружбе, а по профессиональным качествам. В случае с Мостовым это тоже сыграло свою роль. Мы много лет играли вместе – сначала в «Спартаке», потом в «Сельте», но не назвал бы нас с Сашей друзьями, скорее хорошими знакомыми [15].

Первую фразу, которую сказал команде после назначения главным тренером, признаться, не помню. Зато помню, что довольно долго привыкал к обращению «Валерий Георгиевич».

На первых порах задавался вопросом, чему могут научить в ВШТ. После учебы могу сказать, что знания, полученные там, нужны. Они действительно помогают. В частности, мне показалась очень познавательной лекция по психологии футболистов.

Суеверным за время тренерской работы не стал. Мне приписывали это в связи с красным пластырем, который я держал в руках во время матчей, – но он просто, как говорится, для моторики рук, этакое средство от нервов. Что же касается смены джинсов на цивильный костюм, то это было следствием спонсорского контракта с фирмой Henderson.

Вспыльчивость, которую когда-то назвал своим главным недостатком, в тренерской работе иногда мешает. Но порой, наоборот, помогает. Например, чтобы в раздевалке завести команду. И если говорить о каких-то моих резких высказываниях, то в общении с игроками это создает трудности в наименьшей степени.

А вот с журналистами… Ну, сказал после матча с «Динамо»: «Игра была равна, играли два…» Слышал высказывания, что тренер не должен позволять себе так говорить. Но давайте послушаем все, что звучало о содержании той игры из других уст. Смысл-то был тот же! Да, может, сама фраза получилась жесткой, но соответствовала действительности. Единственная публичная реплика, о которой действительно жалею, касалась судьи Петтая [16]. Это было лишнее, что я позже и признал.

* * *

Разве может кто-то знать точно – стали ли бы мы чемпионами в 2009 году, если бы Владимир Быстров не ушел в «Зенит»? Никто не может. Но то, что на золото было бы больше шансов – да. Он со мной разговаривал, получив предложение. Конечно, посоветовал остаться, сказал:

– В «Зенит» ты всегда успеешь…

Думаю, что сам в такой ситуации поступил бы по-другому. Но бить себя кулаком в грудь и говорить: «Да я, да ни за какие деньги!» – не буду. Поскольку, чтобы говорить наверняка, нужно самому оказаться в шкуре этого человека. А у него и родители там живут, и другие нюансы есть. Так что никто от меня не услышит обвинений в адрес такого-сякого Быстрова. То же самое, кстати, касается истории с поцелуем Онопко эмблемы ЦСКА. Не был в это время и в этом месте – вот все, что могу сказать. И – никаких оценок. Обещал, что свою заслуженную серебряную медаль за прошлый год Володя получит. И он ее получил. По крайней мере, мы ее отправили по назначению. Каким именно образом – не скажу.

По-прежнему убежден, что в России нужно вводить такую же систему, как в Испании: если футболист выходил на поле в пяти матчах чемпионата, до конца первенства он сменить клуб уже не может. Благодаря этому там работает спортивный принцип. Да, коль скоро его у нас нет, то мы и играем по общим правилам. Но в целом, считаю, систему надо упорядочивать. И снова подписался бы под своими словами, что за тридцать миллионов даже Данни бы не купил – как бы здорово он ни сыграл в том сезоне. Потому что на эти же деньги мы провели летом всю селекцию, весьма масштабную.

Могли ли потратить те же деньги зимой? Могли. Вопрос – на кого. Тогда невозможно было купить тех игроков, которые пришли к нам спустя полгода. Поэтому считаю, что все было сделано своевременно.

В ситуации с возможным приобретением Романа Павлюченко, полагаю, мы сделали все возможное. Но если «Тоттенхэм» его не продавал, не выкрадывать же его! Что же до отъезда Ромы в Лондон в 2008 году, то подтверждаю, что особого желания у него не было. В «Спартаке» его все устраивало, и к перспективе смены страны он относился с опаской. По моему же мнению, такой случай упускать нельзя.

– Если ты хочешь вырасти и почувствовать, что такое настоящий футбол – надо ехать.

Слухи о том, что мы продали Павлюченко в «Тоттенхэм», чтобы он не перешел в «Локомотив» – неправда. Если бы мы не захотели отпускать его в «Локо» – как бы он при действующем контракте со «Спартаком» там оказался?

* * *

Ошибки первых двух лет были, но о них расскажу сам себе. Выносить это на публику смысла не вижу. Как не вижу и ничего общего в неудачных концовках двух чемпионатов. Разные обстоятельства, разные соперники, разные матчи. На уровне той же Лиги чемпионов, считаю, необходима удача, которая сопутствовала нам в выездном матче с «Марселем». А вот дома ее не было. Назначь судья пенальти при счете 0:1 – и все могло повернуться иначе.

Сейчас можно говорить что угодно о том, ошибся ли с Джанаевым, продолжая ему доверять весь первый круг. После драки кулаками не машут. Но те, кто вспоминает его оплошности, забывают, что в том сезоне до матча с «Аланией» он играл хорошо.

Неудачную игру в первом круге чемпионата-2010 объясняю тем, что у нас не было Быстрова, а также тех Алекса, Веллитона и Яковлева, которые играли годом ранее. Что в это время было с тем же Алексом, он и сам не знает, мы не раз говорили на эту тему.

Было и такое, что думал об отставке. Например, после нулевой ничьей в Москве с одноклубниками из Нальчика, или после 2:5 от «Алании». И появлялись эти мысли прежде всего из-за отношения футболистов к своим обязанностям. Лично для меня самые принципиальные соперники – те же команды, что и для наших болельщиков. «Зенит» и ЦСКА. Но в команде вообще не обратили внимания на то, что мы прервали беспроигрышную серию «Зенита». Просто были рады, что питерцев обыграли. Не согласен, что выплеснули все в том матче, не оставив ничего на потом. До последней минуты вели в счете в Казани. И во встрече с ЦСКА до удаления у соперников играли хорошо. А то, что произошло дальше – чистая психология.

Углубляться в оценку истории с поведением спартаковских болельщиков на матче в Жилине не хочу. Там много факторов сыграли свою роль. И наш неудачный сезон, и трагедия, которая произошла с их товарищем. Нельзя считать случившееся каким-то единовременным всплеском, все копилось в течение года. Но осадок, конечно, остался неприятный.

Для меня «Спартак» на то время был всем. Двух дочек, которые жили в Испании, полгода не видел. Вот вам и ответ.

* * *

Как сейчас помню эту мизансцену из января 2013 года. Абу-Даби, первый зимний сбор «Спартака». Утром после контрольного матча завершается тренировка. Футболисты делают под руководством тренера по физподготовке Эду Домингеса растяжку, когда между главным тренером Валерием Карпиным и его помощником Игорем Ледяховым разворачивается живая дискуссия. Корнями она уходит в игру «Спартака» двадцатилетней давности.

Отправная точка ретрополемики из памяти стерлась, но помню, что по ходу спора Карпин воскликнул:

– Мы за тебя бегали, корячились!

Воздев руки к небу, Ледяхов гордо ответил:

– Зато я творил!

Выглядел он при этом как Галилей, отрекающийся перед беспощадной инквизицией от своего гениального открытия.

Но «инквизитор» Карпин затеял этот разговор не просто так. Его истинной мишенью являлся отнюдь не Ледяхов, диалог с которым, как я понял после, стал не более чем отвлекающим маневром.

Рядом делал стретчинг Артем Дзюба, который в предшествующем упражнении играл с тряхнувшим стариной Карпиным в одной команде и однажды после прорыва и идеального паса главного тренера с «чужой» левой спокойно закатил мяч в пустые ворота.

– А представляешь, что было бы, если бы промахнулся? – спросил я форварда.

– Да, тогда бы наслушался…

Но радовался Дзюба рано. «Наслушаться» ему все-таки пришлось.

Следующий выпад Карпина в адрес Ледяхова звучал так:

– Ты по движению был как Дзюба. Восемь с половиной километров за матч пробегал.

Вложите в эту фразу всю возможную интонацию презрительности, которую только мог применить неутомимо снующий по флангу бегунок в адрес свободного художника.

Карпин был на сто процентов уверен, что в ответ на такое Дзюба не промолчит. Нет, Артем – не из оловянных солдатиков, чтобы подобный «наезд» молча снести!

– Какие восемь с половиной?! Это неправда! – форвард после такой реплики главного тренера от неожиданности едва не сел на шпагат.

Клюнул!

– Вчера ты на сколько, по-твоему, за первый тайм набегал? – прищурившись, поинтересовался Карпин.

Загнанный в угол, Дзюба еще пытался вяло защищаться:

– А куда вчера бежать было?

Это он намекал на местных соперников, в полном составе отходивших за линию мяча.

– А в прошлой игре было куда?! – методично добивал нападающего Карпин.

И был прав: узбекский «Бунедкор» в первом тайме играл точно так же, что не помешало Дзюбе не просто забить и еще раз потрясти перекладину, но и не останавливаться весь тайм.

– Если не искать, то и не найдешь! – закрыл дискуссию Карпин.

Такая вот получилась мини-нотация – вроде бы и неформально, через шутку, без индивидуальных вызовов и насупленных бровей донесенная, но жесткая и доходчивая. По пути с тренировки Дзюба понимал, что недостаток движения до перерыва незамеченным не остался и с рук ему не сошел.

По крайней мере, на том сборе это был типичный пример работы тренера Карпина, которая строилась во многом через индивидуальное общение, причем в игровой форме. После каждой тренировки Карпин совершал «обход пациентов». Почти с десятком, а то и больше, игроков успевал обменяться двумя-тремя фразами. Вот такими, целевыми. Кого-то поддержать, кого-то подколоть, с кем-то посмеяться.

Возле Дзюбы всякий раз Карпин задерживался дольше всех. То ли эмоциональная натура Артема требовала особенно личностного подхода, то ли из-за того, что форвард, в отличие от большинства остальных, на каждое тренерское слово отвечал своим.

…Прошло почти десять лет. Дзюба свободным агентом ушел из «Спартака» в «Зенит», став объектом ненависти болельщиков красно-белых. Карпина «ушли» из красно-белых полутора годами ранее, и он, по чуть-чуть поработав в «Мальорке» и «Армавире», в низших дивизионах Испании и России, на много лет закрепился в «Ростове».

Оба с тех пор заметно поднялись в статусе. В 2021-м Карпин возглавил сборную России, капитаном которой до того, при Станиславе Черчесове, был Дзюба. И оставался Артему один гол до абсолютного рекорда национальной команды. Сейчас, когда эта книга готовится к печати, он его пока не забил. И не только потому, что после 24 февраля 2022 года Россия осталась без каких-либо официальных матчей сборной, но и поскольку сам Дзюба с тех пор не провел за нее ни минуты. Однажды был приглашен, но нашел предлог соскочить – таковы уже давно их отношения с Карпиным.

Дзюба сделал для российского футбола много, но его популярность не сравнить с Карпиным. Который вроде бы, в отличие от форварда, в «Зенитах» не служил, чемпионом не становился, Кубки не выигрывал, в плей-офф чемпионата мира Испании не забивал. Но харизма тренера людьми воспринимается позитивно, он с ними на одной волне. О нападающем такого не скажешь.

Никто уже давно не задается типичным для конца нулевых и начала десятых вопросом, тренер ли Валерий Георгиевич или все еще большой игрок, который пытается в новую профессию с наскока запрыгнуть. Время все расставило на свои места. В том числе и в вопросе, прав ли был Федун, при увольнении весной 2014 года назвавший вдруг Карпина «сбитым летчиком»: сбитых летчиков за штурвал главного футбольного самолета страны не сажают.

А возобновили мы с Карпиным разговор двенадцатилетней давности приблизительно с той точки, на которой и остановились. На его тогдашней, 2010 года, неуверенности в том, что тренерская профессия – дело его жизни.

* * *

Даже после серебра 2009 года и следующего сезона тренером еще себя не считал. То, что это – мое, понял во время полуторалетнего сезона-2010/11, когда Россия переходила на систему «осень – весна». К такому выводу подтолкнули многие вещи – сезон был разный и сложный. Одновременно тяжелое начало чемпионата страны и выход в четвертьфинал Лиги Европы, две победы над «Аяксом» и два разгромных поражения от «Порту». Непростые отрезки – и все-таки второе место и выход в Лигу чемпионов, что в таком длинном сезоне стоит еще больше, чем в обычном.

За те полтора года и осознал, что увлекся тренерской работой по-настоящему. Даже несмотря на то что после них по собственному желанию ушел в отставку. Парадокс? Возможно. Но говорю как есть.

Не могу сказать, что 3:0 дома с «Аяксом», в составе которого играли Эриксен, Вертонген, Блинд, Алдервейрелд, был одним из лучших матчей в моей карьере как главного тренера. Так игра сложилась. Амстердамцы проиграли первый матч дома, им надо было отыгрываться, и они действовали очень открыто, давали нам пространство. Не скажу, что мы показали что-то экстраординарное.

Самое большое наслаждение за все годы во главе «Спартака» мне доставило дерби с ЦСКА осенью 2013 года, когда мы выиграли 3:0. Не из-за счета. Порадовал футбол, в который мы играли. Третий гол в том матче мы забили после, по-моему, двадцати передач подряд. Комбаров подал, Паршивлюк забил. Один крайний защитник с паса другого.

А «Порту» на следующем этапе после «Аякса» был просто сильнее нас. Намного. Разговора с болельщиками после домашней игры уже и не помню[17]. Спрашивали – отвечал. Тебя слышат, когда ты говоришь с людьми в открытую, ничего не скрывая, без пафоса, на обычном языке. Так назовем… на русском.

Той же весной была еще одна игра, которая осталась в памяти – полуфинал Кубка России с ЦСКА. 3:3, проигрыш в серии пенальти. Но не вспоминаю о ней в том контексте, о котором говорили журналисты – что ближе всего тогда подошел к трофею. Даже если бы выиграли, в любом случае оставался бы финал, в котором тоже еще нужно было победить.

Для прессы трофей – более значимое событие, чем для меня, устал об этом говорить. Год может быть великолепным и без него. Допустим, занять в АПЛ четвертое место с «Тоттенхэмом» – более значимое достижение, чем в большинстве других стран выиграть чемпионство. Когда у тебя команда на голову сильнее всех – ну станешь ты чемпионом, и что? И это еще большой вопрос, что сложнее – спасти «Ростов» за десять туров или занять со «Спартаком» первое место.

Перед тем полуфиналом Кубка с ЦСКА первый раз подавал в отставку – в большей степени из-за результатов. Не держался за это место, не думал: «Буду сидеть, пока меня не уволят». Меня спокойно тогда могли убрать не только из тренеров, но и из клуба вообще. Решение все равно принимает президент.

Тогда и он отставку не принял, и игроки меня поддержали, в специальных футболках на полуфинал вышли. Но главное – сыграли так, что, даже несмотря на поражение по пенальти, захотелось продолжать работу.

* * *

Начинал в «Спартаке» совсем без тренерского опыта. Плохо ли это? В любом деле лучше с опытом. Но что было – то было. Да и будь у меня опыт, что – все время были бы первые места? Это не факт, не гарантия.

Если подходить к моей работе в «Спартаке» с точки зрения конкретного результата, то тогда, при сильной конкуренции, два вторых места за три сезона – это было более чем достойно. Даже четвертые места в тех условиях были значимым достижением. Как мы видим теперь.

В интервью Александру Дорскому говорил, что в начале тренерской карьеры в «Спартаке» хотел играть в подобие «тики-таки» Пепа Гвардиолы, но не совсем учитывал, что для такого футбола у нас нет, допустим, крайних защитников, классно работающих с мячом. Уточню: даже если бы не было примера «Барселоны», которая тогда доминировала в европейском футболе и выиграла две Лиги чемпионов за три года, «Спартак» в моем понимании исторически должен был играть в такой футбол. У любого другого российского клуба, можно так сказать, стилистических обязательств не было. Не могу вспомнить, какой стиль, например, был у ЦСКА, «Динамо», «Локомотива». А «Спартак» ассоциировался с определенным типом футбола.

С точки зрения философии игры – да, у Романцева был тот же футбол, что и у Гвардиолы: «Пока у нас мяч, нам не забьют». У обоих это не просто философия атаки короткими и средними передачами, но и тренировочный процесс, в котором восемьдесят процентов времени уделялось именно атаке и работе с мячом. В этом они похожи.

На своем последующем опыте убедился, что оборону поставить легче, чем атаку. Поэтому тренеры, которые идут путем наибольшего сопротивления и намного больше времени в работе уделяют построению атакующих действий, заслуживают особенного уважения.

А все остальное, конечно, поменялось – время-то тоже другое. В девяностых, когда тренировал Олег Иванович, играли с последним защитником, и это давно ушло в прошлое. Абсолютно другая интенсивность, расстояние между линиями. Раньше можно было принять мяч и две секунды подумать. Сейчас этого нет. И, конечно, индивидуальные тренерские «фишки» у обоих тренеров совершенно разные.

В декабре 2013 года, во время второго тренерского захода в «Спартак», я провел неделю у Гвардиолы в Мюнхене, видел тренировочный процесс. И убедился в том, что в моей идеальной команде хотел бы видеть именно такой футбол. Другое дело – могут ли игроки выполнять требования, которые необходимы при такой игре?

Та неделя дала понимание, как Пеп работает и какие в его распоряжении есть футболисты. Последнее, конечно, понятно и в играх, но тренировочный процесс – это несколько другой взгляд, он позволяет уяснить многие скрытые от всеобщего обозрения вещи. Даже не знаю, пошло мне как тренеру пребывание в «Баварии» в плюс или в минус. Может, даже и в минус. Потому что ты смотришь, как работает Гвардиола, думаешь, что будешь делать так же, – а с твоими игроками так же работать нельзя.

И дело тут, условно, не в том, есть ли у тебя в составе Марио Фернандес или он в другой команде. Один игрок такую задачу не решит. Да, чем выше он классом, тем тренеру проще. Но говорить нужно о подборе футболистов в команде в целом – и не только об их уровне, но и о том, в какой футбол они могут играть. Тот «Спартак» в футбол Гвардиолы (или хотя бы похожий) играть был не в состоянии. К сожалению.

Что же касается Романцева как консультанта, то речь в наших часовых разговорах за чашкой кофе после тренировок шла не о тактике, а прежде всего о психологии. О видении абсолютно всего – и команды, и тренировочного процесса. Одно дело – смотреть на это глазами игрока, другое – тренера. Понимать, что думает игрок в эту минуту, когда ты на бровке. Из каждой такой беседы я узнавал миллион деталей на эту тему. И лишний раз убеждался в том, что наш футбол потерял очень много из-за того, что Олег Иванович так рано ушел из профессии.

Акцент на психологии со стороны Романцева, кстати, меня абсолютно не удивил. Еще во время моей игровой карьеры у меня уже было понимание того, что главный тренер – это в первую очередь психолог. Кроме того, убеждался в этом и в Испании на примерах Хавьера Ируреты и особенно – Луиса Арагонеса. Причем у них были абсолютно разные подходы: для Ируреты существовали тринадцать-четырнадцать основных игроков, в которых он вкладывал себя без остатка, а других словно и не было. Арагонес же, наоборот, делал ставку на коллективизм, на то, чтобы скамейка была заодно с основой. И его видение мне ближе.

* * *

Уже после «Спартака» команды другого уровня, «Армавир» и «Мальорка», заставили меня по-другому посмотреть на тренерскую профессию, кое-что переосмыслить. Понять, что есть вещи, которые футболисты просто-напросто не в состоянии выполнить – даже если тебе они кажутся простыми. Это примерно то же самое, как учитель десятого класса не понимает, как можно не знать таблицу умножения. А учителю третьего класса это понятно.

Поэтому со временем стал доносить футболистам меньше информации и она сама стала проще. Взять, например, количество вариантов при розыгрыше стандартных положений. Больше трех-четырех игроки все равно запомнить не в состоянии. Этого я в начале тренерской карьеры не понимал.

Тем не менее не могу сказать, что тренировать топ-клуб и команду попроще – это разные профессии. В больших клубах у игроков выше эго, но в тренировочном процессе особой разницы нет. Цель в том, чтобы дать игроку то техническое или тактическое задание, которое он сможет выполнить. Классный футболист – не только тот, кто быстрее бежит и лучше работает с мячом. Это прежде всего мозг.

Работая в «Мальорке» и «Армавире», не готов был мириться с тем, что игрок не может отдать передачу на пять метров. И соответственно моя реакция на это была не такой, как сейчас, когда определенный опыт уже есть. Потому что сам, играя в «Спартаке», прибавил и вышел на другой уровень не на таланте, а только за счет работы, внимания, концентрации.

Как игрок, я четко знал, что с помощью всего этого можно чего-то в карьере добиваться, и немалого. А если всего этого не делать, относиться к тренировкам спустя рукава, приходить с лишним весом, то… Не мог такого понять. И не могу. Но теперь знаю, что это бывает, и выработал рецепт, как с этим справляться. Если не можешь отдать передачу, то делай хотя бы то, что умеешь – бегать, условно!

Но надо понимать, что футбол не просчитаешь – поэтому он и нравится всем. Допустим, Юра Мовсисян приходит в «Спартак», в первом же матче делает хет-трик, а за весь остаток сезона забивает один мяч. В новом сезоне опять начинает забивать. Что у него, мастерство пропало? Или он меньше бегать стал? Да нет! Но все залетало, потом ничего, затем – опять всё. Так сложилось. И надо уметь терпеть и ждать. Естественно, глядя при этом на то, как человек работает.

Читал много тренерских автобиографий, но не могу сказать, что какая-то из них дала мне конкретные решения – что делать в той или иной ситуации. С точки зрения познания – да, это чтение стоило того. Но реальный опыт, реальное воздействие давала только собственная практика.

А самая принципиальная разница между большим и не очень большим клубом для современного тренера – это давление извне. И со стороны руководства, и со стороны болельщиков.

Не могу определить в процентном отношении, насколько практика работы с Леонидом Федуном совпала с тем, что он обещал при первой встрече, когда летом 2008 года он позвал меня сначала на должность гендиректора. Были разные периоды. Если в первый год было примерно так, как мы договаривались, то потом многое менялось. В зависимости от результатов.

Чем больше узнаешь любого человека, тем лучше понимаешь цену его словам. Поначалу не знал, что если Федун в десять утра говорит «да», то это совершенно не означает, что «да» будет и в полдень. За какие-то два часа все могло измениться. Но такое происходило постоянно, и постепенно я стал все понимать и учитывать. Это и называется опытом.

Глубоко внутри меня сохранилось чувство переживания за «Спартак» как за клуб, которому отдал в разных ролях много лет, но это не имеет никакого отношения к Федуну. «Спартак» – это «Спартак». Федун – это Федун. Да, сейчас он владелец клуба. Но и в «Барселоне», и в «Реале» меняются президенты, и разные люди проводят совершенно разную политику. Так же когда-то произойдет и со «Спартаком». Не знаю, буду к этому времени жив или нет. Может, и умру. Но Федун же тоже не вечен.

Бесполезно рассуждать, что можно было бы сделать по-другому, когда ты не можешь ничего изменить. По-другому общаться с Федуном? Вместо ста раз говорить ему тысячу раз о том, что надо сделать? И, может, тогда бы он что-то услышал?

Мне смешно, когда читаю, что у меня есть обида, ожесточение на его «сбитого летчика» по отношению ко мне в 2014-м. Он говорит и говорит. Что-то, извините, сморозил – через три секунды забыл. Потом подходит ко мне на сборах в Австрии: «О, Валера, как дела? Какая у тебя борода!»

Ну что тут можно сказать… Если человек говорит «да», а через час – «нет», то для него слова ничего не значат. А для меня ничего не значит то, что говорит он. Только смеюсь.

Что касается совмещения постов гендиректора и главного тренера – в той конфигурации, работая с Федуном, считал, что так было лучше, чем только тренировать. В нормальной ситуации, в правильно организованном клубе – это на сто процентов неправильно. А можно ли это было переварить физически… Ну не умер же! Значит, можно было.

* * *

Некоторые наши бывшие игроки говорят, будто в «Спартаке» мое отношение к легионерам было лучше, чем к русским. Конечно, это ерунда. К такой точке зрения их подталкивает только собственное эго. У каждого – своя шкала оценки, каждый футболист считает себя центром Вселенной и критерием правильности считает то, как, по его мнению, должны поступать по отношению к нему.

Но футболист, его игра и отношение к делу – категории непостоянные. Вот Веллитон. Два года подряд он становился лучшим снайпером чемпионата России, забил в двух этих первенствах 40 голов. А потом пошли травмы. И никакого удивления это не вызвало.

Допустим, ты купил новую машину, три года на ней ездишь, гоняешь, ничего не ломается. Все великолепно, но ты ее за все это время ни разу на техобслуживание не возил. И через три года она начинает ломаться. Тут что-то отвалилось, там барахлит…

Вот и с Веллитоном примерно то же самое. Играл он и играл, не тренировался, нарушал режим. Пока ты молодой, тебе двадцать лет, это прокатывает. В двадцать пять – перестает. Вот и всё! Пока он забивал, я его ставил. Когда забивать перестал – выгнал. Но он как не тренировался, когда пришел в «Спартак» и потом забил 40 за два года, так же не делал этого, когда уходил.

И тут мы возвращаемся к теме моей якобы любви к иностранцам и нелюбви к русским. Чушь полная! Но смотрите, что получается. Веллитон не тренировался, но забивал по двадцать за сезон. А условный российский нападающий тренировался, но забивал два гола за сезон и запарывал те моменты, которые имел. Кого ставить? А этот форвард говорит: «Как же так! Он Веллитона любит и ставит его в состав, хотя тот на тренировках дурака валяет». Ему кажется, что он тренируется, он в порядке, а тренер по отношению к нему поступает несправедливо.

Возможно, если бы Веллитон начал тренироваться, то еле ходил бы по полю. Вся энергия уходила бы в тренировки, а на игры бы ее не хватало. Вагнер Лав много тренировался? Нет. Если человек не тренируется и забивает в каждом матче, так и черт бы с ним! Все футболисты разные. Надо это понимать и чувствовать. Это жизнь.

Но система штрафов за лишний вес всегда одинаково применялась по отношению ко всем, будь то наш или легионер, забивай он один за сезон или двадцать. Требования к игрокам должны быть одинаковыми. И я вовсе не стал сейчас мягче к этому вопросу подходить, как об этом говорят. Может, у кого-то есть другие способы воздействия, если люди не понимают, но этот доказал свою эффективность.

За Веллитона мы в итоге денег не получили, хотя могли. Тот же «Рубин» предлагал 15 миллионов евро. Но Федун сказал: «Ни в коем случае!» За границей тоже какие-то варианты были, но конкретно не помню.

Если к уходу Веллитона на том этапе уже все шло, то расставаться с Алексом было очень жалко. Это однозначно один из лучших футболистов, которые у меня играли. Но у него забеременела жена, в Россию она ехать не хотела – и все. Мы потом переписывались, у меня о нем только добрая память осталась. Но эти обстоятельства привели к тому, что дал он «Спартаку» намного меньше, чем мог дать…

Если и могу цензурно выразить мое нынешнее отношение к Артему Дзюбе одним словом, то это будет слово «безразличие». Смешно читать, что наш конфликт с ним якобы идет от того, что в командах Карпина может быть только одна звезда – сам Карпин. А больше звезд в моих командах не было?

Дзюба в «Спартаке» был не один. С ним были то Эменике, то Мовсисян, то Ари, то Уорис, то другие футболисты. Надо было конкурировать и эту конкуренцию выигрывать. Что ему периодически и удавалось.

Говорят, что из него можно было выжимать больше, как это сделали в «Зените». Но кто в команде провел больше всех матчей и минут в полуторалетнем сезоне-2011/12? Дзюба![18] Кто вышел с капитанской повязкой на последние, решающие матчи чемпионата? Дзюба!

Это что – показатели недоверия и невнимания? На нашем сборе в Эмиратах в январе 2013-го, о котором была речь выше, можно было видеть, сколько мы с ним общались. Его рассказы о якобы моих словах «топор войны зарыт» – очередная болтовня, поскольку никакой войны для меня и не было. А в аренду в «Ростов» он поехал из-за той самой конкуренции среди нападающих.

И совсем смешно, когда мне рассказывают про слова Заремы в мой адрес: «Хорошо помню, от кого пошло то знаменитое ”тренеришка“». Когда тренирую, то и раньше, и сейчас говорю футболистам: «Ну, конечно, кто я? Тренеришка, ни о чем!» С приколом, естественно. Так же и их всегда называл игрочишками, футболистиками. С 2009 года. Это часть моего лексикона. Но либо о своих футболистах, либо о себе. А она где-то краем уха услышала и выдала что-то из серии «слышу звон, но не знаю, где он».

* * *

Есть распространенное заблуждение, что решение об уходе с тренерского поста весной 2012 года было принято мной в апрельском домашнем матче с «Анжи», когда праздновалось 90-летие «Спартака», в перерыве был парад ветеранов с участием Федуна, а в итоге мы проиграли 0:3.

Не помню, пытался ли отговорить Федуна от этого парада, поскольку был целиком в игре. Но она точно на мое решение не повлияла. А повлиял проигрыш ЦСКА, причем не сам факт поражения, а то, что на следующий день после него, на разборе, некоторые футболисты «Спартака» сказали, что недонастроились.

Недонастроились. На дерби с ЦСКА.

И не важно, кто это сказал. Какая разница? Если у них недонастрой на армейцев, то говорить тогда просто не о чем. И то, что после этого конец сезона мы провели хорошо, обыграли «Зенит» в Питере и «Локомотив», заняли второе место и вышли в Лигу чемпионов, не заставило меня пожалеть о сказанном.

Удерживать меня Федун на этот раз не стал. Потому что уже договорился с Унаи Эмери.

Меня оставили генеральным директором. Конечно, опыт работы в бизнесе на протяжении нескольких лет в Испании мне на этой должности помог. В составлении бюджета, например. Думаете, какой-нибудь футболист, на каком бы уровне он ни играл, понимает, что такое бюджет? А я в подобного рода вещах ко времени прихода в «Спартак» уже поднаторел.

И все-таки, хоть гендиректором я стал раньше, чем тренером, со временем пришло понимание, что мое – именно тренерская работа. На одной стороне медали – офисная, более спокойная деятельность. На другой – поле, постоянный стресс, нервы. Мне стало ясно, что ближе – второе. Где больше движухи.

Федун не ставил мне условие «занимать теперь только одну должность». Вернувшись после Эмери на должность главного тренера, до конца сезона продолжал совмещать посты, а потом уже, летом 2013-го, сам сказал, что остаюсь только тренером, потому что физически уже не хватило сил. Гендиректором стал Роман Асхабадзе, работавший моим заместителем.

Эмери, в отличие от Микаэля Лаудрупа, полностью отдавался работе. А у датчанина отсутствие отдачи выражалось во всем. Журналист готовится к интервью? Готовится. Тренер должен готовиться к тренировке? Должен! Лаудруп же выходит и говорит:

– Ну что, сегодня разомнемся, в «квадрат» поиграем и в футбольчик…

Это разве подготовка?

Книгу Эмери не читал. А что он сказал?

Я зачитываю Карпину строки из книги Эмери:

«Ситуация с Карпиным, который, оставшись в клубе на другой должности, хотел тренировать, также не способствовала установлению хороших отношений. Мы общались холодно и сдержанно. Попов был рядом, но только до того момента, пока не возникли трудности. Так мои надежды рухнули, команда перестала быть со мной. Это правда, что у меня не было контакта со СМИ. При этом журналисты получали информацию из клуба. В результате те, кто меня не поддерживал и не хотел, чтобы я продолжал работать в клубе, плохо говорили обо мне в СМИ, и я даже не мог защитить себя. Я остался один. До самого конца меня поддерживал только президент клуба».

Так… А есть какая-то конкретика, а не общие фразы? В том, что вы зачитали, никакой конкретики, ни одного примера. В чем выражалось, например, «холодное общение»? По поводу прессы – это надо пресс-атташе спрашивать. Генеральный директор еще должен интервью главного тренера согласовывать?

Право все это говорить Унаи, наверное, имел, но никакой почвы под этим нет и быть не могло. Все, что было – один разговор после какого-то проигранного матча. Кто-то из тренерского штаба сказал, что на базу в Тарасовке не завезли свежий хлеб.

– Вы совсем обалдели? – говорю. – Проиграли из-за несвежего хлеба?!

Вот и весь разговор, на основании которого он делает выводы о моей враждебности. Больше не было ни-че-го.

У меня другой вопрос. Почему Эмери, работая за пределами Испании, ничего не выиграл? Не беру «ПСЖ», внутри страны они и без тренера побеждают. А в «Арсенале» что ему мешало?

Эмери – классный тренер, который может работать только в Испании. Другого, по крайней мере, он не доказал. Его менталитет понятен. На родине, с местными футболистами, у него все хорошо. А за пределами родной страны – плохо. Мог ли он сработать лучше? Мог, если бы понял, что в России не так, как в Испании.

Когда меня обвиняют в «сливе» Эмери, спрашиваю – как? Где конкретика? Я был в клубе еще до него. Мы не знали, кто будет тренером, но я оставался генеральным директором по-любому. Более того, с Унаи и вел переговоры. И уговорил его приехать в «Спартак».

Сезон начался хорошо – с прохода «Фенербахче» в основную сетку Лиги чемпионов. Что и когда надломилось – не знаю. Меня там не было. Будучи гендиректором, занимался клубом, делал ту работу, которая была ему нужна. Трансферы, организация матчей и так далее.

Что происходило внутри команды – узнайте у Эмери. Вначале у него, получается, была поддержка? А потом ее не стало? То есть поначалу футболисты воспринимали его как тренера, а потом нет? Как бы мне удалось на это влиять, если бы игроки относились к нему с уважением?

Пусть хоть один человек объяснит мне, какой у него не было помощи, приведет хоть один четкий пример. Это ровно то же самое что с Дзюбой. Когда начинаешь говорить – а что конкретно? Ты не играл, у тебя минут не было? Что тебе мешало? Нет ответа. За «тренеришку» в адрес Унаи тогда Артема на ползарплаты оштрафовали. Что еще сделаешь?

А пять дней между словами Федуна, что Эмери отработает контракт до конца после 0:3 от «Барселоны» и его отставкой после 1:5 от «Динамо» – это как раз о том, что в десять утра он говорит «да», а в полдень – «нет».

* * *

Сезон-2013/14 складывался не идеально, но хорошо. Зимой я давал интервью Александру Шмурнову и заявил, что «Спартак» станет чемпионом. Потому что действительно в это верил. Наверное, нельзя сказать, что это была команда моей мечты, но она была хороша. Недаром же говорю, что лучший матч при мне был проведен именно в том сезоне, осень – 3:0 с ЦСКА.

Но в марте все закончилось.

Весну мы действительно начали не лучшим образом – проиграли «Тереку» в гостях и на Кубок «Тосно», сыграли вничью дома с «Анжи». Но вот, допустим, проигрывает «Зенит» в четвертьфинале Кубка «Алании». Сергея Семака из «Зенита» увольняют?

Не согласен с постановкой вопроса, что у нас весной 2014 года что-то сломалось. Что? Мы три матча сыграли. Как можно делать выводы на основании такого отрезка? До конца сезона оставалось восемь-девять игр. С «Анжи», после ничьей с которым меня уволили, мы к перерыву вели 2:0, а второй мяч пропустили в добавленное время. От первого места нас отделяли три очка. Что можно понять за три игры?! Команда вкатывается в сезон. А если бы на последней минуте не пропустили, тогда все было бы великолепно?

Часто пытаюсь сказать, что футбол – он такой. Залетел мяч случайно – и всё. С «Анжи» на последней минуте пропустили, потому что сначала Боккетти поскользнулся, потом Таски. Вот и всё. Меня взяли и уволили. А не поскользнулся бы даже один из них – не уволили бы. Все проще и порой случайнее, чем люди думают. Взять хотя бы золото 2017-го. Это во многом было стечение обстоятельств. Уволили Дмитрия Аленичева, пришел Массимо Каррера, который никогда в жизни никого не тренировал. А дальше – сложилось.

С Федуном у меня никакого прощания не было. Просто позвонили после совета директоров и сказали, что будем расторгать контракт. То, что не дали доработать сезон до конца, удивило. Но не могу сказать – «разозлило». Злиться-то зачем, если понимаешь, как это все работает?

Не согласен с теми, кто сравнивает это с ситуацией 2008 года – очков до лидера было примерно столько же, а я сам в роли гендиректора увольнял Станислава Черчесова. Абсолютно разные ситуации! Тогда, после отправки Титова и Калиниченко в дубль, стадионы жгли. Общаться с фанатами в те времена было сложно. Но нужно. Даже если у тебя выдергивали фразы из контекста, как в известном ролике в YouTube про расизм.

В ту пору выкуривал примерно по пачке сигарет в день. Сейчас – примерно так же. Впрочем, у меня и сегодня двойная нагрузка – тогда гендиректор и главный тренер «Спартака», сейчас тренирую «Ростов» и сборную России.

Думаю, что выжал из того «Спартака» максимум. По крайней мере, с тем моим опытом (а точнее – без него), с нашим составом, с уровнем конкуренции, с таким руководством.

А вот мог ли вернуться… Была одна встреча с Наилем Измайловым. Не помню, ни когда именно, ни кто был тогда тренером. Чья была инициатива – тоже не знаю. Ничем это не закончилось. Просто поговорили, изложил свое видение.

Он пытался рассказывать про какие-то планы. Говорю ему в ответ:

– Я же все знаю в «Спартаке». Знаю, как там все работает.

До разговора с Федуном дело не дошло.

И у меня нет сейчас ответа на вопрос – хочу ли когда-нибудь получить еще один шанс поработать в «Спартаке». Посмотрим.

Ясно одно: при нынешнем владельце клуба просто не о чем говорить.

Дмитрий Аленичев

«Установки у Ярцева нередко превращались в программу ”Вокруг смеха“»

Отношение журналиста к тому или иному футболисту диктуется не только тем, как он играет. Иногда за пределами поля человек делает что-то такое, после чего ты определяешься по отношению к нему если не навсегда, то надолго.

Кто такой Дмитрий Аленичев, я оценил в середине 1990-х. Будучи молодым журналистом «Спорт-Экспресса», «отвечал» за «Спартак» – то есть ездил в Тарасовку, делал интервью с Олегом Романцевым и футболистами. Я, с детства спартаковский болельщик, эту свою роль ценил, но отказываться ради нее от собственных убеждений готов не был. И после того, как осенью 1994-го покритиковал в прессе некоторые решения Романцева в проигранном киевскому «Динамо» матче Лиги чемпионов, доступа в Тарасовку враз лишился.

До этой истории со мной общались все без исключения. Когда же от спартаковской «церкви» я оказался отлучен, лишь один человек постоянно передавал мне приветы через журналистов, посещавших базу. Дима Аленичев. Совсем молодой, еще мало чего добившийся, но уже тогда порядочный и неконъюнктурный человек.

Больше десяти лет спустя, вернувшись в «Спартак» победителем и автором голов в финалах Лиги чемпионов и Кубка УЕФА, он в соответствии со своим пониманием футбола дал знаменитое интервью «Спорт-Экспрессу» под заголовком «Старков – тупик для ”Спартака“». Вопреки всяким контрактам его, капитана команды, человека с колоссальным авторитетом, из «Спартака» выгнали. И он, пообещавший болельщикам при возвращении в клуб, что красно-белые станут его последней командой, сдержал слово: закончил карьеру, хотя после гола в финале Лиги чемпионов не прошло и двух лет…

Потом он занялся политикой, поработал несколько лет сенатором. Но даже это занятие, которое многих по-человечески ломает, его совершенно не изменило. Это стало для меня очевидно в Лондоне, когда Дмитрий пришел на матч болельщиков «Челси» и «Спартака». Где душевно пообщался с обычными ребятами в красно-белых шарфах, обалдевшими от одного только присутствия рядом с ними клубной легенды. Легенды, которая ушла из политики и вернулась в футбол, как только почувствовала, что так просит сердце.

А идти против сердца Аленичев не умеет. Поэтому и на его прощальном матче тридцатитысячный стадион в Черкизове был заполнен под завязку. Бог ты мой, как они его провожали!..

При аншлаге. С гигантскими баннерами – «Герой нашего времени» и «Спасибо за все!». С секторами, через один одетыми в красные и белые футболки. Под «We are the Champions» из стадионных динамиков и видеоклип на табло с подвигами Аленичева-игрока. С фамилией героя, вместо белой полосы начертанной на красных футболках спартаковских игроков…

Когда со всех ракурсов показали гол Аленичева в финале Лиги чемпионов-2004 и самый желанный в мире клубных трофеев кубок в его руках – стадион едва не сошел с ума. А у Жозе Моуринью, стоявшего в те минуты у кромки поля и завороженно смотревшего на табло, в глазах стояли слезы.

Капитан «Манчестер Юнайтед» Неманья Видич вскоре после переезда из Тарасовки на «Олд Траффорд» произнес удивительные слова. Узнав, что Дмитрия выгнали из «Спартака», он изумился и сказал: «Аленичев учил меня любить ”Спартак“». Порой люди, не в совершенстве владеющие языком, оттого лишь четче выражают свою мысль. Разве можно было сформулировать искреннее?..

Наша встреча для первого издания «Спартаковских исповедей» состоялась в 2010 году в кафе «Сан-Ремо» около Дома футбола на Таганке, офиса РФС. У Аленичева, в ту пору главного тренера юношеской сборной России, это было основное место работы. Он еще не догадывался, что через пять лет возглавит родной клуб, пусть всего на год с небольшим. Но об этом – во второй части этой главы.

* * *

Учил любить «Спартак»? Не-ет, научить что-либо или кого-либо любить невозможно! Это чувство может прийти только изнутри. В моих же силах, когда в 2004-м вернулся в «Спартак» и стал его капитаном, было только побольше рассказывать молодым ребятам о клубе, за который им выпала честь играть. В том числе и Видичу. Говорил им: «Когда выходите на поле – посмотрите, сколько болельщиков поддерживает ”Спартак“! И это даже не в лучшие времена, которые переживает сейчас команда. Представляете, как будут на нас ходить, если начнем выигрывать!»

Плюс к тому, на базе висели фотографии Старостина, Романцева, и я, пользуясь этим, рассказывал иностранцам о выдающихся людях истории «Спартака». Сам долго играл за границей и прекрасно понимаю, что легионеру в чужой стране может быть тяжело и многое зависит от того, как его в ней примут. Как капитан, делал все, чтобы облегчить им этот процесс.

От аргентинцев Кавенаги или Родригеса ждать, что они поймут и почувствуют спартаковский дух и традиции, было трудно – слишком далеко они жили до переезда в Россию. Поэтому им забивать мозги разговорами на эту тему особого смысла не было. А сербы или чехи близки нам по менталитету, быстро осваивают русский язык, и им это куда понятнее. Видич или Йиранек, считаю, стали спартаковцами и по игре, и по человеческим качествам.

Другое дело, что Неманья отыграл в «Спартаке» недолго, всего полтора года. Но когда приглашает такой суперклуб, как «Манчестер Юнайтед», отказаться невозможно. Кстати, в какой-то мере «отправил» его в «МЮ» именно я. У него, если не ошибаюсь, были еще варианты с «Палермо» и «Ливерпулем». Он подошел и спросил совета – что выбрать? Отвечал Неманье, чтобы он даже не думал – только «МЮ»! Видич прислушивался ко мне, опытному в футболе человеку. Плохого не пожелаю, а шанс попасть к Алексу Фергюсону может выпасть раз в жизни. И он стал там не только лучшим защитником, но и капитаном.

Сам я полюбил «Спартак» не в детстве. Жил в Псковской области, в Великих Луках, и болел за «Днепр». А отец и старший брат – за «Спартак». Как получилось, что начал переживать за «Днепр» – сам не понимаю. Может, в пику брату, и у нас с Андреем в связи с этим даже до драк доходило. А может, просто нравилось, как эта команда играет, какие голы забивает Олег Протасов…

Однажды мы с братом оказались в Москве на матче «Спартак» – «Днепр». Том самом, когда Федор Черенков забил свой сотый гол. Сидели на трибуне за воротами, и, поскольку сыграли 2:2, никто из нас не стал объектом для шуток другого. Мог ли тогда подумать, что полгода буду находиться с Черенковым в одной команде и, более того, нести его на плечах во время круга почета в прощальном матче?..

Кто-то пробивается в футболе в первую очередь за счет таланта, кто-то – с помощью трудолюбия. Я из вторых. Да, еще когда мне было лет семь-восемь, мой первый тренер в Великих Луках говорил: «Этот парень далеко пойдет, у него светлая голова». То есть как-то в детстве все-таки выделялся. Но в том, что пробился наверх, «виновато» в первую очередь старание, работоспособность, желание добиться чего-то в футболе.

Олег Романцев меня после каждой тренировки едва ли не силой выгонял. Часто говорил: «Дима, хватит, уходи. Завтра игра, не переусердствуй». Но я все равно оставался, и мне это помогло. Считаю, что каждый мальчишка, который хочет чего-то добиться, должен очень много работать. Одного таланта мало.

Привычка и желание трудиться у меня развивалась с малых лет. Родители были простыми работягами, поэтому мы с братом понимали, что можем добиться всего только сами: «блат» взять неоткуда, никто со стороны не поможет.

Родители не то чтобы хотели видеть нас футболистами, но не препятствовали. Заботились о главном: чтобы мы по неправильной дорожке не пошли. Ведь на периферии народ такой, что судьба может повернуться по-всякому. Жили мы на окраине – много пьяных, бродяг. Район был неспокойный, но мы его своеобразным соблазнам не поддались. Хорошо, что папа с мамой не пускали процесс воспитания на самотек ни на день. А к футболу относились нормально, поскольку он нас занимал делом.

Ремешком от отца, впрочем, иногда перепадало – из-за плохих оценок. Но класса с шестого родители перестали уделять особо пристальное внимание нашим дневникам, поскольку стало ясно: мы всерьез занялись футболом, а настоящая учеба с этим не очень совместима. Тем не менее двоечниками не были.

Ни о каком «Спартаке» тогда и близко не мечтал. Понимал, что не каждому дано играть в «Реале», «Милане», «Спартаке», «Днепре». Ставил задачу попасть во вторую лигу чемпионата СССР, которая казалась мне пределом возможного. И когда меня взяли в псковский «Машиностроитель», был самым счастливым человеком на свете. А потом почувствовал, что этого мне уже мало, и вот тут уже захотелось большего. Но опять же поставил цель попасть в первую лигу. В облаках, словом, никогда не витал.

И о Великих Луках никогда не забывал. Тем более что родители там остались жить, никуда переезжать не захотели. И на заводе работали очень долго. Отец умер, а мама сказала, что будет доживать свои дни дома. Приезжаю к ней два-три раза в год…

Мне говорили, что после победы и гола в финале Лиги чемпионов за «Порту» в мою честь хотели назвать улицу в Великих Луках. Не назвали, и, думаю, не стоило этого делать. Особо не люблю публичности и считаю это лишним. Достаточно моей фотографии среди почетных граждан Великих Лук.

* * *

Первую лигу проскочил без остановки – меня сразу пригласили в высшую, в «Локомотив». Помню, когда мы с мамой приехали из Великих Лук, на вокзале в Москве нас встречал Валерий Николаевич Филатов. И ему, и Юрию Павловичу Семину очень благодарен и считаю «Локо» своей второй командой. Об этих людях могу сказать только хорошее, и не случайно свой прощальный матч решил сыграть в Черкизове. К тому же «Локомотив» сделал мне хорошую арендную скидку, пошел навстречу, и Семин в этом тоже помог. Спасибо и Сергею Липатову.

За три сезона в «Локомотиве» я здорово физически окреп. И многому научился. В то время туда из «Жальгириса», отказавшегося играть в чемпионате Союза, перешли классные литовские игроки – Иванаускас, Нарбековас, Юркус. Это были суперпрофессионалы, я жил с ними на базе и учился тому, как правильно себя вести и относиться к делу. А в 1992-м из Новой Зеландии вернулся Семин. Мы, когда встречаемся с ним на футболе, иногда вспоминаем то время.

Как теперь понимаю – очень для меня полезное. Потому что, не закались я у Филатова и Семина, а сразу окажись в «Спартаке», возможно, ничего и не получилось бы. Тут же все произошло постепенно. В «Локомотиве»-то совсем не выделялся. Был там лишь одним из многих, и особенного футбольного интеллекта во мне разглядеть было невозможно.

Даже не представляю, как Романцеву это удалось – вопросов ему на этот счет не задавал. Резкий скачок произошел уже в «Спартаке». Как-то мне рассказали, что в 1995-м в Екатеринбурге, где мы выиграли у «Уралмаша» 6:2, Романцев сказал одному из своих помощников:

– Елки-палки, а Аленичев, оказывается, может здорово играть!

Тогда, видимо, он в меня до конца и поверил. Но чем я заслужил приглашение в «Спартак» – не знаю.

Семин – человек очень доступный и охотно общающийся с игроками, даже такими молодыми, как я. Как-то раз били по воротам, и когда я попал в «девятку», он сказал – случайно. И предложил поспорить на деньги, что в следующий раз так не смогу. А вот смог! Рассчитался Юрий Палыч тут же – он в этих делах человек щепетильный. С Олегом Ивановичем таких споров у нас не было, их и представить себе было невозможно. Его боялись.

Когда меня пригласили в «Локомотив», я еще болел за «Днепр». И впервые выйдя против днепропетровцев в чемпионате СССР 1991 года, испытал потрясающие ощущения. Был в шоке, не верил собственным глазам! Только что переживал за этих игроков по телевизору, а теперь сам против них выхожу!

Но в том же году был матч против «Спартака», и тогда понял, что эта команда – нечто особенное и футбол у нее какой-то совсем другой. Голова кружилась от того, как они нас «возили».

Тогда между «Локомотивом» и «Спартаком» была очень большая разница. И после первого года в составе красно-белых понял, что нашел свою команду. Ту, о которой мечтал. Пусть мне было тяжеловато, поскольку конкуренция в полузащите была сумасшедшей – Карпин, Пятницкий и другие, – но сама обстановка и тот опыт тренировок оказались бесценными.

Мое расставание с Семиным не получилось гладким. Все просто – он не хотел, чтобы я уходил в «Спартак». Юрий Палыч уже видел во мне игрока основного состава, рассчитывал, что задержусь в «Локомотиве» еще года на два-три. Но я настоял на своем, тем более что контракт заканчивался. Откровенно сказал ему, что хочу попробовать свои силы в «Спартаке», который, при всем уважении к «Локомотиву», – команда более высокого уровня.

Назвал бы это не конфликтом, скорее недопониманием. Какой-то элемент обиды у Семина остался. Не общались месяца два. Потом перед матчами «Спартака» с «Локомотивом» начали здороваться, а через год-два все стало нормально. И сейчас у нас великолепные отношения.

* * *

Помню, как меня встретили в «Спартаке». В ноябре 1993-го у спартаковцев проходила тренировка в Лужниках. Приехал, не зная, что в раздевалке за каждым закреплено свое место. Сел на место Андрея Иванова, Царствие ему Небесное. Был в шоке, когда по телевизору показали сюжет о том, что с ним произошло. Просто не понимал, как судьба может такое сделать с человеком. Ему пытались помочь разными способами, но это было уже невозможно…

А тогда Коля Писарев, увидев меня, за долю секунды до прихода «Вани» в раздевалку сказал:

– Дима, ты туда не садись, это место занято.

А то начал бы в «Спартаке» не с того! Правда, после слов Писарева я сел, как оказалось, на место Федора Черенкова…

Когда выяснилось и это, то просто встал около стеночки, дождался, пока вся команда придет, и лишь после этого сел на свободное место. Но это не означает, что в команде была дедовщина – наоборот, коллектив оказался замечательный, как одна семья.

Тогда мы и с Валерой Карпиным познакомились. Если честно, никогда не мог бы подумать, что он станет главным тренером вообще, а тем более – «Спартака». Полагал, что его деятельность скорее будет связана не с футболом, а с бизнесом, но оно вон как получилось. Как гром средь ясного неба поступило предложение от Леонида Федуна, и Валера согласился, причем, по-моему, не раздумывая. Мы созванивались. Ведь в годы игры за границей жили неподалеку – от Порту до Виго километров сто пятьдесят. В теннис регулярно играли. И, когда закончили карьеру, поддерживали связь. Не было такого, чтобы мы не созванивались больше месяца, а потому знаю, что о переезде в Россию, работе в футболе, да еще и тренерстве, он не задумывался. Спортивным директором я еще мог его представить, но тренером…

Мне казалось, что больше всего шансов стать тренером было у Андрея Пятницкого. Лидер, кричал на всех… Карпин не выделялся сверхталантом, зато «пахал» по правому флангу от и до, всегда выполнял на «отлично» свою работу. Мне импонировало то, что голова у него постоянно была поднята, старался брать с него пример. По тому, вверху у тебя голова или внизу перед получением паса, можно определить уровень игрока.

Был наслышан о том, что, когда Валера пришел в «Спартак», он был совсем другим. Но каждодневные «квадраты» Олега Ивановича приносили свои плоды. Они и Карпину помогли, и мне, и другим. И ситуацию на поле мгновенно оценивать учишься, и в технике прибавляешь. Но в конечном счете считаю, что мы оба с Валерой – скорее, работяги, чем таланты.

После того как Карпин летом 1994-го уехал в Испанию, я и унаследовал от него место правого полузащитника. Предпочитал играть в центре, но в то время возможностей попасть туда не было. Выполнял то, что говорил Романцев, и не хотел ударить в грязь лицом, чтобы болельщики не сказали: мол, Карпин уехал, а этот Аленичев не смог его заменить. Иногда получалось, иногда – нет…

Самым запоминающимся днем в то время, конечно, стал финал Кубка России против ЦСКА. В овертайме как раз заменил травмированного Карпина – нашего основного пенальтиста. И когда после ничьей 2:2 Романцев назначал пятерку бьющих послематчевые пенальти, он спросил:

– Дима, ударишь?

– Ударю.

Потом определяли последовательность, и мне сказали, что я, новичок, буду бить пятым!

Этот пенальти решал все, поскольку соперники промахнулись на один удар больше. Волновался страшно. Куда буду бить – решил заранее. Это уже потом, с опытом, стал исполнять 11-метровые, глядя на вратаря и реагируя на его движения. А тогда надо было четко определиться, чтобы не дрогнуть в последний миг. Понимал, что на карту поставлена, может быть, вся моя карьера в «Спартаке». Меня всего трясло. Поцеловал мяч, перекрестился, отошел…

И забил! В первые минуты даже не осознавал, что сделал, все было как в тумане. Таким вот получился мой первый трофей в «Спартаке». А не забей тогда – кто знает, как сложилась бы моя судьба в футболе…

* * *

В «Спартаке» мне довелось познакомиться с удивительными людьми, можно сказать, живой историей клуба. Во-первых, с Николаем Петровичем Старостиным, который был начальником команды в первых двух моих сезонах, вплоть до своей смерти. Видел его в основном в Тарасовке – он приходил на установки. Застал время, когда Романцев предоставлял ему последнее слово, и Старостин говорил, чтобы мы не забывали, за какую команду играем. Упоминал и про премиальные, особенно когда они были немножко повышенными…

Второй великий спартаковский человек – Федор Черенков. В официальных матчах мы ни разу вместе не вышли, поскольку первую половину 1994-го он не играл. Но много раз тренировались вместе, а в августе состоялся его прощальный матч на «Динамо» против «Пармы». И я тогда проявил инициативу – подержать на плечах самого Черенкова!

Благодарен судьбе, которая дала мне возможность познакомиться с этим человеком. Мне кажется, таких больше нет. Он готов был последнюю рубашку с себя снять, последние деньги отдать – работникам клуба, водителям, детишкам. Добрейший был человек. Хорошо, что его так проводили – он заслужил это больше, чем кто бы то ни было.

Ну а с третьей легендой «Спартака» – Романцевым – мне посчастливилось проработать гораздо дольше. И совру, если скажу, что этот путь был усыпан одними розами. Конфликтов как таковых не было, но случился эпизод, который мог повернуть мою карьеру вспять.

Это было ближе к лету 1995-го. Я молодой, жил один на базе. Вечером хотелось погулять – Москва ведь! Иногда заходил на дискотечку, как это свойственно молодежи. Поэтому порой приходил на тренировку невыспавшимся. Сейчас-то понимаю, что не стоило этого делать, но тогда думал, что сил много, отработаю, никто ничего не заметит. Не догадывался, что Романцев, человек опытный, все прекрасно видит.

Он отправил меня в дубль. Совершенно справедливо. Передо мной стоял выбор: либо в «Спартаке» играть, либо уехать в аренду куда-нибудь в «Тюмень», покатиться по наклонной и во второй лиге ковыряться. О которой теперь, в отличие от времен детства, уже совсем не мечталось. Перед отправкой в дубль Романцев вызвал и сказал:

– Либо будешь заниматься футболом серьезно, как раньше, либо останешься в дубле навечно.

Мне этих слов хватило: все понял и взялся за ум. В дубле не прохлаждался, а, наоборот, много забивал и хорошо играл. Олегу Ивановичу об этом вскоре доложили, да он и сам видел, поскольку приезжал на матчи дубля. И через месяц-полтора вернул меня в основной состав. Больше таких ошибок у меня не было, это стало для меня хорошим уроком, встряской.

Романцев мог в любую секунду остановить тренировку. Дисциплина была железной: когда он давал свисток, все игроки должны были остаться на своих местах. Это означало, что он хочет какой-то нюанс до нас донести. Лично мне он очень много подсказывал, как действовать в той или иной ситуации, тем более что моя позиция на поле постоянно менялась – то справа, то слева, то в центре.

Если Олег Иванович видел, что команда не готова, сконцентрированы не все, свисток мог последовать и через минуту. Когда мы что-то не выполняли или делали спустя рукава – бегом по кругу. А уж если видел, что дело совсем плохо, то давал «максималку» – страшную вещь, которую лучше не вспоминать. Двадцать минут бегаешь на предельной скорости поперек поля – нагрузка такая, что потом уже ничего не хочется. Тебе дают мяч, просят поиграть в «квадрат», что обычно делаешь с радостью. Но какой уж тут мяч!

Сам я, став тренером, «максималку» не использую. За годы, проведенные за рубежом, сделал вывод: сколько ты ни бегай – десять километров или пятьдесят, как раньше было у Валерия Овчинникова, – хорошим футболистом все равно не будешь, коли голова не соображает. Вот у Зденека Земана в «Роме» мы много бегали. Помню эти сборы: двадцать три дня, и каждые сутки – кросс по двадцать километров. И что в итоге? Играли мы неплохо, но не более. А потом пришел в «Порту» к Жозе Моуринью – тот ни одного кросса за несколько лет не дал!

И кто выиграл Лигу чемпионов – Земан с «Ромой» или Моуринью с «Порту»?

Конечно, физически ты должен быть готов. Но, как выяснилось, этого вполне можно добиться упражнениями с мячом. Романцев в целом считал так же, а «максималки» – это для него были исключения, применяемые только в виде наказания. Беговая работа у нас после тренировок была, но не кросс, а рывки по сто-двести метров.

Олег Иванович – сверхтребовательный человек и хороший психолог. Насчет последнего, знаю, есть разные мнения. Прежде всего потому, что Романцев не был так уж открыт для футболистов. Из-за этого некоторые считают, что в области психологии у него как раз были минусы. Хотя закрытость эта появилась не сразу – во время моего прихода в «Спартак» в 1994-м он и с ребятами, и с журналистами общался больше, чем в последующие годы.

Думаю, однако, что Олег Иванович вел себя по отношению к нам правильно. Мы все были еще молодыми, и стоило чуть-чуть отпустить вожжи, могли расслабиться. Он же все держал в руках.

Критиковали его в основном те, кто поиграл за границей и приезжал к нему в сборную. Но это другая история. Мне и самому довелось не год и не два играть за рубежом, и знаю, как там тренеры относятся к игрокам. Почти не повышают голоса, но и не гладят по головке, не утешают, когда у тебя что-то не идет. Там ты – профессионал, и только. Пришел на тренировку, выполнил свою работу – поехал домой, и на игру – прямо из дома. У нас было совсем по-другому.

Конечно, годы идут. После ухода из «Спартака» у Романцева был неудачный опыт с «Сатурном» и «Динамо», который, возможно, его и надломил. Олег Иванович и с прессой на контакт идет мало, и на людях появляется очень редко. Несколько раз я за ветеранов «Спартака» ездил играть и спрашивал: «А где Иваныч?» Мне отвечали: «Он с нами не ездит».

Делал все, чтобы найти Романцева, когда у меня был прощальный матч. Очень хотелось, чтобы он сидел на тренерской скамейке. Но не удалось даже через Ярцева, его ближайшего друга. Было очень жалко. Как жалко и то, что специалист такого уровня не был востребован в России. Его работа тренера-консультанта в «Спартаке» для Карпина была большим подспорьем. Но думаю, что самому Иванычу она особого удовлетворения не приносила.

* * *

Многие называют переломным в моей спартаковской судьбе матч Лиги чемпионов-95/96 в гостях с норвежским «Русенборгом». Мы тогда с Валеркой Кечиновым вышли в перерыве на замену при 0:2. А в итоге «Спартак» выиграл 4:2, и я забил первый ответный мяч.

Перед той игрой сказал, что забью – и Андрей Пятницкий вдруг чихнул. Получилось по примете, сработало. Это врезалось в память. Таким же важным, опять же переломным, стал гол «Интеру» на выезде в полуфинале Кубка УЕФА-97/98.

Олег Иванович, наверное, оценил, в какие сложные минуты матча я вышел и сыграл нормально, забил, после чего мы выиграли. И стал мне больше доверять.

В 1996-м, когда нас тренировал Ярцев, у меня уже было твердое место в стартовом составе. А следующий год, вновь при Романцеве, у меня и вовсе выдался на славу – даже лучшим игроком тогда признали. Чувствовал, что Олег Иванович был тогда просто в восторге от моей игры. Хотя, как всегда, он вел себя сдержанно.

После осени 1995-го с шестью победами в шести матчах Лиги чемпионов мы, конечно, хотели, чтобы на плей-офф команда сохранилась в полном составе. Но все упиралось в финансовые возможности клуба.

Половина команды уехала за рубеж, Романцев ушел в сборную. Но Георгий Александрович с первого дня работы сказал: «Играть будем только на победу в каждом матче. Никаких поблажек и скидок на возраст. Задача – выиграть чемпионат». Еще он говорил, чтобы мы не слушали журналистов и не читали газеты, в которых прогнозировалось, что мы и вылететь можем. Сам я, с учетом того, какая молодая у нас была команда, думал о том, что попадание в пятерку лучших будет неплохим результатом. Но никак не мог предположить, что мы так выстрелим!

Не могу сказать, что Ярцев давал нам какие-то сверхъестественные упражнения – тренировки были примерно такие же, как у Романцева. Но он заряжал нас своей гигантской энергией, выплескивал на тренировках свои эмоции, настраивал нас, кричал, причем очень сильно. И тем самым в какой-то степени нам помогал. Ну и теории было очень много. Часами сидели, игры просматривали с подробными тренерскими комментариями – более пространными, чем у Романцева. Тяжело было, но полезно.

Зато при Жоре… ой, простите, Георгии Александровиче мы столько смеялись! С ним было не скучно. Бывало, выходишь на зарядку, стоишь сонный, зеваешь – и тут он как скажет, иногда даже с матерком, что вся команда за животы хватается!

Установка у него иногда превращалась в программу «Вокруг смеха». Ярцев рассказывал много баек из прошлых спартаковских лет, веселил народ. У Романцева смех на разборах порой тоже бывал, но гораздо реже. А улыбаться после поражения было смерти подобно. Да что там поражение: после победы 5:1 Олег Иванович ругал нас за то, что гол пропустили! Надеялись, что хоть здесь нас похвалят, а он «напихал» по полной программе.

Теперь думаю, что с продолжительностью предматчевых сборов Романцев все-таки перебирал. Тогда-то мне не с чем сравнивать было, и я об этом не задумывался. Перед игрой сидишь на базе два, а порой и три дня. Потом, допустим, проиграли – и опять на сбор! Могли и неделю просидеть. Звонили после поражения женам или подругам и говорили: «Нас неделю не будет». Представляете, какова была их реакция?

А у нас никто не мог даже пискнуть. Но не думаю, что это помогало. Может, на следующую игру мы выходили даже не злыми, а напуганными, что, не дай бог, сегодня опять проиграем – и нас еще на неделю «запрут». Но это тоже психологически давит на тебя, и давление в течение года накапливается. Сомневаюсь в правильности такого подхода.

Если возвращаться к Ярцеву, то для меня, конечно, очень досаден был его разлад с моим другом Мостовым на Евро-2004, когда Саша уехал из сборной. Мы жили в одном номере, и я подходил к Георгию Александровичу, просил не создавать конфликт из этой ситуации, тем более публичный. Но он оказался непреклонен и даже к Ринату Дасаеву, пытавшемуся выступить в роли примирителя, не прислушался. Впрочем, насколько мне известно, впоследствии Ярцев с Мостовым были в хороших отношениях, общались.

* * *

Еще одной важнейшей фигурой в 1996-м был Сергей Горлукович. Очень необычный человек. Мы с ним иногда жили в одном номере на выездах. У Горлуковича была привычка – засыпать под звук телевизора. Без этого – никак. Однажды попытался телевизор выключить, а он вдруг проснулся и как гаркнет:

– Ты чего делаешь, молодой?!

Пришлось включить опять. Это был шок.

Еще он забирал у меня телефон. Тогда только появились первые мобильники. У меня был, а у него – еще нет. Он приходил с просьбой сделать один звоночек. А потом этот «звоночек» продолжался часа четыре. И, разумеется, не платил ничего, это было в порядке вещей, ха-ха! В комнате, закрывшись, он мог говорить бесконечно долго, каким бы странным это ни казалось. Впрочем, после его выступлений на пресс-конференциях в роли тренера хабаровской «СКА-Энергии», которые тоже превращались в «Вокруг смеха», это нетрудно себе представить…

Сам Горлукович был трудяга, каких поискать, профессионал высшей марки. Правда, коньячок любил. Мог выпить бутылку (причем не с нами, а где-то сам по себе) после игры, но наутро приезжал раньше всех на базу, напяливал дополнительную одежду и с остервенением бегал, выгонял из себя выпитое накануне.

Не считаю, что в той команде у нас были какие-то сверхталанты. Взять Володьку Джубанова, Андрюху Коновалова, Сашку Липко. Наверное, это был лучший сезон в их карьерах. Раз им не удалось дальше пойти – значит, таков был «потолок» их способностей. Но чемпионат мы выиграли с немалой помощью этих ребят!

Жил я тогда на базе, и с теми же Коноваловым и Липко, которые тоже там обитали, проводили много времени вместе. Квартиру «Спартак» мне дал только после сезона-1997, когда взяли золото, а меня признали лучшим игроком чемпионата. Эта квартира досталась мне от Пятницкого, который переехал в другую. А когда жил в Тарасовке, родители не приезжали: мне казалось неудобным пригласить их туда. Поэтому садился на машину и ехал в Великие Луки. Гонял с ветерком. Но, слава богу, обошлось без приключений.

В контракте у меня было прописано получение квартиры, но мне казалось нескромным ходить в клуб и спрашивать: «Когда дадите?» Получилось это как-то само собой. В итоге, выходит, семь лет прожил на базах: три – «Локомотива» и четыре – «Спартака». Наверное, руководство думало – пока лучшим игроком не станет, квартиру не дадим. Этакий бонус!

А в 1996-м лучшим справедливо признали Андрюху Тихонова, забившего множество важнейших голов, в том числе и в золотом матче. Ярцев тогда сказал нам:

– Вы обязаны выиграть этот матч! Столько игр провели в этом чемпионате – и в последней одним махом все перечеркнуть? Остался один шаг. Последний. И вы должны его сделать.

Мы сделали.

В том году запомнился матч с «Торпедо», в котором мы проигрывали 1:3, но затем забили три мяча и выиграли. Мне удалось забить второй, с которого начался наш камбэк. А в память это врезалось еще и потому, что в тот день мне исполнилось двадцать четыре – сделал себе подарок, который мы и отметили с ребятами после игры. Знали ли об этом тренеры? Конечно, знали. Хоть Москва и кажется большой, но в ней не спрятаться: все заведения, куда могли пойти, были наперечет.

Тихонов считает, что Романцев любил его меньше других футболистов «Спартака». Думаю так: Олегу Ивановичу не нравилось, когда кто-то из футболистов, по его мнению, слишком часто давал интервью, появлялся на телевидении и в газетах. И, может быть, его взволновало, что к Андрею после того сезона отовсюду было очень пристальное внимание.

На мой взгляд, если ты как игрок выполняешь все, что требует от тебя тренер, – ходи на телевидение хоть каждый день. Если же твоей игре это мешает – тогда стоит вводить какие-то ограничения. Но не помню, чтобы на игру Тихонова это как-то влияло.

Ко мне такой же интерес стали проявлять после 1997 года. Но мне не нравилось слишком часто появляться на публике – не люблю особого внимания к своей персоне. В то же время понимал, что у журналистов своя работа, нужно уделять им внимание, да и болельщикам хочется знать побольше про мою жизнь – и футбольную, и нефутбольную. Но так получилось, что Романцев мне претензий по этой части не предъявлял.

«Звездняка» у меня не было. Может, еще даже не осознавал своей значимости в команде. Даже когда признали лучшим – удивлялся, полагал, что это несправедливо. Мне казалось, что мои партнеры по «Спартаку» сильнее.

* * *

1997-й получился для нас очень хорошим, за исключением поражения от «Кошице» в отборочном раунде Лиги чемпионов. В этом смысле тот год для «Спартака» можно сравнить с 2010-м для «Зенита» с его неудачей против «Осера». На мой взгляд, словакам мы тогда проиграли только из-за невезения. О недооценке в московском матче не было и речи: какая самоуверенность после того, как на выезде проиграли?

Один я в ответном матче упустил несколько моментов, за что себя очень корил. Помню, сел в раздевалке и чуть не расплакался. В тот день на трибуны пришло много наших болельщиков, и мы их подвели. Никогда не забуду гробовую тишину, которая воцарилась на стадионе после финального свистка. Как на похоронах.

Помню скандирование: «Романцев, убирайся!», и слышать такое было страшно. Все-таки человек столько сделал для команды! Так что мы не только себя подвели, но и тренера. Олег Иванович – человек не толстокожий, он тоже все прекрасно слышал и не переживать по этому поводу не мог. Зато сделал абсолютно правильные выводы. После того поражения и вылета в Кубок УЕФА мы провели отличный европейский сезон, в котором дошли до полуфинала.

Все были здорово обозлены поражением от «Кошице», и это нам создало настрой на весь еврокубковый сезон. А тут еще и «Сьон» с этой чертовой переигровкой из-за неправильно установленных ворот в Черкизове. Причем замерили их до игры, а протест подали после! Что ж, начали швейцарцы выпендриваться, приехали еще раз, получили от нас пятерочку голов и уехали.

Неприятная история. Ну, бред какой-то! Есть команды, которые в футбол играть не умеют, зато хотят найти окольные пути. Не получилось! Но у той ситуации была положительная сторона. За нас во время переигровки болела вся страна, и даже за границей внимание к переигровке имелось. А учитывая, что «Сьон» мы разгромили, уверен: в тот день у нас появилось немало новых болельщиков.

А как шикарно мы потом с «Аяксом» два матча провели, особенно в Амстердаме! У меня до сих пор кассета с записью той игры лежит. Порой ее пересматриваю и убеждаюсь: это был классный футбол. Если бы сейчас «Спартак» играл так, как мы с «Аяксом», на него приходило бы не по двадцать тысяч зрителей, а минимум по сорок!

Скажу больше: с такой игрой, которую мы показывали в то время, могли и «Интер» в полуфинале пройти. Но за них играл лучший тогда футболист мира – Роналду. В московском матче Тихонов открыл счет, и вообще мы были сильнее, но Роналду двумя своими голами нас «похоронил». Не будь его, уверен, в финал прошли бы.

А в первой, миланской встрече, которую мы на «Сан-Сиро» проиграли 1:2, единственный спартаковский гол удалось забить мне. Знаю, что в том матче на меня и обратила внимание «Рома».

После сезона-1997 начал задумываться о том, что настало время попробовать себя за границей. А когда после игры с «Интером» последовало предложение «Ромы», окончательно решил, что уеду. Еще до игры в Москве был в курсе, что римляне мной интересуются, а буквально через два дня после домашнего матча поступило официальное предложение.

Самым трудным было решиться на разговор с Романцевым. Предполагал, что сложится он непросто. Ведь перед началом того сезона Олег Иванович публично заявил, что из «Спартака» никто не уедет. Когда поднимался к нему в номер на базе, успел несколько раз пропотеть.

Но все оказалось не так страшно. Разговор длился всего минуту. Главный тренер выслушал меня и ответил:

– Дима, решай сам.

Никакой обиды, гнева, уговоров. Даже подумал: «Как же так? Вы же обещали в своем интервью, что никто ”Спартак“ не покинет!» Видимо, для меня было сделано исключение. От Романцева вышел с невероятным облегчением.

Много лет спустя Егор Титов говорил, что побоялся идти к Романцеву обсуждать вопрос своего отъезда. Думаю, зря. Мне кажется, если бы Егор захотел уехать и откровенно сказал Иванычу о своем желании, то уехал бы. Жаль, что такой талантливый игрок не поиграл за границей.

Не считаю, что тренера надо бояться. Уважать – да. Хотя Романцева, откровенно говоря, боялись все. Иногда приезжаешь на базу, увидишь глаза Олега Ивановича и сразу понимаешь, что будет сегодня на тренировке. Это было видно по его настроению. Но тогда я себя преодолел, и Романцев оставил решение вопроса на мое усмотрение.

Потом прокуратура вроде как искала деньги, которые были «Ромой» за меня «Спартаку» перечислены… Об этом много писали, и меня до сих пор спрашивают, нашлись ли эти деньги. Откуда же мне знать? Платил клуб клубу, а игрок к этому отношения не имел. Хотя неприятно, что это исчезновение денег так или иначе связано с моим именем. Некоторые-то думают, что и я с этой аферой (если она вообще была) оказался как-то связан. А на самом деле подписал контракт с «Ромой» – и всё.

Отметили мой отъезд в Италию на славу. Проводы были очень серьезные – пригласил всю команду в итальянский ресторан «Марио» на берегу Москвы-реки. Были там и Романцев с Ярцевым, но они недолго посидели, понимая, что нам надо остаться одним. А потом почудили от души.

Солировал, как это нередко бывало, Слава Зинченко, наш мастер по обуви. За определенное вознаграждение он разделся до трусов и поплыл по Москве-реке до середины и обратно. Чтобы подняться наверх – а там была высоченная бетонная стена, – заранее достал из багажника своей машины трос, чтобы мы вытаскивали его из грязной воды. Так все вышли из ресторана – шеф-повар, обычные повара, официанты – и наблюдали, как Слава, грязный, в одних трусах, лезет из реки к нам обратно.

Про Зинченко можно много рассказывать. Как-то были в Швейцарии, увидели пруд, в котором только уточки плавали. И скинулись командой, чтобы он с ними поплавал. После чего приехала полиция, и пришлось заплатить штраф.

Классные воспоминания! И люди замечательные. У нас в «Спартаке» была одна семья. Те же повара в Тарасовке, администраторы базы, которым мы из-за границы постоянно сувениры привозили, были для меня такими же родными, как и футболисты «Спартака».

* * *

Когда я подписал контракт с «Ромой», Игорь Шалимов, в свое время игравший у Земана в «Фодже», предупредил:

– Отдохни как следует две-три недельки, потому что от его сборов с ума сойдешь!

Так и оказалось. Когда начались эти кроссы, думал: «Зачем поехал в эту Италию?» Предполагал, что будет тяжело, – но не до такой степени. В первые две недели очень хотелось возвратиться в «Спартак». Но ни в какие действия эти мысли не вылились. Однако уже тогда сказал себе, что однажды обязательно вернусь в «Спартак», не останусь за границей. Так и получилось.

Непросто сравнивать тренировочный процесс и методы Романцева, Капелло и Моуринью. Капелло – тоже не ангел. Человек достаточно жесткий, почти ни с кем не разговаривал, как и Олег Иванович. А вот Моуринью – полная им противоположность. Перед каждой тренировкой со всеми пообщается, спросит, как семья, и т. д.

Тренировочный процесс за границей был поразнообразнее, упражнений побольше. С Романцевым мы довели все, что знали, до автоматизма, Моуринью же постоянно придумывал что-то новенькое. Не хочу сказать, что одно лучше или хуже другого – просто подход разный. В любом случае их обоих считаю двумя главными тренерами в моей карьере, хотя и к Семину, и к Ярцеву, и к Капелло отношусь с большим уважением.

Был очень рад, когда Моуринью приехал на мой прощальный матч в Москву. Встретил его в аэропорту посреди ночи сам, потому что для меня он действительно The Special One, Особенный. Честно говоря, уверен был, что Жозе примет мое приглашение, поскольку в то время он нигде не работал, а ко мне всегда относился тепло. Когда «Интер» весной 2010-го приезжал в Москву играть с ЦСКА четвертьфинал Лиги чемпионов, встретились вновь.

«Спартак», в отличие от команд Моуринью, так ни разу и не выиграл еврокубок, хотя трижды выходил в полуфиналы. Наверное, потому, что команда всегда была «заточена» на атаку. Это нравилось зрителям, да и сами мы не умели действовать по-другому. Забили тому же «Интеру» в начале московского матча и полетели вперед: хотелось увеличить преимущество. А итальянцы на нашем месте встали бы всей командой в защите и ничего бы не пропустили…

Все семь лет, что играл в Италии и Португалии, конечно, следил за тем, что происходит в «Спартаке». Находился в постоянном контакте с Титовым и Тихоновым, они рассказывали мне обо всем. И чем дальше, тем больше удивлялся и огорчался.

Когда из команды убрали Тихонова, вообще не мог поверить, что такое возможно. Не представлял себе, что же такое Тишка мог сказать Олегу Ивановичу в самолете после матча «Реал» – «Спартак», чтобы тот его отчислил. А через три года точно так же поражался, когда убрали уже самого Романцева. Потому что был уверен, что Олег Иванович в этом клубе проработает еще очень долго.

Плохо, что подобные истории случались в моем родном «Спартаке» с тренерами, игроками, командой в целом. В клубе, у которого столько болельщиков, не должно такого происходить. То же самое с Егором. Все это никак не свидетельствовало о том, что «Спартак» морально здоров.

С Червиченко и Шикуновым общался только однажды, когда они хотели меня вернуть. Было это, по-моему, за два года до моего ухода из «Порту». Но мне тогда еще хотелось поиграть за границей, у Моуринью.

О том, что мы выиграем Лигу чемпионов и тем более – что забью в финале, конечно, и не мечтал. Но это произошло. Тогда, в мае 2004-го, уже планировал возвращение в «Спартак», начались переговоры с гендиректором Юрием Перваком. Но это было еще не окончательно.

В итоге мое решение предопределило то, что Моуринью ушел в «Челси», с ним уехали Паулу Феррейра и Рикарду Карвалью, покинул команду и Деку. Мог ли перейти в «Челси» и я? Жозе сказал, что, если бы не возраст, он бы с удовольствием меня туда взял. Но мне было уже за 30.

И, зная, что в «Порту» команда будет уже другая, предпочел вернуться домой, в «Спартак». Хотя контракт с португальцами действовал еще год, я им по-человечески все объяснил, и они выставили за меня небольшую цену – то ли 750 тысяч долларов, то ли 800.

* * *

Первак именно пригласил меня, а не убедил. Если бы мне не захотелось вернуться в «Спартак», убедить меня никто бы не был способен. За рубежом к тому времени уже достаточно поиграл, выиграл все, что мог, и решил: пора домой. Если бы предложения из «Спартака» не было, возможно, и доиграл бы в «Порту» до конца контракта. Но тут получился идеальный вариант: Моуринью уходит, игроки уходят, меня в «Спартак» приглашают. Жена не возражала, она всегда говорила: «Делай то, что считаешь нужным».

С Юрием Михайловичем Перваком поначалу общаться было непривычно – человек он специфический. Но, познакомившись с ним поближе, понял его. Да, где-то жесткий, мог и матерком пройтись в адрес команды, когда она плохо играла. Мог пообещать по пути из Томска в случае поражения посадить самолет в Челябинске, всех оттуда высадить – и пусть до Москвы пешком добираются. Но со мной он всегда был предельно честным и открытым. И все обещания выполнял.

Пришел в «Спартак» – и сначала даже не понял, куда попал. Игры нет, фамилий половины футболистов, особенно иностранцев, даже не слышал. Хорошо, что в то время Первак пригласил целую группу сильных футболистов. Одновременно со мной Видич пришел, Йиранек, Родригес, Кавенаги.

И Сергей Ковальчук, которого признали лучшим игроком Молдавии. В то время он был куда более техничным, чем стал потом. Меня потом поражали перемены к худшему, которые с ним происходили – и знаю причину. Более того, говорил с ним на эту тему: он жил на базе и каждый день подолгу работал в тренажерном зале.

– Серега, ты перекачаешься, потеряешь легкость, резкость, координацию!

То же самое произошло потом с Димкой Сычевым: качал бицепсы, словно на пляже хотел их демонстрировать. Но собственно футболу-то это мешает!

Во время моего прихода в команду ее тренировал Невио Скала. Мне с ним работать было комфортно, тем более что мы говорили на одном языке, итальянском. И специалист сильный – не случайно выиграл Кубок кубков и Суперкубок с «Пармой». Симпатичный человек, приятный в общении. Но не мы решаем, с кем работать: руководство расторгло с ним контракт, и долго нам сотрудничать не довелось. К сожалению.

А «к счастью» – это коллектив, который у нас собрался. С этими ребятами хотелось и на поле выходить, и за его пределами общаться. Сколько возился с Ромкой Павлюченко!

– У тебя сумасшедшие данные, – говорил я ему. – Ты должен быть лучшим бомбардиром чемпионата России!

Гонял его, потому что видел в человеке огромный потенциал. Но он же немножечко человек настроения. Сегодня может хорошо сыграть, завтра – плохо. Нянчился с ним, как ни с кем. Первое время он слушал все это с недоверием, а потом стал стараться и прибавлять на глазах. Я и ругал его, когда надо было. Павлюченко мог на Клесова, помощника Старкова, огрызнуться, но даже если это происходило по делу, я говорил:

– Не надо! Мы не имеем права этого делать. Не хочешь его слушать – не слушай. Молчи и работай.

Этого Клесова у нас в команде Лаврентием называли, в «честь» Берии. Потому что он постоянно ходил и проверял, чем мы в номерах занимаемся. Проявлял чересчур много старания, когда этого делать не следовало. Все мы взрослые люди. Ну ходишь ты по номерам, ну где-то раз в год что-то там найдешь, оштрафуешь. И что дальше? Ребят это страшно раздражало.

Но вернусь к коллективу. У Вовы Быстрова была другая особенность – он на тотализаторе поиграть любил. Иногда приедет на тренировку – и сразу про ставки начинает.

– Вова, – говорю, – да ты сперва поздоровайся, елки-палки!

Так что его тоже иногда приходилось воспитывать. Сначала действовало, но потом он забывал, и надо было по новой воспитательный процесс начинать. У Быстрова – непростой характер.

Когда он решил вернуться в «Зенит», у меня шока не было. Ему предложили лучшие финансовые условия, тем более в родном Питере. Все люди разные. Я, например, не мог уйти в ЦСКА, поскольку считаю, что для спартаковца это неприемлемо. Однако не осуждаю Виктора Онопко, который туда пошел. Быстров захотел перейти в «Зенит» – почему нет?

Работа в «Зените» для меня так же исключена, как и в ЦСКА. А вот в «Локомотив» пошел бы с удовольствием. Все-таки играл там, и в этой команде для меня многое сделали.

* * *

Отношу себя к сторонникам мнения, что в «Спартаке» должны работать только спартаковские люди. И главным тренером, и его помощниками. Уверен: если бы было так, то «Спартак» не сотрясали бы скандалы.

И история с Александром Старковым не стала бы возможной. Потому что тренер внутренне должен понимать, что такое «Спартак» и чего хотят его болельщики. В другой команде – допустим, «Динамо» – Старков, не исключено, добился бы большего. Тренеру ведь, как игроку, тоже надо найти свою команду. Например, «Спартак» и «Порту» оказались моими, а «Рома» – нет. «Спартак» не был командой Старкова, но это не означает, что он плохой тренер.

Первака, который пригласил Старкова, уважаю. Но, будучи человеком, к «Спартаку» прежде тоже отношения не имевшим, Юрий Михайлович фактора «своей команды» не учел. Знаю, что со Старковым они – старые друзья, потому он и пригласил его в «Спартак». Возможно, ошибаюсь, но считаю такой подход неправильным.

Конечно, я был лишь игроком, пусть и авторитетным, пусть и капитаном. И формально не имел права вмешиваться во все эти вопросы. Но со временем, поработав с Александром Петровичем, пришел к выводу, что это не тренер для «Спартака». На мне ведь тоже как на капитане лежала ответственность за «Спартак», и мне небезразлична моя родная команда.

На мой взгляд, тренер должен быть честным по отношению к игрокам. Если ему что-то не нравится – сказать в лицо, а не плести интриги и шептаться о ком-то за глаза. В частности, это касалось меня. Я же взрослый человек, ветеран команды. Подойди и объясни один на один. Все пойму, и никуда наружу это не выйдет. Но Старков предпочитал другие пути. Не скрою, это возмущало меня гораздо больше, чем то, что он меня не ставил.

Конечно, заслуга Старкова в том, что в 2005-м заняли второе место, была. Если команда чего-то добивается, определенную роль в этом играет и тренер. Но в той ситуации думаю, что первоочередная заслуга принадлежала игрокам. Состав был хороший, но того футбола, за который болельщики любят «Спартак», мы не показывали.

Да и достижение-то было относительным. В конце 2005-го на банкете, посвященном окончанию сезона, Старков обиделся на мои слова о том, что для меня второе место – поражение. Обиделся, а потом и «подколол». После Нового года было первое собрание, по окончании которого Александр Петрович меня так по плечику похлопал и сказал с подковыркой:

– Ну что, Дима, в этом году будем первое место занимать?

– А как иначе? – отвечаю.

Но тогда-то мне и стало ясно, что те слова на банкете не остались незамеченными. Но как радоваться второму месту, если привык к другому? И даже когда по идее надо праздновать окончание сезона, не мог делать вид, что ликую. К тому же серебро было во многом связано с тем, что осенью резко сдал «Локомотив», летом уверенно лидировавший. Нам во многом повезло.

На меня Старков смотрел косо еще и потому, что значительную часть сезона-2005 я пропустил из-за травмы, которую получил в первом же туре. Мы тогда проиграли «Москве», а я вдобавок не забил пенальти, после чего вышел к журналистам в смешанную зону и сказал, что виноват в поражении. А тут еще и первая серьезная травма за всю карьеру. Лег на операцию, а потом оказалось, что она была не нужна. Осенью стал делать ударно-волновую терапию, и всего за десяток сеансов все прошло. А до этого мучился несколько месяцев…

И Старков, и владелец команды, Леонид Федун, конечно, были всем этим недовольны. Пригласили ветерана, сделали его одним из самых высокооплачиваемых в команде, а он не играет. Потом станет ясно, что на отношении ко мне сказалась и замена гендиректора – вместо Первака, который меня приглашал, пришел Шавло.

Сейчас-то у меня и с Шавло, и тем более с Федуном отличные отношения. С Леонидом Арнольдовичем первый раз пообщались в 2009-м, на открытии полей в детской спартаковской академии. Меня попросили прийти, речь сказать. Там мы нормально и поговорили.

У нас с ним не было никакого конфликта. Единственное, что мне не понравилось – это высказывание о том, что ветераны приезжают в Россию доигрывать и зарабатывать деньги. Трудно было не принять это на свой счет. То есть вчера мне был тридцать один, вчера была победа в Лиге чемпионов с Моуринью, гол в финале и еще не был ветераном – а сегодня мне тридцать два, и вдруг ветераном стал?

В команду Федун приходил дважды за год – на общем собрании ставить задачу на сезон и на банкет в конце. Считаю, что общаться с игроками все-таки надо побольше. Возможно, у него другая точка зрения…

В любом случае отношения у нас очень хорошие, открывали вместе новые поля в академии. Большое спасибо Федуну за то, что значительную часть расходов по проведению моего прощального матча «Спартак» взял на себя. Это стало для меня приятной неожиданностью.

* * *

К Федуну, чтобы поговорить с ним о Старкове, прежде чем давать интервью «Спорт-Экспрессу», не пошел, потому что не стоит напрашиваться, если человек не хочет с футболистами общаться. У Леонида Арнольдовича такого желания тогда не видел.

О том, что дал то интервью, которое положило конец моей карьере игрока, не жалею. Может, это было только к лучшему. И после нескольких лет работы в Совете Федерации все равно не стал таким политиком и дипломатом, что не позволил бы себе подобные высказывания. Повторись те события вновь – пошел бы по тому же пути.

Все почему-то полагают, что кто-то мне подсказал дать то интервью. Чего только не придумали – вплоть до того, что меня подстрекал Романцев, который хотел свалить Старкова и вернуться в «Спартак». Фантастический бред!

Хочу раз и навсегда с этими разговорами покончить. Ни один человек мне даже не намекал на такое! Сделал это исключительно по собственной инициативе. Идея пришла мне в голову за неделю до того, как пошел в «СЭ». И когда сам первый раз позвонил в редакцию, меня отговаривали, просили подумать, не горячиться. Однако мое решение было твердым. Потому что мне очень не нравилось, как играет «Спартак» со Старковым.

В день выхода интервью получил звонки от множества спартаковцев со словами поддержки. И не только от спартаковцев – скажем, поддержал меня и тогдашний капитан «Зенита» Владислав Радимов.

Когда меня убрали из команды, я был против того, чтобы кто-то лез в эту историю, будь то Титов, Калиниченко, Ковалевски или другие. Тит мне позвонил, и я просил ребят не предпринимать никаких действий в мою поддержку – чтобы не ходили ни к тренеру, ни к кому-то другому, а просто занимались своим делом и играли. Они хотели пойти, но прислушались ко мне.

С другой стороны, не понимал, за что меня убрали из команды. Пунктов в контракте о подобных санкциях не было и в помине. Более того, еще и перестали платить зарплату. Между тем на тренировках дубля на стадионе имени Нетто мне нужно было появляться каждый день, и охранники получили задание фиксировать, во сколько прихожу-ухожу. Держали, можно сказать, под прицелом: шаг влево, шаг вправо – «расстрел».

Сергей Дмитриевич сказал Мирославу Ромащенко и Валере Кечинову, тренировавшим дубль, чтобы мои занятия проходили не в общей группе, а отдельно. Но ребята, с которыми мы вместе играли в девяностых в «Спартаке», меня звали, и я тренировался с командой, хотя никто об этом не знал.

Ситуация с зарплатой закончилась неожиданно. По совершенно другому поводу мы познакомились с председателем Госдумы Борисом Вячеславовичем Грызловым, он пригласил меня поиграть в футбол, и эти игры стали регулярными. Однажды он спросил, что за сложности у меня в «Спартаке» – видимо, кто-то рассказал, поскольку сам я делать этого не хотел. Пришлось объяснить, а потом Грызлов решил позвонить главе «ЛУКОЙЛа» Вагиту Алекперову, узнать причины. После чего все было решено в считаные дни.

Была у меня возможность и уйти в другую команду. Предложения приходили и из России, и из Катара, где денег мне предлагали в разы больше, чем в «Спартаке», причем при двух- или даже трехлетнем контракте. Благодарил всех за приглашения и внимание, но идти никуда принципиально не хотел. Дал слово болельщикам, что «Спартак» станет моей последней командой – значит, обязан был его сдержать.

Мне и после прощального матча многие болельщики спартаковские говорили: «Молодец, ты мужик, что обещал, то и сделал». Отвечал: «Ребята, а как иначе? Какой смысл обещать, а потом брать свои слова обратно?»

Жалко, что Тит, оказавшись в аналогичной ситуации, поторопился и ушел в «Химки». Ему надо было чуть-чуть потерпеть: при Лаудрупе, который возглавил «Спартак» буквально через считаные дни, Егор обязательно получил бы возможность вернуться. Датчанин ведь сам был игроком такого же плана! Мы говорили с Титовым, пытался его успокоить, просил немного подождать. Но его тоже можно было понять – он играть хотел. Завелся – и решил уходить сразу. Думаю, со временем все пришли бы к тому, что вернули бы его в состав – и он играл бы до сих пор.

Закончив карьеру игрока, никак не мог предположить, что вскоре окажусь в политике и проведу там три с половиной года. Но ничуть об этом не жалею. Работа в Совете Федерации сделала меня более зрелым и разносторонним человеком, принесла огромный опыт, связи, знакомства с широким кругом известных людей. Теперь у меня есть контакты во всех регионах. Но это не поможет мне стать хорошим тренером! Тут все будет зависеть только от меня самого.

В то же время прекрасно понимал: это не мое. Чувствовал себя немножко не в своей тарелке. Просто обстоятельства сложились так, что оказался там. Но знал, что все равно вернусь в футбол. Это как уезжал играть в Италию, но в любом случае был уверен в возвращении в «Спартак».

Так и здесь. Сенаторские полномочия у меня истекали только через полтора года, но совмещать эту деятельность с тренерской работой было нельзя. И когда меня пригласили возглавить юношескую сборную, сомнений не испытывал. И подал заявление об уходе из Совета Федерации по собственному желанию.

Когда учился в ВШТ, то вместе с Витей Онопко проходил практику в Тарасовке, у Владимира Федотова. Григорьич помогал нам во всем, был абсолютно открыт. Он к нам как отец отнесся! Конспекты давал свои, и я, как и у других тренеров, с которыми работал, кое-что для себя выписывал.

Жаль, с Федотовым мне поработать не довелось. Он и обрадовался бы моему возвращению, но не мог на это повлиять. Мне очень нравилось, как «Спартак» при Григорьиче играл. Взять хотя бы то, что он доверял ребятам из дубля, привлекал их в основной состав. Правда, в то время, когда мы проходили стажировку, уже чувствовалось, что он морально готов к отставке. И очень сильно переживал…

* * *

4 мая 2008 года, той же весной, когда я побывал на стажировке у Федотова, на «Локомотиве» состоялся мой прощальный матч. Люди, которые помогали его организовать, говорили, что соберется полный стадион. Мне трудно было в это поверить. А когда вышел на поле и увидел заполненные трибуны – глазам своим поверить не мог.

Порадовало, что, кроме Романцева и Пятницкого, удалось собрать всех, кого хотел видеть. И отношение болельщиков, конечно, тоже. На подготовку к этому матчу месяца два-три потратил, немало бессонных ночей было. Очень волновался. А когда все это увидел, то сказал себе – значит, не зря в футбол играл.

Когда мне дали микрофон и надо было сказать прощальные слова, слезы к горлу подкатывали. Так не волновался, по-моему, даже когда на решающие матчи выходил. Меня хотели поднять на плечи, как я сам когда-то Черенкова, но удалось переубедить ребят:

– Давайте не будем…

И качать, добавил, тоже не надо, желающие-то были. Просто пробежал круг почета под пение Тамары Гвердцители.

Но надо жить не прошлым, а настоящим и будущим. Не раз говорил, что моя мечта – однажды стать главным тренером «Спартака». Годам к сорока пяти хотелось бы, приобретя определенный опыт, прийти в родную команду. Может быть, на первых порах и вторым тренером, это уж как сложится. Но вот технические должности вроде спортивного директора для себя исключаю.

Говорю открыто, ничего не скрывая. Прекрасно понимаю, что Валерка Карпин это знает и читает. Да если у него будет получаться, пусть хоть всю жизнь работает! «Спартак», в конце концов, много кто хочет тренировать. Но далеко не всем удается. И даже если этого желаешь, далеко не факт, что мечта сбудется. У нас с Карпиным отличные отношения, и, когда мы играем в футбол, он рассказывает о команде. В общении со мной Валера ничуть не занесся, скрытным человеком не стал.

У нас как раз возник с Карпиным спор. Валера говорил, что Веллитону нужно дать российское гражданство и пригласить в нашу сборную. По-моему ж этого делать не надо было. У нас жителей почти 150 миллионов – так что, одиннадцать своих футболистов найти нельзя?

Летал со «Спартаком» в Лондон на матч с «Челси» – так незадолго до этой поездки Карпин мне в шутку сказал:

– Мы тебя в самолет не возьмем. Ты же не хочешь, чтобы Веллитону российское гражданство дали!

Разумеется, в самолет меня взяли. Но убеждений своих никогда не изменю. И второе место, которое Карпин занял в 2009 году, тоже считаю поражением, пусть он и взял команду по ходу сезона. Да и сам Валерка это прекрасно понимает. Мне было очевидно, что он не радовался серебру.

Потому что мы – спартаковцы, и для нас существует только первое место. Такая психология у этой команды должна быть всегда.

* * *

Первые дни 2007 года. Начинаются занятия у нового курса Высшей школы тренеров, в котором – Аленичев, Онопко, Ледяхов, Хапов, Сабитов… Для репортажа разговариваю с автором гола в финале Лиги чемпионов-2004. И впервые слышу: «Моя мечта – однажды возглавить ”Спартак“. И считаю, что это зависит от меня самого, моих успехов в тренерском деле».

Потом, как вы уже могли прочитать чуть выше, Аленичев повторил это и в разговоре для первого издания книги. Причем даже конкретизировал – к сорока пяти годам.

Мечта сбудется на три года раньше. Через несколько дней после того, как ранним летом 2015 года Олег Романцев публично призвал руководство «Спартака» назначить главным тренером команды уже не Диму, а Дмитрия Анатольевича. Более того, заявил, что во главе с трио Сергей Родионов (экс-форвард тогда был генеральным директором клуба) – Аленичев – Георгий Ярцев красно-белые обязательно возьмут золото.

На треть классик угадает – когда меньше чем через два года «Спартак» возьмет золото-2017, гендиректором клуба будет Родионов. Передадут от клуба медаль и Аленичеву, успевшему провести во главе команды первый матч того чемпионата и выиграть его 4:0.

Но как же наивны были те, кто думал, что факт подписания трехлетнего контракта даст ему время на спокойное и последовательное строительство команды. Спокойное и последовательное? У Федуна? Да вы смеетесь…

Аленичеву так нужен был свой Старостин, который прикрывал бы его от всех околофутбольных ненастий, как Николай Петрович – молодых тренеров Симоняна и Романцева. Даже менее опытных, чем Аленичев. Никита Павлович вообще едва успел снять потную футболку, как его уже назначили. Олег Иванович плодотворно поработал во второй лиге с «Красной Пресней», но на уровне первой лиги СССР у него был лишь опыт одного сезона, когда «Спартак» из Орджоникидзе занял десятое место. Однако оба слышали от Старостина: «Работай, а мы поможем!»

Аленичев шел в «Спартак», уже зная, что ему никто не будет помогать, и понимая, что Федун, как владелец клуба, сам признается позже, назначил его лишь под давлением общественного мнения. Всего этого не понимали, да и не хотели понимать самые нетерпеливые фанаты, быстренько свергшие с пьедестала недавнего кумира, на прощальный матч которого забили до отказа стадион в Черкизове.

Но сомнений, идти или нет, у Аленичева не было. Потому что как можно отказаться от мечты?

А ведь ему было что терять. В Туле его боготворили.

Но когда новичок Премьер-лиги «Арсенал» во главе с Аленичевым обыгрывал дома «Спартак» Мурата Якина, группа фанатов красно-белых вывесила баннер: «”Арсенал“ – работа, ”Спартак“ – жизнь. Дмитрий, пора домой!»

Вот и он думал так же. Может, чуть поторопился. Может, не хватило еще одной промежуточной стадии – крепкого, среднего клуба Премьер-лиги. И до «Спартака» дело дошло бы как раз к тем самым сорока пяти, которые загадывал тренер.

Но могло ведь и не дойти вовсе. Эта мысль и не позволила Аленичеву сказать «нет». Он решал сердцем. А правильно ли – как знать? Сердцу-то не прикажешь.

А пока вновь дадим слово Аленичеву – для подробного и, по-моему, искреннего рассказа об этих четырнадцати месяцах. Об этой маленькой жизни.

* * *

Если бы вернуться в 2015-й и снова встать перед выбором – возглавить «Спартак» или нет, – однозначно сделал бы это. Неоднократно говорил, что это была моя мечта. Много лет играл за красно-белых и выиграл немало. Честно говоря, надеялся на более долгое пребывание в качестве главного тренера.

Но когда шел, понимал – любая значимая осечка дорого мне обойдется. Учитывая прошлое, когда почти каждый год в «Спартаке» менялись тренеры, четко осознавал, что меня это тоже, скорее всего, ожидает, что терпеть никто не будет. Год – это мало, конечно. Рассчитывал выиграть с командой чемпионат или хотя бы Кубок.

Однако прекрасно понимал, что Леонид Федун взял меня не столько по собственному желанию, сколько под давлением общественного мнения. Не видел у него особого желания меня назначать. Тем более что его зять Юхан Гераскин спал и видел на посту главного тренера Курбана Бердыева.

Не думаю, что на отношении Федуна ко мне сказывалась старая история с интервью «Спорт-Экспрессу» «Старков – тупик для ”Спартака“». С тех пор прошло слишком много времени, и тут уже работали другие факторы. С Александром Петровичем, кстати, мы больше никогда не виделись.

Несмотря на все это, пошел в «Спартак». Потому что мечтал тренировать красно-белых и просто не мог отказаться. Думал: а вдруг такой возможности больше не будет никогда? И надеялся, что смогу переломить ситуацию, переубедить владельца «Спартака». Три года проработал в «Арсенале», и, наверное, можно было взять кого-нибудь из серединки Премьер-лиги, накопить опыта. Но исходил из того, что в «Спартак» два раза не зовут.

Не так давно узнал о существовании Заремы Салиховой, и мне рассказали, что она в интервью Ксении Собчак, оказывается, сказала тогда Федуну: мол, у Аленичева – прямой пробор и волосы сальные, и брать меня в «Спартак» нельзя – ничего не получится. Воспринял все это с улыбкой. Нам с ней никогда не доводилось общаться, и в период работы в клубе я вообще не был в курсе, что такой человек есть.

Слышал, что в конце первого сезона Леонид Арнольдович в одном из интервью возложил ответственность за мое назначение на генерального директора Сергея Родионова. Наверное, Сергей Юрьевич, как один из выдающихся спартаковцев, сыграл в нем определенную и, может, даже важную роль, но в «Спартаке» решающее слово всегда за Федуном. Так что назначил меня все-таки он.

Скажу спасибо и вице-президенту Александру Жиркову, который был на той встрече с Федуном и его помощниками, после которой меня решили назначить главным тренером. На мой взгляд, он проделал очень хорошую работу, за которую ему благодарен. Он отвечал за финансовую составляющую трансферов на вход и продажи ненужных футболистов. Одной из его важнейших задач было не дать разгуляться агентам, которые любят нажиться на таких командах, как «Спартак». Александр Николаевич этого сделать не позволил, был абсолютно прав, и показательно, что именно по итогам его работы красно-белые стали чемпионами.

Когда я шел в клуб – знал, что там происходит. Для меня первой задачей было почистить команду. С тем составом, что был, и с тем, что творилось в команде – а там были различные группировки, – ни о каком максимальном результате сразу не могло быть и речи. Но проговаривали и ставили мы высшие цели, потому что по-другому в этом клубе просто не может быть.

Первый год рассматривал как переходный – необходимо было убрать футболистов, которые деградировали. Поэтому сразу расстался с довольно большим количеством игроков. На места ушедших нужны были новые, те, кто поведет команду вперед. Что и было сделано. Благодарен руководству и за то, что выполнили обещание, которое дали при заключении контракта, – что никогда не будут вмешиваться в выбор состава. Ни Федун, ни кто-либо другой ни разу этого не делали.

Летом после первого сезона я пригласил в «Спартак» Фернандо, по поводу которого, кстати, у меня с Леонидом Федуном были небольшие разногласия из-за стоимости бразильца[19]. Но сумел его убедить.

Помню первую тренировку Фернандо. Да, он приехал с лишним весом. На занятии мы разделились на две группы. Одна играла в «квадрат», шесть на шесть с одним нейтральным. Этим нейтральным поставил Фернандо. Тому, кто не видел, в это будет трудно поверить, но минут за двадцать, играя в два касания, он не потерял ни одного мяча. Мы были ошарашены. И подумали: а если он еще и пять лишних килограммов скинет, что будет? и когда скинул – показал всем, кто такой Фернандо.

Купили мы и Зобнина, который тогда был в очень хорошей форме. Рома с огромным удовольствием принял мое предложение, контракт с ним подписали в считаные дни. То есть к сезону-2016/17 собрали боеспособный коллектив. Мне было очевидно, что чемпионат выиграем либо мы, либо «Зенит». И это произошло – но уже без меня. После АЕК случилось то, что случилось.

* * *

Работая в Туле, знал, что интерес в «Спартаке» ко мне есть. Несмотря на то что «Арсенал», с которым мы годом ранее вышли в Премьер-лигу, теперь из нее вылетал, разговоры ходили. Меня лоббировал ветеранский совет, который тогда существовал в клубе – Олег Романцев, Георгий Ярцев, Евгений Ловчев. Они доносили свои мысли до Леонида Арнольдовича, говорили, что нужен бывший спартаковец.

Потом мне позвонил Ярцев, сказал, что меня в клубе хотят видеть, познакомиться, послушать мое видение игры «Спартака». Так и встретились – Федун, два-три его помощника и я. Представил программу, обозначил цели, к которым надо стремиться. Но для этого, повторяю, нужно было избавиться от некоторых футболистов и приобрести других под мое видение. С чем он сразу согласился, что мне понравилось. Потому что бывают случаи, когда тренеру навязывают игроков, которых тот не хочет.

Здесь такого не было. Состоялся хороший конструктивный разговор примерно на час. Пожали руки, и через два дня подписал контракт на три года. Это правда, что в нем не было отступных в случае увольнения клубом. Вернее, были, но небольшие – в случае отставки мне должны были выплатить три месячные зарплаты. О деньгах много не думаю, для меня главное – футбол. И «Спартак». Зарплата, кстати, была меньше миллиона евро – не знаю, платили ли такую еще кому-то в этом клубе…

Конечно, понимал, что у меня есть серьезные конкуренты, и про того же Бердыева слышал и читал. Но меня мало интересовали все подводные течения. Хотелось работать со «Спартаком» – и такая возможность появилась.

Официально оформлять Олега Ивановича или Георгия Александровича в наш штаб не было необходимости по той простой причине, что у меня была возможность каждый день разговаривать с ними по телефону, а иногда – встретиться и обсудить текущие вопросы. Они мне и сами говорили: «Дима, в любое время звони!» Не стеснялся частенько это делать. И видеться тоже.

Поэтому не принимаю критиков, говоривших о том, что нашему штабу в том сезоне не хватало опыта. А кого надо было брать? Как строить тренировочный процесс и доносить свои идеи до футболистов – мне было понятно. По нюансам же советовался с Романцевым и Ярцевым.

Кстати, разговоры о якобы конфликте между моими помощниками Егором Титовым и Дмитрием Ананко, из-за которого последнему пришлось уйти, – неправда. Ананко ушел не по этой причине – просто было решение президента поменять тренера по обороне на иностранного специалиста. И меня просто поставили о нем в известность.

Так, по стечению обстоятельств, мы и пригласили Массимо Карреру. У меня есть связи в Италии, сам там поиграл, многих знаю. Позвонил влиятельным людям и обозначил, что мы ищем итальянского специалиста по обороне. Сначала предложили Алессандро Несту, но он работал в США и не смог. Были еще два кандидата, и, по-моему, четвертой назвали фамилию Карреры. Помнил его по «Ювентусу», мы играли друг против друга – например, на «Локомотиве» в 1993 году.

Мне дали его номер – он тогда был на чемпионате Европы в расположении сборной Италии, помогал Антонио Конте, – и я позвонил.

– Массимо, интересно ли тебе такое предложение? Если да, то готов прилететь к тебе.

– Да, можем переговорить, – ответил Каррера.

И мы с Родионовым полетели в Лион. После одной из игр встретились в гостинице втроем.

Изначально переговорили с Леонидом Арнольдовичем по условиям – и, исходя из этого, сделали ему предложение. Сперва условия «Спартака» Массимо не устроили. На следующий день немножко улучшили финансовую часть и договорились. Уже после Евро Каррера прилетел в Москву и подписал контракт.

Говорили с ним по-итальянски. Почти каждый год бываю в отпуске в Италии, общаюсь по телефону с друзьями из этой страны, дома смотрю некоторые телепередачи на итальянском. Язык достаточно легкий, и за два года в «Роме» и «Перудже» выучил его и не забыл.

Поражаюсь нашим иностранцам, кое-кто из которых даже приняли российское гражданство. Тот же Марио Фернандес десять лет отыграл в России, но язык так и не выучил! В то время как у меня в контракте с «Ромой» было прописано: три раза в неделю – изучение языка. В течение двух лет занимался с профессором. Основы выучил, а потом общение с итальянцами дало плоды.

* * *

Приятно слышать слова тогдашних спартаковцев, в частности Дениса Глушакова, что чемпионскую команду набирал я и это – тот самый «багаж Аленичева». Возможно, это прозвучит нескромно, но так и было. Набирал состав под свое видение футбола и к началу сезона-2016/17 был им удовлетворен по каждой позиции. Тот же Фернандо провел сумасшедшее время в «Спартаке», болельщики его полюбили. Это был стержень команды, он исполнял все!

Когда его брали, был выбор между Фернандо, Лассана Диарра и еще одним игроком из Кот-д’Ивуара. Во-первых, я позвонил Винченцо Монтелле, с которым играл в «Роме», узнал его мнение – ведь он тренировал Фернандо в предыдущем сезоне в «Сампдории». Он сказал, что это отличный футболист, дал ему подробную характеристику. Диарра – тоже большой мастер, но по нему у меня были сомнения из-за возраста и травм. В общем, выбрал Фернандо и не без труда, но смог настоять на его кандидатуре перед владельцем клуба.

А годом ранее по новичкам сразу не все заладилось. Например, очень хотел вернуть из «Терека» спартаковского воспитанника Олега Иванова – футболиста как раз с тем игровым интеллектом, который был мне нужен. Но руководство не пошло мне навстречу.

Конечно, многого в прессе не рассказывал. Думал так: если открою какие-то вещи, болельщики возмутятся, начнутся скандалы, баннеры, просьбы к руководству. Хотелось работать в более спокойной обстановке. Прекрасно понимал, что сезон нужно было как-то доиграть. Что есть группа команд сильнее «Спартака» и даже в тройку попасть будет сложно. А вот в межсезонье закончим перестройку – и в следующем сезоне у нас уже будет все, чтобы решать другие задачи.

Когда пришел, прекрасно понимал, что поначалу придется в основном играть с теми, кто есть. Настроил себя так, потому особо и не нервничал, что новичков мало, и не жаловался на это в прессе. Конечно, было неприятно, но сезон пережил, и на второй уже появились дополнительные силы.

Конечно, у каждого тренера – своя философия, и у нас с Муратом Якином, который до меня возглавлял «Спартак», она очень разная. Но не хочу жаловаться, что нашему штабу во многом пришлось менять привычки игроков. Наоборот, когда познакомился с командой и рассказал ей о своих идеях, показалось, что ребята восприняли мои мысли с энтузиазмом.

Когда тренировал «Арсенал» и мы, новички Премьер-лиги, в Туле обыграли «Спартак» 1:0, после финального свистка подошел к Диме Комбарову, с которым давно были прекрасно знакомы, и спросил:

– Как же вы нам умудрились проиграть?

Он зло ответил:

– Да надоело уже!

Слова отчаяния от опытного футболиста – признак того, что в команде что-то не так. Ребятам хотелось перемен!

Отличные отношения у нас сложились с Промесом. Помню, после поражения в первом круге от ЦСКА дня за два-три до следующей игры в Перми он где-то погулял, и его увидели. Руководство попросило наказать Квинси и не ставить в стартовый состав. Вызвал его, поговорил, он извинился. И тогда я откровенно ему сказал:

– Меня просят, чтобы тебя не было в стартовом составе, но поступлю наоборот. И твоя задача – сам понимаешь какая.

В итоге он сделал дубль, забил победный гол, подбежал ко мне и обнял. Да, непростой парень, но разве звезды бывают простыми? Недавно встретил его в аэропорту. Они чартером летели на Суперкубок, а мы – на матч ветеранов «Зенита» и «Спартака». Обнялись с ним.

– Ну что, в Суперкубке забьешь?

– На сто процентов! – ответил он.

Не сдержал слово. Зато победный гол в финале Кубка в ворота «Динамо» забил!

Там, на матче ветеранов, мы последний раз виделись с Георгием Александровичем Ярцевым. 8 июля 2022 года в раздевалке сидели вместе, шутили. Как обычно, Саныч пачку сигарет до игры выкурил, пачку – после. Кофе, сигареты… Сколько раз говорил ему: «Георгий Александрович, бросайте!» – «Нет-нет, Дима, я уже не могу!»

Все те два дня в Санкт-Петербурге мы постоянно общались. И когда через несколько дней Влад Радимов первым мне написал, я даже не смог ответить. И потом посыпалось – от Титова, Тихонова…

Тяжело. Мы ведь с Ярцевым были знакомы с 1994 года. Почти тридцать лет. Никогда не забуду, как наш «пионеротряд» под его руководством золото 1996-го выиграл. Это было нечто! Никто в него не верил. Критиковали, говорили, что выше шестого-седьмого места не будем. Но у него такой характер! На каждой тренировке говорил нам:

– Ребята, докажите им обратное!

Как отец нам был. И когда на прощании в спартаковском манеже многие ко мне подходили, просили произнести слова на церемонии прощания, я Тихонову сказал:

– Андрей, не могу. Иди, скажи сам…

И телевизионщикам отказал, сил не было. До сих пор не могу поверить.

* * *

Некоторые поражения переносил тяжело. Помню, например, 0:3 в Краснодаре от «Кубани», которая шла внизу таблицы. Перед тем матчем я команду чуть ли не на неделю на базе закрыл. Думал, что встряхну игроков, но ошибся. Может, стоило их, наоборот, в день игры собрать. Как и у всех тренеров, у меня бывали болезненные поражения, после которых не спишь ночь напролет, анализируешь, что сделал не так.

«Спартак» – клуб с высочайшей требовательностью болельщиков, поэтому иногда упрекали и за победы. Правда, только сейчас услышал, что после домашних 1:0 с «Ростовом», когда соперник заканчивал матч вдевятером, Федун досрочно ушел со стадиона, сказав, что это – неспартаковский футбол. Но пусть те, кто возмущался нашей оборонительной игрой, поднимут состав и посмотрят, кто у нас играл в группе атаки и кто был в запасе. У меня не было другого выхода!

«Кубань» была как раз после этого. А затем мы едва не обыграли дома «Зенит» – на последних минутах Артем Дзюба сравнял. Конечно, было жалко, что в концовке пропустили. Тогда получил травму Сальваторе Боккетти, и доктор за пределами поля очень долго ему голову перебинтовывал. В это время Дзюба, оставшийся без такого опекуна, и забил.

Вообще, срываюсь редко, но тогда накричал на врача команды. Нет, о его увольнении не могло быть и речи. Быстро остываю. Могу покритиковать, но никаких оскорблений. И тем более кадровых решений после одного такого эпизода не принимаю. И матом при команде не ругаюсь. Могу выругаться в окружении тренерского штаба, играя в карты, но при футболистах – исключено.

Дзюба… У болельщиков «Спартака» с ним свои отношения. Прекрасно их понимаю – воспитанник «Спартака» ушел к главному сопернику. Но какое отношение к их позиции имею я? У нас с Артемом всегда был хороший человеческий контакт, и после тех 2:2, когда он сравнял счет, я подошел, обнял его, мы поговорили. И сам он вел себя по отношению ко мне так же. Уже когда я тренировал «Енисей» и мы приехали на последнюю игру чемпионата в Санкт-Петербург, он перед игрой подбежал, обнял, спросил, как дела.

Нашумела история, когда я по просьбе Артема взял его в самолет после матча второго круга, который мы проиграли в Питере 2:5. Никто из игроков не был против. Он попросился, я разрешил. На чисто человеческих отношениях. И критику в свой адрес в связи с этим не понимаю и не принимаю.

Пусть она останется на совести болельщиков. А мне было приятно узнать, что, например, Симонян в этом вопросе на моей стороне. Все знают, что Никита Павлович – образец джентльменства в футболе. И мы с ним мыслим одинаково. Скажу так: если бы я был в «Спартаке», когда Дзюба уходил, то сделал бы все возможное, чтобы он остался. И в атакующих действиях команды сделал бы ставку на него.

* * *

Все знают меня как спокойного, уравновешенного человека, что никогда на игроков грубо не ругаюсь. Но это не говорит о том, что не могу быть жестким. Те, кто видит меня на публике, не знают меня в раздевалке. Если надо – могу завестись. Так что у многих болельщиков обо мне обманчивое мнение. Когда, например, вопрос касается нарушения дисциплины, то… Аленичева многие не видели.

О мифах про «ОПГ ”Ромашка“», конечно, был наслышан. На деле же увидел только то, что русские далековато от иностранцев, и это не дело. Как можно работать в такой обстановке? Вспоминаю себя игроком в «Спартаке», в «Порту» – везде был коллектив. Если не будет сплоченности – о результате можно и не мечтать. Нужно было это искоренять.

Но не значит, что надо было этих легионеров убирать. Потому что, например, Таски считаю очень сильным игроком. Да, Сердар был подвержен травмам, но, когда находился в хорошей форме, для российского чемпионата это был топ-защитник. Были там определенные семейные обстоятельства, не смог его удержать, и зимой он ушел в аренду в «Баварию». Конечно, на его место нужно было найти замену, и время позволяло. Но, к сожалению, центрального защитника мне не дали. А на следующий сезон Таски вернулся и был основным защитником в чемпионской команде.

И Хурадо бы с удовольствием оставил. Отличный полузащитник! По-футбольному интеллигентный, с высоким техническим оснащением. Три раза с ним разговаривал, но он ответил, что по семейным обстоятельствам должен уехать. Хотя ему все нравилось, русские ребята к нему с уважением относились.

Многие вопросы решались клубом без меня. Например, по Роману Широкову. Когда у него на счету было 14 матчей в чемпионате, руководство четко дало мне понять, что больше ему играть нельзя, поскольку с 15-м матчем он получит автоматическое продление контракта. А его «Спартак» переподписывать не хотел.

Вот эта история – не придуманная, все так и было. Узнав об этом, я сразу же с Ромой переговорил и прямо объяснил. Он ответил, что все прекрасно понимает и надо делать так, как будет лучше для «Спартака». Сам я считал, что Широков нам бы еще помог, говорил руководству: «Может, найдете компромисс, какие-то корректировки в контракте сделаете?» Но все уже было решено.

Конечно, меня могли уволить по ходу сезона. Такая опасность в «Спартаке» присутствует всегда. Помню совещание в офисе «ЛУКОЙЛа» за три тура до конца осенней части чемпионата. Леонид Арнольдович поставил задачу взять максимальное количество очков в этих трех играх. Что будет в противном случае, прямо не прозвучало, но контекст был ясен. В итоге взяли семь очков, сыграв вничью с «Рубином», – но футбол показали отличный. Поэтому Федун и сказал:

– Все хорошо, работаем дальше.

Меня очень разозлила первая весенняя игра с ЦСКА, которую мы по счету проиграли вроде не особо убедительно, 0:1, но на самом деле сыграли безобразно. На песке в Химках не было никакого футбола, но было очень неприятно. Весну начали не очень, но потом раскочегарились.

Смешанные эмоции оставил матч в Санкт-Петербурге. Первый тайм с нашей стороны, выигранный «Спартаком» 2:1, получился просто фантастический. Играли в свое удовольствие, и именно такой мне хотелось видеть нашу команду постоянно. Попов и Глушаков забили голы после отличных комбинаций.

Но вышли после перерыва и сразу пропустили. Растерялись, не сумели собраться и рассыпались. К сожалению, все получилось закономерно. И не буду кивать на не назначенный судьей Вилковым пенальти при 2:1. Да, могло стать 3:1. Но мы точно так же могли пропустить сразу после перерыва и проиграть, например 3:6.

После ухода Таски часто ставил Граната, а шанс проявить себя молодой паре центральных защитников Кутепов – Пуцко дал только на финише сезона. Исходил из того, кто лучше готов. Конечно, при прочих равных играли бы молодые, но по тренировкам большую часть весны ситуация была иной. Кутепов с Пуцко очень хорошо вышли против «Локомотива», когда мы выиграли 2:0, и это меня порадовало. К сожалению, в больших защитников они так и не выросли, хотя у Ильи был прекрасный чемпионат мира-2018 рядом с Сергеем Игнашевичем.

В концовке сезона мы прилично разыгрались. Прекрасно понимали, что загнаны в угол и деваться уже некуда. Любая ничья в нескольких последних турах – и с большой долей вероятности мы не попадем в еврокубки. Ребята молодцы, выложились без остатка. Все понимали, что при невыходе в Европу мы и от болельщиков получим, и от руководства, и сами себя лишим международных матчей. Но думается – и по сей день уверен в этом, – что при шестом месте вторую попытку мне бы не дали.

Когда, выиграв четыре матча подряд всухую, мы заняли пятое место и попали в еврокубки, то выполнили задачу, которую перед нами накануне сезона поставил Федун. Тем не менее он сказал, что такое место – позор для «Спартака». Глобально это так, но…

Это стало лишним напоминанием о том, что мне стало ясно сразу, как только пришел в «Спартак»: работаю до первой ошибки. Учитывая эмоциональность Леонида Арнольдовича и читая многие его предыдущие высказывания – не удивился.

В раздевалку после матчей он в том сезоне заходил крайне редко. Но после заключительной домашней игры с «Тереком», когда мы выдали серию из четырех побед с общим счетом 9:0 – зашел.

* * *

Перемены, которые происходили во время летнего трансферного окна-2016, меня в основном радовали. Фернандо, Зобнин… За рекомендацию Фернандо спасибо спортивному директору Дмитрию Попову, который, впрочем, ушел из «Спартака» перед самым матчем с АЕК. Это не стало для меня шокирующей новостью, был в курсе, – но ни на мои позиции, ни на команду не повлияло. У футболистов совсем другие задачи, а меня назначал не Попов, и связки спортивный директор – главный тренер, как, допустим, недавно в «Динамо» Бувач – Шварц, у нас не было.

К Зобнину, чье «Динамо» тем летом вылетело из Премьер-лиги, лично советовал присмотреться Леонид Арнольдович. Тут наши мнения полностью сошлись.

Карреру, отвечавшего за защитников, ни в какие жесткие рамки не ставил. Во время практических занятий на час отдавал защитников ему, Егор занимался группой атаки, а я все это подытоживал. Не считал правильным ограничивать Массимо, тем более что он обладал таким колоссальным опытом игры за «Ювентус» при лучших тренерах мира того времени.

Работать с Каррерой было интересно. Это значимая фигура для итальянского футбола. И в том, что «Спартак» выиграл золото чемпионата России, в котором не побеждал шестнадцать лет, его заслуга очень велика. Он импульсивный, эмоциональный – и это передавалось ребятам, которые рубились на футбольном поле до конца. Сколько голов на последних минутах было забито! Это и от характера Массимо исходило.

Тем же летом мы усилили штаб Романом Пилипчуком, сделав это по рекомендации Родионова. Пилипчук занимался методической работой, которая нам была необходима, и тоже здорово помог «Спартаку» стать чемпионом. Разговоры о том, что я его не особо подпускал к тренировочной работе, поскольку его приглашение было не моей инициативой, – неправда. Прежде чем принимать решение, мы все вместе его обсудили. И в полноценную работу Роман включился сразу.

Слышал о том, что Каррера и его штаб после моей отставки команду здорово гоняли и игрокам такой режим тренировок на первых порах давался непросто. Но он все-таки итальянец, так что меня это не удивляет. У Фабио Капелло в «Роме» приходилось бегать очень много, а у Жозе Моуринью в «Порту» – в два раза меньше. Разные подходы! Так и здесь. При Аленичеве было больше работы с мячом, при Каррере – больше беговой работы.

При этом не думаю, что в первом моем сезоне ребята не были готовы физически. Наоборот, где бы ни работал с Олегом Саматовым, многие футболисты жаловались, что он перебарщивает с нагрузками. Но я ему доверял и не жалею об этом. Сейчас он при деле, работает в Хабаровске.

Капитаном команды перед вторым сезоном стал Денис Глушаков, которого за явным преимуществом выбрала команда. Мне и самому этого хотелось. Капитанская повязка добавила ему сил и ответственности. Такой выдающийся сезон Денис провел благодаря трудолюбию, мастерству и в какой-то мере благодаря капитанству.

Перед началом сезона думал, что сейчас будем рвать и метать. Команда по именам, по взаимозаменяемости, по заполненности каждой позиции подобралась сумасшедшая. Джано был в прекрасной форме. Не будь он подвержен травмам, все матчи играл бы в основном составе. Так здорово начал мой второй сезон! Сделал дубль в ворота «Арсенала», забил на Кипре АЕКу, а мог бы и три забивать. И вообще тот матч, несмотря на жару, должны были легко выигрывать – моментов было море. Но растранжирили их, позволили сопернику сравнять – а дома случилось то, что вы знаете.

* * *

Несмотря на то что с АЕКом сыграли на выезде 1:1, я отдавал себе отчет, что дома будет нелегко. У них было восемь испанцев – да, не самого высокого уровня, но это тоже заставляло задуматься. Когда играл, сам часто говорил себе: «На выезде сыграли вничью – значит, дома на одной ноге обыграем». Но бывали случаи, когда все шло не так.

Помню, за день до игры думал, что нужно до ребят весь этот собственный опыт донести, чтобы ни у кого не было шапкозакидательских настроений. Мы были просто обязаны обыгрывать эту команду! Но не достучался. Значит, моя вина. К тому же из-за небольшого повреждения не поставил с первых минут Глушакова, нового капитана, человека, который вел за собой. Может, стоило рискнуть.

Нельзя сверху вниз на соперника смотреть! При любых обстоятельствах. Вот играешь, допустим, за сборную против Италии, возвращаешься – а у тебя через три дня условная «Тюмень». Как Романцев может меня настроить? Все равно мысль в голове сидит. И здесь мы столкнулись с тем же самым. Разница в том, что тогда еще можно было на одной ноге кого-то обыграть, а сейчас нет. Ну, и Олег Иванович слова подобрать умел, а мне, выходит, это не удалось…

Пропустили мы в самой концовке. Проиграли команде с Кипра в первом еврокубковом матче на новом спартаковском стадионе. Зобнин говорил потом, что по моей речи в раздевалке после матча футболисты поняли, что я ухожу. Точно помню: тогда, в раздевалке, еще ничего не знал. Но догадывался.

На следующий день вызвали в офис клуба. Состоялся разговор с Александром Жирковым, который объяснил позицию «Спартака». С Федуном тогда не пообщались. Потом уже увиделись на жеребьевке финальной стадии ЧМ-2018[20], нормально поговорили, никакого осадка не осталось.

Федун говорил в прессе, что уволил меня не из-за АЕК, а поскольку я «потерял нити управления коллективом». У меня были совершенно другие ощущения. Уже говорил, что предвкушал отличный сезон и борьбу с «Зенитом» за золото. Может такое быть, когда ты потерял нити управления? Или вот обыграли в первом туре чемпионата Тулу 4:0, Федун пришел в раздевалку, мы хорошо пообщались, он поздравил с удачным началом. А через три-четыре дня, выходит, уже «потерял нити управления». Это Леонид Арнольдович…

К тому, что Родионов, обещавший уйти вместе со мной, подал заявление об уходе, но остался после того, как Федун его не подписал, отношусь абсолютно спокойно. И даже положительно. Сергей Юрьевич правильно сделал, что остался, и его богатейший опыт и знание процессов в команде помогло ей в дальнейшем. Чемпионом «Спартак» стал при генеральном директоре Родионове, и это говорит обо всем.

* * *

В том сезоне все срослось. И коллектив был великолепный, и Массимо ему эмоций придавал, и соперники теряли очки и переживали трудное время, и самому «Спартаку» часто везло. Столько очков в концовках – это, безусловно, характер, но и удача тоже. Не говорю, что это плохо. Чемпионом без фарта тоже не стать!

Почему-то некоторые болельщики очень остро отреагировали, когда осенью меня спросили об игре «Спартака» при Каррере и я ответил: «Не то». Но это не говорило о том, что это плохо! Просто симпатизирую другому стилю. А Массимо, может, мой стиль не нравится. Это нормальное явление. Сейчас смотрю на «Ливерпуль» – супер! На «Манчестер Сити» – супер! А ведь они играют в очень разный футбол!

Переключаю на Италию: «Ювентус» – не очень. На Испанию – «Атлетико» вообще смотреть не могу. Не включу, например, трансляцию матча «Атлетико»– «Хетафе». Но если «матрасники» становятся чемпионами, мне и в голову не придет сказать, что это плохо. Может, для лучшего выражения мысли надо было сказать не «не то», а «не мое».

Но долгожданное чемпионство тогда было счастьем при любом стиле – в том числе и для меня. В первую очередь я был очень рад за болельщиков, многие из которых, молодые, вообще не видели «Спартак» с золотыми медалями, а те, кто постарше, забыли, как они выглядят. Кто-то даже и отвернулся от команды…

Конечно, понимал, что на месте Массимо мог оказаться я. Но радости эта мысль не отравляла. А то ведь сколько лет спартаковские болельщики приходили на работу в офис или на завод, в университет или школу учиться, а там армейские и зенитовские постоянно их травили. Но пришел и на улицу «Спартака» праздник!

С Каррерой мы во время чемпионского сезона встречались два раза. Сначала – зимой в Эмиратах, где «Спартак» проводил сборы. Он был с семьей, и мы оказались в одном ресторане. Минут пятнадцать поболтали. А потом – весной, на дне рождения у министра иностранных дел России Сергея Лаврова, болельщика «Спартака». Он отмечал его футбольным матчем в спортивном центре МЧС, куда пригласил ряд спартаковцев, включая Массимо. Поиграли друг против друга и тоже очень доброжелательно пообщались.

Но давно уже не виделись и не разговаривали. Он уехал сначала в Грецию, потом в «Бари»… Связь пока потерялась. Но не вижу никаких противопоказаний тому, чтобы она восстановилась. Ничего плохого ни о неделях нашей совместной работы, ни о последующем времени сказать не могу. Кто-то кого-то с чем-то не поздравил или сделал это не вовремя… Все это подогревали СМИ. Никаких конфликтов между нами не было.

В конце чемпионского сезона в интервью «Спорт-Экспрессу» я сказал, что не возьму золотую медаль, даже если предложат. Потому что есть Каррера, его помощники и футболисты, которые провели выдающийся сезон, я же ни при каких обстоятельствах эту награду не заслужил. Но так вышло, что через какое-то время мне ее все-таки отдали. Привез ее посредник, называть которого не хочу.

Неудобно было отказываться и возвращать. Спасибо руководству «Спартака» за эту медаль, но считаю, что сказал все правильно. Я же всего одну игру провел против тульского «Арсенала». Можно, конечно, говорить, что ушел, когда команда шла на первом месте, поэтому медаль и дали, ха-ха!

* * *

Вот только было неприятно, что вскоре после такого прекрасного сезона опять началось то, что было раньше. Надо было, наоборот, ухватиться за эти победные эмоции и продолжать в том же духе. Нет, опять скандалы пошли. Думаю, что ответственность за это несет главный тренер.

Наслышан о том, что он связался с двумя агентами, попал под их влияние. Лично у меня агентов никогда не было, нет и не будет. Да, в Италии был Джованни Бранкини, но за границей без агента тяжело, особенно легионеру. А в России их у меня не было никогда. А Массимо решил, что здесь тоже нужны тесные связи такого рода. И, видимо, прогадал.

Тем не менее к нему еще долго сохранялось иное отношение руководства, чем было ко мне. Учитывая эффект чемпионства, понять это можно. Если бы я проиграл 0:7 «Ливерпулю», меня уволили бы еще до пресс-конференции. Однозначно! Массимо же простили, и в следующем туре «Спартак» разгромил ЦСКА.

Но со следующей весны все уже шло по наклонной. По тем или иным причинам тренеры в «Спартаке» надолго не задерживаются. В последнее время их меняют уже раз в полгода. Безобразие! Ну раз поменяли, ну два. Но на дворе 2022-й, и за четыре последних года в команде работает уже седьмой главный тренер. Это как вообще? Как можно создать команду за полгода?

Дайте тренеру время, карт-бланш, игроков под его видение. Почему мне нравилась связка Гинер – Бабаев в ЦСКА? Они всегда доверяли тренерам! Что, Слуцкий и Гончаренко не проигрывали? Но надо понимать: не бывает тренеров без поражений. Гинер мог вызвать их (а раньше – Газзаева) на разговор, спокойно объяснить, чего он хочет. В «Спартаке» же начинается совсем иное: чуть что – и баннеры против того или против другого на трибунах появляются…

Из тех тренеров «Спартака», которые за последнее время промелькнули перед глазами, нравился Руй Витория. Мне вообще симпатичны португальские тренеры, потому что играл у них и против них, знаю их философию. Футболисты у них мало бегают, зато хорошо бегает мяч. Весь тренировочный процесс построен на работе с мячом.

И Романцеву этот специалист нравился, не случайно Олег Иванович перед ответным матчем с «Наполи» вышел на кромку поля его поприветствовать и пожелать удачи. Не к каждому, поверьте, он бы так подошел! И Неаполь два раза в итоге обыграли, и из сложнейшей группы Лиги Европы вышли. Да, в чемпионате дело шло плохо. Но нанять тренера, получить от него сразу же результат в еврокубках – и тут же уволить… Где логика?

Сейчас у меня в тренерской деятельности пауза. Мне просто неинтересно работать там, где нет задач. Не скрываю, что после «Енисея» мог бы уже работать чуть ли не на следующий день. Но бороться за выживание или болтаться в середине таблицы мне неинтересно. Будет хороший проект со стабильным финансированием – пойду. А работать в клубе, где по четыре месяца зарплату задерживают, а ответственным за результат буду я… Проходил уже. Не в «Спартаке», конечно.

В Красноярске довелось поработать с Александром Соболевым, одним из лидеров нынешнего «Спартака». Саша – достаточно непростой человек, и ему от меня иной раз доставалось. У него иногда проявлялась звездная болезнь. Забивает гол – и вот уже расслабленность, вальяжность. Тогда я его сразу предупреждал:

– Саша, будешь сидеть на скамейке. Рядом со мной.

Так и бывало, даже не раз.

Потом он понимал, что на поле все-таки лучше, чем рядом с главным тренером. А то, что в «Спартак» попал и заиграл в нем… Мне думалось, что в Премьер-лиге выступать он будет, но в командах ближе к середине таблицы, а никак не в «Спартаке». А он – молодец! Заслужил трудолюбием то, что сейчас имеет. У него отличный шанс заиграть, нужно только доказывать! Хотя и конкурент в лице ямайца Николсона – сильный.

Из того времени во главе «Спартака» кое-что мне извлечь удалось. Конечно, главным образом это была огромная радость, несмотря на то что пребывание получилось таким скоротечным. Ведь работа главным тренером красно-белых – это было то, о чем много лет мечтал. Тем более – на новом стадионе.

А еще – вот что: жизнь продолжается, даже при той или иной неудаче. И, если бы Федун предложил – вернулся бы в «Спартак». У меня с ним никаких разногласий нет. А то, что порой критикую его, – ну а что, нельзя человека покритиковать? Мы же все люди, все порой ошибаемся! То, что он раз в полгода тренеров меняет… Каждый тренер должен быть к этому готов. И просто пытаться работать на полную, чтобы не дать повода так с ним поступить. Как говорил классик, делай что должно, и будь что будет.

Конечно, мне хотелось бы получить вторую попытку в «Спартаке». И если такое случится, то обязательно выиграть золотые медали. Хотя, учитывая то, что бразильцы из «Зенита» не уезжают, а наоборот, прибавляются и подписывают новые контракты, «Спартаку» и другим командам РПЛ в ближайшем будущем будет очень трудно с ними конкурировать…

* * *

Ведь вот что занятно: в пору тренерской молодости он постоянно говорил о мечте возглавить «Спартак», но не помню, чтобы хоть раз заявил о мечте стать с ним чемпионом или чего-то добиться в еврокубках.

Нет, понятно, что это имелось в виду по умолчанию. Но есть ощущение, что Аленичев до такой степени мечтал именно стать главным тренером «Спартака», что в то время на него свалилось слишком много счастья. И он не смог его до конца переварить.

Ему однозначно не хватило второго сезона, чтобы построить свой «Спартак». Но в первом иногда казалось, что он ведет себя добрее и покладистее, чем нужно в его положении. Мы не видели того Аленичева, который, когда был в чем-то убежден, пробивал лбом любую стену. Как с интервью «Старков – тупик для ”Спартака“», которое стоило ему игровой карьеры. Как с демонстративной поездкой дублем «Арсенала» на выездной матч с ЦСКА, когда он счел, что команды разной степени влиятельности играют по разным правилам и нужен демарш, чтобы что-то изменить.

Может, я не прав – но мне казалось, что с Федуном нужно жестче охранять свою тренерскую территорию. Чаще показывать зубы и требовать.

«Очень интеллигентный» – так характеризовали его спартаковские игроки. Он и слова матом-то им не говорил. Такое отношение, увы, понимают не все.

Факт, что его тренерская жизнь в «Спартаке» оказалась слишком короткой, и лично мне это – очень обидно.

Будет ли реинкарнация?..

У него, даст бог, много лет впереди, чтобы это узнать. Ведь 20 октября 2022-го ему исполняется всего пятьдесят. Для тренера, если только это не уникальный Романцев, – возраст расцвета.

Спасибо за выбор книг нашего издательства!

Будем рады вашему отзыву.

Примечания

1

Николай Старостин стал первым в СССР человеком из мира спорта, получившим эту награду.

2

Актриса театра «Ромэн».

3

Этот эпизод, вероятнее всего, произошел во время другого матча: в игре со «Стоук Сити» Лисицын заменил Маслаченко на 77-й минуте.

4

Ильин после удара Исаева настиг мяч, как кажется по видеозаписи, уже за линией ворот, но официально гол записан на его счет.

5

Романцев назвал их именно в таком порядке!

6

Справедливости ради – после его навеса Сергей Фокин срезал мяч в свои ворота.

7

В интервью «СЭ» Хаджи предположил: «Романцеву никто не сказал, что Филимонов разводился с женой. При этом жена была беременна и новая подруга тоже. Знай об этом Романцев – поставил бы Нигматуллина, и не было бы никакого гола».

8

Четыре года спустя, во время ЧЕ‑96, между Шалимовым и Романцевым произошла серьезная размолвка.

9

Это был последний розыгрыш трофея в истории. «Спартак» выиграл у ЦСКА 2:0, и хрустальная чаша была вручена красно-белым навечно.

10

Полтора года спустя в «Спартаке» уже не было Черчесова, Радченко, Попова, Карпина, Бесчастных, Ледяхова, Чернышова, Иванова, Русяева и ряда других игроков.

11

Спустя год, в 1995-м, главный тренер волжан Сергей Павлов станет помощником Романцева в сборной России и будет таковым оба срока работы Олега Ивановича в национальной команде.

12

Внучка Романцева, Алина, стала заниматься спортивной журналистикой и писала материалы для «Московского комсомольца».

13

По имеющейся у меня информации – для «Алании».

14

И англичанам, и голландцам Карпин забил по два мяча.

15

В 2022 году Онопко помогает Карпину в «Ростове» и сборной России, а Мостовой – один из самых жестких его критиков.

16

После поражения от «Алании» 2:5 Карпин назвал этого рефери, позже погибшего в авиакатастрофе, клоуном.

17

Карпин тогда произнес фразу, ставшую культовой: «Фалькао к нам не приедет».

18

С 41-м матчем Артем действительно на первом месте, по минутам он уступает только Дмитрию Комбарову, и лишь эти два футболиста превзошли показатель в 3000 минут.

19

12 миллионов евро.

20

То есть лишь через 16 месяцев после отставки.

Content

Игорь Рабинер
Спартаковские исповеди. Отцы-основатели; из мастеров – в тренеры: от Старостиных до Аленичева

Братья Старостины «Им было неприятно, когда кто-то пытался возвеличивать Сталина»

Никита Симонян «Василий Сталин сказал: “Спасибо за правду. Играй за свой ”Спартак“»

Олег Романцев «На Ваганьково прошу у Старостина прощения. Ведь можно было сделать еще лучше»

Георгий Ярцев «Будь мы с Романцевым вместе, Тихонов и Кечинов из команды бы не ушли»

Станислав Черчесов «Непопулярные решения, в том числе по Титову, принимал я, и только я»

Валерий Карпин «”Привез“ решающий гол и расплакался в раздевалке. Подошел Черенков: ”Валера, знаю, что ты нам еще поможешь“»

Дмитрий Аленичев «Установки у Ярцева нередко превращались в программу ”Вокруг смеха“»

Примечания