Учитель. Назад в СССР-5

Глава 1

— Оксаночка, милая, как хорошо, что вы зашли нас проведать! — заворковала Лиза.

Женские руки обхватили сзади мои колени, затем демонстративно медленно прошлись вверх до пояса. Елизавета поднималась с пола, используя меня в качестве опоры. Баринова прижалась грудью к моей спине и выглянула из-за плеча.

Никак не комментируя действия Лизаветы, я молча отцепил ее руки от себя, сделал шаг вперед. Оксана, сохраняя невозмутимое выражение лица, сделала шаг назад.

«Лахудра! Чтоб тебя приподняло и треснуло!» — от души пожелал про себя. Я не сводил глаз с Гриневой. Девушка старательно улыбалась, крепко сжимая в руках ручку фельдшерского саквояжика.

— Егорушка, ну что же ты нашу гостью в дверях держишь, — разливалась соловьем Баринова.

Я резко развернулся и посмотрел на Лизавету. Не знаю, что наглая тварь прочитала в моем взгляде, но вдруг побледнела, заткнулась и даже отступила на шаг от меня. Зацепила бедром стул и рухнула пятой точкой на табуретку. На ту самую, которая дышала на ладан.

Ножки стула скрипнули, подкосились, и под пронзительный визг Елизаветы мебель покачнулась и развалилась прямо на наших глазах.

— Да чтоб тебя, — в сердцах выругался я. Впрочем, не делая никаких попыток кинуться на помощь.

— Егор! — воскликнула Оксана, шагнула было вперед, но резко остановилась, глядя то на орущую Лизавету, то на меня.

— Егор! Помоги! Что ты стоишь столбом! — завизжала Лизавета, некрасиво кривя лицо.

Разъяренная девушка сидела на полу среди обломков, одной рукой опираясь на пол, другой держалась за коленку. Та самая нога, якобы больная, оказалась прямо перед моими глазами. Серовато-желтая гематома слегка поплыла, и до меня вдруг дошло, почему Оксана так настаивала на обмывании места ушиба водой с мылом.

Я перевел взгляд на мусорное ведро, в котором валялся пустой спичечный коробок. Снова посмотрел на Елизавету. Баринова к этому моменту перестала визжать и теперь тихо постанывала, потирая больную ногу за коленку.

— Его-о-о-ор! — заканючила Лиза, глядя на меня глазами, полными слез. — Больно-о-о-о…

— Лиза, может, хватит? — рявкнул я, не делая попытки помочь подняться.

— Егор… Александрович, — в голосе Оксаны послышалось едва скрытое возмущение. — Нехорошо же… ваша невеста упала… помогите ей.

— Она мне не невеста! — отчетливо и громко процедил я. — Перестань скулить, — приказал я. — Лучше расскажи, что ты сделала со спичками. А вы, Оксана Игоревна, обо всем догадались вчера, не так ли? — резко обернувшись к фельдшерице, высказался я.

— Егор… — Гринева растеряно моргнула и слегка покраснела.

— Я уже четверть века Егор! Какого… — хотелось выругаться трехэтажным чисто по-русски, но я сдержался. — Почему вы, Оксана Игоревна, не рассказали мне обо всем вчера? Что за детские игры вы устроили? Сделайте перевязку, помойте ногу с мылом, — выплюнул я рекомендации Гриневой буквально ей в лицо.

Оксана побледнела не хуже Бариновой, раскрыла рот, но тут же закрыла, упрямо поджала губы, зыркнула так, что я вмиг прочувствовал на собственной шкуре всю силу девичьего гнева и возмущения.

— Во-первых, проблемы пациента — это врачебная тайна, — отчеканила Оксана. — Во-вторых, знаете такую поговорку: милые бранятся, только тешатся? — процедила Гринева, сверкая глазами. — А еще: муж и жена одна сатана? Мне еще бабушка сказывала, что промеж мужа и жены вставать не стоит, снесет отдачей, — язвительно припечатала фельдшерица.

— Она. Мне. не жена. Не невеста. Она. Мне. никто! — буквально взревел я.

Вот как до этих… до этой… до этих женщин, до обеих, донести простую истину: Баринова для меня никто и звать ее никак. А все ее матримониальные планы — только ее мечты, и ко мне никаким боком не относятся.

— Разрешите, я пройду, Егор Александрович, — ледяным тоном отчеканила Гринёва. — Меня пациент ждет.

— Егор… — всхлипнула Баринова. — Помоги мне…

— Отвали! — рявкнул я, окончательно потеряв терпение, развернулся и вышел во двор, от души шарахнув дверью.

Чертовы бабы! Не зря я от них шарахался как черт от ладана всю сознательную жизнь. Нет, ну любовницы и подруги, они конечно были. Так-то я нормальный здоровый мужик. Но едва только очередная пассия начинала выкидывать коленца и вырисовывать фортеля, сразу говорил «до свидания».

Бабские слезы, ссоры, истерики, выдумки и прочее мозгоклюйство я на дух не терпел. Тем огорчительней осознавать, как ошибся в Оксане. Похоже, Гринёва точно такая же, как все особы женского пола: не разобравшись в ситуации, сделала выводы И вот уже она на стороне Бариновой чисто из женской солидарности.

— Да ну к черту! — рявкнул я вслух, отшвырнул так и не подкуренную сигарету и вернулся в дом.

— Значит так, — отчеканил я, окинув ледяным взглядом двух девиц на полу. — Уважаемая Оксана Игоревна, надеюсь в вашем фельдшерском пункте отыщется место для пациентки? С перевозкой я помогу. Молчать, — цыкнул я, заметив, что Баринова пытается что-то вякнуть. — Вещи твои соберу и привезу. В моем доме ты больше не останешься. Надеюсь, ничего серьезного сейчас не произошло?

Я выделил голосом слово «сейчас» и с усмешкой закончил:

— Не подозревал, Елизавета Юрьевна, за тобой таких талантов. Это же надо было додуматься, как настоящая аферистка сработала. И гематому нарисовала. То-то я все утро маялся, никак не мог понять, отчего вчера в моем доме так воняло горелыми спичками, и почему коробок оказался пустым.

Я помолчал, затем обратился к фельдшерице.

— От вас, Оксана Игоревна, тоже не ожидал, — подчеркнуто вежливо выдал Гриневой. — Отмазка врачебной тайной — это вы хорошо придумали. Что, захотелось отыграться? Пошутить над молодым человеком, который проявил к вам симпатию? Отомстили за прошлое, так сказать? Полегчало? —

К моему удивлению, Оксана от моего тяжелого взгляда вскинулась, сначала было опустила ресницы, но затем открыто глянула мне в лицо, ничуть не смущаясь. Хотела что-то сказать, но я не дал ей такой возможности.

— Если в вашей личной жизни случились какие-то казусы, не стоит начинать всех заметать поганой метлой под один коврик. Ошибочка может приключиться.

— Мне больно! — хныкнула Лизавета, но ни я, ни Оксана не обратили на возглас внимания. Мы так и сверлили друг друга взглядами. Причем я нависал сверху, Оксана смотрела на меня снизу вверх.

— Егор! — первой сдалась Гринева.

Девушки так и сидели на полу. Фельдшерица осматривала Лизавету, Баринова бледная и какая-то потерянная, закусив губу, на удивление покладисто позволяла себя осматривать сельскому доктору.

— Я за машиной. Надеюсь, к моему возвращению первая помощь пациентке будет оказана. Буду признателен, если вы поможете этой даме привести себя в порядок. Не захотите — воля ваша, поедет в фельдшерский пункт, в чем есть.

С этими словами я развернулся и вышел на крыльцо, аккуратно прикрыв за собой дверь, практически без стука. Постоял на пороге, глубоко вдыхая свежесть осеннего утра, привел мысли в порядок и пошел к соседу договариваться насчет мотоцикла с коляской.

Можно, конечно, и к председателю обратиться за помощью, попросить машину. Уверен, товарищ Лиходед с удовольствием откликнулся бы на мою просьбу. Но быть обязанным этому жуку не хотелось. Проблема со Свирюгиным все еще не разрешилась.

Мальчишка молчал, помощи не просил. Председатель тоже молчал, но давить на парня не перестал. По нынешним временам ситуация напоминала холодную войну: все наблюдали друг, а другом, но никто не делал первый шаг, боясь нарушить хрупкое перемирие.

Так что вперед, за мотоциклом. Поедет наша болезная в коляске с ветерком. Заодно мозги проветрит. Деревенский колорит, говоришь? Будет тебе деревенский колорит по полной программе.

— Доброе утро, Егор Александрович. Вы чего это спозаранку? Как-никак выходной, случилось чего? — добродушно в голосе поинтересовался сосед.

— Доброго утра, Николай Васильевич, — поприветствовал я мужа Степаниды Михайловны. — Да вот, агрегат ваш нужен, трёхколёсный. Потерпевшую вместе с фельдшерицей в медпункт оставить. Одолжите?

— Ох, ты ж, это кого угораздило? Серьезное что? — заволновался Николай Васильевич.

— Ничего такого, — заверил я. — Ногу повредила гостья моя городская. Додумалась на каблучищах в нашу глуши припереться, вот и подвернула ногу. Оксана Игоревна уже у меня, — поторопился я успокоить соседа, который завертел головой, похоже, намереваясь призвать на помощь жену свою, любознательную и деятельную Степаниду Михайловну. — Не на руках же ее тащить, в самом деле.

— И то верно, — хохотнул дядь Коля. — Их, баб, тока возьму на руки, враз на шею переберутся.

— Вот и я о том, — скупо улыбнулся в ответ. — Так что, одолжите железного коня?

— Так одолжу, чего ж не одолжить хорошему человеку, — заверил сосед. — А ты водить-то умеешь? А то гляди, помогу, — прищурился Николай Васильевич.

— Умею. В армии чему только не научат, — усмехнулся я. «И танком управлять, и на вертолете летать», — додумал про себя, вслух же заметил:

— Я быстро, одна нога там…

— Другой вовсе нет, — хмыкнул Николай Васильевич. — Это не я, Стеша моя так говорит.

— Доброе утро, Егорушка, чего случилось. Ты чего к нам спозаранку? Сломалось чего? Помощь нужна? — раздалось от дома, и к нам заторопилась сама Степанида Михайловна.

Вот не повезло, так не повезло, не успел срулить, покуда хозяйка не вышла. Соседку свою я глубоко уважал и ценил, но вот сейчас не до нее, право слово.

— Все в порядке, — заверил я, не желая вдаваться в подробности. Да кто ж на селе без подробностей-то отпустит.

— Стеша, тут учителю нашему конь мой понадобился, — широко улыбнувшись, принялся докалывать обстановку Николай Васильевич. — В больничку ему надо.

— Что стряслось, Егорушка? — заволновалась баба Степанида.

— Да все в порядке, — с досадой выдал я. — Не со мной. С гостей моей несчастный случай приключился. В туалете упала, ногу подвернула, — не подумав, объяснил я.

— Пьяная, что ли? — охнула Степанида. — А с виду порядочная такая, интеллигентная деваха.

— Да что вы, — отмахнулся я. — Трезвая. Каблучком зацепилась и не удержалась.

— А я вот всегда говорил: неча доче таскать обувку на таких каблучищах. Ишь ты, вырядится в своем городе и цокает, что твой конь подкованный, — с ходу включился Николай Васильевич.

— Ты, Коля, помолчал бы, — строго велела баба Стеша, поправила узел платка, прищурилась, окинула меня строгим взглядом и уверенно выдала. — Не завтракал, поди.

— Отчего же, перекусил, — заверил я бабу Стешу, начиная потихоньку заводиться.

Характер у Егора, конечно, добрый и почти всегда покладистый, но мой-то никуда не делся, вместе со мной переселился в чужое тело. И на мой характер ситуация сильно затягивалась.

— Так что, я беру мотоцикл, Николая Васильевич?

— Фельдшерку вызвал? — заботливо поинтересовалась Степанида Михайловна, хитро блеснув глазами.

— С утра пришла, — заверил я, старательно не глядя на любопытную всезнающую соседку.

О том, что ко мне вечером приехала гостья, знало все село. Что Лизавета моя бывшая, думаю и эта весть разнеслась по домам буквально через час. Что между нами с Гринёвой проскочила искра, уверен, заметили если не все, то самые глазастые. И эту команду глазастых возглавлял Митрич с женой своей и с заклятой подругой семейства Беспаловых Степанидой. Так что и хитрый блеск, и вопрос с подоплекой я заметил, но комментировать не стал.

— Пойдем что ли, выведу коняшку, — предложил Николай Васильевич, сообразив, что дорогая женушка сейчас развернет полноценную атаку на меня.

Я искренне обрадовался словам соседа, потому как терять полчаса на расспросы и прочие ахи-вздохи не хотел. К тому же у меня в доме остались две женщины, откровенно не любящие друг друга. Членовредительства, уверен, не случится, но на словах всякое может произойти. Язык у Бариновой очень резок. Да и Оксана, при всей своей вежливости, за словом в карман не полезет, если Лизавета перейдет все границы.

— Ну, поезжай. Потом в ворота загонишь, как справишься, — велел Николай Васильевич, вручая мне ключи.

— Понял, принял, — я кивнул, легко оседлал железного коня, привычно жестом врубил зажигание, выжал сцепление, выехал со двора. Через минуту уже стоял возле своего дома. Заглушил мотор и пошел выпроваживать незваных гостей.

— Готовы? — рявкнул я с порога, стараясь не смотреть на Оксану.

Нет, на девчонку я не обиделся. Еще неизвестно, что бы я подумал, увидев сцену почти что восемнадцать плюс. К тому же, Гринёва не знала, что я не ночевал дома, вот и сделала выводы на пустом месте. Еще и Баринова масла в огонь подлила. Но где-то в глубине души поселился червячок, который не грыз, но покусывал: мол, ведь ни в чем не провинился до сих пор, ни в чем плохом не замечен, так с чего такое недоверие?

— Егор… Александрович… — начала Оксана.

За время моего отсутствия Баринова успела переодеться в спортивный костюм, и теперь сидела на добротном стуле за столом, облокотившись о печку, все такая же бледная.

Паузу между именем и фамилией в словах Гриневой я тоже отметил. Ладно, спишем на официальную обстановку, решил про себя.

— Машина подана. Можем ехать, — перебил я, не позволив фельдшерице высказаться.

— Тут такое дело Егор… — отбросив все формальности, решительно поднявшись с места, став напротив меня, начала Оксана. — У вашей… — Гринева запнулась, быстро глянула на мое каменное лицо, и закончила. — У вашей гостьи растяжение…

— Лодыжки? — грубо перебил я. — Так я сейчас вылечу, мигом. Где там тряпка, вода и мыло? — я аккуратно отодвинул Оксану со своего пути, зашёл в комнату и вышел через секунды с миской и прочими атрибутами.

— Все как вы и велели, да только не успел я. Сейчас быстренько смою художественное изображение с ноги, и можем ехать. Вы говорили, у вас там есть местечко? Так вот, гостья дорогая пересидит до автобуса у вас, под присмотром врача, а то мало ли что.

Слова вылетали из меня, что пули из автомата при одиночной стрельбе, четко ложились в цель. Я заметил, что Баринова пытается что-то сказать, утирая ладошкой слезы. Заметил, как изменилось лицо Оксаны, но упрямо не обращал внимания на желание фельдшерицы что-то объяснить.

— Ногу давай, — приказал я, поставив тазик на стол. — Лечить буду.

— Егор… — пискнула испуганно Баринова.

— Ногу давай, — повторил я сквозь зубы

— Егор! Прекрати немедленно! — влезла Гринева, впервые на моей памяти повысив на меня голос. — У вашей… твоей… гостьи действительно растяжение… Только не лодыжки. Неудачно свалилась с табурета, зашибла поясницу и растянула связки колена. Пациентку нужно доставить в травмпункт… Но это необязательно, — торопливо заверила Оксана, глядя как изменяется моей лицо далеко не в приятую сторону. — Уверена, растяжение небольшое, пациентка не жалуется на сильную боль. Но приятного мало. Желательно постельный режим на неделю, плотная повязка, обезболивающее я уже дала… Егор! — воскликнула Оксана, с тревогой глядя мне в лицо.

Уж не знаю, что Гринева увидела на моей физиономии, но шагнула ко мне и положила ладошку на плечо. Я перевел на девушку тяжелый взгляд, но Оксана не дрогнула, только погладила по руке. От этого жеста, точно так же как и ночью, по телу пошло тепло. Злость потихоньку стала отступать, желание убить Баринову таяло с каждым движением женской руки на моем плече.

«Может, все не так уж и плохо, и у нас есть шанс», — мелькнула мысль. Лицо мое смягчилось, я даже попытался улыбнуться Гриневой. Оксана робко ответила на мою улыбку.

— Долго вы еще будете миловаться, — недовольно вякнула Баринова, и на меня снова накатило. Но легкое движение руки не позволило сорваться в ругань. Я перевел взгляд на Лизавету, растянул губы в улыбке, от которой бывшая невеста весьма явственно вздрогнула, и медленно процедил:

— Не задерживаю.

Глава 2

Что уж подействовало на Баринову взгляд, тон или моя очень добрая улыбка, но Елизавета как-то подобралась и перестала капризничать. Очень надеюсь, что спектакль окончен окончательно.

— Не переживайте, Оксана Игоревна, — мягко заметил я. — Членовредительством не страдаю. Сейчас с гематомой разберемся и поедем растяжение лечить. Уверен, травма незначительная, пациентка быстро на ноги встанет.

— Егор… — испуганно пискнула Лизавета, но я уже намочил тряпку, присел на корточки. Баринова попыталась спрятать ноги под табуретку, но я успел ухватить пальцами женскую лодыжку, чтобы не дергалась, и приступил к процедуре.

Поначалу желтое пятно, пахнувшее горелыми спичками и серой, не хотело отмываться, пришлось приложить усилия.

— Мне больно, — попыталась возразить Лиза, но я был непреклонен.

— Потерпишь, — отрезал я, продолжая оттирать гематому.

— Егор… — обратилась ко мне Оксана. — Послушай…

— Минуточку, товарищ доктор, — отмахнулся я. — Что и требовалось доказать, — удовлетворенно выдал, когда мокрая тряпка сделала свое дело. — И не жалко тебе было спички палить, а? Целый коробок перевела. Эх, Лиза, Лиза, ну как маленькая, честное слово. Одного понять не могу: зачем? Ты же знала, что все раскроется, и я все равно тебя выпровожу.

Баринова упрямо поджала губы, но я успел заметить, как сверкнули нехорошим блеском ее глаза.

— Ну все, товарищ фельдшер, пациентка здорова, травмпункт отменяется, — объявил я, выпрямляясь и поворачиваясь к Гриневой. — Очень хочется узнать, зачем вы, уважаемая Оксана Игоревна, поддержали этот балаган? Я бы все равно не выгнал бедную девочку в ночь в чужом месте, если вы о этом переживали.

— Можно, я потом тебе объясню, Егор? — мягко поинтересовалась Оксана.

Я удивился, подумал и кивнул.

— Потом, так потом. Надеюсь, твои слова будут очень… хм… убедительными.

Прозвучало, кончено, не ахти, с двойным дном каким-то, но за сутки я настолько устал от женских капризов и выкрутасов, что мне окончательно стало наплевать на политесы и этикеты.

— Так, Елизавета Юрьевна, с такими раскладами мы еще успеваем посадить тебя на ближайший автобус. Тем более у нас имеется быстрый транспорт. Сейчас загружу чемодан и прокачу с ветерком, — довольным тоном объявил я.

И тут Лиза заплакала. По-настоящему. Молча и как-то безнадежно. Громкий рыдания обычно меня не трогают, как правило, чаще всего они либо наиграны, либо это истерика. Но вот такой вот тихий плач выворачивает наизнанку душу.

— Не понял, — опешил я. — Ты чего ревёшь? Опять? — не до конца веря в искренность Лизаветы, спросил я.

— Егор, ей действительно больно. Она правда растянула подколенную связку. Это очень неприятно, — Оксана тихо шагнула ко мне со спины и положила ладошку на плечо.

— Да твою ж… богомышь… ломаное коромысло, — выругался я от души. — И что теперь?

— Сначала ко мне в фельдшерский пункт. У меня там дневной стационар. Правда, помочь я могу перевязкой и постельным режимом, — с сомнением пробормотала Оксана. — Не уверена, но можно попробовать мазь от Василий Дмитриевича… Хотя я не одобряю народную медицину, — с сомнением добавила Гринева. — Думаю, успокоительные тоже помогут, — фельдшерица покосилась на Лизавету, по щекам которой по-прежнему текли тихие слезы. Твой бинт почти закончился.

— Что? — не понял я, слишком резким оказался переход от одной мысли к другой. Затем перевел взгляд на стол, где стояла распотрошённая коробка с моей домашней аптечкой, и заметил остатки бинта.

Ну да, за август поистратился с ребятней, а новый не купил. Собственно, бинт ушел даже не на боевые ранения в процессе подготовки, а на штампики для плакатов. Мы с девочками соорудили их для того, чтобы нашлепать салют на рисунках.

— Ну, тогда поехали, — скрипя сердцем, велел я. — Сама дойдешь? — поинтересовался у Лизаветы.

— Н-не знаю… П-попробую… — Баринова сжала губы, утерла ладошками слезы, которые продолжали бежать.

Очень хотелось язвительно заметить: «Не верю!», но Оксана в этой ситуации не стала бы врать, значит, действительно травма. Вот как можно умудриться растянуть связки, свалившись с табуретки,?

М-да, похоже, попала бывшая невестушка как тот пацанчик в сказке про мальчика и волков. Докричалась насчет травмы, вот травма и нарисовалась. Вот только окружение теперь слабо верит в правдивость болячки.

— Ладно, — я мотнул головой, покосился на Гриневу. — Оксана, прихватишь чемодан? Я пациентку твою до коляски донесу.

— Хорошо, — согласилась фельдшерица, торопливо собрала все вещи в аптечку, затем скользнула за занавеску в комнату и через несколько минут вышла с чемоданчиком Бариновой в руках. — Я готова.

— Ну, иди сюда, пациентка, — усмехнулся я, шагнул к Лизавете, одним резким движением поднял ее на руки.

— А-а-х… — вскрикнула Лиза.

— Что еще? — нахмурился я.

— Ты ее под коленку не бери, Егор, — посоветовала Оксана. — Больно же.

— Вот черт, не подумал, извини, — выругался я — Ну тогда попрыгали, по-другому никак. Или на плечо.

— Не надо на плечо, — взмолилась Баринова. — Лучше с палочкой… — тут же попросила.

— Ну с палочкой, так с палочкой. Так, обувайся. Вот так, молодец, — комментировал я действия Бариновой, помогая обуваться и подниматься. — Теперь поднимайся и цепляйся за меня, буду тебе вместо палочки. Больную ногу поджимай, попробуй прыгать на здоровой.

— А-а-х… Ф-фсе-о… хорош-ш-шо-ой… — пропищала сквозь стиснутые зубы Баринова. — Я до-ой-ду… — просипела Лизавета.

— Дойдет она, как же, — хмыкнул я — Обхвати руками мою шею. Ну… кому сказал! — приказал я.

Лизавета отчего-то кинула взгляд сначала на Оксану, которая стояла с невозмутимым видом на пороге, придерживая распахнутые двери, и только затем выполнила мой приказ.

— Так, держись крепко, — велел я.

Сам же обхватил девушку за талию, прижал к своему бедру, изогнулся вправо, поудобнее устраивая Баринову на боку, и потащил на выход.

— Егор! — вскрикнула Лиза.

— Что опять? — недовольно процедил я.

— Не больно? — заботливым тоном поинтересовалась Лизавета. — Не сильно сжимаю?

— Не настолько, как тебе бы хотелось, — не удержался я от шпильки.

— Да ну тебя, — буркнула Лиза и замолчала. Всю дорогу до мотоцикла Баринова сопела мне в плечо, время от времени негромко вскрикивая.

Однако, самообладание у Бариновой гигантское. И страдать успевает и последние шансы выискивать.

Я дотащил Лизавету до мотоцикла, осторожно усадил в коляску, вручил чемодан, кивнул Оксане, приглашая разместиться за моей спиной. Через минуту мы сорвались с места и помчали к фельдшерскому пункту. Да уж, кино на все времена «Учитель и его дамы», турецкие сериалы отдыхают. Вот уж будет сельским кумушкам, о чем судачить до самого Нового Года.

Доехали мы быстро и на удивление молча. В домике, где разместился фельдшерско-акушерский пункт, царила чистота и порядок. Пахло хлоркой, йодом и отчего-то осенней листвой. Оказалось, на столике Гриневой стоял стаканчик, в котором доживал свой короткий век осенний букет из разноцветных листьев.

При виде букетика Оксана отчего-то смутилась, торопливо подхватила импровизированную вазу из граненого стакана, вытащила засохшие листья и выкинула в мусорное ведро. Стакан же проставила в раковину.

— Сюда заноси, — велела Гринёва, не глядя на меня.

Во второй комнате стояли две железные кровати, накрытые накрахмаленными простынями. Я осторожно усадил Баринову на одну из них. К моему удивлению, Лизавета не стала за меня цепляться, а сразу же разжала пальцы и с облегчением откинулась на подушку.

— Ручищи у тебя просто железине, — проворчала Баринова, морщась то ли от боли в ноге, то ли от моего захвата.

Я стоял, смотрел на Лизавету, на ее ногу, которая действительно опухла в районе коленки, и начинал осознавать размер собственного попадания в неприятности.

С такой ногой Лизавету одну на автобус не посадишь в город не отправишь. Придется как минимум сопровождать. Опять же билеты… Хотя убей бог, не помню, продадут мне билет на самолет по Лизиным документам без Елизаветы, или придется и ее тащить с собой. По всему выходит, что минимум несколько дней Бариновой придется пожить у меня. Вот что за невезуха такая.

— Оксана Игоревна, это надолго? — кивнул я на травмированную ногу.

— Неделя, не меньше, — не задумываясь, ответила Гринева, выкладывая на чистую салфетку из старой простыни ножницы, бинт, еще какие-то орудия пыток.

— Понятно, — процедил я. — Оксана Игоревна, я вам тут сейчас нужен? — поинтересовался у Гриневой.

Баринова вскинула голову и насторожено на меня посмотрела.

— Нет, спасибо мы сами справимся. Вы хотели уйти, Егор Александрович? — уточнила Гринева, не глядя на меня.

Как же меня достало это разговорное прыганье с «вы» на «ты» и обратно.

— Отлучиться надо, — согласился с предположением Гриневой. — Я так понимаю, товарищ Баринова остается у вас в лазарете до вечера? Или как?

— Думаю, да. Идти же ей некуда, а выгнать пострадавшую на улицу я не могу, — напряженным тоном объявила Оксана.

«Вот и манипуляции пошли», — мелькнула мысль.

— Егор, ты меня что, бросаешь? — возмутилась Лиза, как-то разом подобравшись. Даже про сильную боль забыла. М-да, не надолго же ее хватило.

— Ну раз добрый доктор оставляет тебя в стационаре под своим присмотром аж до самого вечера, то да, я тебя оставляю в надежных руках и ухожу по своим делам. Сидеть с тобой в качестве охраны не с руки. Вечером приду, заберу на ночевку.

— К себе? — довольно улыбнулась Баринова, кинув взгляд из-под ресниц на Оксану.

Гринева терпеливо ожидала, когда мы закончим разговор, чтобы приступить к работе.

— Поглядим, — охладил я пыл бывшей невесты. — Ну все, я пошел. Не скучайте, девушки,

Махнул рукой, вышел из процедурного кабинета и аккуратно прикрыл дверь, не обращая внимания на двойной вопль: один возмущённый, второй строгий:

— Егор! Вернись!

— Ага, сейчас, прям разбежался и бегу, спотыкаясь. Черт… — ругнулся, остановившись на пороге фельдшерского пункта.

Дико захотелось покурить, но я сдержал свой порыв. Не хватало еще психовать из-за столичной куклы.

— Осталось решить проблему, куда поселить Лизавету, — буркнул себе под нос.

Оставлять ее у себя не хотелось. Ночевать неизвестно сколько времени у гостеприимных Беспаловых тоже идея не из лучших. И не потому, что до чертиков надоем Митричу и его замечательной жене Марии Фёдоровне. Теть Маше только в радость будет, если погощу у них. Она ко мне как к сыну относится. Но бежать из собственного дома я не привык

— Ладно, до вечера доживем, разберемся, — проворчал я, спустился с крыльца и пошел к мотоциклу.

— Егор… Александрович! — догнал меня знакомый женский голос.

— Да, Оксана Игоревна, — вежливо ответил я, сделав точно такую же едва заметную паузу между именем девушки и отчеством.

— Вы куда? — требовательно спросила фельдшерица.

— На работу, Оксана Игоревна, — улыбнулся я, стараясь не показывать раздражение, мелькнувшее внутри, реакцию на тон Гриневой.

— Извини, — тут же смутилась Оксана, торопливо спустилась по ступенькам и подошла ко мне.

К этому моменту я уже оседлал мотоцикл, собираясь отъезжать.

— Егор… что ты решил?

— Насчет чего? — уточнил я.

— Насчёт своей гостьи. У нее в самом деле растяжение, и хотя бы пару дней ей лучше полежать, не напрягая ногу. Она сейчас не в состоянии совершать длительные поездки, понимаешь? — Оксана вопросительно заглянула в мое лицо.

— Понимаю, — вздохнул я. — Не понимаю одного: зачем… к чему был весь этот цирк с компрессом и перевязкой?

Я замолчал, уставился на девушку, ожидая ответа.

Гринева смутилась еще больше, опустила ресницы, но уже через секунду подняла голову, посмотрела на меня и заговорила тем своим мягким тоном, от которого в моей душе что-то переворачивалось.

— Понимаешь, я ведь не знаю, как ты к ней относишься… Может… Вы ведь любили друг друга… А первая любовь она самая сильная… Она…

Гринева окончательно смутилась, замолчала растерянно, подбирая слова.

— Оксана, ты это к чему? — нетерпеливо перебил я Гриневу. — Причем здесь обман с ушибом и непонятная первая любовь? К тому же, любовь давно прошла, помидоры успели не только завянуть, но и сгнить на корню.

— Что? — Гринева изумленно хлопнула ресницами, не до конца понимая мою дурацкую шутку.

— Нет любви, говорю. И не было.

— Не было? — растерялась Оксана, но тут же снова смутилась и торопливо заговорила. — Понимаешь… мне стало её так жалко… Она ведь примчалась за тобой из Москвы… через всю страну… каждый человек имеет право на ошибку. Но и на второй шанс тоже, понимаешь?

Гринева с надеждой заглянула в мои глаза.

— Понимаю, — мягко ответил я, невольно залюбовавшись взволнованной девушкой, боясь спугнуть момент такого глубокого доверия.

Оксана, забывшись, обхватила своими тонкими сильными пальцами мои запястья, на щеках вспыхнул легкий румянец, глаза подозрительно блестели. Девушка нервно переступила с ноги на ногу, заглядывая в мои глаза.

— Я понимаю, правда. А сама-то ты дала второй шанс? — внезапно поинтересовался я, не сводя глаз с фельдшерицы.

— Я… — выдохнула Оксана, зрачки девушки испуганно ахнули, но уже через секунду Гринева взяла себя в руки и равнодушным тоном ответила после короткого молчания. — Да,.

— Не получилось? — сочувственно спросил я.

— Не получилось, — согласилась Оксана, плечи девушки поникли, да и вся фельдшерица как-то сразу вдруг стала маленькой и беззащитной, словно неожиданная пара слов выдернула стержень, на котором держался характер Гриневой.

— Извини, — негромко произнёс я, забрал в тонкие пальчики в свои ладони, и легонько сжал. — Все будет хорошо, ты мне веришь? — спросил у девушки.

Гринева вскинула голову, очень внимательно и мучительно долго вглядывалась в мое лицо, затем медленно кивнула и не сказала, а скорее выдохнула:

— Верю…

Какое-то время мы стояли молча. Я так и не выпустил ладошки Оксаны из своих загребущих лап.

— Оксана Игоревна, вы скоро? — раздался капризный голос из фельдшерского пункта, нарушив все очарование момента.

— Извини, — смущенно улыбнулась Гринёва, осторожно высвобождая пальцы из моих ладоней. — Мне надо идти… пациентка ждет…

— Да, иди… Погоди… До скольки Баринова может находиться в фельдшерском пункте, — уточнил я, глядя на Гриневу.

— До пяти… а потом закрывать надо… — неуверенно произнесла фельдшерица, входя в образ строгого медицинского работника. — Егор, у нее действительно растяжение. И это очень неприятно.

— Да понял я, понял, — с досадой подтвердил я. — Буду думать, куда ее переселять. Не могу же я ночевать у Митрича все дни, свой дом имеется… Да и Штырьку на улице оставлять не хочу…

— А ты у Беспаловых ночевал? — вроде бы невзначай поинтересовалась Оксана.

— Ну да, — ответил девушке. — Ладно, я поехал. Дела не ждут. А с ночевкой что-нибудь придумаю, обещаю.

— Могу у себя поселить… — неуверенно предложила Оксана. — У меня две комнаты…

— Вот еще, — отказался я. — Не хватало еще бывшей невесте к…

Я чуть не ляпнул ' к будущей жене заселяться', но вовремя прикусил язык. И все-таки Гринева покраснела, то ли догадавшись, что я хотел сказать, то ли окончательно смутившись от нашего разговора.

Собственно, и я слегка струхнул от такой мысли. Жена… Ну ты, Саныч, совсем загнул. Не успел на новом месте в прошлом обжиться, а уже рвешься туда, куда никогда не стремился. Однако гормоны не простое шалят, а прямо зашкаливают…

— Все, уехал, — улыбнулся смущённой Оксане, выжал сцепление, рванул с места в карьер.

«А что, это идея, в новый дом я так и не переехал, надо переговорить с председателем с Иваном Лукичом, могу ли я временно подселить туда свою жиличку».

С этими мыслями я резко выкрутил руль и помчал по новому маршруту, к дому товарища Звениконя.

Глава 3

С Иваном Лукичом мы договорились быстро. Председатель заверил меня, что «дом просто лучше не придумаешь, заходи и живи». Похоже, принимающая сторона выполнила все свои обязательства перед молодым специалистом, пусть и с опозданием.

Честно говоря, я даже не знал, хочу ли заезжать в новые хоромы. Потому как привык уже к своим нынешним. Столько всего своими руками сделал, чтобы улучшить, расширить и углубить в прямом смысле слова, так сказать. Жалко бросать нажитое непосильным трудом и начинать заново на новом месте.

Мысли о том, что буквально за стенкой нового дома живет Оксана, я старательно отгонял. Хватило недавней почти оговорки, чтобы я подальше засунул все свои фантазии.

Получив ключи от нового дома, я заскочил по дороге в школу поглядеть на свое жилище. Участок оказался хорошим. Приличных размеров двор с землей под огород, добротные хозпостройки, туалет из новой доски. Сам дом на две комнаты, с предбанником и русской печкой, с подполом, холодными сенями, кладовкой.

Я даже приметил закуток, в котором смогу организовать ванную с импровизированным душем. Надо будет только прикупить широкий железный таз, небольшую лейку, не очень толстый цепок и крюк. Кажется, мысль о переезде начала меня увлекать. Но это все потом, когда избавлюсь от приставучей Лизаветы.

Чувствовалось, дом строили с душой, чтобы с молодой специалист надолго задержался, желательно, насовсем.

Комнаты шли паровозиком, были просторные и светлые за счет многочисленных окон. В дальней стояла кровать с матрасом, двумя подушками, одеялом и даже стопкой постельного белья: две простынки, две наволочки, два пододеяльника.

В первом помещении имелся стол и шкаф, пару стульев, в углу разместился небольшой столик, на котором стояла плита на две конфорки. Удивительно, но печка явно покупная, не самодельная, как у меня. Тут же находился небольшой ассортимент посуды. Буквально ложка, чашка, вилка с ножом, две тарелки, одна кастрюлька и чайник. Ничего лишнего, но для молодого специалиста на первое время самое то. Потом уже сам обживется домашними вещами. Не знаю, это так принято, или с «приданным» мне повезло, из-за того, что поначалу заселили в дом с покойницей.

Я хмыкнул, припомнив свой первый день в Жеребцово и приключения с живым трупом в лице Степаниды Михайловны. Оглядевшись, прикинул, что нужно принести, чтобы Лиза самостоятельно и с относительным комфортом могла находиться в доме без посторонней помощи.

Что делать с ночами, я еще не придумал. Мелькнула мыслишка договориться с одной из соседок, чтобы поночевала с Бариновой. Но я отложил эту идею на потом. Собственно, травма не смертельная, может и одна в доме пару ночей переночевать.

С этой мыслью я покинул новое жилище, оседлал мотоцикл и помчал к Николаю Васильевичу, возвращать железного коня.

«Хорошая лошадка, — загоняя мотоцикл во двор, подумалось мне. — Надобно себе такую приобрести».

— Спасибо, Николай Васильевич, — заприметив хозяина, копошащегося на заднем дворе, крикнул я. — Вернул в целости и сохранности.

— Добро! — махнул рукой сосед, и продолжил заниматься своими делами.

Я даже обрадовался, времени на поболтать не было.

По времени в мастерские я вполне успевал и даже с запасом, потому не торопясь выдвинулся в сторону школы. Если суббота она вроде как рабоче-отдыхательная, в том смысле, что первый выходной, надо и в доме прибраться, в клуб сходить. То воскресенье на селе — день домашний, спокойный. Народ потихоньку привыкал в пятидневке.

Попал я в прошлое удачно. Только-только ввели пятидневную рабочую неделю. До марта шестьдесят седьмого года чего только не случалось в трудовом законодательстве.

В сельскую библиотеку я постоянно ходил просвещаться в свободное от работы и бытовых задач время. Читал журналы, газетные подшивки, узнавал заново и вспоминал советское житье-бытье.

До тридцать первого года в молодом советском государстве вовсе не существовало привычных рабочих дней недели. Нет, названия, конечно, остались, вот только вместо привычного слуху понедельника наступал «первый день пятидневки», затем «второй день пятидневки» и так до конца недели.

Советских людей поделили на пять рабочих групп, и трудились граждане каждый по своему графику. Так сказать, пахала страна триста шестьдесят пять дней в году, но при этом у пятой часть населения каждый день был выходной. А праздничных денечков и вовсе насчитывалось опять-таки пять штук: первые два майских дня, седьмое и восьмое ноября и двадцать второе января.

В таком рабочем режиме страна трудилась до начала сороковых. Потом отменили, потому как прокатилась по государству волна семейных неурядиц. У большинства женатых пар не совпадали графики выходных, да и экономическая составляющая не вышла показательной. Вот и перевели трудовой народ на шестидневку. Причем неделя рабочая начиналась не с привычного понедельника, а с воскресенья. Ну а в марте этого года нормальную пятидневную рабочую неделю с двумя законными выходными — субботой и воскресеньем.

Как говорится — это я удачно попал, даже путаться не пришлось.

Меня встретил непривычно пустой школьный двор с подпаленной скамейкой. С минуту я постоял, вспоминая сюрприз от семиклассников, прикинул, чем закончилась история. Нехорошо вышло с инспектором, непонятно чем теперь эта история обернется для школы. Думаю, в понедельник меня ожидает серьезный разговор как минимум с завучем.

Впрочем, в умении Юрий Ильича разбираться с трудностями я не сомневался. Ну а негатив в свой адрес уж как-нибудь переживу. Тут главное, чтобы нам не запретили устраивать хорошие интересные мероприятия, чтобы не загнали снова в рамки «можно», «нельзя», «рекомендовано». Хотя любое «рекомендовано» можно под себя выкрутить.

Я усмехнулся и не торопясь зашагал в сторону мастерских. Дверь в святая святых товарища Бороды оказалась приоткрыты, значит, Степан Григорьевич уже там. Подойдя ближе, услышал странные звуки и два голоса.

«Интересно, кто это к завхозу в гости припожаловал?» — мелькнула мысль. Следом за словами, которые я не разобрал, послышался характерный звук. Так стукаются друг о друга наполненные граненые стаканы. Еще веселее. Директор и завхоз стресс снимают? Да ну, не может быть.

Я коротко стукнул, не желая пугать хозяина и его гостя, дождался разрешения: «Заходи, кто там такой есть», — и вошел в мастерскую.

— О, Ляксандрыч! А мы тут вот! — радостно приветствовал меня Митрич, потрясая обрезком фанеры.

— Доброго дня, товарищи, — сдержанно поздоровался я, наметанным глазом определяя, что завхоз с дядей Васей не просто трудятся над проектом, но аккуратно спрыскивают рабочие задачи. Судя по аромату, добротным домашним самогоном из запасов Василий Дмитриевича.

— Ты чего такой смурной, Егор Александрович? — деловито поинтересовался Степан Григорьевич, возвращая на место тарелку с солеными огурцами, нарезанным салом и черным хлебом.

Митрич крякнул неодобрительно, покосился на меня чуть виновато, но все-таки достал и выложил на стол газетку с пирожками от теть Маши.

— Пироги-то чего прятал? — удивился Борода.

— А я почем знал, кто идет? — проворчал Митрич.

— Кроме Егора некому. Выходной, — обнадеживающе отметил Степан Григорьевич. — Ты, Егор Александрович, не серчай, — чуть смущенно заговорил завхоз. — Оно ведь как: покумекать собрались, поразмышлять с хорошим человеком. А какая беседа без горючего?

— Никакая, — кивнул Митрич.

— То-то и оно, — подтвердил Борода. — Ты, Егор Александрыч, давай, проходи, не стесняйся.

— Да я пойду тогда, наверное… — хмуро буркнул в ответ. — Работы не будет…

— Ишь ты, не будет, — хмыкнул Митрич. — Ты, Ляксандрыч, молодой еще, неопытный. Все будет, и работа, и все… Что как обмозгуем и за дело. Или ты чегой-то решил, что мы до чертиков напьемся? Обижаешь!

Дядь Вася нахмурился, и, кажется, на самом деле обиделся, ну или сделал вид.

— И в мыслях не было, — заверил я. — Тогда вы мозгуйте, а я пока по схеме пройдусь, покумекаю тоже, — хмыкнул я.

— Ты вот чего, Егор Александрыч… — крякнул завхоз. — Ты давай-ка, садись и рассказывай.

— Чего рассказывать-то? — удивился я.

— Как оно, житье-бытье? Как обустроился? Все ли хорошо? — пытливо глядя на меня, издалека начал Степна Григорьевич. — Ну-ка… держи…

Завхоз быстро соорудил внушительный бутерброд, ловко разрезав на кружочки соленый огурец, уложил его на ломоть черного хлеба поверх сала.

— Горчичка, смотри, ядрёная у Марь Федоровны. Не боишься? — и снова зырк на меня.

— Не боюсь, — улыбнулся я. — Знаю, пробовал, огонь, а не горчица. Аж слезу выбивает.

— То-то! — Митрич подкрутил несуществующий ус и окинул нас довольным взглядом. — Маня моя мастерица. А уж хрен у нее… что ты! Мыши от армату дохнут в подполе. Точно тебе говорю. Ну, чего тянешь, Григорич? — прищурив один глаз, выдал дядь Вася.

— И то верно.

Борода наклонился, под столом что-то скрипнуло, видимо, открылся ящик. Затем булькнуло, стукнуло и на столе появилась бутылка с почти прозрачной жидкостью, и два граненых стакана.

— Погоди, Митрич, я сейчас, — Степан Григорьевич поднялся и пошел в соседнюю комнату, где у него находился своего рода кабинет. Вскоре послышался скрип дверцы шкафчика, всегда запертого, и через минуту завхоз вернулся с третьим стаканом.

— Вот теперь наливай, — скомандовал Борода.

— Да не буду я.

Но моя попытка отказаться не привела к успеху. Завхоз и Митрич переглянулись, кивнули друг другу, и вскоре третий стакан наполнился пахучей жидкостью. К моему удивлению, напиток пах достаточно приятно, видимо, Митрич знал секрет очистки, или на чем-то настаивал.

— Ну, будем.

Колебался я недолго, и не потому, что хотел завоевать авторитет в глазах старшего поколения, показать себя с лучшей стороны. Просто достало все до тех самых чертиков. За короткий срок моего пребывания в новом теле, в новом хорошо забытом старом мире столько всего произошло, что мозг работал в авральном режиме. Потому надо позаботиться, чтобы организм не перешел на холостые обороты, не сломался окончательно.

— Будем, — кивнул я, поднимая стакан.

Митрич и Борода довольно переглянулись, выдохнули и опрокинули в себя напиток. Краем сознания я отметил, что наливали мужики не по полному, а по половинке. Меня тоже не обделили, и теперь, крякнув от удовольствия, занюхав рукавом, во все глаза смотрели на молодого столичного парня.

— Ух, хорошо! — одобрил я, опрокинув в себя стакан и занюхав краюшкой хлеба.

— Ты закусывай, закусывай, Ляксандрыч, — засуетился Митрич, подсовывая мне бутерброд, который соорудил завхоз.

— Закусывай, Егор Александрыч, Митрич верно говорит. Мы-то привычные, огонь-вода у Митрича знатная.

— Огонь-вода? — удивился я, спиртное зашло, как к себе домой, без посторонних эффектов.

— Ну, так… — хмыкнул дядь Вася. — Зима придет, попробуешь, —

— Он туда перцу сыпет, огонь вода и поучается, — пояснил Степан Григорьевич. — Ты вот скажи, Егор Александрыч… чего хмурый такой? А? Никак испереживался весь за салют? Ты не боись, все путем, Ильич в обиду не даст. Ох, чего тут было, когда ты уехал с фельдшеркой. Чего было! — покачал головой товарищ Борода, хитро зыркнув в мою сторону.

— И чего было? — глухо уточнил я, примерно представляя масштаб трагедии.

— Зойка-то наша… ну Зоя Аркадьевна… да… как она жаловалась инспекторше той. И недисциплинированный ты, и авторитетов не чуешь, и неслух окаянный.

— Ты гляди, так и сказала? — изумился Митрич.

— Ну, может и по другому как, но все одно. Неслух, говорит, и все тут, — отмахнулся Борода. — И режим не соблюдает, и пацанву дурному учит. Тут-то я и не выдержал…

Степан Григорьевич прервался и уставился на меня.

— И что сделали? — принимая правила игры, поинтересовался я.

— А вот взял и высказал Шпыне нашей все, что думаю! — рубанув воздух ладонью, объявил Борода.

— Вот прям-таки все? — прищурился Митрич.

— Все! наливай!

— Вот куда ты спешишь? А? — укоризненно посетовал дядь Вася, но огонь-воду, тем не менее, разлил.

— Не полни. По чуть-чуть, — пригрозил Степан Григорьевич. — И молодому поменьше, это он там в своей Москве привык к водке. К нашему-то еще приловчиться надо. Не дело это, ежели учитель по селу пьяным пойдет.

— И то верно, — кивнул Митрич, плеснув мне на два пальца.

— Так и чего сказал-то?

— Кому?

— Ну, Зойке-то нашей.

— А, Зое Аркадьевне, — завхоз погрозил дядь Васе пальцем. — Уважаемый человек Зоя. А вот характером не вышла… да-а-а… баба без мужика — это тебе не сахар, а отрава горькая…

— Эт точно, — поддакнул Василий Дмитриевич. — Ну, будь вздрогнем.

— Вздрогнем.

Мы снова чокнулись, выпили, закусили уже по-человечески, в голове моей слегка зашумело, огонь-вода приятным теплом прокатилась по гортани и мягко осела в желудке.

— Ты кушай, кушай Егор Ляксандрыч, — заботливо заворчал Митрич. — На-ка вот, Манин пирожок-от с мясом. Утром, поди, не успел? — полюбопытствовал названный батя.

— Успел, как не успеть. Такую вкусноту да не успеть, — улыбнулся я.

— А твоя-то? Поди не ела? Фигуру блюдет? — блеснув хитрой улыбкой, как бы невзначай поинтересовался дядь Вася.

— О, как, — настал черед удивляться Степану Григорьевичу. — Неужто с фельдшеркой сладилось? Быстро вы…. — покачал завхоз головой. — В наше время такого не было… Ну да, времена нынче такие, быстрые… — проворчал Борода чуть осуждающе.

— Бери выше, — хохотнул Митрич. — Чего там, Ляксандрыч, чудит?

— Чудит, — скривился я.

— А нога-то, нога? — затормошил меня Беспалов.

— Фальшивка.

— Ты гляди, а? Ты гляди, говорю, деваха какая, ум что твоя палата.

— Да какая палата? — Степан Григорьевич переводил взгляд с меня на Митрича и обратно, мало что понимая из реплик Беспалого.

— О, Григорич, тут такая знатная история! Помогла-то моя настоечка, быстро на ноги болезную поставила. Считай, за ночь и подняла! — хохотнул Митрич.

— А ну, стоп, — завхоз чуть прихлопнул ладонью по столу. — Сказывай сначала.

— Дык, а я чего? Это вон Егор Ляксандрыч пусть сказывает, как умудрился двух девиц охомутать. Того и гляди, драка за нашего молодца начнется.

— Не начнется, — отмахнулся от такой чести.

Рассказывать ни о чем не хотелось, о мужики сообразили по третьему разу, и как-то незаметно вытянули из меня всю историю.

— Короче, умаялся я по полной программе, — закончил я свой рассказ. — Хуже всего, что эта дурында умудрилась действительно повредить ногу.

— Это как же так? — Митрич от удивления аж рот приоткрыл.

— А вот так, дядь Вася. Вот как знал, что табуретку надо иди выкинуть, или первой починить. Ножки подломились, ну и упала Лизавета вместе со стулом. Ума не приложу, как ее угораздило связки под коленом растянуть. Но что есть, то есть, теперь дня на три застряла, а то и на неделю.

— А фельдшерица чего?

— Вы о чем, дядь Вася? — не понял я.

— Чего Гринева-то говорит? Никак в сам деле сломала? — уточнил свой вопрос Митрич.

— Да не сломала, сказано: растянула, — объяснил товарищу завхоз. — Чего ты непонятливый какой.

— Да понял я, понял. А чего, настоечкой моей помазать, на барсучьем-то жиру, глядишь, к завтрему утру опять все пройдет, — хитро улыбнулся дядь Вася.

— Не в этот раз, Василий Дмитриевич. Оксана Игоревна диагноз подтвердила. Лежит Баринова в стационаре под ее присмотром.

— Кто лежит? — переспросил Борода.

— Лиза лежит, гостья моя, невеста бывшая.

— Ты мне вот чего скажи, Егор Александрович, — задумчиво прищурившись, начал Степан Григорьевич. — Вот невеста… была и вся вышла… как там получилось-то? Чего не поделили?

— Жизнь, получается, не поделили, — помолчав какое-то время, выдал я.

— Серьезное заявление, — хмыкнул Митрич.

— Какое есть, Василий Дмитриевич. А если серьезно, мужик он мужиком всегда должен оставаться, а не комнатной собачкой, которая по науськиванию хозяйки гавкает, на кого укажут, и ластится, к кому прикажут.

— Даже так, — Степан Григорьевич покачал головой. — Тут ты все верно сказал, Егор Александрыч. Мужик — он надёжа и опора. Бабе только дай волю, враз на шею сядет. Глаза ладошками своими шаловливыми прикроет и давай командовать вовсю.

— Я вот чего скажу, Григорич. Перво-наперво в семье уважение должно быть, — заявил Митрич. — Штоб, значит, и муж жену того, уважал, и жена мужа уважала. И прилюдно ни-ни… ни в жисть заругать там, или неуважительное слово сказать.

— Кому? — не понял завхоз.

— Так мужу жеж, кому еще? — удивился дядь Вася. — Ты, Егор Ляксандрыч, в корень зри.

— Не слушай ты его, Егор Александрыч, его Маша в ежовых рукавицах держит. А туда же, в корень зри, — хмыкнул завхоз.

— Ты помолчи, Григорич! И держит. Меня, ежели не держать, так я знаешь чего? — возмутился Митрич.

— И чего? Ну, чего? — подначил товарища Степан Григорьевич.

— А того! По бабам пойду! И пить начну! Маня, она все правильно делает со мной, может, оно по другому и нельзя. Куда я без Манечки своей? То-то же! — Митрич протяжно вздохнул, покрутил головой и продолжил. — Так вот слушай, чего скажу, Егор Ляксандрыч. Эта твоя, фифа столичная… верно ты мыслишь, не пара она тебя. Понагляделся я, понаслушался…. Бабу, ее воспитывать надобно. Твою так и вовсе пороть… глядишь ума наберется.

— Поздно пороть, Митрич, — хмыкнул завхоз. — Взрослая уже.

— И то верно. Батя, поди, и не порол ни разу? — утончил у меня дядь Вася.

— Вот этого не знаю. Думаю, нет. Бить детей оно вроде как нехорошо, с педагогической точки зрения, — пояснил я.

— Кто сказал? А, ну, вам учителям, оно, конечно, виднее. Но вот скажи мне, Григорич, тебя батя порол? — воззвал к другу Василий Дмитриевич.

— Порол, а как же, — подтвердил завхоз.

— Во-от! И меня порол. И что?

— Что? — не понял я.

— И что я по-твоему, Ляксандрыч, плохой человек есть?

— Хороший, Василий Дмитриевич, — заверил я.

— То-то же! А вот твоя… лахудра… дура дурой… Нет. Вот ты мне скажи, баба — она ведь что? — Митрич прищурился и поглядел на меня хитро.

— Может, кто?

— Может и кто, — согласился дядь Вася. — А я вот что тебе скажу, Егор: баба — она создание хитрое. Ей ведь как надобно? А?

— Как? — улыбнулся я.

— Что б по ейному завсегда было.

— Верно говоришь, Митрич, — согласно закивал завхоз.

— Так то и говорю. А твоя баба — молодая, дурная, не научил никто бабским-то премудростям. Пропадет она с таким-то норовом.

— Что ж за премудрости такие? — поинтересовался я, уже больно интересно вывернул разговор.

— А вот такие. Умная баба она мужиком как хошь вертит. Потому как секрет знает.

— Это какой-такой секрет?

— Какой?

Практически одновременно спросили мы со Степаном Григорьевичем.

— А такой! Умна баба, Ляксандрыч, она с мужика веревки вьет, потому подход правильный знает.

— Верно говоришь, Митрич, — согласился Борода. — Умная баба она ласкою берет. Вот фельдшерка новая — баба умная,

— Это да, — закивал Митрич, косясь в мою сторону.

— Тут глядеть в оба надо, не то уведут.

— Это точно, — подтвердил дядь Вася. — Только, думаю, не уведут.

— Это еще почему? — удивился Степан Григорьевич.

— Все потому — баба она умная, Оксана наша свет Игоревна. На правильного человека глаз положила, — хохотнул Митрич. — Ты, Ляксандрыч, не теряйся, не упусти счастья-то своего. А эту… выпроваживай обратно. Там ей самое место.

— И рад бы, Василий Дмитриевич, да никак не выпроваживается.

— Молодой ты, Егор Александрыч. Неопытный. Пожалел змею. А надо было сразу взашей гнать, — опечалился Степан Григорьевич.

— Ну, что уж теперь, — усмехнулся в ответ.

— Теперь только ждать и на глаза змеюке твоей не попадаться, -посоветовал Митрич

— Что ж мне, прятаться что ли? Нехорошо, Лиза на селе никого не знает, да и травма серьезная. Ни в магазин сходить, ни обед сварить, — поделился я своими печалью.

— За обед ты не беспокойся, — заверил Митрич — Я с Маней поговорю, чай, не обеднеем, куском хлеба поделимся. Ты, главное, работай спокойно, Ляксандрыч, детишек учи. Да вон махину вовремя сготовь.

— Какую махину? — не сообразил я.

— Лампочку Ильича, — напомнил дядь Вася.

— Сварганю, за это не переживайте, — усмехнулся, осознав, что за мужскими разговорами совсем забыл, зачем мы здесь сегодня собрались. Да и на душе, если честно, как-то оно легче стало. Словно камень скинул, выговорился.

— Ночевать куда определил, фифу свою? — внезапно поинтересовался Митрич.

— Так ключи от нового лома забрал у председателя. Туда и отправлю. Все лучше, чем у меня в одной комнатушке. Обустрою быт, чтобы все под рукой было. С утра проведаю и на работу. С обедом вот не знаю как…

— Сказал же, обед на себя возьму… Ежели чего, внук принесет… он все одно раньше со школы приходит, чем ты.

— Это да. Спасибо, Василий Дмитриевич, — поблагодарил соседа.

— Ты вот чего, Егор Александрыч… — заговорил молчавший до этого Степан Григорьевич. — Ты с фельдшеркой-то поосторожней. Хорошая девка-то…

— Хорошая, и спорить не буду, — опеши я. — Поосторожней-то к чему?:

— Побереги девку-то, наши бабы, ежели чего, кого хошь со свету сведут языками своими погаными. Уж не обидь докторшу, хорошая она. Светлая… прям как ручеек чистый… Это она с виду строгая да серьезная, а копни глубже тут-то все и вскроется…

— Что вскроется? — напрягся я.

— Душа, Егор Александрыч… душа чистая… водицу-то замутил кто-то, только-только посветлела. Не обидь, говорю. Папки с мамкой нету у нее, слыхал я. Сиротой осталась недавно, года с два как. Ни братьев, ни дядьев на защиту. Так что гляди у меня! — завхоз погрозил мне пальцем.

— Не обижу, — улыбнулся я.

От этой угрозы отчего-то на душе стало как-то тепло, что ли, легко. Будто с батей родным поговорил, которого отродясь не знал. Радостно стало на сердце, словно есть до меня, Егора-Саныча, на всем белом свете кому-то дело. О мыслях моих, о душевных переживаниях. Впервые за столько лет.

Глава 4

После разговора по душам я накатил с мужиками еще пару рюмок, оставил их обсуждать политику партии, пятидневку и культ личности, сам же перешел в другую часть мастерской. Последний вопрос, насчет культа, давненько занимал умы обоих друзей, если судить по репликам и началу разговора. Такое чувство, что разговор не прекращался, и начали его Митрич с Бородой давным-давно.

Разбирая подготовленные запчасти, я краем уха прислушивался к разговору, чтобы понять какие настроения бродят среди обычного гражданского населения.

— Нет, вот ты мне скажи, а, — горячился дядь Вася. — Вот придумали жеж «культ личности»! А вот товарищ Жуков заявил, что это не по заветам Маркса. Не по марксистски это. и как быть? Вот ежели нету такого этого самого понятия!

— Да что ты мне ваньку валяешь, — возмутился Степна Григорьевич. — Тыкаешь каким-то Жуковым. Он кто? Полководец? Нет! А других Жуковых я не знаю! Вот и не тыкай мне! Нету и нету этого твоего культа личности! Выдумали все, голову дурят, прихвостни капиталистические! — вещал Борода. — Ты слыхал, чего грузинские коммунисты на собрании в Москве сказали? А?

— И чего? Ну чего твои грузины сказали? — хмыкнул Василий Дмитриевич, разливая очередную порция огонь-воды.

— А того! Реабилитировать товарища Сталина и все тут! И правы они, вот я тебе чего скажу. Да! Пра-вы! — по слогам припечатал Борода. — Мы с товарищем Сталиным войну выиграли! А эти… — завхоз махнул рукой. — Я-что ни на есть сталинист и все тут. И пусть в меня плюнут, ежели откажусь! Вот так вот-то! — припечатал фронтовик.

— Дык, а я тебе чего? — изумился Митрич. — Вот ты вечно, не дослушаешь, не разберешься, а гнешь свою линию! Я ж тебе, старому тетереву, чего твержу. Товарищ Жуков с товарищами историками в самой «Правде» написал, так, мол, и так, дорогие товарищи. Несостоятельны эти ваши заблуждения насчет сталинизма. Возьмите свои слова обратно, а не то… — Митрич от души прихлопнул по столу ладонью. Стаканы звякнули, мужики замолчали, сурово глядя на нарушителей душевного спокойствия. — А не то всем покажем кузькину мать., — закончил дядь Вася.

— Брешешь, — уверено заявил Борода. — Не писали такого в «Правде».

— Это чего жеж не писали! Еще как писали! — возмутился Митрич. — Ежели не читал, так и нечего!

— Вот прямо-таки про кузькину мать? — прищурился завхоз. — Товарищи историки?

— Ну-у-у… может про кузькину-то мать я и приплел для полноты аргумента. А про сталинизм ни в одном глазу! Сами профессора высказались!

Как по мне, мужики спорили об одном и том же. Даже и не спорили вовсе, а делились чувствами. Я быстро потерял нить рассуждений, кто кому чего пытался доказать. Вроде бы оба за реабилитацию товарища Сталина, а никак во взглядах не сойдутся.

— То ладно, — после того как товарищи выпили, первым заговорил Митрич. — Ты мне вот чего скажи… Слыхал всеобщая воинская повинность?

— Читал, — солидно ответил Степна Григорьевич.

— Ну и чего думаешь? — пытливо затребовал дядь Вася.

— А чего тут думать? Партии виднее! Да и то, верно все: на защиту страны всем миром подниматься надобно. А то как было? — завхоз уставился на Митрича.

— Как? — чуть растерялся Беспалов.

— А то не знаешь, — цокнул языком Борода. — Вот ты мне скажи, разве справедливо, когда одни под ружье, а другие в кусты, по всяким там убеждениям.

— Несправедливо, — согласился дядь Вася.

— И по возрасту хорошо придумали. Со школы в армию вот правильно, считаю. Там и мозги-то в порядок приведут, и дисциплине опять же выучат. А вернулся и женись, и на работу! Хочешь — учись, кто мешает.

— Так не мешает никто! — и тут поддержал товарища Митрич. — Только думается мне, верно ли всех под одну гребенку, разом? Оно ж как было… и четыре, и пять годков службишка. Тут, как говорится, кто на что выучился. А теперича чего все по два годка? И чего они за два-то годика выучат? Хорошо ежели Устав.

— То ты брось, Василь Дмитрич, — не согласился завхоз. — Армия выучит. Ежели надо, и вышивать научит. Вот у нас, помню, старшина был. Зверь, а не старшина! Но — как отец родной! Тут понимать надо политику партии. Ты глаза-то разуй. Кому два годка, кому три. А как ученый, так и вовсе полтора годика.

Мужики продолжили обсуждать армейские будни, я переключился на схему светильника. Проверил размеры, количество необходимых деталей. Прикинул сколько понадобится лампочек и проводов.

— Лучше с запасом, мало ли что, — пробормотал вслух, исправляя цифру в заметках.

— А вот скажи мне, чего эта неметчина все пырхается? А? Мало им, похоже, надобно еще разок нахлобучить. Вот чего я тебе скажу! Давить их надо было всех, без разбору, к ногтю и все тут! — возмущался Митрич.

Степан Григорьевич хмуро кивнул головой, разлил по полному, друзья-товарищи подняли стаканы, помолчали и выпили, не чокаясь.

— Говорю тебе, гидра фашистская снова голову поднимает!

— Какая гидра? — буркнул завхоз.

— А такая! — навалившись на стол, принялся объяснять дядь Вася. — Мне вона внучок рассказывал. Это, понимаешь, змеюка такая, страшная. Ей голову рубишь, а заместо отрубленной новая вырастает. Две, а то и три! Вот и немчура проклятая так. С корнем драть надо с корнем!

— Брехня! — отмахнулся Борода.

— Брехня-то может и брехня, так то ж сказка из книжки. А гидра эта фашистская она самая и есть! Верно тебе говорю!

— Сдюжили раз, и другой сдюжим. Думаешь, закон на упреждение про армию-то? — задумчиво протянул Степан Григорьевич. — К войне что ли?

— Да сплюнь, тебе говорю! — Митрич смачно сплюнул через плечо и постучал по дереву. — Предупрежден, значитца вооружен! Партия знает, чего надобно!

— Я тебе так скажу: давить их, гадов, по всему миру давить, — завхоз стукнул по столу кулаком. — Чтоб неповадно было! Чтоб не расползлась зараза! Ишь, сволочи! Гидра, говоришь? Гидра и есть!

Собеседники переключились с закона о всеобщей мобилизации, о котором на днях сообщили центральные советские газеты, на зарубежную политику.

На момент моего попадания в новую жизнь, правительство Советского Союза, как я успел выяснить из газет, снова и снова обращало внимание мировых государств на ситуацию с Федеративной Республикой Германией. Даже выступило с заявлением о том, что в несмотря на Потсдамские решения в ФРГ продолжают активно процветать идеи нацизма и гитлеризма.

Советский Союз волновало возрождение фашизма в германской республике. В то время как федеральное министерство внутренних дел ФРГ официально, но очень осторожно признавало: мол, в действия неонацистских партий и организациях присутствуют некоторые моменты национал-социалистической идеологи. СССР же открыто утверждал: новые демократические партии, которые заняли депутатские кресла в земельных парламентах Гессена и Баварии, откровенно шовинистические, спят и видят, как восстановить третий рейх.

Под равномерный бубнеж и звон стаканов я так глубоко погрузился в расчеты, прикидки и доскональную проработку, что едва не выронил из рук карандаш, когда кто-то хлопнул меня по плечу.

Выпрямившись, оглянулся и увидел завхоза. Борода стоял, подсунув оба больших пальца под ремень, чутка раскрасневшийся, хмурил брови, стараясь выглядеть серьезным и внушительным. И трезвым.

— Ну чего тут, Егор Александрыч? — сурово поинтересовался Степан Григорьевич.

— Все в порядке, — вежливо ответил я, с досадой поглядев на импровизированный стол, за котором друзья-товарищи обсуждали высокие материи. — По домам? — уточнил я, откладывая карандаш.

— Мы — да, — кивнул Борода. — На-ка вот, — на кусок фанеры, которую я разлиновывал под конструкцию каркаса, плюхнулась связка ключей. — Вот этот от мастерской, — начал инструктаж Степан Григорьевич. — Этим замкнешь калитку на школе. Оно, конечно, хулиганья у нас отродясь не водится, но порядок должен быть во всем!

Товарищ Борода строго на меня посмотрел и для важности момента даже задрал к верху указательный палец.

— Согласен, — кивнул я, мысленно потирая руки: пьяные мужички разбредутся по домам, а у меня в запасе еще полдня, чтобы довести до ума макет и приступить к созданию конструкции.

До ноябрьского юбилея оставалось всего ничего, а у нас, что называется, конь не валялся. То понос, то золотуха, то салют в честь Дня Учителя.

— Чтоб никого! — погрозил пальцем Степан Григорьевич.

— Никого, — подтвердил я, с трудом понимая, кого завхоз имеет ввиду.

— Проверю! — Борода сурово сдвинул брови. — Закончишь, запрешь, ключи занесешь.

— Так точно, Степан Григорьевич, — отчитался я.

— То-то же! — завхоз улыбнулся, похлопал меня по плечу, развернулся и слегка пошатываясь вернулся к Митричу, который деловито прибирал со стола.

Судя по свертку, в который дядь Вася складывал остатки закуски, добрые товарищи решили сменить место дислокации. А поскольку дома у Беспалова любимая жена на страже, скорей всего, отправятся мужички к Степану Григорьевичу в гости. А может и к кому третьему. Впрочем, меня их дальнейшие приключения мало интересовали. Не маленькие, разберутся. Оставили меня в мастерской — за это отдельное спасибо.

— Ушли мы, не засиживайся допоздна, — заботливо проворчал Митрич, появляясь за моей спиной.

Я пожал протянутую ладонь, пообещал следить за временем и снова углубился в работу.

— Запрешь! — раздалось от дверей.

— Сделаю.

— Ключи занесешь! — напомнил Борода.

— Сделаю, — так же машинально подтвердил я. — До свидания.

— Ну, бывай, Ляксандрыч.

— Угу, — не оглядываясь, кивнул я.

Через минуту в мастерской наступила тишина, только слабый запах огонь-воды и еды напоминал о том, что в помещении обсуждались судьбы страны и мирового сообщества.

В животе забурлило, и я пожалел, что не прихватил с собой из дома сверточек с пирожками от Марии Федоровны. Одним бутербродом с салом сыт не будешь. Я оглянулся на стол, но мужички за собой тщательно убрали. Шарить по кабинету Степана Григорьевича в поисках чайника не хотелось, не правильно это. Потому я вздохнул, затянул потуже пояс, что называется, и вернулся к работе. Процесс создания чего-нибудь эдакого всегда увлекал меня настолько сильно, что я забывал обо всем на свете, в том числе и о еде.

Итак, что мы имеем? Добротный кусок стекла, фанеру, лампочки и провода помог раздобыть завхоз. Юрий Ильич тоже поучаствовал в поисках и добыче материалов. Я огляделся, заметил школьную доску, подхватил ватман, на котором нарисовал схему увеличенной лампочки Ильича. Вот ведь, прижилось название, я даже мысленно теперь светильник только так и называю.

Канцелярскими кнопками прикрепил рисунок к доске, чтобы наглядней видеть идею. И все-таки… все-таки… надобно привлечь к процессу Веру Павловну, учительницу рисования. Бродила у меня в голове идея двойной экспозиции, скажем так. Но для создания такой лампы надо раздобыть еще один стеклянный лист и привлечь художника.

Тут в голове всплыла мысль о том, что в моем десятом классе хорошо рисует Полина Гордеева. Девочка скромная, молчаливая, но очень отзывчивая и трудолюбивая. Ее рисунки украшали кабинет Веры Павловны Дмитриевой. На паспорту была наклеена аккуратная этикетка с именем и фамилией ученицы.

Я даже стал случайным свидетелем разговора Веры Павловны с нашим вездесущим завучем. Зоя Аркадьевна настаивала на том, что имени ребенка не должно быть на рисунке. С точки зрения товарища Шпынько подобное слишком выделяет ученицу среди других учеников, что обязательно приведет к зазнайству и повышенному самомнению.

Учительница рисования категорически не соглашалась с Зоей Аркадьевной, утверждала, что каждый труд должен быть если не оплачен, то оценен по достоинству. Подпись на рисунке в данном случае и выступает своего рода признанием. Любой труд должен быть вознагражден, и нет ничего постыдного в том, чтобы поставить свою подпись под хорошей работой.

К моему удивлению, Вера Павловна выиграла тот спор. Оказывается, не только я «шпыняю» товарища Шпынько своими непривычными взглядами.

— Так, — я достал блокнот, который неизменно таскал в кармане и записал. — Поговорить с Полиной, при необходимости обратиться за помощью к Дмитриевой.

Кинул взгляд на схему, подумал, прикинул, и принялся черкать в блокноте новую форму лампочки Ильича.

— Похоже, двумя стёклами не обойдемся, — задумчиво пробормотал я, разглядывая свой корявый шедевр. — Нужно три для полноты иллюзии. На первом рисуем короткие языки пламени, на втором серп и молот, на заднем полностью рисуем пламя. И форму лампы делаем в форме костра.

Я кивнул, посмотрел на предыдущий рисунок и усмехнулся: товарищи Борода и товарищ Свиридов гарантировано начнут протестовать. Потому как я практически все переиначил. Ну да ладно. Привлеку учеников, вместе не только веселее, но и сподручнее.

Насчет мастерской переговорю с завхозом. Мелкие детали можно отдать на откуп Степану Григорьевичу на уроки труда, чтобы он с мальчишками выпилил. А крупными займемся мы с десятым классом. Если я правильно помню, кто-то мне говорил, что Федя Швец отлично работает стеклорезом, увлекается резьбой по дереву.

Под основание мы подобрали фанеру, будем сооружать короб, на который водрузим лампочку Ильича в виде пионерского костра.

Я задумался, прикинул все за и против, и быстро набросал эскизы для основания. Ну а что, самый простой вариант — это выкрасить все в однотонный свет. Но наша конструкция — она ведь не на один день. Мы же можем после демонстрации поставить ее в школе на видном мест. Прикрепить табличку, кто участвовал в создании изделия. Почему бы и нет? Достойно? Достойно! Вещь, созданная, руками учеников– это ценнее, чем руками учителей.

И девочки участие примут в работе.

Совместный труд, как говаривал кот Матроскин, облагораживает. Как по мне, он еще и объединяет, работает на доверие и учит молодое поколение уму-разуму.

Кто-то из известных советских педагогов говорил: детям необходима радость труда. Потому как эта самая радость принесёт с собой не только успех, но осознание собственных умений, важности проделанной работы. Ну а конечная точка труда, как ни удивительно, это возможность доставлять радость другим.

Труд, впрочем как и трудовое воспитании, не потерял своей актуальности и никогда не потеряет. Как бы ни старались в будущем привить мысль о халяве и прочем зле. Спрашивается, кому мешали уроки труда, на которых девочки учились готовить и шить, а мальчики строгать и гвозди забивать? Никому.

Вопрос: откуда повылазили эти странные психологи, которые заявили, что малышам нельзя доверять ножницы, опасно, мол. Так и клеить заготовки из цветной бумаги тогда тоже опасно. Вдруг ребенок в детском садике лизнет клей. Дети большие любители познавать мир необычными способами. Лизнет и траванется. Так что же теперь, аппликации запретить? И рисование?

Честно говоря, очень я любил по малолетству облизывать кисточки, испачканные в акварельную краску. Когда появились медовые краски, мы с пацанами проверяли, есть в них всамделишный мед, или нет. Самым действенным способом — на зубок. Так ведь не помер я от проверок, и даже не отравился.

Оно, понятное дело, до определенного момента у детворы инстинкт самосохранения ниже уровня плинтуса. До сих пор не понимаю, как многие из нас, да что там, как все мы выжили, если вспомнить наше веселое детство. Чего мы только не творили. Карбиды, стройки, подвалы, костры, ножички, фехтование на палках, хоккей на льду моря. А катание на санках по дороге? А с горки практически под колеса автомобиля, если не успел притормозить?

Сломанные руки от падения с дерева. Ну а что поделать, если самые сладкие абрикосы на самом верху, а дерево старое. Выбитые в драке зубы, подбитые мячом глаза.

Вот серьезно, черт его знает, как выжило поколение детей, которые не знали, что такое гаджеты, но зато знали, как испечь картошку, разжечь костер и смастерить из палки самый настоящий меч. А еще знали, что такое общественно-полезный труд, субботники, мытье полов в классе, уборка в доме, мытье посуды. Для которых лучшая в мире игра — с батей в гараж машину чинить, или там молотом постучать по гвоздю, проверяя пальцы на прочность. И это я молчу про мопеды.

Вот лично я уверен в том, что труд — это не только удовольствие. Это возможность определиться с будущим, понять свои силы. Совместный труд для воспитания — это просто кладезь для взаимодействия взрослого с ребенком любого возраста. Тут тебе и деловые отношения, и потребность в обратной связи, и взаимопомощь вместе с пониманием, и дисциплинированность и забота. Много чего. Привычка трудиться она формирует осознание к труду, без понуканий и принуждений.

А когда родители за детей до последнего класса кружки-тарелки моют, в комнате убирают, носки стирают, ребенок привыкает, что все ему должны и обязаны. Его задача только учиться. И тут вопрос: многие в таких ватных условиях действительно учатся, или делают вид, отмазываясь домашками, лишь бы не помогать по дому? То-то и оно.

— Да, Саныч, труд к тому же благоприятно действует на твои мыслительные процессы. Целая идеология будущего в голове складывается, — выдал я вслух, усмехаясь.

На листах блокнота один за другим появлялись наброски сцен из пионерской жизни, из комсомольских будней. Я прикидывал, какие картины из жизни нашей школы можно сделать на четырех частях основы с помощью выжигателя. Накидал набросков, посмотрел скептически и решил добавить масштабности, все-таки 50 лет Октября, не день рождения жеребцовской школы. А значит что? Правильно, БАМ, поднятие целины, великая Победа, полет Юрия Гагарина — вот так будет лучше!

За работой время неслось быстро, я так увлекся, что не заметил, как наступил вечер. С сожалением собрав наброски, прибрал за собой рабочее место, аккуратно разложил распиленную по размерам фанеру, ошкуренную мелкой наждачной бумагой. Увлекшись, я полностью подготовил дерево к дальнейшей работе.

Покачал головой, хмыкнул: хотел с ученикам, получилось как всегда, увлекся.

Оглядел рабочее место, подмел, занес стекло с разметкой в кабинет Степана Григорьевича, чтобы ненароком на первом уроке не зацепили, покинул мастерскую, запер за собой дверь и отправился сдавать ключи хозяину.

Шел по уже знакомым улицам довольный и даже счастливый. Мысли о насущных проблемах с Лизаветой отступили куда-то на задний план. Все решаемо. Никакая Баринова не способна помешать моим целям и задачам.

Удовольствие от работы руками не покидало. Собственно говоря, труд — один из способов получить эти самые знаменитые эндорфины, за которыми в моем будущем все гоняются, но под носом не видят. Проще говоря — радость от жизни.

Когда и как в той будущей жизни мы успели потерять главную ценность труда? А ведь труд приносит радость. И эта самая радость — та самая гигантская воспитательная волна, которая помогает детворе воспринимать себя частью коллектива и одновременно личностью. Чего только не придумывали лучшие педагогические умы, чтобы привлечь детей к труду. Оно понятно образование — главная задача. Но если подать физический труд как средство достижения цели, мотивация у ребенка вырастает в разы.

В голове всплыла любопытная фраза, вычитанная в какой-то книге: детство не должно быть постоянным праздником. Без посильной трудовой деятельности ребенок никогда не познает счастье труда. Вот прям в точку. С моей точки зрения, каждый ребёнок от рождения талантлив, и труд дает возможность не только проявить эти самые таланты, но и раскрыть их, выявить природные задатки.

— О, Егор, ты чего тут? — раздался удивленный мужской голос, я вынырнул из своих мыслей и с недоумением уставился на физрука.

Глава 5

— Григорий? — удивился я. — Ты как здесь? А, черт, ну, конечно, — сообразил я, окончательно выныривая из своих мыслей. — Привет, Гриш. Степан Григорьевич дома?

— Нет его, — чуть напряженным голосом ответил Гришаня. — А тебе зачем?

— Да вот, ключи занес, — я вытащил из кармана связку ключей. — Передашь ему?

— Передам, как увижу, — принимая добро, буркнул Борода младший. — А… ты с батей где виделся? — поколебавшись, уточнил физрук.

— В школьных мастерских, — рассеянно ответил я, намереваясь уходить.

— Давно? — продолжал допытываться Гришаня.

— Ну… несколько часов назад, пожалуй… В обед мы встретились, а часа в три дня они ушли из мастерской, оставив ключи, — припомнил я.

— Они — это кто? Батя с Василь Дмитричем? — уточнил Григорий.

— Ну да, а что случилось? — теперь уже я напрягся. — Не дошли домой?

— Угу… — мрачно кивнул Гриша. — Ладно, раз с Митричем, я тогда знаю, к кому они могли забуриться.

— Проблем не будет? — уточнил у физрука.

— Нормально, все, через час не придет, сам схожу, — буркнул Гришаня. — А ты чего в мастерских-то? Выходной же?

— Да лампу химичим на демонстрацию. Ну как химичим, — усмехнулся я. — Сегодня в основном химичил я. Коллеги командовали, не без пользы, — заверил я, заметив, что Григорий недовольно нахмурился. — Не переживай, оба взрослые дяди, норму знают. Все будет в порядке.

— Угу, знают они… — буркнул Борода младший. — В прошлый раз эти два взрослых… дядья на спор пересекали поле, — хмыкнул Гришаня.

— И чего? Ну, перешли поле, в чем трагедия? — не понял я.

— Перешли… Переползли по пластунски, на время, — хмыкнул Григорий. — Не обращая внимания на дождь и грязь.

— Иди ты? — присвистнул я. — Ну дают. Похоже, есть еще порох в пороховницах у наших мужичков. И часто они так… чудят?

— Там этого пороха… — обречённо махнул рукой Гришаня. — Время от времени, — уклончиво заметил Борода младший. — Понимаешь теперь, почему? Вот и думай теперь, чего они нынче удумают.

— Может, обойдется? — попытался обнадёжить я физрука.

— Эт вряд ли… Раз домой сразу не пришел, значит, к кому-то зарулил в гости с Митричем, считай, очередной рекорд обеспечен, — с досадой ответил физрук. — Ладно, бывай, ключи передам.

— Если помощь нужна, ты заходи, не стесняйся. Я домой, — предложил я.

— А эту свою куда дел? — удивился Гришаня.

— Кого? — настала моя очередь удивляться.

— Невесту, — пояснил физрук.

— Тьфу ты… И ты туда же, — выругался я, совершенно позабыв о том, что Лизавета находится в фельдшерском пункте под присмотром Оксаны. И судя по времени, Баринова давно пора было забрать из лазарета. — Ты-то откуда знаешь? — поинтересовался у Бороды.

— Ну, ты даешь Егор, — хохотнул Григорий. — Все село уже в курсе, что к тебе невеста приехала. Бабы судачат, что ты в Москве ребёночка оставил, потому невеста и примчалась за тобой, уговаривать, зайчат, дать сыну отчество и фамилию, и вообще… — физрук неопределённо хмыкнул.

— Что «вообще»? — переспросил я, тихо офигевая от новостей.

— Ну…еще говорят, она на тебя жалобу накатала в комсомольскую ячейку, так, мол, и так, поматросил и бросил, оставил с дитем, проведите собрание, наставьте на путь истинный, чтоб, значит ячейка общества создалась, и сын без отца не рос, — поделился Гришаня последними сельскими новостями, удерживая на лице серьезное выражение.

— Что за мыльная опера, — буркнул я себе под нос, переваривая местные сплетни.

— Чего? — изумился Гришаня. — Какая опера? Разве опера бывает мыльной? Я-то правда и не мыльную ни разу не видал… только читал… ну, не читал… — смутился Григорий. — Училка наша по музыке рассказывала… А почему мыльная-то? Они там что… мылятся все время? — задумчиво закончил физрук, хмуря брови.

— Не бери в голову… — отмахнулся я. — Мыльная — это когда много серий, и все об одном и том же…. — попытался объяснить товарищу.

— Это где же такое показывают? — еще больше удивился Борода. Я думал, опера — это когда много поют… Нам училка ставила… скучно… до зубовного скрежета… воют воют… — поделился Гришаня.

Я усмехнулся: да уж, не выйдет из Григорий ценителя великих арий и прочих музыкальных произведений.

— Не бери в голову, — повторил еще раз. — Это в Москве у нас… экспериментальное телевидение… успеха не снискало у народа, прикрыли лавочку.

— А, так оно и понятно… — понятливо закивал Гриша. — Кому ж охота столько серий смотреть про одно и то же. А сколько серий-то? Если к примеру, три или там пять, то еще можно посмотреть.

— Бери выше, от ста и больше, — машинально ответил я. — Слушай, а с чего наши женщины решили, что у Лизы от меня ребенок? — задал интересующий меня вопрос.

— Сто? Ну, это ты прав, кому такое надо… помрешь. Пока досмотришь… — покачал головой физрук. — Так, а чего им брать-то? Из головы, конечно. Одна баба сказала, другая подхватила, своего добавила. К вечеру тебя уже женят не переживай, — хохотнул Борода. — Ну, бывай, пойду я, — внезапно выпалил Гришаня протягивая мне ладонь.

— Ну… бывай, — удивился я, пожимая руку. Разговор закончился как-то неожиданно резко. — Все в порядке? — уточнил на всякий случай.

— Нормально, — подтвердил Борода младший. — До завтрева, — и скрылся в калитке.

— Ну до завтра, так до завтра. Гриш, помощь если нужна, ты заходи, я через полчаса дома буду, — крикну все-таки через невысокий забор.

— Добро, — откликнулся физрук, хлопнула дверь в ом и все стихло.

— Странно, но у каждого свои тараканы, — пробормотал я задумчиво, развернулся и потопал в фельдшерский пункт.

На перекрестке я всё-таки остановился и задумался: Оксана говорила, что сможет придержать Баринову у себя до пяти часов. Сейчас уже шестой час. И вот вопрос: девушки все еще ждут меня в больничке, костеря почем зря? Или все-таки Гринева каким-то образом умудрилась транспортировать Лизавету ко мне домой?

Дом тоже не бился, ключей-то у Гриневой не было. Хотя, зная немного Оксану, она точно не оставит Лизу сидеть во дворе на скамейке, дожидаясь меня.

— И куда мне идти? — хмуро буркнул вслух. — Ладно, была, не была, пойду в больничку. Отвезти Лизавету не на чем, значит, должны дождаться, — решил я и повернул в сторону ФАПа.

Но там меня ждало разочарование: Оксана все-таки умудрилась каким-то образом транспортировать хромоножку. Осталось только понять, куда Гринёва вывезла Лизавету. На чем — это уже второй вопрос.

— Ладно, проверим дом, — я развернулся и зашагал домой.

По дороге здоровался с односельчанами, замечая, как при виде меня и молодухи, и женщины в возрасте улыбаются: кто ехидно, кто сочувствующе. Стоило мне пройти мимо двора, как соседки начинали друг другу что-то говорить. Похоже, мнение села разделилось на два лагеря: одна половина женского населения меня осуждала, вторая яростно защищала, судя по эмоциям некоторых собеседниц.

— А куда это вы идете, Егор Александрович? — пропел кто-то мягким грудным голосом.

— Добрый день, Лидия Сергеевна, — вежливо ответил школьному библиотекарю.

«Спрашивается, каким ветром товарища Бубенцову занесло в наши края, если проживает она на другом конце села? Ну, предположим, в гости к подруге заглянула. Интересно, к Степаниде или к Беспаловой? Хотя, почему именно к ним? Других дам, что ли на квартале мало?» — все эти мысли табуном пронеслись в моей голове.

Вежливо улыбнулся и хотел было пойти дальше, но не тут-то было. Лидия Сергеевна, что называется, заступила дорогу своей… хм… перегородила проход пышным бюстом и ласково улыбнулась.

«Ну, началось», — с досадой подумал я, вслух же произнес:

— Вы что-то хотели?

— А вот скажите мне, Егор Александрович, — сдерживая нетерпение, начала Лидия Сергеевна. — Кто это к вам в гости пожаловал?

— Не хотел бы показаться грубым, уважаемая Лилия Сергеевна, — очень вежливо улыбнулся я, глядя на библиотекаршу. — Но каким боком вас это касается?

Бубенцова недовольно поджала губы, но тут же растянула их в ласковой улыбке.

— Общественность переживает, Егор Александрович, — прояснила позицию библиотекарь.

— И по какому поводу? — равнодушно уточнил я.

— По поводу вашего морально облика, — замогильным голосом выдала Лидия Сергеевна.

— Это с какой радости? — опешил я

— Ну сами посудите, Егор Александрович, — Бубенцова доверительно ухватила меня под руку. — Вы позволите, я немного с вами пройдусь?

— Да куда ж вас денешь-то, — буркнул я, но библиотекарь сделала вид, что не заметила моего недовольства.

— Так вот, Егор Александрович. Допускаю, что у вас в Москве более вольные нравы, но на селе, сами понимаете, — Лилия Сергеевна многозначительно заглянул мне в глаза.

— Не понимаю, — отрезал я, ускоряя шаг.

— Ах, Егор Александрович — воскликнула библиотекарь. — Ну как же! К вам приехала девушка, незамужняя девушка! — уточнил взволнованно Бубенцова. — И она живет у вас! — обвиняющим тоном завила библиотекарша.

— И что? — не поняла я.

— Как что? — всплеснула руками Бубенцова, выпуская меня из захвата. — Как что? А ваша репутация как педагога? Вы об этом подумали? Я уже не говорю о репутации вашей невесты!

— С чего вы взяли, что моя гостья — моя невеста? — уточнил я.

— Ну как же… — растерялась Бубенцова. — Об этом все говорят! — уверенно закончила через секунду.

— Кто — все? Я их знаю? — вежливо уточнил я, пристально глядя в глаза библиотекарши.

За стеклышками очков эти самые глаза нервно моргнули, затем забегали. Через минуту мучительных размышлений взгляд Бубенцовой снова остановился на мне.

— Егор Александрович! Это правда, что вы бросили в Москве… младенца? — вдруг нервно выпалила Лилия Сергеевна, поджала губы и уставилась на меня во все четыре глаза.

— Что? — от неожиданного обвинения я аж поперхнулся, хватанув воздуха не в то горло. — Кто вам сказал такую чушь?

— Ну как же… — снова растерялась библиотекарь. — Все говорят… общественность волнуется… родители… ваша репутация… — залепетала Бубенцова.

— Товарищ Бубенцова, уважаемая Лидия Сергеевна, — аккуратно отцепляя женские пальцы от своего рукава, проникновенно начал я.

Пальцы не желали отцепляться, я плюнул и оставил их в покое. Сама отцепиться, ну или дерну погрубее, когда закончим это бредовый разговор.

— Уважаемая Лидия Сергеевна, — повторил я. — Кто вас уполномочил вести со мной беседы подобного рода? Товарищ Свиридов, или быть может парторг товарищ Дедешко? А может и вовсе пришло распоряжение из отдела образования от самой товарища Григорян? — высказался я и замолчал, ожидая ответа.

Как я и предполагал, от моей прямоты на грани наглости и грубости, Лидия Сергеевна растерялась, захлопала ресницами и выпустила мой рукав из захвата.

— Но… как же… общественность волнуется… товарищи обязаны знать, какой образ жизни ведет человек, учитель! — воскликнула с пафосом библиотекарь. — Родители доверяют вам своих детей! Они вправе понимать, какой человек учит их детей. Учитель — это ведь как второй родитель! — наставительно задрав вверх указательный палец, выдала Лидия Сергеевна.

— Лидия Сергеевна, — мягко начал я. — Передайте своей общественности, что моя личная жизнь ее не касается. Совсем, — я помолчал, давай библиотекарю возможность переварить мою реплику. Когда я решу жениться, или обрету невесту, или у меня родится сын, а может еще что-то изменится в моей жизни, официально, согласно актам гражданского состояния советского человека, торжественно клянусь и обещаю, общественность узнает об этом первой, — заверил я.

С этими словами я вежливо, но решительно отцепил пальцы библиотекарши теперь уже от моей куртки. Затем обогнул растерявшуюся Бубенцову и нырнул в свою калитку.

— Но, Егор Александрович! Общественность… репутация… — залепетала мне в спину Лилия Сергеевна.

— До свидания, Лилия Сергеевна, — не оборачиваясь, громко попрощался я. — Увидимся в понедельник!

Я скрылся за углом собственного дома, зашел на крыльцо и шумно выдохнул.

— Общественность, как же, — хмыкнул я. — Местные сплетницы не выдержали и отправили тяжелую артиллерию на разведку. Хотя, пожалуй, на тяжелую Бубенцова не тянет. Тяжелая в магазине за прилавком стоит, — протянул я, доставая из кармана ключи от дома. — Это что же теперь, и за хлебушком не сходить? Живым из пыточной не выпустят, пока не признаюсь во всех грехах? — проворчал себе под нос, качая головой. — Не понял, — удивился, когда сообразил, что ключ не желает проворачиваться в замочной скважине по той простой причине, что дверь в дом оказалась незапертой.

Глава 6

Я тихо толкнул дверь, замерев на пороге, прислушался. Ни в сенцах, ни на кухне никого не было, из комнаты вроде тоже никаких звуков не доносилось.

— Есть кто живой? — негромко позвал я. Может, Оксана все-таки каким-то образом доставила Лизавету ко мне, и Баринова ото всех переживаний заснула? Но откуда у Гриневой ключ?

— Хозяева, — позвал я чуть громче, переступил порог собственного дома, не разуваясь, прошел в комнату. — Ау…

— Ты чегой-то орешь? Какие-такие хозяева? А ты тогда кто, Ляксандрыч? Вроде выпил маненько, а у тя гляди-ка, разум замутился, — раздался за моей спиной голос Митрича.

— Ляксандрыч, чегой-то с тобой приключилось? Водички может? А? — заботливо забормотал дядь Вася, выходя из-за занавески, где у меня располагался санузел.

Я медленно развернулся, не теряя бдительности.

— Василий Дмитриевич, вы как тут? — поинтересовался обычным голосом.

— Да нормально. Чего со мной станется? — удивился Митрич. — Ты сам как? Кого зовешь? Никак хозяйку новую? — прищурился Беспалов. — Так нету ее, я проверил.

— Так это вы дверь отперли? — догадался я.

— Ну, есть такое дело, — смутился дядь Вася, виновато опустив глаза. — Ты того… не серчай, Ляксандрыч… но тут, понимаешь, такое дело… — Митрич вздохнул, покрутил головой, словно ему давил ворот рубахи, стащил с головы картуз, сжал его в руках. — Ну вопчем… ситуация однако… веревка мне понадобилась… вот позарез… хушь режь, а надо… Так бы я и ни-ни, дождался… — заверил дядь Вася, преданно глядя мне в глаза. — Домой, сам понимаешь, не с руки… Маня… Строгая она у меня… жена моя, Мария Федоровна, она это… того самого… — Митрич запутался в показаниях.

— Домой загонит, — подсказал я.

— Ну да, эт самое, верно говоришь… — закивал мужичок.

— И накажет, — пряча улыбку, подлил я масла в огонь.

— Ну да, ну да… — продолжая кивать, забормотал Митрич, потом до него дошло, что я сказал.

Дядь Вася вскинул голову, хотел было возмутиться, но заметил, что я улыбаюсь, растерянно захлопал глазами, покачал головой и неожиданно смутился окончательно, вместо того, чтобы рассмеяться.

— Ну… Ляксандрыч, ну ты… хе-хе… что тут скажешь уел… есть маненько… — проворчал Митрич, смущенно улыбаясь.

— Вот тут не понял, — и настал мой черед удивляться. — Есть что?

— Женишься — поймешь! — отрезал дядь Вася, решительно натянул картуз на макушку, уставился на меня вопросительным взглядом. — Так это… веревку-то выдашь? Помнится, на печку кидали… — напомнил дядь Вася. — Хорошая веревка, добротная… главное, крепкая… сортир-то завалили с одного тырка…

— Так, стоп, — я на секунду замолчал, переваривая информацию. — Дверь в мой дом вы открыли, верно дядь Вась?

— Ну… так-то да… — робко улыбнулся дядь Вася. — Ты того, не серчай, говорю, Ляксандрыч… Ситуация, понимаешь. того самого… Ничего такого… Домой не с руки, говорю жеж, Маня там… А мне веревка ну во как нужна… ну просто позарез, — Митрич провел по горлу ребром ладони. — Тут, Ляксандрыч, вопрос жизни и смерти. Понимаешь? — дядь Вася уставился на меня с тревогой во взгляде.

— Веревку выдам, — пообещал я.

Беспалов обрадовался, но я продолжил допрос.

— Только сначала ответьте: откуда у вас ключи от моего дома? И у кого еще имеются? Вторую партию мне никто не давал. Они все время у вас были?

Митрич смущенно переступил с ноги на ногу, снова стянул шапку, потеребил ее в руках, опять напялил на макушку, поднял виноватые глаза и проворчал:

— Дык я это… может потом, а? Веревку бы мне…

— Василий Дмитриевич, — непреклонно произнес я. — Откуда у вас ключи от моего дома?

— Ну ладно, ладно… заладил… — буркнул дядь Вася, вздохнул и выдал. — Больше-то ни у кого и нет… я-то случайно вспомнил… кабы не приспичило… веревку надо… — жалобно закончил Митрич, зыркнув на меня, но понял, пока не расскажет всего, веревку не получит, и заторопился договорить. — Вспомнил я… что покойная Таисия запасную пару Мане моей давала… Ну и… отыскал в сарайке-то… Маня, она у меня баба хозяйственная, ничего не выкидывает… ключики-то в коробочку жестянку прибрала и в сарайку, на полочку… там я и их и нашарил… Так дашь веревку-то? — едва закончив рассказ, выпалил Митрич.

— Ключи, — я протянул ладонь.

— Так на столе, — с легкой обидой в голосе буркнул Митрич.

Я развернулся, прошел в кухню, взял вторую связку ключей. Их почему-то оказалось аж три штуки на кольце. Один точно от дома, второй похоже от дверей сарая, а вот третий непонятно что отмыкал. Маленький, как от ящичка какого-то или от шкафа. Ладно, потом разберусь. Шагнул к печке, порылся, достал верёвку, вернулся на порог.

— Теперь рассказывайте, зачем вам веревка понадобилась? — строго велел я, глядя в упор на дядь Васю.

Беспалов раскрыл было рот, чтобы возмутиться, потом закрыл, отвел глаза. Снова стянул шапку с головы, замялся.

— Рассказывайте, дядь Вась, рассказывайте, — смягчившись, настойчиво потребовал я.

Отчего-то вспомнился рассказ Григория о том, как двое товарищей, Митрич и Борода, на спор по пластунски переползали поле.

— Что учудили в этот раз? — подтолкнул соседа к откровению.

Митрич удивленно вскинул брови, вздохнул и выдал:

— Так это… Григорич в колодец свалился… Доставать надобно…

— В колодец? — ошарашенно переспросил я. — Глубокий?

— Ну… метров десять будет, — непонятно от чего прибодрившись, выпалил дядь Вася.

— Десять? — я едва не схватился за голову. — Он хоть живой?

— Ну, может, не десять…поменьше… — подумав, признался дядь Вася.

— Завхоз живой? — требовательно спросил у соседа.

— Да живой… чего ему сделается… — меланхолично заметил Митрич.

— Колодец глубокий?

— Ну… хороший такой колодец… внушительный… будет… когда докопают…

— Сколько?

— Чего сколько? Так-то это… бесплатно… колхоз делает… — удивился дядь Вася.

— Глубина сколько метров? — сдержано уточнил я.

— Ну, метров шесть… или пять…

— Так шесть или пять? — допытывался я.

— Ну… пожалуй… поменьше все жеж будет… копать только начали… Метра три-четыре, не больше… — признался все-таки дядь Вася, большой любитель преувеличений.

— И то хлеб, — буркнул я.

— С водой? — уточнил я.

— Не… пустой… не успели… говорю жеж, недоделанный колодец-от… бросили покуда, паразиты… вот Борода и… того… поскользнулся Григорич, ага… — пояснил Митрич, глядя на меня честнейшим взором.

— Или на спор? — небрежно бросил я, вешая веревку на плечо, подумал, прихватил вторую, покороче, на всякий случая. После чего запер двери и приказал. — Показывайте.

— Чего? — растерялся Митрич.

— Идти куда, спрашиваю, — пояснил я. — Идемте, Василий Дмитриевич, спасать товарища завхоза. Как же мы без него.

— Ну да, ну да… верно ты это, Ляксандрыч… правильно… — засуетился дядь Вася, скатываясь к крыльца. — Тут оно недалече… Ляксандрыч… ты это… вот спасибочки… вот удружил… а я-то голову ломал, кого на помощь-от позвать… чтобы значитца… никто никому… а то Маня… Она того этого… — бормотал Митрич, уводя меня куда-т на задний двор, в огороды.

— Василий Дмитриевич, мы хоть правильно идем? — с сомнением в голосе поинтересовался у соседа.

— Так огородами… огородами веду, Егорушка, — засуетился дядь Вася. — Так-то оно надежней… ежели увидит кто. Стыда не оберемся… засмеют… — забормотал тихонько Митрич. — А так огородами пройдем… никто и не увидит… туда за околицу можно и бережком, и за дворами… Тропиночка там протоптанная… никто и не приметит…

— Понял, огородами так огородами, — покладисто согласился я. — В колодце Степан Григорьевич как оказался? На спор или правда поскользнулся? — закинул удочку.

Митрич оглянулся через плечо, захлопал глазами, покачал головой.

— От ведь упрямый ты человек, Ляксандрыч… Никак Гришка проболтался? — фыркнул себе под нос. — Ну… случайно вышло-то… поспорили маненько… с кем не бывает…

— А на что спорили? — поинтересовался я.

— Так это… на конфеты, — окончательно смутился Василий Дмитриевич, покосившись на меня, проверяя, издеваюсь, или нет.

Честно говоря, я настолько опешил от предмета спора, что не знал: смеяться или плакать? Или от души выругаться.

— На… какие? — только и смог выдохнуть я, чтобы не заржать.

— Так это… — расплылся в улыбке Митрич. — На «Птичье молоко»… — мечтательно выдал дядь Вася.

— На «Птичье молоко»? — еще больше опешил я. — Это шутка такая? — осторожно уточнил я.

— Много ты понимаешь, — нахохлился дядь Вася, продолжая шагать в направлении колодца. — Это тебе не хухры-мухры… Это… — Митрич завертел головой, зажмурившись то ли от собственных фантазий, то ли от предвкушения выигрыша, я так и не опередил. — Тут, Ляксандрыч, понимаешь, какое дело… молоко-то жуть какое вкусное, птичье-то… Вопрос, конечно, отдельный, птицу доят или другое чего… — задумчиво пробормотал сосед. — Но ведь не достать, зараза… — плечи дядь Васи огорченно поникли. — Их же, понимаешь, только наладили на производство… В Москве, говорят, и то не достать.

— Ничего особенного, конфеты как конфеты, — брякнул я, не подумав, и тут же торопливо добавил. — Вы где успели попробовать? — осторожно поинтересовался, стараясь не выдать своего непонимания.

Ну, конфеты и конфеты. Этих конфет как того гуталина Или я чего-то не понимаю? Мне вот в детстве «Птичье молоко» тоже казалось чем-то особенным. Все мы с пацанами нянечку нашу в детдоме пытали: каких птиц доят, чтобы молоко-то на конфеты получить. Вовка Минюков уверял, что вывели новую породу. Скрестили, значит, козлодоя с коровой, вот и получили короводойку, она-то и даёт птичье молоко. Вовке мы верили, он был умный, много книжек читал. Каждый раз мы с пацанами слушали очередную версию, раскрыв рты от удивления. Еще и нянька придумывала невероятности. И каждый раз мы с пацанами потом спорили, врет или не врет. И кто правду говорит: Вовка или Митофановна?

— Много ты понимаешь, — обиженно буркнул Митрич. — Конфеты как конфеты! — ехидно передразнил меня сосед. — Это ж достижение! — дядь Вася задрал кверху указательный палец.

— Чего? — обалдел я.

— Достижение, говорю, народного хозяйства! — подтвердил Беспалов, пробираясь через кусты.

Я полез вслед за ним.

— Долго еще?

— Почти пришли, — заверил дядь Вася. — Тут, понимаешь, гордость страны перед мировой общественностью. А он «конфе-е-еты».

Услышав слово «общественность» я аж плечами передернул.

— Угу… и что с ними не так?

— С кем? — не сообразил дядь Вася.

— С конфетами, — уточнил я.

— Все так, ты чего, Ляксандрыч? Газеты не читаешь? Это ты зря! — с укоризной выдал Митрич. — Это ж новые конфеты-то! Вкуснющие… Наши-то молодцы, министр вона с заграницы привез идею-то, говорит, догнать и, значитца, чтобы лучше всех.

— И как? — полюбопытствовал я.

— А так! — Митрич гордо задрал подбородок. — Наши взяли и наше придумали, советское, да получше, стало быть, чем ихнее, капиталистическое.

Митрич снова зажмурился, на это раз стало совершенно ясно, от восторга и предвкушения. — Маня как-то приносила конфетку одну, угостили ее… а она мне принесла… — доверительно сообщил дядь Вася. — Знает Манюня моя, сластена я… что твой медведь. Токма медведь он по меду больше… а я вот по конфетам… Ну и пряники сильно уважаю… Пришли…

Дядь Вася внезапно остановился.

— Да чтоб… — начал я, но вовремя замолчал, не выругался.

— Где колодец-то?

Оглядевшись по сторонам, поинтересовался я. Мы вышли к околице, на другой конец села. К дороге, что уходила в сторону того самого колхоза, которому мы все дружно помогали не так давно.

— Так вот жеж, — с готовностью махнул дядь Вася куда-то себе под ноги и отодвинулся.

— Григорич, что ты там, как оно? Живой? — с неприкрытой тревогой в голосе крикнул Митрич куда-то себе под ноги.

— Не дождёшься, старый хрыч, — откуда-то из-под земли раздался знакомый голос.

— Степан Григорьевич, с вами все в порядке? — задал я наиглупейший киношный вопрос. Оно конечно, человек в яме, какой уж тут порядок.

— Переломов, ушибов нет? — уточнил я. Этот вопрос более актуальный.

— Ты кого притащил, старый пень? А? — рявкнул снизу Борода.

Ну, раз рычит, значит, точно все в порядке, ничего не поломал.

— Так это… помощь… — выпалил Митрич. — Я ж тебя, старого борова, один не вытащу… Отъелся ты на казенных харчах, Григорич… как есть отъелся… Раньше-от жилистый был, что твоя жердь… а нынче вона… жирком оброс…

— Митрич, не гунди, — раздалось глухое ворчание из дыры в земле.

— Дак я правду-то… чего возмущаться… Ляксандрыч, ну что… делать чего будем? — тут же обернулся ко мне дядь Вася. — Веревку скидывай Григоричу… тащить будем…

— Посмотрим, — спокойно выдал я, подходя ближе к колодцу. — Степан Григорьевич, сейчас опору для веревки найдем, привяжем, и скинем вам второй конец. Начнем по тихой травить… — выдал я инструкцию, попутно оглядываясь по сторонам в поисках крепкого деревца. — Вы сможете выбраться? Или сделать сидушку?

В последний момент я вспомни, что у Бороды старшего проблема с ногой. Сумеет ли он забраться наверх, с помощью ног? Или придется поднимать своими силами.

— Сами справимся… людей потревожил… — недовольно отозвался Борода.

— Товарищ Борода, ответьте, — настойчиво потребовал я.

— Выберусь… чего уж… — буркнул громко завхоз. — Не из такой задницы выбирался.

— Хорошо, — кивнул я в ответ. — Тогда ждите, как справимся, скомандуем.

— Угу… — недовольно угукнули снизу.

Похоже, старый фронтовик не по-детски смутился. От того ли, что я стал свидетелем их мужской шалости, не сказать — дурости. Или потому, что молодость осталась за спиной, теперь без помощи из ямины не выбраться, силы не те.

— Вона, Ляксандрыч, вона деревце-то…- Митрич замахал руками, привлекая мое внимание.

— Вижу, спасибо, — я на глазок прикинул, хватит ли веревки. Или вязать вторую. По идее, должно хватить.

На пару с дядь Васей мы обмотали ствол дерева, завязали крепким узлом, потихоньку разматывая, дошли до ямы, вырытой под колодец.

— Степан Григорьевич, сейчас я брошу конец к вам. Ловите, — крикнул я.

— Готово! — раздался ответный возглас.

— Теперь обвяжите вокруг груди, — проложил командовать.

— Готово.

— А теперь мы потихоньку начнем вас поднимать, ваша задача работать ногами. Если что, кричите. Станет трудно, не молчите! Будем думать другой способ. Договорились?

После короткого молчания Борода все-таки неохотно согласился.

— Ну, начали! — скомандовал я и мы вдвоем с Митричем ухватились за веревку.

Глава 7

Быстро вытянуть Степана Григорьевича не получилось. Все-таки отсутствие ноги сильно сказывалось на ловкости. К тому же, чувствуя себя беспомощным, завхоз злился и сам себе портил успешный подъем. Несколько раз Борода едва не сорвался. Если бы я не настоял на том, чтобы завхоз обвязался веревкой вокруг грудины, Степан Григорьевич выкарабкался бы на свет божий с дополнительной травмой. А так удалось избежать переломов и ушибов. Ну, почти, главное, обошлось без растяжений и даже без повреждения спины.

Пару раз наш отважный вынужденный альпинист повисал, что называется, над пропастью. Приходилось потихоньку опускать Степана Григорьевича вниз и начинать все заново.

Сложное это занятие — тащить из колодца старого упрямого бойца. Вытаскивать из болота бегемота и то проще, как по мне. Бегемот хотя бы не сопротивляется и не злится, инстинктивно понимает, что ему хотят помочь. Завхоз, конечно, тоже понимал, что мы с Митричем проводим спасательные работы по вызволенною его тушки из ямы, но вот пострадавшее самолюбие Бороды отказывалось признавать, что без помощи извне на поверхность не выбраться.

В конце концов, над краем будущего колодца показалась макушка Степана Григорьевича.

— Ох, ты, Ляксандрыч, глянь-ка, выполз, родимый! — радостно охнул Митрич и едва не выпустил из рук веревку, желая утереть лоб.

— Держать! — рявкнул я, посильнее упираясь ногами в землю.

Пару раз дядь Вася выходил из-под контроля и товарищ Борода по нашей вине съезжал вниз.

— Ах ты, ешкин матрёшкин! — испугался Митрич, крепче натягивая веревку. — Ну ты и боров, Григорич, — пошутил в адрес товарища Беспалов, демонстративно покряхтывая. — Почитай, тонну тянем!

— Митрич! Убью! — сердито просипел Степан Григорьевич, цепляясь одной рукой за остатки травы вокруг ямы, хватаясь за землю, упираясь локтями, чтобы подтянуться.

— Василь Дмитрич, перебирайтесь поближе, помогите… — велел я, потихоньку подтягивая завхоза, заодно и приближаясь к нему.

— Удержитесь один? Я руку подам, — уточнил я, видя, что Митрич не понял, чего от него требуется.

— Дык это… удержу, чего ж не удержать… он хошь и боров, но такой себе… в меру упитанный, — схохмил Василий Дмитриевич.

Вот ведь человек, в любой ситуации шутку вкрутит. Уверен, помирать будет, так смерть вперед него косточки откинет от смеха.

— Давай, Егорка, держу, — прокряхтел Митрич, пятками зарываясь в мягкую землю и чуть отклоняясь назад, чтобы удержать товарища на краю.

— Дядь Вася, я не бросаю, держу с вами, — заверил Митрича, по быстрому перебираясь к колодцу. — Степан Григорьевич, давайте руку.

Возле колодца я опустился на колени и протянул завхозу ладонь.

— Держите, ну… — требовательно велел я.

Борода зыркнул на меня из-под насупленных бровей, стиснул зубы, желваки заиграли, выражая внутреннюю борьбу фронтовика. Но все-таки разум взял верх над самолюбием и завхоз протянул мне свою ладонь.

Я крепко ухватил мужичка за руку, попробовал подтянуть.

— Нет, так дело не пойдет. Держитесь, я сейчас, — предупредил я Бороду. — Ну-ка, давайте я вас подмышки перехвачу и подтяну. Ногу закинуть сможете?

— Смогу, — пропыхтел сердито Степан Григорьевич. — Отойди, я сам… — проворчал завхоз.

— Ну, пробуйте, я подстрахую, — согласился с гордым фронтовиком, отпустил его руку, но продолжал контролировать процесс.

Борода широко раскинул локти по краю, одним сильным рывком подтянулся и наполовину вылез из ямы. Я тут же подхватил его за плечи, чтобы завхоз не съехал обратно в колодец.

— Дядь Вася, подтяните слеганца! — крикнул, не оглядываясь назад.

— Держу, тяну! — заверил нас Беспалов. — Ох, и тяжелый ты Григорич.

— Чтоб тебя… — буркнул зло завхоз себе под нос, переваливаясь через край.

— Почти достали… — прокомментировал я нашу возню для Митрича, который все еще держал веревку. — Вы как?

— Жить буду, — проворчал завхоз, приподнявшись на локтях.

— Помочь? — поинтересовался на всякий случай.

— Сам, — отрезал Борода, подтянулся на локтях и окончательно вытащил себя из ямы. И от всей души выругался, я аж заслушался.

— Ну, ты, Григорич, молоток! — восхищённо присвистнул дядь Вася, когда товарищ перестал ругаться.

— Ну что, когда долг-то отдавать будешь? А? Проиграл — плати, — съехидничал Василий Дмитриевич.

В ответ Степан Григорьевич загнул очередную руладу на чисто русском народном языке, и, что характерно, ни разу не повторился. Вот что значит мастерство.

Я не встревал в разговор двух старинных товарищей. Молча ждал, когда они наговорятся.

— Степан Григорьевич, держите, — протянул завхозу руку, сообразив, что ему сложно подняться в полный рост, протез мешает. И на колени не встанешь, и опоры никакой рукам нет повыше, чтобы подняться самому.

Борода сердито зыркнул в мою сторону, но руку все-таки принял, тяжело оперся и одним рваным рывком поднялся на ноги, покачнулся, но удержался на ногах.

В этот момент Митрич бросил веревку и подошел к нам. Я страховал завхоза, чтобы он не опрокинулся назад. Ежели теперь упадет в яму, то или шею, или спину сломает.

— Товарищи, давайте отойдем от ямы подальше, — со всей вежливостью предложил я.

— И то верно, слышь, Григорич? Топай сюды, неровен час, снова чертыхнешься, — хохотнул Митрич.

— Ох, Васька, пороть тебя был некому, то ты такой дурной и есть. Ты гляди, дотрындишься, не посмотрю, что дружим столько лет, накостыляю по шее, — выдохнул Степан Григорьевич, отходя от ямы.

— А и накостыляй. Помнишь, как тогда, у реки? А? за Стешку-то дралися. А она взяла и Кольку выбрала, ехидна.

— Дурак ты, и шутки у тебя дурацкие, — сплюнул завхоз, покачав головой. — Как был пустомеля, так и остался.

— Ка-а-а-ки-и-им я-а-а бы-ы-ыл та-а-аки-и-им я и о-оста-а-ну-у-у-ся-а-а— … -неожиданно тонким голоском запел дядь Вася.

— Да чтоб тебя приподняло да треснуло! — выругался Степан Григорьевич. — От твоего скулежу комарье дохнет на лету. Ты давай еще, весь колхоз созови, вот уж народ-то повеселим, два старых дурня.

— Не, ну кто ж знал, что оно так выйдет, — закручинился Митрич.

— Вы мне можете сказать, как вы вообще в колодце попали? — вклинился я в любезную беседу двух товарищей.

Мужички разом на меня оглянулись, смутились, словно только сейчас сообразили, что находятся на поляне не одни. Демонстративно пожали плечами и сделали независимый вид, но так и не ответили на мой вопрос.

— Понятно, — покачал головой. — Ладно, раз с вами все в порядке, давайте по домам собираться. Провожу вас, а то мало ли что… После решите, что дальше делать: поле переползать или море выкапывать на спор… — не удержался и подколол старичков-разбойничков.

— Ну, ты, Ляксандрыч, я-а-а-зва, — протянул Митрич, покрутив головой. — Ты гляди-ка, а, Григорич? Как он нас? А? а все Гришка твой, растрепал за нас, паразит…

— Сами хороши, — буркнул завхоз, ухватился за веревку и принялся развязывать узел под грудью.

Я оставил двух спорщиков приводить себя в порядок и пошел к дереву, которое послужило нам опорой. Развязал свой узел и принялся наматывать на локоть, собирая веревку.

— Степан Григорьевич, бросайте, я смотаю, — крикнул завхозу, заметив, что тот справился с развязыванием.

— А все жеж вот ты мне скажи, Григорич, вот как так-то, а? Вот ты у нас человек уважаемый, учитель опять жеж, а ведешься, ну чисто пацаненок сопливый, — продолжал подначивать друга Митрич. — Ну, вот на кой-ляд ты в ямину эту полез, а? Чего доказать хотел?

— Дурак ты, Митрич, и шутки у тебя дурацкие, — смущенно хмыкнул Борода, косясь в мою сторону. — Не я это полез, понятно тебе.

— Не ты? — изумился дядь Вася. — А кто жеж? Я тут окромя тебя и меня, ну еще вона Ляксандрыча, никого и не наблюдаю. Ляксандрыч, ты мне вот скажи, кого мы из ямины-то тянули? А?

Я решил промолчать. Со старыми друзьями — это как с женатой долго парой, которая долго вместе: милые ранятся, только тешатся, а под раздачу попадают те, кто пытается их помирить. Пускай мужики сами разбираются, мое дело сторона: помог и ладно. Теперь главное этих спорщиков по домам развести, не то еще что-нибудь учудят. Чую, Гришаня уже умаялся батю по селу разыскивать.

— Во-от! — продолжал дурковать Митрич. — И Ляксандрыч говорит: нету тута никого, токма мы и есть.

— Бражка это твоя, вот чего, — буркнул Степан Григорьевич. — Говорил тебе, крепкая. Ты ж заладил: хо-оро-ошая, легонькая. Вот тебе и легонькая! Говорил же, неча вторую брать. По чуть-чуть, по чуть-чуть, — передразнил Борода явно дядь Васю.

— Ну… — теперь смутился уже Беспалов. — Не рассчитал, это да, виноват… малость крепкая оказалась. Бутылки перепутал… так Маня жеж сбила… едва не застукала… вот и схватил первую… запамятовал… — дядь Вася огорченно махнул рукой. — То ладно… Ты-то как? — неожиданно поинтересовался Митрич озабоченным голосом. — Вроде целехонек… Нога-то как? — скрывая тревогу, уточнил Митрич, глядя на товарища.

— Цела, то ей сделается деревяшке, — скривился завхоз. — Непутевый ты, Митрич, верно тебе Маня-то всю жизнь твердит: до седых волос дожил, а ума не нажил. Все тебе хаханьки да шутаньки. И я, старый дурак, каждый раз ведусь… э-эх… — Борода махнул рукой, шагнул в сторону, чтобы поднять шапку, валяющуюся на траве.

Нога его поехала в сторону, завхоз начал заваливаться назад. Яма, конечно была вроде бы далеко, но я инстинктивно рванул вперед, надеясь удержать Степана Григорьевича от падения.

Митрич охнул, дернулся к другу, попытался ухватить завхоза за полы пиджака, но промахнулся.

Степан Григорьевич пытался удержать равновесие, шатнулся вперед, в последний момент дядь Вася умудрился ухватить товарища за рукав и остановить падение. Но тут Митрич наступил на веревку, нога поехала, Беспалов взмахнул руками, выпустил рукав завхоза, и начал падать.

Я успел подскочить и даже сумел остановить падение. Но Митрич умудрился запутаться ногами в веревке, отчего начал завалиться на меня. Мы пошатнулись, я крепко обхватил Беспалова за плечи, чтобы устоять и его удержать. Все бы хорошо, только моя нога наступила на чертову веревку, попала в петлю, ботинок скользнул, нога поехала по траве в сторону. Дядь Вася дернулся вперед, вырываясь из моего захвата. Я же благополучно разжал руки, взмахнул, желая удержать равновесие, но не сумел и опрокинулся на спину.

Последнее, что увидел перед тем, как темнота поглотила меня, пронзительно-синее осеннее небо, по которому плыли белые облака.

Однако, осень…

* * *

— Я не понимаю, куда подевался Егор, — капризно ныла Лизавета, сидя на больничной койке в фельдшерско-акушерском пункте. — Он же обещал вернуться в пять часов и забрать меня. Где он?

— Раз обещал, придет, — в десятый наверное, раз, повторяла Оксана Игоревна надоедливой пациентке.

«И зачем я только предложила Егору посидеть с ней? — тоскливо думала Оксана, украдкой поглядывая на часы на стене. — Как он с ней встречался? Как он вообще мог полюбить эту… девушку? Она же… невыносима!»

Гринева склонила голову над бумагами, застыдившись собственных мыслей.

За несколько часов, что Лизавета Баринова находилась в сельском лазарете, она успела до печенок достать интеллигентную спокойную и рассудительную Оксану Игоревну, которая на своем коротком медицинском веку успела повидать всяких пациентов. Но таких капризуль и надоед фельдшерица встречала впервые.

«Это потому что она из столицы, — потихоньку вздыхая, размышляла Гринева, заполняя рабочие документы. — В сельских больницах в глубинке люди добрее и уважительней. И к врачам по-другому относятся. Слушаются, не канючат. Хотя и бывает сложно донести до пациентов свет прогрессивной медицины. Вон, взять того же Василия Дмитриевича… барсучий жир… настойка… надо же».

Гринева улыбнулась, покачала головой и снова посмотрела на часы.

«А и правда, куда запропастился Егор?»

Девушка нахмурилась, кинула взгляд за окошко. До сумерек оставалось еще прилично времени, но чувствовалось, что за окном не лето. Осенний денек плавно перетекал в вечер, холодели краски на небе, тени становились глубже. Оксана невольно залюбовалась деревом, что росло под окнами фельдшерского пункта. Листь только-только окрасились в багрянец, отливали по краям золотом, в серединках еще посверкивали изумрудом остатки летней роскоши.

— У вас тут так всегда людно по воскресеньям?

Из мечтаний Оксану вывал капризный голос пациентки.

— Что? — переспросила Гринева, возвращаясь из собственных рассеянных мыслей обратно в медицинский кабинет.

— Что это за люди? Они что, слепые? — продолжала возмущаться Лизавета.

— Почему же? Все зрячие, — удивилась Гринева, разворачиваясь к Бариновой.

Лиза восседала на кровати, обложившись двумя подушками, вытянув ногу. Капризно надув губы и картинно выгнул бровь, пациентка тыкала наманикюренным пальчиком куда-то в сторону выхода.

— Я даже отсюда вижу, что написано в объявлении: воскресенье — выходной день. Они что, читать не умеют? Весь день идут и идут!

— Увидели, что работаю, вот и идут, обычное дело, — пожала плечами Гринева, возвращаясь к своей работе.

Бывшая невеста Егора девушке ой как не понравилась: нахальная, капризная, невоспитанная лгунья.

«Бывшая ли? — мелькнула мысль, но Оксана старательно закопала ее поглубже. — Красивая, как картинка или как актриса…» — вздохнула фельдшерица, украдкой достала из ящика стала маленькое кругленькое зеркальце и быстро в него посмотрелась. Поправила прядку, выбившуюся из прически, снова вздохнула, убрала безделушка обратно в стол, поднялась, хотела потянуться, но передумал. Столичная гостья за словом в карман не лезла, правил вежливости отродясь не знала, каждое действие Гриневой ехидно комментировала. Ну ее, и так все настроение испортила вместе с выходным.

Оксана старательно сдерживала желание, недостойное доктора. Последние три часа фельдшерице очень хотелось напоить пациентку волшебным коктейлем: смешать в равных пропорциях снотворное и слабительное. Но — нельзя. Врачи не должны опускаться до уровня заболевших людей. Пациенты — люди не в себе, они в стрессе, порой ведут себя неадекватно, не соображают, что делают. Потом им становится стыдно, они даже извиняются.

Так убеждала себя Оксана, стараясь отключиться от голоса столичной гостьи, пронзительного как циркулярная пила. Правда, Гринева очень сомневаясь, что Баринова, когда придет в себя, извинится за свое некрасивое поведение.

«Вот ведь и таких любят… Интересно, за что Егор полюбил Лизавету? Неужели за капризы? Наверное, за красоту… Лиза очень красивая девушка… А потом что же случилось? Понял, что за красотой одни капризы, так и сбежал?» — Гринева печально вздохнула, снова вернувшись мыслями к взаимоотношениям Егора и Лизаветы,.

— В конце концов, это просто хамство какое-то! — воскликнула Лизавета, начиная очередной заход возмущений в адрес Егора. Но тут уже Оксана не выдержала, поднялась, решительно захлопнула журнал, который заполняла, повернулась к Бариновой и сурово отчеканила:

— Посидишь одна. Я пойду насчет машины договорюсь. Здесь тебя на ночь оставлять нельзя, это не больница. Поедем ко мне. Как Егор объявится, так и заберет тебя. Двери я замкну, не бойся, никто не войдет.

— Что? Но…

— Я скоро, — отрезала Оксана, не став выслушивать возражения, развернулась и вышла в коридор.

Внеплановые воскресные пациенты уже разошлись. Санитарка, тетя Глаша, Глафира Антоновна, тоже домой ушла. Она, как узнала, что докторша на работе, так и прибежала, побросав все домашние дела. Гриневой так и не удалось убедить Глафиру вернуться домой. Тетя Глаша отработала, как положено до пяти часов, и ушла. Теперь Оксана тоскливо размышляла, как быть. Получалось, санитарка отработала сверхурочно, и что с этим делать?

Выйдя из фельдшерского пункта, Гринёва постояла, подумала, глубоко вздохнула терпкий осенний воздух, зябко поежилась и пошла за помощью к единственному человеку, которого она более-менее знала в этом селе.

Глава 8

К вящему счастью фельдшерицы председатель Звениконь оказался дома. Иван Лукич внимательно выслушал Оксану Игоревну, посетовал, поохал, но в скором времени выгнал со двора потрёпанный уазик, усадил к него девушку и повез к фельдшерскому пункту.

Вместе Оксана и Иван Лукич загрузили в машину недовольную Лизавету, которая то возмущалась, то причитала, то охала, то ругалась на Егора. Водитель и пассажир стоически молчали. Хотя на физиономии Ивана Лукича явственно вырисовывалась: «Что за дурная деваха? С таким характером никто и замуж не возьмет». Где-то в глубине души Гринева была совершенно согласна с тайными мыслями председателя Звениконь.

— Куда теперь? — широким клетчатым платком утирая со лба пот, уточнил Звениконь, косясь на возмущенную девицу, которая по слухам, являлась невестой или даже женой нового учителя.

Познакомившись с дамочкой Иван Лукич сильно посочувствовал Егору Александровичу и поблагодарил и бога и партию за жену свою, спокойную и уравновешенную Наталья Юрьевну. Ругаться Наташенька Звениконь не любила, но смотрела всегда очень выразительно, так что и не захочешь, а с первого взгляда проймет.

«Ох, наплачемся мы с этой девахой. Кабы она Егора-то нашего обратно не сманила в Москву. Охохонюшки, а то ведь какой ладный союз-то вырисовывался: докторша и учитель, самая нужная и важная ячейка-то общества для села», — огорченно вздыхал про себя Иван Лукич, крутя баранку. Машина плавно скакала по сельской дороге по направлению к дому товарища Зверева.

— Куда везти-то, Оксана Игоревна, — уточнил Иван Лукич. — Гляжу, у учителя-то нашего свет в окошках-то не горит, да и лампочка на крыльце не светит. Похоже, дома его нету.

— Как это нет? — тут же всполошилась Лизавета на заднем сиденье. — Он что, совсем с ума сошел? — завелась Баринова с пол-оборота.

— Да погоди ты, — поморщилась Оксана. Гринева настолько устала за весь день выслушивать нытье и капризы Бариновой, что отбросила к вечеру всякий политес. — Мало ли что случилось, может, на работе задержали.

— Сегодня воскресенье! — еще больше взвилась Лиза.

— Ты, дамочка, вот чего, — рассудительным тоном заговорил Иван Лукич. — Ты не гоноши, Егор Александрович, значит, учитель. Детки у него, понимаешь? Вона вчера чего учудили. Оно, конечно, не гой, малышня начудила, но все одно — товарища Зверева краем-то зацепило, — Звениконь покачал головой.- Хорошо, все живы остались, а то не сносить бы нашим учителям-то головы. И директору, да. Может того, разбираются сегодня, в чем дело и как оно так вышло-то нехорошо.

— Что случилось? — тут же встала в стойку Лизавета.

— Ну, то ты у жениха своего спрашивай, мое дело маленькое, я в школьные дела не лезу, — отмахнулся Звениконь. — Так чего делаем, Оксана Игоревна? До вас везу? А то ведь Егор Александрович ключи-то забрал от нового дома. Может, туда ее? — махнул головой Иван Лукич.

— Кого ее? Меня? Куда это вы меня собрались отправлять! Везите меня к Егору! Немедленно! — возмутилась Лизавета.

— Да тише ты, заполошная, — поморщился председатель от резкого вопля. — Видишь, дома его нету. Ну, хочешь, на крыльце тебя оставим, сиди да жди, авось придет.

— Погодите, Иван Лукич, давайте я сбегаю, в окошко постучу. Вдруг Егор… Александрович уже дома… мало ли что… устал, уснул…

— И что, подзабыл про невесту свою? — засомневался Звениконь.

— Всякое бывает, — пожала плечами Оксана Игоревна, распахивая дверь уазика. — Задержался вот на работе, закрутился, домой пришел и спать рухнул… и забыл… — выпалила Гринева. — Схожу, гляну.

— Да как ты смеешь! — прошипела Лизавета с заднего сиденья. — Егор не мог про меня забыть! Ясно тебе⁈

— Не шуми, говорю, — прикрикнул Звениконь. — А то высажу и вертись, как хочешь. Я шумливых не люблю, голова от шуму болит. Целый день с людями, то одно, то другое, домой приходишь — тишины хочется, а тут ты… — пожаловался Иван Лукич и негромко буркнул себе под нос. — И откуда ты взялась-то на нашу голову…

— Да вы… вы… хам! — выпалила Лиза, выслушав отповедь председателя.

— Ну пуская хам, — покладисто согласился Звениконь. — Мы вашим столичным воспитаниям не обучены, это верно. Привыкли говорить, что думаем. Только машина-то моя, по всему выходит и правила в ней мои, как в дому моем. Сиди тихо, сейчас Оксана Игоревна в окошко-то постучит, тогда и будем решать, что с тобой, горемычной, делать.

Возле учительского забора показалась фельдшерица. Шла Оксана торопливо, то и дело оглядываясь на темные окна Егоровского дома.

— Ты гляди-ка, нету товарища Зверева, а ведь я говорил, — покачал головой Звениконь. — Вот ведь как выходит, стало быть, другая важность у Егора-то Александровича приключилась, получается, подзабыл он про тебя, девонька, — задумчиво протянул Иван Лукич, глядя на Гриневу, которая выходила со двора Зверева, растерянно крутя головой по сторонам. — Нет Егора-то, — повторил председатель. — Говоришь, в пять забрать обещался? Странное дело. Наш учитель-то никогда не опаздывает. Странное это дело. Ну да, ладно, будем тебя заселять. Негоже невесту товарища Зверева в ночь на улице оставлять.

— Заселите меня к Егору! — приказным тоном выпалила Баринова. — Немедленно!

— Ишь ты, шустрая какая, — хмыкнул председатель. — Да как же я тебя в чужой-то дом без спросу заселю? А? У меня и прав таки нету.

— Я — невеста Егора, имею право, — гордо вскинув голову, заявила Лизавета.

— Дык невеста, она ж ведь не жена. Кабы жена, то и ключи бы от дома имела. А так — гостья и есть гостья. Невеста ты ему или жена, то сами разбирайтесь. А ключей от его домишки у меня все одно нету. А ежели бы и были, все одно не подселил. Не положено.

— Нет его дома, — забираясь в уазик, расстроенным голосом отчиталась Гринева.

— Ты хорошо стучала? — перебила Лиза.

— Хорошо, во все окна стукнулась, в двери тарабанила. Тихо там, и темно. Может, случилось чего? — задумчиво протянула Оксана, с тревогой поглядывая на дом Зверева. — Егор в мастерски собирался, может, увлекся работой, про время забыл. Или произошла неприятность какая…

— Вот что я решил, девоньки. Значит так, Егорову невесту везем в новый дом.

— Да я хотела к себе забрать… — начала было Оксана, но председатель не дал ей договорить.

— Вам, Оксана Игоревна, надо хорошенько выспаться. Завтра на работу. А гостья товарища Зверева дамочка беспокойная, измучитесь с ней за ночь. А там дом — полная чаша, да и самостоятельная, как погляжу, поди, одна не пропадет-то. Мы ей там все удобства организуем, палочка гляжу, у нее имеется. До нужника доковыляет, недалеко там. Что покушать тоже сообразим, и пусть себе спит да отдыхает на здоровье. А там, глядишь, и Егор Александрович объявится, сам все порешает. Мы ему сейчас записочку организуем и в дверь засунем. А песик его, что же, тоже нету? — внезапно поинтересовался Иван Лукич.

— Щенок? Щенок дома, — пробормотала Оксана. — Голодный, наверное… надо ему покушать принести, и водички налить.

— Вот и правильно, вот и хорошо, — радостно заулыбался Звениконь. — Ну что, девоньки, едем.

— Погодите! Я не согласна! Я хочу остаться здесь! — возмутилась Лизавета.

Решая вопрос с ее заселением в какой-то новый дом ни Гринева, ни Звениконь мнения столичной гостьи не поинтересовались, что Баринову до крайности возмутило.

— А тут, как говорится, единогласно проголосовали, один воздержавшийся не в счет, — хохотнул председатель. — Выбор у тебя, девонька, не большой. Соглашайся, как я решил, или высажу тебя во дворе Егора Александровича, и сиди себе дожидайся хоть всю ночь. Мне с вами долго возиться не с руки, дома дел невпроворот.

— Я вам не девонька! — вспылила Лиза. — Меня зовут Елизавета Юрьевна Баринова.

— Да хоть Пушкин Александр Сергеевич, — согласно закивал Иван Лукич. — Мне все одно. Так что, высаживать тебя, или все ж таки сподручней в избе ночевать?

— Да вы… — от гнева Лизавета пошла красными пятнами, с минуту сверкала глазами, пытаясь что-то сказать, возмутиться аргументировать. Но взвесив все за и против смирилась с неизбежным.

Звениконь терпеливо поглядывал в зеркальце заднего вида, добродушно улыбался, дожидаясь, покуда столичная дамочка определялась со своими хотелками. Оксана Игоревна молчала сидела рядом, слушала, старательно пряча улыбку.

— Едем! — велела Баринова, сообразив, наконец, что выбора у нее нет.

Точнее, выбор-то есть, но из двух зол Лиза предпочла выбрать относительно лучший вариант и переночевать в комфортабельных условиях, а не торчать во дворе, дожидаясь запропастившегося Егора.

«Ну, только появись! Я тебе покажу, как меня бросать! Да я тебе такое устрою!» -рвала и метала про себя Лиза, вслух же повторила:

— Куда вы там хотели меня поселить, я согласна.

— Ну, вот и ладно, ну вот и правильно. На улице-то нынче ночевать холодно. А на вас вон куртеночка тонюсенькая, вовсе на пиджачок похожая. Замерзнете, заболеете, лечи вас потом. А у нас доктор-то одна-разъединственная, у нее и без простуды всякой делов хватает, — заботливо забормотал Иван Лукич, заводя уазик и трогаясь с места. — Ты, девонька, не переживай. Мы тебя сейчас заселим, Оксана Игоревна записочку напишет, мы ее Егору-то Александровичу в дверь и просунем. Он как придет домой, так и увидит и за тобой придет.

«Или не придет», — читалось в глазах председателя.

— Я сама напишу, — категоричным тоном объявила Баринова.

— Ну, сама так сама, — согласно закивала Иван Лукич, покосившись на Гриневу.

Фельдшерица кусала губы, чтобы не рассмеяться. Звениконь понятливо улыбнулся: «А то может и не сманит Егора-то. Ишь, как у докторши глаз-то сверкает на учителя. Эх, хорошая выйдет пара-то. Как бы эту вот спровадить, все ладком бы и срослось. А записочку я сам напишу, Оксана Игоревна приписочку сделает», — решил про себя председатель.

— Приехали, на выход, — затормозив возле нужного дома, велел Звениконь.

— Я сама не смогу, помогите, — капризно заявила Лизавета, дожидаясь, когда Оксана или Иван Лукич откроют ей двери и спустят на землю.

— Ох, ты, грехи мои тяжкие, — помогая Бариновой, крякнул Звениконь. — От вроде и худа ты, спасу нет, а все одно весу в тебе прилично. Как так-то, Оксана Игоревна? — полюбопытствовал Иван Лукич, не заметив, как Лиза сердито поджала губы в ответ на его реплику.

— Кость, наверное, тяжелая, — с самым серьезным выражением на лице подсказала Гринева, краем глаза наблюдая за реакцией Бариновой. Лизавета возмущенно фыркнула, но, к удивлению Оксаны, промолчала.

— Ну вот, девонька, принимай хоромы на одну ночь, — тоном радушного хозяина проворковал Звениконь, когда троица добралась, наконец, до крыльца и вошла в новый учительский дом.

— Почему на одну? — тут же нахмурилась Лизавета. — Ваша фельдшерица сказала постельный режим не меньше недели.

— Ну, то вы с Егором Александровичем уже сами разберётесь, неделя там или две. Как сам хозяин решит, так оно и правильно, — философски заметил Звениконь.– Ты садись, записочку-то пиши, а мы покуда с Оксаной Игоревной сообразим, чем тебя покормить-то на ночь. Чайку сообразишь, Оксаночка Игоревна? — обратился к Гриневой председатель.

— Соображу, — кивнула фельдшерица. — И картошечкой жареной поделюсь, и пирогом.

— Я жареную картошку не ем, — пренебрежительно фыркнула Баринова.

— Ну, то дело твое, — не дав Гриневой высказаться, добродушно проворчал Звениконь. — Хочешь — не хочешь, тут сама решай. Чем богаты, как говорится, тем и накормим. Разносолов столичных не держим, а решать все одно тебе, голодной спать или покушать. Ты неси, Оксаночка Игоревна, а я тут с гостьей дорогой побуду, подмогну постелю постелить.

— Я сама, — вспыхнула Лизавета.

— Сама, сама, — закивал Звениконь. — Вот тебе табуреточка, садись. Наволочку натягивать-то умеешь? Или не обучена? — полюбопытствовал Иван Лукич, склонив голову к плечу, разглядывая Лизавету, словно диковинное создание.

— Обучена, — процедила Баринова, схватила наволочку, подушку и принялась возиться с постельным бельем.

— Ну вот и ладно, вот и хорошо, — ласково пропел Звениконь. — А я покуда водички наберу, чайничек поставлю. Чайку-то вечером самое то попить, да с пирогом сладким… После спится хорошо да спокойно, никаких мыслей… Мы-то Егору Александровичу приданное ладное сообразили. И посудку собрали, и бельишко постельное… А то приехал учитель-то наш с одним чемоданчиком… хе-хе… Оно, конечно, споначалу встреча не задалась. Но да Егор Александрович человек хороший, понятливый, жаловаться не стал, терпеливо ждал-пождал, вот и дождался, справили ему хоромы, хоть завтра женись. А вы, значит, невеста ему будете или жена? — внезапно уточнил Иван Лукич.

Как не хотелось Лизавете ответить «жена», но не стала Баринова так нагло врать, промолчала.

— Ага, ну и то ладно, может, еще и сладится, назовет невестой и предложение сделает, — сочувственно забормотал Звениконь, грохоча на кухне посудой. — А мы вам свадебку организуем, как положено.

— Я и так его невеста, — громко отчеканила Лизавета. — И не надо нам никакой «свадебки», — передразнила Баринова председателя. И вообще, вы можете хоть немного помолчать, у меня от вас голова разболелась!

— Помолчать? А что же, и помолчать могу, кхе-кхе, — покладисто согласился Иван Лукич.

Смешок председателя взбесил Лизавету до неимоверности, Баринова стиснула зубы, чтобы не сорваться в жуткий некрасивый скандал.

«Как он может здесь жить среди ЭТИХ людей? КАК он мог променять Москву с театрами, с ее проспектами, с интеллигентной публикой на вот это все? Не понимаю! — злилась про себя Лизавета, застилая кровать хрусткой простыней. — Еще и докторша эта самозваная… — фыркнула Баринова, вспомнив про Оксану. — Глаз на моего Егора положила, тут даже и думать нечего. А вот перебьешься! Мой он! Был моим, и снова моим станет!» — мысленно, но очень самоуверенно заявила Лиза.

— Так это, подживем, увидим, — раздалось от двери. — Чайку-то будешь, девонька? — лучась улыбкой, предложил Иван Лукич.

'Я что это вслух сказала⁈ — ужаснулась Баринова, бессильно опустилась на табуретку, заливаясь краской стыда и гнева,

— Конечно, чайку! Вона ты бледненькая какая! Ножка-то болит? Ну, не переживай, Оксана Игоревна таблеточку даст, боль-то и успокоится. Эх, не догадались бабоньки наши Егору-то Александровичу мятки сушеной положить. Мятка она для нервов больно полезная. Нервы успокаивает. Я вот как на работе-то разпереживаюсь, разволнуюсь, домой-то прихожу, а моя Наташенька свет Юрьевна мятки-то мне и заварит с медком. Посижу, выпью чашечку-другую, так и мысли светлеют, и на душе хорошо. Я вот сейчас обустрою тебя, да и сгоняю домой за мяткой.

— Не надо мне вашей мяты! — заголосила Лизавета, совершенно вымотанная простодушной заботой Ивана Лукича. — Не люблю я мяту. У меня… у меня на нее аллергия! Вот!

Если Баринова решила, что после такого заявления Звениконь отстанет и даже замолчит, то ее надежды не оправдались.

— Ох, ты ж, беда-то какая, гляди-ка… — покачал головой Иван Лукич, постелил на стол возле окна чистое полотенце, выставил на него чашку, блюдце, вернулся на кухню, загремел чем-то. — Ты не переживай, девонька, Наташенька тебе хороший сбор из травок сообразит, — через несколько секунд раздался печальный голос председателя. — Зверобой и душица с ромашкой оно первое дело для успокоения, самое то. Вернусь, бывало, с района с совещания-то, начальство-то, бывает, хорошо за загривок потянет, а Наташенька мне чайку-то на травках заварит и все как рукой.

Довольный Звениконь появился в комнате с чайником. Хотел продолжить свои речи, но тут стукнула дверь в коридоре, через некоторое время на пороге появилась Оксана Игоревна с небольшой сковородой в одной руке, с коробкой сахара и пачкой чая в другой. Под мышкой у фельдшерицы торчала тетрадка. Из кармана выглядывал краешек газетного свертка.

— А вот и Оксаночка Игоревна, — обрадовался Иван Лукич. — Сейчас чайку попьем, записочку напишем и по домам. Я-то еще забегу на огонек, травок занесу. А так-то вы сами, красавицы. Оксана Игоревна, уж помогите гостье-то нашей, организуйте быт по-женски, так сказать.

Звениконь чуть смущенно улыбнулся и подмигнул Гриневой. Фельдшерица на секунду растерялась, пытаясь понять намек председателя, потом сообразила, что имел ввиду Иван Лукич.

— Все сделаю, Иван Лукич, не переживайте. Ну что, чаю? Или сначала записка? — расставив на столе еду, поинтересовалась у Лизаветы.

Полностью деморализованная Баринова сидела на стуле, совершенно не понимая, как она умудрилась оказаться в такой нелепой ситуации. А ведь все так хорошо начиналось. И газета эта с интервью, в котором про Егора упоминала инспекторша. Хорошо так упомянула. И разговор с отцом, в котором тот открытым текстом обозвал дочь родную дурой: упустила перспективного жениха, о котором нынче на совещании «сам» говорил.

При этом отец отчего-то совершенно запамятовал, как ругался на Зверева, когда тот принял решение уехать на отработку в глухое село. Как категорично потребовал у дочери «вычеркнуть из памяти и забыть неудачника», обозвал в первый раз «дурой», которая неспособна «ни хорошие нужные идеи самостоятельно реализовать, ни полезного для карьеры жениха удержать на привязи».

И вот на тебе: «Времена меняются, нужно держать нос по ветру и успевать предугадывать решения партии и новые веяния политики», — объявил дорогой папочка на срочном семейном совете. — Давай, Лизавете Юрьевна, приложи усилия, верни заблудшую овцу в идеологически правильное стойло, помоги прогрессу'. Организовал папенька Лизавете больничный, и отправил возвращать Егора.

Собственно, Баринова была даже не против. Егор всегда был талантлив, где-то даже гениален, ему прочили блестящее будущее. Если бы не ее случайный прокол, они бы уже поженились. Оба родителя помогли бы молодому дарованию с карьерным ростом, и случилась бы у Лизы жизнь, от которой она всегда мечтала. А теперь придется все начинать сначала. Неожиданным и неприятным открытием для Бариновой стала внезапная непокладистость Егора. Как-то чересчур быстро Зверев вышел из-под контроля. В представлениях Лизаветы, Егор должен страдать, а внезапный ее приезд, искреннее раскаяние и желание вернуться воспринять как подарок судьбы. А тут такая непонятная ситуация. Не иначе фельдшерица постаралась.

Лиза кинула злобный взгляд на Гриневу, которая разливала чай, нарезала пирог, но едва Иван Лукич глянул на Баринову, тут же мило улыбнулась и чуточку уставшим голосом, но вполне ласково произнесла:

— Чаю, пожалуй, можно выпить. Верно вы говорите, Иван Лукич, чай всегда нервы успокаивает. Особенно чай на травках, моя бабушка тоже травки всякие заваривает.

— Вот и ладно, вот и хорошо! — обрадовался Иван Лукич. — Ну, вы тут располагайтесь, хозяйничайте, а я тогда домой подскочу, у Наташеньку чайку возьму и обратно. Оксаночка Игоревна, уж вы не оставьте гостью дорогую, помогите по-свойски, — попросил Звениконь.

— Чем смогу помогу, не волнуйтесь, Иван Лукич, поезжайте спокойно, а мы пока записку напишем.

— И то верно, записка, — всплеснул руками председатель. — Справитесь? Или обождать?

— Справимся, — заверила фельдшерица, помогая Бариновой пересесть к столу. — Езжайте уже. Может, и за Егора что узнаете, а мы вас подождем с новостями.

— Верно, за Егора-то я едва не забыл, вот ведь голова садовая, — охнул Звениконь. — Не скучайте, девоньки. Мигом обернусь, — махнул рукой председатель и шустро исчез.

Хлопнула дверь, наступила долгожданная тишина. Баринова сдержано выдохнула. Придвинула к себе тетрадку, взяла ручку и принялась писать записку Егору, совершенно не обращая внимания на Гриневу.

Фельдшерица оплела пальцами чашку чая, утопила в горячем напитке улыбку и принялась размышлять, куда мог подеваться Егор. В то, что Зверев забыл про свою гостью и бросил ее на произвол судьбы, Оксана не верила. Значит, произошло что-то неправильное, может даже неприятное, что помешало Егору вовремя вернуться.

«Пусть только живым вернется, с остальным справимся», — мысленно попросила Оксана и принялась пить чая, время от времени поглядывая на Лизавету, которая строчила и строчила превращая коротенькую записку в полноценное письмо.

Глава 9

«За каким лешим я вчера так нажрался? Черт… хоть убей, не помню с кем… Пашка приезжал? Да вроде не сезон, он обычно по осени в гости заруливает… неужто с соседом? И как умудрились? Куда смотрело бдительное око бабы Дуни? Черт… как же хреново-то… тошнит-то с какой радости?»

Голова раскалывалась, чугунные веки не желали подниматься, в глазах песок, хотелось пить. Не открывая глаз, я протянул руку к тумбочке, попытался нашарить стакан с водой.

— Ты видал? Доктор! Зови доктора, старый пень! — раздалось практически над ухом.

«Кто это?» — мелькнула ленивая мысль. Голос казался смутно знакомым, но я никак не мог вспомнить, кому он принадлежит.

— Сестричка, сюда, к нам! Доктора зови, Григорич! Очнулся Егорка-то наш, очнулся! Зови доктора! — начал вещать еще один до боли знакомый голос, который я тоже не сумел опознать.

— Успокойтесь товарищ. Доктор сейчас подойдёт.

— Чего мне сейчас, ты немедля давай! Зови доктора! — горячился невидимый собеседник. — Не видишь что ли, человек очнулся!

— Товарищ! Успокойтесь! — послышался раздражённый женский голос. — Доктор сейчас подойдет, ничего с вашим товарищем не случится. Вам же было сказано: все с ним в порядке, спит он. Что за люди пошли бестолковые! Небольшое сотрясение мозга. Все необходимые процедуры были сделаны. Сказано вам — пациент спит! Что за народ такой непонятливый! Пить надо меньшею и не будет таких проблем, — женщина не удержалась, ввернула шпильку.

— Да чтоб ты понимала! — возмутился, кажется, Митрич. Точно, Митрич! Это у него такой скрипучий громкий голос.

— Не пил он! Сказано тебе — н пил! Он человек спас понимаешь ты или нет? Да что там человека! Фронтовика! Тянул с колодца, и об камень хрясь! Голову и зашиб. А ты — пьян! Не пил он, — упрямо повторял дядь Вася. — Упал и сознание потерял.

«Очнулся — гипс», — вспомнилось мне. Я попытался понять, имеются на мне лишние части, но без рук дело не пошло, а шевелить в полную силу руки не хотели, как, впрочем, и все тело.

— Ну что, сестра, где доктор? Зову, зову, а он не идет, — подключился второй мужской голос.

— Сказано вам — ожидайте! — отрезала видимо медсестра.

«Точно, Митрич. А это Степан Григорьевич, — вспомнил я. — Интересно, кто упал? И почему я не могу открыть глаза? Почему я в больнице?» — мысли гулко стукались друг о друга, раскачивая память. В горле першило, все еще хотелось пить. Я попытался раскрыть глаза, с третьей попытки мне удалось, наконец, разлепить ресницы. Свет больно ударил по глазам, пришлось зажмуриться.

— Пи-и-ть… — просипел я, как мне показалось, достаточно громко.

— Ляксандрыч, чего? Ну, чего! — раздался надо мной взволнованный голос Митрич. «Точно, Митрич», — подтвердило сознание.

— Пить, — более членораздельно прохрипел я.

— Пить… Григорич, пить захотел! Это жеж хорошо, да?

Голос исчез и раздался где-то неподалеку от меня.

— Воды налей, заполошный. Сестричка, доктор где? — резко бросил второй голос, который Митрич назвал Григоричем.

«Григорич… завхоза…», — наморщился я, фиксируя в голове. В голове отчего-то возникла длинная взлохмаченная борода, я покрутил ее и так, и эдак, но никак не мог сообразить, почему при звуках второго голоса возникла именно бородища.

— Ожидайте. И вообще, кто вам разрешал беспокоить больного? — строго поинтересовался незнакомый женский голос. — Я вам что велела? Ожидать в коридоре. А вы?

— Да кто жеж беспокоит, сестричка? Мы жеж это… приглядываем… вот водички захотел… — принялся оправдываться Митрич.

Зажурчала вода, я облизал пересохшие губы и усилием воли разлепил ресницы. Поморщился от неприятного света, проморгался и окончательно прозрел.

— Где я? — прохрипел вслух, откашлялся и повторил. — Почему… больница… Василь… Дмитрич…

— Очнулся, Григорич. Ты гляди! Очнулся! Ну, слав богу, партии и комсомолу! Ляксандрыч! Ох, и напугал ты нас! А! Ты это чего удумал-то, а? Да ежели бы ты… нам тока в петлю и все дела! — запричитал дядь Вася.

Митрич подскочил ко мне, радостно улыбаясь, протянул стакан воды. Я попытался поднять руку, мне это удалось, только весила моя рука несколько тонн.

— Сейчас, сейчас, Ляксандрыч! — засуетился дядь Вася. — Давай подмогну, приподниму и попьешь.

— Что вы делаете, товарищ? — возмущенно рявкнула какая-то женщина.

«Медсестра», — сообразил я, разглядывая округлые коленки, край белого халата. Взгляд поднялся выше и уперся в… сердитые глаза. Красивые.

— Пить хочу, — более-мене твёрдым голосом просипел я.

— Дайте сюда, — распорядилась медсестра. — Аккуратней надо. Что вы с ним, как с покойником.

— Да типун тебе на язык, красавица! — возмутился Митрич. — Живой он, живой! Вона, живее всех живых! Пить хочет, глаза открыл! А!

— Да успокойтесь, товарищ, больного нельзя волновать. Будете шуметь, выставлю вон из палаты, — строго произнесла медсестра. — Я где сказала ждать? — чуть прикрикнула на моих сопровождающих.

— Все, все, молчу, молчу, — Митрич прикрутил громкость, обошел кровать и принялся наблюдать за тем, как девушка помогает мне напиться.

— Спасибо, — почти нормальным голосом поблагодарил девушку и попытался повернуть голову.

В глазах заплясали метелики, голова закружилась.

— Что случилось? — проглотив колючий ком в горле, поинтересовался у Митрича.

— Так это… в порядке все, Ляксандрыч, — смутился Митрич. — Упал ты, а там камень… ну и ты прямиком темечком-то и прилодился… хлрошо так… от всей души… думали с Григоричем все… отпевать придется… а ты вона, жив-здоров… Ну и напугал ты нас, Ляксандрыч! До смущения в штанах, ей-богу! Думал ужо опозорюся от ужаса-то…

— Митрич! Думай, чего говоришь! — раздался голос с другой стороны.

— Ох ты, прости, сестричка. Старый я, чего с меня взять, — заулыбался дядь Вася.

— Бывает, — хмыкнула медсестра, развернулась и вышла из палаты.

— Ты чего помнишь-то? — с тревогой заглядывая в мое лицо, уточнил дядь Вася.

— Доктор! Вот сюда, сюда. Очнулся наш товарищ! Будьте добры, гляньте, да и домой выписывайте, ежели здоров.

— Куда забирать? — раздался достаточно молодой незнакомый мужской голос.- Вы что, товарищ! Неделя! Не меньше! У него сотрясение! Я же вам все объяснил! Вы, кстати, товарищи, почему все еще здесь? Больному необходим полный покой!

— Так мы родственники! Нам можно! — высказался Степан Григорьевич. — Разрешили нам.

— Кто вам разрешил? — удивился врач. — Посещение до пяти, припозднились, вы, родственники, — строго произнес доктор.

— Так привезли жеж только… упал… головой об камень… — включился в разговор Митрич. — Нам жеж дождаться, да и домой забирать…

— Доктор, что со мной? — спросил я, едва лекарь оказался перед моими глазами.

— Добры вечер, молодой человек. Как ваше самочувствие? — проигнорировав мой вопрос, поинтересовался врач.

— Голова немного побаливает, а так нормально, — я сглотнул тошнотворный ком и честно уставился на лекаря.

— Сколько пальцев?

— Три… четыре… один…

— Хорошо, — довольно кивнул доктор, склонился надо мной, двумя пальцами приподнял правое веко, затем левое, посветил фонариком. — Так-так… угу… ага… замечательно… хорошо… отлично… — бормотал врач, осматривая мои глаза, зачем-то простукивая грудь, заглядывая в уши. Я напрягся, надеясь, что доктор не совмещает несколько медицинских специальностей, но врач вскоре закончил осмотр.

— Ну что, товарищ доктор, мне домой можно? — поинтересовался я.

Голова, конечно все еще гудела и малость побаливала, и метелики нет-нет да и появлялись перед глазами, но в целом я себя чувствовал на три с большим плюсом. А к такому мне не привыкать. Ну и дома, как говорят, стены помогают.

— Какой домой, товарищ? — изумился доктор. — У вас сотрясение, постельный режим минимум неделю, а там посмотрим.

— В смысле неделю? — я попытался подняться. — Так дело не пойдет, у меня дел гора, я классный руководитель выпускного класса, да и вообще… Юбилей Октября на носу, а мы еще лампочку Ильича не собрали на демонстрацию. Нет, доктор, выписывайте меня прямо сейчас, — решительно потребовал я.

Медсестра лет тридцати, повинуясь взгляду врача, не менее решительно, но достаточно мягко надавила на плечи, укладывая меня обратно в кровать.

— А будете буянить и нарушать режим, сделаем вам успокоительный укольчик, — с доброй улыбкой объявил врач.

Отчего-то перспектива мне не понравилась. То ли потому, что добродушный взгляд доктора делал его похожим на маньяка из триллеров, то ли из-за того, что очечки в круглой оправе скрывали глаза, потому не было возможности понять, что эскулап думает на самом деле.

— Может, договоримся? Я отказную напишу, — уточнил на всякий случай, понимая, что любые уговоры бесполезны.

— Не положено, — нахмурился суровый лекарь.

— Да как вам не стыдно, товарищ! — на защиту доктора вышла тяжелая артиллерия в образе медсестры.

«Уверенный пятый, — машинально отметил я, переводя взгляд с врача на его помощницу. — Интересно, они спят? Или девочка по традиции безнадёжно влюблена в своего патрона, а он не замечает. Хотя какая она девочка, скорее девушка второй молодости. Или девушек, как и осетрины, второй свежести не бывает?»

Я качнул головой, пытаясь вытрясти из мыслей безумный мусор и пошлость, и тут же перед глазами все поплыло.

— А вы говорите — выписать, — удовлетворенным тоном заметил доктор. — Мариночка, сделайте пациенту укольчик успокоительный, пускай поспит до утра, — объявил свое решение эскулап. — И всех посторонних вон из палаты.

— Так мы жеж родня, — нерешительно выступил вперед Митрич.

— Всех вон, — повторил врач, развернулся и покинул палату, полностью игнорируя нашу боевую компанию.

— Доктор тут строгий, за курево гоняет, — протянул чей-то голос с тоской.

Я осторожно повернул голову, обнаружил соседа по палате.

— Вася, — флегматично представился больной.

— Егор, — машинально ответил я и потрогал собственную голову. Судя по всему, на мне точно такая же чалма из бинтов, что и на соседе.

— Угу… я тоже с сотрясением… лежи и не дергайся… не выпустят даже на выходные… Мариночка укольчики легко делает, а вот завтра Нинка придет, у той рука тяжелая… — пациент тяжело вздохнул, указал подбородком куда-то за мою кровать и поинтересовался. — Твои?

Я осторожно повернул голову в другую сторону и обнаружил Митрича со Степаном Григорьевичем, которые отчего-то мялись в паре шагов от кровати.

— Угу, мои, — проворчал я, припоминая вечернюю эпопею.

«Черт! Я же Оксане обещал забрать Лизу в пять часов!» — вспыхнуло в сознании.

— Твою ж… — выругался себе под нос.

— Ляксандрыч, ты чего? А? — тут же подскочил Митрич, и зашептал громко. — Ты уж прости, нехорошо вышло-то… но мы жеж невиноватые… кто жеж знал, что там камень, а? Ну вот ей-богу, — дядь Вася вместо креста вскинул руку в пионерском салюте, отчего я едва не расхохотался. Но смеяться нельзя, иначе перед глазами снова полетят вертолеты, а к горлу подкатит тошнота.

— Все в порядке, Василий Дмитриевич.

— Посторонние, а вас я попрошу покинуть палату, — сурово отчеканила Мариночка, возвращаясь к нам с уколом в руках.

'И на чем только пуговица держится, — отметил я, глядя, как вольнолюбивая пышная грудь пытается покинуть тесный отворот белого медицинского халатика.

— Так мы это… Мариночка… мы жеж родственники… я вот батя ейный, а это… дед по мамкиной линии, — представил завхоза дядь Вася. — Мы пять минуточек а? Сестричка, миленькая, ну войди в положение! Чуть сынка родного не загубили, дурни старые, — Беспалов добавил в голос слезу. — Меня жеж Маня… жена моя родная, со свету сживет, када узнает. А мне жеж домой ехать, отчет перед ней держать…

— Нечего было пить! — отрезала медсестра, двигаясь ледоколом к моей кровати.

Две маленькие утлые лодочки — Митрич и Степан Григорьевич — расступись в разные стороны, но к двери не отошли.

«Врагу не сдается наш гордый „Варяг“, наш Митрич еще повоюет…» — всплыла в голове известная песня. Я с интересом наблюдал на развитие событий.

— Приемные часы с пяти до шести, — повторила медсестра, останавливаясь возле меня. — Больной, повернитесь на живот, приспустите штаны, — велели мне.

Я замешкался: снимать штаны перед медсестрой еще куда ни шло, но вот перед соседями, тем более перед завхозом, такое себе удовольствие.

— Ну, чего стесняешься? Отец тебя и без штанов видал, — нетерпеливо подбодрила Мариночка, сверкнув глазами.

— Да, Лякс… э-э-э… Егорушка, штанцы-то снимай, Медсестричка укольчик сделает и все… так чего Мане… мамке-то передать? А? Сестричка? — запричитал Митрич, делая жалостливое лицо.

— Неделя, не меньше, — с удовольствием повторила слова доктора грозная Мариночка.

— Неделя… — закручинился дядь Вася. — Ишь ты… слыхал, Егорка, неделя…

— А пораньше никак, Мариночка? — улыбнулся я, добавив в голос все доброту и нежность, на которую в настоящий момент оказался способен.

— Как доктор решит, так и будет, — отчеканила медсестра. — Ну, снимай штаны, у меня еще дел немеряно, думаешь, ты один тут такой? — недовольно фыркнула Марина. — Посторонние, покидаем палату. Немедленно!

— Пять минуточек, Мариночка, — снова залебезил Митрич, зачем-то дергая завхоза за рукав.

Я чуть повернул голову и заметил, что лицо Степан Григорьевича наливается нездоровой краснотой. Похоже, товарищ Борода не вполне согласен с больничными условиями и приказами. А может ему Мариночкин голос не понравился, вот Беспалов и пытается удержать товарища в рамках вежливости. Немного зная завхоза, тот за словом в карман не полезет, и вполне способен навести полный караул в отдельно взятой больнице и конкретном отделении. Оно нам надо? Оно лично мне точно не надо. Еще не хватало разборок с милицией, с этих стариков-разбойников станется довести до вызова дежурного наряда.

— Так… батя и… дед Степан… ступайте-ка вы домой. Маме поклон низкий передайте, все со мной в порядке, скоро выпишут. Да… папа… чуть не запамятовал… там ко мне гости припожаловали из Москвы, так вы уж проследите, чтобы их в новом доме обустроили. Все честь по чести, а в старый дом чтоб ни ногой. Хотя с ее-то растяжением сомневаюсь, что Лиза туда попрется, но все-таки.

— Будет сделано, Егорушка, не переживай, — тут же подскочил ко мне Митрич, покосился на медсестру, которая начала терять терпение, и торопливо зашептал. — Больничный тебе оформят, не переживай, Ляксандрыч. Ильича я предупрежу. За лампу не беспокойся, мы с Григоричем завтра вечерком и займемся. Все будет путем. Мане-то, Мане чего сказать? А?

— Правду, дядь… э-э-э… батя, маме скажите правду. Пал на боевом посту, спасая из погибельной ловушки двух великовозрастных недорослей, — со всей серьезностью объявил я.

Митрич даже на долю секунды поверил в мои слова, закивал, пытаясь запомнить, потом сообразил, захлопал глазами, покрутил головой, пряча улыбку, покосился на Мариночку, которая уже сжала губы в тонкую гневную ниточку, и отскочил назад.

— Ну что, Григорич…. Дед Степан, пойдем, пожалуй, — солидным баском заявил Митрич. — Сынок-то мой и твой внучек в довольствие, под хорошим присмотром. Вы уж приглядите за ним, товарищ Мариночка, а? А мы уж в долгу не останемся, — дядь Вася широко улыбнулся и зачем-то шагнул к медсестре, широко раскинув руки. Обнять, что ли хотел?

Мариночка изумленно выгнула бровь, но с места не двинулась. Дядь Вася тут же смутился, спрятал руки за спину, шаркнул ногой и попятился назад. В это момент Степан Григорьевич, внезапно сообразив, что товарищ творит чего-то не того, потянул Митрича за стеганку. Дядь Вася дернулся, наступил Бороде на ногу. Завхоз смачно выругался, смутился, шагнул назад, и два деда-хулигана дружно рухнули на соседнюю койку.

Я мысленно застонал, костеря обоих на чем свет стоит, покосился на Мариночку. Медсестричка покраснела от гнева, да так сильно, что аппетитные полукружия, бурно вздымающиеся над отворотами медицинского халатика, тоже порозовели.

— Вон из палаты! — рявкнула медсестра и для убедительности ткнула пальцем, указывая мужичкам правильное направление.

— Меня будить? — зарычал кто-то совсем рядом.

Я повернул голову и обнаружил еще одного соседа. Все время, что мы общались, мужик, больше похожий на гору, сладко спал. Мои старички-разбойнички оступились и дружно свалились аккурат на пациента. Дядя проснулся злой, как медведь зимой, приподнялся на локтях, обвел мутным взглядом палату, видимо разыскивая виновников пробуждения. Взгляд бугая наткнулся на Мариночку, гора-человек вдруг улыбнулся, причмокнул губами, повернулся на другой бок и затих.

Минуту в палате стояла напряженная тишина.

— Уснул? — шепотом поинтересовался Митрич отчего-то у медсестры.

— Уснул, — подтвердила сестричка спокойным тоном. — Вон пошли, а то наряд вызову, — припечатала хозяйка уколов и прочих неприятных инструментов.

— Уходим, уходим! Егорушка ты того, выздоравливай… мы завтра придем…

— Егор… ты это… не обессудь… ненароком вышло… — ожил под конец Степан Григорьевич. — Спасибо за помощь… Митрич одни не сдюжил бы…

— Своих не бросаем, — ответил я. Завхоз задумчиво кивнул, развернулся и пошел на выход. Вслед за ним затопал Митрич, размахивая руками.

— Чего не сдюжил-то? А? Это кто не сдюжил? — разом возмутился дядь Вася.

— Пошли уже, дюжельник, — беззлобно поддел завхоз, выталкивая товарища из палаты. — Кто тебя просил скакать вокруг меня, а? Стоял бы спокойно, Егор бы сейчас тут не лежал.

— Так я еще и виноват, да? Ну, Григорич…

Дальнейшую перепалку мы не услышали, потому как дверь за двумя безбашенным мужичками закрылась.

— Как вы с ними управляетесь, — вздохнула Мариночка.

— С трудом, — искренне ответил я.

Медсестричка нахмурилась, но, не обнаружив на моем лице следы шутки юмора, смягчилась и почти нежно велела, склоняясь надо мной:

— Ну что, штаны снимать будем, или санитаров позвать?

Не отводя взгляд от обезболивающего, нависшего буквально в паре сантиметров, я повернулся на живот и приспустил больничные штаны.

«Интересно, кто меня переодевал?» — подумал я, а затем как-то внезапно на меня навалился тягучий муторный сон.

Снилось мне бескрайнее море пшеницы, по которому плывет огромная лодка в форме лампочки Ильича. На корме стоят семиклассники и запускают самодельные салюты. На носу что-то кричит в рупор Зоя Аркадиевна, почему-то в бальном платье с выпускной лентой на груди. Митрич шпарит на гармошке, а завхоз стоит с ним рядом и печально повторяет: «Не виноватые мы, он сам пришел!».

Глава 10

— Егор Александрович, там к вам пришли, — кокетливо стреляя в меня глазками, притворно недовольным тоном объявила медсестра Зиночка.

Чем уж я приглянулся двадцатипятилетней Зиночке Сергеевой, не ведаю, общались-то всего пару раз. Разве что отсутствием кольца на правой руке и тем, что в гости ко мне приходили исключительно мужики за пятьдесят. Тем не менее, пользовался я этой симпатией без зазрения совести. Разживался пирожками и лимонадом, газетами и журналами, даже цыганил сигареты, запрещенные строгим доктором Альбертом Матвеевичем Воронковым. Тем самым, который н позволил моим старикам-разбойникам забрать меня из больницы. Продукты Зиночка приобретала за мои средства, а раковые палочки покупала на деньги сопалатников, ругалась, но тайком нам приносила.

Кстати, рука у Зиночки оказалась легкая, вопреки мнению соседа Васи, который уверял, что уколы лучше всего делает Мариночка. Ну, собственно, с такой анестезией как у Мариночки, любые медицинские действия покажутся безболезненными. Как говорится, есть на что отвлечься. Зиночка фигурой не блистала, но зато, как выяснилось, характер у нее легкий, веселый и немного гневливый. Но это если попасть под горячую руку или нарушить режим.

Степан Григорьевич и Василий Дмитриевич навещали меня каждый вечер. В больничке я торчал уже пятый день, считая дни до выписки. Но вредный лечащий врач не говорил ни «да», ни «нет», уклончиво отвечал: «Посмотрим», — в ответ на мой постоянный вопрос: «Когда меня отпустят домой?»

Если первые два дня меня малость штормило, нет-нет, да и накатывала тошнота и головокружение, то на третий я начал маяться от безделья и суки. Газеты и журналы читаны-перечитаны, с мужиками в домино сыграно, медсестер, что называется, всех обаял, со всеми позаигрывал от нечего делать, всем внимание уделил. Наша палата резко приобрела статус виповской, чему соседи по палате не переставали удивляться.

Мария Семеновна, санитарка глубоко в возрасте, угощала каждый день пирогами. Приносила солидный кусок, который мы с мужиками с удовольствием уничтожали за скудным завтраком. В больничном рационе я любил отчего-то сладкий чай из огромной бадьи да кусок хлеба с кругляшом масла. Вот такое странное пристрастие с детских лет. Может, сказывается детдомовское детство, а может и правда вкусно, поди, разбери. Но кружка чая с домашним пирогом всяко вкуснее.

А всего-то и понадобилось, со скуки помочь пожилой, но очень бойкой и суровой старушке. Сначала починил любимую швабру, затем отладил ручку приемника, которая западала, мешая настраиваться на нужную волну. Потом прибил полочку, наладил крючок в туалете. В благодарность Мария Семеновна, или просто Семеновна как санитарку привыкли называть в отделении, принялась баловать меня домашней выпечкой. Ну а я и не отказывался. Вкусно же.

Про Зиночку и говорить не приходится. Тут, что называется, сработала любовь с первого взгляда. Шучу, конечно, скорее сыграла роль мой возраст. К моему удивлению, в отделении травмы самым молодым пациентом оказался именно я. Остальным особям мужского пола было хорошо за сорок. Лежали кто с чем: переломы, сильные вывихи, ушибы, сильны побои. С сотрясением тоже были, но в основном мальчишки от десяти до пятнадцати лет, какая уж к ним влюблённость. Так что да, я попал как кур в ощип: симпатичный, с хорошей профессией, молодой и холостой. Ну, просто мечта любой незамужней медсестры репродуктивного возраста.

Больничка оказалась районная, не та, в которую мы на «Скорой» отвозили Марию Федоровну Беспалову. Небольшое двухэтажное здание, с выкрашенными в суровый синий цвет стенами, с потёртыми полами и въевшимся больничным ароматом хлорки, кислой капусты и мокрых тряпок для пола.

Чистенько, но бедненько. Персонал приятный, в меру строгий, если вести себя нормально, так и послабления выдают в виде «сбегать воздухом подышать», то бишь, посмолить запрещенку. Девочки медсестрички закрывали на подобные шалости глаза, прекрасно понимая, что взрослые дяденьки с большим никотиновым стажем долго не выдержат на антисигаретной диете, устроят бунт. Но лекции о вреде курения читали каждый раз перед тем, как милостиво выдать разрешение на выход.

— Кто там, Зиночка? — поинтересовался, откладывая газету, поднимаясь с кровати.

— Увидите, — сверкнула глазами Верочка, улыбнулась и вышла из палаты.

«Судя по милой улыбке, явно не Оксана и не Лизавета», — прикинул я.

Вряд ли бы медсестра обрадовалась молодым и привлекательным посетительницам, которые припожаловали к объекту ее матримониальных планов.

— Опять твои конструкторы? — хмыкнул сосед по палате.

— Это вряд ли, рановато еще, — кинув взгляд на свои часы, ответил я. — Они обычно позже выбираются, работа, домашние дела. Да и не собирались вроде сегодня.

Я, кстати, очень обрадовался, когда Степан Григорьевич и дядь Вася выдали мне страшную тайну: мол, Марии Федоровне было заявлено, что меня отправили в район на какие-то курсы. Лизавете и Оксане объявили тоже самое.

— Невеста-то твоя рвет и мечет, — похохатывая, вещал Митрич. — Уж прям тигра злая, гневалась так, что стены дрожали!

— Пускай, — отмахнулся я. — То есть Марии Федоровне о собственных злоключениях вы не поведали? — уточнил у мужичков.

— Ляксандрыч, ну в самом деле, зачем Маню-о беспокоить? — замялся Митрич, тревожно на меня поглядывая.

— Вот и славно, вот и хорошо, — улыбнулся я, нахмурился, заметив, как мужички-разбойнички переглянулись.

— Что? — уточнил я.

— Дык это… ты прям как Звениконь вылитый, токма молодой… — хохотнул дядь Вася.

— В смысле? — не сообразил я.

— Так то жеж Лукич завсегда славничает да ладничает, — пояснил Митрич.

Спустя полминуты до меня дошло: действительно, председатель Иван Лукич очень любил приговаривать «вот и ладно, вот и хорошо». Похоже, процесс внедрения меня в сельскую жизнь проходит ускоренными темпами. Врастаю, так сказать, в местное население всеми корнями.

«Вот и ладно, вот и хорошо», — усмехнулся про себя.

— А директору что рассказали? — поинтересовался у Степана Григорьевича.

Завхоз нахмурился, насупился, тяжко вздохнул и признался:

— Юрию Ильичу пришлось правду говорить. И про яму, и про все… Ты, Егор Александрович, не беспокойся, все честь по чести обсказал. Не виноватый ты ни в чем. Это мы, старые дурни… — Борода сокрушенно покачала головой. — Свиридов мужик правильный, дальше него история не пойдет. Попросил я. Да и больничный-то настоящий, в больничке ты лежишь, — заверил Борода.

Судя по хмурому лицу завхоза, влетело ему от товарища директора по первое число за их с Митричем выкрутасы. Что называется, и хотел бы Степан Григорьевич присочинить, да не вышло, пришлось правду говорить. Впрочем, уверен, Борода и не собирался врать своему давнему товарищу, по совместительству директору школы.

— А все Гришка твой, — наябедничал Митрич. — Сдал с потрохами.

Я перевел взгляд с дядь Васи на завхоза, желая услышать пояснения.

— Искал нас… — Степан Григорьевич дернул плечом, не желая углубляться в тему.

Я скрыл улыбку, примерно представил, что произошло. Похоже, Гришаня отыскал обоих друзей-товарищей, когда они вернулись в село из больнички, в которую меня доставили. Ну и выпытал, что да как. Похоже, еще и высказал все, что думает о двух великовозрастных шалопаях. В последнем, правда, я засомневался. Все-таки на селе не принято высказывать старшему, тем более отцу, вое неудовольствие. Но, думаю, Гришин взгляд был более чем красноречив.

— А чего он… без сопливых бы разобрались… — буркнул Митрич. — Ишь ты, к директору он пошел докладывать…

— Так он за товарища переживал, пропал человек никто не ведает, где… Много ты понимаешь, — встал на защиту сына Степан Григорьевич.

— А мы на что? Неужто не сказали Ильичу, что Ляксандрыч в больничке? — возмутился дядь Вася. — Торопыга!

— Как там лампочка поживает? — влез я в начинающийся спор.

— Да что ей сделается, — буркнул завхоз, переключаясь на рабочие моменты. — Я там полюбопытствовал на твои рисовки… больно мудрено, Егор Александрыч. Да и времени у нас мало… опять-таки, матерьялу нету…

— Стекло добуду, тут будь спокоен, Ляксандрыч, — тут же влез с комментариями Митрич. — А вот рисовать — это жеж не по моей части. Да и Григорич не художник, — растерянно почесал в затылке Беспалов.

— Так вам и не надо. Степан Григорьевич, тут такое дело… вы бы мне парней моих в больничку прислали. Несколько человек. Я бы им суть дела объяснил, что да как. Я и сам собирался с ребятами над проектом поработать, да вот не срослось, — я развел руками, демонстрируя больничный коричневый халат.

— Ну… неудобно вышло… — тут же смутились оба спорщика. — Ты уж не серчай, Ляксандрыч… — в сто первый раз, наверное, пробормотал виновато Митрич.

— Да нормально все, Василий Дмитрич. Вы-то при чем? Не вы же тот камень на поляну положили, — точно так же в сто первый раз успокоил я дядь Васю. Отчего-то во всей истории, которая приключилась со мной, он винил исключительно себя. Беспалов только махнул рукой в ответ на мои слова.

— Так что, скажете ребятам? Только чтоб больше никому. Чтоб больше никто из класса не знал, — попросил я.

— Кого звать-то? — уточнил хмурый завхоз.

— Сережу Беспалова, — тут Митрич довольно хмыкнул. — Пашу Барыкина, Федю Швеца и Полину Гордееву, — перечислил я. — И Володю Свирюгина, — подумав, добавил к списку.

— А Полька-то тебе на кой-понадобилась? — удивился Митрич. — Она ни паять, ни строгать не приспособлена.

— Рисует хорошо, — коротко пояснил я. Затем, видя, что завхоз и дядь Вася не понимают, о чем речь, разъяснил:

— На коробе надо нарисовать сцены из нашей советской жизни. Я вот даже идеи набросал.

Я достал из кармана больничных штанов свой блокнот с набросками, раскрыл на нужной странице и принялся объяснять свою идею.

— Ну, ты голова, Ляксандрыч, — присвистнул Митрич. — А, Григорич?

— Угу, — задумчиво протянул завхоз.

— А девчонка-то справится? Тут бы учителку привлечь, по рисованию, — засомневался дядь Вася.

— Привлеку, — согласился я. — Вот вернусь в строй и всех привлеку.

Вот так больничка внезапно превратилась в филиал школьной мастерской. Похоже, ко мне пожаловали как раз ребята, которых я попросил оповестить. Оказалось, я слегка ошибся. Пришел весь мой класс.

— Твое ж… полугодие, — выругался себе под нос, когда вышел из палаты и обнаружил моих девятиклассников, которые оккупировали медсестринский пятачок и не желали ничего слышать, требовали немедленно проводить их ко мне.

— Вот, полюбуйтесь, Егор Александрович, — Зиночка почему-то всегда именовала меня по имени-отчеству. Медсестричка махнула рукой в сторону школяров. — Хулиганят.

— Ну что, вы, Зиночка, — улыбнулся медсестре. — Это они не хулиганят. Это они тихо себя ведут.

Зиночка недоверчиво фыркнула, пристально посмотрела на меня, проверяя, шучу я или нет, и с сомнением в голосе произнесла:

— Если это тихо, что же бывает, когда они шумят?

— Лучше вам не знать, — заверил я медсестричку, отчего-то сразу припомнив непоседливых пацанов из седьмого класса.

— Ну и что мне с вами делать? — уперев руки в бока, поинтересовалась Зинаида, нахмурив тонкие выщипанные бровки.

— Ой, Егор Александрович! — воскликнула Тонечка Любочкина, обернувшись и обнаружив меня в компании медсестры.

— Егор Александрович! Здрасте, — загалдели ученики наперебой.

— Здравствуйте, Егор Александрович, а мы вот к вам! — воскликнула Антонина, задрав к верху авоську с какими-то свертками.

Мелькнула нехорошая мысль, что с этого момента все село в курс: молодой учитель ни в какой ни в командировке, а в больнице. Иначе откуда у девочек сетки с провизией? Не иначе как родители собирали в путь-дорожку. Похоже, надежды сохранить больничный в тайне, рухнули, догадка моя подтвердилась.

— А все Полина, — буркнул Пашка Барыкин, когда мы спустились в больничный дворик и заняли скамейку. — Случайно проболталась Тоне.

— Я не проболталась! — вспыхнула скромная Полина. — Я врать не умею, — тихо пискнула девушка. — А Тоня, она спросила, куда я собираюсь…

— Ну да, ничего ты, Пашка не понимаешь! И вообще, почему это вам можно, а нам нет? Мы тоже хотели проведать Егора Александровича! Вдруг помощь нужна! — заявила Любочкина, сверкая глазами на Барыкина.

— Ну все, завелась, — махнул рукой Пашка, демонстративно закатывая глаза.

— И ничего я не завелась! — возмутилась Антонина.- Егор Александрович, вот скажите ему! Чего он!

— Скажу вам всем: спасибо, что пришли, — я посмотрел на каждого ученика, улыбнулся каждому из ребят.

Как так получилось, что буквально за два месяца эти почти уже не дети, но еще и не взрослые стали мне ближе всего на свете? Я снова ощущал себя командиром, ответственным за судьбы, жизнь и психическое здоровье своих бойцов. И пускай бойцы гражданские и никакая война нам покуда не светит, но да, маленький принц прав: мы в ответе за тех, кого приручили. Мы в ответе за то, какие мысли вложим в голову юного поколения, доверие которого завоевали, или только-только завоевываем.

— Спасибо, ребята, — еще раз поблагодарил я и перешел к сути. — Нужна ваша помощь, — обратился к ученикам.

— Что делать надо? — тут же поинтересовались парни, девочки притихли, с любопытством поглядывая на меня.

— Есть идея соорудить вот такую конструкцию на годовщину Октября, для демонстрации.

Я вытащил из кармана блокнот и кратко обрисовал суть задумки.

— Что от нас требуется? — деловито поинтересовался Федька Швец.

— Конкретно от тебя, Федор, твое умение работать с деревом и возжигателем.

Отчего-то Федька внезапно покраснел, зыркнул на девчонок, на парней даже не глянул.

Я слегка растерялся: что-то не так сказал, или сделал?

— Не переживайте, Егор Александрович. Отчего-то наш Федя считает, что выжигание — это занятие для малышни. И стесняется.

— Да-да, — подтвердила Зина Григорьева. — Но вы не сомневайтесь, Егор Александрович, он все сделает просто отлично! У него талант! — заверила девушка.

— Федя, в творчестве нет ничего постыдного или глупого, — заговорил я. — У тебя талант, и его стоит развивать, и пользоваться на благо.

— Скажете тоже, талант, — фыркнул Швец, но расслабился. — Чего надо-то?

— А вот что, — я достал еще один листок, разложил на скамейке, разгладил и объяснил ребятам свою идею. — Полина у нас хорошо рисует, насколько мне известно. Полина, сможешь нарисовать самые важные сцены из советской жизни на коробе, чтобы Федор затем выжег? Я тут накидал список.

— Конечно, Егор Александрович, — заверила Полина, слегка зардевшись.

— Конечно, сможет! — чуть приобняв подружку за плечи, уверенно заявила Людочка Волошина. — Я помогу, Поля, не переживай.

— Ты тоже рисуешь? — уважительно поинтересовался я.

— Ну… немного… — смутилась Люда. — Не так хорошо, как Поля. Поля — она художница самая настоящая. А я так… балуюсь…

— И ничего я не художница, — еще больше смутилась Гордеева. — Скажешь тоже.

— Да вы не слушайте ее, — загалдели девочки разом. — Она талант! Поля очень хорошо рисует! Ее и Вера Павловна хвалит. И убеждает поступать в художественное училище. Да только…

Девичьи голоса разом смолки, ученицы смущенно переглянулись, как будто заступили за запрещенную черту.

— Только что? Может, помощь нужна? — уточнила я, внимательно разглядывая девочек.

— Все хорошо, правда, — теребя кончик косы, рассеянно улыбнулась Полина.

— Да просто родители говорят, что художник — это не профессия, а баловство одно. И надо получить хорошую специальность, чтобы семью кормить и детей, — внезапно встрял в разговор молчавший до этого Володя Свирюгин.

«М-да… знакомая ситуация…» — чуть не сказал я вслух. Только кивнул понимающе. Мы немного помолчали, а затем принялись обсуждать проект и задачи, которые каждый из учеников будет выполнять.

С ребятами мы так увлеклись, обсуждая проект, что ученики мои едва не пропустили последний автобус в Жеребцово. Заверив меня, что все будет в порядке, и они со всем справятся, десятиклассники дружною гурьбою покинули больничку, а я вернулся в палату. Старичков-разбойничков сегодня не ожидалось, завхоз решил не смущать молодое поколение, а Митрич с огорчением объявил, что «Маня чего-то подозревает, припахала к огороду, зараза».

— Егор Александрович, к вам снова… делегация… — недовольным тоном объявила Зиночка, появляясь на пороге нашей палаты.

— Кто на это раз? — удивленно поинтересовался я.

Но Зинаида фыркнула, развернулась и скрылась за дверью.

«Странно — мелькнула мысль. — Кто мог вызвать недовольство нашей милой Зиночки?»

Глава 11

— Ой, Егор Александрович! Я такая неловкая! — воскликнула Зиночка, прижимаясь ко мне всем телом.

Мы буквально столкнулись в дверях палаты, которую медсестра покинула минуту назад. Теперь же получается, что я вроде как на нее налетел, а Зина на меня вроде как нечаянно упала, выронив из рук стопку каких-то бумаг.

Мы танцевали на пороге очень странный танец вот уже несколько минут и никак не могли разойтись каждый в свою сторону. Куда бы я ни делал шаг, Зиночка непременно шагала одновременно со мной. При этом крепкие девичьи руки не выпускали из захвата: сначала Зиночка держалась за мой пояс, затем ее ладошки каким-то чудесным образом оказались на моих плечах. Со стороны могло показаться, что мы действительно танцуем какой-то парный танец.

— Ах, Егор Александрович, — ахала Зиночка, жеманно улыбалась и стреляла глазками, чуть запрокинув голову, при этом девушка смотрела мне прямо в глаза и томно дышала.

— Да что же это такое! — практически по-стариковски рассердился я, перехватил женские запястья и попытался убрать со своих плеч. Не тут-то было!

Хватка у милой Зиночки оказалась бульдожьей. Даром что не зубами вцепилась в мою грешную плоть.

— Ой, Егор Александрович! — пискнула медсестричка, глаза девушки моментально наполнились слезами. — Какой вы, в самом деле, медведь! Сделали мне больно!

— Извините, не хотел, — покаялся я почти искренне.

Зиночка потрясла перед моим носом ладошкой. Подула на нее, всем своим видом демонстрируя, насколько ей больно. При этом отчего-то еще больше вжалась в мое тело.

Я решительно ухватил девушку за плечи, стараясь не сильно выражать свое недовольство на медсестре, и попытался отодвинуть от себя. Зиночка вроде даже поддалась, отступила на полшага.

— Вы мне поможете, Егор Александрович? — смущенным голоском попросила медсестра.

— Что? — не сообразил я.

— Бумаги, — старательно изобразив жалобный взгляд, пояснила Зиночка. — Мы с вами столкнулись, и я их рассыпала.

Девушка вздохнула еще жалобней, кокетливо склонив голову к плечу. Затем хлопнула пару раз ресницами, облизала губы, просительно улыбнулась и медленно присела. Честно говоря, то, как Зинаида опустилась на пол, больше походило на плавное скольжение по шесту в стриптиз барах. Причем шестом в этом случае выступал я.

Кто бы сомневался, что мое ныне молодое голодное тело сработало как надо, отдавая дань природе. Хорошо хоть больничный халат прикрыл срамоту, но жаром меня обдало знатно. Да и выражение Зиночкиного лица подсказало, что медсестричка все прекрасно успела заметить и оценить, судя по округлившимся глазам и губам, сложившимся в букву «О».

— Помогу, — процедил я, шагнул в сторону, тоже опустился на корточки и приступил к сбору бумаг, совершенно забыв, какого лешего я вышел из палаты.

Обратный путь с пола в полный рост Зиночка проделала с той же грацией, предварительно дождавшись, когда я поднимусь и подам ей руку, чтобы помочь. Медсестра руку приняла и медленно встала, не сводя с меня глаз. Затем приподнялась на цыпочки и попыталась поцеловать в знак благодарности, но я увернулся, и поцелуй попал в щеку. Вот как раз в этот момент я и понял, зачем вышел в коридор. У стойки, за которой сидела дежурная медсестра, стояла Оксана Гринева.

«Долго она здесь стоит?» — мелькнула мысль. И тут же услужливая память подсказала: с того момента, как недовольная Зиночка заглянула в палату и пригласила меня выйти к посетителю.

«Да что за встречи такие дурацкие!» — выругался я, старательно улыбнувшись Оксане. Я рад был ее видеть, но в то же время злился на сцену в коридоре и на того, кто сдал меня фельдшерице с потрохами.

— Егор Александрович, спасибо большое, — прощебетала Зиночка, коснулась ладошкой моего запястья, сверкнула глазками, развернулась и старательно зацокала каблучками, отчаянно играя бедрами. «Угу, походку от бедра еще отрабатывать и отрабатывать», — угрюмо хмыкнул про себя, проводив коротким взглядом медсестричку. Затем двинулся к Оксане.

«Хорошо хоть не ушла, а то ведь черти что со стороны можно было подумать», — порадовался про себя.

— Привет. Рад тебя видеть, — улыбнулся от всей души, и потянулся было поцеловать в щечку, но Оксана, ответно улыбнувшись, увернулась.

— Добрый день, Егор. Смотрю, ты здесь не скучаешь. Вот витамины тебе принесла, — нейтральным тоном произнесла Гринева, протягивая мне сетку с яблоками. — А это от Марии Федоровны, — девушка указала на сверток поверх яблок.

— Похоже, все село уже в курсе, — недовольно буркнул я, затем опомнился и поблагодарил. — Спасибо. Не стоило приезжать, я уже нормально себя чувствую. Если бы не доктор, был бы дома сразу, — объяснил я, и только через секунду до меня дошло, как прозвучали мои слова в свете мизансцены, которую разыграла ушлая медсестричка.

— Я не то имел ввиду… Черт… — окончательно запутавшись, выругался вслух.

Теперь понятно, почему Зина была такой недовольной, когда звала меня к посетителю. Впервые за столько дней ко мне пришла девушка. Зиночка уже привыкла считать меня почти своим, а тут какая-то неизвестная девица, и непонятно, кем она мне приходится.

— К тебе чтобы попасть, целый допрос пройти надо, — усмехнулась Гринева.

В глазах Оксаны сиял лед. Резко захотелось стереть с ее лица невозмутимое выражение горячим поцелуем. Я кинул взгляд по сторонам, прикидывая, где мы можем спокойно поговорить без пристального внимания Зиночки и других пациентов. Нужно укромное место, где никто не помешает. Вот там и попробую стереть этот холод из глаз и с лица Оксаны.

— Я рад, что ты пришла, — просто сказал я, забирая в свои ладони пальчики Гриневой.

Фельдшерица попыталась дернуться, но я крепко держал, не позволив сорваться с крючка.

— Пойдем на улицу, там воздух свежее, — предложил девушке, заметив, что к медсестринской стойке шагает недовольная Зинаида.

Похоже, план рассорить меня с незнакомой ей девушкой не сработал так, как медсестричка планировала. Ну а лишних ушей и язвительных фразочек нам с Оксаной в разговоре не надобно.

— Егор… Александрович, — окликнула меня Зиночка, сделав внушительную паузу между именем и отчеством, желая показать, что мы давно перешли на близкий уровень общения, а отчество — это так, для окружающих.

Я оглянулся, вопросительно приподнял бровь.

Не дождавшись от меня встречного вопроса, Зиночка недовольно буркнула:

— Часы посещения с пяти до семи, не опаздывайте, у вас процедуры! Уколы! — выстрелила словами как из пулемета медсестра.

— Буду как штык, — заверил я, подхватил Оксану под руку и решительно повёл к выходу из отделения, а потом и вовсе на улицу.

— Куда мы? Скамейки же вот! — подивилась Оксана, указывая рукой на площадку, вокруг которой разместились лавочки для пациентов и посетителей.

— Здесь шумно и людей много, я знаю место получше.

В ответ на мои слова Гринева недоуменно повертела головой. Ну да, с народом это я погорячился, на скамейках торчало от силы человек семь. Причём большая часть курильщиков, которым не было дела ни до кого.

— Идём, — я решительно потащил Оксану за угол, туда, куда не ступала нога садовника, или кто тут отвечает за клумбы и обрезку деревьев.

Возле больничного забора разрослись какие-то кустарники. Поскольку я не ботаник, то и опознать не смог. Впрочем, это и неважно. Важно то, что кто-то очень хороший притащил к этим зарослям пару чурбачков и доску, соорудил импровизированную скамейку. Вот к ней-то я и вёл Оксану. Благодаря разлапистым нестриженым веткам лавочка хорошо пряталась от докучливых глаз пациентов, которые от нечего делать пялились в окна.

Согнав со скамейки парочку подростков, я смахнул рукой воображаемую пыль и пригласил Оксану присесть.

— Я очень рад, что ты пришла, но очень сердит на Митрича, что он тебе всё рассказал, — с места в карьер начал я.

— Митрич тут ни при чём, — улыбнулась Оксана, немного оттаяв. — Это всё Григорий Степанович. Я его обхитрила, и он всё мне рассказал.

— Завхоз? Не верю! — изумился я. — Да он же хуже, чем партизаны на допросе! Умер бы, но не сдался!

— Уметь надо, — рассмеялась Гринева. — Тут главное правильно вопрос задать. Уверена, он даже не понял, что сам проговорился.

— Ну, ты даёшь, — восхищённо присвистнул я. — А Мария Фёдоровна? Кто ей-то рассказал? Оксан… — нахмурился я.

— Нет, не я. Степанида Михайловна тоже обо всём проведала. Так что Василий Дмитриевич под домашним арестом, а Григорию Степановичу на нашей улице лучше временно не показываться. Слышал бы ты. Как они ругались на пару, требуя немедленно доставить к тебе в больницу. Насилу уговорили не спешить. И то, потому что меня снарядили, — поведала Оксана. — Тётя Степанида обещала Степана Григорьевича тяпкой отходить за то, что чуть «нашего мальчика не угробил». Это я дословно передаю, — улыбнулась Гринева.

— Но откуда? — изумился я. — Митрич вряд ли… Да и завхоз…

— Дети, — пожала плечами Оксана. — Скорей всего, твои школьники слишком громко обсуждали ваш проект. И свой поезд в районную больницу. После этого я и пошла к Григорию Степановичу, уточнить, — поделилась своими догадками и действиями Гринева.

— Ну, ты прямо как Штирлиц самый настоящий, — усмехнулся я и, оседлав скамейку, присел рядом с девушкой, чтобы видеть ее лицо.

— Кто?

— Герой-разведчик один советский. Неважно, — отмахнулся, про себя же подумал: «Штирлиц как никогда оказался близок к провалу. Вот как эти чертовы попаданцы выживали и не попадали впросак? С рождения, что ли, готовились проживать жизнь второй раз, даты заучивали важные?» Да уж, похоже, прав доктор, рановато меня выписывать, раз подобная чушь все время лезет в голову последнее время.

— Как ты? — уже мягче поинтересовалась Оксана, протянула руку и застыла, не решаясь прикоснуться к моей голове.

Я осторожно взял девичью ладошку и приложил к своей колючей щеке.

— Колется, — слабо улыбнулась Гринева.

Глаза ее засияли, растапливая недавний лед. Поцеловать захотелось еще больше. Торопливо оглянувшись по сторонам, я резко придвинулся к девушке, обнял за плечи и поцеловал. Оксана слабо пырхнулась, но практически сразу же ответила.

«Черт! Черт! — заревело внутри меня. — Остановись, Саныч! Гормоны, будь они неладны! Напугаешь, потом не отмажешься!»

Я с трудом оторвался от таких нежных, податливых губ, перевел дыхание и прохрипел:

— Как там… дома?

— Хо-о-ро-ох-шо, — глотая воздух, выдохнула Оксана, не отводя с меня глаз. — А как же… медсестра?

Вот ведь язва, выбрала момент, припомнила.

— Не знаю никакую медсестру, — отмазался уверенно я. — Сама себе все придумала, сама во все поверила, теперь вот дурью мается. Но это быстро пройдет. Выпишут меня, и забудет как страшный сон, — уверенно выдал я.

— Как страшный? — Оксана приподняла удивленно бровь.

— Ну а чего во мне прекрасного? — я развел руки, демонстрируя больничную одежду. — Небрит. Плохо вымыт и в затрапезной одежде.

— Это точно, — расхохоталась Оксана, а я выдохнул с облегчением.

Кажется, я все-таки не ошибся в девушке. Нет в ней сугубо бабской дурости и вредности. Именно что бабской, не женской. Когда сначала орут, а потом думают. Скандальность и хабальность в Гриневой отсутствуют напрочь. Как и традиционное понимание, как мужика надобно воспитывать кнутом и пряником. За все ругать, интимного счастья выдавать только по великим праздникам, на всех особей женского пола смотреть с подозрением. Гавкать на своего мужика, чтобы не смотрел по сторонам. А мужик он ведь что? Правильно, он ведь ласку и понимание любит не меньше женщины. Правда, в этом мы в жизни вслух не признаемся, но таки умная женщина, она и сама в курсе.

«А, к черту все!» — подумал я, придвинул к себе Оксану и принялся целовать, как будто завтра конец света.

Не знаю, сколько мы миловались, но крыша у меня закипела знатно. Тяжело дыша, мы отпрянули друг от друга. Я поднялся со скамейки, вытащил пачку и закурил, чтобы хоть как-то успокоиться. Хотелось продолжения, но не на лавке же в больничном дворике в кустах непонятного дерева.

Оксана, покрасневшая и оттого еще более милая и желанная, приложив ладошки к горящим щекам, глубоко и часто дышала, приходя в себя.

— Егор… — попыталась что-то сказать, но голос сбился.

Я молча курил, улыбался и любовался девушкой. «Хороша деваха!» — раздался в голове голос Митрича. Я даже оглянулся, решив, что дядь Вася подкрался незаметно и стал свидетелем нашей личной сцены. Но нет, рядом по-прежнему никого не было.

— Егор… А как же Лиза… — выдохнула наконец-то Оксана, испортив такой уютный момент.

— А что с ней? — включил я дурака.

Ну, право слово, сколько можно повторять: Лизавета мне никто, и возвращаться к ней не собираюсь. Планы Бариновой на меня — это ее проблемы, моя проблема — как можно быстрее от нее избавиться.

— Как там ее нога, кстати? Когда на самолет можно отправлять? — равнодушно уточнил я, выбрасывая бычок и доставая еще одну сигарету. Вот так и бросай курить. С такой личной жизнью никаких нервов не хватит, чтобы извести пагубную привычку.

— Не знаю, — огорченно вздохнула Оксана.

— Не понял? — изумился я. — Ты же ее лечащий врач.

— Ну, вот как-то так… — Гринева смущенно улыбнулась. — Лизавета Юрьевна отказывается от моих услуг. Уверяет, что ты уехал в Новосибирск за специалистом и скоро вернешься.

— Чего? Она что, совсем дурная? Меня нет почти неделю, а она выдумала сказку и верит в нее?

— Егор! — возмутилась Оксана. — Она твоя невеста, пусть и бывшая. Нельзя же так отзываться!

— А как можно, Оксана? — уточнил я. — Не привык приуменьшать. По мне лучше напрямки, чем в объезд. Словоблудие не по моей части. И как она справляется, если ты не помогаешь?

— Василий Дмитриевич принес ей нормальные костыли, она… вовсю хозяйничает у тебя дома. Считает, что ты поехал просить руки и сердца у ее родителей. Каяться и исправлять ситуацию.

— Не понял еще раз, — ошалело уставился на Гриневу. — Ты же сказала, что Лиза решила, я уехал в областную больницу? Из которой уже вернулся бы раз десять.

— Это вторая версия, — мило улыбнулась Оксана. Глаза ее заблестели от смеха, но выражение лица Гринева состроила самое что ни на есть серьезное.

— Э-э-э… — только и смог выжать я из себя. — В этом месте поподробнее.

— Пока никто не знал, где ты и куда подевался, Лиза озвучила первую версию. Затем сообразила, что двое суток — слишком много для того, чтобы съездить в больничку и обратно. Мы ведь ее не бросаем… Нехорошо это… — чуть виновато произнесла Оксана.

— Спасибо за это огромное, — вырвалось у меня. — Лиза, она хоть и с придурью, извини, но как есть, но все-таки человек… К тому же одна в незнакомом месте. А поселили ее где? — уточнил я.

— В твоем новом доме, куда ты так и не выехал, — успокоила Гринева.

— И все-таки откуда сватовство вылезло? — напомнил я.

— Вторая версия появилась, когда твои соседки объявились. Пришли помочь бедной девочке, заодно и познакомиться. Мария Федоровна активно лечит Лизу барсучьей настойкой. Правда, Баринова почему-то отказывается принимать ее внутрь. Тут она ссылается на меня, говорит, доктор не разрешает, — усмехнулась Оксана. — В остальном, Степанида Михайловна и Мария Федоровна полностью взяли ее под свое крыло, и очень мне помогают с лечением. Иначе твоя Лиза совсем бы ничего не делала с ногой.

— Не моя она, — буркнул я. — Оксан, а есть шанс, что к моему возвращения Лиза совсем выздоровеет, и я смогу отправить ее домой?

— Ну… если ногу сильно не напрягает… и выполняет все предписания, вполне… — задумчиво протянула Гринева. — Ты же понимаешь, я сейчас не контролирую процесс. Она меня на порог не пускает. Обвинила в том, что хочу увести тебя у нее, — Гринева виновато опустила глаза.

— Чего? — опешил я. — Она что, скандал закатила? — Ксюш! Ну-ка рассказывай! — потребовал я.

— Все в порядке, Егор. Правда. Ну, с кем не бывает. Я не обратила внимания, честное комсомольское. Просто Лиза расстроена, и нога болит… — торопливо заговорила Оксана. — Я и не хожу больше. Попросила вот Степаниду Михайловну и Марию Федоровну, они приглядывают… Ну и Митрич… ой… дядь Вася еще тоже… Ты не думай, мы с ней не ругались! — заверила меня Гринева.

— Верю, — улыбнулся я. — Просто я хорошо знаю Лизу. За тебя испугался. С нее станется какую-нибудь гадость сделать.

— Нет, все хорошо, правда. Когда тебя выпишут? — Оксана внезапно сменила тему разговора.

— Хотелось бы завтра, — расстроенно буркнул я в ответ. — Но нехороший доктор вряд ли отпустит. Так что до понедельника я тут. Минимум. И на выходные не сбежать… хотя… Оксан, а можешь купить коробку конфет? А? Я бы со старшей смены договорился… Дома столько дел, помимо Бариновой, а я тут торчу, как привязанный.

— Сегодня? — засомневалась Оксана. — Сегодня вряд ли… Магазины скоро закроются, не успею никуда.

— Постой… а ты на чем приехала?

Я вдруг сообразил, что мои десятиклассники умотали на последнем автобусе.

Оксана смутилась, потом улыбнулась и призналась:

— Меня Иван привез на мотоцикле.

— Какой Иван?

— Ну, Ваня Коленков, Нины Кудрявцевой жених. Я когда узнала, что ты в больнице, растерялась, не знала, как добраться… Автобус-то в район последний уже ушел. А тут Нина прибежала в медпункт с предложением по школе… Мы разговорились, и вот… как-то все так быстро решилось… Я думала, только завтра попаду к тебе, а попала вот сегодня… — Оксана растерянно улыбнулась, пытливо заглядывая мне в лицо.

— И хорошо, что сегодня! — я снова подсел к девушке, обнял за плечи. Гринева малость напрягалась, но почти сразу как-то расслабилась, голова ее оказалась на моем плече. Так мы и сидели, наслаждаясь тишиной осеннего вечера, любуясь красками неба.

— Пора, — чуть повела плечом Оксана. — Время, Егор… Да и Ваня заждался… Я обещала недолго, а сама вон…

— А чего Иван-то не зашел? — запоздало удивился я.

— Он сказал, завтра вместе с Ниной…

— Еще и Нина? — я притворно застонал. — Надеюсь, не все село собирается ко мне наведаться.

— Кто его знает, — хихикнула Оксана. — Идем? А то твоя медсестра будет ругаться, — поддразнила меня Гринева.

— Идем. И впрямь будет ругаться, еще и укол от всей души засадит, — хмыкнул я.

Мы нехотя поднялись со скамейки и неторопливо зашагали в сторону центрального выхода с больничной территории, держась за руки.

— Провожу, — не слушая возражений, сказал Оксане. — И где твой Иван?

— Он не мой, — возмутилась Гринева, но тут же сообразила, что я шучу. Мы рассмеялись.

— Ой, Егор! — Оксана резко остановилась, махнув издалека Коленкову, который нас заметил и помахал в ответ, поднимаясь со скамейки.

— Что случилось?

— Я у тебя сумочку забыла!

— Сумочку? Не видел у тебя сумочку.

— Я ее в авоську сунула, когда сюда ехали. А сетка на столе у медсестры осталась… — взволнованно пояснила Гринева. — Пойдем обратно. Только ты меня потом не провожай, а то ругаться будут.

— Разберемся, — отрезал я. — Иван, мы сейчас! — крикнул Коленкову. Ваня махнул, давая понять, что нас увидел и услышал. И снова уткнулся в приемник, который держал в руках.

— А вас там уже дожидаются, — ехидно процедила Зиночка, едва мы с Оксаной показались в дверях отделения. — Гражданочка, вещи свои не разбрасывайте в другой раз. Я вам не бюро находок и не милиция, чтобы охранять, — недовольно фыркнула медсестра, ткнув в авоську с яблоками и пирожками от Марии Федоровны. — И вообще, Егор Александрович, приёмные часы почти закончились. Разберитесь уже со своими посетителями. Ходят и ходят, как будто не больница, а проходной двор!

— Извините, больше не буду, — вежливо произнесла Оксана, не обращая внимания на недовольство Зинаиды, которая смотрела на нас с каким-то странным ожиданием.

— Ну, здравствуй, Егор, — послышался гневный голос.

Да что ж за день-то такой! Так и хочется заорать: «За что?»

Глава 12

— Простите, а вы кто? — нахмурившись, поинтересовался я у девушки, которая с гневным воплем кинулась ко мне навстречу.

— Что?

Посетительница резко остановилась, будто наткнулась на невидимую стену, при этом едва не выронила костыль из рук. Немая сцена продлилась примерно с полминуты, затем девчонка нахмурила брови, окатила меня подозрительным взглядом и требовательно поинтересовалась:

— Егор, ты издеваешься? — Лиза отмерла, поудобней перехватила костыль, оставшись стоять посреди больничного коридора. — Егор? Что за чушь ты несешь? — еще настойчивей спросила Баринова, кинув короткий взгляд на Гриневу, затем вопросительный на медсестру.

Зинаида от изумления аж приподнялась над стулом, да так и зависла, разглядывая меня во все глаза, приоткрыв напомаженный ротик.

— Это что такое? — рявкнула Баринова, в упор глядя на медсестру. — Что с ним?

— Э-э-э… — заблеяла работница уколов и капельниц.

Я вежливо улыбнулся и в свою очередь поинтересовался у растерянной медсестрички.

— Зиночка, вы не подскажете, кто это? — кивком указал на потрясенную Лизавету.

Баринова раскрыла рот, но ту же закрыла, прикрыла ресницы, через секунду распахнула и уставилась на меня во все глаза. Потрясение на Лизином лице доставило мне истинное удовольствие. Не только она имеет актерские способности.

— Что? Ик… Ой… — от неожиданности медсестричка икнула, смутилась, прикрыла рот ладошкой и плюхнулась обратно на стул. — Но… как же так… Егор Александрович, что с вами? — с тревогой в голосе поинтересовалась Зина, переводя взгляд с меня на Баринову, обратно на меня, потом на Оксану. — Гражданочка, вы что с ним сделали? — сдавленным голосом просипела медсестра. — Он же… нормальный был! А теперь вот!

Зинаида трагически махнула рукой в мою сторону.

— Ничего, — пожала плечами Гринева, с трудом сохраняя невозмутимое выражение на лице. Сначала, когда я разыграл потерю памяти, Оксана изумилась, но тут же сориентировалась и подыграла.

— Как это ничего? — начала заводиться медсестра. — Он же… Егор Александрович с утра все помнил! Ушел с вами! А вернулся и все! — воскликнула Зиночка.

— Что все? — громким шёпотом уточнила Лизавета, таращась на меня испуганным взглядом.

— Вообще все! — обречённо отрезала Зиночка. Глаза впечатлительной медсестры наполнились слезами. Кажется, я передавил трагическую ноту.

— Егор… — с ужасом глядя на меня, судорожно выдохнула Лизавета. — Что с тобой? Пожалуйста, скажи, что ты меня помнишь! — взмолилась бывшая невеста. — Ты!

Палец Бариновой обвиняюще ткнулся в сторону Оксаны.

— Что ты с ним сделала, стерва? А еще врач называется! Милицию! Вызывайте милицию! Она его упоила! — истерично взвизгнула Лиза.

М-да, скорость перепадов настроения у Лизаветы как у хорошего автомобиля, за секунду от радости к гневу и обратно.

Оксана с тревогой на меня покосилась, я едва заметно качнул головой.

— Зиночка, похоже, гражданке плохо, ей бы успокоительного, а еще лучше укольчик. Организуете? — уверенно заговорил я, обернувшись к медсестре.

— Но, Егор Александрович… Вы… Почему вы меня помните, а свою невесту забыли? Что с вами? — хныкнула Зина.

В голове Зины никак не укладывалось, что происходит. То ли незнакомая девица на костылях, которая пришла ко мне, ее обманула, назвавшись моей невестой. То ли со мной на самом деле что-то произошло, и теперь я не помню, кто передо мной стоит. А это чревато последствиями, пациент потерял память находясь на стационарном лечении.

— Все в порядке, Зиночка. Не волнуйтесь, — успокоил я медсестру. — Помогите гражданочке, а то она вам всех пациентов перебудит своими воплями. Кажется, приемные часы уже закончились?

— Ты… ты… Егор!

Кажется, Баринова начала догадываться, что я ее разыгрываю.

— Зинаида, у вас посторонний в отделение. Причем буйный посторонний, — строго повторил я.

— Ну… да… — растерянно пролепетала Зиночка. — Гражданка, прекратите орать… Хотите воды? — собирая в кучку мысли, характер и напористость, промямлила медсестра, переводя ошалелый взгляд на еще более ошарашенную Лизавету.

— Оксан, давай к Ивану. Извини, проводить не смогу, — шепнул я, поворачиваясь к Гриневой.

— Егор, ну зачем? — едва слышно произнесла Оксана, качая головой. — Она же любит тебя, зачем ты издеваешься?

В интонациях фельдшерицы мне послышались нотки осуждения.

— Не любит, Ксюша. Это не любовь. Это одержимость от невозможности заполучить желаемое, — уверенно произнес я, прямо глядя в глаза Гриневой. — Все, ступай.

Я легонько подтолкнул девушку в сторону выхода из отделения.

— Завтра не жди, у меня санитарный день. Будем в фельдшерском пункте прибираться, — сделав пару шагов, торопливо проговорила Оксана. — Вечером заскочу, если получится с кем-нибудь договориться, чтобы повезли… — противореча сказанному, заверила меня Гринева.

Оксана, коснулась ладошкой моей щеки, задержалась на секунду, развернулась и пошла прочь из отделения. Проводив девушку взглядом, я обернулся к истерящей Бариновой, которая одновременно требовала милицию, врача, всех наказать, и грубо поинтересовался:

— Какого черта ты приперлась, Лиза?

Станиславский точно оценил очередную немую сцену. Застывшая со стаканом воды в руках Зиночка, замершая в немом крике растрепанная Лизавета с костылем, с перекошенным лицом, и все это в моменте. Ну да, сволочь я, что поделать. Иногда приходится таким быть. Особенно когда люди решают, что доброта — это слабость, а не просто хорошее отношение.

— Тебе что было сказано? Постельный режим. Вот и лежала бы себе в постели, ногу лечила. Или уже выздоровела? Прекрасно. Тогда завтра же куплю тебе билет на самолет, и домой, в Москву, Лизавета, в Москву. Нечего тебе делать в наших краях. Суровые они, не принимают изнеженных московских барышень, — сурово припечатал я, разглядывая растерянное лицо Бариновой.

— Егор Александрович, так вы что… Помните? — пискнула Зиночка.

— Стакан, — проигнорировав вопрос, ответил я.

— Что? — хлопнула ресницами Зина.

— Стакан сейчас уронишь. Вода льется, — заметил, указав на посудину, из которой закапало.

— Ой! — воскликнула медсестра, переведя взгляд с меня на тару, что держала в руках. — Ой…

Финальная пауза, затем раздался громогласный рык хрупкой на первый взгляд Зиночки.

— Так! Граждане больные! Немедленно всем по палатам! Вам тут что, цирк? Всем по постелям! Сейчас процедуры начнутся! — рявкнула Зинаида, придя в себя и обнаружив, что вверенное ей отделение почти в полном составе повысовывалось из палат, чтобы насладиться зрелищем, которое мы устроили.

— Егор! У меня просто слов нет! — прошипела Баринова, делая шаг навстречу, замахиваясь свободной рукой.

— Лиза, ты давно руки не ломала? — равнодушно бросил я., не двигаясь с места.

— Что? — Баринова дернулась, как от удара, широко раскрыла глаза, изумленно приоткрыла рот, словно впервые меня увидела.

— Руки, говорю, давно не ломала? Понял, давно. Не стоит начинать. Переломы они, знаешь ли, долго срастаются. Иногда неправильно, приходится кости заново ломать. Неприятная процедура, знаешь ли, — продолжал я запугивать Лизавету.

— Ты! Да ты! — бывшая невеста Егора задохнулась от гнева, топнула здоровой ногой, тут же охнула, потому как из-за этого перенесла вес на поврежденную, которую явно прострелило болью. — Ты свинья, Егор!

— Согласен, — невозмутимо ответил я.

— Что? Ты подонок!

— Пусть так, — снова кивнул я, равнодушно глядя, как беснуется Баринова.

— Ты… ты…

— Урод? Скотина? — подсказал я.

— Да! — яростно выплюнула Лизавета. — Егор!

— Что-то мне кажется, мы сейчас закончим обсуждать мои качества, не соответствующие твоим высоким стандартам. Отсюда делаем вывод… — я специально сделал паузы и Лиза на нее повелась.

— Какой? — выплюнула Баринова.

— По всем параметрам я тебе не подхожу. Сама посуди: хам, свинья, урод, к тому же подонок. За такого не то, что замуж, с таким даже в поле рядом сидеть опасно, — убеждённо заговорил я. — Все, закончили прилюдные обсуждения, переходим к приватным танцам.

— Что? — моргнула Лиза.

— Зиночка, я скоро буду, не теряйте, — заверил опешившую от моей наглости медсестру, подхватил Лизавету под локоть и потащил на выход. И так устроили шоу для пациентов, незачем дальше продолжать. От неожиданности Баринова даже не сопротивлялась. Опомнилась только когда вышли из отделения.

— Куда ты меня тащишь? Я никуда с тобой не пойду! — прошипела Баринова, вырывая руку и останавливаясь.

Я заметил, что нога у девушки действительно болит, потому как опиралась Лиза на костыль. А в стрессовом состоянии вполне можно и позабыть, какая нога болит, на какую надо хромать.

— Пошли, — я снова подхватил девушку под локоть, желая помочь.

— Пусти меня! — процедила Баринова, выдергивая руку. — Никуда я с тобой не пойду.

— Как хочешь, -равнодушно пожал плечами. — Оставайся, я пошел в палату. Не хочется огорчать Зиночку больше, чем уже расстроил. — Сама дойдешь? Тогда спокойной ночи! — пожелал я и развернулся, чтобы уйти.

— Егор! — воскликнула Лиза. — Подожди!

— Сама дойдешь? — развернулся к Бариновой. — Вниз, во двор. Только спокойно, безо всяких истерик и выкрутасов, — уточнил я.

— Дойду, — гордо вздернув подбородок, выдавила из себя Лиза и заковыляла по ступенькам вниз.

— Вот и хорошо, — усмехнулся я, глядя на прямую, как палка, спину Бариновой.

«Любопытно, на чем она добралась? Надеюсь, хватило ума не отправлять извозчика обратно? Или она решила, что в больничке ей организуют палату, желательно совместную? В гостиницу без брони тоже вряд ли. Хотя, один звонок папе, и он все устроит».

Я прикидывал, шагая за Лизой, кто ее мог привезти. Митрич? Это вряд ли. Степан Григорьевич тоже отпадает. Такси? Кто к нам поедет в такую глушь, да и как бы Лиза вызвала машину? Телефона-то нет. Доковыляла до сельсовета и попросила позвонить? Слишком мудрено. Председатель товарищ Звениконь? Очень сомневаюсь. Даже если бы Иван Лукич согласился подвезти, то в ночь не поехал бы. Опасности для моей жизни нет, Диза мне не жена, предложил бы с утречка пораньше съездить.

— Твою ж дивизию, — выругался себе под нос, едва вышел на больничный порог.

Возле хорошо знакомой машины, широко улыбаясь, стоял председатель товарищ Лиходед.

— Добрейшего вечерочка, Егор Александрович, — радостно поприветствовал Семен Семенович, неторопливо подошел к ступенькам и предложил Лизавете помощь.

Баринова с удовольствием приняла широкую мозолистую ладонь, кинув на меня недовольный взгляд, в котором явственно читалось: мог бы и сам помочь. Оперлась на руку Лиходеда и принялась медленно спускаться, с каждым шагом все сильнее и сильнее хромая.

«А вот теперь переигрываешь, дорогая моя», — хмыкнул я.

Вслух же равнодушно бросил:

— Лизавета Юрьевна, актриса ты хорошая, только не переигрывай.

Женская спина моментально выпрямилась, я прямо-таки физически ощутил презрение, которым окатила меня эта часть тела. Вот казалось бы, обычная спина, но это у нас, мужиков. Женские части тела непросто так. Они все вместе и каждая по отдельности способны без единого слова и послать в известное путешествие, и мотивировать одним единственным жестом.

— Егор Александрович, ну что же вы, — осуждающе заметил Семен Семенович. — Елизавета Юрьевна так испугалась за вас, примчалась на ночь глядя, а вы вот все шутите, — покачал головой председатель.

— Как примчалась, так обратно пусть и возвращается. Судя по всему, примчалась на вас?

— Подвез, как не подвезти невесту нашего молодого специалиста, — радостно подтвердил Лиходед.

Вот ведь жук, и ведь не придерешься к словам.

— Невесты у меня нет, разве что бывшая, — ухмыльнулся я.

— Ну, дело такое молодое, милые бранятся, только тешатся, — елейным голосом заговорил председатель. — Мы с женой, покуда женихались, сколько раз, бывало, по пустякам ссорились. И ревновала меня, да и уходила. А все одно по-ейному вышло.

Лиходед хитро улыбнулся, подмигнул мне и продолжил:

— Молодой вы еще, Егор Александрович, в жизни опять-таки мало видели. А мне вот дед сказывал: «Сёма, ежели тебя какая деваха выбрала, то ты хоть на край света сбеги, а все одно на ней женишься».

Не дождавшись ответной реакции, Семен Семенович чуть нахмурился, хмыкнул и закончил:

— Потому, сказывал мне дед, что не мы жен-то выбираем. А жены нас высматривают, да в мужья приглядывают. Вот так-то, Егор Александрович, — Лиходед добродушно улыбнулся. — Помиритесь, молодое дело оно такое… разнообразное! — заверил Семен Семенович. — Прошу вас, Лизавета Юрьевна, вот сюда, на скамеечку присаживайтесь. Нога-то, поди, устала? — сочувственно поинтересовался Лиходед, усаживая Баринову на ближайшую лавку.

— Спасибо, Семен Семенович, — вполне себе искренне выдохнула Лиза и посмотрела на меня глазами, полными слез, обиды, непонимания и любви. Точнее, четко отмеренной дозы той эмоции, которую Лизавета принимала за любовь.

— Егор, присядь, пожалуйста, нам надо поговорить, — тоненьким голосочком произнесла Баринова, похлопав ладошкой по месту возле себя.

— Спасибо, постою, — ухмыльнулся я.

Баринова рассердилась, но промолчала. Глубоко вздохнула, да так, что грудь едва не вырвала пуговицу на блузке, помолчала и заговорила тихим задушевным голосом.

— Егор, понимаешь…

«Да что ж ты непонятливая такая!» — я оборвал речь, не желая слушать одно и тоже.

— Лиза, поздно уже. Семен Семенович, отвезите гражданочку туда, где взяли. У меня режим. Медсестра ругаться будет, — хмыкнул я, не глядя на Лизу.

— С нашим удовольствием, — невозмутимо заверил председатель. — Как Лизавета Юрьевна изволит, так и поедем.

— Ну, тогда счастливо оставаться, — широко улыбнулся я. — Меня уколы ждут. Хорошего вечера, — я развернулся и пошел к зданию.

— Егор! Как ты смеешь вот так меня бросать! Одну! — отчаянно крикнула мне вслед Лизавета.

Впрочем, ошибаюсь, отчаяньем там и не пахло. Гневом, злостью, даже зарождающейся ненавистью, но не отчаяньем.

— Баринова, заканчивай цирк и езжай домой. Завтра куплю тебе билеты, посажу на самолет, попрощаемся. Очень надеюсь, что ты больше не появишься на моем пути. Второй раз мягко не будет, — отчеканил я.

— Егор! Ну, пожалуйста, Егор! — заволновалась Лиза, вскочила со скамейки, уронила костыль. Лиходед поднял, подал Бариновой. Все случилось за доли секунды, в момент, когда я разворачивался, чтобы уйти.

— Егор! Я жду ребенка!

— Что, млин? — выругался я, едва не чертанувшись со ступеньки. Перед глазами, что называется, вся жизнь пронеслась.

Быстро пошерстил память Егора, сообразил, что это вранье. С Бариновой Зверев спал всего пару раз, да и то черти когда. Если бы Лиза была беременна от него, живот уже подпирал бы нос.

— Мои поздравления папаше, — не оборачиваясь, рявкнул я, поднялся по ступенькам и от души хлопнул дверью. Правда, тут же пожалел о собственной несдержанности. Все-таки не у себя дома, в больнице, пациенты отдыхают, а я тут как кисейная барышня дверьми хлопаю.

— Вот же ж су-у-ккулент недоделанный! — выматерился от души.

Недолго думая, я аккуратно выглянул в окно, решив понаблюдать за парочкой великих комбинаторов.

Лиза бурно возмущалась, порываясь бежать за мной, чтобы продолжить то ли разговор, то ли скандал. Семен Семенович с неизменной улыбкой на губах, сочувствующей и всепонимающей, убеждал Лизавету не делать подобной дурости. Минут пять Баринова махала руками, возмущенно верещала, дергалась и ругалась с председателем, который не пускал ее в больницу. Затем Лиходед что-то такое сказал, отчего на лице Бариновой появилось задумчивое выражение. Лиза прислушалась, кинула взгляд в сторону больнички, затем посмотрела на председателя куда более заинтересованно и продолжила внимательно слушать.

Под конец разговора, который я не слышал, но он мне очень не понравился, Баринова даже начала кивать. А уж от улыбки, с которой бывшая Егоровская невеста посмотрела на здание районной больницы, в душе у меня истошно заорала интуиция, предупреждая о красном уровне опасности.

— Какого черта? Что происходит? — пробормотал я вслух. — Что эти двое задумали? И какого рожна председатель помогает Бариновой?

Вопросы остались без ответа, я еще постоял какое-то время, глядя в окно. Убедившись, что парочка хитрованов покинула территорию больницы, развернулся и отправился в палату.

— Егор Александрович! — возмущенным шипением встретила меня Зиночка. — Это ни в какие ворота! Это нарушение режима, что вы тут устроили! — принялась отчитывать меня медсестра.

— Зина, давай потом, ладно? — устало отмахнулся я от медсестры и двинулся в палату.

— Что? — ошарашено пискнула Зинаида. — Егор Александрович! Да что такое!

Я никак не отреагировал на возмущенный возглас, зашел в палату, скинул халат и, не умываясь, рухнул в кровать.

— Вы пропустили укол, Егор Александрович, — просочившись в палату неслышной тенью, нежно пропела Зинаида.

Вот и еще одна… актриса.

Похоже, вектор сменился в очередной раз. Теперь я понимаю, почему в той своей жизни избегал скопления женщин в радиусе десяти метров вокруг себя. Утомительно, черт побери, стать объектом преследования.

— Пожалуйста, — одним резким движением я приспустил больничные штаны, так и не повернувшись к Зиночке.

— А это ваша невеста была? — возбужденным шепотом поинтересовалась медсестричка, протирая мою задницу ваткой, смоченной в спирте.

— Бывшая, — буркнул я.

— А чего она хочет? — удовлетворенным тоном продолжила допрашивать Зиночка.

— Замуж, чего еще хотят женщины.

— А вы что? — с замиранием в голосе уточнила медсестра.

— А я всё.

— Что всё? — не поняла Зиночка.

— Всё — это всё. Нет меня. Умер я.

— Что вы такое говорите, Егор Александрович! — возмутилась Зина, всаживая в меня укол. — Нельзя так!

— Спокойной ночи, Зиночка. Спасибо за укольчик, — пробормотал я, реально проваливаясь в сон.

День выдался не просто бурным. День случился сумасшедшим. «Надеюсь, утром никто больше не заявится», — мелькнула мысль.

Глава 13

— Доктор, я здоров как бык! Выписывайте меня уже! — взмолился я, забурившись воскресным вечером в кабинет врача, который что-то писал за столом с задумчивым видом. — Сил моих больше нет терпеть это паломничество!

— После обхода поговорим, — рассеянно пробормотал мой лечащий врач, снова уткнувшись в бумаги.

— Да что ж такое! — вырвалось у меня. — Извините, — буркнул в ответ на удивленный взгляд доктора.

Выходные на больничной койке прошли ужасно. Вот честно. С раннего утра два дня подряд ко мне зачастили гости, такое ощущение, что все село решило меня навестить. Обе соседки, Митрич и Оксана, прибыли вместе к десяти часам в субботу. Новая смена медсестер поругалась на паломничество, но я ушел на улицу общаться со своими посетителями.

Не успели отчалить дамы и подозрительно молчаливый дядя Вася, как прибыли мои десятиклассники в количестве всего двух человек, что меня удивило. Оказывается, совет класса постановил: нечего ездить туда-сюда всем кагалом, только по делу. Полина и Федор Швец привезли рисунки.

С ребятами мы засели на стульях в небольшом больничном аппендиксе возле, где стояла раздолбанная банкетка и два колченогих стула, переживших апокалипсис. Ребята рассказывали, что они уже сделали под руководством Степана Григорьевича, что планируют делать дальше. Полина показала эскизы, которые успела нарисовать. Причем несколько вариантов. Затаив дыхание, мы вместе с Федором перебирали альбомные листы, рассматривая рисунки, восхищаясь и изумляясь. У Гордеевой действительно был талант художницы. Рисунки передавали не только эмоции, но и характеры героев.

Жаль, что с помощью выжигателя не получится передать всю атмосферу, которой дышали работы Полины Гордеевой.

«Ничего, выйду из больнички, предложу Вере Павловне устроить конкурс рисунков специально к празднику Октября. Устроим выставку, выберем лучших из лучших. Кстати, рисунки победителей можно будет оформить на стенд, закрепить на бортах нашей машины. Прикрепить поверх красной ткани или сделать какую-то подставку и установить над надписями. Надо подумать, как лучше», — прикидывал я, разглядывая работы Полины.

— Что решили? — поинтересовался у учеников. — Честно говорю: мне выбрать сложно. Все наброски просто великолепны. Но у нас всего четыре стороны на подставке, — посетовал я.

— Мы тут подумали, Егор Александрович… — робко заговорила Полина. — С ребятами… — уточнила девушка.

— И что придумали? — нетерпеливо уточнил я.

— Я могу… То есть… Ребята придумали, я уже сделала… Вот…

Полина достала из папки еще одну стопочку рисунков.

— Что это? Еще одна версия? Полина, твои работы настолько хороши, что трудно выбрать. А ты усложняешь задачу, — пошутил я, но вполне серьезно.

— Скажете тоже, — смутилась Гордеева. — Тут вот… По кругу… Со сцены семнадцатого года… а дальше… по всем историческим вехам… Мы выбрали самое-самое из истории страны… Я нарисовала…

Федор молча отобрал у Полны рисунок и развернул передо мной.

— Когда ты успела? — изумился я. — Вы ведь только вчера у меня были, поздним вечером! А сегодня уже все готово! — рассматривая эскиз, склеенный из нескольких альбомных листов, в очередной раз поразился фантазии и таланту Гордеевой.

— Ну… — окончательно смутилась Поля. — Паша хорошо знает историю… Он и подсказал… Это же всего лишь наброски, они быстро делаются… Я потом проработаю каждую деталь, чтобы Феде удобно было выжигать, — заверила Полина.

Ребята выбрали самые важные исторические даты и распределили их в очередности по годам. Вся история побед страны Советов предстала перед моими глазами. Октябрьская революция, принятие Конституции, Великая Отечественная война, Байкало-Амурская магистраль, запуск первого спутника и первого человека в космос… Эскизы завораживали.

Полина создала нечто вроде единой фрески, как в египетских пирамидах, в рисунках показав жизнь и достижения советского народа с семнадцатого года по сегодняшний день. На самом последнем рисунке Полина изобразила нашу жеребцовскую школу и ребят, которые вешали праздничную растяжку над зданием с надписью «Слава Великому Октябрю».

«Желательно без салюта», — подумалось мне.

— Полина, это потрясающе! — искренне восхитился я, поднимая взгляд на смущенную девушку.

— Ну! Вот я тебе говорил, а ты сомневалась, — довольно, с видом «я-то знал», выдал Федя Швец, хлопая Гордееву по плечу. — А что, одобряете, Егор Александрович? — нетерпеливо уточнил Швец.

— Более чем! — подтвердил я.

— Ну, тогда мы помчали. Дел невпроворот! — выпалил Федор. — Полина, ты идешь?

— Федя, ну нельзя же так, мы только пришли, — укоризненно заметила одноклассница.

— Егор Александрович все понимает, верно же? — чуть смутившись, уточнил Федька.

— Понимаю и одобряю, — улыбнулся я. — Полина, работы изумительны. Федя, твоя задача не подкачать, — серьезно глядя на парня, попросил я.

— Не подкачаю, Егор Александрович, — Швец вмиг растерял всю свою веселость, взгляд стал серьезным. — Честно комсомольское. Ну что, пойдем? — тут же нетерпеливо дернул Полину за руку. — Времени мало! Тебе еще рисовать надо. А мне потом переводить и выжигать! Выздоравливайте, Егор Александрович! — пожелал Федор, утаскивая за собой Полину.

— До свидания, ребята, — только и успел сказать я.

— До свидания Егор Александрович! — только и успела ответить Гордеева, утаскиваемая, а руку Швецом.

Спустя пару часов прибыли Иван с Ниночкой Кудрявцевой. И тоже по делу.

Нина волновалась не только за лампочку Ильича, но и притащила набросок сценария для празднования юбилея Октября в школе. Оказывается, пришли рекомендации, как проводить линейку и что делать. За дело тут же принялась Зоя Аркадьевна. Кудрявцева ужаснулась, представив скучный официоз, который собирается устроить завуч, и принялась вдохновенно самостоятельно сочинять сценарий мероприятия. И вот привезла для обсуждения и утверждения, так сказать.

— Я тут рекомендации распечатала, почитаешь? — время от времени взволнованно вопрошала Ниночка, с тревогой поглядывая на меня, читающего отпечатанный текст.

— Очень даже неплохо, Нина Валентиновна. Даже отлично. А если привлечем Григория с его физкультурниками, устроим выставку работ, посвященных Октябрю, будет и вовсе шикарно, — подсказал я.

— Выставку работ? — нахмурилась Нина. — Каких работ?

— Ну, вот смотри, ты в сценарии прописала конкурс поздравительных открыток. Такой же, как у нас был на День Учителя, — отметил я.

Кудрявцева смутилась, склонилась над листочками.

— Ты против? — взволнованно уточнила пионервожатая, поднимая на меня взгляд.

— Категорически за, — улыбнулся девушке. — Но мы можем расширить и углубить твою идею, внести новый элемент. В понедельник, если меня еще не будет, сама предложи Юрию Ильичу вот такую штуку…

И я поведал свою идею насчет конкурса рисунков, а заодно и конкурса поделок, посвященных празднованию Октябрьской революции. Ну а что, хорошая идея. Правда, в будущем ее слегка испоганили. В смысле исковеркали саму суть самой идеи конкурса декоративно-прикладного творчества, среди школьников.

Нынче, точнее, в далеком будущем, в конкурсах стали соревноваться не дети, как изначально задумано, а их родители. Понятное дело, на этикетках стоят детские имена и фамилии руководителей, которые научили ребятишек создавать своими руками шедевры декоративно-прикладного творчества. А по факту поделки вечерами и по ночам создают оперативно-обморочно мамы и бабушки, реже папы, по настоятельным просьбам классных руководителей и педагогов дополнительного образования.

Нет, конечно, существуют и довольно много очень талантливых детей, работы которых отличаются уровнем и качеством, будь то аппликации из шерстяных ниток или фоамирана, картины из бисера, игрушки из сваляной шерсти и прочие произведения искусства. Да только вот сие редкость великая особенно последние годы.

Обычно конкурсное положение доходит до учителей с великим опозданием. Потому и приходится выкручиваться, потому и происходит соревнование среди рукастых родителей. Все об этом знают, но делают вид, что так и надо. На двадцать родительских работ хорошо если две-три приходится на самом деле детских.

Хуже всего то, что так называемое жюри порой выпрашивает себе понравившуюся поделку, но при этом грамот ребенку не дает. Ни работы, ни награды. Детям обидно, родителям тоже, а ничего не поделаешь, ибо начальники.

Я встряхнулся, прогоняя невидимые тени прошлого, которые всегда бесили меня в моей короткой, но насыщенной учительской деятельности.

— Это очень хорошая идея, Егор! — восклицала Ниночка. — Я ее предложу на совещании от твоего имени!

— Так стоп. Какое совещание? — окончательно вернулся я из прошлого в настоящее.

— В понедельник же педсовет, будем обсуждать вопросы празднования Октября, — затараторила Ниночка. — Я все голову ломала, чего бы такого предложить нового, увлекательного. А ты вон чего придумал! Я от твоего имени расскажу идею.

— От нашего, — поправил я пионервожатую.

— Так нечестно, Егор, — сурово сдвинув тонкие брови, выпалила Нина. — Это твоя идея, я не могу ее присвоить себе.

— Идея общая, Нина. Мы ее вместе придумали только что, так что не выдумывай, делай презентацию на совещании, — закончил я.

— Что делать? — удивилась Ниночка.

— Представь нашу идею ярко, красочно, как умеешь только ты, — объяснил я.

— Ну… хорошо…

После того как Нина уехала, я думал, спокойно выдохну. Но не тут-то было. Не успел пообедать больничной едой, закусив порцией вкуснющих пирожков от тети Глаши, как на пороге нарисовался Степан Григорьевич. Вот прямо хоть иди и жалуйся главному врачу на то, что больничный режим нарушают все кому не лень, и режим посещений в том числе.

— Беда, Егор Александрыч, — с места в карьер хмуро начал Борода.

— Что случилось?

— Эти твои элементы… не лепятся один в одно… Ерунда получается, не рисунок, а черт-те что, — пожаловался завхоз.

— Так, стоп, — остановил я Степана Григорьевича. — Этого не может быть. Такую поделку я еще в институте делал, красиво и зрелищно выходит.

— Ну… не знаю, чго ты там в институте мастерил, а все одно — не выходит… может, мы чего-то не понимаем, — еще больше нахмурился товарищ Борода. — Только я, значит, сообразил опытный образец, и вот, значит, чего у меня вышло, — буркнул Степан Григорьевич и полез в сумку, на которую я поначалу никакого внимания не обратил.

Вскоре на свет божий показалась лампочка Ильича, созданная руками Бороды. Мне трудов стоило удержаться и не рассмеяться.

— Степан Григорьевич, вы немного меня не поняли, — сдержанно высказался я. — Вы зачем все три стекла в одно склеили? Да еще и фонарики на заднем прикрепили?

— Так ты ж говорил — трехслойное… Вот и сделал из трех стекол… Я вон учительницу Веру Павловну попросил, она и нарисовала на стеклышках, чего ты удумал, — растерянно проворчал завхоз.

— Рисунки замечательные, прям то, что нужно. Значит, надо привлекать Веру Павловну к большому объекту. Только суть в том, что между стеклами должно оставаться пространство. Ну, вот в вашем случае, когда светильник небольшой, зазор примерно в сантиметр, а то и меньше нужно было оставить. Вы уж совсем маленький размер полотна выбрали.

— А ежели масштабно? — задумчиво прищурившись, внимательно слушая мои пояснения, Степан Григорьевич поглядывал то на образец, то на меня.

— В нашем случае, думаю, надо попробовать несколько вариантов, чтобы понять, когда перспектива будет видна абсолютно всем издалека.

— Чего… видна? — крякнул товарищ Борода.

— Перспектива, — терпеливо объяснил я. — Объемное трехмерное изображение… как в кино… стеклограмм… Так, понятно…

Мои попытки объяснить не увенчались успехом.

— Что-то мудреное ты говоришь, Егор Александрыч, — покачал головой Степан Григорьевич. — Я и слов-то таких не знаю. Перспектива эта… стекло чего-то там… это ж у художников, ну или вон в кино, сам говоришь. В лампе-то она зачем?

— Понимаете, мы с вами, можно сказать, первооткрыватели. В наешй лампа изображение будет как бы с 3D-эффектом. Когда человек будет смотреть на рисунок, он словно будет погружаться внутрь самой картины…

— Час от часу не легче… То стекло с граммами какое-то… Теперь вот погружения… эффекты странные… Егор Александрыч, ты хорошо себя чувствуешь? — заботливо поинтересовался Степан Григорьевич.

Я скрипнул зубами, но улыбнулся и заверил завхоза, что с моим здоровьем все в полном порядке. По глазам Бороды понял: не убедил, и завхоз переживает, что удар затылком о камень не прошел для меня бесследно. И теперь я то ли слегка брежу, то ли сильно фантазирую, пытаясь выдать желаемое за действительное.

— Вот смотрите, если вы рассоедините ваши стекла, — терпеливо принялся объяснять скептически настроенному завхозу. — А Вера Павловна немного изменит рисунок, нарисует каждую часть картины в трех разных плоскостях… передний план на первом стекле, средний на втором и задний на третьем… Черт, в трех измерениях…

Я окончательно запутался, не понимая, как донести до завхоза свою мысль. Человеку, который никогда не видел фильмы с живым звуком и эффектом погружения,

— … — вырвалось у меня. — Прошу прощения, — извинился перед собеседником.

— Ничего… бывает… — хмыкнул Борода. — Ты вот чего, Егор Александрыч… нарисовать сможешь? — предложил завхоз.

— Ну… художник из меня такой же, как и балерина… Но я попробую… Только вот с бумагой и карандашами напряженка… Хотя у меня есть блокнот, — вспомнил я.

— Уже хорошо, а вот тебе карандаш, — завхоз залез во внутренний карман и достал синий химический карандаш.

Я едва ли не с благоговением взял в руки это чудо человеческого гения. За такой карандаш в мое детство можно было много чего выменять. Особенное восхищение вызывал у нас двухцветный инструмент, который имелся у нашего детдомовского завхоза. Огрызок, который старый Владилен Потапович носил почему-то всегда за ухом, вызывал завистливые взгляды у всех без исключения пацанов. Наши детские души испытывали особый восторг, глядя на красно-синий карандаш.

Еще и потому, что за другим ухом у Потапыча, как называла его директриса, всегда торчала папироска. А уж каким необыкновенным цветом раскрашивались губы и язык, когда рисуешь или пишешь «химиком», тут и говорить нечего.

— Другого нет, — смутился Степан Григорьевич, решив, что я сомневаюсь использовать химическое граффити.

— Задумался, — пояснил я, взял карандаш, притулился возле подоконника и принялся старательно чертить, надеясь на то, что художница Вера Павловна поймет мои каракули.

— Ты гляди… целая конструкция… — восхищенно цокнув, покачал головой Степан Григорьевич, после того как спустя минут сорок, обливаясь потом и матерясь про себя, я наконец-то закончил рисовать чертеж буквально по деталям со стрелками и пояснениями.

— Вот смотрите, — я ткнул карандашом в стеклограм, разложенный на изобразительные запчасти. — Здесь я подписал, какая перспектива. Думаю, Вера Павловна поймет, как нарисовать и какой рисунок должен быть на каждом стекле. А затем надо подставку с тремя выемками-рельсами для каждого стекла. Ну и… дальше сами увидите…

Я взмок так, как будто в одиночку переколол сложил целую поленницу.

— Мудреное… — Степан Григорьевич повертел в руках рисунок, задал пару-тройку вопросов, задумчиво пожевал губами, похмыкал. Но под конец вроде понял, чего я навертел в схеме и как это должно работать.

— Ну… сварганю, Егор Александрыч… — неуверенно кивнул завхоз. — Вера Павловна точно поймет? Задний фон… передний… мудрено как-то… — в последний раз переспросил Борода, перед тем как сунуть листок в нагрудный карман и тщательно застегнуть пуговицу.

— Обязательно поймет, — подтвердил я, искренне на это надеясь.

— А ежели ветер, что тогда? — внезапно поинтересовался Борода.

— Какой ветер? — не понял я.

— Конструкция-то наша поболя этой фитюльки будет… Тут ты вон подставочку нарисовал на три рельсы. А сверху ничем не крепится… Так она ж для дома. А наша-то на демонстрацию, — пояснил Степан Григорьевич.

— Болтами промеж собой скрепим, — не задумываясь, ответил я.

— Болтами говоришь… ну-ну… Ладно, бывай, Егор Александрыч. Выписывают-то когда? А то сам видишь, без тебя оно, конечно, справляемся. Но идея-то твоя… а в твою голову мы влезть и подглядеть не можем, — поделился своими сомнениями завхоз.

— Очень надеюсь, что в понедельник буду уже в строю, — ответил Бороде.

— Ну, бывай, — Степан Григорьевич протянул руку, мы обменялись рукопожатиями, попрощались и разошлись каждый в свою сторону. Я в палату, а товарищ Борода обратно в Жеребцово.

Зная завхоза, я нисколько не сомневался, что он сделает все в точности, как сказано. И с Веры Павловны живой не слезет, будет стоять над душой и пытать дотошно, покуда не убедится, что учительница все поняла в точности, как изображено на схеме.

— Простите, Вера Павловна, — хмыкнул я себе под нос. — Но уж как вышло…

— Что-то зачастили к тебе, Саныч.

«Саныч? Какой Саныч?» — вздрогнул я, выныривая из своих мыслей.

— Что? — уточнил у соседа по палате.

— Говорю, Саныч, к тебе как на прием к первому секретарю… Весь день очередь. А ты ли, что ли, никак важная шишка? А чего тогда в палате простой? Не в персональной? — хохотнул новенький сопалатник, Фима Матвеев, как он представился.

— По работе, — отмахнулся я, не желая разговаривать.

Утомился я знатно, хотелось рухнуть в кровать и просто полежать с закрытыми глазами, переваривая последние сутки.

Слова Лизы о том, что она беременна, как и подсмотренный разговор Бариновой с Лиходедом и последняя очень выразительная улыбка бывшей Егоровской невесты не давали мне покоя.

Глава 14

— Егор Александрович, дорогой! Вас-то мне и надо! — радостно вскричал Юрий Ильич, едва я вошел в его кабинет на мгновение отвлекаясь от поисков чего-то важного на собственном столе.

— Добрый день, Юрий Ильич. Вот, выписали меня, наконец-то, готов приступить к труду и обороне.

— Это хорошо, да-да, — рассеянно закивал Свиридов, роясь в залежах документов на столе. — Да что же вы стоите, Егор Александрович. Присаживайтесь! — махнул рукой директор, заметив, что я стою в дверях. — Я сейчас… сунул куда-то, понимаешь… теперь вот… ищу… — посетовал начальник, не прерывая поиски.

— Спасибо, належался, — пошутил я, но все-таки прошел в кабинет и присел за стол.

В школе я появился после обеда, когда занятия уже закончились и практически все ученики разбежались по домам. Строгий доктор внял моим доводам и после тщательного осмотра дал согласие на выписку в понедельник. К обеду я уже практически освободился от больничных дел, забрал все документы и вещи из палаты, пожелал сопалатникам выздоровления и рванул в Жеребцово. Домой!

Какое все-таки хорошее слово «дом». А ведь дом — это не только место, где тебя ждут. Это место, где ты сам себя чувствуешь дома, откуда не хочется убегать, куда хочется возвращаться из коротких и длинных командировок. Где уютно сидеть в тишине на крыльце, глядя на звезды и не раздражает рутинная каждодневная работа: уборка, починка.

«А ведь это второе место в жизни, которое ты, Саныч, считаешь домом на самом деле», — подумалось мне, едва увидел знакомый поворот на Жеребцово, а затем и свежевыкрашенный забор с калиткой. Темно-зеленый цвет приятно радовал глаз и в какой-то степени подчеркивал краски осени. «Зимой и цветом одним цветом, — схохмил про себя. — А красиво получилось!» — довольно улыбнулся. — Жаль, Штырька не встречает. Надо сегодня же забрать его у Митрича'.

«Дом, милый дом», — первая мысль, которая возникла в голове, едва я переступил порог своей избушки-полуразвалюшки, но все-таки, все-таки… Не такая уже и развалюшка! Покрашена, побелена, отремонтирована собственными руками. Красота!

Я огляделся по сторонам, примечая и пыль, накопившуюся за неделю, и грязные чашки, оставшиеся после посиделок и разговора с Лизой. В комнате тоже царил бардак в моем понимании. Дома у меня обычно армейский порядок, постель заправлена по линейке, тетради и книги по струночке. Ну что поделать, профдефформация, кажется, так это называют психологи. Ну да все равно, мне по душе так жить и ладно. Кому не нравится, как говорится, не задерживаю.

Я усмехнулся, отгоняя промелькнувшую мысль про Баринову. Посещение соседнего участка решил отложить на потом. Сначала дела, затем уже неприятности. За последние дни имя Бариновой ни с чем другим, кроме как с проблемами, у меня не ассоциировалось.

Разобрал сумку, с которой прибыл из больницы, прихватил сменную чистую одежду и отправился приводить себя в порядок в уличный душ. Хотелось взбодриться и смыть с себя больничный пот, въевшийся запах кислой капусты и лекарств.

— У-у-ух ты-ы-ы… э-э-эх… а-а-ах…

Я плескался в душе, фыркая, как морж. Холодная водичка бодрила просто отлично, чай, на улице уже не лето. Осенняя прохлада еще не пробирала до костей, но уже ощущалась. Вода в железном баке здорово прочистила мысли. Наплескавшись я растерся до красноты и выскочил из душа, обернутый в одно полотенце.

«Похоже, придется сооружать предбанник, чтобы не пугать соседей и не смущать соседок, — шагая к дому, думал я. — И подогрев не мешает сообразить для бака. А нуден он? Зимой все одно в уличном душе не поплескаться. Не та погода, не тот климат. Морозы будут такие, что вся конструкция полетит к чертям, промерзнет, если воду не слить. Значит, надо вернуться к проекту душа в доме. И побыстрее, зима не за горами. И баня… Хорошо бы поставить баню», — размечтался я, заходя в дом.

— Уф… хорошо-то как! — поставив чайник на плиту, довольно выдал я, оглядывая кухню.

Наскоро привел себя в порядок, закинулся сладким чаем и сухими баранками, которые откопал в шкафчике. Прибрался везде, вымыл полы и посуду, переоделся в цивильное и отправился в школу, сдать больничный и узнать последние новости.

И вот теперь сидел в директорском кабинете и ждал, когда Свиридов отыщет потерянное.

— Ага, вот он где! — воскликнул Юрий Ильич, выуживая из стопки очередной документ и откладывая его в сторону. — Ну, всё Егор Александрович, готов выслушать, прошу простить за задержку. С выздоровлением, коллега! Мы тут без вас как без рук! Да-с! — довольно произнес директор, потирая ладони, усаживаясь за стол и фокусируя на мне взгляд.

— Так мне нечего докладывать, — улыбнулся я. — Вот выписали, больничный выдали. Готов завтра приступить к занятиям.

— Это хорошо, да-да, просто замечательно, — закивал Свиридов, бегло изучил бумажку, которую я ему вручил, сунув в красную папку слева от себя. — Да… Что же мне с вами делать, Егор Александрович? — опечаленно поинтересовался Юрий Ильич, сочувственно на меня посмотрев.

— В каком смысле?

Я слегка напрягся: история с салютом еще не закончена, и на меня решили повесить всех собак? Ладно, разберемся. Для начал выслушаю, затем видно будет. Оказалось, я глубоко заблуждался, и даже близко не угадал.

— Да вот…

Свиридов смущенно пододвинул к себе серую папку, на которой чьим-то каллиграфическим почерком было выведено: «Обращения граждан». Директор смущенно улыбнулся, даже чуть виновато, и, волнуясь, произнес:

— Обращение к нам поступило, Егор Александрович… вот какое дело. Да… Неприятное такое обращение… Но я уверен, мы во всем разберемся! — тут же заверил мня директор.

— От кого обращение? — поинтересовался я, невольно припоминая сцену, которую наблюдал в больничном дворе: Лиза и Лиходед, о чем-то бурно беседующие.

— Так… обращение… — Свиридов развязал многострадальные завязки, раскрыл папку, достал бумагу, поднес к глазам, пошевелили губами, бросил виноватый взгляд на меня и наконец произнес. — Вот… поступило от гражданки… э-э-э… Барановой Елизаветы Юрьевны…

— Бариновой… — машинально поправил я. — Но Баранова ей вполне подходит, — хмыкнул вслух.

— Что? — Свиридов растеряно на меня посмотрел.

— Говорю, фамилия гражданки Баринова, Лизавета Юрьевна, — чуть громче и четче раздраженно произнес я.

Впрочем, я тут же себя одернул: Юрий Ильич тут совершенно не при чем. Это идея Лизы, причем я даже знаю, кто подсказал Бариновой такую глупость. Товарищ Лиходед собственной персоной, больше некому. Никак Семён Семёнович не может смириться с тем, что я так и не оставил вопрос Володи Свирюгина. Постепенно, исподволь меняя ситуацию, перетягивал на сторону парня мать, Серафиму Юрьевну. Впрочем, Серафима Свирюгина и так всегда была на стороне сына. Любое его решение принимала, не раздумывая, лишь бы кровиночка дома ночевал и с отцом не ругался.

К сожалению, со Свирюгиным младшим мы до сих пор по душам так и не поговорили. Володя приглядывался, присматривался, но не решался на серьезный разговор.

Зато с отцом Володи приходилось бодаться. Но, как говорят в народе, вода камень точит. Наши разговоры с Василием Васильевичем начали приносить свои плоды. Свирюгин старший после долгих аргументированных споров стал прислушиваться. Проблема в том, что слушал и слышал Василий в моменты относительно глубокой трезвости. А такое случалось нечасто. Обычно мастер золотые руки сразу после работы впадал в алкогольное расслабление, прикладываясь к бутылке с пивом сразу как только закончит. Пришлось идти на хитрость. Случайно получилось, зато эффективно.

На какое-то время я умудрился подусмирить Свирюгина старшего, отлучить от пьянки. Василий Васильевич оказался азартным человеком. На деньги в карты, правда, не играл, но подбить его на какую-нибудь ерунду или на глупый спор мог любой. Ну чисто Борода и Митрич, только значительно младше.

Стоило лишь сказать: «А тебе слабо?», и Свирюгин старший заводился с полоборота, как десятилетний пацан. Вот так однажды я и подловил Василия. Поймал, что называется, на слове. Свирюгин ляпнул, что пить может бросить в любой момент. Я не поверил, ну и забились на месяц. А началось все со спортивных упражнений.

Заглянул как-то к мужикам в ремонтную мастерскую, слово за слово, разговорились. Увидел портрет Свирюгина на стенде, оказалось, знатный колхозник и спортсмен был в свое время. Рабочий день закончился, и Василий накачивался пивом, не торопясь домой. Как так получилось что разговор свернул в сторону вреда алкоголя, честно говоря, не помню. Но случилось.

Свирюгин отмахивался, спорил, ругался, доказывал, уверял, что все это враки и выдумки чистоплюев. Я и предложил устроить соревнования: подтягивание, приседания, отжимания. Василий Васильевич с азартом согласился. И выиграл с разгромным счетом.

Через неделю, кстати, как раз и закончится у Свирюгина старшего месяц трезвости. Ох, как злился Василий Васильевич, но в мастерской оказалось слишком много свидетелей, чтобы слиться. Да и не тот был человек Свирюгин. Алкоголик или нет, но слово свое товарищ Василий привык держать. Матерясь и костеря меня на чем свет стоит, на наших глазах Свирюгин старший отдал мужикам бутылку пива и подтвердил, что на месяц уходит в завязку, потому как спор проиграл.

— Кто ж знал, что ты хоть и городской, а жилистый. А еще учитель! — обиженно буркнул Свирюгин, когда я, фигурально выражаясь, положил его на лопатки. Мастеровым мужикам, кстати, наши соревнования пришлись по душе. Я про себя отметил и предложил как-нибудь устроить «стенка на стенку»: отцы против сыновей. Колхозники поржали, замялись, но идею я отложил в дальний уголок памяти, примерно до февраля. Будем подращивать родительские связи между.

Так что товарищ Лиходед постепенно сдавал позиции. Любопытно, как он умудрился с Лизаветой познакомиться?

Молчание затягивалось, я напомнил я директору о своем присутствии.

— И в чем суть обращения, Юрий Ильич?

— Что? Ах, да… обращение…

Свиридов вернул документ в папку, принялся теребить завязки папки, задумчиво поглядывая на меня поверх очков, и отчего-то дико смущался.

— Это… очень серьезное обвинение, Егор Александрович, — наконец огорченно выдавил из себя Юрий Ильич. — Мне придется обращаться в парторганизацию и к комсоргу… Необходимо собрание… и…

— Я понял, Юрий Ильич. Не волнуйтесь вы так, все в порядке. Могу сразу сказать: обвинения Лизаветы Юрьевны безосновательны. Мы расстались очень давно, более года назад. С тех пор я Баринову не видел, в… кхм… интимные отношения с ней не вступал. Не знаю, от кого у Лизаветы ребенок, но что не от меня — это могу гарантировать.

Я прямо и открыто посмотрел на Юрия Ильича. Директор смущенно отвел глаза, тяжело вздохнул и снова на меня посмотрел.

— Я… верю вам, Егор Александрович… Но тут дело такое… деликатное… К тому же товарищ… э-э-э… Баринова заручилась поддержкой местной… э-э-э… администрации и товарища секретаря партийной организации… Егор Александрович, дорогой вы мой человек! — воскликнул Свиридов, прижимая ладони к груди. — Сделал всё, что мог, бились с Валентиной Ивановной, аки львы на арене, но, увы, увы… Всё, что смогли сделать, — это выбить общее собрание в стенах родного коллектива. Уж не обессудьте.

— Вот сейчас не понял, — удивился я. — Какое собрание, и где оно изначально должно было проходить?

Не успел спросить, как до меня дошло: похоже, меня ждет товарищеский суд и попытка давления. Придет несчастная Лизавета, сядет с понурой головой в первом ряду и будет давить всем своим видом на жалость, требуя призвать к ответу негодяя, то бишь меня. Неужто Баринова всерьез рассчитывает на то, что меня призовут к ответу, и я на ней действительно женюсь? Не дура ли, право слово! Или она решила, если я не соглашусь на шантаж, меня уволят с работы, тогда не останется выбора, придется возвращаться к Москву, кланяться отцу в ноги, просить помощи? Смешная, честно слово.

— Проходить… да… Так вот, товарищ Третьяков согласился, что собрание проведем в школе, значит, у нас, в родных стенах, — взволнованно продолжил Юрий Ильич. — Но настоял, что будет сам лично присутствовать. Уж не знаю, по какой причине, но всё-таки… Вот так… — директор под конец совсем разволновался, потерял связность речи. — Но вы не волнуйтесь, Егор Александрович! Мы вас не бросим! Плечом к плечу, так сказать…

— Юрий Ильич, не волнуйтесь вы так, — мягко заметил я. — Всё будет хорошо, вот увидите. Что от меня сейчас требуется? Или меня от уроков отстранили в связи с облико аморале? — пошутил я.

— Что? — встрепенулся Свиридов. — А, нет-нет, что вы, Егор Александрович, коллектив нисколько не сомневается в вашей порядочности! Товарищи уверены, всё это какое-то глубокое недоразумение. Вы зарекомендовали себя как порядочный человек. Умный, воспитанный, интеллигентный, — принялся перечислять директор. — Коллектив на вашей стороне… — тут Свиридов несколько замялся.

— Кроме отдельных личностей, — усмехнулся я. — Зоя Аркадьевна не верит в мое честное и доброе имя? — уточнил я.

— Ну… Зоя Аркадьевна — сложный человек, — осторожно начал директор. — Завуч привыкла верить фактам. К тому же в прошлом… — Свиридов дернул плечом и замолчал. — Но я уверен, Егор Александрович, товарищ Шпынько тоже на вашей стороне! Выступим, так сказать, единым фронтом… — пылко закончил свою речь.

Мы помолчали. Я видел, что директор мнется, бросает на меня неуверенные чуть виноватые взгляды. Помочь я не стремился: желает спросить — пусть спрашивает, отвечу. Наконец, Свиридов все-таки решился и полюбопытствовал:

— Егор Александрович, уже не обессудьте… но… вы точно не при чем? Тогда почему же гражданочка… зачем же… Прошу простить, вынужден… — директор покраснел, нервным жестом стянул очки и принялся их протирать кончиком галстука.

— Дура потому что, — резко ответил я.

— Что? — без очков глаза Юрия Ильича казались совершенно растерянными где-то даже беспомощными.

— Ни каким боком, Юрий Ильич, не замешан я в проблемах гражданки. У гражданки помутнение рассудка на почве нервного расстройства, вот и выдумает. Честное комсомольское, — твердо объявил я. — Могу идти?

— Да-да, пожалуйста… Там и расписание на завтра… Вас подменяли… Ах да, Егор Александрович! Еще минуточку вашего времени уделите.

— Конечно, Юрий Ильич, — я плюхнулся обратно на стул. — Слушаю вас? Надеюсь, больше никто не стремится навязать мне чужого ребенка? — пошутил я.

— Что вы, Егор Александрович, — замахал руками Свиридов, едва не выронив очки, про которые от волнения совершенно позабыл. С недоумением поглядев на окуляры, Юрий Ильич вернул очки обратно на нос, задумчиво посмотрел на меня, потом улыбнулся и выдал:

— Так вот… Как продвигается работа над ноябрьским проектом?

— Думаю, всё в порядке, процесс идет, мы несколько видоизменили начальную конструкцию, но не волнуйтесь, принципиального различия нет. Только улучшения, — заверил директора.

— Лучшее обычно враг хорошего, — проворчал Свиридов, вздохнул и махнул рукой. — Не задерживаю, Егор Александрович. Простите. Полагаюсь на вас в этом вопросе. До конца недели сделаете?

— Думаю, да. Я как раз иду к Степану Григорьевичу, там мои ребята вместе с ним колдуют, — объяснил директору, поднимаясь из-за стола.

— Ребята? — вскинул голову Юрий Ильич. — Ваш класс? — удивился.

— Ну да, — я пожал плечами. — Что тут такого? Парни и девочки вполне взрослые для ответственной задачи. К тому же все они талантливы. А это замечательный способ проявить свои таланты, попробовать себя в новом деле. Быть может, даже определиться с дальнейшей жизнью.

— Ну да… Ну да… вы правы, Егор Александрович, — кивнул Юрий Ильич, задумчиво на меня поглядывая. — Не напортачат? — взволнованно поинтересовался.

— Не должны, — уверенно заявил я. — К тому же они работают не одни, а под присмотром старшего товарища. Степан Григорьевич не позволит напортачить.

— Это да, да… — снова рассеянно закивал Юрий Ильич. — Ну, всё, ступайте, Егор Александрович… А мне еще работать и работать… Бумажки, будь они неладны, — тяжело вздохнув, пожаловался директор.

— До завтра, Юрий Ильич, — попрощался я.

— До свидания, Егор Александрович… — бросил Свиридов, не поднимая головы, моментально погрузившись в работу.

Но не успел я выйти в приемную, как снова раздался директорский голос:

— Егор Александрович, что ж вы… И я запамятовал.

— Да, Юрий Ильич? — я заглянул обратно в кабинет.

— Собрание назначили на завтра… после занятий… — и снова эта виноватая улыбка.

Вот не любит наш директор проблемы. Точнее, не так. Юрий Ильич глубоко порядочный человек, и подобного рода собрания и товарищеские суды, видимо, для него за гранью понимания, вызывают неловкость и смущение. Ну а мне смущаться нечего. Даже если у Лизаветы на руках справка из родильного дома и от гинеколога, стать моей женой это не поможет. Я точно знаю, что это не мой ребенок. И не Егора Зверева. Впрочем, сильно сомневаюсь, что младенец вообще существует где-нибудь, кроме как в воображении Лизаветы Бариновой.

Глава 15

Партийные собрания — это как отдельный вид советского искусства. Все всё прекрасно понимают, но каждый играет свою роль, за редким исключением. В деле «Гражданка Елизавета Баринова против гражданина Егора Зверева» исключением стали два человека: как я предполагал, товарищ Шпынько Зоя Аркадьевна выступила в роли прокурора. Адвокатом защиты я назначил себя самого. А вот финал пьесы под названием «Поймать Зверева в ловушку гражданского благосостояния» меня удивил.

Узнав про товарищеский суд, цель которого призвать меня к ответу, я решил слегка изменить свои вечерние планы. Для начала, как и сказал Юрию Ильичу, наведался в мастерские. Работа кипела. Доработанные эскизы потрясали воображение. Неожиданностью стало присутствие в мастерской учительницы рисования Веры Павловны.

— Добрый вечер, Егор Александрович, — радостно приветствовала меня товарищ Дмитриева.

— Добрый вечер. А вы какими судьбами? — удивился я.

— Так вы же сами попросили, — лукаво улыбнулась Вера Павловна.

— Я? — еще больше изумился, потом до меня дошло. — Все верно, просил. Виноват, удар по голове не прошел бесследно, — тут же шутливо покаялся. — Вера Павловна, верю, что Степан Григорьевич все вам передал, но не это важно.

— А что же? — с едва заметной игривостью в голосе поинтересовалась Дмитриева.

— Надеюсь, из моего чертежа и объяснений товарища Бороды вы хотя бы примерно поняли, что нам от вас понадобилось, — искренне поделился своими переживаниями. — Рисую я как курица лапой, да и передавать просьбу через вторые руки тоже задача так себе. Но времени у нас мало, да и выбора особо не было. Прошу понять и простить.

— Что вы, Егор Александрович, — улыбнулась Вера Павловна. — Ваша схема вполне пригодна для изучения. Пояснения очень помогли. Знаете, идея очень любопытная. Сами придумали? — без задней мысли поинтересовалась Дмитриева.

Я неопределенно пожал плечами. Не объяснять же девушке, что в моем будущем такие конструкции кто угодно может собрать, было бы желание да соображение.

— За остальное не переживайте. Степан Григорьевич постарался, детально объяснил и даже показал практически на пальцах. Чудесная задумка. И как замечательно, что вы привлекли ребят. Особенно Полину! И Федора!

— Даже так? — обрадовался я.

— Да. По Федору пединститут давно плачет. Настоятельно рекомендую, обратите, пожалуйста, внимание, поговорите с мальчиком. Ему кто-то внушает, то учитель — не мужская профессия. И наглядный пример в лице Юрий Ильича, Степана Григорьевича и Григория Степановича, а теперь еще и вас, отчего-то плохо работает, — весело заметила учительница — А Поля настоящая художница, у нее талант. Очень надеюсь, что Полина прислушается к моему мнению и определится с собственной жизнью так, как сама считает нужным.

— Примерно представляю, о чем речь, — заверил Дмитриеву. — Вера Павловна, если вы не против, вернемся к нашей проблеме.

— Никакой проблемы не вижу. Я поняла ваш замысел, — настала очередь Веры Павловны объясняться по существу. — Как только Степан Григорьевич нарежет стекло нужной формы, приступлю к исполнению. Если вы не против, — Дмитриева чуть иронично усмехнулась. — Я сама хотела бы расписать оба фона.

Художница вопросительно на меня посмотрела.

— Я только «за». Собственно, сам рассчитывал на вашу помощь, — заверил тут же учительницу. — Чем больше талантливых рук, тем скорее закончим. Проба пера нужна? — уточнил у девушки.

— Справлюсь, — отмахнулась Вера Павловна. — Но если вы настаиваете…

— Ни в коем случае… — заверил добровольную помощницу. — Полностью на вас полагаюсь. И на ваш талант.

— Скажете тоже, — хмыкнула Вера Павловна, хотела что-то еще добавить, но не успела.

— Здорово, Егор Александрыч, — к нам неслышно подошел Степан Григорьевич. — На побывку?

— Ох, товарищ завхоз! Как вы тихо подкрались! Так и умереть от испуга недолго, — ахнула Дмитриева.

— Виноват, — покаялся Степан Григорьевич.

— В чистую списали, товарищ Борода. Завтра приступаю к работе, — пожимая руку, отчитался перед завхозом. — Поддерживаю Веру Павловну. Так и заикой стать недолго. Где только научились?

— Так это… — крякнул смущенный завхоз. — У директора был? — осторожно поинтересовался.

«А на вопрос так и не ответил», — отметил я про себя.

— Был. Знаю. Буду, — коротко бросил в ответ, улыбнулся, давая понять, что обсуждать тему при школьниках, да и без них тоже, не намерен.

— Ну, ежели помощь нужна — готов. Не верю я в эту историю… — покачал головой Борода, сурово поджав губы. — Не такой ты человек, Саныч, уж я-то в людях разбираюсь. Даром что молодой, иной раз ведешь себя, словно жизнь ха плечами длинная да сложная, — хмыкнул Борода, я постарался ни жестом, ни взглядом не отреагировать на реплику Степана Григорьевича.

— Егор Александрович, не переживайте. Никто не верит в эту… историю… разве что… — Вера Павловна замялась.

— Да не переживаю я, товарищи. Думаю, единственная, кто уверен в моей подлости, это Зоя Аркадьевна. У нас как-то сразу не задалось, — усмехнулся я. — Ничего, живы будем, не помрем.

— Не в этом дело… — негромко произнесла Дмитриева. — У завуча личная драма… Зоя Аркадьевна вообще легко верит в истории подобного рода… Там какая-то некрасивая история с дочкой… кажется… Он оказался подлец и негодяй, сбежал… Ну и вот…

Вера Павловна охнула, покраснела.

— Простите… что-то я не то говорю…

— Все верно ты говоришь, дочка. Точно так и есть, — громко подтвердил завхоз, тут же замолчал, затем заговорил потише и словно нехотя. — Старший-то внук у нее нагуляный. В том плане, значит, дочку-то и вправду обманул подлец, покуда она в институте училась… Дело такое, житейское… Не уберегалась, значитца… Вот она, Зоя наша, и недолюбливает молодых да холостых. Ежели еще деревенский, а к городским у Зойки-то и вовсе отношение подозрительно… Да… — завхоз помолчал, пожевал нижнюю губу и огорченно закончил. — Но ты, Егор Александрыч, не боись. Мы тебя в обиду не дадим. Сначала разобраться надобно. Огульно-то всяк оговорит может… А проверить как? Вот! Такое дело, да… Неприятное, что и говорить. Как бы наша Зоя на тебя всех собак не повесила. Оно, конечно, Ильич не позволит. Но ежели до роно дойдет, пиши пропало… — трудовик отчаянно закивал головой. — Аморалка-то в школе — это тебе не хухры-мухры… Тут понимать надо… Ты вот чего, Саныч, надобно на месте, по семейному разобраться… Чтобы значит туда не дошло, — Борода выразительно задрал указательный палец к потолку.

— Уверен, этого не случится. Разберемся на месте раз и окончательно, — хмыкнул я. — А как только виновница мутной воды окажется за пределами Жеребцова, озеро снова очистится.

Вот это меня понесло ни с того ни с сего.

— Чего? Какое озеро? — не понял Борода.

— Жизнь, говорю, покажет. Снова станет ровной и без эксцессов, — пояснил я.

— Ну, ежели без этих… сцессов… чего бы они ни значили, тогда хорошо. Хоть не заразно? — строго уточнил Степан Григорьевич.

— Без неприятностей, Степан Григорьевич. Эксцессы — это неприятности. Егор Александрович очень витиевато выражается, — хихикнула Вера Павловна.

— Ну да… Я так и говорю — неприятности нам без надобности, — буркнул завхоз. — Так чего, смотреть-то будешь? Или домой потопаешь? — тут же сменил тему Борода.

— Конечно, буду! — обрадовался я. История с Лизой набила оскомину, пачкая все вокруг.

— Ну, тогда идем, — завхоз кивнул, развернулся и пошел вглубь мастерской, где над чем-то усердно трудились мои десятиклассники.

— Здравствуйте, ребята, — громко поздоровался со всеми.

— Ой, Егор Александрович! — воскликнула Полина, отрывая голову от рисунков, над которыми колдовала, сидя за партой.

«Молодцы», — мысленно похвалил парней. Стол ребята специально придвинули к окну, чтобы однокласснице хватало света.

— А мы вот… заканчиваем! Сейчас переводить будем. Ну, Вера Павловна посмотрит, если одобрит, то вот… — смущенно закончила Полина.

— Здрасте, Егор Александрыч, — Федор Швец уверенно протянул мне ладонь, я с достоинством ее пожал, своим жестом отчего-то несказанно умудрился удивить десятиклассника, но парень постарался не показать виду. — А мы вот… доски заготовили… подготовили… — Швец разволновался, Паша Барыкин хлопнул его по плечу и перенял эстафету.

— Доски оструганы, зачищены, подготовлены полностью. Ждем рисунки и будем переводить на короб.

— Отлично, ребята. Оперативно, — похвалил учеников.

Только теперь заметил, что в мастерской собрался практически весь класс. Степан Григорьевич всем нашел дело по умениям. Свирюгин в компании Волкова, Петьки Савельева и внука Митрича, Сережки Беспалова, трудились над проводами, которые понадобятся для нашей конструкции. Девочки, Нина Новикова и Люда Волошина, старательно раскрашивали серп и молот, вырезанный из фанеры. Зина Григорьева и Тоня Любочикина трудились с кистями и красками над точно таким же фанерным гербом РСФСР.

— А это для чего? — поинтересовался я. — Вроде в планах не было.

— Это на машину украшения, — пояснил Степан Григорьевич. — Вера Павловна с ребятами предложили. Мы посовещались с председателем и с товарищем Свиридовым, ну и того… одобрили задумку-то. Я вот чего думаю, Саныч… — резко переключился трудовик.

Про себя я отметил, что завхоз в очередной раз назвал меня старым именем. Я практически привык и перестал дергаться. Хотя по первой решил, что Борода меня подозревает. Но, здраво поразмыслив, решил, что такого не может быть. Переселение души я чужое тело в далекое прошлое — это нечто из области фантастики будущего. Скорее даже альтернативной истории. Не уверен, что в голову старого фронтовика и коммуниста могла придти подобная мысль. Не говоря уж о том, чтобы реально заподозрить во мне подселенца в чужом теле.

— Лампочек у нас целая тележка… Я вот чего подумал-то… — тем временем продолжил завхоз. — Может того, герб и серп с молотом тоже облепим? А? Ну а чего, пускай сияют. Праздник-то какой. Юбилей! Полвека, считай, — широко улыбнулся Борода, поглядывая на мою реакцию.

— Почему бы и нет, — спокойно отреагировал я. — Можем просто по контуру пустить, на аккумулятор подсадить и включить перед самым выходом, когда нас объявят. Только надо выкрасить в красный цвет, иначе видно не будет. Хотя сомневаюсь, что лампы кто-то увидит. Все-таки демонстрация днем… А дневной свет при свете солнца… — я пожал плечами.

Не хотелось огорчать воодушевленного завхоза, но лучше сразу прояснить момент, чем потом трудовик поймет свою оплошность и расстроится еще больше.

— Ну, с нашей-то погодой хорошо, если снег не пойдет, — хохотнул Степан Григорьевич. — Ну, значит, добро дал. Ребятишки, красим лампочки, будем делать эту… люминацию… — пророкотал Борода, теряя к нам с Верой Павловной всякий интерес. Развернулся и зашагал к Зине Григорьевой и Саше Бородину.

Теперь я сообразил, что не так. Из моего десятого класса отчего-то в мастерской отсутствовала только Лены Верещагиной.

— Спасибо вам, Вера Павловна, — от души поблагодарил я учительницу рисования.

— Да за что же? — изумилась Дмитриева. — Общее дело делаем, к тому же такое интересное и необычное.

Учительница помолчала, бросила на меня задумчивый взгляд, даже слегка сомневающийся, а потом решилась и медленно произнесла, глядя мне в глаза:

— Знаете, Егор Александрович, с вашим появлением в нашей школе жизнь как-то… — Вера Павловна неопределенно пошевелила пальцами, пытаясь подобрать слова. — Заиграла новыми красками. Да! Словно художник достал старую картину и решил ее отреставрировать, но вместо этого загрунтовал и принялся писать совершенно новую, яркими живыми красками… Если вы понимаете, о чем я… — улыбнулась Дмитриева.

— Понимаю. И спасибо вам, — еще раз искренне поблагодарил Веру.

— Ну, тогда я пойду к Полине, — махнула ладошкой художница и устремилась к Гордеевой. Вскоре две женские головки склонились над эскизами и принялись в четыре руки что-то подправлять и дорисовывать.

— Степан Григорьевич, — я подошел к завхозу.

— Ох, ты ж, чертяка кособокая, — выругался завхоз, десятиклассники в ответ негромко рассмеялись. — Чего подкрадываешься? А ну цыц, кому сказано! — сурово велел трудовик, но было понятно, что он не сердится. — Чего тебе, Саныч? — поинтересовался Борода.

— Мне бы руки чем-то занять, — попросил я.

— Шел бы ты домой… — проворчал завхоз. — Руки занять… Сам только с больнички, а туда же… Ну на вот тебе… держи…

Ворча, товарищ Борода подошел к своему столу, ну и я вместе с ним.

— На вот тебе… собрал вроде всё по твоему заказу… паяй эту свою… люминацию… — бросил Степан Григорьевич, махнув рукой на запчасти к лампе. — А то, может, домой? А? Завтра-то день трудный… и уроки, и… — завхоз огорченно поджал губы и нахмурился. — Может, поговоришь с этой своей… невестой? А? Да и заберет она бумажку-то? — с надеждой в голове предложил Борода.

— Не заберет, Степан Григорьевич. Я Лизу хорошо знаю. Ежели она что решила, будет идти до конца.

— Саныч… Ты вот чего… ты вот мне скажи… — трудоваик замялся, хмуро глянул на меня, опустил глаза, затем решительно выпрямился и пытливо заглянул в лицо. — Ты же не того? Не этого самого? А? Оно понятно, дело такое… молодое… да и времена нынче свободные… но все ж таки сынишку-то бросать без отца… негоже… нехорошо это…

«Ишь ты, уже и сынишка», — усмехнулся про себя, вслух же ответил:

— Степан Григорьевич, — мягко, но строго начал я. — Скажу один раз, повторять не буду: мы с Бариновой расстались давно. Это раз. Сомневаюсь, что Баринова вообще беременна. Это два. Если вдруг это правда, то сынишка не мой. Это три. Если бы мы с Бариновой любили друг друга, женился бы, не раздумывая, и ребенка принял как родного. Это четыре. Дурака делать из себя не позволю. Это пять.

— Ну… понял тебя, Саныч, — облегченно выдохнул Степан Григорьевич. — Ты, Егор Александрыч, того… не обижайся на старика… — Завхоз виновато покрутил головой. — Я хоть и старый, а чуйка у меня ого-го… — похвастался трудовик. — Я Ильичу так и заявил: врет, подлая баба. Не мог Саныч так поступить. Не такой он человек!

— Спасибо, — совершенно искренне поблагодарил я.

— Да чего уж там… — засмущался завхоз.

— Степан Григорьевич, а почему Саныч-то? — перевел я разговор.

— Чего? — в первый момент не сообразил Борода. — Так это… Оно так сподручнее, да и быстрее… Но ежели ты… вы… — завхоз растерялся, махнул рукой и грубовато закончил. — Ежели против, так я и по имени-отчеству…

— Отчего же, мне приятно, — заверил я трудовика.

— Ну, тогда не стой без дела, паяй свою люминацию… — буркнул Степан Григорьевич. — Две недели до праздника, а у нас конь не валялся.

С этими словами завхоз развернулся и пошел к ученикам. Я улыбнулся, с удовольствием разместился за столом и принялся собирать «люминацию» для нашей лампочки Ильича.

К Лизе в тот вечер я так и не попал. Впрочем, заходить в дом, где обитала бывшая Егорова невеста, я и не собирался. Точнее, передумал, когда узнал про обращение. Так-то после больнички хотел зайти обсудить дальнейшие планы Бариновой, поинтересоваться, как идет процесс заживления связок. Но после её выкрутаса решил полностью проигнорировать.

Не знаю, чего ожидала Баринова, меня планы Лизаветы мало интересовали. Уверен, ей уже доложили о том, что меня выписали, и я вернулся в село. Ждет, поди, что приду разбираться. Ну, пусть ждет. Вежливые разговоры закончились, завтра буду заканчивать этот цирк. Точнее, убирать со сцены клоунессу, которая осталась после того, как цирк уехал.

* * *

— Товарищи, сегодня мы собрались здесь по вопиющему случаю. Еще товарищ Ленин говорил: в социалистическом обществе учитель должен быть поставлен на такую высоту, на которой он никогда не стоял и не стоит и не может стоять в буржуазном обществе. Это — истина, которая не требует доказательств.

Зоя Аркадьевна обвела суровым взглядом наше высокое собрание, убедилась, что все внимательно слушают, и продолжила.

— Эту высоту может занять не каждый. Но каждый… каждый обязан стремиться собственным ростом и поведением достигнуть необходимой высоты. Недостойное поведение по отношению к советской женщине — вот что мы имеем наблюдать на сегодняшний день в обществе молодых советских граждан преимущественно из городской среды. К сожалению, подобная зараза коснулась и наш небольшой, но честный и порядочный коллектив.

Глава 16

— Коллеги, перед вами девушка. Честная, порядочная советская девушка, которая попалась на улочку и уловки юноши, недостойные советского гражданина. Юная Елизавета Баринова приехала к нам из самой Москвы, столицы нашей великой Родины, чтобы добиться правды и призвать негодяя к ответу… — с воодушевлением продолжила вещать Зоя Аркадьевна, но мне надоело слушать, потому я бесцеремонно перебил завуча, поднявшись с места.

— Прошу прощения, коллеги, за то, что не дам вам дослушать пылкую и страстную речь уважаемого адвоката гражданки Бариновой, в роли которого на товарищеском суде выступает наша многоуважаемая Зоя Аркадьевна, но спектакль слишком затянулся. К сожалению, история перестала касаться только меня. Мое хорошее отношение и вежливость гражданка Баринова восприняла как слабость и не умение решить проблему. Не всегда, дорогая Лиза, молчание мужчины и нежелание вступать в конфликт с женским полом означает слабую позицию, отсутствие характера. Коллеги, приношу свои извинения за то, что позволил товарищу Бариновой заблуждаться на мой счет. Но только за это. Зоя Аркадьевна, ваше мнение я услышал, — я снова перебил завуча, точнее, не дал товарищу Шпынько закрыть мне рот и возмутиться моим неподобающим поведением.

— Егор Александрович… — со своего места председателя приподнялся директор. — Вы нарушаете протокол ведения собрания, — выдавил из себя Юрий Ильич, которому вся ситуация не доставляла удовольствия.

Собственно, мероприятие не нравилось Свиридову с самого начала. И он настаивал на том, что «ребята сами разберутся». Парторг, которая могла бы поддержать сторону директора или завуча, отсутствовала на рабочем месте. Валентина Ивановна появилась, что называется в последний момент.

Птичку, которая мне рассказала о споре между Юрием Ильичом и Шпынько, звали Нина Кудрявцева. Пионервожатая очень нервничала, переживала и боялась, что меня уволят с волчьим билетом. Ниночка даже попыталась посоветовать мне, как по-хорошему выйти из ситуации:

— Ты, главное, не спорь и делай виноватый вид, — взволнованно учила Ниночка. — И со всем соглашайся, — умоляла комсорг, явно не понимая, на что меня толкает.

Я не стал слушать, заверил девушку, что разберусь самостоятельно потому как являюсь взрослым дееспособным мужчиной.

— Товарищ директор, — решительно прервал Свиридова. — Не я это начал, но я это закончу. Товарищ Баринова, настоятельно рекомендую сейчас признаться в действительном положении вещей. Предлагаю в индивидуальном порядке переговорить с Зоей Аркадьевной с глазу на глаз, поведать завучу правду. Думаю, коллектив переживет, если вы пообщаетесь наедине. Прилюдного покаяния от тебя мне не нужно. Уйди с достоинством, Лиза.

Я пристально смотрел на Баринову, пока предлагал честную сделку. Лиза то краснела, то бледнела, нервно дергала плечом, взволнованно поправляла непослушную прядку, заправляя за ухо, едва не выдергивая волосы. В конце концов, подняла на меня глаза. Наши взгляды скрестились.

«Ты ничего не сможешь доказать!» — в глазах Бариновой читался вызов.

«Могу и сделаю прямо сейчас», — улыбнулся уверенно в ответ.

Баринова впилась глазами в мое лицо, пытаясь отыскать то ли следы паники, то ли следы страха. Не обнаружив ни того ни другого, но убедившись в том, что я абсолютно уверен, Лиза заподозрила, что у меня есть веские причины быть настолько уверенным в себе.

— Кхм… — раздалось деликатное покашливание. — Товарищи, время идет, — в разговор вступила парторг Валентина Ивановна.

Я оглянулся и заметил, что товарищ Дедешко сдерживает порыв Зои Аркадьевны, не дает завучу с открытым забралом и праведным гневом броситься обвинять нарушителя моральных устоев и подлеца, коим я был в глазах товарища Шпынько.

— Ну, хорошо. Значит, я сделаю это сам.

Лизавета с вызовом глянула мне в глаза и растянула губы в улыбке, при этом старалась смотреть только на меня, игнорируя настойчивый взгляд Зои Аркадьевны.

— Не далее как вчера вечером, уважаемые товарищи, я стал свидетелем очень интересного разговора между товарищем Бариновой и товарищем Лиходедом.

Едва я назвал фамилию Семена Семеновича, как уверенность Лизаветы прямо-таки стекла с лица. Бывшая невеста Егора напряглась и заволновалась.

— Так вот, двое товарищей за моей спиной сговаривались о том, как будут доказывать беременность товарища Бариновой.

— Егор! Товарищ Зверев! — не выдержала Зоя Аркадьевна. Красная как рак, она вскочила со своего места. — Это… слишком личное! Нельзя же так!

— Зоя Аркадьевна, какие-то двойные стандарты получаются, — я развернулся к завучу, припечатал к столу тяжелым взглядом и холодно договорил. — Мы потрошим здесь МОЮ личную жизнь с ВАШЕЙ подачи, — я старательно выделил голосом слова «мою» и «вашей». — Это ВЫ настояли на этом балагане, — махнул рукой в сторону собравшихся коллег. — Это вы не позволили решить ЛИЧНОЕ дело нам с товарищем Бариновой самостоятельно. И теперь вас смущает слово «беременность»?

Я откровенно усмехнулся.

— Зоя Аркадьевна, беременность для женщины — это нормально, вам ли не знать, у вас двое детей. И ничего здесь постыдного нет. Материнство — это прекрасно. Особенно когда оно есть на самом деле.

Я снова повернулся к Бариновой и уточнил:

— Лиза, ты действительно НИЧЕГО не хочешь рассказать товарищам?

Баринова упрямо поджала губы и продолжила смотреть только на меня. Я видел, Лизавета понимает, куда я клоню. Поняла это сразу, как только я упомянул про разговор с Лиходедом.

— Сейчас в сумочке товарища Бариновой лежит справка о том, что товарищ Баринова действительно беременна.

Ахнула Зоя Аркадьевна, что-то сердито заговорила, но товарищ Дедешко одернула Шпынько и велела ей сесть и замолчать.

— Лиза, последний шанс.

Баринова вспыхнула, но отказалась говорить, упрямо поджав губы.

— Ну как хочешь. Справка эта поддельная. Помощь в подделке государственного документа оказывал товарищ председатель Лиходед. Не знаю, для каких целей товарищу Лиходеду нужна вся эта история с беременностью гражданки Бариновой. Но факт остается фактом: вчера вечером я пошел к гражданке Бариновой в дом, где она сейчас проживает. Чтобы миром решить сложившуюся ситуацию. В результате стал свидетелем очень интересного разговора. Товарищ Лиходед передавал из рук в руки гражданке Бариновой справку от врача. Не знаю, какой там срок, не интересовался, — хмыкнул я. — Но я не святой дух, сделать комсомолке ребенка на расстоянии тысяч километров точно не мог. В Жеребцово наедине с гражданкой Бариновой не оставался. Соответственно, вот прямо вчера забеременеть гражданка Баринова тоже не могла. Во всяком случае, от меня, — я выразительно посмотрел на Лизу.

— Да как ты смеешь!

Как я и ожидал, Лизавета вскочила со своего места, яростно сверкая глазами, затем, видимо, вспомнила, что она — жертва подлеца и подонка, который к тому же только что выставил ее в некрасивом свете. Баринова закрыла лицо ладонями, всхлипнула и выскочила вон из класса.

«А нога-то у девочки зажила, — довольно отметил про себя. — Не зря мне Почемучка помог достать билет на поезд на завтра».

— На этом предлагаю собрание закончить. Лично у меня дел невпроворот. Я могу идти? — обратился к ошарашенному президиуму.

Бледно-зеленая Зоя Аркадьевна открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег, не в силах возмутиться. Свиридов задумчиво хмурил брови, слегка ошарашенно поглядывая в мою сторону. Да что там слегка. Юрий Ильич, похоже, совсем не ожидал, моего пламенного выступления. Негласные правила партийных собраний гласят: молчи, кайся, снова кайся и обещай исправиться. И тут я весь такой наглый и не раскаявшийся.

Товарищ Дедешко довольно улыбнулась, одобрительно мне кивнула и тут же принялась наливать воду из графина в стакан. Зоя Аркадьевна, так и не сумев выдохнуть и подобрать красочные эпитеты в мой адрес, теперь задыхалась. Лицо завуча пошло белыми пятнами, а шея покраснела, видимо, случился спазм голосовых связок. Впрочем, я не врач, может просто нервы.

Твердой рукой вручив Шпынько стакан с водой, Валентина Ивановна помогла завучу сделать первый глоток, придержав посудину за донышко. Убедившись, что Шпынько сама в состоянии справиться с питьем, товарищ парторг поднялась с места и хотела что-то сказать. В этот момент дверь в класс распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся Митрич.

— Товарищи… Эт самое… Того этого… тьфу ты… уф… Стойте! Не надо его судить! Саныча… Эт самое, Егор Саныча не судите, товарищи! Он ни в чем не виноватый жеж! Доподлинно известно! — завопил Василий Дмитриевич с короткими паузами на отдышаться. — Я, это самое, доподлинно ведаю, что никакая она не брюхатая… эт самое не беременная жеж! Да! У меня и справка об этом имеется! Вот!

Митрич торопливо залез в карман, вытащил какую-то бумажку, достал и, торжественно потрясая листком бумаги, двинулся к президиуму.

— Вот! — листок лег на стол перед директором. — Эт самое… Неча на Егора-то Ляксандрыча чужих ребятишек вешать. Эт самое… не брюхатая она. Ишь ты, чего удумала! У-у-у… Мы к тебе с дорогой душой-то… и-э-эх… — Митрич погрозил корявым пальцев в сторону обалдевшей Лизы. — Негодяем выставлять! Вот уж всыпать да по первое число! Батька-то поди не порол! Ну, ниче, восполним, эт самое!

Рука Митрича решительно дернулась к ремню на штанах, и дядь Вася на полном серьезе принялся дергать пряжку.

— Василий Дмитриевич! — сдавленно хрюкнул то ли от смеха, то ли от ужаса Юрий Ильич. — Остановитесь. Никто никого не судит. Мы уже все…

— Что? Засудили? Зря ты эт самое, Ильич… Товарищ Свиридов! Ильич! Да ежели надобно, я этого врача приволоку… которая эт самое… Оно, конечно, я обещался имя-то не называть, милицией все одно пригрозил! Но ежели такое дело, так я и нарушу свое слово-то. Возьму грех на душу.

— Товарищи, что за цирк, в конце концов, — раздался ровный голос Тамары Игнатьевны. — Собственно, высокому собранию с самого начала было все понятно. К чему долгие дебаты? Не так ли, коллеги? — Звягинцева строгим взглядом обвела класс, служивший залом суда.

— Налицо клевета, поклеп и наговор. Товарищ Шпынько, к моему сожалению, не разобравшись до конца в ситуации, устроила судилище. — На лице учительницы русского явно читалось: «А ведь я говорила!». — Лично мне все ясно. Предлагаю закончить и разойтись по домам.

— Товарищи! — завуч таки обрела голос и вскочила с места. — Это… Это возмутительно! Товарищ Зверев возвел поклеп не только на бедную обманутую девочку, но и на товарища председателя Лиходеда. Да как вам такое только в голову могло прийти, товарищ Зверев! Вам, советскому гражданину и комсомольцу! Так оболгать человека! За такое гнать надо из комсомола! — Шпынько яростно прихлопнула ладонью по столешнице.

— Зоя Аркадьевна! — раздался негромкий голос директора. — Придите в себя, присядьте.

— Но…

— Товарищ Шпынько права, — внезапно заговорила парторг Валентина Ивановна Дедешко, поднимаясь со своего места. — Сядьте, Зоя Аркадьевна, мы вас услышали.

Шпынько ошарашенно глянула на ответственного партийного работника и растерянно плюхнулась на стул.

Я с тщательно скрытым удивлением приготовился выслушать очередную порцию обвинений.

— Дык говорю жеж… Вот она, бумага-то! — взволнованно включился Митрич. — Валентина! Эт самое… Ивановна! Вот жеж!

— Василий Дмитриевич, ваша помощь неоценима, сядьте и не мешайте, — строго отчеканила парторг.

— Дык я жеж…

— Я вас услышала, — еще строже произнесла товарищ Дедешко.

— Товарищи, — после короткой паузы вновь заговорила Валентина Ивановна. — Мне очень стыдно, что нам пришлось стать невольными свидетелями неприятной ситуации, в которую мы все были втянуты по незнанию и недоразумению. А некоторые втянулись сознательно.

Парторг не стала смотреть в сторону Зои Аркадьевны, но всем и так стало ясно, о ком речь.

— Егор Александрович стал свидетелем сговора, не побоюсь этого слова, преступного сговора, целью которого было опозорить честь и достоинство советского гражданина и учителя. Опустим подробности, зачем этот сговор необходим товарищу Бариновой и товарищу Лиходеду, партия разберется. Но факт налицо.

Дедешко еще раз обвела всех строгим взглядом. На этот раз суровый взор Валентины Ивановны ненадолго задержалась на мне.

— Ситуация, прямо скажем, некрасивая. Егор Александрович не может доказать как факт сговора, как и факт отсутствия беременности. О сговоре мы знаем со слов товарища Зверева. Впрочем, как и о беременности со слов гражданки Бариновой.

— Дык, Валя… эт самое товарищ парторг! Говорю жеж… вон она. Справка-то… — подскочил на месте Митрич.

— Сядьте, — парторг кинула короткий взгляд в сторону дядь Васи, Беспалов резко замолчал, снова плюхнувшись на стул. Василий Дмитриевич терзал в руках шапку, с тревогой поглядывая то на Дедешко, то на справку.

— Со всей ответственностью заявляю: гражданка Баринова оболгала товарища Зверева. К сожалению, моя вина в том, что я позволила ситуации выйти из-под контроля, устроить вот этот… балаган… — Дедешко поморщилась. — Узнав про вопиющий случай обмана советской девушки, я подняла свои связи по партийной линии и с уверенностью могу сообщить всем собравшимся: товарищ Зверев никакого отношения к беременности гражданки Бариновой не имеет.

— Так она что же, все-таки носит ребенка? — изумилась Тамара Игнатьевна.

— Нет, — отрезала Валентина Ивановна.

Женский коллектив как-то разом загомонил, зашумел, завозмущался. «Вот подлюка!» — охарактеризовала Лизу библиотекарь, остальные дамы высказались более интеллигентно. Зоя Аркадьевна снова побледнела, покраснела, схватила стакан с водой и принялась судорожно пить.

— Благодаря Василию Дмитриевичу эту историю я так не оставлю. Молодым же впредь урок: дружба — это прекрасно, а вот личные связи лучше откладывать на то время, когда в паспорте появится штамп о регистрации гражданского состояния.

Дедешко в упор на меня посмотрела. Не осуждающе, нет. Скорее, даже с легкой иронией и где-то с удовольствием. Уж не ведаю, по какой причине парторг получала удовольствие в этом балагане, но факт остается фактом: товарищ Дедешко заведомо знала, что суд не более чем фарс. Что она пыталась этим доказать и кому? Явно не мне. Скорее, указать Зое Аркадьевне на скорость суждений и необъективность отношения.

— Дык вот! Я жеж и говорю! Нету ничего! Не виноватый Егорушка-то… Это самое, Егор Ляксандрыч, невиноватый он! Она сама! А вы его тут того самого… это… судите! — радостно возопил Митрич.

— Товарищ Беспалов, сядьте, — не глядя, приказала парторг, и дядь Вася снова послушно затих. — Эта история показала, как далека администрация от действительных проблем коллектива. Как иногда предвзята… предвзято судит.

Дедешко подчеркнула слово «предвзята», при этом не смотрела в сторону Шпынько.

Честно говоря, мне стало неприятно. Теперь вроде как начали судить Зою Аркадьевну, не осуждая вслух, но открыто намекая.

— Товарищ Дедешко, — перебил я парторга, которая до этого дня мне даже нравилась как человек. — И все-таки я бы хотел закончить вопрос со мной. Товарищ Шпынько не виновата в том, что слова гражданки Бариновой, подкрепленные бумагой и словами уважаемого на селе человека, оказались липой. Товарищ Шпынько, Зоя Аркадьевна, просто очень близко к сердцу принимает репутационные моменты, которые могут повредить школе. Предлагаю на этом закончить и разойтись по домам. Гражданке Бариновой билет я уже купил, завтра Лизавета Юрьевна покинет территорию села. Навсегда.

Дедешко недовольно на меня зыркнула, нахмурилась на короткое время, затем раздвинула губы в улыбке и произнесла:

— Товарищ Третьяков, что скажете?

Черт, в пылу баталий я совершенно забыл о том, что на собрании присутствовал сельский парторг. Так сказать, самое главное действующее партийное лицо села Жеребцово.

Товарищ Третьяков медленно поднялся, вышел из-за парты, неторопливо двинулся по проходу к президиуму.

— Товарищи, — негромко заговорил Виктор Лаврентьевич. Стеклышки в его круглых очечках неприятно блеснули, заставив всех присутствующих невольно напрячься.

— Ситуация неприятная. Хуже того, молодой специалист нашей во всех отношениях замечательной школы слишком часто попадает в… непростые ситуации с начала учебного года. Это говорит о том, что завучу по воспитательной работе необходимо усилить воспитательные меры не только в адрес учеников, которые взрывают пиротехнику, выпадают из окон…

Я удивился, глянул на невозмутимое лицо парторга Третьякова. «Интересно, откуда он узнал про наше августовское знакомство с десятым классом?» — мелькнула мысль. Тем временем Третьяков продолжал.

— Воспитательные меры необходимы и в отношении молодых специалистов. Гигиена мыслей — вот главная и приоритетная задача партии на сегодняшний момент. За молодыми — будущее. И необходимо, чтобы в это будущее они вошли с чистыми помыслами и руками. Действия гражданки и комсомолки Бариновой неприемлемы. Об этом я поставлю вопрос по месту прописки и работы гражданки. А вас, Василий Дмитриевич, я попрошу задержаться после собрания и написать объяснительную. Как и вас, товарищ Зверев, — холодный взгляд парторга остановился на мне.

— Какую объяснительную? — не понял я.

— Обо всем, что предшествовало ситуации, и о разговоре, который вы слышали, — любезно пояснил товарищ Третьяков.

— Нет, — просто ответил я.

— Что? — глаза за круглыми стеклышками удивленно моргнули. Весь класс ахнул в едином порыве.

— Товарищ Третьяков, — торопливо заговорил Юрий Ильич, поднимаясь с места.

— Я сказал «нет». Доносы ни на кого писать не буду. Бог им судья, и Лизе, и Лиходеду, — холодно отчеканил я. — Ситуация разрешилась, этого довольно.

Минуты две мы бодались с парторгом взглядами, затем товарищ Третьяков недовольно скривил губы и процедил:

— Я вас услышал, товарищ Зверев.

Я кивнул.

— Можно идти? — уточнил я у бледного директора.

— Д-да… Товарищ Третьяков… У вас… Вам… Вы закончили? — с надеждой поинтересовался у парторга Свиридов.

— У меня все. А вас, товарищ Беспалов, я попрошу остаться.

— Дык я это… Побег я, Лавреньтич… Сейчас Маня вернется, а у меня конь не валялся… Ох и получу я на орехи-то… Ты уж не обессудь, Виктор… эт самое… Лавреньтич… Ты, конечно, мужик важный и даже местами хороший… Но так-то у меня дома свой командир, пора мне.

Митрич включил деревенского дурачка, прекрасно понимая, что если парторгу захочется выяснить имя врача, который выписал фальшивую справку, он это сделает. Но и участвовать в этом некрасивом деле дядь Вася, как и я, не желал. Все хорошо, что хорошо кончается. Чаще всего доброта и понимание — не слабость, а душевная порядочность. И мне плевать, что думают по этому поводу окружающие. Моя жизнь, мои принципы, остальное — побочка, с которой вполне можно бороться правдой. Ну, или просто сразу на корню пресекать подобные ситуевину.

Урок на будущее я усвоил: на селе доброта не в цене. Значит, буду действовать с позиции силы.

Глава 17

Расставание с Елизаветой вышло коротким, но бурным с ее стороны. Баринова резко высказала все, что обо мне думает. Пообещала «этого так не оставить». Но простое упоминание о фальсификации медицинских документов остановило напор бывшей невесты Егора. Впрочем, я нисколько не сомневался: если товарищ Третьяков выполнит свою угрозу и доведет информацию по партийной линии до самого верха в столице, проблемы возникнут не только у Лизы, но и у Баринова старшего, который занимал не последнюю должность в партийной иерархии столицы.

Елизавету на вокзал я отвез сам лично, во избежание, так сказать, любых неожиданностей. Нет, побега я не ожидал, как и внезапного возвращения после такого провала, но до последнего не верил, что Баринова уедет, не хлопнув театрально дверью.

Всю дорогу в город Лизавета молчала, но на вокзале оторвалась по полной. Но ее злые нападки на Оксану, на мою школу, на «тупое окружение, в котором ты деградируешь», не возымели никакого действия. Разъярённая, пышущая гневом Лиза, в растрепанных чувствах, раздавленная неудачей, отчалила наконец-то на поезде в первопрестольную.

Я с облегчением выдохнул, а вечером обнаружил пропажу заметок Егора по поводу школьной системы. Сначала расстроился, затем махнул рукой. у меня свои планы на советское образование, а Лиза… Ну что же, пусть попробует придумать что-то путное из черновиков бывшего жениха. Я же сосредоточился на первостепенной задаче.

До седьмого Октября оставались считанные дни, а у нас конь хоть и повалялся, да не всю траву еще вытоптал. В том смысле, из-за разборок с Елизаветой, затем вызова в район по поводу неудачного салюта, следом разговора наедине с парторгом Третьяковым, который не оставлял надежды добиться от меня свидетельских показаний, я совершенно не успевал контролировать процесс создания лампы Ильича. И не принимал должного участия в деятельности своих десятиклассников.

В конце концов, когда я, наконец, вырвался из круговерти проблем, растущих со скоростью лавины, до праздника оставалась неделя.

— Егор Александрович! Ну не горит! Етить ее… — возмущался Беспалов Сережка.

— А ну цыц! Язык-то попридержи! — рявкнул Митрич, опережая меня.

Мы собрались в мастерской вокруг лампы, чтобы полностью собрать конструкцию и сделать первый запуск.

— Аккумуляторы сдохли, — уверенно заявил дядь Вася.

— Да сам ты сдох! — возмутился Степан Григорьевич. — Полные они. Сам проверял! Тут что-то другое. Может, контакты отошли? — задумчиво пробурчал завхоз, обходя по кругу стеклянное сооружение.

Основа лампы получилась знатная. Честно говоря, я даже не ожидал, что моя идея в умелых руках заиграет такими красками. Вера Павловна оказалась талантливой художницей. Все три стекла, вырезанных в форме языков пламени, учительница расписала не просто алой краской по краям. Она превратила стекло в полыхающий костер.

Причем что вблизи, что издалека огонь выглядел как настоящий. Протяни руку и обожжешься. В самом центре красного пламени красовался портрет великого пролетарского вождя Владимира Ильича Ленина. Совсем как живой, узнаваемый с первого взгляда.

Федя Швец и Полина тоже постарались на славу. Рисунки Гордеевой, выжженные умелой рукой Федора, смотрелись как живые. Деревянная Основа, покрытая лаком, смотрелась солидно, сияла, привлекая внимание.

И вот теперь мы все вместе ломали голову, пытаясь понять, в чем причина главной неудачи. Почему лампочки, которые так легко включались и выключались вчера, сегодня после сборки всей конструкции отказываются работать.

— А вот неча было усорш… увесрсор… тьфу ты… — выругался Митрич. — Неча было от начального плана отходить! Сказано — вкл-выкл, вот и все дела! Саныч плохого не посоветует! А ты: «Давайте улучшим, давайте усорш… уверсор… тьфу ты… лучше сделаем, дольше сиять будет!» Сделали! — дядь Вася плюнул себе под ноги, сердито зыркнув в сторону Степана Григорьевича.

— Да нормально все было! — рявкнул завхоз. — Неча было лезть со своими советами, особливо с отверткой поперед батьки в лампу! Тоже мне! Электрик! Иди вона теперь разбирай на детали, гляди, чего перегорело! Ты понимаешь, дурная твоя башка, чего ты наделал? А? — Борода расстроенно махнул рукой и снова склонился над гирляндой.

— Да погодите вы, разберемся, — уверенно сказал я, перебирая пальцами каждую детальку, каждую лампочку, каждый проводок. — Вот оно! — через полчаса напряженной тишины обрадовался я. — Тут разрыв.

— Это чего же, а? — прищурился Митрич. — А это как же? Провода цельные были! Я тебе говорю, Саныч, — заволновался дядь Вася. — Не было такого, чтобы поломатые! Вот те крест! — Беспалов широко размахнулся и перекрестился на глазах у изумленной публики.

— Религия — опиум для народа, — пробасил Пашка Барыкин, старательно скрывая улыбку.

Десятый класс дружно заулыбался, глядя на возмущенного Митрича, который, похоже, даже не понял, что сделал.

— А? Да чтоб вас! А ну, признавайтесь! Кто тут лазил без нас? А? — наступая на десятиклассников, требовал Василий Дмитриевич. — Целое было! Говорю тебе, Саныч, вот ей-богу! Вчера все горело. А сегодня чего? А?

— А сегодня ты со своей отверткой! — отрезал завхоз. — А я говорил: не лезь. А ты: «Я только гаечку покручу!»

— Чего? — опешил Митрич.

— Я только гаечку покручу! — повторно передразнил товарища завхоз. — Тьфу ты! Подкрутил!

— Да при чем тут гайка, ежели провод! — остолбенел дядь Вася. — Ляксандрыч, вот ей-богу, не виноватый я. Это вона пацанята небось баловались…

— Не трогали мы, — насупился Федька Швец. — Мы чего, совсем без ума, что ли? Такой труд и на тебе, поломать? Столько сил вбухали. И времени! Чего вы, дядь Вася, — обиженно шмыгнул носом Швец.

— Да чего ты… Ну… погорячился дядь Вася чутка… Ты того… Звиняй, Федька… — крякнул виновато Беспалов. — Серега, ты точно к проводам не лез? — тут же переключился на внука. — А то я тебя знаю!

— Дед, ты чего? Не трогал я ничего! — возмутился Сергей. — И вообще…

— Чего? — угрожающе сдвинув брови, пророкотал дед.

— А, ничего… — Сережка беспомощно глянул на деда, махнул рукой и отошел в сторонку, от греха подальше.

— Егор Александрович… — негромко позвал меня Свирюгин, копошащийся вместе со мной возле прибора.

— Что-то нашел? — уточнил я.

Пока шла жаркая дискуссия, выискивались виноватые, мы с Володей продолжали исследовать конструкцию на предмет поломок. Поврежденный кусок провода меня тоже смутил, как и Митрича. Не может хорошая вещь вот так просто на пустом месте взять и перетереться.

— Тут это… Поработал кто-то… — негромко произнес Володя, когда я подошел к нему и указал на поломку.

Кто-то покопался во внутренних настройках лампы. Причем сделал это так искусно, что мы даже не поняли сразу в чем дело. Переходник, который соорудили, чтобы подключить лампу к аккумуляторам, оказался поврежден точно так же, как и переключатель.

В этот раз мы решили создать более сложную систему освещения, распределив осветительную ленту по всем стеклянным полотнам. Из-за этого пришлось паять тонкую сложную схему, на которой сходились все режимы управления. А управлялось все световое обеспечение с примитивного грубоватого пульта.

Пульт этот придумали мы вместе со Свирюгиным. Я объяснил Володе, что хочу получить на выходе, дня три мы ломали голову, чертили схемы, изучали в библиотеке все доступные подшивки «Науки и техники», но результат затраченных усилий того стоил. Пусть и громоздкий, но пульт ручного управления мы с Володей соорудили. Крупная коробка с четырьмя кнопками на шести батарейках и тумблером включения-выключения.

Я расстроено разглядывал изуродованные внутренности нашего агрегата. Кто-то старательно выковыривал из него начинку, затем аккуратно склеил обе части вместе, не подкопаешься. Если бы не дотошный Свирюгин, заметивший слегка неровную склейку, мы бы еще долго бились над поломкой, искали, в чем причина. А провод, похоже, повредили, чтобы отвести глаза.

— Это что же, а? — растерянным голосом с надрывом поинтересовался Митрич, подходя ближе.

— Не понял, как так-то… — повторил вслед за товарищем Степан Григорьевич. — Это чего такое, а?

— Узнаю кто — убью! — рявкнул Швец.

— Спокойно, никто никого убивать не будет, — остановил я панику пополам со злобой. — Отставить слезы, — велел девочкам. — И возмущения, — это уже молодым и не очень мужчинам. — Разбираться будем потом. Сейчас главная задача — починить пульт. Володя, справимся? Или вернемся к изначальному плану?

— Справимся, — поколебавшись, ответил Володя. — Детали нужны… — Свирюгин вскинул голову, посмотрел на меня вопросительно.

Я лихорадочно соображал, что из запчастей у меня осталось. За эту неделю я раза три успел смотаться в Академический городок к Почемучке, добывая всякие мелкие детальки и прочие очень нужные вещи. Товарищ Боровой Юрий Витальевич, из научного городка, с которым в свое время познакомил меня бывший преподаватель, уже недовольно морщился при виде меня, несмотря на оплату.

Володя вздохнул и снова занялся пультом, бережно раскладывая на столе разворочанные детали.

— Детали я добуду, ты не сомневайся, малец! — засуетился тут же дядь Вася. — Вечером будут, — заверил нас всех.

— Так это как же… — Степан Григорьевич поднял на меня растерянный взгляд. — Это ж чего же, а? Это кто-то… сюда… ко мне… и вот так вот? — завхоз смотрел на меня глазами обиженного ребенка, на глазах у которого поломали любимую машинку. — Это кто жеж… а? Это жеж… Мы, значит, вот, а он, значит, вот так… — Борода растерянно махнул рукой, как-то весь сгорбился.

Но уже через минуту выпрямился, сверкая глазами.

— А, мы вот чего, Саныч. Вы, значит, того… ремонтируйте, а я найду, кто это сделал. И уж я с него шкуру живьем спущу, — заверил разъяренный завхоз.

— Шкуру не надо, Степан Григорьевич, — попросил я.

— Это чего жеж? Жалеешь его, ирода? — возмутился Борода.

— Так посадят, — терпеливо пояснил я.

— А? — опешил трудовик, потом нахмурился, сверля меня глазами. Но, в конце концов, до Бороды дошло: я не издеваюсь, всего лишь переключаю внимание на обыденные вещи.

— Ну шкуру-то, оно, конечно, не буду… Но ремня по первое число выпишу, — рявкнул Степан Григорьевич, кинув взгляд на притихших десятиклассников.

Полина забилась в угол, зажав ладошкой рот, и тихо плакала. Рядом стоял Федька, по-мужски скупо выражая утешение. Швец неловко похлопывал девушку по плечу и приговаривал время от времени:

— Ну-ну… Ну-ну…

К моей радости, остальные парни не смеялись ни над Федором, ни над девушкой. Злыми глазами следили за осторожными движениями Свирюгина, который продолжал изучать поломку.

— Ну, вот что, ребята, — привлекая внимание, позвал я. — Ступайте-ка домой.

— Да вы что, Егор Александрович!

— Какой домой! Мы с вами!

— Да как так-то! — заволновались мои десятиклассники.

— А вот так. Завтра в школу. У вас, небось, еще уроки не сделаны. Мы тут ничем не поможем, только мешать будем. Работать, когда над тобой пять пар глаз, такое себе удовольствие. Так что все по домам. В том числе и Степан Григорьевич, и Василий Дмитриевич, и мы с Володей.

— А как же пульт? — судорожно всхлипнув, робко спросила Полина, разрушая угрюмое недовольное молчание нашей команды.

— Пульт будем чинить завтра. Василий Дмитриевич как принесет запчасти, так и починим.

— Вы нам скажете? — настойчиво уточнила Гордеева.

— Конечно, мы же одна команда, — заверил я девушку.

— Ну, смотрите, вы обещали. Пойдемте, ребята. И вправду, когда над душой стоят, дело не идет. По себе знаю. — Полина светло улыбнулась мальчишкам и поднялась со стула.

— Егор Александрович, вы, если чего — гонца шлите, мы мигом соберемся, — буркнул Пашка Барыкин, пристально на меня глядя.

— Обязательно.

— Слово? — уточнил Паша.

— Слово, — подтвердил я.

— Пойдемте, ребята, — кивнул Барыкин, и десятый класс медленно, нехотя двинулся к выходу из мастерской.

— Я… заберу это? — не глядя на меня, уточнил Свирюгин.

— Зачем? — из чистого любопытства поинтересовался я.

— Дома еще посмотрю… У меня там… оборудование… — Володя кинул на меня короткий смущенный взгляд и снова уставился на самодельный пульт.

— Хорошо, — согласился я.

— Степан Григорьевич, вы чего застыли? — удивился я, обнаружив завхоза с замком в руках.

— А? — отмер Борода. — Да вот все голову ломаю, какой такой паршивец ключ подобрал… Или взломал…

— На взлом-то не похоже, — встрял со своим экспертным мнением Митрич. — Тут бы бороздки шли, царапинки… Помнишь, у Валерьяна вскрывали, Варька его все ругалася, что мы новый замок поцарапали… А тута вона… чисто, как в больничке!

— Вот и я гляжу — чисто… — проворчал Борода. — Вы ступайте, я еще тут покумекаю, поломаю голову, — отмахнулся Степан Григорьевич. — Может обнаружу чего важного.

— Ну, бывай, — махнул Митрич и остался стоять на месте, поглядывая на нас со Свирюгиным.

— Володя, идем, — окликнул я.

Заметил я за Свирюгиным такую странность: когда задача увлекала парня, он словно выпадал из нашей реальности в какую-то свою, другую, и не проявлялся в настоящей жизни, покуда не решал задачу. Точно так же было и с пультом. И вот сейчас, похоже, Володя уже раскладывал в голове схему повреждений по полочкам и прикидывал, как починить.

— А? Да… До свидания, — пробормотал Свирюгин, бережно сложил части пульта и осторожно уложил в портфель. — До свидания, — еще раз попрощался парень и покинул мастерскую.

— Вовк ну ты как починишь? Справишься? — загомонила за дверями парни, поджидавшие Володю.

Ответа Свирюгина я дожидаться не стал, переключился на дядь Васю.

— Василий Дмитриевич, у меня к вам дело.

— А? Ну давай, свое дело, — прищурился Митрич.

— Пойдемте, по дороге расскажу. Степан Григорьевич, мы ушли.

— Да-да… Да-да… — рассеянно отозвался Борода, развернулся и пошел в сторону своего рабочего стола.

Оглянувшись у самого выхода, я заметил, что завхоз внимательно разглядывает замок через большое увеличительное стекло. Надеюсь, врезной замок товарищ Борода не будет вынимать, чтобы убедиться в отсутствии следов взлома. Уж не знаю, отчего так повелось, но мастерская школьная запиралась на огромный амбарный замок, который прикрывал обычный врезной.

— Так чего хотел-то, Ляксандрыч?

— А вот чего, Василий Дмитриевич… — и я рассказал Беспалову старшему свою идею.

* * *

Праздничное утро вторника выдалось морозным. Мороз щипал щеки, веселил душу предвкушением праздника. Я бодрым шагом торопился в школу по плохо освещенным улицам села, время от времени зябко ежась и зевая. Все-таки не хватало мне в новой жизни вкусного хорошего кофе.

Накануне в понедельник после уроков во всех классах прошли генеральные уборки. Старшеклассники украшали школу транспарантами, красными гвоздиками, созданными девочками на уроках труда из гофрированной бумаги. Цветов навертели целую кучу, и маленьких, на лацканы пальто, и больших, на демонстрацию и для школьных коридоров. Прошли репетиции под присмотром строгой Зои Аркадьевны. Как ни странно, ни одно приготовление не вызвало гнева и недовольства нашего завуча.

С момента собрания мы с товарищем Шпынько почти не пересекались. Извинений я от завуча не ждал, но Зоя Аркадьевна и тут смогла меня удивить: умела признавать свои ошибки. Впрочем, я не был уверен, что товарищ Шпынько до конца поверила в мою непричастность к мифической беременности Бариновой. Эту тему мы с завучем более не затрагивали. Но, к моему удивлению, заместитель директора приняла деятельное участие в моей подготовке к выступлению на общем районном собрании учителей, где мне предстояло выступить в роли докладчика. И отстаивала меня в РОНО, куда пришлось ехать по поводу салюта, устроенного семиклассниками.

Поначалу я как-то напрягся, ожидая подвоха. Но все прошло гладко и в образовании, и с моим докладом. В конторе завуч грудью встала на мою защиту. В докладе Зоя Аркадьевна четко и понятно разложила по полочкам, как писать речь, расписать цели и задачи, на что обратить внимание, куда расставить акценты. Спокойно и деловито внесла правки. Точнее, отметила красным спорные места, предложила переформулировать, не более того. Я удивился, но виду не подал. Посмотрим, что дальше будет. Может, не такая она и вредная, наша завуч?

Школьные артисты благополучно отстрелялись, сдали реквизит не менее строгой пионервожатой Кудрявцевой и отправились по домам. На экстренном совещании, созванном в понедельник, мы с Юрием Ильичом и Степаном Григорьевичем обсудили самый сложный момент: когда устанавливать конструкцию на машину. Путем коллективных споров пришли к общему знаменателю: седьмого числа утром лампочка Ильича будет водружена на грузовик, который будет участвовать на демонстрации от нашей школы.

— А то ишь, чего удумали! Ночью на улице с конструкцией! Тогда охрану усиливай! — возмущался нашей безалаберностью товарищ Борода. — Мало вам диверсии с пультой? Решили лампу туда же? То-то же.

— Так отчего ж на улице, — удивился я. — В колхозном гараже оставим. Машина все одно оттуда с утра прибудет.

— Да ладно вам, Степан Григорьевич! — устало отмахивался директор. — Утром так утром. Тогда и транспаранты приколотим. И выставку вашу… Вот насчет выставки, товарищ Зверев, вы уверены? — обратился ко мне Свиридов.

Ниночка Кудрявцева таки успела провести конкурс и рисунков, и плакатов в честь Великого Октября, и теперь лучшие изобразительные работы планировалось разместить по бортам грузовика, надежно укрепив в специальных подставках. Рамки для рисунков сделали наши школьники на уроках труда.

— Уверен, — подтвердил я. — Ребята старались. Кроме того, главный приз конкурса — участие рисунка в демонстрации. А вы говорите, отменить.

— Да не отменяю я, — поморщился уставший директор. — Ну, хорошо. Значит, завтра в шесть утра наряжаем, готовимся.

— Без опозданий мне! — сурово приказал Степан Григорьевич.

— Так точно, — не сговариваясь, ответили мы с директором и через секунду дружно рассмеялись.

Завхоз хмыкнул, покачал головой, махнул на нас рукой и потопал в мастерские. Я попрощался с директором, вернулся в класс, еще раз напомнил своим ученикам, кто приходит украшать машину, а кому можно и попозже в школу.

В результате выяснил, что весь класс собирается придти к шести утра и дружно потрудиться над преображением грузовика для выезда на демонстрацию.

И вот наступил вторник. Праздничное утро на школьном дворе встретило меня открытыми воротами, грузовиком с сонным водителем, что сидел за рулем и неторопливо пил чая из термоса. И тихим женским поскуливанием, переходящим в рыдания. Странные звуки доносились из распахнутых настежь дверей в мастерскую. Девушка пыталась сдерживать плач, но ей это плохо удавалось.

Неприятное предчувствие кольнуло затылок, я почти бегом ворвался в помещение и обнаружил, что весь мой класс во главе со Степаном Григорьевичем, над чем-то столпился. По всей видимости, наша дружная команда стояла вокруг конструкции. Самой лампы почему-то не было видно, хотя от входа изделие обычно заметно прекрасно.

— Что тут происходит? — резко бросил я. — Полина, почему ты плачешь? — уточнил у Гордеевой, которая стояла за спинами ребят, обхватив себя за плечи, и навзрыд плакала.

Десятый класс обернулся, затем ребята расступились, и моим глазам предстала удручающая картина.

— Твою… — выругался я вслух.

От нашей лампочки Ильича остался только короб, который старательно разрисовала Полина и выжигал Федор. Посреди осколков сидел на корточках угрюмый Свирюгин, прижимая к груди починенный пульт.

Глава 18

— Его-о-ор! А-а-але-е-екса-андры-ы-ы-ы-ы-ы… — еще горше зарыдала Полина, не в силах сдерживаться, словно я стал последней каплей, которая поломала плотину.

— Так, спокойно, товарищи, всё под контролем, — спокойно заявил команде.

В душе у меня бушевала ярость, дикая, ничем не контролируемая. Знал бы, кто это натворил, убил бы на месте, и плевать, что посадят. И черт бы с нами, со мной и Бородой, и даже с Митричем. Мы взрослые, и не такое видали. Но ребят жалко до бешенства. Они столько души и сил вложили в этот проект, столько сделали. А какая-то тварь взяла и разрушила детский труд. И ведь ничего не екнуло у скотины. Ладно, с этим потом разберемся. Сейчас главное успокоить ребят и разрулить ситуацию.

— Спокойно, берем все транспаранты, выставку, украшения и за мной.

— Куда-а-а-а… — захлёбываясь слезами, простонала Полина. — Всё-е-е-е-о-о-о про-па-ало-о-о-о…

— Полина права, Егор Александрович, — угрюмо буркнул Пашка. — Некуда нам идти со всем этим… — Барыкин пнул ногой деревянный ящик, в котором лежали аккуратно свернутые кумачовые полотна. Рядом стоял еще один с большими гвоздиками и рисунками в рамках.

— Грузим всё в грузовик и едем ко мне домой.

— И что там делать? Горе будем заливать? — цинично процедил Беспалов.

— Отставить упаднические разговорчики! — рявкнул на старшеклассников. — Я предполагал, что может случиться нечто неординарное. Правда, на такую катастрофу не рассчитывал, но всё равно подстраховался на всякий случай. Такой нереальной красоты не обещаю, но замена есть.

— Замена? — ребята еще не верили в мои слова, но в глубине юношеских глаз затеплился робкий лучик надежды.

— Замена не такая грандиозная, но есть. Грузим ящики, коробки и ко мне. Во дворе украсим машину и, нарядные, прибудем обратно в школу.

— Володя, эй, Володька, подъем. Хватит страдать. Зверь Горыныч. Ой… Егор Саныч дело говорит. Есть у него план…

— Да какое там… Один пуль и остался… — буркнул Свирюгин. — Нету ничего.

— Вставай, товарищ, нас ждут великие дела, — подбодрил я изобретателя. — Оставить страдания! Это не по-нашему, не по-советскому! Ребята, время, — поторопил я.

Десятый класс нехотя начал таскать ящики с украшениями к машине.

— Чего за план такой? — негромко поинтересовался Степан Григорьевич, проходя мимо меня с коробкой в руках.

— Запасной, — подмигнул я и поинтересовался. — Степан Григорьевич, а у вас есть веревка или, ну не знаю, лента какая?

— Тебе зачем? — нахмурился завхоз.

— Оцепить место преступления, — со всей серьезностью объявил я. — Мы сейчас участкового вызовем, пусть зафиксирует вандализм и начинает разбираться. Это не просто диверсия. Это диверсия, направленная на историческую дату. С этим должны компетентные органы разбираться.

«Ну и мы немного поможем», — добавил про себя, чтобы не провоцировать парней на поиски наглого хулигана и на самосуд.

— Найдем, — кинул Борода, отнес ящик в грузовик и нырнул в свой кабинет. Вскоре вернулся с мотком тонкой бечевки.

— И чего делать?

— Так, нужны стулья, расставим по периметру, веревку по ним пропустим, чтобы за ограждение никто не заходил. А что с замком? — вспомнил я. — Взломали?

— Цел замок, — пробурчал Степан Григорьевич.

— А как же тогда? Ключ? — догадался я.

— Если бы… Стекло разбили, сволочи, в моем кабинете. Его от забора не видно. Ну и… влезли, натоптали, грязи нанесли… сюда вот проникли и… И ведь, твари такие, моим молотком! Ты понимаешь, Саныч? Моим! Молотком! — завхоз схватил меня за грудки и потряс.

Я крепко перехватил трудовика за запястья и аккуратно, стараясь не навредить, отцепил от себя.

— Извини, Саныч… — смутился завхоз. — Сам понимаешь… Моим молотком!.. Эх! — разбитый Степан Григорьевич махнул рукой и побрел за стульями в другой конец мастерской.

Я заглянул в кабинет трудовика, увидел грязь и отпечаток обуви.

— Степан Григорьевич, окно надо заколотить, и доступ в ваш кабинет закрыть. Там отпечаток преступника, — пояснил я.

— Сделаем, — буркнул завхоз.

Мы оцепили место с осколками. Затем трудовик запер кабинет, ключ положил в карман.

— Окно заколочу, как уедете, — заверил меня.

Борода как-то весь поник, даже плечи опустились. Сегодня завхоз как никогда раньше хромал сильнее обычного. Морщился, видно, болело сильно, но упрямо таскал вместе со всеми ящики к машине.

«Убью», — решил про себя. Невыносимо смотреть на старого фронтовика, раздавленного происшествием. И я его понимаю. Самому хотелось все бросить, найти урода и набить морду так, чтобы в больничку попал, и никогда больше руками своими корявыми ничего повредить не мог. Но — нельзя. Дело не ждет, скоро директор нагрянет, не стоит нервировать Юрия Ильича перед демонстрацией.

«А ведь как знал,… », — выматерился про себя от души, напоследок оглядел внимательно погром, подхватил очередной ящик и потащил к грузовику.

— Ставьте по бортам, короб по центру, — велел старшеклассникам.

Парни угрюмо кивнули и принялись расставлять коробки, девочки молча им помогали.

— Теперь чего? — уточнил Пашка Барыкин, взяв на себя функции лидера. Впрочем, Павел с самого начала являлся движущей силой в классе. Ребята к нему прислушивались, шли за ним не сказать что беспрекословно, но при необходимости Паша мог организовать и увлечь за собой всех.

— Теперь по коням и на мой адрес, — сообщил я. — Полина, Даша в кабину. Парни, со мной в кузов. Егор, — представился я шоферу.

— Олег, — пожал водитель руку. — Куда ехать, к вам что ли? — уточнил Олег.

— Ко мне и прямо во двор.

— Сделаем, — кивнул водитель, ловко забираясь в кабину. — Не шалите в кузове, высажу, — пригрозил парням, высунувшись из окна. — Ну, двинули.

— Егор Александрович! Вы куда?

Черт, не повезло, директор тоже решил пораньше придти проконтролировать подготовку к празднику.

— Мы быстро, Юрий Ильич. Степан Григорьевич вам всё объяснит, некогда! — крикнул я, махнул рукой в сторону мастерской и добавил. — Шеф, гони!

И шофер погнал. К моему дому мы домчались за считанные минуты. Благо недалеко ехать.

Я выскочил из кабины вместе с Федором, мы кинулись открывать ворота. Убили на процедуру минут пять. Разматывали старую заржавевшую цепь. Открыв проезд, я скомандовал шоферу подъезжать прямо к крыльцу, как можно ближе.

— И чего мы тут делать будем? — буркнул Сережа Беспалов.

— А то дед тебе не сказал, — усмехнулся я.

— Дед? — встрепенулся Серега. — Угу, дождешься от него, он хуже партизана. Это он с виду балабол… ну… простота душевная… смутился парень. — А когда для дела, так слово клещами не вытянешь.

— Знаю, — кивнул я. — Выгружаемся. Основу оставьте, будем крепить в кузове, — велел я.

— Так и чего? — Федька завертел головой. — Чего делать-то?

— А вот чего, — объявил я, отпирая дом. — Заходите, не разувайтесь, некогда, не до церемоний, — велел ребятам. — Во-он в ту комнату топацте, только аккуратно, не зацепите чего.

— Ох, ты ж, мать моя, красна девица, — выдохнул Горка Волков. — И нам не сказал!

— Это вы все сам? — покосившись на меня, уточнил Пашка Барыкин.

— Почему сам. Вместе с Василием Дмитриевичем и Верой Павловной.

— Когда успели-то? — нахмурился Пашка Барыкин. — И зачем вот это надо было? — Павел подозрительно на меня посматривал. — Вы знали, что так… будет?

Ребята насторожились и тоже нахмурились.

— Это вы что ли? — пискнула Полина, тут же ужаснулась крамольной мысли, охнула и зажала рот ладошками.

— Дожил, — усмехнулся я. — Не ожидал, честно.

— Тогда откуда. И, главное, зачем? — не сдавался Павел.

Десятый класс настороженно сверлил меня глазами.

— После истории с пультом и проводом мы с Митричем… с Василием Дмитриевичем подумали, посовещались и решили на всякий случай сделать дубль нашей лампы. Было у меня нехорошее предчувствие.

— А почему нам не сказали? Мы бы помогли. И это же… не пламя Революции… — махнул в сторону конструкции Сергей.

Так вот как они переименовали нашу лампочку Ильича, надо же. А что, хорошее название. Обязательно сделаем новую, и поставим в школе, как и планировали!

— Решили не привлекать внимание преступника, — по-простому ответил я. — Ну а пламя втроем мы сделать не смогли бы. Почти весь материал ушел на нашу лампу… на Пламя Революции. Что сумел Митрич достать из стекла, из того и химичили.

На двух сдвинутых столах лежала Спасская башня, собранная из двух стекол. Между ними мы с Митричем пропустили световую ленту. Ну а разрисовывала, понятное дело, Вера Павловна. Несколько бессонных ночей и все выходные, и вот запасной вариант готов. Конечно, не тот масштаб, но, главное, у нас есть, то, с чем мы отправимся на демонстрацию.

— Володя, пробуй подсоединить пульт, — попросил я все еще смурного Свирюгина.

— Угу, — буркнул парень, одноклассники расступились, Владимир подошел к конструкции.

— Не разобьется? — с сомнением поинтересовался Бородин. — Наша-то лампа со всех сторон была устойчивая. А эта высокая… Оно, конечно, ветра нету, да на кочках знатно попрыгаем и всё такое…

— Мы обложим башню картоном, укутаем одеялом и довезем до района. Устанавливать будем перед самым началом, а то и на въезде в райцентр, чтобы подстраховаться и на наших дорогах не разбить.

— Хорошая идея, — одобрила Даша. — Ребята, чего стоим? За работу! Вы молодец, Егор Александрович, — неожиданно похвалила меня Новикова, подошла и протянула руку. — Спасибо вам.

Я крепко пожал девичью ладошку и искренне ответил:

— Спасибо, Даша.

— Но в другой раз мы требуем, чтобы никаких секретов, договорились? — хитро прищурившись, попросила староста.

— Договорились, — кивнул я.

— Спасибо, Егор Александрович, — вразнобой буркнули мои архаровцы и вслед за Дашей двинулись во двор украшать грузовик. В комнате остались мы со Свирюгиным.

— Полина, — окликнул я Гордееву на выходе.

— Что, Егор Александрович?

— Прихвати краски на всякий случай. Мало ли что подкрасить придется, — попросил художницу.

— Хорошо, возьму. Они у меня в мастерской остались, — пояснила Поля.

— Вот и замечательно, — я одобряюще улыбнулся, Полина робко ответила на мою улыбку и выскользнула во двор к одноклассникам.

За окнами уже вовсю кипела работа. Мальчишки натягивали кумачи на борта машины, девочки крепили гвоздики, доставали рисунки, чтобы парни смогли их прикрутить к тонким крепким подставкам, которые мы намеревались прицепить к короткой стороне кузова, чтобы выставкой могли любоваться идущие позади нас граждане.

— Ну что скажешь?

— Справлюсь, — кивнул Свирюгин, колдуя над пультом и переключателем.

Минут через сорок, может чуть больше, у нас все было готово.

— Ну что, мы молодцы, товарищи! — похвалил я свою команду. — Теперь в школу.

— Ура! — крикнули старшеклассники, сверкая глазами. Разрумянившиеся с мороза, слегка отошедшие от утреннего события, парни и девочки снова стали самими собой: счастливыми, радостными взрослыми подростками.

— По машинам, — скомандовал я, мы расселись по местам и отправились в школу.

Спустя час наша колонна из грузовика и автобуса выдвинулась в сторону районного центра на демонстрацию. Над кабиной грузовика мы приделали громкоговоритель, подсоединили его к радио и на протяжении всего пути слушали диктора, который радостно вещал, освещая праздничный день — полувековой юбилей со дня Великой Октябрьской Социалистической революции. Подпевали песням и запевали, а автобусе свои.

С директором мы так и не успели переговорить. Я надеялся, что Степан Григорьевич все объяснил Юрию Ильичу. Возле мастерской остался работать участковый, окно заколотили, и никто, кроме сотрудников милиции, не попадет на место преступления. Впрочем, я не сильно надеялся на то, что мы отыщем хулигана, который несколькими ударами молотка разрушил недели кропотливого детского труда. Хотя — это село, здесь никогда и ничего невозможно скрыть. Значит, шанс есть.

Демонстрация прошла на ура. Наша машина произвела фурор. Благодаря морозному солнечному дню наша стеклянная башня сияла не хуже кремлевских звезд. Впрочем, звезды на нашей башне, точнее, одна звезда, тоже имелась. И она сверкала красными огнями на всю округу.

Когда объявили нашу школу, назвав ее одной из самых передовых в районе, мы все дружно крикнули громкое троекратное «ура». А грузовиком шли колхозники и школьники. В глазах детей и селян, идущих за машиной с флажками, транспарантами, гвоздиками в петличках, сияли торжество и гордость: ну как, ни у кого такого нет, а у жеребцовских вон чего, еще и своими руками сделанное.

Я улыбался, шагая вместе со всеми, крепко сжимая древко, на котором развевался красный флаг, поглядывал на свой десятый класс и радовался жизни. Впервые за очень много лет я дышал полной грудью, улыбался сердцем и ясно видел свой дальнейший путь.

Адаптация закончилась, цели намечены, пора приниматься за дело. Тем более, вокруг столько талантливых людей и детей, которые только и ждут, чтобы их энтузиазм направили в нужное, правильное русло. Разрешили жить, творить, создавать, а не существовать по устаревшим правилам. И тогда — здравствуй, Союз нерушимых республик свободных, и новый советский человек!

После демонстрации мы с классом отправились в небольшое кафе. Я накупил сладостей, лимонада, мы выбрали место подальше от входа, соединили два стола вместе и принялись праздновать, обсуждая сделанное, минувшее, перебивая друг друга, хохоча и радуясь этим славным минутам искреннего счастья.

— А я ему и говорю: «Саныч, как так-то? А? Надо того самого… Дубентий делать», — размахивая руками, вещал Василий Дмитриевич.

Он присоединился к нам после демонстрации. Мы позвали и товарища завхоза. Степан Григорьевич сначала вежливо отказался. Сказал, не хочет стеснять молодежь. Молодежь возмутилась, навалилась толпой и уговорила трудовика пойти вместе с нами праздновать успех нашего совместного сложного предприятия.

— Дубентий. И-эх ты, село ты непроходимое! Дубль, говорю тебя, дурья башка. Дубль!

— Ага, дубля и есть, — хитро прищурившись, согласился Митрич.

Мы грохнули смехом.

— Н в жисть не поверю, что твоя идея-то! — скептически усмехнулся Борода. — Идея небось Саныча, не примазывайся, говорилка ты без костей!

— Да вот те… Кхе-кхе… — смутился Митрич. — Да вот тебе честное пионерское! Ляксандрыч, подтверди! — и дядь Вася взметнул руку в пионерском салюте.

Я молчал, улыбался, пил лимонад.

— Ты когда пионером-то успел опять стать, старый пень? А? Ты уже полвека, поди, коммунист, а все туда же: «Всегда готов!» — расхохотался Степан Григорьевич.

— А я завсегда и ко всему готов, — с полной серьезностью ответил дядь Вася. — Хошь к посевной, хошь к трудовой, хошь к военной! Оно когда правильно, так то жеж на всю жизнь!

Настала очередь Бороды смутиться.

— Уел, — покачал головой трудовик.

Завхоз и Беспалов старший чокнулись лимонадом и лихо опрокинули в себя напиток.

— А вот скажи, Егор Саныч, как думаешь. Кто такое злодейство учинить мог? — прищурившись, поинтересовался вдруг Степан Григорьевич.

Ребята притихли, насторожились, с ожиданием уставились на меня.

— Не знаю, Степан Григорьевич, — честно ответил я. — Но обязательно выясню. Только, чур, если кто что узнает — немедленно рассказывает мне. И никакого самосуда. Ясно? — я обвел строгим взглядом нахохлившуюся команду. — Ясно? — еще строже повторил вопрос.

— Да мы сами разберемся, — буркнул Федька Швец.

— И жизнь себе испортите, — холодно высказался я.

— Чего это? — удивился Петя Савельев. — Ну, набьем морду, и чего?

— Того, покалечите и все. Уголовное дело заведут. А у вас впереди вся жизнь. Потому решать будем по закону.

— Да чего ему, уроду этому, наш участковый сделает, — возмутился Пашка Барыкин. — Ну, поругает, ну пятнадцать суток.

— А вот тут ты не прав, — улыбнулся я. — Тут и политическое пришить можно. Разрушен символ нашей страны, считайте, надругались над портретом Ленина. Это уже другая статья. Такое спустить никак нельзя. иначе пойдет цепная реакция.а там и по всем странам начнут памятники рушить.

— Ну ты это… Ляксандрыч, не нагоняй страху-то… по странам — эк ты загнул… — проворчал Митрич.

— Вот если здесь и сейчас не найдем и не накажем, поверь мне, Василий Дмитриевич, в будущем мое и не такое увидеть, — серьезно заверил я.

— И что за это будет? — оживились ребята после короткого молчания.

— Антисоветскую деятельность пришьют и правильно сделают, — припечатал Степан Григорьевич. — Это ж надо, — завхоз качнул головой. — Еще и порча государственного имущества.

— Мы не государство, а школа, — не согласился Горка Волков.

— И-эх ты, ученик, чему только в школе учат, — хмыкнул Митрич. — Школа — заведение государственное. Все, что в ней, тоже государственное. Потому и ущерб государству, и антисоветские действия в довесок, за то и схлопочет по полной.

— И все-таки, кто такое мог натворить, — вздохнула Полина. — Ну, вот кто? У нас люди хорошие, все! Кому могло в голову придти такое… свинство!

— Скажешь тоже — все хорошие, — фыркнула Даша Светлова. — Не бывает такого, чтобы все и хорошие. Вон Рыжий что ли хороший, по-твоему? Алкота и дурак, чего в нем хорошего?

— Он несчастный человек, — тихо произнесла Подина. — Счастливые люди пить не будут. Ну, разве по праздникам большим, но ведь не как свиньи! А Рыжий… Что-то его поломало, вот он и пьет.

— Угу… Дурость это, а не поломка, — неожиданно заговорил Свирюгин. — Оправдание самого себя и собственной дурости, а никакая не болезнь, — проговорил Володя и замолчал.

— Это выбор человека, ребята. Плохой ли, хороший, но любое действе — это наш с вами выбор. Пить или не пить, бить или не бить, учиться или не учиться, следовать за мечтой, добиваться цели, или нет. Мы с вами каждый день делаем выбор. Кто-то сознательно, а кто-то не очень.

— Вот прям-таки каждый день? — хмыкнул Федор. — Вот какой с меня выборщик? Я еще несовершеннолетний, мне чего скажут, то и приходится делать. Скажут, в школу топай, я и потопаю. И попробуй не приди. Тут же налетят, накинутся коршуны. И завуч, и директор с классухой… э-э-э… с классным… и родители… Батя и вовсе ремнем отходит, у него не заржавеет.

— Но ведь ты можешь отказаться и не пойти, — улыбнулся я. — И это тоже выбор: получать знания или получить по мягкому месту ремнем. Как и у отца твоего возникнет выбор: махнуть на тебя рукой или вразумить тебя по-своему, как умеет.

Старшеклассники задумались.

— Верно всё учитель ваш говорит, — после молчания первым заговорил Степан Григорьевич. — Оно, конечно, сейчас время-то мирное, хорошее… Но ведь и в мирное время много чего решать приходится, чтобы вот вы и сейчас, и потом жили как люди. Как советские граждане. Страну свою уважали, защищали, людей ценили, трудились честно, не напоказ, а от души. Ежели мы все будем каждый день правильный выбор делать, то, глядишь, и плохого не останется.

— Ну да, конечно, — фыркнул Горка Волков. — Хороших людей мало, а людей вон сколько, и каждому чего-то надо. Телевизоры, приемники, машины. Да и от зарплаты никто от хорошей не откажется. Вот и выходит: если хочешь хорошо жить, не всегда правильный выбор поможет. Вон Вовку возьмите: за него выбор-то уже сделали. А он сам ничего и поделать не может. Батя сказал, а батю слушаться надо. Нас и в школе, и дома так учат. Значит, что? Правильно, выбор у нас невелик — надо сначала родителей слушаться, в школе учителей, потом на работе начальство, и делать, как они велят. Вот и весь выбор. То есть за нас взрослые уже давно все выборы сделали. Наше дело — только подчиняться.

Егор с вызовом посмотрел на троих: меня, Митрича и Бороду, игнорируя сердитый взгляд Свирюгина.

— Кхм… Вот вроде и верные слова говоришь, да сути не понимаешь, — хмыкнул Степан Григорьевич. — Оно, к примеру, на войне как было? Есть командир, его надо слушаться, так?

— Ну, так, — буркнул Егор.

— А вот ежели командира убило, тогда чего? Бежать, что ли? Или врагу сдаваться? — прищурился нехорошо фронтовик.

— Воевать! — вспыхнул Волков. — Наши не сдаются!

— Так командира-то нету, стало быть и приказ модно не выполнять, кто проконтролирует? А? Нету командира, нету приказа.

— Это другое! Командир он ведь перед боем приказ отдал! И приказы не обсуждаются, выполняются до конца! Велел в бой идти… ну там или в разведку, или еще чего… — Егор окончательно запутался, пытаясь понять, чего от него хочет Степан Григорьевич.

— Вот это и есть выбор: принять на себя ответственность и вести людей дальше. И самому идти вперед. Когда знамя падает из ослабевших рук, всегда есть тот, кто подхватит флаг и поведет за собой людей дальше, к победе. И есть те, кто пойдут в поводу, за знаменем в других руках. А еще те, кто предпочтут отсидеться в окопах, трясясь, как зайцы под кустом. Или сдаться в плен, чтобы, значит, шкуру свою уберечь. Ты чего выберешь?

— Я? — растерялся Волков. — Я в бой пойду, прятаться не буду.

— Вот и выбор, вот и весь сказ, — довольно хмыкнул Степан Григорьевич. — А ты говоришь — родители. На поле боя родителей нету. И учителей тоже школьных. Стало быть учителя тебя тут в школе, научили делать правильный выбор. А родители дома показали, как правильно жить. Оно, конечно, слушаться родителей надо, тут не спорю. Но и своя голова на плечах должна быть. А то скажет тебе батя: пойди, сынок, мать ударь или у бабки пенсию отбери да мне принеси, и чего, пойдешь?

— Нет, конечно! Вы чего, Степан Григорьевич! — возмутился Горка.

— Вот, а ты говоришь — все за тебя решили, — хитро прищурился Борода. — Правильно ваш учитель говорит: выбор — он каждый день. И ежели больше будет тех самых, кто знамя поднимает и за собой ведет, так и жизнь станет по другому руслу течь, не по канавке, осокой заросшей, а по чистому ручью. А там, глядишь, и до моря-океана дотечет.

Ребята молчали, переваривая сказанное. Я наблюдал за школьниками, надеясь, что слова Степана Григорьевича легли им в душу, дошли до сердца. Про себя я уже наметил план дальнейших действий. Осталось только свести мысли в одно большое дело и добиться того, чтобы дело это высоко оценили нужные люди в образовании. Великие дела всегда начинаются с малого шага. Вот его-то я и сделаю на выступлении.

Глава 19

Насыщенная событиями осень сменилась спокойной зимой, морозами, снежными заносами и веселыми зимними забавами. Теперь, шагая по заснеженным улицам утром в школу, я планировал собственную жизнь с замахом на будущее.

В свою новую школьную реальность я тащил из собственного будущего всё, что считал достойным, интересным и способным не просто заинтересовать детей, но отозваться в их сердцах. Все возможности, которые помогут раскрыть детские таланты и способности, заставить заложенное от рождения семечко добра и счастья дать ростки, чтобы маленький отросток сумел окрепнуть и вырасти в настоящее дерево. В тот пресловутый стержень, который сумеет спасти державу. Создать поколение людей, искренне, от души и сердца радеющих за свое Отечество — тот путь, который я наметил себе в качестве цели. Земля Русская богата сильными, смелыми и талантливыми людьми. Иногда достаточно одного толчка, чтобы изменить жизнь человечества.

Работая с детьми шестидесятых, общаясь с родителями и многими, кто пережил Великую Отечественную войну, я видел огромный потенциал. И всё чаще думал: не зря, ох, не зря мне дали шанс прожить жизнь заново именно в конце шестидесятых годов.

Золотое десятилетие. Годы, во время которого Советский Союз активно развивался, строился, укреплял свои позиции. Период, когда страна Советов испытывала огромный рост во всех сферах жизни. Экономика, культура, спорт, наука — куда ни ткни, везде увидишь достижения.

Первый полет в космос — пожалуйста, шестьдесят первый и Юрий Гагарин. С него началось космическое десятилетие в Советском Союзе.

Масштабные стройки, которые способствовали улучшению жизни в стране. Южно-Сибирская магистраль от Сталинска до Акмолинска, именно она соединила Восточную и Западную Сибирь, Северный Казахстан и Южный Урал.

Тобол-Кустанайская линия, которая хорошо поспособствовала в освоение целинных и залежных земель. Трасса Абакан-Тайшет, протяженностью в шестьсот пятьдесят километров, открыла двери из Дальнего Востока и Сибири в Кузбасс, Казахстан и Среднюю Азию.

Байкало-Амурская магистраль — более шестидесяти станций, сто сорок четыре разъезда, около четырех тысяч искусственных сооружений. Только путепроводов одиннадцать штук, а уж мостов и вовсе за две тысячи построено. В девяностые борзописцы назвали БАМ «самым длинным памятником советской глупости». Как только не обзывали железную дорогу умники, дорвавшиеся до власти и жаждущие разрушить старое, чтобы построить новое. Ломать — не строить. Где теперь те умники? Сгинули в эпоху перемен и страну за собой утащили.

А знаменитые «хрущевки» — панельные дома по типовым проектам. Да, может, квартиры строились и не большие, одинаковые, типичные. Но в них были все условия: горячая и холодная вода, отопление, свет и газ. Всё то, чего советские люди были лишены, проживая в бараках. Развитие домостроительных комбинатов и заводов крупных железобетонных конструкций не только удешевило, но и ускорило строительство жилых домов по всей стране.

Шестидесятые — золотое время для роста промышленности. Машиностроение, приборостроение, химическая и нефтяная сфера, радиоэлектроника. В Сибири с разницей в два года были запущены несколько алюминиевых заводов: Иркутский в шестьдесят втором, Красноярский в шестьдесят четвертом и Братский в шестьдесят шестом.

На пике развития советская энергетика. Стройка гидроэлектростанций в горных массивах Сибири: Братская и Саяно-Шушенская, Красноярская и Майнская, Усть-Илимская ГЭС. Не отставал и Дальний Восток и горы Центральной Азии: Колымская, Зейская гидроэлектростанции, киргизский Нижне-Нарынский каскад.

Страна превратилась в одну гигантскую стройку!

Не забывало советское правительство и про тепловые электростанции. В городах активно строились теплоэлектроцентрали, благодаря чему закрывались сотни маленьких котельных и электростанций.

Последний завод в моем городе, где я вырос, окончательно разрушили в две тысячи шестнадцатом году. Долгие годы станкостроительное производство планомерно уничтожали. В конце концов все здания распродали и затем снесли. Пустырь в пять акров — вот что осталось от завода. Пустыня практически в центральной части города. Остается только догадываться, сколько стоит земля в двух шагах от городского парка и в нескольких кварталах от моря., и кому она понадобилась.

Чего только не ждали на месте завода. И жилой комплекс, и очередной торговый центр и стоянку. Нынче на этом куске бетонированной земли всё лето обитает заезжий цирк.

«Аттракцион», «Полиграфмаш», бондарный и консервный заводы — все градообразующие предприятия оказались уничтожены. И такая волна прокатилась по всей стране.

Так что да, похоже, я попал в тот самый ключевой поворотный момент, когда еще можно развернуть корабль, который плывет по широкой реке в сторону водопада, но команда не знает, что ожидает судно впереди.

Анонимные письма с рассказами о будущем я отмел сразу, едва осознал себя в новой реальности. Рано или поздно органы безопасности вычислят анонимщика, и судьба моя резко поменяется. Сменю я учительский стол на койку в психиатричке или на шконку в тюрьме для политических.

Собственно, по моим прикидкам, у меня в запасе лет пятнадцать-двадцать, чтоб осуществить свой план. Сменить руководство страны, погрязшее в коррупции, жадности, стяжательстве и махинациях, подтолкнуть наверх более молодое, резвое поколение талантливых и смелых, не жадных. Сместить на всех ключевых постах старых партийных бонз. Разрушить зарождающуюся систему кумовства, рукопожатий, связей и семейственности Дать дорогу прогрессивным молодым людям. Но не таким, как Баринова и прочие подобные особи, для которых главное — побольше нахапать, потеплее отжать местечко, накопить хрусталя, построить дачку, а лучше заиметь государственную. И плевать они хотели на интересы государства и простых людей.

Стремление к лучшей жизни вполне нормально для человека. Но большая власть — большая ответственность. Правители, которые этого не понимают, обречены на провал, а вместе с ними гибнет страна и народ. Стоять у руля огромного государства — значит осознавать ответственность, в том числе обязанность защищать, заботиться и помогать.

Именно поэтому уже сейчас нужно думать о грядущем, пока в большинстве молодых умов еще горит вера в светлое будущее.

С этими мыслями я пришел к Почемучке, к своему бывшему преподавателю Геннадию Анатольевичу Лапшину. Ну, мысли о своем видение будущем я ему, конечно, не озвучивал, но одну идею подкинул. Собственно, концепцию я позаимствовал у родного государственного образования.

Шестьдесят седьмой оказался урожайным и для образования. В этом году разработали Положение о всесоюзных олимпиадах школьников по математике, физике и химии.

Я предложил Геннадию Анатольевичу провести экспериментальную областную техническую олимпиаду. Главный приз победителю — зачисление в институт в Академическом городке без экзаменов, без оглядки на оценки в аттестате. К моему удивлению, Лапшин довольно легко согласился и очень оперативно продвинул эту идею руководству. И вот в январе мы с ребятами ожидали первый отборочный тур.

Этапы разрабатывали профессора и научные сотрудники, чтобы отобрать из множества желающих те самые жемчужины, которыми полна земля русская и глубинка сибирская.

Свирюгину я первому принес Положение, положил на парту и поинтересовался:

— Какие планы на жизнь, Володя?

Владимир, недовольный тем, что я оставил его после уроков, хмуро зыркнул на меня и промолчал. Отношения между нами оставляли улучшились, но пропасть недоверия все еще лежала.

С одной стороны, Свирюгин после всех совместных приключений вроде и доверял мне, как взрослому товарищу. С другой стороны, парень настолько привык вариться в собственных проблемах, не ожидая и не рассчитывая на чью-то безвозмездную помощь, что рука, протянутая с дружескими намерениями, рассматривалась им как очередная ловушка.

Кстати сказать, хулигана, который разрушил наше Пламя Революции, мы нашли довольно-таки быстро. Им действительно оказался Рыжий. Десятый класс едва не покалечил пьяницу, потерявшего берега. Особой кровожадностью отличились девочки. Они предлагали обмотать Рыжего световой лентой, привязать к столбу на колхозной рыночной площади и повесить ему на грудь табличку «Диверсант». Ребята хотели всего лишь набить морду и сломать руки, что неповадно было. Честно говоря, на самосуд я успел в последний момент, и всё благодаря моим семиклассникам.

Небезызвестный Ленька Голубев примчался ко мне в класс и, краснея, бледнея, пыхтя от волнения, смущения и стыда «сдал» десятиклассников. Ленька очень переживал о своем «предательстве». Мне с трудом удалось убедить мальчишку в том, что никакой он не предатель, а совершил смелый поступок. Потому что порой требуется намного больше смелости, чтобы не позволить друзьям натворить глупостей.

— Понимаешь, Леонид, — серьёзно глядя в глаза парнишке, объяснял я семикласснику. — Быть смелым, чтобы противостоять врагам — отличное качество для настоящего мужчины, да и для женщины тоже. Но гораздо бо́льшая смелость нужна для того, чтобы действовать наперекор близким товарищам. Ты молодец, Леонид.

Голубев шмыгнул носом, поелозил по доскам пола носком ботинком, но я видел по глазам, что мысль мою парнишка с трудом, но все-таки понял, принял и в скором времени осознает до конца. Главное — я сумел донести до Леньки, что никакой он не предатель. И всё верно решил.

Так что успел я вовремя. Остались мои архаровцы с чистой характеристикой. А Рыжего мы сдали со всей доказательной базой участковому Дим Димычу. Тот самый отпечаток обуви оказался решающим в расследовании «О диверсии против скульптуры Пламя Революции». Именно так назвала наши поиски Зина Григорьева, большая любительница детективов, мечтающая служить в родной милиции.

Оказалось, Зинаида скрупулёзно собирала сведения о советской милиции и очень гордилась тем, что носит одно имя с Зинаидой Михайловой. Девушка-регулировщица в ночь на 22 июня сорок первого года оканчивала десятилетку. Как и многие москвичи, рыла окопы на подступах к столице, а затем пришла в ОРУД — Отдел регулирования уличного движения. Во время бомбежек Зинаида всегда оставалась на посту, чтобы не позволить мародерам заниматься грабежом, а вражеским разведчикам — подавать сигналы. С оружием в руках юная регулировщица защищала покой советских граждан во время Великой Отечественной войны. И погибла на боевом посту, пытаясь задержать машину с бандитами. За год до Победы.

Собственно, Зина Григорьева оказала нам немалую помощь в поимке преступника. Как ни старался Дим Димыч отмазаться от назойливой десятиклассницы и нашей команды, мы не отстали. Ну а с учетом того, что параллельно делом занимался товарищ Третьяков, Рыжему ничего хорошего не светило.

Честно говоря, прекрасно помня историю, приключившуюся с Леной Верещагиной на речке, я только обрадовался, что неприятный элемент исчезнет с улиц села Жеребцово. С участковым я договорился насчет дальнейшей информации, Дим Димыч обещал рассказать, если в показаниях Рыжего всплывет что-нибудь необычное или интересное.

Я не очень верил в то, что местный донжуан решил таким диким способом отомстить лично мне из-за летней драки. Кто-то его надоумил. Оставалось выяснить кто. Кандидат лично у меня вырисовывался только один. Но вот мотив хромал: не мог товарищ Лиходед так цинично и глупо действовать. Рыжий ведь на допросе сдаст всех подельников, если таковые у него имелись.

Самое смешное, что в саботаже и диверсии Дим Димыч едва не обвинил меня. Потому что обнаружил в стеклянных руинах схему, начерченную моей рукой, и мою же измерительную ленту. Только у меня одного имелся складной железный метр, помеченный надписью «Имущество Зверь Горыныча». Подарок от армейского друга на долгую память.

Кстати, тогда-то я и обнаружил пропажу любимого складышка. Досталось Дим Димычу за подозрения и от моих десятиклассников, и от директора вместе со Степаном Григорьевичем и Василием Дмитриевичем.

Наблюдая за тем, как Свирюгин читает Положение областной олимпиады, я вспоминал события минувшей осени, Затеял я эту историю исключительно из-за Володи. Мальчишка учится последний год, и на Всероссийскую олимпиаду школьников точно не попадает. Хотелось дать ему шанс. Шанс, который сподвигнет Свирюгина на принятие решения. Самостоятельного решения.

— И что? — недовольно буркнул Володя, дочитав до конца. — Куча слов, а толку?

— А толк, Владимир, в том, что ты примешь участие в олимпиаде и выиграешь главный приз. В этом я абсолютно уверен, — серьезно заявил парню, глядя прямо в глаза.

— Глупости. Ничего я не выиграю, — фыркнул школьник. — И поумнее меня будут в городских школах.

— И ты вот так просто сдашься? — подначил я парня.

— Да плевать мне на все ваши олимпиады. Техникум закончу и работать пойду. Дядя Семён договорится, я и во время учебы смогу работать, зарплату получать.

Я понимал стремление Володи заработать. Свирюгин старший постепенно сходил с рельс. Все чаще пил, все меньше работал, все больше скандалил и поднимал руку на жену. Серафима Юрьевна набралась смелости и ушла от мужа.

Поначалу семейство Свирюгиных ютилось у родственников Серафимы. Но долго ли поживешь у родни? Серафима Юрьевна нашла избушку-развалюшку, которую ей сдали за небольшую плату. Когда я узнал о проблемах семейства, переговорил с товарищем Свиридовым и предложил отдать семейству ту половину дома, которую выделили мне как молодому специалисту. Настоятельно предложил.

— Серафима Юрьевна — заслуженная колхозница, у нее дети. И мальчик старший, Володя, талантливый и способный парень. Ему в институт… а он не может, сомневается, боится оставить мать одну с братом и сестрой. Будет собственный дом, где нет пьяного родителя, парень задумается о высшем образовании, я уверен. Юрий Ильич, нельзя ему в техникум! Ему в институт надо! У него не просто талант! Он гений в своем роде.

— Так уж и гений, — подначил меня Юрий Ильич.

— Гений. Только для развития гениальности нужны условия. Здесь, в колхозе, потолок Владимира — это мастер ремонтного цеха. Ну, или что там планирует для него товарищ Лиходед? С образованием Свирюгин сумеет стать не просто инженером, но изобретателем! Кто знает, какие технологии Володя способен придумать для будущего нашей страны!

— Ну, хорошо, собственно, я с вами категорически согласен, Егор Александрович, — улыбнулся Юрий Ильич. — Володе надобно учиться, получать высшее образование. Поговорю с товарищами, обсудим, думаю, колхоз вынесет на голосование. Тем более если молодой учитель сам отказывается от дома.

— Но только в пользу семейства Свирюгиных, — уточнил я.

Вот так и получилось, что к Новому году Серафима Юрьевна с детьми въехали в новое жилье.

— Володя, я понимаю твои мотивы. Но жизнь налаживается. И ты больше сможешь помочь матери, если получишь лучшее из возможного, — закончился разговор. — Жду твоего решения до завтра.

Давить не хотелось. С Вовкиной гордостью и упрямством еще решит, что теперь обязан мне по гроб жизни. Оно мне надо? Оно мне не надо. Принцип моей жизни всегда один: делай добро и бросай его в воду. Не делай ничего, рассчитывая на благодарность.

— Подумаю, — буркнул Свирюгин, поднимаясь с места. — Могу идти?

— Конечно, — кивнул я. — Вечером, если свободен, загляни в мастерскую. Мы там со Степаном Григорьевичем одну штуку придумали, будем пробовать.

— Хорошо. До свидания, — попрощался Володя и неторопливо покинул класс.

— До свидания, — ответил я и переключился на схему, которую химичили с завхозом. Идея запустить школьное радио меня не отпускала.

Собственно, на следующий день Володя дал свое согласие на участие в олимпиаде, и мы начали подготовку. Ну как мы. Я договорился с учителями физики, химии, математики насчет дополнительных занятий повышенной сложности. До начала областной олимпиады оставалось два месяца. Приурочить ее решили ко Дню советской армии и военно-морского флота. Поэтому я договорился еще и с историком на всякий случай. Получилось, как в воду глядел. Но Володя оказался готов ко всем неожиданностям.

Полугодие закончилось новогодними елками, подарками фронтовикам, которые старшеклассники сделали своими руками. Недолго думая, мы с ребятами наделали лампочек «Пламя Революции» для каждого односельчанина — участника Великой Отечественной войны. Идею одобрили все, от школьников до учителей и директора. Собственно, и участие в создании такого количества изделий приняла вся школа.

Младшие классы делали открытки. Средние сооружали основу, выжигали рисунки, разрабатывали подарочную плотную упаковку. Девочки под руководством Веры Павловны разукрашивали стеклянные светильники. Парни из девятого и десятого классов паяли световую ленту и переключатели. Причем старшие обучали младших.

Ну а перед самыми каникулами по школе прокатилась череда новогодних танцевальных вечеров и праздничных поздравлений. Закончился год школьной дискотекой, в смысле танцами. В этот раз обошлось без эксцессов.

А потом начались каникулы! И это было отличное время для отдыха и общения. С десятым классом мы ходили на лыжах, устроили сельские зимние соревнования, съездили в Новосибирск на экскурсию в новый музей истории Западно-Сибирской железной дороги.

Параллельно я разрабатывал концепцию нового советского образования и экспериментальной советской школы. Прекрасно осознавая: для того чтобы меня услышали и прислушались, необходимо сделать себе имя. Чем я и занимался, активно участвуя во всех образовательных начинаниях.

За короткий срок мне удалось сплотить вокруг себя всех молодых учителей и даже некоторых педагогов в возрасте, заразить своими идеями, мыслями и целями. Юрий Ильич и Зоя Аркадьевна не успевали за полетом наших идей и предложений.

Кстати сказать, под конец уходящего шестьдесят седьмого года нас потрясла новость. Наша дорогая завуч встретила достойного человека и, по слухам, собиралась замуж в конце июня, после того как закончится учебный год и экзамены в выпускных классах.

Насколько правдивы слухи, не проверял. Но Ниночка Валентиновна по секрету растрепала, что Зоя Аркадьевна собирается не только сменить фамилию, но и переехать в другое село. Причем даже не в Новосибирской области.

Так что в декабре педагогический коллектив лихорадило от двух новостей: как выглядит избранник товарища Шпынько, и кто займет место завуча вместо Зои Аркадьевны.

Обе сплетни меня мало интересовали, хватало своих задач. К тому же первый отборочный этап олимпиады начинался сразу после зимних каникул. И мы втроем, я, Володя Свирюгин и Степан Григорьевич ломали голову, какой же проект представить на презентации.

Олимпиаду спланировали таким образом, чтобы школьники наглядно могли продемонстрировать не только теоретические знания, но и представить техническую модель собственного производства. Времени оставалось катастрофически мало, собственно, как и идей. Все наши заготовки завхоз браковал.

Я предложил расписать проект «Пламени Революции», но Володя отказался, заявив, что чужим добром пользоваться некрасиво и нечестно. Вот тогда-то мне и пришло в голову собрать первый пульт от телевизора. Степан Григорьевич сомневался, но Володя загорелся новой идеей. К тому же опыт создания устройства у нас уже имелся.

Глава 20

За работу мы принялись с азартом, несмотря на то, что Степан Григорьевич и Митрич, призванные на помощь, сомневались, что задача нам по зубам. Работали у завхоза в мастерских, поскольку все необходимые инструменты находились именно там. У меня дома запас пока небольшой. Кое-что Володя Свирюгин притащил из своей домашней лаборатории.

Моя задача — объяснить Володе принцип работы пульта дистанционного управления, который будет слегка отличаться от того, что умный юноша уже создал для лампочки «Пламя Революции».

— Смотри, сам передатчик — это корпус, в котором размещена схема. Размеры корпуса желательно уменьшить. Собственно, классический пульт, точнее, размер пульта, чуть шире, чем батарейки типа «Кроны». Ну и электролитического конденсатора примерно до четырех тысяч микрофарад. Представил?

— Ну, примерно, — неуверенно кивнул Володя в ответ на мои объяснения.

Парень внимательно слушал, и я видел, что в голове юного гения уже начали завязываться интересные мысли.

— Так вот, — продолжил я рассуждать. — Переключатель для перехода между каналами, думаю, можно попробовать использовать типа МП-3 или МП-1. Жаль, лазерную указку не достанем, — необдуманно выдал я. — Ну да ладно, справимся тем, что отыщем.

— Лазерная указка? Это что такое? — тут же ухватился за слова Свирюгин, глаза которого вмиг загорелись.

— Не отвлекайся, — решительно пресек я расспросы. — После олимпиады расскажу. После победы, — подчеркнул я.

Володя по-прежнему сомневался в собственной победе, считая, что ученики городских школ, которые к тому же посещают всякие разные технические кружки и имеют возможность наведываться в Академический городок, в любом случае ему не конкуренты. Вернее, он с ними конкурировать не сможет.

Свирюгин был абсолютно точно уверен, что догнать и перегнать соперников, у которых более мощная техническая база, он не сумеет. Азарт в сердце школьника разгорался потихоньку, полегоньку. Приходилось раздувать его, как угли. К тому же товарищ Лиходед исподтишка пытался помешать. Каждый вечер, каждую свободную минуту Семен Семенович норовил вытащить Свирюгина младшего из школьных мастерских и заманить в ремонтные мастерские. Под предлогом того, что Свирюгин старший снова в неадекватном состоянии, а техника требует тщательной подготовки к весеннему севу.

Володя разрывался между двух огней: и работа звала, к тому же председатель умело давил на совесть. Но и надежда на то, что мечту можно ухватить за хвост и стать кем-то большим, чем простой мастер ремонтного цеха, не отпускала парнишку. Я умело подогревал амбиции, стремление и жажду нового. Любопытство — вторая натура любого изобретателя, а порой и первая.

Решили, что создавать пульт дистанционного управления Свирюгин будет самостоятельно. Моя задача — объяснить принцип действия и затем помочь систематизировать все результаты в доклад со схемами, расчетами и даже иллюстрациями. Для последней цели я выпросил у Юрия Ильича фотоаппарат, и мы с Володей тщательно фиксировали каждый этап работы: от нарисованной схемы до нужных деталей и в конце полной сборки потенциально выгодной вещи для домашнего обихода.

Как известно, в Советском Союзе долгое время роль пульта исполнял самый младший в семье. Идея слегка улучшить быт советского гражданина пришлась Свирюгину младшему по душе. Я вообще отметил про себя интересную деталь: Володя любил изобретать вещи, способные помочь в быту. Так, для матери он соорудил примитивную электрическую тестомешалку. Да, громоздкую, но, тем не менее, аппарат значительно облегчал женщине домашний труд. Младшие дети очень любили выпечку, на которую Серафима Юрьевна порой убивала целый выходной, чтобы впрок наготовить на всю неделю. И это не считая обедов, завтраков и ужинов на несколько дней вперед.

И в остальном парнишка стремился улучшить быт даже в ремонтной мастерской, включая кабины машин или комбайнов. Минувшим летом парнишка обустроил некоторые комбайны автоматическими вентиляторами, чтобы комбайнерам и шоферам работалось в комфортных условиях. Радиатор, старый небольшой вентилятор, хомуты, блок питания, фанера, несколько дней геморрой и вуаля.

В доме отца, который семья покинула, на огороде у Свирюгиной отлично работал капельный полив, в уличном душе кроме света Володя сделал небольшой приборчик, благодаря которому вода бежала теплая, даже если бочка за день не успела прогреться.

— Вот смотри, приемник пульта состоит из двух важных вещей. Это фотоприемник-усилитель и схема фиксации команд. Первый можно поискать среди первых выпусков из серии ФП-два или пи-пять. Если не найдем, покажу, как собрать по схеме.

— Давайте сразу, — потребовал Свирюгин.

Говорю же — парень знает толк в получении знаний. Если есть возможность изучить с нуля и сделать собственными руками, Володя обязательно выберет именно этот путь.

— Степан Григорьевич, а есть возможность достать небольшой кусок органического стекла? — прервался я, сообразив, что для фотоприемника потребуется экранизация, поскольку он обязательно будет реагировать на лампы накаливания.

— Ну… — задумчиво протянул Борода, появляясь на пороге своего кабинета. — Если надо, достанем.

— Отлично, — кивнул я и хотел продолжить, но Свирюгин потребовал объяснений.

— Зачем оргстекло? — уточнил парень.

Я объяснил свою мысль.

— Но оно же светлое, прозрачное, — нахмурился юноша.

— А мы его покрасим в черный цвет, — заверил я.

— Хм…

Работы предстояло много, в том числе и бумажной. Поначалу Володя отбрыкивался от текста, но я настоятельно рекомендовал делать все самостоятельно.

— Понимаешь, когда ты будешь выступать, академики из Академгородка прекрасно поймут: сам ты составлял реферат, или работал учитель.

— Академики? — испугался Свирюгин. — Там что, в жюри академики будут? Я думал, простые учителя, ну там физики… химии…

— Ну, я не исключаю такую возможность. Но знаю точно: как минимум один профессор будет, товарищ Лапшин. И поверь моему опыту, уж он-то не упустит возможности погонять тебя по реферату. Почемучка его не просто изучит. Геннадий Анатольевич препарирует каждое слово и выпишет кучу вопросов, которые задаст на презентации, чтобы четко понимать: сам ли соискатель делал работу, или ему кто-то очень сильно помогал. Безусловно, я тебе помогу. Но только свести все в кучу, правильно сформировать, сформулировать цели и задачи. Думаю, Нина Валентиновна тоже в помощи не откажет.

— А она чем поможет? — хмуро поинтересовался Свирюгин, которого перспектива бумажной работы очень не вдохновляла.

— Попросим ее напечатать текст, чтобы членам жюри было удобно читать.

— Ясно, — буркнул Володя. — А… почему Почемучка? — поинтересовался Свирюгин.

— Потому что очень любит задавать вопросы, как и ты, — улыбнулся я. — Не дрейфь, Владимир, вместе мы — сила. У тебя голова и золотые руки. У меня — организаторские способности. У Степана Григорьевича и Василия Дмитриевича — возможности, благодаря которым все у нас получится! Я в тебя верю, верю в нашу команду. А ты? — пытливо поинтересовался у парня.

Володя долго молчал, поглядывая на мои корявые рисунки, на наброски пульта, хмурился, шевелил губами, но, в конце концов, поднял на меня взгляд и нехотя из себя выдавил:

— Вы человек слова, Егор Александрович. Во всяком случае, я постараюсь вас не подвести… Это… хороший шанс на… для… — Свирюгин окончательно запутался в собственных мыслях, но мне показалось, я его понял.

— Это отличный шанс, Володя, — серьезно глядя в глаза парнишке, уверенно произнес я. — Этот шанс изменит твою жизнь. И, я уверен, в будущем повлияет на многие сферы жизни нашей необъятной Родины. Самородок — это хорошо. Но ограненный алмаз многократно поднимается в цене. Так и с тобой. Ты талантлив. Но чтобы твой талант преобразился и грани его засверкали, чтобыи ты стал гением инженерной мысли, необходимо много и упорно учиться. Тогда сможешь воплотить в жизнь любые свои самые невероятные идеи.

Я не стал говорить Свирюгину, что не просто рассчитываю на его победу. Уверен, если, вернее, когда Володя станет победителем олимпиады, Лапшин отобьет его у коллег, заберет с руками и ногами в свои проекты, уже во время учебы на первом курсе.

Почемучка славился тем, что присматривал таланты еще во время экзаменов. К сожалению, не всегда эти юные дарования поступали по причинам вполне меркантильного характера, но Геннадий Анатольевич и тогда ухитрялся брать таких ребят под свое крыло, чтобы впоследствии иметь возможность помочь им с поступлением. Я знал тех, кто упорно пробивался и год, и два, но все-таки сдавал экзамены и попадал в институт в группу Лапшина. Нет, Лапшин не способствовал поступлению за деньги или по протекции, но ставил выше других упорных и упрямых. Почемучка предпочитал давать новобранцу удочку вместо уже готового улова. Таким образом, у него и проходил отбор среди юных талантов.

Поэтому я был уверен: олимпиаду будут судить честно, потому что председателем назначили именно Лапшина, принципиально честного профессора, для которого всегда во главе угла стояли талант, оригинальность и знания. «Недостаток знаний я могу компенсировать книгами, теорией, — объяснял мне Почемучка. — А вот недостаток стремлений, упорства и фантазии, увы, ничем не пополнить и не заменить».

И я его понимал как никто. Сколько их, интересных ребятишек и не очень, прошло через мои руки за десяток школьных лет. Кому-то достаточно было толчка, чтобы ребенок загорелся идеей. Кого-то приходилось убеждать, подталкивать, чтобы внутри разгорелся маленький огонек уверенности. Кто-то и вовсе считал, что вся школьная жизнь — ерунда на постном масле и жизнь начнется только за пределами школы, после выпуска.

И вот тут крылась главная ошибка: в школе, особенно в маленьких сельских учреждениях, всех детей знают наперечет, особенно классные руководители. Знают их таланты, возможности, способности. Даже знают таланты и возможности родителей. Я сейчас не про материальную помощь, которой у нас якобы нет, но она всегда процветала, а в будущем и вовсе заколыхалась махровым цветом повсеместно. И не потому, что администрация и учителя такие нехорошие. А потому, что финансирование оставляет желать лучшего, школы вынуждены вертеться и выкручиваться. Не у всех есть спонсоры, зато проверяющие приходят регулярно. И выписывают штрафы.

Меня всегда бесила эта система: прекрасно зная положение дел, эти проверяющие организации, не стыдясь, выписывают большие штрафы, давая на поправку ситуации от недели до месяца. Вот серьезно? Школа, у которой до этого и так денег не было, за неделю не просто отыщет тысяч сто, чтобы поменять, например, старые советские деревянные панели на необходимое покрытие. Откуда? И ведь никто не придет и не скажет: «Вот здесь у вас непорядок. Возьмите-ка денежку, а мы придем через неделю и проверим, как вы все исправили». Смешно? А вот школам не очень.

Отчего-то школы, медицина и правопорядок у нас практически всегда оказывались на задних рядах. А ведь это основополагающие столпы государства. Дети — наше будущее. Здоровье граждан — наше настоящее и тоже будущее. Достойные зарплаты — гарантия того, что граждане не понесут лишний раз взятку, конвертик, магарыч. И да, пока еще не поздно, ситуацию надобно менять.

Вот по этой же причине я и крутил-вертел в голове систему сдачи экзаменов по принципу единого государственного экзамена, но более совершенной его модели. ЕГЭ из хорошей идеи превратили в черт-те что, а потом кинулись исправлять. Ведь изначально мысль в чем заключалась? Правильно, в том, чтобы уровнять возможности всех выпускников. Вот сейчас, к примеру, документы можно подать только в один вуз. А если не поступил, то жди следующего года. То в моем будущем мало того, что вчерашние школьники имеют право рассылать свои бумаги в несколько вузов страны. Ребятам не надо лично присутствовать, не надо сдавать экзамены, разве что позже и дополнительные в некоторых институтах. Если не прошел по баллам в один вуз, пройдешь в другой.

Да, с моей точки зрения, наскочили господа создатели системы единого экзамена, превратили всё в гонку за баллами, в систему натаскивания на решение тестов. В результате дети практически разучились думать нестандартно, не могут в вопросе найти часть ответа, не желают думать, сдаются, едва заметив нечто незнакомое, что не проходили с учителем в школе.

После моего ухода из школы ситуация со скрипом, но начала меняться. Вернули сочинение, устный экзамен по русскому и литературе. Пусть пока на минималках, но лед тронулся, господа от образования. А вот если бы еще в министерство образования приходили люди из школ, а не от балды и по блату, жизнь и вовсе наладилась бы.

Кто, как не вчерашние педагоги, лучше всего знают особенности работы в школе? С детьми? Кто знает косяки школьных учебников и общей системы образования? То-то же. А у нас что? А у нас сидит на месте методиста или мелкого начальника наверху какая-то малолетняя или не очень фифа, которая школу нюхала только в детском возрасте, закончила институт не по профилю, но зато потом нашла нужного «папика», ну или родилась в «правильной» семье. И вот теперь это нечто решает, как наши дети должны учиться. Хамит взрослым педагогам, пренебрежительно общается, потому что она «методист и лучше знает». Ага, лучше учителя с сорокалетним стажем.

Но допустим, педагог не знает, тогда методист должен объяснить. Только методисточка сама не ведает, чего от нее требует начальство повыше, поэтому начинает умничать, хамить учителя, и выделываться, лишь бы удержать лицо специалиста. Вместо наглядной методической помощи. Получается некрасивая ситуация. В которой всегда кто виноват? Правильно, потерпевшая сторона, у которой ни от кого нет защиты, ни от управления образования, ни от учеников, ни от родителей, ни от проверяющих, кем бы они не были. И никто никогда не извинится пере педагогом за собственную ошибку, норовя перекинуть свой косяк на плечи всё того же преподавателя.

Сколько я ругался из-за документов, утерянных в многочисленных организаторских и методических отделах. Никто и никогда из вышестоящего начальства управлении не наказал нерадивого методиста. Зато не дай бог, если школа вовремя не отправила ответ на письмо, которое… не получила! Такой вой поднимется, даже не вой. Вонь. А все почему? Все потому что какая-нибудь методисточка забыла отправить бумагу по адресу, и чтобы прикрыть свою задницу, стрелки переводятся куда? На школу. Директора вызывают на ковер, треплют нервы на общем совещании, школа автоматом выносится в красную зону, урезаются премии. Тогда как усердная офисная мышь довольно потирает лапки в ожидании премии за хорошую работу.

— Я… понял, Егор Александрович, — после долгого размышления выдал Свирюгин. — Но ведь я один не изменю ничего…

— Всё начинается с первого шага, Володя, с первого человека. Таких, как ты, молодых, талантливых, жадных до знаний, очень много по стране. Наша задача, задача педагогов, показать вам иной путь развития. Путь, который ведет не к наживе и набиванию своего кармана. Но к улучшению жизни каждого человека в нашей стране. Благополучие граждан — благополучие России в целом.

— России? — удивился Владимир.

— Советского Союза, если хочешь. Название — всего лишь название, оно не отменяет того, что под четырьмя великими буквами СССР скрывается страна, которую мир не так давно знал под именем Россия. Страна великих людей, могучего духа, изобретательного разума и возможностей. И точка опоры, способная изменить наши жизни в лучшую сторону, у нас с тобой в руках, Володя.

— Так-таки и у нас, — скептически произнес Свирюгин. — Что может сделать один пульт, сделанный руками школьника? Да его даже в производство не возьмут, — хмыкнул парень.

— А вот этого мы не можем знать. Не стоит опережать события и придумывать то, чего нет. Порой наши мысли — наши худшие враги. Вот один так подумал: «А зачем что-то менять, все равно я один и ничего не смогу». Точно так же второй, третий, десятый. И все, прогресс намертво встанет, потому что каждый укроется в своем каменном домике и носа не высунет наружу. А если открыть занавески и посмотреть на мир, можно очень удивиться тому, насколько мир благодарен каждому, кто живет, падает и поднимается, ошибается, но снова пробует и добивается своего.

— Любой ценой? — напряженно поинтересовался Свирюгин.

— Ценой знаний и человечности, упорства и веры в собственные силы.

В тот день, работая над проектом, мы многое обсуждали, о многом понимающе молчали, много спорили, чертили, прикидывали.

Я набросал для Володи черновую примерную схему передатчика пульта дистанционного управления. Через три дня парнишка принес мне тщательно вычерченные схемы самого приемника и заодно коммуникатора пульта. И это все после всего лишь моих объяснений. Что способен создать Владимир, проучившись один курс в институте Академического городка? Сотовый телефон? Микроволновку? Космический корабль? Насколько Советский Союз сумеет обогнать время, если собрать талантливых молодых граждан и дать им возможности творить без оглядки на партийных боссов, скудоумных начальников, которые оказались на своих местах просто потому, что у них имеется свой «нужник»: кум, сват, брат, знакомый знакомого? Нужные люди, которые способны пропихнуть, устроить, подсуетиться, приберечь, пристроить?

Забегая вперед, скажу так: олимпиаду Володя выиграл с приличным отрывом. Как я и предполагал, товарищ Лапшин, мой дотошный и въедливый бывший преподаватель, измочалил Свирюгина своими «почему», «зачем», «для чего». Но оно того стоило. Володя с честью выдержал испытание.

Презентацию сделали публичной, открытой для всех желающих. Я удивился, когда узнал, сколь много технических директоров, инженеров и прочих сотрудников многочисленных организаций собрались, чтобы посмотреть на многообещающих молодых людей.

Мы, кстати, опередили соперников еще и оформлением своей работы. Тут уж да, моя заслуга. Я настоятельно рекомендовал в условиях олимпиады прописать пункт насчет того, как правильно, с точки зрения института, оформлять презентацию. Но многие учителя не вникли или не пожелали вникать в этот момент. Потому на фоне большинства Володя выглядел более чем достойно.

Жюри впечатлили схемы всех деталей, тщательно прорисованные на больших листах миллиметровой бумаги. Отпечатанный текст доклада мы роздали каждому из десяти членов жюри. Плюс три печатных запасных версии на всякий случай. Из фотографий каждого этапа работы мы умудрились сделать слайды. И это тянуло как минимум еще на один научный проект.

Этот этап очень удивил строгое жюри. Лапшин много позже, после того как объявили итоги, похлопал меня по плечу и хитро улыбнувшись, выдал:

— Не ту профессию ты выбрал, Зверь Горыныч. Ну, какой из тебя географ! Говорил же — переводись на техническое.

— Направить и подсказать — это я могу, — сдержанно улыбнулся в ответ. — А вот остальное — дело рук того, кто более талантлив и изобретателен.

— Эх, Егор, Егор… — покачал головой Лапшин. — Не передумал? Может, ко мне? Огромные возможности, Егор Александрович. Просто невероятные! — глаза Почемучки вспыхнули азартом. — Ты просто не представляешь, что тут происходит! Какие дела закручиваются!

— Спасибо, но нет, — прервал я Геннадия Анатольевича. — Кто-то же должен искать таланты, которые вы будете огранять, — пошутил я.

— Это да… Не без того! А все-таки твоя идея насчет олимпиады оказалась гениальной! Я рад, что сумел убедить наших академиков провести ее именно в таком формате. Это же наглядно демонстрирует способности молодых людей! Твоего Свирюгина я уже заприметил! Надеюсь, ему хватит ума не пойти в учителя, — хмыкнул Лапшин.

— Кто-то же должен учить, — улыбнулся я.

— Да-да, конечно, — рассеянно вымолвил Почемучка. — Ты позволишь переговорить с твоим парнем?

— Конечно.

И Геннадий Анатольевич рванул к Свирюгину, принялся что-то возбужденно тому объяснять. Я не стал мешать этим двоим, увлеченным наукой и техникой, отошел к окну и принялся терпеливо ждать, когда Почемучка и Володя наговорятся.

Первый камешек с горы брошен. Хотя нет, скорее, заложен для фундамента новой жизни. Жизни, которая изменит будущее нашей великой и прекрасной страны. Надеюсь, в лучшую сторону.

Глава 21

— Егор Александрович, идея ваша гениальна. Настолько проста, настолько душевна, что… Это невероятно. Как вам такое пришло в голову? — восклицал Юрий Ильич минут пять, выслушав очередную мою мысль.

Простите, уважаемые товарищ Иванов из Тюмени и товарищи Лапенков, Колотовкин и Дмитриев из Томска, сплагиатил я вашу идею. Но это того стоит. Каждый из тех, кто прошел горнило Великой Отечественной войны и остался на полях сражений, достоин того, чтобы о нем не забывали. Нельзя допустить, чтобы о героях в горниле перемен забыли, выкинули на обочину, отбросив как ненужный хлам. Потерять легко, отыскать потом стоит великих потерь. Потому, после долгих размышлений, я решился на этот шаг.

— Но вы правы, масштаб должен быть на всю страну. Что мы можем сделать в нашем селе? Сколько нас выйдет? Это будет насмешка, а не шествие, — огорченно заявил Юрий Ильич. — Предлагаю написать докладную записку на имя…

— Вы не правы, товарищ Свиридов, — перебил я директора. — Даже три человека с хутора — это уже сила. Я предлагаю обратиться с инициативой к нашему куратору.

— К Аделаиде Артуровне? — поднял брови задумчиво директор.

— К ней самой. Уверен, она подскажет выходы на Новосибирское управление. А если нет, обратимся в газету, напечатаем статью, пригласим всех советских граждан принять участие. Бумажную часть беру на себя, как и образцы. Можно начать с наших ветеранов. Наверняка имеются учителя, которые не вернулись с войны.

— Имеются, — кивнул Юрий Ильич и тяжело вздохнул. — И немало.

— Рамки мы с ребятами сделаем на трудах. А вот фотографии… Их надо будет увеличить… Не уверен, что справлюсь самостоятельно, но узнаю в городе, сколько будет стоить такая работа.

— С фотографиями я, конечно, смогу помочь… Правда, если все односельчане захотят, не уверен, что справлюсь… — принялся размышлять директор. — Все-таки я не профессиональный фотограф… Штук девять для школы еще смогу. Для всех, увы, — Свиридов развел руками. — По времени затратно, кто ж мне это время даст.

— Поэтому и предлагаю организованный заказ. Уверен, люди нас поддержат. Плакат делается один-единственный раз и на всю жизнь. Шесты можно делать съемные. Тогда в остальное время дома будет стоять портрет ветерана.

— Бессмертный полк… Егор Александрович, это… это… — Юрий Ильич поднял на меня увлажнившиеся взгляд. — Как вам только в голову пришло?

Вот тут я смутился, стало даже не по себе, идея-то все-таки не моя. Но и рассказать я не мог, откуда в моей голове возникла такая мысль.

— Так что, к Аделаиде Артуровне? — предложил во второй раз.

— А вы знаете, да, — согласился Свиридов. — Вы тогда подготовьте все, а я договорюсь о встрече.

— Хорошо, — кивнул я.

И работа закипела. Когда я объяснил десятому классу свою мысль, глаза мальчишек и девчонок загорелись. Как всегда, времени оставалось мало. За весенние каникулы нужно было не только успеть все подготовить для презентации, но и рассказать местным жителям, задвинуть, так сказать, идею в умы односельчан. Впрочем, я нисколько не сомневался в том, что народ откликнется. В каждой семье имелся свой герой, которого чтили и помнили. Но кто откажется пройтись единым парадом плечом к плечу с родственником, погибшим во имя жизни на земле? Пусть даже фронтовик проплывет над толпой всего лишь портретом. Думаю, никто.

А еще мне пришла в голову очередная гениальная идея: высадить парк Победы вокруг площади Павших героев.

Как такового Вечного огня на мемориале павшим односельчанам не было. Просто площадь в центе которой на стояла статуя воина, склонившего голову в поклоне памяти. Мемориал располагалась в самом начале села, вокруг него — вытоптанное пространство, практически не зарастающее травой даже летом. Уж не знаю, что с ним сделали жеребцовцы, но факт оставался фактом. В несуразности моей затеи меня пытался убедить председатель Звениконь.

— Да не растет там ничего, Егор Александрович! Ну, закупим мы елок, или там чего вы хотите с мальцами посадить? Так помрут же, не приживутся.

— Мы поливать будем, ухаживать, — стоял я на своем.

— Да бестолку всё это, — отмахивался Иван Лукич. Пытались мы. — Уж не глупей, чай, других. В соседнем вон колхозе красота вокруг, и цветочки, и всё, а у нас… Будто проклял кто землю, — махнул рукой с сердцем Иван Лукич.

— Глупости, — отмахнулся я. — Мы возродим землю, справимся.

— Да чего сажать хотите? — устав со мной спорить, почти сдался председатель.

— Сирень, — улыбнулся я.

— Чего? Сире-е-ень? Тем более нет! Не выживет она в нашем климате! И не выдумывайте, я думал, елки там или березки. Вона в лесу накопал саженцев. А тут сирень! Это ж какие деньжищи на ветер!

— В землю, — хмыкнул я.

— Чего?

— Не на ветер, а в землю. Саженцы-то в землю сажать будем.

— Шутки шутите? А меня вот потом за вашу инициативу по головке не погладят, — буркнул Звениконь. — Не уговаривайте даже, Егор Александрович! Нет и нет! Хотите — пробуйте вон березки, только, чур, уговор такой: поливать и ухаживать сами будете, без моей помощи. У нас и так дел невпроворот, некогда нам с вашими деревцами возиться! Весна в разгаре, тут понимать надо, какие приоритеты. А вы — саженцы!

— Договорились, Иван Лукич, — я протянул руку Звениконю, тот с сомнением посмотрел на мою ладонь, но все-таки пожал, скрепляя договор. Правда, где-то с минуту не отпускал хватку, пристально вглядываясь в мое невозмутимое, но вполне довольное лицо. Ну а что, принципиальное согласие получено, остальное дело за нами: за мной и моими десятиклассниками.

Про сирень я подумал не случайно. Изучая прессу за те года, в которых не жил, и за все шестидесятые, я наткнулся на статьи, в которых советская пресса с интересом и восхищением рассказывала про одного селекционера.

Жил в Советском Союзе обычный такой лауреат Сталинской премии по имени Леонид Колесников. Родился он еще до прихода советской власти в нашу страну. Закончил Реальное училище Воскресенского, затем стал студентом экономического отделения Московского коммерческого института. Учился, правда, всего три года, потому как в шестнадцатом году призвали товарища Колесникова в армию и отправили на фронта Первой мировой войны, где Леонид получил профессию шофера.

Собственно, сиренью молодой Колесников увлекался еще будучи юношей, живя в родительском доме. И страсть эта разгоралась в товарище с каждым годом все сильнее. Страсть к коллекционированию сирени. По долгу службы товарищ Колесников часто ездил по стране, бывал в разоренных и покинутых дворянских усадьбах, где непременно отыскивал кусты сирени.

Собственно, благодаря именно Леониду Колесникову и появилось такое название «русская сирень». Уникальнейший человек, я считаю. Я рассказал о нем ребятам, и мой десятый класс загорелся идеей написать товарищу селекционеру письмо. Собственно говоря, мысль о парке Победы появилась у меня еще зимой. Тогда же я и обсудил проект с моими десятиклассниками. Так что к тому времени, как я вынес нашу идею на суд директора школы и пришел с вопросом к председателю Звениконю, мы уже активно переписывались с Леонидом Алексеевичем.

В результате переписки товарищ Колесников предложил нам высадить у себя кусты сирени под названием «Олимпиада Колесникова». Ребята, конечно, поначалу огорчились. Им хотелось своими руками во имя Победы насажать сирень с симоволическим названием «Алексей Маресьев» или «Заря коммунизма» на крайний случай. Да хотя бы ту же сирень имени «Зои Космодемьянской».

Но селекционер объяснил ребятам насчет морозоустойчивости, десятиклассникам пришлось согласится с доводами специалиста. А вот в последнем письме Леонид Алексеевич неожиданно предложил нам другой сорт. «Ветка мира».

«Да, сирень, может, и не подходит для парка Победы, поскольку рост дерева достигает двух метров. Но мне кажется, это символично, опоясать площадь Победы не просто сиренью, но символом мира. В дальнейшем постепенно высаживать новые морозоустойчивые сорта, способные вырасти в большие деревья», написал нам в письме товарищ Колесников.

— А что, отличная идея! — загорелись ребята. — Мы будем первыми! И передадим традицию следующему классу. Егор Александрович, вы же продолжите переписку с товарищем селекционером, кода мы выпустимся?

Четырнадцать пар глаз уставились на меня с ожиданием и надеждой.

— Конечно, — подтвердил я. — Не знаю, будет ли у меня классное руководство в следующем году. Но жизнь школьного учителя не заканчивается с выпуском его учеников.

— Вот! Вдруг за это время товарищ Колесников сумеет создать еще одну сирень, которая выдержит наши сибирские морозы!

— Это точно! Сможет!

— Уверен, что такие сорта уже есть, но вас-то волнуют названия, — лукаво улыбнулся я.

— И названия-то же! А то, что это за парк Победы, а сорт «Олимпиада». Как-то неправильно это! — заволновались ребята.

— Зато красиво, — мечтательно произнесла Тоня Любочкина.

— Ничего ты не понимаешь, Антонина! Тут главное что? — возмутился Федор Швец.

— Ну что? — Тонечка развернулась к Федьке вполоборота, оперлась подбородком о кулачок и уставилась на парня мечтательным взглядом.

— Смысл и символизм! Вот что! А какой символизм в сирени «Олимпиада Колесникова»? У нас тут что, олимпиада такая проходила? Или что? — отчеканил Федор, торжествующе уставившись на Тоню.

— Не проходила, — согласилась Антонина. — Но если только этот сорт выживет в морозы, тогда что же, остальные просто пусть погибнут, потому что Федору непременно нужна сирень Победы или имени Комсомола? — поддела Любочкина одноклассника.

Я видел, что девчонка не со зла, а из желания поговорить, обсудить и, может быть, даже чуточку заинтересовать Федора, голова которого нынче была забита мыслями о поступлении в педагогический институт.

Наши совместные учительские усилия дали плоды. Федор взялся за ум, закрыл все белые пятна по учебе, улучшил отметки по всем предметам. Конечно, золотая медаль парню не светила, но не удивлюсь, если десятый класс Швец закончит на одни четверки и даже несколько пятерок, по той же физкультуре, и даже по математике, что стало огромной неожиданностью для предметника.

— Решено, соглашаемся на «Ветку мира», а на следующий год будет видно, — подвел я итог нашему совещанию.

И вот на весенних каникулах я планировал сорваться в Москву, в опытно-показательный селекционный питомник «Калошино», где нынче Леонид Алексеевич состоял на должности директора, но, тем не менее, продолжал сам лично выводить новые сорта сирени.

Всю зиму я прикидывал, как бы мне раздобыт денег, чтобы и ребят прихватить с собой. Но, увы, директор школы и товарищ Звениконь ничем не смогли мне помочь. А для родителей поездка обошлась бы накладной. Я примерно подсчитал расходы и не стал даже предлагать. К товарищу Лиходеду обращаться не стал. Уверен, Семен Семенович не отказал бы в помощи. Другой вопрос: что он потребовал бы взамен? Немного изучив этого хитрована, я не готов был идти с ним ни на какие сделки и договоры.

Так что ехать за пятнадцатью саженцами сирени «Ветка мира» мне предстояло одному.

Как ни странно, но второе полугодие выдалось удачным и даже спокойным. Все планы осуществлялись, идеи реализовывались, поддержка на самом высоком уровне тоже нашлась.

Идея о шествии Бессмертного полка нашла не просто понимание, но и встретила горячий энтузиазм со стороны некоторых партийных работников. Причем настолько горячий, что идею едва не похоронили под горами бюрократических заморочек чертовы крючкотворцы. Но мы с ребятами подстраховались, написали письмо в газету «Вечерний Новосибирск» и озвучили наше предложение.

Корреспондентов очень заинтересовала наша идея, в школу началось паломничество журналистов. У нас взяли интервью, которое неожиданно перепечатали в самой известной газете страны этого времени, в «Правде». После чего волна патриотизма смыла с пути все препоны. Шествие прочно заняло место в умах советских граждан. Нам в школу приходили письма, в которых люди не просто благодарили, но рассказывали истории о своих погибших и живых ветеранах. Писали и сами ветераны, благодарили и делились своими историями. Просили за боевых товарищей, у которых не осталось родни. Даже присылали фотографии с просьбой принять в ряды Бессмертного полка.

Корреспонденты приезжали еще два раза. В первый раз мы с ребятами рассказали и показали образцы фоторамок на шестах, которые уже сделали для своего Бессмертного полка. Во второй раз прибыла целая делегация, направленная в нашу жеребцовскую школу от нескольких редакций.

К этому моменту журналисты уже скорее раздражали, чем пугали моих десятиклассников, школьников и коллег. Они мешали учебному процессу, были бесцеремонны и настойчивы. Но мы с честью выдержали атаку борзописцев. И продолжали трудиться над созданием портретов и алых растяжек с надписью «Бессмертный полк».

Кстати сказать, как я и предполагал, селяне охотно и с радостью восприняли нашу задумку. Школьники на уроках труда под руководством Степана Григорьевича усердно трудились, создавая специальные фоторамки с шестами.

Волна прокатилась по всей стране, о шествии вещали радио, газеты и даже телевидение. Нас едва не сделали эдакими свадебными генералами, но мы активно отбивались, следуя своим путем.

На весенних каникулах я благополучно съездил в питомник к товарищу Колесникову, пообщался, заручился поддержкой и получил двадцать саженцев сирени «Ветка мира». От оплаты Леонид Алексеевич отказался категорически, заявив, что это его вклад в парк Победы.

Уж не знаю, каким образом, но в гостинице в Москве меня отыскал корреспондент из самой «Правды» и убедил дать эксклюзивное интервью. Я опасался подвохов и претензий, но беседа прошла наилучшим образом, несмотря на то, что приходилось тщательно следить за своей речью. Все-таки я умудрился прожить несколько эпох исторических перемен. Главное, не ляпнуть чего-нибудь эдакого, чтобы за мной не пришли товарищи в погонах, как за возмутителем спокойствия и антисоветчиком.

Выступил я и на общепедагогическом собрании, презентовал свои мысли по развитию советского образования, поведал, какие перспективы вижу. Вот тут меня едва не записали в шпионы. Когда я озвучил идею единого государственного экзамена, отредактированного и адаптированного под советские реалии, коллеги едва не порвали меня на части. С пеной у рта некоторые учителя доказывали, что мысли мои — несуразица, нелепица и слепое подражание Западу, что неприменимо для воспитания советского гражданина. На что я спокойно отвечал: дайте мне возможность организовать все на деле, а не на словах, и я добьюсь того, чтобы институты Академического городка рассмотрели экспериментальную форму приема студентов со всей страны. тут же приводил пример нашей успешной олимпиады. По результатам которой Володя уже считался студентом, а еще пятеро школьников внесли в списки претендентов. Ребят ждало серьезное собеседование, если сдадут школьные экзамены на высшие баллы.

Сложности я осознавал: интернета еще не было, поэтому документы придется отправлять почтой, слать копии в вузы страны заказными письмами. Оригиналы при положительном ответе придется привозить лично, как и проходить собеседование.

Что удивительно, и в этом начинании меня активно поддерживала Аделаида Артуровна. Я все больше размышлял: на кой-товарищу куратору это надо? И все больше приходил к выводу, что наверху грядут какие-то перемены, и товарищ Григорян как никто другой чувствовала ветер перемен и старалась не упустить ни одной возможности. Что-то такое утверждала и Баринова, когда пыталась сманить меня обратно в Москву, сулила перспективы и быстрый карьерный рост.

Кстати сказать, товарищ Третьяков дело о диверсии не оставил. Не зря про парторга по селу ходили слухи, что хватка у него бульдожья. И если Виктор Лаврентьевич за что-то ухватится, то уж будьте уверены, из рук своих не выпустит, доведет дело до конца, невзирая на личности и статусы.

В результате Рыжий присел на восемь лет по статье о вредительстве. В процессе разбирательства товарищ парторг зацепил и некоторые верхушки власти по району и области. Началась проверка деятельности товарища Лиходеда. Так что от Володи Свирюгина Семен Семенович отстал. Но отчего-то во всех своих проблемах винил меня, о чем добрые люди мне донесли. Я выслушал, поблагодарил за проявленную инициативу и больше к этому вопросу не возвращался.

Забегая вперед, скажу одно: Лиходеда сняли с должности. Товарищ Третьяков вскрыл целую цепь махинаторства, которая терялась где-то уж совсем в верхах. Да так высоко, что нашего парторга тоже едва не упекли за излишнюю инициативность. Но Виктор Лаврентьевич выстоял. Что еще больше убедило односельчан в его непотопляемости и в том, что он непростой парторг, а чуть ли не глава советской разведки под прикрытием. Вопрос что делать начальнику разведки в сибирской глубинке отчего-то никому не пришел в голову.

Над последней версией я искренне посмеялся. По мне, так парторг из тех людей старой закалки, которые могут долго идти по следу, распутывая петли, но уж если вышли на прямую, то доведут дело до конца, отыскав неопровержимые доказательства.

Елизавета Баринова спустя время написала мне письмо, в котором высказала претензии, что из-за меня дела у ее родителей омрачились неприятностями, а лично ей вынесли выговор с занесением в личное дело. Отвечать я не стал. Если девушка так ничего и не поняла на месте, то бесполезно объяснять что-то в письменной форме. У таких, как Лиза, за все неудачи и неурядицы всегда виноват кто-то другой, но не они сами. Куда проще переложить ответственность за собственные поступки на другого человека, чем подумать: почему так получилось? Что я сделал неправильно?

И вот наступил торжественный день — утро Дня Победы. Сбор всех, кто желал пройти с портретами своих героев-фронтовиков, назначили возле школы. Народ начал стекаться к воротам с восьми утра.

По радио началась трансляция, в которой дикторы рассказывали о том, как идет подготовка к массовому параду «Бессмертный полк» во всех крупных городах. Почему-то корреспонденты упорно именовали шествие парадом. Впрочем, это уже неважно. Главное, мы с ребятами не просто реализовали идею в отдельно взятом маленьком сибирском селе, но и умудрились запустить шествие в массы. Уверен, во многих селах и городах сейчас точно так же собираются советские люди и готовятся пройти дорогой памяти вместе со своими фронтовиками.

У нас в селе намечалась знатная праздничная программа. Погода девятого мая радовала относительным теплом. Ну а что, после зимних морозов и плюс десять в радость.

Рядом с площадью, там, где мои десятиклассники на последнем звонке заложат первую аллею будущего парка Победы, разместилась полевая кухня, самодельная сцена и трибуна. Ожидались высокие гости не только из района, но и из области. Начальство нервничало, а мы просто радовались жизни, пели фронтовые песни под гармошку, слушали рассказы фронтовиков, разглядывали ордена и медали.

Впервые я увидел Степана Григорьевича, Юрия Ильича и Василия Дмитриевича при полном параде и впечатлился не меньше ребят количеством наград. Не меньше удивили меня и мои добрые соседки, Степанида Михайловна и Мария Федоровна. Наград у них было поменьше, но и они поражали до глубины души.

Оказалось, и наша суровая Зоя Аркадьевна — фронтовик. На ее груди красовался орден Славы третьей степени. Если я правильно вспомнил, подобная награда выдавалась за личные заслуги перед Отчеством во время войны.

К девяти часам перед школой собралось практически все село. Выстроившись в широкую колонну, ровно в девять утра мы двинулись в сторону площади Павших героев. Какое-то время шли в молчании, а затем кто-то запел «Катюшу», народ подхватил. И до самой площади все село пело песни фронтовых лет: «О походах наших», «Священная война», «Темная ночь».

В какой-то момент я запел «День Победы». К моему удивлению, песню никто не подхватил, зато все внимательно слушали. Прекращать я не стал, хотя в голове мелькнула мысль, похоже, песня эта из будущего. Отчего-то мне казалось, что мелодия и слова, ставшие одним из главных символов Победы, родились едва ли не в тот самый день, когда над рейхстагом взвилось Красное знамя.

Второй припев уже подхватили мои десятиклассники и другие молодые звонкие девичьи голоса. Я тихо порадовался, что никто не стал расспрашивать меня о том, что это за песня, откуда я ее знаю, кто исполнитель и автор, поскольку мы уже подошли к площади.

Ведущие из сельского Дома культуры не просто приветствовали участников шествия. Но называли по именам всех фронтовиков, и живых, и павших, коротко озвучивая их героическое прошлое.

А потом была минута молчания и небольшой салют. Нет, семиклассники здесь оказались ни при чем. Тут расстарались местные охотники, дав три залпа из своих охотничьих ружей.

Короткие речи от лица прибывших гостей, администрации, и, наконец, праздничная программа, в которой приняли участие школьники. Выставка художественных работ и поделок, концертные номера на сцене, пирамида от старшеклассников под руководством учителя физкультуры Григория Степановича Борода, вкусная солдатская каша, песни под гармошку.

А вечером Степан Григорьевич и Василий Дмитриевич в торжественном молчании зажгли на площади лампочку Ильича. Мы воссоздали «Пламя Революции» практически с нуля, только название изменили. Ребята предложили назвать внушительный светильник «Пламя Победы».

Искусственное пламя ярко сияло в майских сумерках, отражаясь на лицах селян, и маленьких, и взрослых. Каждый думал о чем-то своем, но объединяло всех одно: память о Великой Отечественной войне и людях, которые подарили нам мир.

Глава 22

— Гад! Какой же он невозможный гад! — воскликнула Баринова, отшвыривая газету.

— Что случилось, Лизонька? — поинтересовалась матушка Бариновой, Ирина Владимировна, вплывая в столовую.

— Ничего! — разъяренно фыркнула Елизавета, поднимая газету с пола.

— Осторожно! Ты же знаешь, отец не любит, когда кто-то читает прессу до него, — многозначительно предостерегла неразумную дочь Ирина Владимировна. — Что там такого опубликовали? К чему эти нервы? — присаживаясь за стол, накрытый к завтраку, поинтересовалась хозяйка дома.

— Вот! Полюбуйся! — Лиза раздраженно швырнула газету на стол. — Извини, мама, — более сдержанно произнесла Баринова младшая, заметив, как мать неодобрительно приподняла изящно выщипанную бровь.

— Елизавета Юрьевна, сколько раз я должна тебе повторять: всегда и при любых обстоятельствах ты должна держать лицо. Даже дома. Даже когда тебя никто не видит. И у стен бывают уши и глаза. Никто и никогда не должен знать, что происходит в твоей личной жизни. Это неприемлемо, — отчеканила Ирина Владимировна, намазывая на идеально подсушенный хлеб масло, затем крыжовниковый джем. — Налей мне кофе, будь добра. И, дочь, немедленно приведи себя в порядок, в конце концов. Сейчас придет отец, и он будет не доволен, если застанет тебя в растрепанных чувствах, — невозмутимо закончила Ирина Владимировна, аккуратно откусывая хрустящий тост. — Спасибо, Елизавета, — благосклонно кивнула дочери, когда дочь наполнила тонкую фарфоровую чашку кофе. — Присядь. Что тебя беспокоит? — поинтересовалась Баринова старшая, с ровной улыбкой глянув на дочь.

— Егор! — скривилась Лиза, послушно присаживаясь напротив матери, поправляя прядь волос, что выбилась из идеальной прически.

В этой семье никто и никогда не нарушал заведенный порядок. Во главе стола всегда восседал отец, Юрий Георгиевич Баринов, чиновник из Министерства образования. Хозяин лома всегда выходил к завтраку последним, не желая наблюдать суету подготовки к трапезе. По правую руку от Баринова старшего всегда восседала Ирина Владимировна, хозяйка дома, директор престижной московской школы, по левую руку сидела дочь Елизавета. Ничто и никогда не могло нарушить раз и навсегда установленные правила.

— Аглая, подавай завтрак, Юрий Георгиевич уже идет, — прислушавшись к чему-то в глубине квартиры, чуть повысив голос, приказала Ирина Владимировна, делая первый глоток кофе.

В столовой показалась помощница по хозяйству, выписанная из деревни дальняя троюродная родственница. Аглая верно и преданно служила в доме Бариновых более двадцати с лишним лет. Сначала ее выписали, чтобы помогла с маленькой Лизонькой, когда девочка родилась. Ирина Владимировна не собиралась бросать успешную карьеру из-за рождения дочери. Затем на Аглаю переложили часть домашних забот. Когда Елизавета подросла, Аглая Мясникова, дальняя родственница Ирины Бариновой, осталась в семье в качестве домоправительницы: следила за хозяйством, прибиралась, готовила, ходила на рынок, стирала и гладила, воспитывала девочку, водила в садик, потом в школу и на кружки.

Летом, когда хозяева переселялись на дачу, Аглая уезжала вместе с семейством. Под чутким руководством Ирины Владимировны на даче варились варенье и джемы, катались банки с огурцами и помидорами, готовились компоты. Все это затем с удовольствием поглощалось семейством с осени по весну в домашней обстановке, но никогда не подавалось на стол, когда приходили гости. Простая русская пища считалась дурным тоном для приема, если только хозяин, Юрий Георгиевич, не желал подчеркнуть, насколько он патриотичен и близок к народу.

В столовой бесшумно появилась Аглая с подносом. Лиза, которая раскрыла было рот, чтобы пояснить матери причину своего возмущения, тут же замолчала. Еще одно правило дома: за столом в присутствии помощницы по хозяйству ничего личного не обсуждать. Лизавета считала это несусветной глупостью, поскольку старая добрая верная няня Аглая всегда и обо всем была в курсе. Но правило есть правило, таков порядок. Елизавета, или Лиззи, как называл ее Юрий Георгиевич на заграничный манер, дождалась, когда Аглая уберется на кухню, и заговорила сдержанным тоном.

— Егор Зверев! Его портреты красуются на всех газетах! — процедила Баринова младшая. — Не могу на это смотреть!

— Сама виновата, — безжалостно припечатала мать. — Долей мне кофе. Я до сих пор не понимаю, как ты — умница, красавица, девушка с хорошими манерами, завидная невеста, в конце концов, не смогла наставить на путь истинный этого… деревенского дурачка! — хмыкнула Ирина Владимировна.

— Мама! — вспыхнула Лиза.

— Что, мама? — невозмутимо уточнила хозяйка дома.

— Егор не дурачок, тем более не деревенский! Ты ведь читала его тетради! Дурачок такое не придумает!

— А толку? — Ирина Владимировна неторопливо поставила чашку на блюдце и наконец-то посмотрела на дочь. — Только дурак откажется от карьеры, которую ему предложили на блюдечке с золотой каемочкой. Заметьте, даже не с голубой, а с золотой, — подчеркнула Баринова старшая. — С его талантами, да, я признаю, что твой Зверев талантлив, -снисходительно улыбнулась мать в ответ на удивленный взгляд дочери. — Так вот, с его талантами он мог бы пойти высоко и далеко. К сожалению, мальчик оказался недостаточно… — Ирина Владимировна на секунду задумалась, подбирая слово. — Недостаточно гибок. Ну, подумаешь, поцеловалась ты разок с другим мальчиком! В конце концов, ты же ведь с ним не спала! — хмыкнула хозяйка дома.

— Мама! — воскликнула Лиза, заливаясь румянцем.

— Что мама? Это жизнь, Лизавета. Если бы я обращала внимание на каждую вертихвостку, которая крутится возле твоего отца, и каждый раз, когда он заводит интрижку на стороне, уезжала бы в деревню… — Ирина Владимировна усмехнулась, глядя на растерянное лицо дочери. — Всего этого… — хозяйка небрежно махнула рукой в сторону. — Не было бы.

— Мама! — шокировано прошептала дочь. — Ты… и папа… я думала, вы любите друг друга…

Лиза хотела вскочить, убежать в свою комнату, но осталась сидеть на месте, потрясенно глядя на невозмутимое лицо матери.

— Но… папа… он же любит тебя… разве нет? — растеряно пробормотала Лизавета.

Ответить Ирина Владимировна не успела.

— Что, папа? Доброе утро, мои дорогие, — раздалось от двери. — Какие новости? Порадуйте меня.

Юрий Георгиевич, облаченный в шелковый халат поверх штанов и рубашки с галстуком, вошел в столовую. Поцеловал жену в подставленную щеку, затем чмокнул дочку. Лизавета машинально потянулась для традиционного утреннего поцелуя, все еще не веря тому, в чем только что призналась мать.

— Все хорошо, дорогой. Наша дочь расстроена из-за юного Зверева. Все газеты трубят о молодом комсомольце с большим будущим, — прокомментировала Ирина Владимировна, поднимаясь из-за стола, чтобы самой лично поухаживать за мужем. Еще одна традиция, которая неукоснительно выполнялась в доме Бариновых.

— Да? Посмотрим, посмотрим, — рассеянно кивнул Юрий Георгиевич, принимая газету из рук дочери.

На какое-то время в столовой повисла тишина. Не такая уютная, как обычно. Сегодня столовая оказалась наполнена горькими нотами осознания правды жизни. Впервые Лиза задумалась о том, что жизнь на самом деле не такая уж и волшебная сказка, как мнилось девушке до сей поры. Сначала Егор, теперь вот откровения матери… Что дальше?

После истории с поддельной справкой отец устроил Лизавете грандиозную выволочку. Лишил карманных денег, запретил вечеринки и выставил кабальные условия.

— Не умеешь себя вести, сиди дома и учись! Учись, как надо вести дела! Учись, как надо строить карьеру. Никому неизвестный мальчик из глубинки сумел заявить о себе спустя полгода работы! На всю страну! Чего добилась ты, Лиза? Опозорила меня и мать своей авантюрой? Ничего! Ничего ты не добилась! Ты даже жениха не сумела удержать. Перспективного, заметь! Изучай заметки, пиши докладную, готовься к выступлению на собрании учителей!

— Но, папа! — Лиза пыталась протестовать, но Юрий Георгиевич оказался непреклонен.

— Твоя задача — оправдать мое доверие! Ты знаешь, сколько у меня недоброжелателей. Твоя выходка оставила пятно на моей репутации. И на репутации твоей матери! Ты знаешь чьи дети учатся в ее школе! Репутация Ирины Владимировны должна оставаться кристальной! Репутация нашей дочери тоже! — внущительно припечатал отец. — У тебя все карты на руках, создай ядро, докажи полезность, об остальном я позабочусь. Лиза, грядут перемены! Необходимо остаться на вершине волны, если ты хочешь и дальше хорошо кушать, ездить на лучшие курорты, включая заграничные. И я не позволю какой-то глупой девчонке вывалят в грязи мою безупречную репутацию. Лишить меня всего, что достигалось таким трудом! Ни я, ни Ирина Владимировна не заслуживаем такой черной неблагодарности! — подчеркнул тогда Юрий еоргиевич. — Не можешь сама, подключи этого… как там его…

— Горчакова? — хмуро буркнула Лиза.

— Его самого. Мальчишка не без ума, поможет сформулировать и подготовить достойную работу для выступления.

— Но он захочет быть вторым автором, если не первым, — пробормотала Лизавета.

— Перехочет, — грубо отрезал Баринов. — Твоя задача — сделать то, что я говорю. Остальное моя забота.

И Лизавета старалась, изучала заметки Егора, рылась в библиотеке, пытаясь отыскать источники, из которых бывший жених черпал информацию. К сожалению, даже знаменитая Ленинка не помогла младшей Бариновой. Потому приходилось самостоятельно вникать и формулировать.

Правда, с последним неплохо помогал Павел Горчаков, который предложил Лизе свою дружбу в момент расставания с Егором. И которого Елизавета по глупости посчитала более перспективным, чем Зверев. Оказалось, юноша талантлив в одном: умеет хорошо прогибаться и подстраиваться. Как выразилась Аглая: «Хорошо язык заносит, далеко пойдет». В остальном Павел оказался скучной посредственностью.

Горчаков рассчитывал удачно жениться на дочке известных родителей и строить карьеру под крылом у тестя с тещей. Одного не отнять у Павла Горчакова, юноши из приличной интеллигентной семьи: умение собрать информацию, писать курсовые работы на основе черновых мыслей. Своих любопытных идей у Горчакова отродясь не было, но Павел умело пользовался чужими наработками, выдавая их за свои.

— Мое слово против слова какого-то Васи Пупкина из Тмутаракани, — хвастался он Лизавете, рассказывая, скольких облапошил за студенческие годы.

Нынче Павел успешно работал над диссертацией, идею которой тоже позаимствовал у кого-то из бывших однокурсников.

— Так что там со Зверевым? — поблагодарив кивком жену, поинтересовался Юрий Георгиевич, беря в руки газету.

— Это я читала, папа, извини, — торопливо извинилась Лизавета, заметив, как отец недовольно поморщился, заметив, что прессу кто-то уже читал до него.

— Ничего страшного, дочь, — благодушно улыбнулся Юрий Георгиевич.

Лиза выдохнула, сообразив, что отец не будет ругаться.

— Зверев… хм… хм… надо же… хм…

Над столом повисло молчание, прерываемое только хмыканьем Юрия Георгиевича, который внимательно изучал газету. Лиза нервно отщипывала кусочки булочки. Заметив, что мать смотрит недовольно в ее сторону, Баринова младшая опустила глаза, заметила крошки вокруг своей тарелки, покраснела, торопливо смахнула хлеб в ладошку, чем вызвала еще один недовольный взгляд.

— Ступай, помой руки, — мягко приказала Ирина Владимировна. — Аглая, поменяй Лизе тарелку, — велела помощнице.

Через секунду бесшумно появилась Аглая, забрала посуду с покромсанной булочкой, поставила чистую, подлила кофе старшим Бариновым и также бесшумно удалилась. Через минуту в столовую вернулась Лизавета, чинно присела на свое место и с нетерпением уставилась на отца.

Юрий Георгиевич неторопливо свернул газету, отложил в сторону и с невозмутимым видом принялся поглощать английский завтрак. Неизменная овсянка, вареные вкрутую яйца, поджаренный бекон и румяные тосты с маслом и джемом, именно так представлял себе Баринов настоящий завтрак аристократа. Если бы кто-нибудь вздумал пошутить по этому поводу, Юрий Георгиевич нашел бы, что ответить возмутителю спокойствия. «Простая советская пища, вкусная и полезная», — вот что сказал бы товарищ Баринов, министр средней руки, недоброжелателю.

И какая разница, что бекона в простой советской семье никто и не видывал.

— Папа, — нетерпеливо начала Лизавета.

— Не мешай отцу, он ест, — остановила дочку Ирина Владимировна.

— Далеко пойдет, — констатировал Юрий Георгиевич, отставляя тарелку и принимаясь за кофе, разворачивая вторую газету.

— Думаю, Лизавете необходимо наладить с мальчиком доверительные отношения, — заметила Ирина Владимировна. — Конечно, после того, что она устроила… — Короткий недовольный взгляд на дочь, легкое пожатие плечами, и Баринова вернулась к кофе. — Это будет достаточно сложно. Но, уверена, я что-нибудь придумаю.

— Не собираюсь я ни с кем выстраивать отношения! — вспыхнула Лиза. — Мы расстались! Окончательно! Он! Он невыносим! А эта его деревенская докторша! И эти его невозможные деревенские дурачки! Один Митрич чего стоит!

Имя дяди Васи Лизавета буквально выплюнула.

— А этот… как его… ну, который предложил тебе этот дурацкий план с беременностью, — скривился Юрий Георгиевич.

— Не стоит, Юра, — отставляя чашку, высказалась Ирина Владимировна. — Я слышала, его отстранили от должности. За него взялись по партийной линии. Говорят, у них там в этом лошадином колхозе парторг просто зверь, бывший разведчик. Долго выжидал, и вот, наконец, поймал рыбку в мутной воде.

— Лошадином? — удивился Юрий Георгиевич, глянув на жену.

— Село Жеребцово, — пояснила Лиза.

— Нет, — вдруг сказал глава семейства. — Ирина, думаю, тебе придется налаживать отношения с молодым человеком. Пригласи его в свою школу для, так сказать, обмена опытом.

— Мне? — изумилась Ирина Владимировна. — Юрий, как ты себе это представляешь? Какой опыт этот мальчик может передать мне и моей школе? Лучшей школе Москвы, прошу заметить. Мальчик из деревни!

— Вот что ты сделаешь, дорогая, — отставляя пустую чашку на стол, начал Юрий Георгиевич. — Устрой-ка юноше приглашение в Москву на учительскую конференцию, присмотрись к нему, пригласи на экскурсию в свою школу, поинтересуйся его наработками. Стоит признать, его идеи отличаются новизной и там… — Баринов многозначительно задрал к потолку указательный палец. — Оценили новый подход. Инновации нынче приветствуются. Мы должны быть первыми, кто соберет команду молодых талантливых педагогов под свое крыло. Необходимо идти в ногу со временем, совсем немного опережая его. Ты согласна, дорогая?

— Вполне, — немного подумав, кивнула Ирина Владимировна.

* * *

— Аделаида Артуровна ожидает вас, — кивнула строгая молоденькая девушка, которая работала секретарем у товарища Григорян.

— Спасибо, — чуть нервно поблагодарила Зоя Аркадьевна, поднимаясь со стула, одергивая юбку и пиджак. Подхватив сумочку, товарищ Шпынько уверенно шагнула к дверям, что вели в кабинет куратора жеребцовской школы.

Аделаида Артуровна, к тому же, являлась заместителем начальника образования, именно с ней и решила поговорить Зоя Аркадьевна в первую очередь.

— Добрый день, товарищ Григорян, — поздоровалась завуч.

— Здравствуйте, товарищ Шпынько, — благожелательно поприветствовала куратор. — Присаживайтесь, — махнула в сторону стола, который стоял возле совещательного стола. — Слушаю вас.

— Аделаида Артуровна, считаю своим долгом поставить вас в известность о том, что я хотела бы перевестись в другую школу, — торопливо выпалила Зоя Аркадьевна.

— Перевестись? — Аделаида Артуровна изумленно приподняла бровь. — Что-то случилось, Зоя Аркадьевна? Конфликт с директором? — с сомнением в голове поинтересовалась куратор.

— Ни в коем случае, что вы! — замахала руками Шпынько. — Юрий Ильич замечательный человек и руководитель! Никаких конфликтов! Это… это личное… — смутившись, пробормотала Зоя Аркадьевна.

— Личное? Дорогая моя Зоя Аркадьевна! Что же такого личного могло произойти в вашей жизни, что это личное мешает вашей общественной и трудовой жизни! — с любопытством воскликнула Григорян.

— Я… я… встретила человека…. И… и…

— И? — поторопила Аделаида Артуровна.

— Он сделал мне предложение… замуж… но он живет не здесь… и мне… я…

— И вы едете за своим избранником, — сообразила товарищ Григорян. — Ах, как это трогательно! Прямо жена декабриста, — умилилась куратор. — Ну что же, Зоя Аркадьевна, не смею препятствовать. Семья — ячейка общества. Как говорится совет вам да любовь. В какой город вы переезжаете? Или, может быть, село? Деревня?

— Мы… мы… на Дальний Восток, товарищ Григорян…

— Я вас услышала, товарищ Шпынько, думаю, с работой проблем не будет. Но вы же понимаете, должность завуча… — куратор пожала плечами.

— Да-да, понимаю, конечно, — закивала Зоя Аркадьевна. — Меня устроит работа учителем.

— Ну, хорошо… — кивнула Аделаида Артуровна. — Кого посоветуете на свое место? — пытливо глядя на завуча, поинтересовалась куратор. — Быть может, товарища Звягинцеву? Или товарища Бубку?

— Я тут подумала… если позволите, товарищ Григорян, выскажу свое мнение, — подняв голову, более уверенным тоном начала Зоя Аркадьевна.

— Конечно, конечно, любопытно послушать, — доброжелательно улыбнулась Аделаида Артуровна.

— После года работы… Конечно, у нас не все ладилось сначала… но, приглядевшись за учебный год, увидев, так сказать, в деле молодого учителя, считаю, что товарищ Зверев вполне может занять мое место и с достоинством заниматься воспитательной работой. Да, методы у Егора Александровича иногда весьма… специфические, но дети к нему тянутся, учителя прислушиваются. И его идеи, они скорее объединяют. Несмотря на некоторую необычность, я бы даже сказала, инновационность, его мероприятия, разработки и предложения вполне отвечают линии партии. Он, если позволите, несмотря на молодость, смотрит в глубину, — высказалась товарищ Шпынько.

— Хм… любопытное мнение, — задумчиво протянула Аделаида Артуровна. — Ну что же, товарищ Шпынько, я вас услышала. Благодарю вас за отличную работу. Надеюсь, вы не уходите прямо сейчас?

— Что вы, конечно нет. Последний звонок, выпускные экзамены… — покачала головой Зоя Аркадьевна. — Я должна завершить все свои дела, прежде чем… покинуть школу, которой отдала столько лет и сил.

— Замечательно, товарищ Шпынько, — улыбнулась куратор. — О новом месте работы вам сообщат, буду держать вас в курсе. Насчет вашей кандидатуры мы подумаем, рассмотрим все варианты. До свидания, Зоя Аркадьевна, приятно было с вами сотрудничать. Вас будет очень не хватать, — вежливо закончила разговор Аделаида Артуровна.

— До свидания, товарищ Григорян, — поднимаясь, попрощалась завуч. — Аделаида Артуровна, ваших неоценимых советов будет очень не хватать на новом месте!

— Ну что вы, — скромно улыбнулась польщенная куратор.

Товарищ Шпынько покинула кабинет начальства, Аделаида Артуровна поднялась из-за стола, подошла к окну и задумчиво посмотрела на улицу.

Молодой специалист понравился куратору еще первого сентября своей уверенностью, новыми мыслями. Конечно, День знаний прошел непривычно, и поначалу Аделаида Артуровна хотела раскритиковать и отчитать за неуместность театральщины. Но, досмотрев до конца, отметила все положительные стороны, впечатлялась спортивной пирамидой, затем прочитала отпечатанный сценарий, обратив пристальное внимание на цели и задачи, и пришла к выводу, что молодой человек вполне подходит для ее дальнейших целей.

Цель у Аделаиды Артуровны была одна — стать начальником образования области, для начала. Для этого товарищу Григорян нужны были талантливые молодые специалисты, голодные во всех смыслах слова. Именно опираясь на них, но не забывая о благодарных опытных педагогах, Аделаида Артуровна и собиралась в ближайшее время осуществить поставленную перед собой цель.

Глава 23

— Не понял, как это нет последнего звонка? — удивился я, когда поинтересовался у Ниночки Валентиновны, какие планы на двадцать пятое мая, до которого всего ничего. Похоже, и в этом вопросе опередим время.

— Ну… Линейка, классные часы и проставление годовых отметок, и всё. Ну, еще генеральные уборки по классам, — пожала плечами пионервожатая. — А что за последний звонок? — полюбопытствовала Нина. В голосе девушки звучало предвкушение очередного необычного мероприятия.

— Это как День знаний, только школьный звонок на урок прозвенит в последний раз для выпускников. На последний урок, — уточнил я.

— И всё? — чуть разочарованно переспросила Кудрявцева.

— Это смотря как подать. Если коротко — торжественный выход десятого класса. Можно вручить похвальные листы тем, кто закончил на одни пятерки год. Красиво будет, если выпускники станцуют вальс, а потом, например, запустят в небо воздушные шары с записками, где напишут свои мечты. Что еще? — я задумался, перебирая в памяти все последние звонки из своего прошедшего будущего. — Ну, сад Победы мы уже запланировали.

— Главное, чтобы салюта не было, — хихикнула пионервожатая.

— Это точно, — хмыкнул в ответ.

— Пишем сценарий? — предложила Ниночка.

— Пишем.

И мы написали. Десятый класс, когда услышал про танец, ожидаемо всколыхнулся эмоциями: девочки обрадовались и согласились, парни высказали свое мужское «фу, мы не танцуем». Но что такое мужское «фу» против женского желания? В результате Лена Верещагина взяла на себя роль хореографа и поставила короткий, но очень красивый вальс под трогательную песню «Слышишь, тревожные дуют ветра, нам расставаться настала пора…». Песню, кстати, выбирали все вместе, чуть не переругались, но обошлось.

Седьмому классу поручили нарезать конфетти, которое планировали запустить с козырька школьного крыльца под вальс. Нарезку я планировал запихнуть в самодельные хлопушки, которые собирался сделать вместе с неугомонными семиклассниками. Во избежание, так сказать.

— Уверен, что они справятся? — сомневаясь, спрашивала Ниночка раз за разом.

— Куда ж они денутся. Пусть лучше режут под твоим присмотром мишуру, чем опять что-нибудь учудят.

Знал бы я, как ошибаюсь в своей оценке изобретательности семиклассников.

К нашему с Ниной удивлению, последний звонок мы согласовали с администрацией очень быстро. Юрий Ильич и Зоя Аркадьевна дали добро и занялись своей частью подготовки: грамоты, похвальные листы и прочий официоз. Мы же, распределив задания по классам, приступили к репетициям. Восьмиклассникам поручили сделать выпускную стенгазету с фотографиями учеников и небольшими рассказами про каждого. Девятый класс готовил прощальную песню. Я им подсказал идею, что слова можно переделать под нашу школу. Ребята с энтузиазмом принялись за дело под руководством своего классного руководителя и учителя музыки.

Шестой и пятый отвечали за украшение школьного двора: резали, клеили, собирали в гирлянду флажками. Первоклашки готовили стихи. Все шло как по маслу, работа кипела, никаких проблем не возникало. И вот наступило утро последнего звонка.

Народные школьники в парадной форме с цветами стекались стайками в школу. Во дворе наводились последние штрихи перед началом. Десятиклассники немного нервничали, повторяли движения танцевальные в нашем кабинете. Девочки успевали прихорашиваться. Парни невозмутимо наблюдали за процессом, иногда выдавая шутливые реплики. Одноклассницы фыркали и продолжали заниматься своими делами.

— Егор Александрович, можно вас на минутку! — раздался призыв из коридора.

— Иду, — откликнулся я и вышел из класса.

— Мы готовы! — радостно воскликнул Ленька Голубев. — Вот! — мальчишка показал на три бумажных пакета.

— Это что? — на всякий случай уточнил я.

— Ну, конфетти же, про запас, — пояснил предводитель юных непосед. — Показать?

— Покажи, — согласился я.

В мешках и вправду оказались нарезанная цветная бумага, и даже кусочки от дождика.

— А дождик зачем испортили? — полюбопытствовал я. — Из дома небось?

— Ну-у-у… — смущенно протянул Ленька, покосившись на Ваньку Малькова. — Это для красоты, вот, — и пацан широко улыбнулся, глядя на меня честными-пречестными глазами.

— Родители знают? — поинтересовался я.

— Ага! — дружно кивнули два архаровца, но я им не поверил. Слишком честные глаза, слишком быстрый ответ.

— Так. Стоп. На какой такой всякий случай про запас? — переспросил я.

До меня внезапно дошло, что не так. Хлопушки мы заготовили заранее, они, начиненные и подготовленные, находились под присмотром у физрука.

— Ну-у-у… там это… — Ленька дернул головой. — Девочки тоже хотят конфетти…

— Что хотят?

— Ну-у-у… это… запускать… — преданно глядя на меня, признался Голубев.

— И как это будет выглядеть? — уточнил я у предводителя жеребцовских команчей.

— Ну… мы это…, а они… стрелять будем… это… на линейке… ну… а они значит… это… снизу, вот… кидать будут…

Я представил шоу с разбрасыванием из пакетов нарезанных блесток, посмотрел на мальчишек, понял, что вопрос жизни и смерти, и согласно кивнул.

— Ну, хорошо. Только, чур, по команде. И никакой больше самодеятельности.

— Ура! — заорали мальчишки. — Спасибо, Егор Александрович!

— Договорились, — похвалил пацанов и тут же напомнил инструктаж. — Значит, так, ваша задача во всем слушаться Григория Степановича. Поступаете в полное его распоряжение. Ясно? — строго велел я мальчишкам.

— Ага, — с готовностью подтвердил Ванька.

— Не «ага», а «так точно»! — тут же поправил товарища Ленька Голубев.

— Так точно! — радостно повторил Мальков, глядя на меня блестящими от предвкушения глазами.

— Ребята, и чтобы никаких сюрпризов. Договорились? — строго-настрого приказал я, пытливо вглядываясь в курносые лица.

— Ага, никаких! — торопливо заверили меня семиклассники.

— Точно? — сомневаясь в искренности разбойников, еще раз переспросил я.

— Так точно! — гаркнули мальчишки в два горла. — Ну… мы это… пойдем? — переминаясь с ноги на ногу, уточнил Леонид.

— К Григорию Степановичу вместе с конфетти, — для надежности я уточнил, куда семиклассникам следует топать.

— Ага, — подтвердили парни, подхватили пакеты и вприпрыжку помчались со второго этажа в спортзал.

Я проводил пацанов задумчивым взглядом, хмыкнул и неторопливо пошел следом, проверить, как быстро они доберутся до спортивного зала. Спустился на площадку между первым и вторым этажом, заметил, как парочка дружбанов скатилась с последних ступенек лестницы и шмыгнула в дверь, за которой скрывался спортзал.

— Будем надеяться, что ничего интересного пацаны не придумали. Хватило салюта, чтобы надолго запомнить, — пробормотал себе под нос и вернулся в кабинет к своему классу.

— Егор Александрович! А как мы добираться будем до площади? — ученики встретили меня вопросом.

— До какой площади? — машинально переспросил я, не вникнув в суть, поскольку все еще думал о седьмом классе.

— До площади Павшим, — пояснила староста Дарья.

— Организованно, — улыбнулся я.

— Это как? — недоверчиво нахмурив бровки, уточнила Даша.

— На автобусе. Для выпускников и родителей выделили автобус. Мы туда загрузимся и оперативно доедем. Кстати, парни, пойдем-те-ка вниз, загрузим саженцы и воду, чтобы потом не дергаться.

— Ура! — едва ли не хором воскликнули юноши, вырвавшись из цепких пальчиков одноклассниц, которые замучили ребят репетициями отдельных танцевальных па.

К восьми утра мы полностью подготовились ко всем рабочим моментам первого в истории жеребцовской школы последнего звонка. Как оказалось позже, не ко всем.

— Гриша, ты раньше времени мальчишек на стремянки не запускай.

— Да понял я, понял. Не переживай ты так, Егор. Всё будет хорошо, — в сто первый раз заверил меня физрук.

— Хотелось бы, — косясь на довольные лица четверых семиклассников, буркнул я. — Что-то они задумали. Еще бы понять, что…

— Да нормально всё будет, — пожал плечами Григорий. — Я прослежу. Не волнуйся, иди вон к своим. О, Аделаида Артуровна пожаловала! — махнул в сторону калитки Борода младший. — Пойдешь здороваться?

— Специально нет, рядом окажемся, поприветствую, — отмахнулся я, прикидывая, что могли задумать семиклассники.

Я лично проверил: в пакетах с конфетти и в картонных трубках, из которых нарезанная бумага должна вылететь в нужный момент, ничего такого подозрительного не наблюдалось. Самодельные хлопушки Григорий Борода должен был раздать мальчишкам перед самым ответственным моментом, во избежание сюрпризов, так сказать. Возле невысоких самодельных стремянок с площадками, которые мы наспех соорудили для того, чтобы можно было запустить бумажный салют сверху, тоже ничего такого не лежало. Портфели остались в классе. В карманы ничего такого страшного не спрячешь. Вроде бы.

Запускать пацанов на козырек мы не рискнули даже под присмотром физкультурника. Зная седьмой класс, уверен, не обошлось бы без полетов. Да и вообще один раз разрешишь, потом прецедентов не оберешься. Потому на уроках труда под руководством Степана Григорьевича школьники сколотили несколько невысоких лесенок с площадками наверху, в хозяйстве школьном потом всё пригодится.

— И всё-таки, что же вы задумали, паразиты эдакие? — проворчал я себе под нос. В последний раз окинул взглядом притихших семиклассников и отправился к десятому классу. Через десять минут мне с выпускниками предстояло выходить из школы под звуки школьного вальса.

Линейка шла своим чередом, я даже слегка расслабился, решил, что нафантазировал себе слишком много про семиклашек. В кои-то веки мероприятие идет без эксцессов. Даже Аделаида Артуровна улыбается с самого начала, и Зоя Аркадьевна стоит довольная, не хмурит лоб, не кривит губы. С товарищем Григорян мы успели только поздороваться и перекинуться парой слов о конце учебного года, чем я был рад.

На последний звонок пришла и бывшая классная руководительница моих десятиклассников, Ольга Николаевна, со своим малышом. Вместе с первой учительницей, старенькой Светланой Владимировной, педагоги поздравили учеников и пожелали ребятам всего самого прекрасного и душевного. Прослезились девочки, парни сурово поджали губы. Но видно было, что их тоже проняло до глубины души.

И вот, наконец, зазвучали первые аккорды школьного вальса. Юноши подали руки девушкам и с достоинством повели одноклассниц в центр школьного двора. Белые фартуки, белые банты на косах, белые гольфа, школьные пиджаки с алыми точками комсомольских значков, начищенные до блеска ботиночки… Зрители не скрывали эмоций и слез. Мамы и бабушки утирали глаза, отцы старались держать лицо, но счастье прорывалось скупыми улыбками, сияло в глазах, разглаживая морщины, стирая заботы.

'Мы расстаемся, чтоб встретиться вновь,

Ведь остается навеки любовь.

Кружится первый осенний листок,

Кружится в памяти старый вальсок,

Юности нашей,

Юности нашей вальсок'.

Я с улыбкой наблюдал за своими выпускниками. Пары кружились под звуки вальса, в глазах ребят дрожали не слезы. Скорее, осознание того, что школьные годы безвозвратно ушли, но впереди — будущее. И оно обязательно будет прекрасным. Я наслаждался моментом и старался не думать о том, что ожидает страну и нынешних выпускников спустя двадцать с копейками лет.

Последний куплет подпевали все вместе, от школьников до родителей. И даже суровая Зоя Аркадьевна шевелила губами, не стесняясь куратора. Сама же Аделаида Артуровна притопывала носком туфли в такт музыке и добродушно улыбалась. За этот год я впервые видел на лице товарища Григорян такую светлую искреннюю улыбку.

Едва зазвучали строки последнего куплета, как Григорий Степанович дал отмашку седьмому классу. Мальчишки торопливо взобрались на стремянки, взяли в руки самодельные хлопушки, которые делали под моим личным руководством из картонных труб, что раздобыл нам Митрич. Я напрягся, но бумажный салют прошел без эксцессов. Конфетти закружилось в воздухе, грянуло громогласное «ура», танец закончился.

— Дорогие товарищи! — взволнованно начал свою речь директор. — Вот и подошел к концу еще один учебный год! Многое случилось за эти месяцы: и плохого, и хорошего, и необычного. Но все-таки больше хорошего! Впереди ребят ждут серьезные испытания. Экзамены на зрелость! Мы верим, что десятый класс достойно справится со всеми экзаменами. Уверены, что каждый из ребят поступит в институт, следуя за своей мечтой. И, продолжая славные традиции родной школы, каждый из вас станет достойным гражданином нашей великой Родины!

Юрий Ильич широко улыбнулся, окинул взглядом притихший школьный двор и закончил.

— А сейчас, ребята, для вас прозвучит последний в вашей жизни школьный звонок! Не забывайте этот звук никогда. Пусть в вашей памяти он останется путеводной нитью, которая будет связывать вас с вашими товарищами, с детством, со школой. А мы всегда будем рады видеть вас. Будем ждать, помнить и гордиться вашими успехами!

Свиридов растерянно моргнул, прогоняя непрошеную слезу, затем махнул и отступил в сторону.

— Право дать последний звонок предоставляется ученику десятого класса Владимиру Свирюгину и ученице первого класса Ульяне Задорновой! — прозвучал голос ведущей.

Володя, серьезный до невозможности, вышел из строя, чеканя шаг. Остановился рядом с ведущими, ожидая маленькую девочку-первоклашку.

Ульяна подбежала к Свирюгину, застенчиво улыбнулась, приняла из рук парня внушительный колокольчик и замерла, немного испуганно косясь на юношу, присевшего на корточки. Володя подхватил пигалицу с огромными белыми бантами, девчушка восторженно пискнула, ухватилась одной рукой за шею, вторую задрала высоко-высоко, счастливо улыбнулась и затрезвонила в колокольчик.

Чистый сильный звон разнесся над школьным двором. И даже аплодисменты не заглушали уверенный звук, знаменующий последние мгновения детства. Володя с первоклашкой на плече сделал круг почета, затем осторожно ссадил девочку возле ведущих и вернулся к классу.

Я выдохнул, только сейчас сообразив, что все это время ожидал какого-нибудь сюрприза.

— Обошлось, — хмыкнул негромко Федор Швец, что стоял рядом со мной.

— Что? — переспросил я.

— Обошлось, говорю, — повторил Федя. — Седьмой класс решил без сюрпризов.

— Это точно, — кивнул я.

Линейка закончилась, классы разошлись на последний урок, а мы с десятиклассниками, администрацией школы, гостьей из районного образования, родственниками выпускников отправились в автобус. Минут через двадцать оказались рядом с площадью Павших Героев, где собрались почти все жители села, включая ветеранов.

Наша идея высадить певчую сирень парка Победы неожиданно превратилась в нечто большее, чем просто аллея памяти выпускников. Каждый житель захотел высадить свое деревце в память о своем герое. Когда мы об этом узнали, пришлось в срочном порядке договариваться с администрацией села, разбивать участок на квадраты, копать ямы под деревья, организовывать полив.

Первыми сажали свои саженцы десятиклассники. После школьников к посадке приступили ветераны и остальные жители села. Многие принесли с собой табличку, на которой написали имена погибших фронтовиков.

Под конец посадок, буквально за несколько минут до минуты молчания, ко мне подошла школьница и дернула за рукав.

— Ты как здесь? — нахмурился я, сообразив, что младшие школьники должны находиться в школе.

— Там Ленька с мальчишками салют готовят, — деловито сообщила мне ученица.

— Где? — моментально напрягся я.

— Там! — махнула рукой девчушка в сторону автобуса.

Не размышляя, я рванул к транспорту, надеясь предотвратить очередной сюрприз от семиклассников.

— Стоять! — рявкнул я, выворачивая из-за автобуса.

— Ой… Егор Александрович… А мы тут… это… — растерянно загалдели мальчишки, торопливо рассовывая по карманам какие-то ленточки бумажные и что-то пряча за спину. — Мы только посмотреть! — выпалил Ленька Голубев.

— Мимо проходили? — поинтересовался я, выдыхая.

— Чего? Ага, мимо проходили, — подтвердил сообразительный Ленька.

— Выворачиваем карманы, — велел я.

— Зачем это? — насупился Голубев.

— Нету у нас ничего, — поддержали пацаны предводителя.

— Выворачиваем, — повторил я.

— Ну Егор Александрович… Ну чего вы в самом деле… — сердито засопел Ленька. — Нету у нас ничего… Честное правдивое…

— Вот и покажите, что нет ничего, — вежливо предложил пацанятам.

— Да ладно, чего уж там… — огорченно махнул рукой Генка Соловьев. — Пистоны это… Мы салют хотели… Ну в честь выпускников и вообще…

Генка вытащил из-за спины руку с игрушечным пистолетом. Остальные мальчишки, следуя примеру товарища, тоже протянули мне свое оружие.

— Вот! Я же говорила! — раздался девчачий голос за моей спиной.

— Ну, ты Верка и ябеда! — выругался Ленька. — Погоди у меня! — Голубев погрозил однокласснице кулаком.

— А вот нечего было меня с собой не брать! — девчонка показала мальчишкам язык и кулак.

— Ну, погоди, зараза рыжая! — пацаны возмущенно потрясали в сторону одноклассницы кулаками с пистолетами и револьверами.

— Так, оружие сдать.

— Ну, Егор Александрович! — вскинул голову Ленька. — Ну чего такого… Это же просто пистоны! Мы постреляем как будто с заправдашних ружей. Будет торжественно!

— Сдаем оружие, расходимся по домам, — повторил я приказ.

Понурив головы, мальчишки вытаскивали из карманов пачки пистонов, вручали мне вместе с игрушечными пистолетами.

— А у них под автобусом еще! — сдала мальчишек Вера.

— Доставайте, — приказал я.

— Ну, Верка, получишь ты у меня, — прошипел Голубев.

— Вытаскивай, — велел я мальчугану.

Из-под машины вытолкали небольшую фанеру, на которую пацаны с помощью канцелярских кнопок прикрепили ленты с пистонами, и несколько странных плоских досок со шляпками гвоздей.

— Это что за конструкция такая? — удивился я.

— Одновременный залп, — хмуро пояснил Ленька. — Безопасно же, честно. Мы проверяли.

Похоже, систему заранее опробовали.

— Ясно-понятно, — покачал я головой. — Так, конструкцию разобрать, занести в автобус, вместе с оружием сложить на первом сиденье. За арсеналом придете завтра лично ко мне.

— Угу, — буркнули мальчишки и принялись медленно отковыривать кнопки.

— И чтоб никаких салютов, ясно? — строго уточнил я, глядя на недовольного Леньку.

— Угу.

— Слово пионера?

— Честное правдивое, — кивнул Голубев, не поднимая голову.

— Леонид…

Мальчишка вздохнул, поднялся, посмотрел на меня и отчеканил:

— Честное пионерское, Егор Александрович. Мы всё поняли, не волнуйтесь.

— Хорошо. Я на вас рассчитываю.

— Всё сделаем, — подтвердил Ленька.

Предотвратив несанкционированный салют, я вернулся к своему классу. Закладка парка Победы завершилась спокойно и без сюрпризов. Сюрприз ожидал меня на следующий день в кабинете директора.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Учитель. Назад в СССР-5

Content

Учитель. Назад в СССР-5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene