Карл Никсон

Долговая палочка

The Tally Stick © by Carl Nixon, 2020

By agreement with Pontas Literary&Film

© Змеева Ю. Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2025

Долговая палочка – деревянный брусок с зарубками для учета долгов; брусок разламывали пополам и оставляли по половине должнику и кредитору.

Семья – родители и дети или другие родственники, проживающие вместе или отдельно.

Автомобиль с четырьмя спящими детьми оторвался от земли. От лесистого обрыва и опасного изгиба скользкой от дождя дороги до полноводной реки внизу – не меньше шестидесяти футов. Ночь была безлунная, небо заволокли низкие свинцовые облака. На долю секунды – долю доли – машина зависла в воздухе, словно подвешенная на ниточках, а через миг дети начали падать. Навстречу верхушкам деревьев. Навстречу камням в бушующей воде. Навстречу будущему.

В машине не спал лишь один человек – отец, Джон Чемберлен. Его длинное узкое лицо виднелось в свете приборной доски. Он смотрел вперед на казавшийся бескрайним лес и крупные искрящиеся капли дождя в свете фар. Его лицо выражало не испуг, а удивление. Руки по-прежнему сжимали руль; казалось, он все еще контролировал ситуацию. Возможно, он и верил, что успеет выполнить какой-то маневр, нажать секретный рычаг, спрятанный где-то в машине, дернуть за него, сделать что-нибудь, что угодно, чтобы спасти свою семью. За его спиной кто-то из детей застонал и зашевелился во сне.

– Джулия, – хриплым шепотом проронил Джон.

Мать детей сидела рядом, уткнувшись подбородком в плечо, как птичка; она спала, положив голову на свернутый кардиган, прижатый к дверце. Чуть раньше она расстегнула ремень безопасности – ей было неудобно, – и теперь тот свободно болтался на плече и опускался на колени. Ей снились лошади. Три кобылы в сбруе скакали по сухому бесплодному полю. Клубилась белая пыль, застилая все вокруг. Они скакали все быстрее, будто пытались сбежать от пыли, которую сами же и поднимали. Во сне Джулии топот копыт оглушал.

Джон жалел, что не успеет извиниться перед женой. Он хотел извиниться за многое: за то, что задерживался на работе, за дурацкую ссору из-за обоев, за женщину в Тоттенхэме, о которой жена до сих пор ничего не знала. Но сильнее всего он жалел, что привез детей в эту страну. Джулия не хотела уезжать из Лондона. Он ее заставил – именно так все и было, заставил, теперь можно в этом признаться. Настоял, что эта работа – необходимый и важный этап, что они пробудут в Новой Зеландии недолго, а потом начнется лучшая жизнь. Он обещал, что его переведут в Нью-Йорк, может, даже в Париж. Устроившись в новом доме в Веллингтоне, они наймут няню. Веллингтон – живописный маленький городок. «Воспринимай это как приключение», – сказал он. В конце концов Джулия согласилась. Она всегда была хорошей женой. Хорошей матерью.

За несколько часов до этого они остановились в маленькой деревушке, поужинали стейками с картошкой.

Джулия хотела переночевать в гостинице, а завтра прогуляться в долину с другими туристами и взглянуть на ледник. Дети обрадовались, оторвались от тарелок.

– Зачем смотреть на грязную ледяную стену? – сказал Джон и отодвинул от себя тарелку большим пальцем. Он не съел и половины. – Нечего там смотреть. Дождь вряд ли прекратится, до утра уж точно. Надо ехать.

Джону говорили, что эта часть страны – природное чудо, мол, тут все осталось таким же, как в доисторические времена, но за три дня они повидали лишь сплошную стену дождя, серый берег, горы в пелене облаков и ели недожаренную картошку. Если бы он приехал сюда за свои деньги, то потребовал бы неустойку.

Из ресторана они вышли в темноту. Пригнувшись, бросились к машине; неоновая вывеска «Есть свободные номера» у мотеля замылилась из-за дождя, слов было не разобрать. Он в жизни не бывал под таким дождем. Капли со стеклянный шарик. Настоящий муссон.

Они ехали вдоль берега в сторону единственной дороги на дальнем юге, что вела через хребет. Даже на полной мощности дворники не справлялись с дождем на лобовом стекле. Трое старших детей свернулись калачиками на заднем сиденье с подушками, спальными мешками и шерстяным одеялом. Они быстро уснули под рокот мотора и глухую барабанную дробь капель о крышу. Малышка Эмма дольше засыпала. Она лежала в ногах жены в переносной колыбельке-коконе, сделанной по образцу традиционной индейской колыбели [1], но застегивающейся на молнию до самого подбородка. Сестра Джулии Сюзанна подарила им эту колыбель перед отъездом, и сначала Джон решил, что это просто лишний хлам, но в итоге она очень пригодилась. Эмма похныкала, тихонько засопела и наконец затихла.

На карте дорога, по которой они ехали, обозначалась как трасса, но выглядела как узкий проселок. Остались позади маленькие городки, фонари, даже светящиеся окошки одиноких ферм. Они постепенно удалялись от побережья. На протяжении нескольких миль деревья росли вплотную к дорожному полотну; фары выхватывали из темноты замшелые ветви, которые тут же исчезали за спиной. Все тонуло в пелене непрерывного дождя. В зеркале заднего вида не горели чужие фары; навстречу тоже не попалось ни одной машины.

Джон увидел воду на дороге, когда было уже слишком поздно. Та разлилась широким клином на прямом участке, где он по глупости увеличил скорость. Ударил по тормозам – машину занесло, она заскользила. Попытался выкрутить руль, но напрасно, машина потеряла управление, ничего уже нельзя было сделать. На полном ходу они слетели с дороги. Колеса скользнули по узкой полоске грязи вперемешку с галькой, капот нырнул в шелестящие кроны деревьев. Они могли бы врезаться в дерево – машина смялась бы в лепешку на обочине, и через несколько часов их бы нашли. Вместо этого они проскользнули меж стволами, как лезвие ножа. Это случилось совершенно беззвучно: лишь тарахтение мотора, шум дождя и протяжное царапанье веток о металл нарушали тишину. Они падали по крутому склону, сминая колесами папоротники и ломая молодые деревца; их несло к утесу над рекой, которого не было видно с дороги.

Избежав столкновения с последним препятствием – гранитным валуном размером со стиральную машину, – автомобиль полетел с утеса.

Подпрыгнул.

Завис в воздухе, словно подвешенный на ниточках.

Лучи фар, смотрящие на восток, на долю секунды замерли над лесом. В белом свете искрились капли. Кто-то из детей зашевелился и вздохнул во сне; дворники поползли вниз. Все произошло так быстро, что Джон не успел издать ни звука.

Правду говорят, подумал он, в конце все замедляется.

– Джулия.

Под весом мотора автомобиль накренился вперед. Фары высветили белую воду внизу и темные большие камни.

Они начали падать.

Джулия наконец повернула голову и посмотрела на него. Страх нарастал в ее глазах, как уровень воды в бассейне с голубой плиткой. Джон попытался протянуть ей руку, хотел успокоить, но шевелиться было тяжело. Если бы ремень так не давил на грудь… Он почти дотянулся.

Тон, которым он позвал ее по имени, испугал ее сильнее невнятного выражения на лице. Снаружи мир летел на них, кружась в кошмарном калейдоскопе. В голове промелькнула непрошеная молитва. Джулия молилась Богу, в которого не верила много лет, с самого детства. Богу своей матери, которого она отвергла. То была даже не молитва, а просьба, обращенная к тому, кто был намного могущественнее нее; в мимолетном воззвании она молила его о спасении.

Прошу, сделай так, чтобы я не просыпалась. Пусть это будет сон.

Падение ускорилось. Машина сменила уклон.

Джулия Чемберлен не заметила, как муж наконец взял ее за руку. Перед смертью она успела подумать о ребенке у своих ног.

Джон Чемберлен тоже думал о детях. Надеялся, что те спали. Не хотел, чтобы в последние мгновения перед смертью они боялись. А главное, не хотел, чтобы они знали: это он виноват.

Камни, вода, вихрь белого света

Машина

Упала

Почти

Упа…

Наверху, на трассе, почти не осталось следов, которые бы указывали, что тут недавно кто-то проехал. Лишь два размытых отпечатка шин вели к стене деревьев, но ветки почти не были сломаны. Другие машины появились на дороге только на рассвете; отпечатки к тому времени смыло проливным дождем. Вопреки прогнозу Джона Чемберлена, незадолго до рассвета дождь стих. Следы стерлись как по волшебству. Пробыв в Новой Зеландии всего пять дней, семья Чемберленов испарилась на ровном месте.

Это произошло 4 апреля 1978 года.

Часть первая

Глава первая

4 апреля 1978 года

Кэтрин очнулась в темноте и хаосе. Ее швыряло из стороны в сторону, трясло и переворачивало; что-то острое вонзилось в бок. Оказавшись в эпицентре взрыва, она не могла понять, где кончалась она и начинался мир. В этом сумбурном небытии «до» и «после» не существовало, остались лишь шум и боль. Она не знала, сколько все продолжалось.

Пока…

Первый судорожный вздох. Второй. Еле-еле она продралась сквозь густую тьму. Что за звук? Вода? Ветер? Наверное, вода, да – вода. Вода хлещет из кранов в продолговатую белую ванну в их ванной комнате на верхнем этаже дома на Хорнтон-стрит. Но этот звук намного громче, как будто она подставила ухо прямо к крану или несколько ванн наполняли одновременно. За ревом воды – наверное, это все-таки была вода, – слышались также стоны и поскрипывание металла, как будто поезд приближался к станции. Наверное, она уснула в метро по пути домой; в субботу они с мамой ходили по магазинам. «Поезд сошел с рельсов, – спокойно подумалось ей. – Я в метро, вот почему так темно – авария. А может, террористы подложили бомбу?» Она как-то слышала, родители говорили про взрывы в городе. Погибли люди. «Это ирландцы, они вечно все взрывают», – сказала мама, а Кэтрин тогда не поняла, почему ирландцы? У мамы был тревожный голос. Папа сказал, что такое нельзя обсуждать при детях.

– Кэтрин.

Кто-то звал ее по имени, голос слышался издалека.

– Кэтрин. Проснись.

Она открыла глаза. И снова закрыла. Потом опять попыталась открыть. Глаза были как кукольные, они открывались, только когда кукле поднимали голову. Откуда-то проникал молочно-белый холодный свет. Что-то сдавливало грудь. Было больно дышать, с каждым вздохом боль пронзала грудную клетку, и красные сполохи вспыхивали перед глазами, даже когда глаза были закрыты. Шея тоже болела, когда она поворачивала голову. Все кругом заволокли маслянистые тени; напирали смутные фигуры, смотреть на них было невыносимо. Она точно понимала лишь одно: она находится в тесном замкнутом пространстве.

Вдруг закружилась голова; содержимое желудка запросилось наружу. Рот открылся сам по себе, и рвота хлынула на грудь и живот. Запахло кислотой. Ей стало стыдно: что скажет папа?

– Кэтрин.

Она узнала голос Мориса. Вытянула руку.

– Не надо! Больно.

Она нащупала что-то мягкое.

– Прекрати!

Теперь она видела лицо брата, хотя тело по-прежнему окутывала тьма. Морис был не далеко, как ей сначала показалось, а очень близко. И Томми. Тот тоже был рядом, смотрел на нее и моргал.

– Мы разбились, – всхлипывая, произнес Морис.

– Что?

– Разбились на машине, – громче повторил он. – У меня нога болит.

– Что случилось?

– Авария.

– А машина? Что с машиной?

– Ты не слушаешь! Тебе надо проснуться.

Кэтрин отчего-то разозлилась. Почему Морис говорит с ней таким тоном? Почему он все время задирает нос? А сейчас к тому же он говорит слишком тихо; из-за шума воды слов не разобрать.

– Значит, авария, – медленно повторила она, пытаясь свыкнуться с новой реальностью.

– Да, пока мы спали. Тут везде вода. Помоги. Нога застряла.

Вдруг она все поняла. Они разбились ночью и все еще находятся внутри, в автомобиле, на заднем сиденье. Все втроем.

– Мама, – позвала она и добавила громче: – Папа!

Кэтрин попыталась подвинуться и заглянуть за высокие подголовники передних сидений, но, когда пошевелилась, в груди резко заболело, а перед глазами полыхнула вспышка. Она задержала дыхание и откинулась назад. С ее места виднелась лишь часть ветрового стекла.

Его покрывали сотни трещин, оно стало молочно-белым. Снаружи сквозь стекло просачивался белый свет.

– Папа!

– Не ори, – сердито шикнул на нее Морис. – Он не проснется. Никто не поможет мне, кроме тебя.

– Я ничего не вижу.

Она учуяла запах экскрементов, смешанный с рвотой. Почувствовала вкус крови во рту.

– Вода холодная. – Морис закашлялся.

Кэтрин испугалась. О чем он говорит? Откуда вода? Они же в машине. Она вспомнила, что они ехали под сильным дождем. Может, дождь просочился сквозь крышу?

– Хватит закрывать глаза. Ты должна очнуться! Посмотри на меня. Посмотри вниз!

Вниз? Теперь она поняла. Морис сидел не рядом. Они с Томми были внизу. А она – наверху. Она слепо ощупала себя. Ремень был на месте; она по-прежнему сидела пристегнутой. Ремень ее держал, вот почему она не упала вниз. Значит… значит, машина лежит на боку.

– Папа!

– Хватит!

Морис пошевелился и вскрикнул.

– В чем дело?

Он захныкал.

– Морис? Мо?

– Нога застряла. Надо выбираться. Вода очень холодная, и мы, кажется, погружаемся.

Кэтрин вгляделась в тени, которые были повсюду, кроме головы и плеч брата, и вдруг поняла, что это и правда вода. Вода проникла в машину. Мимо проплыла наполовину полная детская бутылочка с молоком. Она различила очертания промокшей подушки, одеяла, разбухшую от влаги книгу. «Пятеро идут в поход». Она одолжила ее у одной семьи в Веллингтоне, с которой познакомились в первый вечер после приезда.

Река. Это не вода из-под крана шумит, это река. Машина упала в реку.

Кэтрин нащупала замок ремня безопасности. Тот щелкнул и расстегнулся. Она соскользнула с сиденья, и ремень оказался под подбородком. Повернула голову, и ремень больно царапнул по уху. Ногами вперед Кэтрин съехала к дверце, которая теперь находилась внизу и заменяла пол. Ноги погрузились в ледяную воду; она судорожно вдохнула. Вода доходила до колен.

– Слезь с меня! – Морис пытался ее отпихнуть.

В нее уперлись локти и плечи Томми, и тот простонал – впервые за все время подал голос.

– Томми! Ты ранен?

Томми молчал. Он стоял и почти не промок.

– Все будет хорошо, – маминым голосом проговорила Кэтрин. – Морис, постарайся освободить ногу.

– Говорю же, не могу. Она застряла.

Кэтрин сунула руку под воду и попыталась нащупать ногу брата. Ей пришлось погрузить руку в воду по плечо – только тогда она нащупала его ботинок. Пальцы быстро онемели.

– Не надо! – закричал он ей прямо в ухо.

– Я должна пощупать.

– Больно!

Она попыталась не обращать на него внимания. Вот ботинок Мориса, а это, кажется, металлическая часть сиденья, механизм, с помощью которого сиденье скользит вперед-назад. Она попыталась понять, где именно застряла нога.

– Надо развязать шнурки.

– Осторожно.

Кэтрин провозилась долго. Наконец развязала шнурок и потянула ногу. Нога освободилась, а Морис снова закричал и ударил ее ладонью по лицу.

– Ты что! – воскликнула она.

Она вытащила его из воды; Морис замерз и промок насквозь. Теперь он стоял на одной ноге.

Все трое сбились в кучку, дрожа от холода в тесной машине, лежавшей на боку.

Теперь Кэтрин видела отца. Его темная фигура упала на руль, лицо было повернуто туда, где должна была сидеть мать, но ее там почему-то не было.

Наверное, ей удалось спастись. Выбралась и пошла за помощью. И Эмму взяла с собой.

– Папа, – сказала Кэтрин, потянулась между сиденьями и дернула отца за рубашку. Тот не шевелился.

Все хорошо, в кино всегда так бывает. Люди ударяются головой и ненадолго теряют сознание.

Скоро отец застонет, сядет, встряхнет головой. Голова у него разболится, на лбу вскочит шишка размером с яйцо, потому что он ударился о руль. Шишку надо будет забинтовать, но сперва он поможет им выбраться из машины. Потом они найдут маму и Эмму, а после папа отправится за помощью.

– Хватит, – сказал Морис. – Надо выбираться отсюда. Надо открыть эту дверь.

Кэтрин потянулась, схватилась за ручку и со всей силы толкнула дверь от себя. Та заскрипела и поддалась на несколько дюймов.

– Помоги.

Вместе они толкнули дверь, и та с металлическим лязгом распахнулась. Морис и Кэтрин вытянули руки над головой, думая, что дверь сейчас упадет обратно, но та так и осталась открытой. По щекам забарабанил дождь.

Кэтрин выбралась первой. И лишь когда вскарабкалась на дверь, поняла, что потеряла очки. Она носила их с детского сада; впрочем, в темноте под дождем от них было мало толку.

Одна фара еще светилась и не ушла под воду – единственный источник света в темноте. Волна с белым гребнем разбилась о крышу машины, прижатой к большому камню. Кругом бушевала пенная река. Рев шумящей воды и в машине был громким, а теперь оглушал. К нему примешивался перестук гальки, которая катилась по речному дну, гонимая течением. Кэтрин крепче схватилась за металлическую дверцу. Упадет – и ее смоет мгновенно, даже вскрикнуть не успеет. Она повернула голову, посмотрела назад. Там была лишь темнота, идти в ту сторону не было смысла. Напротив нее из воды торчал камень, в который уперлась машина. За ним просматривались смутные силуэты – кажется, деревьев.

Она посмотрела вниз, на лица братьев.

– Тут большой камень. Мы можем на него залезть.

– А дорогу видно? – спросил Морис.

– Нет.

– Где-то рядом должна быть дорога.

Кэтрин протянула руку.

– Дай одеяло.

Морис в кои-то веки не стал ей перечить. Одеяло промокло: она еле его подняла. Отжала, прижимая к дверце машины, но под дождем шерстяная ткань мгновенно пропиталась водой.

Вытащить Томми оказалось нелегко. Он, кажется, не понимал, чего от него хотят. Наконец он вылез, сел рядом с ней на дверцу и уставился в одну точку.

Еще сложнее оказалось с Морисом. Тот дышал резко и судорожно, втягивая воздух всякий раз, когда шевелил пострадавшей ногой. Дважды вскрикивал и падал. Наконец и он залез наверх. Она указала в темноту.

– Вот. Видишь?

– Что?

– Можно вскарабкаться на те камни. Пойдем.

Перелезть с машины на камень оказалось не сложнее, чем выйти из вагона метро на платформу. Морис обнимал Кэтрин за плечо. Томми слепо шел за ними, как щенок, которого достали из мешка.

Перебираясь с камня на камень, дети наконец добрались до берега. Их била неуправляемая дрожь; мокрая одежда прилипла к телу. Они стояли и смотрели на горящую фару автомобиля. Намокшие волосы облепили лица. Руки безвольно свисали вдоль тел, с кончиков пальцев на каменистую почву стекала вода.

– Отец скоро проснется, – тихо проговорила Кэтрин. – Он сам выберется. И мама тоже, – добавила она, вдруг ощутив себя виноватой, что забыла про маму, пусть даже на несколько секунд. Морис промолчал. Заморгал, смахивая капли с ресниц.

Кэтрин знала, что фары питались от аккумулятора. Если случайно открыть дверцу – однажды мама так сделала, – маленькая лампочка в машине останется гореть, и даже этого хватит, чтобы «аккумуляторы сдохли». В начале поездки отец об этом предупреждал. Рано или поздно аккумулятор сядет; наступит полная темнота. Она оглянулась. За спиной лишь косой дождь и темные силуэты деревьев.

– Надо укрыться от дождя, – сказала она.

Морис ничего не ответил. Он осел на землю и уткнулся в грудь подбородком.

– Морис.

Он поднял голову. Глаза сверкнули в полумраке.

– Что?

– Надо найти укрытие, иначе нам конец.

Глава вторая

14 ноября 2010 года

Сюзанна с двумя внуками стояла на пороге своего лондонского дома и смотрела, как автомобиль сына подъезжает к дому под дождем. Над крышами домов на противоположной стороне улицы возвышался купол Имперского военного музея. Тим ушел за машиной, мальчики остались с ней. Теперь он парковался вторым рядом; в сгущающихся сумерках мигали оранжевые аварийные огни. В доме зазвонил телефон.

Пусть сработает автоответчик, подумала она.

Тим привозил мальчиков из Брайтона два раза в месяц по воскресеньям. Сюзанна всегда ждала этих дней. Иногда они шли в итальянский ресторан через дорогу или в греческий – тот нравился ей меньше, но сын его любил. Когда ей хотелось что-то приготовить – а это случалось через раз, – она готовила обычно жаркое из ягненка. Бывало, мать мальчиков, Астрид, тоже приезжала, но чаще Тим был один. Сюзанна не обижалась на отсутствие Астрид: сноха много работала, в выходные ей наверняка хотелось побыть одной.

Сегодня дождь то переставал, то усиливался, и они никуда не пошли. После обеда Сюзанна оторвала детей от айпадов и усадила всех играть в настольную игру.

– Пока, бабушка, – сказал Джордж. – Спасибо, что позвала в гости.

Милый Джордж, всегда сама вежливость.

– Не за что, дорогой. Я всегда вам рада.

– Пока, – сказал Дэнни и торопливо ее обнял.

Они перепрыгнули через затопленный водосток между припаркованными машинами. Дэнни сел на переднее сиденье, тут же достал телефон и начал его проверять. Джордж уселся назад. Он взглянул на нее через открытую дверь и улыбнулся; белые зубы блеснули на темном лице.

Тим опустил стекло и потянулся через Дэнни.

– Пока, мам, – крикнул он. – Через две недели опять приедем. Я позвоню.

Машина уехала, а Сюзанна услышала высокую одиночную ноту – сигнал автоответчика. Тихий женский голос наговаривал сообщение.

Несмотря на дождь, она вышла на тротуар и помахала им вслед. Это был их с мальчиками ритуал с самого детства, хотя теперь только Джордж в нем участвовал. Он обернулся и замахал рукой. Сюзанна замахала сильнее. Джордж удвоил усилия, и его рука замелькала так быстро, что превратилась в пятно. Автомобиль удалялся, Джорджа стало не видно. В конце улицы включились тормозные огни, и машина свернула налево. Они уехали.

Она еще немного постояла, испытывая меланхолию, которая всегда накатывала, когда дети уезжали. Дэнни и Джордж были биологическими братьями; Тим и Астрид усыновили их в приюте в Эфиопии. Никто не знал, как и где умерли их родители. Не осталось никаких записей. У родственников не было средств, чтобы взять детей к себе, – так сказали Тиму. Тогда Сюзанна сомневалась насчет усыновления; сомневалась – даже не то слово, она испытывала первобытный страх, но, естественно, ничего не сказала. Очевидно, дети были травмированы из-за пережитых в детстве событий, но что именно это были за события, никто сказать не мог. А межрасовое усыновление? Возникнет много вопросов: и у окружающих, и у самих ребят. Вся эта затея безнадежно усложнит им жизнь, только и всего.

Сюзанна впервые увидела ребят в Гэтвике, когда те только сошли с самолета. Дэнни тогда едва исполнилось два, он недавно научился ходить. Джордж был еще младенцем. Они оказались намного чернее, чем она думала. Как бы ужасно это ни звучало, их вид еще долго приводил ее в смятение. При встрече она вздрагивала всякий раз. Ей постоянно хотелось к ним прикоснуться, тайком погладить их руки и ноги, когда они спали или сидели рядом, пока она читала им сказки о заботливых кроликах и добросовестных поездах. Она нежно проводила пальцем по их мягким животам и щекам, нащупывала под кожей тонкие косточки. Больше всего ее удивляли стопы. Она зажимала их в ладони и поглаживала в том месте, где заканчивалась розовая кожа подошв, будто хотела нащупать конкретное место, стык, где начиналась чернота.

С тех пор прошло двенадцать лет. Дети полностью адаптировались. Они определенно не были заложниками детской травмы. Сюзанна напрасно боялась. Бывало, она по-прежнему вздрагивала, когда видела их черную кожу, но это случалось реже. Например, недавно в доме Тима, когда Дэнни вышел в коридор из душа в одном только полотенце, обернутом вокруг узких бедер. Или в школе, когда Джордж позвал ее на презентацию своего проекта в конце семестра. Он нервничал, стоя перед классом со своим макетом вулкана; на нем была белая школьная рубашка, и он стоял на фоне белой маркерной доски. Или прошлым летом в открытом бассейне, когда Дэнни замер на высоком трамплине и готовился прыгнуть. Снизу ее внук казался черной дырой с красивыми очертаниями, которую кто-то вырезал в голубой стали неба.

Сюзанна вошла в дом, заперла дверь на замок и направилась на кухню. Тим звонил ей несколько раз в неделю, но не стоило рассчитывать, что мальчики позвонят до следующей встречи. О бабушках вспоминают, только когда пора ехать в гости. Щелкнув выключателем на чайнике, она достала из шкафа любимую кружку и нажала красную лампочку на автоответчике.

«Здравствуйте. Возможно, я не туда попала. Я пытаюсь найти одного человека: Сюзанну Барнетт. Девичья фамилия – Сюзанна Тейлор. У нее была сестра, Джулия Элизабет Чемберлен. Меня зовут Виктория Холл. Я – атташе Верховной комиссии Новой Зеландии в Лондоне. Не хочется беспокоить вас в выходные, но это срочно. Перезвоните, пожалуйста, я буду вам очень признательна». Голос отчетливо и внятно зачитал номер телефона.

Кружка ударилась о край кухонного стола, разбилась, упала на выложенный плиткой пол и разлетелась на еще более мелкие кусочки. Сюзанна не стала подбирать осколки, а так и осталась стоять среди них. Иногда тянулась к автоответчику и заново прослушивала сообщение. Она сама бы не смогла сказать, сколько раз это сделала. Наконец она запомнила все, что было сказано, и даже уловила то, что осталось между строк.

Виктория Холл говорила с акцентом ученицы дорогой новозеландской частной школы. Также вероятно, что она некоторое время прожила в Англии и адаптировалась. Лишь изредка она укорачивала гласные, как в первом слоге слова «Зеландия», и только это указывало на ее иностранное происхождение. Помимо этого, по голосу о Виктории Холл мало что можно было понять, кроме того, что она была молода, компетентна и, кажется, хорошо выполняла свою работу.

Сюзанна не стала перезванивать сразу. Следующие два часа она прибиралась дома. Осколки разбитой чашки задребезжали, когда она пересыпала их из совка в мусорное ведро. Она убрала настольную игру в коробку и поставила коробку на шкаф. Прошлась по комнатам, высматривая все, что лежало не на своем месте, пока на улице не стемнело. Тогда она не стала включать свет, а продолжила убираться в проникавшем в окно свете уличных фонарей.

Наконец дел больше не осталось. Сюзанна вернулась на кухню и набрала номер по памяти. После пяти гудков ответил мужчина:

– Джефф слушает.

– Мне нужно поговорить с Викторией Холл. Она звонила, оставила сообщение.

– Сейчас позову.

На заднем плане послышался женский голос.

– Нет, это Вик, – бросил мужчина.

Сквозь стекло в двери Сюзанна смотрела в темноту, где росла вишня, почти невидимая в сумрачных тенях.

– Виктория Холл. Слушаю.

– Здравствуйте. Меня зовут Сюзанна Тейлор. Вы мне звонили.

– Ах да. Спасибо, что перезвонили. Возможно, я ошиблась и мне нужны не вы. Как я сказала, я ищу сестру Джулии Чемберлен. Это вы?

Сюзанне хотелось сказать: Нет, простите, впервые слышу о какой-то Джулии. Повторите имя? Нет не знаю такой. Она бы попрощалась и повесила трубку, а потом долго нажимала бы на мигающую кнопку телефона, пока та не перестанет мигать. На этом все бы кончилось.

– Да, я ее сестра.

– Хорошо. Я рада. У нас были ваши данные, но они устарели.

– После развода я опять взяла девичью фамилию. Несколько раз переезжала. По какому вы вопросу?

– Простите, не хочу показаться невежливой, но дело деликатное. Я должна убедиться, что вы – та, за кого себя выдаете. Задам вам несколько вопросов, не возражаете?

– Конечно.

Сюзанна с легкостью подтвердила свою личность. Было странно перечислять имена племянников и племянниц. Она поняла, что давно не произносила имена вслух, хотя часто о них вспоминала.

– Теперь можно узнать, в чем дело?

– Боюсь, новости неутешительные. Примерно неделю назад аспирант из Новой Зеландии, изучавший птичью колонию на Западном побережье, обнаружил человеческие останки. Их опознали, и, к сожалению, выяснилось, что они принадлежали вашему племяннику Морису Чемберлену.

– Как? Что? Не поняла… Как опознали?

– По зубной карте. В полиции хранились их зубные карты после того, как на всю семью завели дело о пропаже без вести. Сомнений быть не может, это ваш племянник. С ним нашли часы с гравировкой, они принадлежали его отцу. На крышке выгравировано «Джон Чемберлен». Вы слушаете?

– Да.

– Очень жаль сообщать вам такие новости.

– Нет, не извиняйтесь. Поразительно. Прошло тридцать два года.

– Да, представляю.

– Я уже не надеялась.

– Понимаю.

– А другие кости нашли? Остальных членов семьи.

– Нет. Полицейские все прочесали. Больше не нашли ничего.

Больше Виктория Холл ничего не знала; она лишь добавила, что останки обнаружили под скалой вблизи побережья Тасманова моря.

Уильям был прав.

– Значит, машина разбилась и упала в океан.

– Вообще-то полиция другого мнения. Я говорила со старшим сержантом; в том месте нет дорог. Он предположил, что ваш племянник шел по краю скалы и упал.

– Шел за помощью?

– Простите, я не знаю.

– Да, конечно. Я просто рассуждаю вслух.

– Отчет коронера все прояснит, но понадобится время.

– А где его нашли?

– Минутку. – Она зашуршала документами. – Место вдали от цивилизации. Вот. Брюс-Бэй, ближайший населенный пункт в десяти километрах к югу.

– Я знаю Брюс-Бэй.

– Правда? – в голосе Виктории звучало сомнение; она думала, что Сюзанна ошиблась.

– Я много раз бывала на побережье Новой Зеландии. И в Брюс-Бэй в том числе, снимала там домик.

– Ясно. Значит, вы знаете больше, чем я, я даже никогда не слышала об этом месте.

– Кто его нашел?

– Не знаю, как его зовут, но если хотите, могу выяснить. Студент. Изучал колонию чаек.

Виктория Холл объяснила, что будет дальше. Новозеландский коронер должен провести расследование, издать отчет – нет, она не знает, сколько это займет. Да, разумеется, Сюзанна первой получит копию.

Сюзанна села за стол в гостиной и открыла папку на экране. Она хранила сканы всех документов и фотографий. Впрочем, Чемберлены фотографировались редко. У них было всего около десяти снимков, и то в основном школьные портреты детей; впрочем, имелось несколько удачных фотографий Мориса и Кэтрин, сделанных, когда они не видели.

Вот он, Морис. Последняя школьная фотография из школы Сент-Майклз, совсем старая, конца 1977 года. Через несколько месяцев семья уедет в Новую Зеландию. Морис сидел третьим справа в среднем ряду – мальчик с отчаянно серьезным лицом. Сюзанна попыталась вспомнить его в другой обстановке – за рождественским ужином или во время общего семейного отпуска в Эссексе. Столько времени прошло. Остались лишь воспоминания о воспоминаниях, эпизоды, о которых она думала столько раз, что никакую новую информацию выжать из них было просто невозможно.

В другой папке хранились сканы газетных заметок. Одно время об исчезновении Чемберленов трубили все газеты. В Великобритании шумиха быстро сошла на нет, но в Новой Зеландии об этой истории еще долго писали. Почти все заметки сопровождались одной и той же семейной фотографией – Сюзанне она никогда не нравилась. На ней Чемберлены позировали в фотостудии; лица у всех были стеклянные, застывшие, как у фигур в музее мадам Тюссо. Снимок сделали за три года до исчезновения. Дети тогда были совсем маленькие: Морису одиннадцать, Кэтрин девять, Томми – всего четыре. Эмма еще не родилась.

Почти в полночь она наконец выключила компьютер. Слишком быстро встала из-за стола, и у нее закружилась голова, пришлось ухватиться за стол для опоры. Снова закрыв глаза, она увидела перед собой лицо серьезного мальчика в среднем ряду. Тот уже не сидел, зажатый между одноклассниками с двух сторон, а стоял на краю высокого утеса. Сзади росли деревья. Мягкая земля на краю обрыва закрошилась под ногами; она представила, как он упал – внезапно, не успев понять, что случилось, и беспомощно размахивал руками в туманном воздухе.

Она открыла глаза, не досмотрев, как он ударился о скалы. Бедный Морис, что с тобой стало? Не включая свет, Сюзанна пошла спать.

Глава третья

4 апреля 1978 года

Морис и Томми сели под дерево всего в нескольких шагах от реки и завернулись в мокрое одеяло. Автомобильная фара почти погасла. Река грохотала, как проходящий поезд.

Из темноты вышла Кэтрин:

– Пойдемте со мной.

Морис медленно поднял голову. В отсутствие сестры – а он даже не мог сказать, долго ли та пропадала, – он ушел в себя. Дождь, холод и даже боль в лодыжке, вгрызавшаяся в ногу подобно живому существу, – все отдалилось, и ему стало легче.

– Что тебе нужно? Сядь.

– Пойдемте.

– Оставь меня.

Кэтрин вечно суетится. Провести ночь под этим деревом – не такая уж плохая идея. Совсем неплохая. Корень больше не врезается ему в бок. Томми перестал издавать эти противные звуки. Морис даже согрелся:

ночь была почти теплая. Отец сказал бы: «Приятный вечерок». Он закрыл глаза.

– Вставай, Мо!

Он вздернул подбородок. Почему Кэтрин кричит? Теперь она тянет его за руку. Даже одеяло сдернула, совсем обнаглела. Перекатившись набок, он свернулся калачиком. Сама пусть идет. Какая разница. Он лучше здесь поспит, пусть она оставит его в покое.

– Пойдем, Мо. Пожалуйста. Я нашла сухое место.

– Не трогай меня. Я в порядке.

– Нет, вы должны пойти со мной!

Сестра продолжала тянуть его за руку. Ничего не оставалось, кроме как неохотно подняться на колени.

– Вот, держи, – сказала Кэтрин.

– Что это?

– Будешь на нее опираться.

Двигаясь как во сне, он взял предмет, который она ему протянула. Это была сломанная ветка с рогатиной на конце. Морис растерянно уставился на нее.

– Вот так, – Кэтрин показала, как подпереть рогатиной подмышку.

Он оперся на ветку и убедился, что та выдерживает его вес. Кэтрин помогла Томми встать. Морис пошел за сестрой, спотыкаясь и еле держась на ногах на каменистой почве. Слабый свет фары остался позади. Падая, он всякий раз норовил свернуться калачиком и заснуть. Кэтрин поднимала его и тащила дальше за собой. Даже ущипнула пару раз. Будь рядом отец, ей бы досталось. Морис все ему потом расскажет.

– Мы здесь. Пришли.

Морис не понимал, о чем речь. Они стояли у края уступа на границе света и тьмы. Длинный участок гравия вперемешку с почвой и корнями поднимался вверх на восемь футов, отделяя реку от леса. Вверху росли деревья. Прямо перед ними было повалившееся большое дерево; упало поверх другого, и корни задрались вверх.

– Сюда, – сказала Кэтрин и указала на хитросплетение корней.

– Куда?

– Смотри.

Она шагнула вперед и исчезла в темноте.

Морис растерянно моргнул и подошел ближе, опираясь на самодельный посох. И увидел что-то вроде пещеры между корней.

Оттуда вышла Кэтрин.

– Иди сначала ты.

Опираясь на посох, он переступил через небольшой ров с бегущей водой и нырнул под корни. Внезапно дождь перестал барабанить по затылку; проход сузился, и он вынужден был опуститься на колени. В тесном пространстве палка была уже не нужна, и он оставил ее позади. Ползти на четвереньках из-за ноги было очень больно – попробовал и больше уже не пытался; лег на живот, перевернулся на здоровый бок и стал подтягиваться на руках. В глаза лезли тонкие корни, а может, паутина, но ему было все равно: он слишком устал и вымотался.

Нащупав впереди стену из сухой земли вперемешку с мелкими камушками, он неуверенно сел. Потолок был высоким, можно выпрямиться и прислониться к стене. За спиной зашуршали сухие листья. Оттого, что он полз и подтягивался, сильно заболела нога.

– Морис?

Голос Кэтрин раздался прямо над ухом.

– Дальше прохода нет, – ответил он.

Кто-то закряхтел в темноте. Его коснулась рука, холодная, как кусок сырого мяса, и он ее схватил. Догадался, что это Томми. От брата пахло кислятиной.

– Эй, осторожно, нога! – Кто-то из них сильно его толкнул.

– Прости.

Кэтрин накрыла его одеялом. Он потянул за край, пытаясь забрать себе часть одеяла, которая по праву ему принадлежала.

Без одеяла дети умерли бы хоть на открытом воздухе, хоть в готовой могиле среди корней, которую Кэтрин им нашла. Перед тем как забраться в нору, она еще раз как можно тщательнее отжала одеяло и теперь укутала им плечи и спины братьев. В машине, к недовольству отца, они с Морисом ссорились за каждый дюйм свободного пространства. Теперь же она радовалась, что братья прижимались к ней и делились теплом своих тел. Они сидели так близко друг к другу, что когда один вздрагивал, дрожь тут же передавалась другому. Их окутал запах земли и мокрой шерсти. Снова запахло экскрементами, и Кэтрин догадалась, что Томми наделал в штаны. Морис иногда стонал и кряхтел от боли. Он часто ворочался, прерывисто и поверхностно дышал и перекатывался с бока на бок, утягивая за собой одеяло и ничуть не думая о других.

Томми с момента аварии не произнес ни слова.

– Томми?

Он молчал.

– Морис?

Тот тоже не ответил.

– Утром придет помощь, нас найдут, – сказала она, успокаивая братьев и саму себя. – Все будет хорошо.

За пределами укрытия у автомобиля наконец разрядился аккумулятор. Следом усилился дождь; начался настоящий ливень. Потоки воды обрушивались на верхние листья деревьев; широкие листья внизу подрагивали от попадавших на них капель, зазубренные края папоротников трепетали, растения в самом низу едва подергивались от воды, которая наконец уходила в землю, пропитывая мох и суглинок. Струи дождя стекали по отвесной скале. Дождь барабанил по полноводной реке, камням и искореженному металлу.

Поначалу Кэтрин решила, что огни ей привиделись. Мерцающие булавочные головки в темноте, тусклые, почти голубоватые, сгрудились у земли и корней у самого входа в пещеру. Они были близко, и она могла их различить, но мерцали так тускло, что не освещали ничего вокруг.

– Морис?

Он тут же ответил:

– Что?

По одному его слову она догадалась, что ему очень больно.

– Там огоньки. Видишь?

– Да.

Он добавил еще одно слово.

– Что?

– Светлячки, – повторил он.

Прежде Кэтрин видела светлячков лишь один раз – над полем на юге Франции, в окрестностях Ниццы, куда папа возил их в отпуск.

– Они не шевелятся, – сказала она.

– Спят, – ответил Морис. – Из-за дождя.

– Может, они тут другие. Может, это и не светлячки.

Морис пошевелился. С потолка и стен пещеры посыпались камушки. Огоньки погасли.

– Зачем ты это сделал?

– Это светлячки.

Кэтрин долго лежала и смотрела в темноту. Лежать на земле было неудобно, стоило вздохнуть слишком глубоко, болели ребра. Она обрадовалась, когда светлячки снова зажглись: первый горел так тускло, что она сперва решила, что ей показалось, но потом загорелся другой, будто в подтверждение. Третий пошевелился и оставил за собой светящийся след. Постепенно они все загорелись по очереди. Морису она ничего не сказала. Еще отпугнет их своими дурацкими камушками, мальчишка, что с него взять. Она еще немного посмотрела на светлячков, затем усталость взяла верх, и впервые за долгую первую ночь она погрузилась в некое подобие сна.

Глава четвертая

5 апреля 1978 года

Не успела заняться робкая серая заря, как птица в кронах деревьев четырежды громко вскрикнула, возвещая скорый рассвет. Кэтрин слушала восходящие и нисходящие ноты; те напомнили ей о фортепианных этюдах, которые она играла дома. На зов первой птицы откликнулась вторая чуть вдалеке, потом еще одна. Через несколько минут шумный птичий хор затянул свою нестройную песнь.

Кэтрин прислушалась, надеясь различить знакомые птичьи голоса – те, что пели в их саду на Хорнтон-стрит или в Кенсингтонских садах, где они часто гуляли с родителями и братьями воскресным утром. Но все голоса были незнакомыми. В этом хоре не было дроздов и трупиалов, не было лазоревок, не слышались даже крики шумных грачей, которые пугали ее в детстве.

В кромешной тьме постепенно начали просматриваться земляные стены и испещренный камушками потолок. Томми крепко спал, как дома в своей комнате с желтыми обоями и теплым одеялом.

– Морис? – прошептала Кэтрин и в страхе добавила: – Мо, проснись!

Потянувшись через Томми, она нащупала тень, которая оказалась головой Мориса.

Тот застонал и перевернулся.

– Не трогай меня!

– Как нога?

– Очень болит.

– Дождь кончился. Я выйду наружу, посмотрю.

– Давай.

Кэтрин развернулась в тесном пространстве и поползла к выходу. Ползти было больно; особенно болели ребра, но также плечо и колено. С потолка падали комья земли и застревали в волосах; она моргала и отплевывалась. Когда у нее наконец получилось выпрямиться, она вышла на открытый участок, спотыкаясь на онемевших ногах. Пожалела, что потеряла очки. Прерывисто дыша, прищурилась и попыталась оглядеться.

Ей казалось, что она увела Томми и Мориса далеко от реки, но та по-прежнему была совсем рядом. Низкие свинцовые облака нависли над верхушками деревьев. За ее спиной до самой земляной стены тянулся лес. Шагая среди камней, она подошла к воде, стараясь не смотреть на машину. Утес, с которого они упали, высился над противоположным берегом. Отвесная стена тянулась вверх и вниз по течению, насколько хватало глаз. По влажной черной каменной стенке стекали водопады; тут и там росли пучки растений. Наверх подняться было невозможно.

Стоило Кэтрин остановиться, и ее тут же окружил рой маленьких темных мошек. Она замахала руками, хлопнула по запястью и отпрянула, увидев на руке мазню из тел насекомых вперемешку с собственной кровью. Вытерла руку рукавом и почесала.

– Кэтрин. Кэтрин!

У входа в пещеру на коленях стоял Морис. Кэтрин к нему подошла.

– Я здесь.

– Не бросай меня там. Помоги.

Она нашла ветку, ту самую, на которую Морис вчера опирался. Даже с посохом брату было тяжело двигаться. Она разрешила ему на себя опереться, хотя ребра вспыхнули от боли. Через некоторое время она поняла, что больше не может его поддерживать, и помогла ему опуститься на бревно, наполовину вросшее в землю. Морис сел и вытянул перед собой раненую ногу. Он в отчаянии озирался. Его лицо посерело, под глазами залегли круги. Кэтрин слышала его хриплые вдохи, царапавшие горло и дребезжавшие во рту, прежде чем вырваться наружу сквозь потрескавшиеся губы. Он отмахивался от насекомых.

– Хочешь пить?

Брат кивнул. Она подошла к реке, но емкости для воды не было, и она набрала воду в ладони. Вернувшись к Морису, влила ему в рот оставшуюся в ладонях воду. Он облизнул губы; его язык побелел.

– Еще хочу.

– Я принесу еще. – В этот раз удалось донести еще меньше. – Я помогу тебе подойти к реке.

Морис покачал головой.

– Нет. Нога очень болит.

– Где?

– Внизу. Голень.

Кэтрин села на корточки и посмотрела, но у него были такие грязные штаны, что она толком не разобрала, что перед ней – грязь или кровь.

– Не трожь!

Она попыталась приподнять низ брюк пальцем.

– Надо посмотреть.

– Нет. Скоро кто-нибудь придет за нами. – Он взглянул на верхушку утеса в облаках.

– Дай посмотреть, Мо.

– Нет. За нами придут и отведут меня к врачу.

Морис озирался по сторонам, будто ждал, что из-за деревьев вот-вот появится полицейский или машина скорой помощи. Она подергала его за джинсы.

– Хватит.

– Расстегни ремень.

– Нет.

– Я должна осмотреть ногу! Мо, пожалуйста.

Он затряс головой, но потом повиновался.

– Только не трогай! Пообещай, что не будешь трогать.

– Ладно.

– Обещаешь?

– Да, обещаю. А ты лучше сядь на землю.

Морис потихоньку сполз с бревна и сел на землю, прислонившись спиной к посеревшему от влаги дереву. Он не глядя расшнуровал второй ботинок, помог сестре расстегнуть пряжку на ремне, а потом, немного стесняясь, расстегнул пуговицу и молнию на джинсах. Взглянул на облака, часто и прерывисто задышал, надувая щеки. Джинсы спустил всего до колен, и было уже очень больно.

– Погоди.

Несмотря на холод, его лоб и переносицу покрыла испарина. Руки дрожали. Кэтрин ждала, пока он приготовится, отмахиваясь от насекомых и хлопая себя по ногам.

– Давай, – скомандовал он.

Хорошо, что Морис не смотрел, когда она наконец стянула с него джинсы. Нога от стопы до колена покрылась пятнами разных оттенков красного, синего и лилово-желтого. Стопа так распухла, что перестала быть похожей на стопу. Кожа натянулась, как на переспелой сливе, которая вот-вот лопнет, стоит лишь слегка на нее надавить.

– Сломана? – спросил он.

– Не могу понять.

Морис посмотрел вниз, и Кэтрин услышала, как он застонал. Быстро отвернулся, и его вырвало фонтаном; соседние камни забрызгало рвотой. От этого запаха ее саму затошнило, желудок сжался, и она вынуждена была отойти. Упершись руками в колени, она закашлялась.

– Прости, – тихо проговорил Морис.

– Ничего страшного.

Наконец она приготовилась снова к нему подойти, стараясь не смотреть на лужицу рвоты на земле. Дышала ртом.

– Меня бы тоже стошнило, – сказала она. – А меня и стошнило, помнишь? Вчера, в машине.

– Правда?

– Да. Не помнишь?

– Нет.

Рядом, нарушая тишину, шумела река.

Наконец Морис заговорил:

– В багажнике есть аптечка.

Кэтрин почувствовала себя глупо: почему она сама не догадалась? Папа же доставал аптечку, когда Томми порезал палец в день отъезда из Веллингтона.

– Попробую ее достать, – сказала она.

– Давай иди, – сказал Морис, как будто она спрашивала его разрешения.

– Сперва проверю, как там Томми.

– Ладно.

Она подошла ко входу в пещеру и вгляделась в темноту.

– Томми, – позвала она тихо, чтобы он не испугался. – Томми, ты спишь?

В сумраке за корнями что-то зашуршало, и вылез брат. Он был весь в грязи и щурился от яркого света.

– С тобой все в порядке?

Он не ответил. Кэтрин помогла ему встать, отряхнула грязь с одежды, но он вздрогнул и отпрянул.

– Так-то лучше, – соврала она.

Томми исполнилось семь лет. Для своего возраста он был крупным мальчиком. Отец часто говорил, что он вырастет и станет похож на его старшего брата дядю Артура – бородатого здоровяка, который жил в Шотландии, преподавал в университете и курил трубку. Дядя Артур не нравился Кэтрин. Он никогда не улыбался и пах табачным дымом. Ей не хотелось, чтобы Томми вырос и стал на него похож.

– В чем дело, Томми? Посмотри на меня.

Его лицо было пустым, и ей стало не по себе. Вдобавок расширился его правый зрачок, и из-за черного стало почти не видно серо-зеленой радужки. Она взяла его за плечо. Он поежился.

– Стой смирно, хочу посмотреть. В чем дело? Смотри на меня.

Она заметила в его волосах с правой стороны запекшуюся кровь и осторожно коснулась этого места. Томми замычал и резко ударил ее по лицу.

– Нет, Томми, нет!

От шока слезы брызнули из глаз. Томми никогда ее не бил, ни разу, даже когда был маленьким. Он всегда был таким тихоней.

Чтобы он больше ее не бил, Кэтрин схватила его двумя руками и стала держать. Он заметался и издал ужасный гнусавый вой; чем дольше она его держала, тем громче он выл. Этот звук так ее встревожил, что она отпустила брата. Томми тут же затих, выскользнул из рук и направился к лужице воды, одной из многих среди камней на мелководье. Сел на корточки и уставился в воду.

– С Томми что-то не так, – сказала Кэтрин, вернувшись к Морису. Тот сидел, накрыв ноги джинсами, и смотрел на брата стеклянными глазами.

– Выглядит нормально.

– Он не говорит. И на голове кровь. – Она коснулась волос, показывая, где именно.

– Зато он ходит.

– Думаю, в аварии он ударился головой.

– С ним будет все в порядке.

– Откуда ты знаешь?

Вместо ответа Морис дважды хлопнул себя по запястью.

– Что это за мошки?

Кэтрин тоже прихлопнула парочку.

– Не знаю. Я видела их в первый день в месте для пикника у реки, но там их было намного меньше.

– Чесунчики.

– Откуда ты знаешь, как они называются?

– Я их так назвал.

Морис почесал здоровую ногу, словно желая доказать, что название оправданно. Кэтрин не стала спорить. Она достала одеяло из норы. Морис укрыл им ноги, стараясь укутаться как можно лучше.

– Пойду взгляну на машину, – сказала Кэтрин, – и попробую найти аптечку. Присматривай за Томми. Боюсь, как бы он в лес не ушел.

– Ладно.

Но как только сестра ушла, Морис натянул одеяло на голову, улегся и закрыл глаза.

За ночь машина сместилась. Поток отодвинул ее от берега, она частично перекатилась на крышу и переместилась на глубину; над водой остались лишь три колеса. Багажник слегка приоткрылся, но щель была слишком маленькой; внутрь Кэтрин заглянуть не могла. Она дошла до конца каменистой насыпи. Дождь прекратился несколько часов назад, и ей показалось, что уровень воды в реке чуть уменьшился. Она больше не слышала перестук камушков на дне. Если повезет, дойдет до машины вброд.

Разделась до майки и трусов и аккуратно сложила одежду маленькой стопкой подальше от воды, чтобы ее не смыло. Подумала, надела ботинки на босые ноги и осторожно ступила в воду. Холодная вода ужалила, ноги оказались в ледяных тисках. Она нащупала дно; вода доходила до середины бедра. Придерживаясь одной рукой за камень, она колебалась: течение оказалось сильнее, чем она думала, поток захлестывал ее бедра целиком.

Она отпустила камень и шагнула вперед. Балансируя с вытянутыми руками, нащупала дно сначала одной ногой, потом другой. Один шаг. Второй. Как акробат на натянутой проволоке. Сделав третий шаг, она неожиданно угодила в яму, и ее чуть не сбило с ног течением. Наклонилась вперед и чудом удержала равновесие. До машины оставалась еще половина пути.

Не смогу. Ничего не выйдет.

Она повернула к берегу.

Кэтрин уже оделась и вдруг увидела совсем рядом у берега темно-синее пятно. Отцовский чемодан. Если бы он лежал немного дальше, без очков она бы его не заметила. С радостным вскриком она бросилась вперед, боясь, что его унесет течением. Но на месте обнаружила, что чемодан крепко застрял в корнях деревьев, и освободить его оказалось не так-то просто. У ручки виднелись отцовские инициалы.

Кэтрин оттащила чемодан на берег, перекидывая через камни; часть пути несла, часть волокла за собой. Ребра болели при каждом движении; она провозилась долго, часто останавливалась, но наконец добралась до Мориса.

– Смотри, что я нашла.

Брат высунул лицо из-под одеяла.

– А где аптечка?

– Не знаю.

Она села на корточки и потянула за мокрые кожаные ремешки.

– В багажнике смотрела?

– Да, – соврала она.

– Прямо в багажник заглянула?

– Наверно, она уплыла. Ничего страшного, мы порвем одежду и сделаем бинты.

Морис раздраженно заворчал.

– Такая зеленая коробочка. Точно не видела?

– Да знаю я! Не видела, – громко ответила она и добавила: – Может, папа ее в машину переложил после того, как достал. Может, она под сиденьем.

Она расстегнула второй ремешок и подняла крышку чемодана. Дети наклонились и стали рассматривать, что внутри. Рубашки и галстуки, пара ботинок. Кэтрин смутилась, увидев папины белые трусы.

– Все мокрое, – заметил Морис и откинулся на бревно.

– На солнце высохнет. Зато сегодня ночью не замерзнем.

– Сегодня ночью? – Морис взглянул на нее с таким видом, будто она говорила чепуху. – Нас до вечера кто-нибудь найдет. Там на дороге должны быть следы, сломанные ветки и… – Он пытался подобрать нужное слово. – Следы. Заглянут за край обрыва и увидят нас.

Он снова взглянул вверх на утес, словно оттуда на них смотрело встревоженное лицо водителя грузовика.

– А что, если нас сегодня не найдут? – спросила Кэтрин.

– Найдут, – раздраженно ответил Морис. – Скоро кто-нибудь придет. Нас должны найти.

Морис говорил так уверенно, но Кэтрин знала, что он мог ошибаться. Она достала из чемоданы папины вещи и разложила сушиться на камнях. Четыре рубашки, трое брюк, два шерстяных свитера – один тонкий, другой толще. Пять пар черных носков. Лишь достав все вещи из чемодана, она обнаружила самое ценное: в уголке лежала упаковка солодового печенья, не промокшая благодаря целлофановой обертке.

– Смотри, – окликнула она Мориса.

Она аккуратно надорвала пакетик с одного края, сделав дырочку как можно меньше. Потом в пакетик можно будет собирать речную воду. Разделила двенадцать печений на троих и аккуратно сложила на плоском камне. Протянула Морису его долю; он тут же умял две штуки.

– Не ешь все сразу. Нам бы оставить на потом.

Он обиженно взглянул на нее, но есть больше не стал и положил печенье рядом на бревно. Потом потянулся в карман и достал пять мятных конфеток, которые мама купила им два дня назад.

– Откуда они у тебя?

– Сохранил. Можешь взять одну, если хочешь.

Он протянул ей конфеты на ладони. Кэтрин взяла две.

– Отдам Томми, – сказала она.

Томми потерял интерес к луже и теперь с тем же сосредоточением разглядывал листья на ветке. Те медленно колыхались на ветру.

– В чем дело, Томми? Что там?

Он не взглянул на нее, но снова замычал, когда она коснулась его плеча.

– Смотри, что я принесла.

Пришлось помахать печеньем прямо у брата перед носом, чтобы тот оторвался от созерцания листьев. Он выхватил у нее печенье и съел его даже быстрее, чем Морис, разбросав повсюду крошки. Хорошо, что она не отдала ему все четыре. Он бы умял их одним махом. Конфета исчезла так же быстро. Когда еды не осталось, Томми ушел.

Морис снова залез под одеяло с головой. Кэтрин села рядом с ним на бревно и медленно съела свои два печенья. Ей немного полегчало. Чесунчики меньше донимали, когда она шевелилась, поэтому она стала поправлять папину одежду на камнях. Случайно разложила его нарядные темно-синие брюки и рубашку так, что вместе те напоминали пугало. Под брюками она поставила единственную пару обуви, которая нашлась в чемодане, – выходные коричневые кожаные туфли.

– Морис, – тихо проговорила она.

Он откликнулся из-под одеяла.

– Чего?

– Машина перевернулась. Она лежит на спине.

– На крыше.

– Мо.

– Чего? – Голос у него был сердитый.

– Думаю, они умерли. Когда машина упала.

– Да! – Он сбросил одеяло. Гнев исказил его испачканное грязью лицо; оно все перекосилось. – Конечно, они умерли! Какая же ты дура! Они оба умерли! Умерли!

Он принялся тереть рукой глаза.

Ей показалось, что, если она подойдет ближе, он может ее ударить. Она попятилась, встала под скалой лицом к деревьям, заплакала и плакала очень долго.

Глава пятая

21 января 2011 года

Через девять недель после первого звонка Виктории Холл Сюзанна стояла в ангаре на военной авиабазе в Эссексе. Виктория предложила ее подвезти. Пробок оказалось не так уж много, они приехали сильно заранее. А рейс задержали.

Сюзанна ходила взад-вперед, чтобы согреться, и радовалась, что надела шерстяное пальто. Ее спутница разговаривала по телефону: сердито выясняла, сколько еще придется ждать. В ангаре стоял длинный стол, вдоль него – пять стульев. Гробовщик-валлиец и его помощник, выпрямившись, сидели рядом, как две книжки на полке, корешок к корешку. Они ждали молча, не жалуясь на задержку.

Неделю назад Сюзанне прислали полицейский отчет. До сих пор в голове не укладывалось, что она в нем прочитала. Десять страниц, напечатанных мелким шрифтом, полдюжины фотографий, в том числе весьма натуралистичных, и несколько карт. Хотя коронерское расследование продолжалось, полиция пришла к выводу, что Морис, скорее всего, погиб от падения с высоты и удара о скалы, где и нашли его останки. Правая рука и обе ноги были сломаны в нескольких местах. В черепе имелось несколько трещин; одна из них, видимо, оказалась смертельной.

При этом Морис не мог находиться в машине, как и предполагала Виктория во время их первого разговора. Трасса проходила в нескольких милях от места, где нашли останки; вокруг не было ничего, кроме дремучего леса, даже проселочной дороги. Но больше всего Сюзанну потрясло другое: на момент смерти Морису было семнадцать или восемнадцать лет.

Значит, после исчезновения он прожил еще четыре года. Четыре! Как это возможно?

Меньше чем за год до отъезда Чемберленов в Новую Зеландию во время школьного футбольного матча Морис сломал ногу. Полицейские в Новой Зеландии запросили рентгеновские снимки. Оказалось, темпы роста костей подростка легко спрогнозировать, поэтому судебному патологоанатому не составило труда определить возраст Мориса в момент смерти.

У Сюзанны сразу возникло множество вопросов. Где он пропадал все это время? Был ли один? Жил ли с людьми? И, разумеется, ее интересовала судьба других детей – были ли они вместе? А Джулия? Джон? Что с ними стало?

Виктория опустила телефон и подошла к Сюзанне.

– Самолет сел полчаса назад. Они скоро будут здесь.

– Хорошо. Спасибо.

– Точно не хотите присесть? – Она указала на пустые стулья.

– Нет, спасибо. Не хочу замерзнуть.

– Да, холодно сегодня.

Гигантские двери ангара были полуоткрыты. За ними тянулась взлетная полоса и поле, заросшее травой. В глубине ангара трое мужчин в форме занимались какой-то работой; они были слишком далеко, Сюзанна не слышала, о чем они говорили. Лишь иногда до нее долетал их смех.

Было бы проще и дешевле кремировать останки Мориса в Новой Зеландии и перевезти самолетом его прах. По правилам, прах разрешали перевозить в ручной клади; Сюзанне еще подумалось, что это отличный сюжет для черной комедии. Но кости – совсем другое дело. Перевозка костей требовала куда больше бумажной волокиты. А также карантина, соблюдения протокола и прочего.

Об этом ей рассказала Виктория, когда они впервые встретились лицом к лицу. Это случилось через три дня после их телефонного разговора. Открыв дверь, Сюзанна увидела женщину лет примерно сорока семи – сорока восьми с узким разрезом глаз, тонкими губами и темными волосами до плеч. Одета та была по-деловому, в черный и серый.

За чашкой чая Виктория сказала, что перевозка останков Мориса из Новой Зеландии обойдется примерно в три тысячи фунтов.

– Придется залезть на сберегательный счет.

– Не спешите. Я наведу справки. Возможно, в Верховной комиссии что-нибудь подскажут.

В итоге Виктории удалось договориться с Министерством иностранных дел и торговли, чтобы останки Мориса перевезли в Лондон на военном самолете, совершавшем регулярные рейсы. Сюзанне это почти ничего не стоило.

Виктория тихо коснулась ее руки:

– Идут.

Сзади скрипнули стулья: гробовщик и его помощник встали. В дверях ангара показались двое людей в форме и беретах. Один вез на складной тележке белый ящик размером с небольшой телевизор.

– Я думала, ящик будет больше.

– Подойдите, – сказала Виктория и взяла ее за руку.

Казалось, прошла вечность, прежде чем тележка проделала путь от дверей к тому месту, где стояла Сюзанна. Солдаты остановились рядом, и она увидела в руках у одного из них длинный тонкий пакет.

– Миссис Барнетт? – спросил первый солдат.

– Да.

– Мои соболезнования.

Он подкатил тележку, поставил ее прямо перед Сюзанной и шагнул назад. Второй солдат протянул ей пакет. Тот оказался совсем нетяжелым. Солдат отошел в сторону и встал рядом со своим товарищем.

– Мы чем-то еще можем быть вам полезны, миссис Барнетт? – спросил первый солдат.

– Нет, наверное, нет. Большое спасибо за помощь.

– Не за что, – он коротко кивнул. – Всего хорошего.

Сюзанна думала, что они отдадут честь, и обрадовалась, когда этого не произошло. Солдаты развернулись и вышли из ангара. Их походка стала более расслабленной: они исполнили свой долг.

Сюзанна вдруг растерялась и повернулась к гробовщику.

– Если хотите, с этого момента мы можем взять все на себя, – слегка шепелявя, ответил тот.

– Да, спасибо.

– Мы отвезем вашего племянника на Стерлинг-стрит и обо всем позаботимся. Вы по-прежнему хотели бы завтра увидеть останки?

– Да. Если можно.

– Конечно. Мы открываемся в восемь тридцать, но если хотите прийти раньше…

– Нет. Не хочу.

– Отлично. Тогда до завтра.

Он вышел вслед за помощником, который уже толкал тележку к выходу. Одно колесико тихо поскрипывало.

Сюзанна чувствовала на себе взгляд Виктории и ждала, что та будет делать дальше.

– Я бы хотела открыть пакет. Можно?

– Да, конечно.

Виктория достала ножницы – у нее как всегда было все продумано. Сюзанна разрезала картонную упаковку. Полицейские заранее сказали, что внутри, но Сюзанне хотелось самой посмотреть. Она увидела четыре отдельных непрозрачных пакета. В первом, самом большом, лежал кусок дерева. Чуть меньше двух футов длиной; от одного края к другому шли насечки, не меньше тридцати. Сюзанна провела по ним кончиками пальцев. Палочка много пролежала под солнцем и дождем, дерево посерело, но не сгнило.

– Что это, по-вашему?

– Не знаю, – ответила Виктория. – Может, календарь, отсчитывать дни?

– Или месяцы.

– Возможно.

– Это просто предположение.

– Календарь – вполне логично.

Следующий пакет оказался намного меньшего размера; в нем Сюзанна обнаружила часы Джона Чемберлена, «Ролекс». Она запомнила эти часы из-за их абсурдной дороговизны. Джон нарочно то и дело повторял, сколько они стоили. Возможно, часы до сих пор ценились у коллекционеров, хотя не работали, а стекло на циферблате сильно потрескалось. Она отложила их в сторону. Следующим предметом в пакете оказался кожаный собачий ошейник. Кожа потрескалась и задубела. Странная вещь, но она ее не узнавала. Наконец, в четвертом пакете Сюзанна обнаружила скрученные рулончиком купюры. Она сняла новую резинку, но купюры не распрямились.

– Знаете, сколько тут? – спросила она.

– Девятьсот пятьдесят новозеландских долларов.

– Загадка.

– О да.

Внезапно Сюзанна очнулась на бетоне и увидела над собой сводчатый потолок ангара. Над ней нависло лицо Виктории.

– Сюзанна! Вы меня слышите? С вами все в порядке?

– Кажется, да.

– Нет, лежите; не поднимайтесь.

– Простите.

– Не шевелитесь. Я кого-нибудь позову.

– Нет, не надо, прошу. У меня иногда кружится голова. Из-за давления. Я пью таблетки, но они не всегда помогают. Вы ничем не поможете. Через пару минут полегчает.

– Тут должен быть врач.

– Прошу, не уходите. Побудьте со мной.

Как она и говорила, вскоре ей полегчало, и она смогла встать. Виктория помогла ей сесть на стул. Рабочие в глубине ангара даже не заметили, что случилось. Сюзанна обрадовалась, что никто не поднял шум.

– Спасибо, мне намного лучше.

Она не выносила это выражение в глазах женщин моложе себя – смесь сочувствия и жалости. К ним примешивался и упрек, будто Сюзанна могла избежать недомогания, если бы заранее позаботилась о своем здоровье. Но рано или поздно Виктория поймет, что все стареют. А кому-то не везет и дожить до старости. Если бы она видела ее во время одной из ее поездок в Новую Зеландию! Какой она тогда была спортивной, какой неутомимой! Гуляла в любую погоду, ломилась сквозь лес, исследовала нехоженые тропы, спускалась в ущелья и поднималась на горы, шла туда, куда выведет река. От ходьбы мышцы на ногах окрепли. Да, раньше у нее были совсем другие ноги; эти ноги не подкашивались и не роняли свою обладательницу, как сломанный пляжный стул.

– Думаю, можно идти.

– Позвольте вам помочь. Вот так удобно?

– Да, намного лучше. Спасибо.

– Заберу вещи. Посадим вас в машину.

– Я правда нормально себя чувствую.

Она храбрилась, изображала из себя бодрую старушенцию, бойца, крепкий орешек, у которого есть еще порох в пороховницах. Хотя на самом деле это было не так. В последние годы ее подводило не только давление. Впрочем, ее это не тревожило. Никто не живет вечно. Много лет назад она смирилась с гибелью Джулии и ее семьи, ей же отвели куда более продолжительный срок. Дольше, чем детям. Те даже пожить не успели.

Глава шестая

5 апреля 1978 года

Морис смотрел, как его сестра носит камни и выкладывает на берегу. Она уже выложила два вертикальных столбика буквы П. Осталось сделать перекладину. Она хотела написать «ПОМОГИТЕ». Дурацкая трата времени. Ветер развеял низкие облака, и солнце наконец согрело местечко у бревна, где он лежал. Впрочем, лучше ему не стало. Голову словно ватой набили, он упарился. Нога болела страшно. Становилось только хуже.

– Для кого ты это выкладываешь? – громко спросил он.

– Сказала же. Вдруг самолет пролетит.

Он взглянул на кусок голубого неба над головой.

– Я никаких самолетов не вижу.

– Мы же прилетели сюда на самолете, – ответила Кэтрин и положила еще один камень.

– На пассажирском, – уточнил он. – Даже если такой самолет сейчас летит над нами, он слишком высоко, нас никто не увидит. Иди лучше найди дорогу.

– Если заблудился, надо оставаться на месте.

– Неправда.

– Правда. Тогда тебя найдут. Читала в книжке.

– Мало ли что в книжках пишут.

– Но это логично.

Морис ткнул посохом в сторону скалы.

– Дорога там. Я не смогу подняться из-за ноги.

– Я тоже не смогу.

– Там должен быть подъем. Прогуляйся дальше по берегу, посмотри.

– Но…

Морис повысил голос:

– Что, если отсюда легко выбраться, а мы об этом не догадываемся и сидим тут, как глупые малыши? Ты могла бы пойти туда. – Он указал в другую сторону, вниз по течению. Кэтрин покачала головой, и он добавил: – Необязательно уходить далеко. Потом сразу вернешься.

Кэтрин близоруко прищурилась и посмотрела туда, куда показывал Морис.

– Нет. Я могу заблудиться.

– Не заблудишься, если пойдешь по берегу реки.

– И долго мне идти?

– Пока не увидишь дорогу.

– А если не увижу?

Морис пытался сдержать ярость, но сестра вечно все усложняла.

– Увидишь. Или найдешь брод и выйдешь к трассе. Она должна быть близко.

– Не могу. – Кэтрин отвернулась и пошла к своим камням.

Морис поднял камень и, разозлившись, бросил его как можно дальше. Тот упал среди зарослей.

Все утро Морис донимал Кэтрин, чтобы та шла искать дорогу. Он был упрямым и никогда не уступал, даже если всем становилось ясно, что он ошибся. Впрочем, в этот раз могло оказаться, что он прав. Дорога могла быть рядом. Может, она и вправду дурочка, что не идет искать. Проблема заключалась в том, что она боялась леса и не хотела оказаться среди деревьев одна.

– Томми, подойди, – позвала она. – Томми, ты мне поможешь?

Он пробормотал что-то невнятное: два отдельных слога. Не полноценное слово, но по сравнению с мычанием это был уже прогресс. Однако камни таскать он не смог. Кэтрин вложила камень ему в руки, а он его уронил.

– Вот так, видишь?

Это было безнадежно.

Вскоре Томми снова ушел. Встал под дерево, повесил голову и стал смотреть себе под ноги. Она оставила его в покое – одна она больше успеет, – но одним глазком продолжала присматривать за ним, боясь, что он подойдет к реке и упадет в воду или, чего хуже, забредет в лес. Тогда придется его искать. Впрочем, брат не шевелился и так и стоял на одном месте.

Бедняга Томми. Бедный контуженный мальчик.

Он смотрел в лужу под деревом, направив на нее узкий непреломленный луч своего внимания. Лужа захватила его, и вот он уже не может от нее оторваться; не замечает мокрую одежду и облако мошек вокруг, не чувствует, как мошки жалят и как пусто в животе. Не считая того печенья, он ничего не ел… сколько уже? Он потерял счет времени. Сегодня, завтра, час назад или через десять минут… Все казалось бессмысленным. Для Томми остался лишь текущий момент; в нем заключалось все его существование.

Водасветводалицоцветок…

Почему именно эта лужа? После дождя каменистый участок берега весь испещрен лужами и мелкими впадинами. Томми выбрал еще не самую глубокую, глубиной примерно с фалангу большого пальца; впрочем, он не притрагивался к воде, не проверял глубину. Он просто смотрел. Поверхность лужи как олово: на ней легкая рябь от ветерка, а когда выходит солнце, видны смутные отражения облаков. Порой с веток капает скопившаяся дождевая вода: капля зависает на ветке ненадолго, а потом падает и ударяется о поверхность. Когда капля летит в лужу, делает вмятинку в поверхности воды и поднимает брызги, Томми таращится и часто моргает. Так было несколько раз, и всякий раз неожиданно.

Солнце карабкается по небу. Дождевая вода на ветках высыхает, капли падают реже, и вот уже ни одной не видно. Но Томми все равно. Он уже не помнит, что они падали. Для него существует лишь вода в луже и больше ничего.

Морис знал, что никто их искать не станет. Родители сказали, что на две недели отправятся в путешествие, а потом папа приступит к новой работе; когда случилась авария, они ехали всего три дня. Никто не заметит, что они пропали. Тетя Сюзанна лишь через несколько недель, а может, даже месяцев спохватится, что никто не звонит и не пишет. Дедушка Чемберлен живет в специальной больнице. Он даже папу не узнает, так что вряд ли поднимет тревогу. Люди всполошатся, только когда папа не выйдет на новую работу. И даже тогда не будут знать, где искать. Он слышал, как папа говорил: мол, поедем куда глаза глядят.

Чтобы не думать о боли в ноге, Морис решил развести костер. Он велел Кэтрин принести из пещеры две палки, горсть сухих листьев и попытался выбить искру, но только натер мозоли на руках. Разозлился и бросил палки в реку.

– Такое дерево не подходит, – громко сказал он.

Позже он заснул и видел странные сны; возможно, это были не сны, а мысли. Лишь когда по речной глади заскользили полуденные тени и добрались до места, где он лежал, Кэтрин прекратила таскать камни.

– Одежда и одеяло высохли, – сказала она.

– И что?

Морис хотел, чтобы она понимала: он все еще на нее злится. Она напрасно потратила время на эти камни – могла бы искать дорогу. Кэтрин оттащила Томми от лужи. Тот сопротивлялся и издавал странные звуки, но она все же заставила его надеть отцовский свитер и брюки. Повязала галстук как пояс и закатала рукава, но руки Томми все равно в них утонули.

– Зато он не замерзнет, – сказала она.

– Я пить хочу.

Кэтрин принесла воды, налив ее в пакетик, и протянула оставшееся печенье. Морис съел, хотя его подташнивало. Не став ждать наступления темноты, дети забрались в нору, куда еще проникал свет. Сестра разложила оставшуюся одежду, соорудив что-то вроде постели. В меркнущем свете Морис лежал и слушал внезапно заголосивших птиц.

Отец говорил, что Новая Зеландия – птичий край. Дома он достал энциклопедию с книжной полки в кабинете; там была карта – два продолговатых острова, а между ними еще один, маленький, как точка под восклицательным знаком.

– Вот тут мы будем жить, – объяснил отец. – Давным-давно, несколько миллионов лет назад, еще до появления млекопитающих, острова отделились от материка. Поэтому в Новой Зеландии не водятся животные семейства кошачьих и собачьих, нет лошадей и медведей. Никаких привычных нам зверей.

– А змеи?

– И змеи не водятся. Только птицы. Новая Зеландия – птичий рай.

В энциклопедии была картинка: птица-великан с длинной шеей и мощными когтями. Но она не умела летать. Лежа в норе, Морис пытался вспомнить ее название, но забыл; только помнил, что она была намного выше полуголого туземца с татуированным лицом, что стоял с ней рядом и держал в руках копье. Индеец был коренным жителем. Маори. Точно, маори. Отец рассказывал им с Кэтрин про маори. Морис взглянул на картинку и подумал, что маори, должно быть, очень глупый, раз подошел так близко к птице-великану, пусть даже и с копьем. Туземец выглядел очень грязным и примитивным. И правда, глупый, раз лезет в лапы птице.

Ночью Морису снились когти и клювы. Незадолго до рассвета он громко застонал и вскрикнул; кто-то коснулся его лба.

– Кажется, у тебя жар, – послышался голос сестры.

Морис не ответил и повернулся к ней спиной.

Глава седьмая

6 апреля 1978 года

Настало утро. Морис выбрался на берег; Кэтрин стояла рядом. Он растянулся на большом камне у воды. Когда она вылезла из норы, ее снова встретили низкие облака. И чесунчики. Руки и ноги покрылись мелкими красными волдырями. Главное было не чесать, так становилось только хуже. Томми по-прежнему сидел в пещере и, несмотря на ее уговоры, отказывался выходить.

Ее беспокоил Морис. Лоб брата был горячим и взмок, ему стоило большого труда доковылять до реки, и иногда он нес какую-то бессмыслицу.

– Ты должна пойти и найти дорогу, – сказал он, шлепая мошек и почесываясь. – Здесь нельзя оставаться. Еда кончилась. Я есть хочу.

При упоминании о еде у Кэтрин заболел желудок.

– Иди туда. – Он указал вниз по течению. – Если пойдешь по берегу, не заблудишься.

– Можно и в другую сторону.

– Нет, лучше туда.

– Почему?

– Там ближе дорога.

– Откуда ты знаешь?

Морис почесался, но не ответил.

– И далеко идти?

– Пока не увидишь дорогу, – он говорил так, будто это было очевидно. – Или пока не найдешь брод. Тогда перейди реку и ищи дорогу на другом берегу. Какая-нибудь машина должна проехать мимо.

– Ладно. Пойду и просто посмотрю.

– Вот и хорошо.

Он отдал ей одну из своих драгоценных конфет. Кэтрин положила ее в карман и оставила на потом, хотя очень хотела есть. И пошла по берегу вниз по течению.

Морис сел и стал ждать, пока сестра вернется и приведет помощь. Он потерял счет времени. Сидел, вытянув перед собой раненую ногу: та была горячей и болела. Хорошо хоть дождя сегодня не было. А может, и был, но перестал. Морис даже не помнил. Одежда промокла; возможно, и правда был дождь. Дождик, дождик, веселей, капай-капай, не жалей. Морис захихикал.

К середине утра в мыслях наступила сумятица. Река шумела слишком громко. Шум мешал думать; хотелось щелкнуть выключателем, чтобы наступила тишина. Он равнодушно смотрел, как чесунчик сел на тыльную сторону запястья и начал пить кровь. Казалось, к нему это не имело ни малейшего отношения. Он словно смотрел передачу про дикую природу. Мама любила такие передачи. В конце концов он раздавил чесунчика пальцем.

Ему казалось, что Кэтрин пропадала уже несколько часов, но он не знал, сколько времени прошло на самом деле. Вспомнил про папины часы и покосился на машину, которая лежала в реке совсем рядом, но мысли тут же переключились на что-то другое. Думать о машине и об отце не хотелось.

Он достал из кармана последнюю конфету и снял бумажный фантик. Белый кубик размяк и прилип к пальцам. Откусил половинку передними зубами и отдал другую половину Томми, который недавно подошел к нему и теперь, стоя на четвереньках, смотрел на реку, где течение закручивалось небольшим водоворотом.

– Томми, держи! Вот, смотри. Это тебе.

Он окликнул брата несколько раз, прежде чем тот его заметил. Глаза Томми вдруг загорелись; он подошел, выхватил у Мориса липкую конфету и сунул в рот.

– Не хватай. Это невежливо. – Томми не обратил на него внимания. – И не проглатывай все сразу. Еды больше нет и не будет, пока Кэтрин не найдет дорогу.

Но Томми уже съел конфету и побрел вдоль берега. Потом вдруг остановился, повернулся к реке и сел на корточки. Морис с любопытством на него смотрел.

– Что там?

Томми не ответил.

Ну и ладно. Пусть сидит, если так хочется.

Снова захотелось пить. Он неуклюже сполз с камня, сперва опустившись на одно колено, затем на четвереньки, и начал зачерпывать воду одной рукой. Меж камней юркнула маленькая пятнистая рыбка. Вода в ладони была коричневая, как заварка, но, когда он поднес ее к губам, она оказалась холодной, освежающей и хоть и странной на вкус, но не противной. Он выпил много, столько, сколько смог, и побрызгал водой лицо.

Морис собирался встать и тут увидел угря. Тот лежал на мелководье справа от него, так близко, что можно было дотянуться. В воде отчетливо просматривалась голова, длинное черное тело изгибалось плавной волной. Морис и раньше видел угрей, когда они ездили в отпуск. Они катались на лодке в Эссексе с дядей Уильямом, тетей Сюзанной и их детьми. Дети кормили угрей, насадив кусочки мяса на кончик длинной палки, а мама отказалась смотреть, сказала, что угри мерзкие и похожи на змей. Вечером папа купил консервированных угрей в банке. Кэтрин, естественно, не стала даже пробовать, но Морис съел чуть-чуть, а папа смотрел. Морис соврал, что ему понравилось, хотя на самом деле нет.

Он следил за угрем; его отнесло течением на несколько футов вниз. Если бы он поймал этого угря, его можно было бы положить на камни и высушить на солнце. Так иногда делали рыбаки – сушили рыбу. Он читал об этом в книжке. Морис медленно потянулся за палкой. Угря можно убить одним сильным ударом по голове.

Тем временем угорь дернулся и исчез на глубине.

Морис стоял и старательно высматривал. Должны быть еще угри. Есть! Еще один, и еще – вот он, плавает в тени у утеса. Этот был очень крупный, толщиной почти с его руку и такой же длины. А вот еще два, ближе, но слишком глубоко. В мутной воде их было плохо видно. Тут он смекнул, что все они плыли в одну сторону.

– Нет!

Слезы брызнули из глаз; резкая боль пронзила ногу, и Морис стиснул зубы. Он подошел к краю большого камня, как можно ближе к машине; дальше начиналась вода. Так он и думал: угри плыли к машине. Вокруг все ими кишело. Они извивались под водой и переплетались в экстазе, иногда всплывая на поверхность и демонстрируя белые брюшки.

– Убирайтесь оттуда! Прочь!

В отчаянии он прокричал плохое слово, самое грубое, какое знал. Раньше он никогда не произносил его вслух. Мальчики в его школе такие слова не говорили, они же не хулиганы. Но на угрей ругательство не подействовало. Только когда он забил палкой по воде, они испугались. Ковер угрей задрожал, они бросились врассыпную, но меньше чем через минуту вернулись. Он снова заработал палкой. В этот раз угри почти не испугались, а вскоре и вовсе перестали его замечать.

– Убирайтесь! Хватит! Оставьте его в покое! – Голос охрип. Морис всхлипывал, слезы и сопли стекали по губам. Оглянувшись, он увидел Томми; тот угрюмо на него смотрел. – Томми! – Глаза брата закатились. – Послушай, Томми, мне нужны камни. Камни, Томми!

Он неуклюже изобразил, что подбирает камни.

– Принеси камней! Карманы набей!

Но Томми не исполнил его просьбу, а рассеянно побрел к норе. Превозмогая боль, Морис пошел за ним. Камней нужно было много, больше, чем уместилось бы в карманы. Он залез в нору, взял отцовскую рубашку, связал рукава и аккуратно набрал полный узелок камней.

Когда он вернулся к реке, угрей стало больше. Он выбрал камень размером со свой кулак и взвесил его на ладони. Тщательно прицелился и со всей силы швырнул. Камень шмякнулся в реку почти точно в том месте, куда он целился. Угри исчезли. После этого, заметив любой намек на движение, Морис бросал камень.

У него остался последний камень. Карманы опустели. Он мог бы набрать еще камней, но нога разболелась пуще прежнего, а голова кружилась так, что пришлось сесть. Даже бросить камень не было сил. Будь он храбрее, полез бы в воду. Подошел бы к машине, стал бы брызгаться и кричать. Угри уплыли бы. Но он знал, что никогда не осмелится. Он испугался бы угрей, даже если б нога не болела.

Небо заволокли облака, темные, как нефтяной дым. Тень накрыла реку. Он услышал первые капли дождя, застучавшие по верхушкам деревьев; вода в реке зарябила и задергалась. В середине на глубине показалась большая черная голова. Таких больших угрей он еще никогда не видел; угорь был такой огромный, что Морис попятился и вскрикнул; камень выпал из рук, отскочил и покатился в воду.

Он попытался найти разумное объяснение тому, что видел; может, это большая ветка, просто в тусклом свете похожа на угря? Но ветка медленно приблизилась, и Морис увидел, как извивается тело угря. Толщиной он был с человеческую ногу, а длиной в человеческий рост, примерно как его папа. Голова же не уступала размерами его собственной. Угорь не сводил с него черных глаз и приближался.

Морису показалось, что он его оценивал. Почти доплыв до берега, угорь остановился. Морис замер в ожидании, приготовился, что угорь сейчас выскочит из воды и набросится. Но тот отвернулся и поплыл по течению. Морис вздохнул с облегчением. Угорь увидел, что перед ним всего лишь маленький мальчик с больной ногой. Мальчик, который слишком боится и не смог защитить отца. Морису стало стыдно; он взглянул вслед большому угрю и увидел, как к нему присоединился другой, поменьше, а потом еще один и еще полдесятка свиты. Король угрей и его свита двинулись к машине, где их ждал пир.

Глава восьмая

6 апреля 1978 года

Кэтрин не знала, много ли прошла. Берег был каменистый и состоял в основном из небольших камней, однако попадались и валуны размером с автомобиль, а бывало, путь преграждали густые заросли, тянувшиеся до самой воды. Приходилось идти осторожно. Но это была приятная прогулка: светило солнце, и, пока она двигалась, чесунчики ее не донимали. Правда, она сильно проголодалась и пыталась не думать о сэндвичах, пирогах и стейках с картошкой, которые они ели два дня назад. Когда голод становился невыносимым, она пила бурую воду, зачерпывая ее ладонями, чтобы хоть чем-то наполнить желудок.

Но иногда ей все же приходилось углубляться в лес. Стоило зайти в заросли всего на два шага, и туда уже не проникал прямой солнечный свет. Замшелые стволы иногда стояли так близко друг к другу, что приходилось пробираться между ними бочком. С веток свисали рваные знамена лишайников. В лощинах и впадинах, где собиралась вода, росли папоротники. Она часто останавливалась подумать, но не в какую сторону лучше пойти, а как выбраться из непроходимой чащи.

В лесу воображение стало шутить с ней шутки. Кэтрин видела лица в коре деревьев – те оживали и снова превращались в кору. Казалось, в ветвях что-то шевелилось, но стоило приглядеться, и она понимала, что ошиблась. Отец говорил, что в их новой стране нет ни медведей, ни львов, ни каких-либо других опасных зверей. «И крокодилы тут тоже не водятся», – добавил он, когда Томми спросил про крокодилов. «Ты путаешь с Австралией. Змей тут тоже нет». И все же на всякий случай Кэтрин подняла с земли гладкий камень, зажала в руке и приготовилась.

Наконец она остановилась на берегу с видом на быстрину. Вода с шумом проталкивалась через узкий проход в скалах. По-прежнему ничего не указывало, что где-то рядом есть дорога, как считал Морис.

Кэтрин положила на язык конфету; та растаяла, и она повозила во рту сладкую массу. Прижала к нёбу и сформовала шарик. В горло стек сладкий сироп.

Вскоре от конфеты почти ничего не осталось.

Накатили облака, и упали первые крупные капли дождя. Внезапно начался ливень. Кэтрин прислонилась спиной к стволу высокого дерева и стала смотреть на дождь. Даже в своем укрытии она промокла за считаные секунды. Взглянула на реку, но за пеленой дождя ничего не было видно. Если она повернет назад, Морис скажет, что прямо там, за поворотом, наверняка был брод. Решит, что она буквально пару шагов не дошла до дороги. И нашла бы ее, не будь она такой трусливой девчонкой. Никчемной младшей сестрой.

Но Мориса здесь не было. И устала и проголодалась она, Кэтрин, а не Морис. Это ее одежда промокла насквозь. Повернувшись к реке спиной, она пошла обратно.

Кэтрин показалось, что она уже почти дошла до места, где оставила братьев, но точно сказать было нельзя. Дождь лил стеной; она шла вдоль реки, глядя себе под ноги, и думала, что сказать Морису. Наверняка он станет задавать каверзные вопросы. Ее брат всегда хотел знать подробности. Быстро ли она шла или медленно? В каком месте пробовала перейти через реку? Отдыхала ли?

«Надо было еще немного пройти». Кэтрин казалось, что она слышит его упрек за шумом реки и дождя. «Еще чуть-чуть, и нашла бы дорогу».

Мысленно ему отвечая, она качала головой и бормотала возражения, вздыхала и щелкала языком. Она шла очень быстро. Зашла далеко. Наверняка прошагала несколько миль. И не видела никакой дороги. Разумеется, она уверена.

Вдруг она остановилась. Сперва ее внимание привлек цвет. Красное пятно среди зеленых деревьев и бурых камней. Без очков было трудно разобрать, что это – что-то красное медленно поворачивалось в спокойной воде за камнями, как сломанная стрелка компаса. Кэтрин подошла ближе и узнала колыбель малышки Эммы. Подарок тети Сюзанны. Колыбелька перевернулась и почти полностью ушла под воду. Не обращая внимания на дождь, Кэтрин села и уставилась на колыбель, медленно колыхавшуюся в воде. Она видела отца в машине и знала, что он мертв, правда, пока не понимала, что чувствовала по этому поводу. Но она все еще надеялась, что мама отправилась за помощью и взяла Эмму с собой.

Зайдя в воду почти по пояс, с третьей попытки она подцепила колыбельку вытянутым пальцем и потащила против течения на мелководье. Это оказалось не так-то просто. Подойдя ближе к берегу, она некоторое время сомневалась, потом перевернула колыбель.

Глаза младенца были полуоткрыты. Кожа на лице покрылась сине-белыми пятнами. Эмма совсем не походила на ребенка, который недавно был жив. Смерть сделала ее ненастоящей. Куклой с неумело нарисованным лицом.

Кэтрин встала, заплакала и плакала очень долго.

Дождь притих. Кэтрин начала собирать камни. Ребра болели, но вскоре она насобирала небольшую пирамидку. Ей было страшно доставать Эмму из колыбели, поэтому она оставила сестренку там. Камни наверняка придавили ее маленькое тельце, но что поделать. К тому же это лишь временное захоронение. Пройдет день, может, два, и она приведет на это место спасателей. После этого у Эммы будет свой маленький гробик из глянцевого дерева с серебряными ручками. Они пойдут в церковь с витражами, и на ее похоронах будет звучать орган, а не шуметь река.

Пока же она решила соорудить для сестры временное убежище, чтобы защитить ее, хотя от чего именно, Кэтрин не понимала. Может быть, от дождевых облаков или черных мошек, хотя последние не проявляли интереса к маленькому серому тельцу. А может, от наступающей тьмы. И хотя она отчасти верила отцу и знала, что в этих лесах не водились дикие звери, она все же сомневалась и знала, что в случае чего камни уберегут сестру.

Она водрузила на верх пирамидки последний камень, темно-зеленый со светлыми прожилками. Он напоминал кусок расплавленного стекла. Кэтрин обрадовалась, когда его нашла, и специально отложила в сторону. Он показался ей подходящим для могилы. Решила произнести молитву. «Отче наш, – пробормотала нерешительно. – Сущий на небесах». «Отче наш» она выучила в местной церкви. Ребята из ее параллели ходили туда в последнюю среду каждого семестра. Шли аккуратными рядами. Там служил очень старый пастор, волосы у него торчали во все стороны, будто он сунул вилку в розетку. Мэри Ламберт однажды сказала это вслух, и все захихикали. Жаль, что его сейчас здесь нет, он бы нашел нужные слова. Некоторые ее знакомые девочки ходили в церковь с родителями каждое воскресенье и тоже нашли бы, что сказать. А родители Кэтрин никогда не водили ее в церковь, даже на Рождество.

Она начала с начала. «Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое. Да приидет царствие Твое. Да будет воля Твоя на земле, как на небе».

Краем глаза она уловила движение. Замерла и вгляделась в заросли на противоположном берегу. Но ничего не увидела. Хотя на миг ей показалось, что видела в зарослях человека. Только голова у него была птичья, с загнутым клювом. Но ей почудилось. Там никого не было.

Она решила не молиться. Слова молитвы здесь звучали чужеродно; наверное, Бог только в Лондоне их слышит. Он слышит их, когда сидишь себе спокойно с подругами в церкви в коричневом полосатом блейзере и с темно-синими или черными ленточками в волосах.

В конце концов она сказала Эмме, что здесь ей ничего не угрожает и она, Кэтрин, скоро за ней вернется. Надо только подождать.

Когда Кэтрин наконец вернулась к норе, сил у нее совсем не осталось. Она забралась в нору, где Томми и Морис уже устроились на ночлег. Одежда промокла насквозь. Морис поднял голову и взглянул на нее. В темноте его лицо казалось очень бледным и было очень близко.

– Нашла дорогу?

– Нет.

– Далеко зашла?

– Далеко.

Как ни странно, больше он ни о чем не спрашивал. Брат лег, закрыл глаза, и она услышала, что он дышит как-то странно, с присвистом. Потянулась проверить температуру и, даже не касаясь лба, ощутила исходящий от него жар. Она ничем не могла ему помочь, поэтому просто прилегла рядом. Про Эмму ничего не сказала, и про человека с птичьей головой тоже, хотя видела его потом еще раз, на обратном пути.

А Морис ничего не сказал про угрей, хотя те всю ночь мелькали в его горячечных снах.

Глава девятая

7 апреля 1978 года

Собаки пришли незадолго до полудня. Первой из-за деревьев показалась приземистая мускулистая сука неопределенной породы. Она выбежала на берег в нескольких футах от того места, где стояла Кэтрин. Девочка замерла. Собака резко остановилась, учуяв странных запах и заметив чужаков. Громко залаяла, описала небольшой круг и бросилась обратно в заросли.

Морис поднял голову. Все утро он лежал у входа в нору и лишь изредка что-то сердито бурчал. Кэтрин набрала высокого мягкого папоротника, расчистила место среди камней и устроила ему что-то вроде подстилки. Накрыла одеялом, чтобы чесунчики его не донимали, и принесла воды в пакете от печенья.

Томми она отвела к Морису, хотя тот отбивался и недовольно ворчал. Мать часто предостерегала их насчет собак. Даже собаки на поводке кусаются, говорила она. Даже ухоженные, даже те, что машут хвостиком, даже маленькие, обманчиво забавные на вид, – никаким собакам нельзя доверять. Как именно вести себя с собаками, мама никогда не уточняла. Лучше просто держаться от них подальше. И если уж колли с блестящей длинной шерстью в Гайд-парке может представлять опасность, что говорить об этой зверюге с пеной на брылях и запекшейся грязью на лапах?

Из леса вышли еще две псины. Все три сблизились, покружили, попринюхивались, еще раз покружили, еще раз обнюхали воздух и землю. Шерсть у них была коричневая в крапинку, головы квадратные, плечи крепкие, мускулистые. Кэтрин запуталась, какая из них появилась первой; они бегали кругами, подныривали друг под друга, петляли, переплетались и в итоге слились в одно существо. И это существо бросилось к детям и вдруг оказалось прямо перед ними. Три черных носа замелькали перед глазами; взметнулись шесть передних лап, чудище залаяло и обдало их зловонным дыханием с привкусом гнилого мяса. Сверкнули белые зубы в окружении глянцево-черных и розовых десен, как жемчужины в розовых и черных раковинах; их было слишком много, не сосчитать. Собачья слюна забрызгала ей щеку, но она побоялась поднять руку и вытереть ее.

– Не трожьте нас! Фу!

Звуки ее голоса, казалось, пуще прежнего распалили собак; те залаяли громче. Кэтрин ждала, когда ее укусят, приготовилась к неизбежному. Но двенадцатилапому чудищу, видимо, наскучили застывшие на месте дети; оно прижалось к земле и побрело к речке, снова превратившись в трех собак.

Кэтрин не заметила человека, который бесшумно вышел из зарослей. И даже когда обернулась и увидела его, решила, что он ненастоящий. Он выглядел совсем не так, как другие знакомые взрослые, и не был похож на ее родителей, учителей, лондонских соседей и даже бездомных, которых она видела на улице. Таких людей она никогда не встречала. На нем были черные шорты и выцветшая оранжевая олимпийка. Волосы на макушке пушились серо-белым облачком, но над ушами топорщились сотнями грязных ярко-рыжих веревочек, каждая толщиной с ее мизинец. Эти веревочки доходили ему почти до лопаток, перекручивались и плотной шторкой ниспадали на мускулистые плечи и грудь. Кажется, это называется дреды. Щеки и горло скрывались под седой бородой, которую он укоротил и подровнял под подбородком. Густые усы покрывали желтые пятна. Встревоженно нахмуренный лоб и нос побурели от грязи и загара.

– Вы кто такие, дети?

Кэтрин не знала, с чего начать.

– Ну?

– Мы попали в аварию.

Она указала на реку и автомобиль. Человек удивленно хмыкнул. Взглянул наверх, на утес, нахмурился еще больше и снова перевел взгляд на детей. Заметил сушившуюся на камнях одежду и надпись из камней на берегу.

– И давно вы здесь? – Его глаза были светло-голубыми.

– Со вчерашнего вечера, – ответила Кэтрин и напряглась, пытаясь вспомнить. – Нет, уже две ночи. Машина разбилась в темноте.

– А где ваши родители?

– Папа в машине.

Человек подошел к Морису. У него было ружье; он снял его с плеча вместе с запачканным рюкзаком. Присел на корточки и прижал ко лбу мальчика широкую ладонь.

– Давно у него жар?

– Со вчерашнего вечера.

Человек оставил рюкзак, но взял ружье и двинулся к реке. У воды остановился и положил ружье на камень. Он не стал перепрыгивать с камня на камень, а вошел в воду и направился прямо к машине. Если ему и было холодно, он не показывал виду. Волны едва замочили ему шорты, хотя вода доходила до бедер.

Кэтрин выбежала на берег. К тому времени мужчина уже успел обойти машину кругом и сейчас стоял у капота. Он ухватился за ось и пытался забраться наверх. Рядом с Кэтрин стояли три собаки и внимательно за ним наблюдали. Одна заскулила, когда он залез на машину и пополз вперед на коленях. Мужчина наклонился и заглянул в окно водителя; дреды упали ему на лицо.

У Кэтрин еще оставалась надежда. Сейчас он вернется и скажет, что папа просто сильно ранен. Поможет ему выбраться из машины, и скоро папа будет на берегу, в целости и сохранности.

Человек потихоньку полз на животе вперед; его голову Кэтрин больше не видела. Через некоторое время он потянулся и сел. Он держал что-то в кулаке.

Вскоре он вышел на берег, в ботинках хлюпала вода. В руках мужчина нес папин бумажник и часы. Он стал рыться в бумажнике и достал водительские права.

– Это ваш папа?

– Да.

– А мама сидела на пассажирском сиденье спереди?

– Да.

Человек посмотрел вниз по течению.

– Что с папой? – спросила Кэтрин.

– А что с ним? Он мертв.

Это было сказано таким спокойным голосом, будто «он спит» или «он скоро придет». Кэтрин коротко кивнула, уставилась в землю и начала всхлипывать.

– Вы что-нибудь ели, ребята?

У нее потекли сопли.

– Печенье, – плаксиво произнесла она.

Человек подошел к рюкзаку, лежавшему рядом с подстилкой Мориса, достал несколько полосок сушеного мяса и яблоко, которое порезал на кусочки охотничьим ножом, висевшим у него на поясе. Кэтрин принялась жевать, а человек тем временем осмотрел ногу Мориса. Когда он коснулся его лодыжки, Морис вскрикнул.

– Нога сломана, – сказал незнакомец. – Я могу наложить шину. Этого хватит до поры до времени. А ты? Ничего не сломала?

– У меня ребра болят.

Он присел на корточки.

– Где?

– Вот здесь, когда глубоко дышу.

Мужчина ткнул ее в бок толстым пальцем, и она судорожно вздохнула.

– Думаю, скорее всего, трещина. Само заживет, только придется подождать.

Он указал на Томми; тот безжизненным взглядом смотрел перед собой.

– Ударился головой, – пояснила Кэтрин.

Мужчина подошел к Томми; тот испугался и попятился.

– Черт, стой смирно.

Кэтрин встревоженно смотрела, как незнакомец взял Томми за подбородок. Тот принялся вырываться и мычать, но мужчина легко с ним справился. Не церемонясь с мальчиком, он ощупал пятно запекшейся крови в его волосах.

– Чтоб тебя! Не дергайся!

– Не мучьте его! – воскликнула Кэтрин.

Мужчина выпустил Томми; тот отошел в сторонку и вмиг забыл о своем негодовании.

– У него в голове вмятина с мячик для пинг-понга.

– После аварии он перестал говорить. А раньше болтал без умолку.

– Где вы живете?

– В Англии. В Лондоне. Мы сюда всего пару дней назад приехали.

– Сюда, на Запад?

– Нет, в эту страну. Сначала мы прилетели на самолете в Веллингтон. Там папа взял машину напрокат.

– У вас тут родичи?

– Что?

– Родственники. Кто-то знает, где вы, будет вас искать?

– Вряд ли. Папа должен выйти на новую работу, но только через две недели.

Незнакомец стоял перед ней, высокий и крепкий, как дерево. Кэтрин заметила, что он не обращает внимания на чесунчиков. Рядом кружили собаки, им, видимо, не терпелось скорее уйти.

– Собирайтесь. Берите одежду и все свои вещи.

– Вы отведете нас к дороге?

– Нет. Я вас к себе отведу. – Он указал в заросли.

– Куда?

– На свою ферму.

– Но дорога в той стороне.

Его глаза свирепо блеснули.

– Будешь со мной спорить?

– Нет.

Он кивнул на Томми.

– Братик пойдет за тобой, если ты пойдешь со мной?

– Не знаю. Наверное.

– Я не буду торопиться.

– А Морис?

– Придется его нести.

Мужчина переломил посох Мориса пополам, достал из рюкзака кусок веревки, разрезал на четыре части и изготовил шину. Зафиксировал ногу Мориса, не обращая внимания на его крики.

– Ему больно, – сказала Кэтрин.

– Что поделать. Завязать надо туго.

Закончив накладывать шину, он подошел и осмотрел разложенную на камнях одежду. Большую часть сложил в чемодан, но некоторые вещи убрал в свой рюкзак. Закрыл крышку чемодана, крепко затянул ремешки и забросил чемодан в лес.

– Зачем вы его выбросили? – возмутилась Кэтрин.

– Слишком тяжелый. Не донесем.

Он вышел на берег и стал пинать ногами надпись из камней. Кэтрин полдня корпела над этой надписью, а он разрушил ее за минуту.

– Теперь пойдем.

Он наклонился, легонько подхватил Мориса и закинул его на плечо. Тот застонал. Теперь он лежал на рюкзаке, свесив голову; прямая нога торчала вверх. Мужчина пристроил его поудобнее и двинулся к лесу.

– Пойдем, Томми. Иди сюда.

Томми пошел за ней. Кэтрин вздохнула с облегчением. Собаки замахали хвостами, обрадовавшись, что они двинулись в путь.

Странная это была процессия. Впереди шел незнакомец. Морис на плече раскачивался в такт его шагам. Облака закрыли небо, и раньше времени наступили сумерки; сквозь густую листву просачивался мелкий дождь. Они шли вдоль ручьев и троп, протоптанных оленями и кабанами.

Морис парил над землей в горячечном сне. Ему казалось, что он плывет. В бреду дреды незнакомца превратились в водоросли; Морис запутался в них и тонул. Напрасно он пытался распутаться. От незнакомца пахло сигаретным дымом, грязными носками и печеной фасолью; ко всему этому примешивался запах мокрой собаки.

Сломанная нога задела дерево, и Морис вскрикнул.

– Не кричи мне в ухо! – рявкнул незнакомец. Позже тот же голос велел «перестать скулить, как девчонка».

Кэтрин шагала сквозь папоротники мимо замшелых деревьев и тенистых просек, и все они казались одинаковыми. Она подгоняла Томми бодрящими словами и ласковой похвалой. Иногда путь им преграждали поваленные деревья или спутанные лианы, и тогда приходилось помогать брату обойти препятствие или неуклюже пролезть под деревом. Один раз незнакомец ушел так далеко вперед, что она потеряла его из виду. Крепко схватив Томми за руку, невзирая на его громкие протесты, она побежала вперед, крича мужчине, чтобы тот подождал.

– В следующий раз не отставай, – буркнул он, когда они наконец его нагнали.

Вскоре он остановился и разрешил им передохнуть. Кэтрин была рада. Он снял Мориса с плеч и уложил на землю. Задрал низ шортов и пустил мощную струю. Кэтрин отвернулась, но успела заметить пар, поднимавшийся над землей, и темную плоть. Звук льющейся мочи долго не затихал. Когда он наконец прекратился, она подняла голову. Одна из собак нюхала землю.

– Фу, – сказал мужчина и легонько пнул собаку ботинком. Вытер руку о шорты. – Если будем так тащиться, до темноты не успеем, – недовольно проговорил он и достал из рюкзака веревку. – Не шевелись, – велел он Томми.

– Что вы делаете? – испугалась Кэтрин.

– Не хочу ночевать в лесу.

Томми смотрел себе под ноги, а незнакомец тем временем обвязал веревкой его спину и грудь под мышками и ловко затянул сложный узел. Другой конец веревки просунул себе под ремень. Теперь их с Томми разделяла веревка примерно пять футов длиной.

– Я пойду медленно, но вы не отставайте, идет?

Он снова взвалил Мориса на плечи и двинулся в путь. Веревка натянулась; Томми заковылял вперед, но не прошел и трех шагов, как споткнулся и упал.

– Стойте! – вскрикнула Кэтрин.

Мужчина выругался. Томми лежал на земле и, кажется, ничего не понимал. К его щеке, как почтовая марка, прилип мокрый лист.

– Что застыла? Помоги брату. Еще раз упадет, и клянусь, я больше останавливаться не буду. Потащу его волоком до самой фермы.

Кэтрин заплакала.

– Давай же, Томми. Вставай.

Томми встал. Незнакомец зашагал вперед. Теперь для Кэтрин существовали лишь следующий шаг, Томми и натянутая веревка. Позже она будет злиться на себя, что не обращала внимания на дорогу. Она ничего не запомнила, лишь пару примет. Они проходили мимо утеса со светло-серыми прожилками в темной скальной породе. Потом лес неожиданно расступился, и они вышли к широкому руслу реки. Некоторое время шли вверх по течению через кусты, на которых висели черные сухие скрученные стручки. После этого, а может, и до, набрели на шумный водопад и напились, зачерпывая воду ладонями. Ей казалось, что все эти места возникали, лишь когда они в них попадали, и переставали существовать, стоило им двинуться дальше.

Нет, она никогда не смогла бы отыскать дорогу назад, ни за что на свете.

Глава десятая

5 февраля 2011 года

Утром в день похорон Мориса Сюзанна встала рано. Приняла душ и надела приготовленное заранее платье, висевшее на стуле у кровати. Она хоронила племянника уже во второй раз. Первые похороны состоялись в ноябре 1978 года. Хотя они назывались «мемориальной службой», это были самые настоящие похороны. Пришли сотни людей, в том числе школьные друзья Кэтрин, Мориса и малыша Томми. Трагедия всегда собирает толпы; в тот день яблоку было негде упасть.

Сегодня оба ее сына – Камерон и Тим – предложили заехать за ней на машине, но она предпочла пойти пешком. Церковь Святой Марии находилась всего в двадцати минутах от ее дома, и даже такая старуха, как она, еще могла доковылять туда сама. Она и ходила туда каждое воскресенье на утреннюю службу. Вызывала такси только в сильный дождь или снегопад. Друзья шутили, что Сюзанна, как почтальон – всегда умудряется прийти; ничто не может ее задержать.

На улице было холодно, хотя светило солнце. И людей было больше обычного. Соседка, с которой они всегда здоровались и обменивались кивками, взглянула на нее с явным любопытством, увидев ее разодетой. Толстый шотландец из лавки на углу стоял на пороге, когда она прошла мимо. Он подставил лицо солнышку.

– Доброе утро, милочка, – громко произнес он.

– Доброе утро.

Тим ждал ее у входа в церковь на Кеннингтон-Парк-роуд. Церковь Святой Марии в Ньюингтоне была небольшой и этим Сюзанне и нравилась. Сын проводил ее внутрь. Солнце проникало сквозь цветные витражи в южной стене. В конце прохода у алтаря стоял маленький гроб с останками Мориса. Сверху распорядитель поставил фотографию и положил букет белых лилий.

Учитывая обстоятельства, людей пришло не так уж мало. В первом ряду уже сидели родственники Сюзанны. Кроме них в церкви присутствовали еще около двадцати человек; они были в пальто и стояли по одиночке или парами. У дальней стены она заметила гробовщика с помощником. Гости рассредоточились по церкви, видимо, чтобы создать иллюзию толпы, а может, потому что были друг с другом незнакомы. Камерон объявил о похоронах в Интернете. Ему ответили несколько бывших одноклассников Мориса и обещали прийти. Шагая по проходу, Сюзанна их заметила: им всем было сорок с хвостиком, они сидели поодиночке и выглядели слегка удивленными оттого, как проходила их суббота.

Уильям сидел в третьем ряду. Ее бывший муж женился повторно, что было неудивительно, но его новая жена не пришла. В последний раз Сюзанна видела его на дне рождения Камерона. Она удовлетворенно отметила, что он хорошо выглядел. Мужчину, сидевшего с ним рядом, Сюзанна узнала не сразу; это был брат Джона, Артур. Они виделись пятнадцать лет назад, не меньше. Она смутно припоминала, что он вышел на пенсию, оставил должность университетского преподавателя и писал книгу – что-то про викингов; однажды он сказал ей, что это «важнейший труд». Артур похудел, возможно, намеренно, но скорее всего из-за болезни, как часто бывало в их возрасте. Он по-прежнему носил бороду, но та побелела и утратила прежнюю пышность. Волос на голове осталось мало: редкие длинные нити, зачесанные назад.

Кто-то должен сказать ему, что это выглядит нелепо. Побрился бы, и дело с концом.

Все повернулись к ней. Она почувствовала себя британской королевой на ковровой дорожке. Дэнни и Джордж сидели с матерью в первом ряду. Сюзанна улыбнулась, чтобы они не решили, будто она расстроена. Странно, это их первые похороны, а ведь они сироты.

У гроба она отпустила руку Тима. Она видела кости в похоронном бюро. Те лежали в гробу на шелке винного цвета. Мелкие кости отсутствовали: не было пальцев на руках и ногах. В полицейском отчете говорилось, что «останки частично растащили крысы и хищные птицы». Череп, слава богу, сохранился – растрескавшийся, покрытый пятнами и потеками воды, но все же целый. Без черепа похороны напоминали бы фарс. Также нашли крупные кости конечностей и бо льшую часть позвоночника. Морис стал человечком из палочек, каких рисуют дети.

Увидев кости, Сюзанна ощутила разочарование. Они выглядели как экспонат из Музея естественной истории, которому не тридцать, а тридцать тысяч лет.

– Мам, давай сядем, – сказал Тим.

Она подошла к первому ряду, где сидел Камерон с другом. Кам крепко ее обнял, а Бенуа торжественно расцеловал в обе щеки на французский манер.

– Как ты? – тихо спросил Кам.

– Странновато, но нормально.

– Хорошо.

Она села между двумя сыновьями. Нарастала и затихала органная музыка; вышел преподобный Гэдуолл в белом стихаре и епитрахили поверх черной сутаны. Он поприветствовал собравшихся и сделал пару замечаний. Когда все встали и запели «Останься со мной», Сюзанна поняла, что не может сосредоточиться, хотя сама выбрала этот гимн. Мысли метались с места на место и не желали успокаиваться.

Близкие подняли тревогу через три недели после отъезда Чемберленов. Сюзанна впервые заподозрила неладное, когда однажды вечером Уильяму позвонили. Он выслушал звонившего, слегка нахмурившись; он хмурился так всякий раз, когда случалось что-то непредвиденное, что-то, что могло вмешаться в спланированную траекторию его дня.

– Это тебя, – сказал он и передал ей трубку.

Она вытерла руки кухонным полотенцем.

– Кто это?

– Кто-то из Новой Зеландии. С работы Джона.

– Что-то случилось?

– Не говорят. Поговори с ними.

Звонивший был одним из руководителей головного офиса «Бритиш Петролеум» в Веллингтоне. Он сказал, что не хочет попусту ее тревожить и уверен, что ничего не случилось, но Джон не явился на работу в день, когда должен был приступить к своим обязанностям. В арендованном доме никто не брал трубку. Из офиса послали человека, и тот сказал: непохоже, что в дом заселились люди, хотя Чемберлены оставили там много чемоданов. Может, Сюзанне что-то известно?

– Простите. Я ничего не знаю.

– Точно? Любая информация пригодится.

– Нет, извините. С тех пор как мы попрощались за день до их отъезда, от них не было вестей. Я только знаю, что они улетели в Новую Зеландию с пересадкой в Сингапуре. Джулия говорила, что они хотели показать детям страну; вроде собирались в отпуск, перед тем как дети пойдут в новую школу.

– Ясно. А не знаете, куда они хотели поехать?

– Они не сказали. Кажется, они сами не знали. Просто собирались в путешествие.

– Может, еще что-нибудь вспомните? Что угодно, что могло бы помочь их найти.

– Нет. Простите, я совсем ничего не знаю.

– Ничего страшного. Как я уже сказал, уверен, с ними все в порядке. Скорее всего, Джон что-то напутал с датами. Мы разберемся.

Голос мужчины был бодрым и деловитым, но за его оптимизмом Сюзанна услышала сомнение. Официально пока все было в порядке. Никто не ошибся. Джона ни в чем не обвиняли. Мужчина дал ей свой рабочий номер и велел звонить за счет компании, если от Джона и Джулии будут новости. И сам обещал позвонить, как только Чемберлены объявятся.

Уильям тоже заверил ее, что все это – не более чем обычная путаница. Скорее всего, секретарша неверно записала дату, когда Джон должен был выйти на работу.

– Самое очевидное объяснение обычно оказывается правильным, – сказал он.

– Наверное, ты прав.

Прошло два дня, Сюзанне никто не звонил, и она успокоилась. Пару раз думала перезвонить руководителю Джона – его звали Таунсенд, – но не хотела показаться нервной и зря тревожить людей. Один раз уже подошла к телефону в прихожей с бумажкой в руках и собралась набрать номер Таунсенда, а потом вспомнила, что в Новой Зеландии разница во времени и днем звонить нет смысла. Новозеландцы работали, пока она спала.

На следующий день позвонили из новозеландской полиции. В этот раз к телефону подошла она. Полицейский представился старшим сержантом Гордоном Дэвисом из Крайстчерча. Семью Чемберленов официально объявили пропавшими без вести. На Западном побережье началась поисковая операция.

– На каком острове?

– На Южном [2]. Западное побережье – название региона. В последний раз семью вашей сестры видели в Фокс-Глейшир. Это маленький туристический городок. Они ужинали в ресторане. Официантка опознала их по фотографии.

– Может, они просто отдыхают? Сняли домик?

– Не исключено, но прошло очень много времени, и мы считаем, что это маловероятно.

– А что, по-вашему, случилось?

– Мы не исключаем никакие варианты.

– Но у вас должна быть гипотеза.

– Буду с вами честен, миссис Барнетт: скорее всего, ваша сестра с семьей попали в аварию. Потому и пропали.

В трубке раздалось слабое потрескивание.

– Ясно. Но тогда почему автомобиль до сих пор не нашли?

– Местность на Западном побережье скалистая. Миссис Барнетт, если бы вы видели своими глазами, вы бы поняли. Горы, реки, буш – то, что у вас зовется лесом. Береговая линия. Там есть места, где машина может съехать с дороги и угодить туда, где ее никто не найдет. Или найдет, но нескоро.

Повесив трубку, Сюзанна встала в прихожей, прижалась лбом к стене и закрыла глаза. В ушах до сих пор слышался слабый телефонный треск. Тогда она впервые представила Джулию с детьми в искореженной машине. Она еще ни разу не видела Западное побережье Южного острова, поэтому представила машину в чистом поле рядом с живой изгородью на фоне типичного английского пейзажа, что потом, по прошествии времени, казалось ей полной нелепицей.

Подготовка заняла три дня; она носилась на чистом адреналине. Взяла отпуск в небольшой юридической фирме, где работала секретаршей. Камерону тогда было шестнадцать, а Тиму – четырнадцать; она отправила их к матери Уильяма. Мальчики были, мягко говоря, не в восторге. «В шторм любая гавань хороша, – ответила она. – Даже гавань по имени Агнес». Они возражать не стали. Знали, что случилось, и видели, что она места себе не находила.

Ровно через два дня они с Уильямом сошли с самолета в Новой Зеландии. Артур взял отпуск в университете и присоединился к ним в Крайстчерче на следующий день. Исчезновение Чемберленов попало во все новости; об этом писали в газетах и кричали по телевидению. К моменту их прилета интерес поутих, но с их появлением всколыхнулся снова. Не прошло и нескольких часов с их приземления в Новой Зеландии, как у Уильяма состоялся долгий разговор с несколькими репортерами в лобби отеля. Хотя Джулия была родной сестрой Сюзанны, она предоставила мужу общение с прессой. Вечером она увидела его на телеэкране; вид у него был мрачный, залысины на лбу блестели в ярком свете прожекторов.

Все казалось нереальным. Вместо весны вдруг настала осень. Ее окружали люди, говорившие со странным акцентом; она ела когда придется и бродила по широким улицам, застроенным деревянными домами. Джетлаг усугублял положение. Она не думала, что разница во времени так сильно на нее повлияет; вставала в четыре утра и уже к обеду чувствовала себя без задних ног.

Полиция приписала им особого сотрудника «по связям с семьей пропавших». Крупный молодой человек со шрамом от операции по исправлению заячьей губы.

Он почти ничем не мог быть им полезен. Чемберлены провели одну ночь в своем новом доме – дорогом арендованном особняке в престижном пригороде Веллингтона. На следующий день Джон поехал в банк и обменял триста фунтов на новозеландские доллары. В тот же день арендовал машину – голубой седан «форд фермонт» последней модели.

Два дня спустя Чемберлены сели на паром из Веллингтона до Южного острова и высадились на берег в городке под названием Пиктон. Жилье не бронировали. Их вспомнил матрос с парома. У них спустилась шина, он помогал менять покрышку. В агентстве по прокату автомобилей в графе «предполагаемый маршрут» Джон написал «по окружности Южного острова». Только муж Джулии мог написать «по окружности» вместо «вокруг», подумала Сюзанна. Полицейские записали телеобращение и вышли на официантку из Фокс-Глейшира.

Сюзанна, Уильям и Артур сели в арендованный автомобиль и отправились из Крайстчерча в Хокитику, маленький городок на Западном побережье по другую сторону хребта, где располагался базовый лагерь поисковой группы. Городок стоял на берегу, но горы тоже были недалеко, как и у всех населенных пунктов Западного побережья. Горный хребет рассекал Южный остров пополам, как гребень – спину динозавра. Уильям пошутил, что на главной улице Хокитики можно выстрелить из пушки и ни в кого не попасть.

– И даже если попадешь, они скажут спасибо.

Сюзанна уже слышала эту шутку; он не только что ее придумал. Но ее муж был прав: городок напоминал декорацию к вестерну. Впрочем, ей нравилась окружавшая их суровая красота. Серые океанские волны решительно накатывали на галечный берег. Вдоль линии прилива валялся плавник. Местные вскоре узнали, кем были приезжие. Сюзанну останавливали на улице и угощали пирогами, печеньем и замороженным снетком в вощеной бумаге. Эту крошечную тонкую серебристую рыбку местные ловили сетью в устье реки.

Полицейские, кажется, не сомневались, что проводится операция по поиску останков. Уильям и Артур склонялись к тому же мнению. Считали, что машина Джона и Джулии потеряла управление, съехала с дороги и все находившиеся в ней погибли. Иначе о выживших давно бы стало что-то известно.

– Надо быть реалистами, – сказал ей Уильям в первый же вечер. Он раскладывал содержимое своего несессера на полочке в ванной мотеля. Сюзанна стояла в дверях.

– Но нельзя исключать, что они еще живы, – возразила она.

– Лучше исключить. Зачем надеяться напрасно?

Глава одиннадцатая

22 мая 1978 года

Машина притормозила, и Сюзанна выглянула в окно. Она сидела с пассажирской стороны; они находились где-то севернее крошечного городка Хааст и направлялись на юг, к перевалу. Остановились у очередного двухполосного моста. Даже на главной трассе тут часто попадались места, где машинам приходилось останавливаться и уступать дорогу. Около мостов стояли таблички с названиями рек. Некоторые названия были на языке маори – Паринга, Моераки, – но с такой же частотой встречались реки Купер и Салливан. А иногда река называлась и вовсе по-простонародному, например Мутнянка.

– Бухта Харрис, – прочла она. – Остановись.

Уильям съехал влево, встав на обочину двумя колесами, но мотор не заглушил. Сюзанна развернула на коленях карту. Это была подробная топографическая карта; она купила ее в магазине для охотников и рыболовов в Крайстчерче. Такими картами пользовались альпинисты и бывалые походники. Вся карта была исчеркана пометками красной шариковой ручкой. Она также записывала подробности их поиска в блокнот, лежавший на полу у нее под ногами.

– Кажется, мы тут уже искали, – заметил Уильям. – Пару недель назад, когда только приехали.

– Нет, – ответила Сюзанна. Как он пришел к такому выводу? Не удивительно: трасса, мосты, буш – местность выглядела очень однообразно.

– Ты уверена? Место кажется знакомым.

– Мы тут не останавливались. Я все записываю, – Сюзанна ткнула пальцем в карту; жест получился сердитым, а голос слишком агрессивным. Надо быть аккуратнее. Очередная ссора ни к чему не приведет. Она заводилась отчасти оттого, что было слишком жарко – задохнуться можно от жары. Уильяму нравилось, когда в машине «тепло», как он это называл.

Сюзанна на несколько дюймов опустила окно и впустила струю холодного воздуха. Эмоции накалились. До отъезда из Новой Зеландии оставался всего один день, а они ни на шаг не продвинулись в поисках Джулии и ее семьи. Завтра им еще затемно предстояло пуститься в обратный путь в Крайстчерч, а вечером сесть на стыковочный рейс до Лондона.

Позади нее сидел Артур и дышал медленно и натужно. Как обычно, от него воняло табачным дымом, которым пропиталась вся его одежда; запах дыма, наверное, въелся даже в кожу. Сюзанна не сомневалась, что трубка – выпендреж, театральный атрибут университетского преподавателя, как борода и шерстяные пиджаки, чьи карманы были набиты принадлежностями для курения трубки. Она глянула в зеркало заднего вида; Артур почесал горло, поросшее неряшливой черной щетиной.

– Где мы? – спросил он и наклонился вперед.

Уильям повернулся к нему вполоборота:

– Бухта Харрис.

– Ясно, – ответил Артур, будто это название что-то для него значило.

– Сюзанна говорит, мы тут еще не были.

– Не были.

– Ну да, конечно, если ты так считаешь. Надо выйти и осмотреться, но это в последний раз. Скоро стемнеет.

Осенний воздух был таким холодным, что у Сюзанны изо рта вырывались клубочки пара. Густой и вязкий воздух Западного побережья можно было дегустировать и оценивать на вкус, как друзья Уильяма оценивали вино. Воздух, океан, горы, деревья… Таких деревьев она в жизни не видела. В самолете она читала путеводитель по Новой Зеландии, где говорилось, что Западное побережье относится к субтропикам. Вспомнился ботанический сад Кью-Гарденз, ухоженные пальмы всевозможных сортов, тщательно подобранные по высоте, чтобы на них было приятно смотреть. В первый же час пребывания на Западном побережье она убедилась, что это была жалкая пародия на настоящий субтропический лес. Здешний лес был бескрайней непролазной чащей. Деревья, папоротники, лианы и мхи сплетались в густой лабиринт. Этот лес ее пугал.

Артур стоял у машины и теребил трубку. Уильям смотрел на воду с моста. Сюзанна подошла к нему. Вода в реке непрерывно шумела, будто рядом работал насос высокого давления.

– Что-нибудь видишь? – спросила она.

Он прижал ладонь к уху.

– Что?

– Видишь что-нибудь?

Уильям покачал головой. Она подошла к невысокому ограждению. Внизу тянулось узкое ущелье, по которому текла глубоководная река, испещренная валунами. Уильям потянулся к ней, но, видимо, передумал; его рука зависла в воздухе, и он ее опустил. Сюзанна притворилась, что не заметила, и указала вниз по течению.

– Что за этими камнями? Отсюда не видно.

– Там ничего нет.

– Хочу убедиться.

Переступая с камня на камень, она направилась к воде. Уильям что-то крикнул ей вслед, но она сделала вид, что не слышала. Она потеряла счет скалистым ущельям под мостами, в которые вглядывалась за последние пару недель, ожидая увидеть покореженные обломки голубого «форда». Уильям с Артуром придерживались мнения, что авария случилась у океана, и считали, что машину Чемберленов отнесло течением в открытое море, на глубину. На трассе, идущей над Тасмановым морем, действительно было много опасных поворотов, но вдоль края дороги там тянулось низкое красно-белое деревянное ограждение. И оно нигде не было сломано. Этого Уильям с Артуром объяснить не могли.

За рулем наверняка сидел Джон. По правде говоря, муж Джулии Сюзанне никогда не нравился. Избалованный богач, он не понимал своего счастья и не догадывался, что родился с серебряной ложкой во рту. Считал, что заслужил все сам. Когда они с Джулией поженились и он стал восходящей звездой в молодом руководстве нефтяной компании, он совсем перестал сомневаться в правильности своих мнений и безупречности вкуса. Разумеется, Сюзанна никогда ему ничего не говорила, но про себя считала, что Джон плохо влияет на Джулию. Ее сестра окончила художественный институт и специализировалась на портретной живописи. Успела провести две персональные выставки в Сохо, но всем пожертвовала ради семьи. Сюзанна не сомневалась, что Джон заставил ее сосредоточиться на доме и детях. Рядом с ним сестра становилась незаметной, какой-то прибитой. Вспоминая, как Джулия когда-то спорила о религии с их матерью на кухне, она не могла поверить, что это один и тот же человек. Та Джулия била тарелки и называла Иисуса протофашистом, в ярости выбегала из дому и три дня ночевала у подруги.

У самой воды камни почернели от брызг. На Сюзанне были старые кроссовки, резиновые подошвы стерлись и скользили. Она медленно пробиралась вперед, придерживаясь рукой за камень. Было холодно. Машину могло отнести течением очень далеко. Поток шумел, гулкое эхо отражалось от скал и многократно усиливалось; казалось, она двигалась сквозь этот шум. Надо пройти еще. Чтобы окончательно убедиться. Иначе какой смысл?

Они могли быть совсем близко, за поворотом.

– Где ты пропадала? – спросил Уильям. Он стоял у машины, сложив руки на груди.

– Спустилась ниже по течению.

– Тебя не было больше получаса. Уже темнеет.

– Так почему не пошел меня искать?

– Как раз собирался. Еще не хватало нам всем пропасть.

Артур смущенно мялся в сторонке. Мимо пронеслась машина; дети на заднем сиденье повернулись и уставились на людей, споривших на дороге в глуши.

– И долго ты еще собирался ждать? – спросила Сюзанна.

– Пойдем, пора ехать.

Они сели в машину.

– Я ничего не нашла, кстати.

– Кто бы сомневался.

Уильям резко развернулся. Они молча направились обратно в город. Путь предстоял долгий.

Тем вечером в мотеле Сюзанна аккуратно сложила и убрала карту. Она накопила целый ворох газетных заметок, полицейских отчетов и листовок с фотографиями пропавших Чемберленов, которые сама же и напечатала. И разумеется, у нее был блокнот с заметками.

– Последний вечер перед отъездом. Может, сходим в ресторан? Поужинаем? – спросил Уильям.

Он пытался быть вежливым. Сюзанна согласилась. Они спросили Артура, не хочет ли тот присоединиться, но он тактично отказался. Ресторан находился прямо в здании отеля. Они ужинали там раньше. Дешево и вкусно. Сюзанна заказала жареных снетков; Уильям захотел стейк. Они выпили бутылку совиньона с Южного острова. «Хорошее вино, даже странно», – сказал Уильям.

– Скорее бы вернуться домой, – он поставил бокал. – Тошнит уже от этой Новой Зеландии.

– Я соскучилась по мальчикам. Буду рада их увидеть.

Он потянулся через стол и взял ее за руку:

– Мы попытались. Это уже кое-что.

– Ну да. Наверное.

Сюзанна почти не проговорилась о своем плане, но вовремя спохватилась. Она знала, что, если скажет, начнется еще одна ссора, возможно, даже полноценный скандал. Она собиралась вернуться в Новую Зеландию. Для себя она все решила. Лучше приехать, когда в Южном полушарии наступит лето, возможно, уже в ноябре, если успеет подготовиться. В следующий раз она возьмет с собой не старые кроссовки, а нормальные походные ботинки. Захватит и другое необходимое снаряжение: легкий рюкзак, компас, бинокль. Вернувшись в Англию, она планировала первым делом навести справки о туристических клубах и курсах выживания в дикой природе. Возможно, даже присоединиться к добровольческому поисковому отряду, если ее возьмут. Она не знала, какие требования в таких организациях. Она научится всем необходимым навыкам; если понадобится, запишется в чертовы герлскауты. И в следующий раз уже не станет боязливо заглядывать за деревья на краю леса и таращиться на реку с моста.

Уильям, естественно, решит, что идея с возвращением в Новую Зеландию – глупость, и найдет сто причин возразить. Среди них, возможно, будут даже разумные.

Но Джулия и ее дети – ее семья. Она должна продолжать поиски. Это ее долг.

Уильям убрал руку.

– У тебя серьезный вид. О чем думаешь?

– Ни о чем. Буду скучать по этой жареной рыбке, в Англии такой нет.

Глава двенадцатая

Кэтрин подняла голову и прищурилась, осматривая раскинувшийся перед ней пейзаж. Незнакомец привел их в долину. К дереву была прибита табличка с надписью от руки: «Нарушитель, стой! Стрелять буду». Надпись была неаккуратная, с потеками краски. В высокой зеленой траве виднелись столбики; наверное, забор. Плоская равнина тянулась примерно на милю вперед, затуманиваясь зеленовато-голубым на горизонте. Тут и там росли высокие деревья, их было примерно пять или шесть штук. По обе стороны долины резко вздымались вверх лесистые холмы. Ни домов, ни дорог не было.

– Добро пожаловать в рай, – произнес человек.

Кэтрин не поняла, шутит он или нет. Может, долина так называется – Рай?

– Почти пришли, – добавил он. – Скоро стемнеет. Лучше поспешить.

Он повел их по илистой тропе мимо высоких стеблей льна и камышовых зарослей. Они миновали маленькое озерцо с черной водой, в которой отражались облака; на мелководье стояла птица с черными и голубыми перьями на длинных красных лапах. Она была величиной с курицу и доставала что-то из воды одной лапой, а потом клевала красным клювом. За болотом начиналась река, бегущая вдоль северного края долины. Кэтрин не знала, та ли это река, куда упала их машина. Она успела увидеть еще два глубоких прозрачных пруда; потом незнакомец свернул в высокую траву, и они прошли под одним из высоких деревьев. Голый ствол тянулся ввысь; первые ветки начинались высоко над землей. Чтобы обнять ствол, десять детей должны были встать вокруг дерева и сцепить руки.

Наконец они подошли к дому, окруженному забором из натянутой между столбиками тройной проволоки. В заборе имелась калитка. Кэтрин подошла к забору и снова прищурилась, чтобы лучше видеть. Дом с двух сторон опоясывала широкая веранда. Металлическая крыша проржавела и была залатана в нескольких местах; краска на стенах пузырилась и отслаивалась, отчего дом казался заброшенным. Сайдинг местами совсем сгнил, от него остались одни щепки. Серые бетонные ступени вели к входной двери, около которой стоял диван.

Незнакомец поднял щеколду и толкнул калитку, поддавшуюся с трудом. Три собаки восторженно бросились во двор, распугав кур и уток: те разбежались в стороны и захлопали крыльями. Мужчина выругался, собаки попятились и убежали. Он подошел к колоде для рубки дров и опустил Мориса на землю. Брат повалился на опилки и уставился перед собой мертвым взглядом, разинув рот. Человек размотал веревку и бросил на землю. Томми, кажется, не понимал, что его освободили. Так и стоял, уткнувшись в грудь подбородком, и часто и поверхностно дышал.

Мужчина повернулся к дому.

– Марта! – окликнул он и помолчал. – Мать, ты там?

На веранду вышла женщина в брюках и длинном шерстяном кардигане, закрывавшем ее широкие бедра и большую обвисшую грудь. Шерстяные носки гармошкой съехали на щиколотки. Волосы были коротко и неровно подстрижены и выкрашены в такой темный оттенок бордового, что Кэтрин сперва решила, что они черные.

– Кого это ты привел?

– Встретил в буше эту компашку. Ехали с родителями на машине, машина упала в ущелье и утонула в Каймате.

Женщина вгляделась в долину, откуда они пришли, будто рассчитывала увидеть других чужаков на своем лугу.

– Не-а, их родаки окочурились в аварии, – добавил незнакомец.

Кэтрин вспыхнула; глаза затуманились слезами.

– Они умерли, – проговорила она. – Мы разбились на машине.

Мужчина не обратил на нее внимания, но женщина посмотрела на нее.

– Мои братья ранены. Можете нам помочь?

– По порядку, детка. – Женщина взглянула на мужчину. – Когда это было?

– Они говорят, три ночи там переночевали.

– Три ночи?

– Угу.

– Он правду говорит, детка? Вы три ночи провели в буше?

– Да. Мы нашли нору.

Женщина поджала губы и снова вгляделась в долину. Сунув ноги в черные сапоги, медленно спустилась вниз. Кэтрин видела, что с ней что-то не так. Она шагала слишком осторожно, с каждым шагом морщилась и перемещала вес с ноги на ногу, будто ей было больно ступать. Когда она подошла, Кэтрин заметила, что костяшки ее пальцев распухли и покраснели, а некоторые пальцы скрючились. Их покрывали татуировки в виде некрасивых черных колец. На бледной обвисшей коже под горлом женщины виднелись черные линии и завитки – верх большой картинки. Кэтрин раньше никогда не видела татуированных женщин.

– Детка, как тебя зовут?

– Кэтрин.

– Здравствуй, Кэтрин. Я – Марта. Ты говоришь как образованная. Из Англии, что ли?

– Да. Мы живем в Лондоне. То есть… раньше жили. Мы приехали сюда недавно.

– В отпуск, да?

– Нет. У папы новая работа в Веллингтоне. Мы собирались здесь жить. То есть там.

Женщина понимающе кивнула, будто все знала о Хорнтон-стрит и папиной работе.

– А это братики твои?

– Да. Это Морис, он сломал ногу. А это Томми.

Томми замер ровно в том месте, где остановился, и смотрел в одну точку, раскрыв рот. С пояса свисала веревка.

– А с ним что не так?

– Головой ударился, когда мы разбились. Вы нам поможете?

Женщина громко хлопнула в ладоши и улыбнулась:

– Чего ждем? Пойдем-ка в дом, детки.

Мужчина молча подхватил Мориса и понес. Брат больше не сопротивлялся, что его таскают, как мешок с углем, и Кэтрин это не понравилось. Незнакомец остановился на пороге, сбросил ботинки и зашел в дом. Томми слепо плелся за ним, держась чуть в отдалении, будто думал, что их все еще соединяла веревка.

Марта всплеснула скрюченными руками.

– Заходи, девочка. Почти стемнело. Не волнуйся ты, все будет хорошо.

В конце концов Кэтрин успокоилась и зашла в дом. Пускай эти люди были не похожи на других взрослых, которых она встречала, они все-таки были взрослыми, а значит, знали, что делать. Главное, что их с Томми и Морисом нашли. Теперь они были в безопасности.

Через весь дом тянулся длинный узкий коридор. По обе стороны располагались комнаты. Вдоль стен хранилась разномастная мебель; комоды, стулья, столы громоздились друг на друга, и местами эти пирамиды доходили до самого потолка. Некоторые из них казались прочными, будто каменными. Другие пошатывались и выглядели так, будто могли рассыпаться от легчайшего дуновения ветерка.

Кэтрин шла за Мартой, лавируя в узком пространстве между мебельными пирамидами. Марта открыла первую дверь слева; та вела в большую комнату. В воздухе висел дым от открытого огня в камине и сигарет. Высокие эркерные окна выходили на веранду. Единственными источниками света были керосиновая лампа, несколько свечей и пламя в камине. Дубовый комод, стол, даже пол – все было завалено вещами, нигде не осталось ни дюйма свободного места.

– Сюда, – позвала Марта. – Клади его на диван.

Незнакомец уложил Мориса на черно-белое лоскутное покрывало из шкурок опоссума. Морис застонал. Женщина потрогала его лоб. Кэтрин снова обратила внимание, какие красные и опухшие у нее костяшки и как странно скрючены пальцы.

– У него жар.

Томми стоял на пороге и раскачивался из стороны в сторону. Он вздрогнул, когда женщина до него дотронулась.

– У этого тоже температура, но не такая высокая.

– Можете вызвать врача? – спросила Кэтрин.

– Не волнуйся, детка. Я лекарка, притом неплохая. Верно, Питерс?

Мужчина буркнул что-то в ответ, но Кэтрин не уловила, согласен он или нет. Ему было тесно в заваленной хламом комнате; он не находил себе места и явно хотел скорее отсюда убраться. Женщина подвела Томми к камину, где было лучше видно. Попробовала осмотреть его голову. Томми замычал и отдернулся.

– Вы можете кому-нибудь позвонить?

– Ты видела поблизости телефонные столбы или, может, провода? Мы в глухомани, детка.

– Я не знаю, что это значит.

– В глуши. У черта на куличках. Тут ни электричества нет, ни телефона. И сроду не было. Присмотри-ка за братьями. Я мигом.

Двое взрослых вышли из комнаты. Кэтрин подошла к окну и стала на них смотреть. Они стояли в сумраке у калитки. Говорила в основном Марта. Через некоторое время Питерс повернулся и зашагал в сторону, противоположную той, откуда они пришли.

Вернулась Марта. Томми лежал у камина и спал. Кэтрин нашла на столе кружку с теплой водой и пыталась напоить Мориса. На кружке было написано: «Лучшему в мире папе».

– Вот молодец, – сказала Марта, – у тебя все получается.

– Вы ему поможете?

– Давай глянем.

Марта взяла ножницы и разрезала штанины Мориса. Тот застонал и принялся мотать головой. Марта раздвинула разрезанную ткань, громко щелкнула языком и что-то пробормотала.

– Мистер Питерс сказал, что нога сломана.

– Мистер Питерс не отличит свой зад от пальца, а уж в медицине точно не смыслит ни черта. Это может быть перелом, а может быть просто разрыв связок. Нога так распухла, что точно не скажу. Но проблема в другом. В рану попала зараза.

– Он поправится?

– Я почищу рану. Потом попробуем сбить жар. Пойдем со мной.

Кэтрин пошла за Мартой и очутилась в большой теплой кухне в глубине дома. Вдоль стены тянулась столешница с раковиной, но кранов не было. Кэтрин оглядела шкафчики, полки и корзины под столом. Жар шел от дровяной печи, на которой булькала еда в кастрюлях. От мясного запаха у Кэтрин потекли слюнки, и ей пришлось несколько раз сглотнуть.

– Ты небось голодная. Хочешь кай?

– Кай? Я не знаю, что это.

– «Еда» на языке маори. Хочешь кушать? У нас много еды.

– Да, пожалуйста.

– Братик тоже может поесть, когда проснется.

Она поставила перед Кэтрин тарелку с густым рагу из крупно нарезанной моркови, картофеля и темного жилистого мяса. Кэтрин села есть, а Марта тем временем достала с полки несколько баночек. Полки занимали всю стену от пола до потолка и были сплошь заставлены баночками, наполненными разными листиками, веточками и сморщенными грибами. Этикеток на банках не было, но Марта явно знала, где что лежит. Она налила в кастрюлю воду из кувшина, поставила кастрюлю на плиту и побросала в нее разные снадобья из банок.

– Лекарство для твоего брата.

Кэтрин засомневалась.

– Врач дал бы ему то же самое?

Марта бросила на нее возмущенный взгляд.

– Мое лекарство лучше, чем у врачей, детка. Оно настоящее. Наши предки использовали это снадобье тысячелетиями.

– Вы имеете в виду маори?

– И они тоже.

– А вы не маори?

Марта хмыкнула.

– Я похожа на маори?

– Не знаю, – честно ответила Кэтрин.

– Нет. Мои предки были родом из Ирландии и Англии. Мать говорила, что и капля польской крови в нас есть. – Она указала на печку. – Не только маори разбираются в лекарственных травах.

Вскоре горький аромат снадобья перебил запах рагу. Марта дала отвару покипеть пару минут, а потом перелила жидкость в кружку через чайное ситечко. Пока та остывала, она размяла вареную кору пестиком и завернула горячую кашицу в серую муслиновую тряпицу.

Кэтрин пошла за ней в гостиную и стала смотреть, как Марта накладывает примочку. Она обвязала тряпицу вокруг лодыжки Мориса; тот стонал и выкручивался, бессвязно бормотал, но она крепко привязала компресс шпагатом.

– Сейчас вся зараза выйдет. Помоги мне его усадить.

Кэтрин придерживала Морису голову, а Марта тихонько вливала в него отвар глоток за глотком. Морис был весь горячий, грязные волосы лоснились. Марта разрешила ему лечь, лишь когда кружка опустела.

– Хорошо, – сказала она. – Теперь жар спадет.

– А что это?

– Секрет. – Она дважды постучала по носу пальцем, покрытым желтыми пятнами. А потом не сдержалась и выпалила: – Листья мануки [3]снимают жар; кауваи [4]и кавакава [5]борются с заразой. В буше есть все нужные лекарства, если знаешь, где искать.

Той ночью Кэтрин проснулась в темноте. Она лежала на полу у дивана, положив голову на вышитую подушку. Огонь в камине потух. Должно быть, она долго спала: от свечи остался маленький огарок, а та была с палец длиной. Кэтрин села.

– Морис, – тихо позвала она.

Он повернул к ней голову, и с его потрескавшихся губ сорвался хрип.

– Не волнуйся, детка. Ему не стало хуже. – В тенях у камина стояла Марта, а Томми свернулся калачиком на коврике у ее ног. – Я каждый час даю ему отвар и много воды, столько, сколько сможет выпить. Я сменила примочку.

– Спасибо.

– Ты спала как убитая. Как ребра?

– Все еще болят.

– Поболят еще, а потом перестанут, не волнуйся.

Женщина достала полено из кучки, подбросила в угли и разворошила огонь стальной кочергой. Взметнулось пламя; комнату залил яркий свет. Хозяйка дома сняла кардиган и осталась в майке. Кэтрин постаралась не таращиться на ее татуировки.

Марта кивнула на Томми.

– Подождала, пока он отключится, и намазала ему голову обеззараживающей мазью.

– Он поправится?

Женщина поддела бретельки лифчика, врезавшиеся в ее мягкие рыхлые плечи.

– Думаю, да. Пить хочешь?

– Да. Пожалуйста.

Женщина налила ей воды из пластикового контейнера на столе.

– Держи.

– Большое спасибо.

– У тебя хорошие манеры. Мне это нравится.

– Спасибо.

Вблизи Кэтрин смогла разглядеть ее татуировки. Их набила неумелая рука; беспорядочное нагромождение рисунков. Увядший цветок, крадущийся ангел с мечом. Череп с оплывшей свечой на макушке, рядом – кролик, а может, лиса. На кости, тянущейся от левого плеча к горлу, сидела пчела. Но внимание Кэтрин привлекло ее правое плечо. На нем сидел большой паук, густо обведенный черным. Его голова, толстое тельце и верхние части лапок были окрашены в оранжевый цвет, хотя в свете пламени Кэтрин могла и ошибиться. Паук полз по паутине, растянувшейся на пышной груди Марты, где и без того было полно татуировок. Кэтрин не понимала, зачем кому-то рисовать на себе такие страшные картинки.

– Мои родители тоже умерли, когда я была маленькой, – сказала Марта. – До сих пор помню, как тогда горевала.

Кэтрин кивнула.

– Я почти их забыла, – добавила женщина.

– В машине была еще моя сестренка.

– Когда вы разбились?

– Да. Она была совсем маленькая. Грудная.

– Я этого не знала. Питерс не говорил.

Марта вытянула руку и погладила волосы Кэтрин скрюченными пальцами. Ей хотелось отодвинуться, но она понимала, что это невежливо. Она закрыла глаза и попыталась представить, что это мама гладит ее по волосам. Правда, мама никогда так не делала. Только иногда перед сном она расчесывала ей волосы черепаховым гребнем.

– А кто заботился о вас, когда ваши родители умерли? – спросила Кэтрин, открыв глаза.

– Моя старая бабушка, но скоро она совсем заболела. Мне тогда было десять лет. А тебе сколько?

– Двенадцать.

– Почти как было мне. После бабушки я отправилась по приемным семьям. Несладко мне пришлось. – Она поморщилась, будто съела кислятину. – Некоторые приемные родители были настоящими мерзавцами. – Она стала гладить ее чаще, но вскоре резко прекратила. – Потом я выросла и смогла жить одна.

– А дети у вас есть?

– Две дочки. Я их рано родила, они уже взрослые. На севере живут. Мы совсем не видимся.

Кэтрин не хотела, чтобы ее снова начали гладить, поэтому встала и подошла к Томми. Тот крепко спал. На волосах блестела липкая мазь.

– Он правда поправится?

Марта пожала плечами, и в свете пламени Кэтрин почудилось, что паук на плече зашевелился и задергал лапками.

– Трудно сказать.

– А завтра можно вызвать врача?

Марта нахмурилась.

– Я же сказала: от нас до врача слишком далеко. И чем я хуже врача? Думаешь, я свое дело не знаю?

– Я не это имела в виду.

– Думаешь, я тупая?

– Нет, я так не думаю. Простите.

Марта подошла к двери.

– Хочешь, чтобы я помогала братьям, или нет?

– Хочу.

– Потому что если не хочешь…

– Хочу. Простите, пожалуйста.

Но настроение странной женщины было безвозвратно испорчено. Марта вышла из комнаты. Кэтрин слышала, как она открывает и закрывает шкафы, гремит кастрюлями и громко топает по дощатому полу. Кэтрин собиралась спросить, далеко ли до ближайшего города и скоро ли кто-нибудь пойдет туда и позовет на помощь? Если Марта останется присматривать за ее братьями, может быть, тот человек, Питерс, сходит за врачом? Хлопнула дверь. Кэтрин смекнула, что не время приставать с расспросами, и отложила их до завтра.

Часть вторая

Глава тринадцатая

Начало лета, 1981 год

Малыш проснулся и заагукал в ухо Кейт. Та шла по тропинке, вьющейся среди деревьев на дальнем берегу реки. Малыш сидел в перевязи из ткани, окрашенной ягодным соком; она повязала ее крест-накрест на груди и затянула на талии. Ручки малыша Кейт припеленала к бочкам. Если бы оставила их свободными, он стал бы тянуть ее за волосы или выкручивать ухо. Даже когда она говорила с ним сердитым голосом – хотя по-настоящему сердиться у нее никогда не получалось, – он никогда не слушался и рано или поздно начинал нещадно дергать ее за волосы или засовывать палец ей в рот.

В деревьях у Царской заводи гудели цикады. Кейт размотала малыша и положила его на землю в тени. Он вытянул ручки, потянулся к ее лицу, а она стала играть пальчиками и насмешила его. Личико у него было круглое, на щеках ямочки, а ручки толстенькие, в перевязочках. Марта сказала, что скоро он начнет ползать, и «тогда на него управы не будет, с радостью будешь вспоминать, когда он был маленький».

– Жди здесь, – промолвила Кейт поверх стрекота цикад. – У меня важные дела.

Ее алтарь располагался выше уровня воды и достаточно далеко от реки, чтобы не смыло весенним паводком. Она соорудила его из большого плоского камня, водрузив камень на два росших из земли каменных столпа. Под этой аркой стояла маленькая бронзовая чаша, свеча, закоптившая камень над ней, и глиняная статуэтка.

По всей долине она соорудила пять таких алтарей, все примерно одинаковые. Каждый охраняла статуэтка. Глиняный страж был и у каждого из семи гигантских агатисов [6], хотя алтари стояли лишь возле двух. Она сделала несколько десятков статуэток из глины, которую добывала на берегу реки в верхней части долины, возле сгоревшего дерева. Но не всякой статуэтке доводилось стать стражем. Остальные она разбивала. Она сама не знала, почему одна статуэтка удостаивалась чести охранять алтарь, а другая нет. Некоторые просто казались более живыми.

Она убрала остатки последнего приношения и зажгла свечу. Поймала цикаду – на это у нее ушло меньше минуты. Та учуяла ее лишь в последний момент. А через секунду ее радужные крылышки забились в сомкнутых ладонях. Кейт это ничуть не смущало. Цикады не кусались и не жалили. Она стиснула ладони и почувствовала, как хрустнуло тельце насекомого. Аккуратно их раскрыла и увидела, как цикада медленно бьется на боку.

Кейт умела ловить всяких насекомых: цикад, сверчков, диких пчел, даже гигантских уэта[7]с твердым панцирем, которые водились под гниющими бревнами, хотя уэта кусались, и кусались сильно, а их лапки могли оцарапать. Ловила она и бабочек, и бесцветных мотыльков, если ничего лучше не находилось. Годились даже блестящие зеленые мясные мухи, хотя поймать их было не так-то просто. Иногда в мышеловках в доме попадалась все еще живая мышь, и тогда она клала ее в карман и относила к ближайшему алтарю. Но ловить насекомых было проще.

Она достала из кармана кусочек белого хлопка. Обвязала вокруг тельца цикады. Завязывать надо было в том месте, где соединялись две половинки туловища насекомого, но не затягивать слишком крепко, иначе туловище переломилось бы надвое. А если бы она перевязала лапку, та бы отломилась. Когда это случалось, даже полураздавленное насекомое умудрялось выбраться из чаши, а на земле от него не было никакого толку.

Занимаясь своим делом, Кейт никогда не выпускала из поля зрения малыша. Даже если не смотрела на него, слушала его воркованье. Она знала, что, вернувшись к нему, обнаружит его подбородок перепачканным землей. Марта говорила, что есть землю полезно для кишечника. А еще считала, что так он прирастет к долине. Считала, что это хорошо.

Кейт отнесла цикаду к алтарю и положила в чашу, затем привязала край ленты к укрепленной в чаше палочке. Ей показалось, что цикада умерла, и она потыкала ее пальцем. Та непокорно забилась. Склонив голову, она громко перечислила имена всех людей, кого желала уберечь. Сильнее всего она боялась за Томми, поэтому его имя назвала дважды. Бедняга Томми. Однажды утром прошлой зимой она нашла его на сеновале; его лихорадило, он почти задыхался от лающего кашля. Она отнесла его в дом и уложила в свою кровать. Томми не любил находиться в доме, но слишком ослаб и убежать не мог. Она заставила его выпить теплый отвар из листьев кумараху [8]– те хорошо прочищали легкие. Напоила бульоном из курицы и лука; он выпил, сколько смог. Кашель утих только через неделю. Однажды Кейт вернулась в свою комнату и увидела, что он снова сбежал из дома.

Она назвала имена Мориса и Марты. Упомянула даже Питерса. Решив, что последнее из произнесенных имен вспомнится первым, добавила имя малыша. Она не хотела, чтобы духи пришли за ними, но больше всего боялась за малыша. Он только начал жить. Пусть лучше заберут ее, чем сына. Чтобы завершить сделку, она спела короткий отрывок из песни.

Теперь можно было расслабиться. Она отнесла малыша на берег, положила на траву и разделась. Малыш смотрел, как она заходит в реку и взбирается по нерукотворным каменным ступенькам на небольшой уступ над самым глубоким местом. Вода внизу была прозрачной. Течение перекатывало камушки на дне. Она приготовилась прыгнуть и вдруг услышала зимородка. Стала высматривать его и наконец увидела; он сидел на ветке в тени на дальнем берегу. Бирюзовое пятнышко на фоне зеленых листьев; белый пасторский воротник. Она долго на него смотрела; оба не двигались. Даже малыш, которому несвойственно было замирать, тихо лежал на берегу. Ветер стих. Листья безжизненно повисли на жаре. Ей пришло в голову, что весь мир ждет птицу. Возможно, без ее согласия мир никогда больше не пошевелится и замрет навсегда.

Птица – ключ. Ключ должен повернуться.

Не успела эта мысль уложиться в ее голове, как зимородок исчез. Сверкнул на солнце вспышкой голубого газового пламени. Раздался тихий всплеск, почти неслышный за протяжным гулом цикад и журчанием быстрины. Через миг цветная вспышка – птица – метнулась на прежнее место на ветке; в клюве трепыхалась рыбешка.

– Видишь? – крикнула она малышу и указала на птицу.

Зимородки нечасто заглядывали в долину. Увидеть зимородка – хорошая примета. А охотящегося зимородка, поймавшего рыбешку, – того лучше. Она решила, что появление зимородка сулит удачу в грядущие дни.

– Эй, ты смотришь? – спросила она.

Личико малыша повернулось к ней.

– Раз, два, три!

Она оттолкнулась и прыгнула как можно дальше, чтобы не задеть скалы. Нырнула солдатиком и погрузилась в кокон серебристых пузырьков. Вынырнула, отплевываясь от ледяной воды и смеясь. Кожа покрылась мурашками. Вода в реке оставалась холодной даже летом. Кейт поплыла к берегу, держа голову над водой и загребая руками и ногами, как Бесс и прочие собаки.

Нащупав галечное дно, легла на живот и поползла вперед, как аллигатор; над водой остались лишь глаза. Подождала, пока малыш отвернется, выскочила из воды и подхватила его, притворившись, что хочет съесть. Его глазки округлились, а потом он засмеялся. Ее холодная мокрая кожа на миг сбила его с толку. Кейт села на солнцепеке, взяла его на руки, и он начал выкручиваться, но она приложила его к груди и почувствовала, как он пьет, добывая молоко откуда-то из глубин.

Глава четырнадцатая

Вторая неделя апреля, 1978 год

У Марты не было градусника, и они не знали, высоко ли поднималась температура у Мориса в те первые дни в долине. Марта выхаживала его днем и ночью, но ни разу не высказала недовольства. Поила его отварами, меняла промокшие простыни на свежие, протирала мокрой тряпицей его птичьи ребрышки. Вытирала лужицу пота вокруг пупка. Регулярно меняла примочку на ноге.

На вторую ночь Морис перестал глотать. Марта нашла в шкафу на кухне большой пластиковый шприц с присоединенной к нему резиновой грушей. Объяснила Кэтрин, что из таких шприцев кормили осиротевших ягнят. Кэтрин с тревогой смотрела, как Марта просунула кончик шприца между щекой и зубами Мориса и массировала ему горло, пока он не сглотнул.

– Вот что ты расселась? Лучше бы по дому помогла, – сказала Марта на следующее утро. – Дел невпроворот.

Кэтрин решила, что Марта поручит ей присмотр за братом, но та научила ее кормить поросят объедками и поить их молоком. Показала, как собирать яйца в курятнике. Кэтрин удивилась, узнав, что утки тоже несут яйца, причем съедобные, только прячут их в кустах подальше от двора, поэтому яйца надо было искать. Потом ей поручили стирку. Одежду и постельное стирали в сарае за домом. Марта кипятила все в котле, похожем на большой металлический шлем, а потом пропускала сквозь гладильный пресс [9], который надо было вращать вручную.

Но больше всего Кэтрин боялась рубить дрова. Дровами топили камин в гостиной и кухонную печку, где огонь горел почти всегда. В дровяном сарае было полно крупных сухих бревен. Топор был тяжелый, и Питерс натачивал его очень остро. Чтобы сильно ударить по бревну и расколоть его на кусочки, Кэтрин приходилось очень постараться. Иногда полено заваливалось набок, и она придерживала его левой рукой, а в правой держала топор. Руку можно было убрать лишь в последний момент.

Больше всего времени занимала готовка. Каждый день примерно за час до темноты приходил Питерс, оставлял ботинки на веранде, и они садились ужинать вместе. Он привык, что к его приходу ужин ждал на столе. Овощи росли в огороде; их приходилось собирать или выкапывать, тщательно промывать от земли, а в доме не было кранов. Воду носили ведрами из дождевой бочки, а когда вода в бочке кончалась, ходили на реку. Вскоре Кэтрин узнала, что «картошка сама себя не почистит». Картофельное пюре тоже само себя не сделает. В кладовке хранились кукурузные початки – их надо было чистить. Хлеб пекли из муки. Забитые куры были все в перьях, их приходилось ощипывать. Дела находились всегда. С утра до вечера Кэтрин была чем-то занята.

Поначалу Марта пугала Кэтрин, и дело было не только в ее татуировках. Она никогда не умолкала и, кажется, совсем не нуждалась в собеседнике. Могла говорить с Кэтрин, с Морисом, лежавшим в лихорадке без сознания, а если оставалась одна, продолжала бурчать себе под нос. Еще она напевала обрывки разных незнакомых песен.

Пока Морис болел, Марта спала в кресле в гостиной, а Кэтрин – на полу, на матрасе, набитом пухом хлопкового дерева. Даже во сне Марта никогда не затихала. Она, как и сам старый фермерский дом, скрипела, стонала и вздыхала. Всхрапывая, просыпалась, вставала, подкладывала свежее полено в огонь и ворошила пламя кочергой. Бесконечно бродила между гостиной и кухней, где на плите всегда грелся чай, булькал отвар или тушилось мясо. Даже когда Марта садилась на стул или в кресло, она не сидела тихо. Вязала свитера, шарфы и перчатки, держа вязальные спицы в скрюченных пальцах.

А еще Марта вечно шутила обо всяких ужасах: о том, как можно отрубить себе пальцы топором, перерезать горло кухонным ножом, попасть под копыта лошади и угодить в костер. Она хохотала и рассказывала, как курица после того, как ей отрубят голову, продолжает носиться по двору, и кровь хлещет из обрубленной шеи.

Всякая жуть и напасти лишь забавляли Марту. Как-то раз она пошутила, что, если Питерс не раздобудет мяса к ужину, придется раскормить на убой одного из братьев Кэтрин.

Марта постоянно вворачивала «туалетные словечки» – отец Кэтрин называл так плохие слова. Дерьмо, говно, задница, жопа, лохматка, хрен, хер – чаще всего «хер собачий», что могло относиться как к Питерсу, так и к сломанному консервному ножу. Поначалу Кэтрин вздрагивала и пятилась, будто Мартины слова причиняли ей физическую боль. Лишь позже она догадалась, что Марта не вкладывала никакого смысла в эти ругательства и могла назвать «сукиной дочерью» подтекавшую трубу, «паршивой прошмандовкой» – курицу, плохо несущую яйца, а «гребаным адом» – все что угодно, и плохое, и хорошее. Эти слова были лишь украшением, как татуировки на ее теле.

На четвертое утро в дом влетела птица, заметалась и защебетала в гостиной. Кэтрин не испугалась, она любила птиц. Но Марта увидела птицу и заголосила. Кэтрин быстро распахнула окна, и птица вылетела на улицу. Марта была безутешна.

– Это же голубь, голубь! – причитала она. – Голубь в доме – к скорой смерти.

Кэтрин испуганно покосилась на Мориса.

– Он улетел. Я закрыла окна.

Марта взглянула вверх, на потолок, будто птица могла по волшебству вернуться.

– Ладно. Будем надеяться, ничего плохого не случится.

Кэтрин не только помогала ухаживать за Морисом и работала на ферме, но и присматривала за Томми. По ночам братик возвращался в дом, его притягивали свет и тепло. Он спал на полу у камина в гнезде из одеял. Но днем он предпочитал быть на улице. Чаще всего Кэтрин находила его за домом возле дождевой бочки; он стоял, разинув рот, и смотрел на воду. Если он терялся, она первым делом искала его там. Когда пыталась оттащить, он мычал и отбивался. Лицо искажала уродливая гримаса, и у Кэтрин слезы на глаза наворачивались. Проще было его не трогать.

Только на третий день Марте удалось пристально рассмотреть рану Томми при дневном освещении. Она раздвинула его грязные волосы и присвистнула сквозь широкую щель между передними зубами.

– Что там?

– Ничего себе он шмякнулся.

– Он ударился, когда машина упала с утеса.

– Скорее, когда та приземлилась.

Кэтрин пропустила черный юмор мимо ушей.

– Но он поправится?

Марта не хотела огорчать девочку и сообщать, что ее братец разбился, как Шалтай-Болтай, и его уже не собрать. Мальчик отдернулся, и прежде чем убрать руку, Марта почувствовала, как кость под тонкой кожей сместилась, а палец уткнулся во что-то мягкое, как губка.

– Не волнуйся, детка. Думаю, с ним все будет в порядке.

Утром пятого дня у Мориса спала температура.

Припухлость на ноге не сошла, но кожа уже не была ядовито-красной. Он стал спокойнее спать. Примета с голубем не подтвердилась.

Марта разбудила Кэтрин, как только рассвело. Протянула ей мальчишеские брюки и старый свитер, пропахший сигаретным дымом. Кэтрин надела его; он свисал ей ниже колен.

– Слишком велик.

– Зато не замерзнешь. Пойдем, детка.

– Куда?

– Увидишь.

Кэтрин покосилась на спавшего на диване Мориса.

– Все с ним будет хорошо, – сказала Марта.

Долину укрывали тени, и было холодно, хотя траву не подморозило. Бледно-голубое небо сверкало, и Кэтрин прищурилась. Марта встала на веранде и скрутила самокрутку из табака, который достала из лежавшего в кармане кожаного кисета. Она облизнула край папиросной бумаги.

– Надень вот эти резиновые сапоги. Должны быть впору.

Кэтрин повиновалась, но сапоги оказались велики, и пятки в них болтались, хотя Марта дала толстые шерстяные носки. Она сунула ей в руки металлическое ведро.

– Держи. Пригодится.

– Зачем?

Марта зажгла сигарету спичкой.

– Увидишь.

Она спустилась с крыльца и вышла за калитку. За ней тянулась полоска дыма. Вскоре штанины Кэтрин выше сапог промокли от травы. Они прошли мимо кладбища. Увидев могилы, Кэтрин занервничала. Полдесятка деревянных столбиков торчали из земли в чистом поле; в высокой траве их было почти не заметно. Дождь и лишайники почти стерли вырезанные на дереве имена.

– Тут лежат ваши родственники?

– Нет. Прежние хозяева этого места.

Вскоре они очутились на лугу, где паслись две коровы. Животные подняли головы и посмотрели на них. Кэтрин опасливо взглянула на коров и следом за Мартой перелезла через забор. Лепешки влажного зеленого навоза дымились на холоде. Марта указала на трехногую табуретку у забора.

– Держи.

Они подошли к коровам. Кэтрин боялась подходить близко.

– Темненькая на сносях, – сказала Марта. – Знаешь, что это значит?

– У нее будет маленький, – ответила Кэтрин и продемонстрировала свои знания, добавив: – Теленок.

– А знаешь, как он туда попал?

Кэтрин покраснела.

– Ха!

Марта загоготала, закашлялась и согнулась пополам. Когда приступ прошел, сплюнула в траву. Вытерла нос рукавом и еще раз затянулась.

– Ты же раньше коров не доила?

– Нет.

– Ничего сложного, надо только приноровиться. Я покажу. Давай табуретку.

Забрав у нее табуретку, Марта взгромоздилась на нее и поставила ведро под брюхо коровы. Ее распухшие пальцы обхватили вымя.

– Ближе подойди. Издалека корову не подоишь.

Кэтрин опасливо подошла.

– Господи, да не укусит она. Теперь смотри. Держишься здесь, вверху. Видишь?

– Да.

– Держать надо крепко, но больно не сжимать, иначе старая сука тебя лягнет.

Кэтрин нервно покосилась на костлявые коровьи ноги и заостренные копыта.

– Смотришь?

– Да.

– Тяни. Вот так.

Длинная молочная струйка задребезжала о стенки ведра.

– Видишь?

– Да.

– Белое золото. Молоко очень полезно. Такая худышка, как ты, мигом на молоке раздобреет. – Белая струя снова хлынула в ведро. – Видишь, что я делаю?

– Вижу.

– Теперь сама попробуй.

– Что вы, у меня не получится.

– Получится. Давай.

Кэтрин неохотно поменялась с Мартой местами. Села, почти коснувшись лбом коровьего бока, мерно вздымавшегося с каждым вдохом. Внутри коровы слышались странные звуки; запах животного ударил в нос и в рот.

Кэтрин боязливо потянулась и взялась за вымя. То было одновременно твердым и мягким. Корова пошевелилась, и Кэтрин убрала руку.

– Пробуй, – сказала Марта, – но помни, весь день мы тут торчать не можем.

В первый раз получилось добыть лишь несколько капель молока. Те уныло плюхнулись в ведро. Она чувствовала на себе взгляд Марты. Сжав сильнее, потянула вниз, как та показывала. Хлынул мощный поток.

– Получилось!

Марта просияла и похлопала Кэтрин по плечу.

– Молодец. Продолжай, там еще много осталось.

Молоко полилось прерывистой струйкой. Когда Марта велела ей прекратить, у нее разболелась рука.

– Неплохо для первого раза.

Кэтрин гордо несла назад наполовину полное ведро, стараясь не расплескать драгоценное молоко. Дома Марта отвела ее на кухню и показала, как разлить молоко по бутылкам с помощью воронки.

– Часть выпьем, а из остального сделаем масло и сыр. Что останется, отнесешь поросятам.

Вечером Марта снова повела ее доить корову. В этот раз Кэтрин надоила больше, а времени потратила меньше. Утром они снова вернулись к загону. Кэтрин освоилась и уже не боялась прижиматься лбом к коровьему боку. Мерное дыхание животного ласково убаюкивало. Марта заглянула в ведро.

– Да у тебя талант.

Кэтрин улыбнулась.

– Спасибо.

– Теперь это будет твоя работа.

– Каждый день?

– Два раза, утром и вечером. Я присматриваю за твоими братьями, так почему бы тебе не помочь?

– И верно, – ответила Кэтрин совершенно искренне.

Глава пятнадцатая

Третья неделя апреля, 1978 год

– Господи, вы только посмотрите на него, – услышала она голос Питерса. – Кретин никчемный. Кэтрин поставила ведро на траву возле дома. Она набирала воду из дождевой бочки. Питерс и Марта сидели на веранде и ее не видели. Питерс пришел на ужин – он почти каждый вечер заходил, – но за стол еще не садились. После ужина взрослые обычно пили, курили, играли в карты, шашки или нарды у огня в гостиной. Кэтрин тоже училась играть.

– У него после аварии мозги всмятку, – раздался голос Марты.

– Точнее и не скажешь.

Кэтрин оставила ведро и подкралась к углу дома. Питерс с Мартой говорили о Томми. Они стояли на веранде и наблюдали за ним в саду. Брат торчал там весь день: таращился на листья тополя, желто-оранжевым ворохом лежавшие у стены сарая. В долину пришел ветер с гор; листья в куче подрагивали и шевелились. Иногда сильным порывом ветра их подбрасывало вверх; они закручивались воронкой у стены сарая, взлетая почти до крыши, а потом опускались обратно в кучу.

– На что он там таращится? – спросил Питерс.

– Я откуда знаю. Ни на что.

– Утром хотел попросить его принести дров, всего лишь щепы на растопку. Он даже не понял, чего от него хотят, потом я притронулся к нему, а он как замечется.

– С ним что-то не так.

– Будь он собакой, я бы его пристрелил.

Кэтрин похолодела. Томми не нравился Питерсу. Тот не любил все сломанное. Братик теперь стал как младенец. Даже ходил в штаны, по-маленькому и по-большому. Вчера надул лужу в коридоре. Питер раскричался и стал грозиться его прогнать. В обязанности Кэтрин входило водить Томми в уличный туалет; Марта называла его «сортиром», «нужником», а иногда и «сральником». Кэтрин приходилось угадывать, когда брат хочет в туалет; единственной подсказкой был момент, когда он начинал теребить пуговицу на брюках. Когда он не успевал сходить вовремя, ей приходилось его переодевать.

– Отвратительно, – вот что сказал Питерс в первый вечер – единственный раз, когда Томми ел со всеми за столом. На следующий день его посадили ужинать у камина, но Питерс все равно взбесился. Теперь Кэтрин выносила брату еду на металлическом блюдечке на веранду. Собак приходилось привязывать или выгонять за калитку, иначе они воровали еду с тарелки, всё до последнего кусочка, а на десерт вылизывали Томми лицо.

– Пуля ему поможет, – хмыкнул Питерс.

Марта рассмеялась, будто он сказал что-то смешное.

– Ладно тебе, бедолага никому не мешает, – ласково проговорила она.

Питерс заворчал.

Кэтрин вышла из-за угла с ведром. Питерс стоял, повернувшись в сторону сада. Он курил одну из своих самокруток, которая пахла грязными носками. Его любимая собака, Бесс, лежала у ног. Марта сидела на диване на крыльце и растирала опухшие костяшки большим пальцем другой руки. Схватив палец, потянула, щелкнув суставами.

– Поставила картошку, детка?

– Да.

– Тогда заканчивай с другими делами.

Кэтрин чувствовала их взгляды на спине, когда поднималась по ступеням и шла к двери. Уже заходя в дом, услышала, как Питерс процедил: «Никчемные дети». Оглянувшись, увидела, что он по-прежнему смотрит в сад. Не отрываясь от созерцания сада, он наклонился и почесал Бесс за ухом. Стук собачьего хвоста по деревянному полу был слышен даже в доме.

Вечером Кэтрин вышла на крыльцо и встала на верхней ступени. В окне за спиной горела свеча. Она подождала, пока глаза привыкнут к темноте. Питерс и Марта в гостиной играли в карты; она слышала их пьяные голоса. Скоро Питерс заберет собак и уйдет к себе.

Ближе к вечеру ветер, игравший с листьями в Томминой куче, усилился и сменился на северный. Он теребил верхушки деревьев и гремел железными листами на крыше. Кэтрин ступила на тропинку, ведущую к туалету.

Марта дала ей фонарик, но в нем почти сели батарейки. Луч на земле под ногами светил не ярче луны. Она прошла мимо курятника, где тихо копошились цыплята и кудахтали куры. У забора замерла старая лошадь. Кэтрин никогда не видела, чтобы кто-то на ней ездил.

За игрой в карты Марта дала ей два больших стакана пива. Вкус ей не понравился – пиво слишком горчило, зато понравилось, какой легкой и беззаботной стала голова. Несмотря на все, что с ними случилось, она почувствовала себя почти счастливой. Но сильно захотелось в туалет.

Прямо за туалетом начинался лесистый склон холма. Она подошла ближе; деревья шумели на ветру, их ветки то сближались, то расходились. Марта предупреждала, чтобы она никогда не поднималась на этот холм. Мол, земля там изрыта ходами и ямами, оставшимися от старой шахты. Марта живописала ужасные последствия для всякого, кто по глупости туда забредет: сломанные ноги и руки, смерть, подстерегающая на каждом шагу. Но Кэтрин все равно сгорала от любопытства. Несколько дней назад она уже пробовала подняться по склону: хотела убедиться, что Марта ничего не скрывает. Прошла буквально пару шагов, и ее нога сразу угодила в яму по колено глубиной. Где-то под землей журчала вода. Кэтрин до смерти перепугалась.

Туалет узкой тенью просматривался в темноте. Дверь задребезжала и открылась. Когда Марта в первый раз показала ей туалет, Кэтрин пришла в ужас, хотя ничего не сказала. Там не было даже крышки, лишь круглая дыра в центре грубой низкой скамьи. Внутри воняло, а в солнечный день из дыры доносился слабый гул. Кэтрин по незнанию заглянула в комковатое болото и потом сильно жалела об этом. Сейчас она не могла заставить себя спустить штаны и сесть. Темнота ее пугала.

Кэтрин закрыла дверь и подошла ближе к деревьям. Ветер громко шумел в ветвях. Аккуратно положила фонарь на землю, спустила брюки до щиколоток и села на корточки. Трава защекотала кожу. Слышать плеск мочи было стыдно.

Она почти закончила, когда рядом в зарослях раздался громкий звук.

Мор-порк. Мор-порк. Мор-порк!

Вспорхнула сова и пронеслась над головой. Защищая лицо, она подняла руки, но сова успела хлопнуть ее крылом по лицу. Кэтрин упала на спину. Через миг послышался писк маленького зверька.

Тогда-то она его и увидела. Он замер у входа в лес и смотрел на нее желтыми глазами. Он был голый. Кожа бледная, как лунный свет. Ей показалось, что она увидела тень крыльев над его плечами.

Она закричала и рывком натянула брюки. Бросилась бежать, не разбирая дороги. Про фонарь забыла. Споткнулась и чуть не упала. Потом все-таки упала и ударилась коленом о что-то твердое. Встала и побежала дальше, не осмеливаясь оглядываться. Она чувствовала его дыхание на шее, и он твердил ее имя шепчущим голосом ветра.

Вот! Наконец-то показались огни ее дома. Она бежала не в ту сторону. Слишком сильно отклонилась влево. Пришлось как можно скорее бежать назад. Она боялась не успеть.

Кэтрин ввалилась в гостиную; Марта и Питерс оторвались от карт.

– Что случилось? – встревоженно спросила Марта.

– С Морисом все в порядке?

– Так же, как было, когда ты ушла.

– А с Томми?

– И с ним все хорошо. Ты что? Что стряслось?

Кэтрин огляделась. В комнате все было как прежде. Томми спал у камина. Не обращая внимания на таращившихся на нее Марту и Питерса, она села на диван и отдышалась. Лицо Мориса осунулось, глаза ввалились, но он был жив. Она не сомневалась, что найдет его мертвым. Взглянула в большие окна, уверенная, что увидит снаружи желтые глаза. Но увидела лишь искаженное отражение комнаты в стекле, таком старом, что в нижней части оно утолщалось. Значит, дух решил не забирать ее братьев. Во всяком случае, не сегодня.

Марта по-прежнему странно на нее смотрела.

– Ты чего так испугалась?

– Темно. Я испугалась темноты.

– С тобой точно все в порядке, детка?

– Да, теперь да, – ответила она. – Спасибо.

Глава шестнадцатая

Май 1978 года

Кэтрин вошла на кухню с ведром теплого молока. Ребра почти зажили, как Марта и обещала. Взяла воронку и аккуратно разлила молоко по двум бутылкам. Затем отнесла их в холодильник для мяса с теневой стороны дома. На печи булькали кастрюльки. Она подняла крышку и помешала отвар деревянной ложкой. Лекарство для Мориса. Тот по-прежнему был слаб и дважды в день выпивал столовую ложку снадобья, растворенного в стакане теплой воды.

Марта знала, как вылечить любой недуг с помощью трав, сухой коры, кореньев, грибов и цветов. Она учила Кэтрин различать лекарственные травы, искать их и хранить, объясняла, в какое время года какие ингредиенты лучше собирать. Некоторые нужно было варить по несколько часов. Толстую кору от какого-то дерева требовалось вымачивать целых три дня, прежде чем использовать в примочках. Одни травы нужно было растирать пестиком в ступке, другие – заваривать, как чай, или использовать для паровых ингаляций. И почти никакие нельзя было прикладывать к ранам свежими.

Марта твердила, что обучает Кэтрин тайному знанию. Оно передается от женщины к женщине. У Кэтрин дар лекарки, сказала Марта. Редкий дар, большинство людей им не обладают. Но, несмотря на дар, обучаться лекарскому ремеслу было трудно. Особенно тяжело давались Кэтрин названия. Язык заплетался от труднопроизносимого сочетания звуков. Марта ее дразнила: мол, слишком правильный у нее выговор, как у богачки, вот и не может говорить, как все нормальные люди. Полон рот стеклянных шариков. Выполняя разные дела на ферме, Кэтрин тренировалась и повторяла названия растений перед курами и поросятами. Харакеке, кавакава, рата, кауваи, кахикатеа.

Марта стояла на коленях в гостиной и разжигала камин. На окне висело украшение из кристаллов; лучи утреннего солнца отражались от разноцветных стекляшек, отбрасывая на половицы красно-желтые блики.

– Доброе утро, – поздоровалась Кэтрин.

– Доброе, детка. К коровам ходила? Много надоила?

– Примерно как вчера.

– Вот и славно.

Кряхтя и морщась от боли, Марта поднялась. Она никогда не говорила о своей болезни, только иногда жаловалась на «чертов артрит». По утрам ей всегда было хуже, руки и ноги еле гнулись. Она становилась раздражительной, чаще ворчала и срывалась. Но сегодня, кажется, была в хорошем настроении.

– Каша на печи.

– Видела, спасибо. Как Морис?

– Сама погляди. Он проснулся. Принеси ему завтрак.

Мориса переселили в отдельную комнату. Как все остальные комнаты в доме, та была завалена старой мебелью и пыльными безделушками. Он сидел в кровати на подушках.

– Как себя чувствуешь?

– Нога все еще болит.

Кэтрин протянула ему тарелку каши. Брат начал с аппетитом есть. Значит, идет на поправку, подумала она.

– Принесу отвар из мануки. Он хорошо снимает боль.

– Не так уж и помогает…

– Выглядишь ты намного лучше.

Морис повернулся к окну. В последние пару дней шли сильные дожди, но сейчас в окне виднелся кусочек голубого неба.

– Где твоя нормальная одежда? – спросил он.

На Кэтрин были заляпанные рабочие брюки и шерстяная рубашка, которую Марта перешила так, чтобы та была ей впору. Марта сказала, что не знает, чья это одежда, – она нашла ее в доме, когда въехала. Шерсть была колючая, но Кэтрин надевала рубашку на майку, и это отчасти помогало. День ото дня холодало, надо было одеваться теплее.

Она не ответила на вопрос. Морис поставил тарелку на покрывало.

– Ты с ними говорила?

– Марта говорит, ты слишком слаб и не можешь идти.

– Мне нужно в больницу с настоящими врачами.

Кэтрин покосилась на открытую дверь.

– Ш-ш-ш. Она опять рассердится.

Вчера Марта накричала на Мориса. Ругалась плохими словами.

– Плевать, – ответил он Кэтрин, но заговорил шепотом: – Они должны были пойти за помощью еще в первый день.

– Это очень далеко.

– Город не может быть далеко.

– Много миль. И тут нет дорог.

Он откинулся на подушки и выглянул в окно.

– Я просто хочу домой.

– Они спасли нас, Мо. Мы бы умерли, если бы Питерс нас не нашел.

– Тут должна быть дорога. Наверняка сюда можно проехать на машине или на тракторе. Нас могут увезти.

– Нет тут дорог, только тропинки, но те никуда не ведут. Сам увидишь, когда нога заживет.

– Ерунда какая-то. Нельзя такой дом построить, если дороги нет. – Он указал на мебель, наваленную у стены. – А это как тут оказалось? А шкаф? Он же тонну весит. А это? А это? – Он указывал на разную мебель.

– Может, тут раньше была дорога…

– Нет, – упрямо проговорил Морис, – она и сейчас есть. Ты просто не видела.

– Наверное, ты прав, – ответила она, но не потому, что тоже так считала, а потому, что хотела, чтобы брат успокоился. Еще не хватало, чтобы он снова раскричался. Тогда Марта придет выяснять, из-за чего сыр-бор. – Ты поправишься и сам найдешь эту дорогу.

Она взяла почти пустую тарелку и поправила подушки, чтобы он мог лечь.

– Спроси у них, когда нам можно будет уйти, – сказал Морис и посмотрел на нее снизу вверх.

– Ладно.

– Сегодня спросишь?

– Да.

– Обещаешь?

– Да, да, обещаю.

Кэтрин понесла тарелку к двери. А когда оглянулась, Морис уже закрыл глаза. Но он все еще выглядел сердитым, даже во сне.

Кэтрин подождала до вечера и только за ужином выполнила данное Морису обещание. На самом деле ей тоже хотелось знать, когда им можно будет покинуть ферму. Она надеялась, что Марта и Питерс – хотя последний, пожалуй, в меньшей степени – действуют в их интересах и просто ждут, пока Морис поправится.

Кэтрин и Марта принесли из кухни тарелки и дымящиеся кастрюльки и расставили на столе. Питерс подстрелил утку на озере, и они ее зажарили. Сделали пюре из тыквы и картошки с подливой, тушеной морковью и отварной капустой. Питерс затушил сигарету в пепельнице, и все принялись накладывать еду на тарелки.

Кэтрин уже отнесла Томми еду на веранду. Доев, тот пришел в дом; его влек огонь. Она вытерла ему лицо и руки. Обычно он засыпал у камина, пока они ужинали рядом за столом.

Она подождала, пока все не начнут есть.

– Морису стало лучше, и я подумала: может, кто-то из вас сходит и позовет на помощь? Вы же обещали, – она пыталась говорить спокойно.

Питерс даже не посмотрел в ее сторону. Он так сильно дул на еду, что кончики его усов задрожали. Марта покосилась на нее.

– Я же говорила, детка. Ближайший город далеко.

– Насколько далеко?

– Слишком далеко. Сейчас мы не можем пойти. Слишком много дел. И в буше нет дорог, я же тебе говорила. Очень трудно пробираться через лес. Так ведь?

Питерс согласно замычал.

– А как называется ближайший город? – осторожно спросила Кэтрин.

– Никак, – ответила Марта. – Он слишком маленький. Такой маленький, что даже названия нет.

– Я думала, названия есть даже у маленьких городов.

– Мы врем, по-твоему? – рявкнул Питерс.

– Расслабься, – ответила Марта. – Она ничего такого не имела в виду. Правда, детка?

Кэтрин покачала головой.

Марта жестикулировала, неуклюже зажав вилку в скрюченных пальцах.

– Может, там, откуда ты родом, всякое скопление домов как-то называется. Тут у нас все по-другому. Есть места и без названий, их полно. Смекнула?

Кэтрин уставилась в тарелку:

– Да.

– Вот и хорошо. Теперь доедай ужин, пока не остыл.

Питерс с Мартой ели и пили джин. Марта рассказала про козу, которая утром опять отвязалась и убежала, и о нашествии крыс из буша. Те воровали еду у поросят; нельзя было допустить, чтобы они проникли в дом. Впрочем, вскоре вернулись к вопросу Кэтрин.

– Сейчас нельзя никуда идти из-за дождя. Реки вышли из берегов.

Она была права: в последние пару дней дождь лил не переставая, вода с крыши лилась сплошной стеной.

– Зима начинается, – продолжала Марта. – А зимой мы с фермы ни ногой. На пару месяцев тут можно застрять. – Она заметила выражение на лице Кэтрин. – Прости, детка. Так уж тут все устроено. Зимой мы всегда отрезаны от остального мира.

Питерс внимательно слушал их разговор.

– Она правду говорит, так и есть. Еще пару месяцев отсюда будет не выбраться.

– Плохо, детки, что вы именно сейчас тут объявились. То ли дело летом. Но вы не переживайте, – сказала Марта, не сводя с Кэтрин глаз, – вот придет весна, и Питерс отведет вас, куда хотите.

– Отведу, – кивнул Питерс.

– Обещаете? – спросила Кэтрин.

Марта улыбнулась, продемонстрировав зубы в пятнах табака и кофе.

– Конечно. Может, и я с вами схожу. Мне не помешает сменить обстановку.

Значит, они останутся здесь еще на несколько месяцев.

Кэтрин не верила своим ушам. И как ни пыталась сдержаться, заплакала.

Марта щелкнула языком.

– Полно тебе. Неужели тут так плохо живется?

– Но нас же ищут. Люди будут волноваться.

Марта картинно удивилась, но актриса из нее была никудышная.

– И кто же? Кто будет вас искать, детишки?

– Люди с папиной работы, – ответила Кэтрин, вспомнив, что Морис говорил на берегу.

– Не, – ответил Питерс, – те просто решат, что твой старик передумал. Так часто бывает, что люди решают не выходить на новую работу и просто пропадают. Я и сам так делал.

– Но папа никогда бы так не сделал. Мы ради этой работы из Англии прилетели.

– Мы же просто предполагаем, что подумают люди, – ответила Марта. – А родственники в Англии тоже вряд ли поднимут шум. Они, конечно, ждут, что вы пришлете им открытку, но вы правда думаете, что кто-то всполошится, что от вас давно не было вестей?

– Не знаю.

– Не всполошится, поверь. И на другой конец света не полетит, будь спокойна.

– Дядя или тетя должны кому-то позвонить.

– Кому же? – спросил Питерс.

– Спасателям.

Питерс осклабился. Марта печально покачала головой и щелкнула языком.

– «Спасателям», – передразнила она. – Не хочу показаться грубой, детка, но ты просто маленькая наивная девочка.

Кэтрин растерялась и не знала, что ответить.

Марта указала на Питерса вилкой.

– Мы же вас нашли. И взяли к себе. Разве нет?

– Да, – тихо отвечала Кэтрин.

– Значит, мы и есть спасатели. Так?

Кэтрин кивнула.

– Я вылечила твоего брата.

– Да.

– Если б не я, он бы умер.

– Наверно.

– Не наверно, а точно.

– Да. Спасибо вам большое.

– Тебе нужно повзрослеть, детка. Вам с братом надо понять, что ваши родители умерли. Их больше нет. Кроме нас с Питерсом о вас некому позаботиться. Смекнула?

– Да.

Марта удовлетворенно кивнула.

– Вот и умница.

Все замолчали, тишину нарушали лишь скрип вилок о тарелки да чавканье Питерса, прихлебывающего джин. Громко замычала корова – будто кто-то задул в рожок вдалеке, – и все трое повернулись к окну, но вскоре снова уткнулись в тарелки.

Наконец Марта произнесла:

– Не пойми меня неправильно. Мы не держим вас тут силой. Вам необязательно здесь оставаться. Придет весна, и уйдете, если захотите. Мы будем только рады вас проводить.

Глава семнадцатая

Зима 1978 года

Как только Морис пошел на поправку, Марта вручила ему костыли. На дереве выцветшими буквами было отпечатано: «Больница Греймут».

– Где это – Греймут? – спросил Морис.

– Не знаю, – ответила Марта. – Валялись в чулане. Наверное, кто-то из прежних хозяев ломал ногу. Тебе повезло, что я их нашла.

Морис попробовал ходить на костылях – сперва в своей комнате, а после, освоившись, по коридору, лавируя между пирамидами из мебели. Припухлость на лодыжке все еще не спала, синяки изменили цвет и стали желто-фиолетовыми. Морис старался не смотреть на ногу. Дня через три он начал выходить на улицу. Звуки его шагов пугали кур, двор покрылся оспинами от костылей. Марта сидела на веранде, вязала и следила за его прогрессом. Было холодно, на ней был толстый шерстяной свитер. Когда Морис стал обходиться всего одним костылем, Марта сказала, что он может помогать по дому.

Ему дали теплую одежду и резиновые сапоги и отправили подрезать нижние ветки в саду. Потом настала пора пропалывать сорняки и сажать зимние овощи. Из-за ноги он двигался медленно и неуклюже. За день успевал сделать вдвое меньше работы, чем сестра.

По вечерам он садился за стол напротив Кэтрин. Редко говорил, лишь отвечал, если к нему обращались. Однажды он сидел и ковырял вилкой еду на тарелке.

– Что это за рыба?

– Тебе не нравится? – спросила Марта.

– Нет, вкусная, – поспешила вмешаться Кэтрин. – Просто мы раньше такую не пробовали.

– Тунец, – ответил Питерс.

Кэтрин кивнула.

– Значит, пробовали. В Англии тунец продается в банках.

Марта покачала головой.

– Нет, это не тот тунец. Эту рыбу Питерс ловит в речке и коптит. Тунец – слово из языка маори. Маори называют так угрей.

Морис не успел даже отвернуться – его вырвало прямо на стол. Он развернулся на стуле, и его вывернуло еще раз, на пол. Питерс громко выругался и вскочил, опрокинув стул. Марта схватила тарелку. Кэтрин отвернулась и постаралась не дышать. Ничего не оставалось, кроме как ждать, пока Морис не опустошит желудок.

– Господи, пацан, – бросила Марта, – ты бы хоть предупредил, что плохо себя чувствуешь.

Питерс открыл подъемное окно и проветрил комнату.

– Что сидишь, тупица? Убирай давай. Или думаешь, мы за тобой убирать будем?

Морис вытер рот рукавом и злобно на него посмотрел.

– Я принесу воды, – торопливо проговорила Кэтрин.

Марта с Питерсом отнесли тарелки на кухню, а Кэтрин и Морис вытерли рвоту старыми тряпками. Морис весь побледнел и дрожал.

– Я спать, – сказал Морис, когда они закончили. В глаза сестре он не смотрел.

– Спокойной ночи, – ответила Кэтрин.

Он промолчал.

Назавтра день выдался ветреный и пасмурный. Трава дрожала под каплями дождя. Питерс пришел незадолго до полудня; у его ног крутились собаки. Он не стал заходить во двор и остановился за калиткой. Марта ждала на веранде. Кэтрин ушла за водой на реку.

– Он готов? – спросил Питерс.

– Да, – ответила Марта и позвала Мориса. Ковыляя на одном костыле, тот вышел из курятника, куда она послала его за яйцами.

– Мы решили, будет лучше, если ты немного поживешь у Питерса, – сказала Марта. – У него есть для тебя работа.

– Какая работа?

– Да так, то одно, то другое. Увидишь.

– Но я хочу остаться здесь, с Кэтрин и Томми.

– Нет, так будет проще, – Марта почесала в затылке. – Не расстраивайся, ужинать все равно будешь с нами.

– Но я не хочу уходить.

– Хватит спорить! – Питерс гневно распушил ноздри. – Пойдешь со мной по-хорошему или по-плохому, маленький нахлебник.

Тут Морис смекнул, что они все спланировали. Марта взяла стоявший на веранде собранный рюкзак с одеждой и достала из кармана сверток из влажной тряпицы. Внутри лежало несколько ломтей солонины.

– Вот, бери, до ужина хватит.

– Идем, – бросил Питерс.

Морис неохотно закинул на спину рюкзак и убрал сверток в карман заляпанной и залатанной куртки, которую ему дали. Питерс повел его по тропе, пересекающей долину. Вскоре Морис выбился из сил. С аварии ему еще не приходилось так много ходить. Они остановились у сарая для стрижки овец рядом со сломанным ограждением заброшенной сортировочной станции. Нога невыносимо болела.

Он думал, что Питерс живет в таком же доме, что и Марта, только меньше, и удивился, когда тот указал на старый автобус, стоявший за сараем на лугу. Оси покоились на шлакоблоках. Трава и сорняки доходили почти до окон, закрытых картонками. Из крыши торчала кривая труба дровяной печи.

– Раньше тут жил один фермер. Он разрезал автобус на части и перетащил его сюда по кусочкам.

– Зачем?

– Это чистая правда, – сказал Питерс.

Он накрыл своей тенью Мориса; тот застыл и уставился себе под ноги.

– Я просто спросил.

Питерс хмыкнул.

– Старик сбрендил, вот зачем.

За годы, что Морис прожил с Питерсом, он слышал несколько версий истории о появлении автобуса в долине. Впрочем, рассказчик из Питерса был никудышный. Он не любил растекаться мыслью по древу. А когда курил свои вонючие сигареты – то есть почти каждый день, – становился еще молчаливее. Но после выпивки у Питерса всегда развязывался язык. Именно тогда он начинал сам себе противоречить. Сначала сказал, что автобус перенесли в долину частями, а потом – что его тащили тридцать человек. Взвалили на плечи и с автобусом на плечах переходили реки вброд, заплетающимся языком рассказывал он. На холм затягивали на веревках и пели песни. В другой раз он сказал, что автобус привезли на плоте с моря. Река тогда была намного глубже и не петляла, как сейчас.

Но больше всего Морису нравилась другая история: что автобус принес в долину ураган. Рассказывая ее, пьяный Питерс казался полным дураком.

– Еще вечером его не было, а наутро появился, – говорил он.

Они играли в карты после ужина в доме Марты. Морис присоединился лишь потому, что его заставили. Он часто нарочно играл плохо и ошибался, из-за чего игру приходилось прекращать раньше времени. В первое лето долгими вечерами они иногда засаживались по нескольку часов.

– Точно, так все и было, – сказала Марта и кивнула, глядя в свой стакан. Она напилась, как и Питерс.

– Как домик Дороти, – сказала Кэтрин и выложила карту.

Питерс растерянно заморгал.

– Кого?

– Дороти, из «Волшебника страны Оз». Это кино.

Питерс вгляделся в ее лицо, пытаясь понять, не насмехается ли она над ним.

– Я был в кино пару раз. Еще мальчишкой. Помню, мне понравилось.

– Какой фильм смотрели? – осторожно спросил Морис. Он старался узнать как можно больше о Питерсе, чтобы в случае чего воспользоваться этими сведениями.

– Не помню уже. Какой-то. – Питерс встал. – Хватит на сегодня. Пойдем, пацан, нам пора.

– Мы партию не доиграли, – возразила Кэтрин.

– Пусть, – бросил Питерс. – Ложись спать.

Но обо всем этом Морис узнал лишь много позже. Когда же он увидел автобус впервые, Питерс сказал, что его притащили в долину частями, потому что дорог там не было.

Собаки ждали у двери сарая. Питерс и Морис вошли. Внутри было темно и холоднее, чем снаружи; пахло засаленной шерстью. Деревянные ступеньки вели на приподнятый пол. Помещение состояло из отсеков с распахивающимися дверьми; раньше тут, видимо, стригли овец. В углу одного из таких отсеков лежали тюки сена; сверху были навалены серые шерстяные одеяла и лежала подушка.

– Тут будешь спать.

– Я не могу здесь спать. Тут нет даже кровати.

Он не успел опомниться, как повалился на пол. Затылок вспыхнул. В ухе загудело; костыль упал и ударился о стену.

Питерс так крепко схватил Мориса за плечи, что на следующий день у него остались синяки от пальцев. Он заставил его встать, затряс и стал орать ему в лицо. Голова Мориса болталась, как у тряпичной куклы.

– Будешь спать тут, я сказал! Понял? Понял, тупица? – Он выпучил глаза и тряс дредами. – Понял?

– Да.

– Что?

– Да. Пожалуйста. Не надо.

Питерс перестал его трясти. Но его перекошенное лицо по-прежнему было совсем близко, нос почти прижимался к носу Мориса. От мужчины пахло мясом и пеплом.

– И чтобы больше не ныл. Будешь делать, что говорят, ясно?

– Да.

Он отпустил Мориса. Тот повалился на бок.

– Впредь меня слушайся, высокомерный маленький ублюдок.

– Да.

– Так-то лучше.

Продолжая бормотать себе под нос, Питерс затопал вниз по ступенькам, вышел за дверь и закрыл ее за собой. Убедившись, что остался один, Морис подполз к костылю. Попробовал встать – голова закружилась, он сел на один из тюков. Затылок пощипывало, в левом ухе звенело. Он вытер рукавом слезы и сопли. Изо рта текла кровь.

В сарае осталась одна собака, Бесс. Она стояла у двери и смотрела на него.

– Иди сюда, девочка, – сказал Морис.

Бесс осторожно подошла, поднялась по ступенькам. Понюхала его пальцы, ткнулась головой ему в бедро.

Он понял, чего она хотела. Достал из кармана сверток, оторвал кусок солонины и протянул ей. Собака повернула голову вбок и стала есть с ладони. Доев, легла на пол у его ног и разрешила погладить свою теплую шерстку. Морис был рад.

Глава восемнадцатая

Зима 1978 года

Теперь в жизни Мориса было много правил, хотя никто никогда не озвучивал их напрямую. Но они существовали и были столь же реальными, как если бы Питерс записал их на стене сарая белыми буквами в фут высотой. Делай свое дело, не халтурь. Вопросов не задавай, разве что по делу. Не жалуйся. Не пререкайся. Не вспоминай о времени до аварии – Морис про себя называл это время «лондонской жизнью». За любым упоминанием о Лондоне неизменно следовало наказание: то подзатыльник, то пинок тяжелым ботинком.

Когда он дерзил, Питерс запирал его в сарае для садовых инструментов – каморке площадью около пяти квадратных футов без окон, со стенами из рифленого железа и бетонным полом. Продолжительность наказания зависела не столько от тяжести его преступления, сколько от настроения Питерса. В первую зиму Морису частенько приходилось укладываться спать на ворох мешков под верстаком. Его окутывали запахи бензина, машинного масла и резкая химическая вонь, исходившая от затвердевшего мешка с фосфатными удобрениями.

Он начал все меньше разговаривать, даже с сестрой. За ужинами у Марты говорил только «спасибо» и «пожалуйста». Услышав шутку, приподнимал уголки рта. Если его спрашивали, отвечал, но односложно. Ему казалось, что если он начнет свободно высказывать свое мнение о бревенчатой плотине в верхней части реки, пчелиных ульях, саде, лошади Питерса, Бесс и других собаках, коровах, свиньях, лошадях, козе и прогнившей обивке дома, то признает себя частью долины. А он не был ее частью. И не собирался становиться. Он работал, чтобы избежать наказания. И не планировал давать им ничего больше этого.

Он носил для Питерса воду. Собирал дрова. Ухаживал за его большой миролюбивой лошадью. Забивал кур, уток и кроликов; избавлялся от мелких вредителей. Ловил опоссумов в зубастые капканы, которые ставил сам. Зверьки сердито шипели, а он убивал их рукояткой старого топора. Крыс ловил десятками. Когда Марте требовалась помощь в саду или огороде, никогда не отказывал.

Но больше всего времени отнимал уход за огромной плантацией конопли. Питерс крайне серьезно относился к выращиванию дури – так он называл эту траву. Он обустроил в сарае для стрижки тайную комнату для рассады. Там была фальшстена и секретная дверца. Внутри прорастали сотни крошечных семян на поддонах, выстланных влажной мешковиной. Помещение отапливалось с помощью термоизолированных труб, присоединенных к бойлеру. Морис следил, чтобы в бойлере всегда горел огонь. По ночам он слышал, как щелкали и стонали трубы. Питерс иногда заходил в комнату и проверял температуру на настенном термометре. Сказал, что всыпет Морису, если увидит, что температура упала ниже двадцати шести градусов.

Однажды утром Морис проснулся и обнаружил, что за ночь почти все семена проросли. В поддонах колосился маленький лес безлистых проростков. Питерс заявил, что доволен.

– Что это за растение? – спросил Морис.

– Разновидность табака.

Тем же утром он помог Питерсу поставить теплицу. Металлический каркас и рулоны целлофана хранились в автобусе. Морис сразу смекнул, где соединять трубки; собирать детский конструктор было и то труднее.

Три дня они трудились с северной стороны сарая. Теплица должна была стоять там, где большую часть дня светило солнце. Питерс сказал, что работать надо быстро. Скоро они аккуратно пересадят ростки в контейнеры, наполненные плодородной землей, которую смешает лично Питерс. Всего саженцев было около тысячи.

Его первая попытка бегства напоминала плохой анекдот. Он и сам это понял, когда опомнился от гнева и унижения. Он жил у Питерса всего три дня. После обеда пошел собирать хворост у реки и вдруг понял, что Питерса нигде не видно. Обычно здоровяк не спускал с него глаз.

Бросив хворост, который держал под мышкой, он бросился вниз по реке. Еды у него с собой не было, кроме пары овсяных крекеров, которые Марта дала ему накануне. Предугадать его передвижения было легче легкого, он сам потом это понял – побежал по берегу реки к тому месту, где случилась авария. Что бы ни говорила сестра, он знал: там близко должна быть дорога. Она не нашла ее, потому что была девчонкой и слишком боялась нормально искать. Теперь он снова мог ходить, пусть и с костылем; ему больше не надо полагаться на Кэтрин. Он не повернет назад, пока не найдет дорогу.

Морис выбился из сил, не успев дойти до болота и маленького озера. Немного отдохнул и продолжил идти дальше вниз по течению. Вскоре он понял, что продвигаться вдоль реки невозможно: берег слишком каменистый. Костыль мог попасть между камней и сломаться. Несколько раз чуть не случилась беда. Ему ничего не оставалось, кроме как углубиться в буш.

Он встревожился, лишь когда понял, что больше не видит и не слышит реку. Он-то думал, что по-прежнему идет на запад, к побережью. Но он двигался слишком медленно. Шел сквозь непролазные заросли, земля хлюпала под ногами. Приходилось часто останавливаться и отдыхать. Воздух был холодным и влажным. Остановившись перекусить, он обнаружил, что крекер раскрошился в пыль в кармане. Пришлось лакомиться крошками с ладони; другой еды у него не было.

Питерс пустил по его следу собак. Громче всех лаяла Бесс; Морис узнал ее гулкий лай, хоть и не мог определить, откуда тот раздавался. Сперва ему показалось, что она еще далеко – толстый мох на земле и лишайники на деревьях приглушали все звуки. Но уже через миг звук раздался совсем рядом, рикошетом отскочив от ближайших деревьев. Лай окружил его со всех сторон. Морис запаниковал и попытался бежать быстрее.

Когда собаки почти его догнали, он бросил костыль и заполз в ямку под бревно. Затаился под мокрыми папоротниками, попытался дышать беззвучно и стал ждать, пока собаки пройдут мимо.

Но Бесс его нашла. Она даже не остановилась, чтобы принюхаться, а сразу бросилась к нему и попыталась облизать лицо. Вскоре подбежали две ее подруги. Они тыкались в него носами и прыгали кругом, ломая хвостами листья папоротника.

– Вылезай оттуда, придурок, – раздался над головой голос Питерса. Он стоял над бревном и смотрел вниз. – Быстрее, тупица.

Морис медленно выполз из-под бревна; собаки последовали за ним. Он приготовился к удару, но его не последовало.

Питерс указал направление:

– Ступай туда.

К удивлению и стыду Мориса, не прошло и получаса, как они вернулись в долину. Оказывается, он петлял меж деревьев и ходил кругами. Питерс ни слова не сказал. Они прошли мимо дома Марты, но ни Марту, ни Кэтрин не видели. Питерс отпер дверь сарая с лопатами и толкнул Мориса внутрь. Щелкнул замок. Через несколько минут в дверь заскреблись, и Морис увидел в узкой щели под дверью мокрый нос и белое пятнышко на морде. Это была Бесс. Он погладил ее; в ответ она его лизнула.

– Ничего, ничего, собачка. Ты не виновата.

Для собак это была игра – вынюхивать его среди деревьев.

Остаток дня и почти весь следующий день он просидел взаперти. Питерс не кормил его и не поил. Морис уже смирился, что и следующую ночь придется провести на мешках, и удивился, когда ближе к вечеру Питерс отпер дверь.

– Выходи.

Морис медленно вышел, опираясь на костыль. Решил, что Питерс пьян, и пригляделся к нему, выискивая признаки опьянения. Когда он пил, наказывал жестче. В руках у него была алюминиевая тарелка с тушеной бараниной. У Мориса потекли слюнки. Он чувствовал запах густой подливы.

– Куда собрался?

Морис смотрел себе под ноги.

– Домой.

– У сирот нет дома. Я-то знаю.

– Я не сирота.

– А кто же ты, дурак несчастный? Пацан, чьи родители умерли? Сирота, кто ж еще. Сирота, да еще и калека.

Морис сморщился, чтобы не заплакать. Питерс еще немного постоял, покачал головой и протянул ему тарелку.

– Что надо сказать?

– Спасибо.

– Чего-чего?

Морис повторил громче.

– Еще раз сбежишь?

– Нет, – соврал он.

Питерс скептически на него посмотрел.

– И не советую. В следующий раз тебе достанется. Понял?

– Да.

– Давай доедай и спать ложись. И так сегодня кучу моего времени украл. А утром у нас много работы.

Остаток зимы, первую весну и лето Морис беспрекословно слушался Питерса. Работал много, недовольства не выказывал, и даже Питерс, казалось, был им доволен. Но Морис думал о своем. Ухаживая за ростками и собирая теплицу, сажая молодые растеньица и пропалывая сорняки, таская воду, ставя капканы и убивая зверей, он ждал, пока нога заживет, и думал о будущем. Морис планировал вернуться домой, и этим мыслям Питерс помешать не мог.

Глава девятнадцатая

Весна 1978 года

Теплая погода длилась уже неделю, и Кэтрин наконец набралась смелости и спросила Марту, когда им с братьями можно будет уйти из долины. Они хлопотали на кухне: готовили ужин.

– Когда выплатите долг.

– Какой долг?

Марта удивленно вскинула бровь.

– За всю съеденную вами еду, во-первых.

Кэтрин взглянула на картофелину, которую чистила. Ей никогда не приходило в голову, что за еду надо платить.

– А лекарства, с помощью которых я твоего братца с того света вытащила? В городе они стоят целое состояние. – Марта продолжала перечислять: – А спать в чужом доме бесплатно и не платить за проживание можно? Тебе родители разве не говорили, что ничего бесплатно не бывает?

– Раньше мы никогда ни у кого не жили.

Марта щелкнула языком и удрученно покачала головой.

– Такие вещи должны объяснять родители. Вы-то с братом хоть по дому помогаете. Это хорошо. Это вам зачтется. А Томми? Тот ни черта не делает, только нахлебничает. Сама не понимаешь?

– Понимаю. Наверное.

– За вами должок, детки. И прежде чем уйти, надо его выплатить.

– Но у нас нет денег.

Марта притворилась, что задумалась.

– Можем договориться. Долг можно отработать.

– Мы и так работаем.

– Значит, будете работать больше. И скоро сочтемся.

– Как скоро?

– Все от вас зависит. Сама как считаешь, сможете?

– Да.

– Вот и умница.

– И потом вы покажете нам дорогу в город?

– Точно. Я сама тебя туда отведу с фанфарами и фейерверком, – Марта осклабилась.

Кэтрин рассмеялась, несмотря на тревогу.

– А как мы узнаем, что выплатили долг?

– Не волнуйся, детка. У меня все записано. Ну что, уговор?

Кэтрин взглянула на протянутую руку Марты. Она понятия не имела, сколько недель они прожили на ферме, знала только, что прошло уже очень много времени. Так ли важно, если они задержатся еще ненадолго?

– Но до зимы надо уйти обязательно, иначе мы опять тут застрянем.

– Конечно, детка. Не волнуйся.

– Ладно.

Они пожали руки.

– Так нечестно! – воскликнул Морис.

Опираясь на костыль, он пнул землю здоровой ногой, и в речку полетела грязь вперемешку с камнями. Кэтрин нервно поглядывала на брата. Она не сразу решилась рассказать ему про долг.

– Марта дала мне это, – она порылась в льняной сумке, которую сплела сама с Мартиной помощью, и достала дощечку.

Морис взял из рук сестры деревянную палочку. Та была гладкой, длиной с его предплечье, и напоминала крикетную биту, только не такую широкую. Поверхность была испещрена глубокими засечками. Морис провел по ним пальцем. Кэтрин неотрывно на него смотрела.

– Что это? – спросил он.

– Марта сказала, тут записан наш долг. Питерс ее сделал.

Морис перевернул палочку.

– Как это – записан?

– Каждая засечка – десять долларов. Это наша половина, чтобы знали.

Морис насчитал тридцать шесть засечек.

– Они врут. Ничего мы им не должны. Мы с первого дня, как сюда пришли, только и делали, что работали.

– Мы должны им за еду и проживание.

– Я живу в сарае.

– За лекарства, одежду. У Марты все рассчитано.

Морис помахал дощечкой у нее перед носом.

– Врут они все, – сказал он. – К тому же Питерс взял папин бумажник. Я сам видел. Там было полно денег.

Он и раньше об этом говорил.

– Может, не так уж и полно, – неуверенно возразила Кэтрин.

– Там были бумажные деньги. Много. И папины часы он взял.

– Тут странные деньги, не такие, как у нас.

– Почему ты вечно встаешь на их сторону?

– Неправда.

– Нет, правда!

– Не кричи.

Кэтрин огляделась. Им нельзя было встречаться тайком. А эхо в долине было громким.

– Когда люди помогают, они делают это просто так, не за деньги, – ответил Морис. – Это не… – Он подыскивал нужное слово и наконец вспомнил, как говорил отец: – Непорядочно.

Он замахнулся и бросил палочку в реку. Течение подхватило ее и унесло.

– Теперь они рассердятся, – сказала Кэтрин и прищурилась, глядя на размытое пятно, каким ей виделась палочка, плывущая к повороту.

– Мне все равно. Да и какая разница. Вторая-то половина все равно у них. Мы ничего им не должны, – добавил он. – Вот подожди, окрепнет моя нога, и я снова сбегу.

– Ты не знаешь, куда бежать.

– Какая разница. Буду идти, пока не найду кого-нибудь, кто нам поможет.

– Кого?

Морис уже отвернулся и начал уходить. Но перед уходом бросил через плечо:

– Кого угодно, лишь бы не эту парочку. Ненавижу их.

Убедившись, что он ушел, Кэтрин побежала вниз по течению. Долго высматривала палочку с насечками в камышовых зарослях на противоположном берегу и наконец увидела. Река в этом месте была мелкой; она перешла ее вброд и забрала палочку. С того дня палочка хранилась в ее комнате, подальше от брата. Мало ли что он сказал. Она сама расплатится с Мартой. Выплатит все до последнего цента. Родители поступили бы именно так.

Глава двадцатая

1978–1979 годы

Дни и месяцы на ферме не называли привычными именами. Календарей в доме не было. Никто не вычеркивал дни и не планировал ничего на будущее. Дети ни разу не слышали, чтобы Марта или Питерс говорили: сегодня понедельник, значит… или: раз сегодня пятница, давайте сделаем то-то и то-то. Дома, на Хорнтон-стрит, по воскресеньям звонили церковные колокола, папа целый день оставался дома и на обед подавали жаркое. Тут, в долине, воскресенье было обычным рабочим днем. Марта с Питерсом не отмечали ни Пасху, ни ночь Гая Фокса [10]. Даже Рождество не отмечали. Годы сменялись незаметно.

Теперь вся жизнь детей была посвящена одной главной цели – успеть закончить работу до темноты. Существовало лишь сегодня и завтра. И четыре времени года.

Марта заведовала огородом. Тот занимал почти четверть акра и находился рядом с домом. Еще был фруктовый сад. Весной сажали фасоль, свеклу, брокколи, морковь, латук, горох, лук-резанец и кукурузу. Картофельные грядки тянулись, покуда хватает глаз. Картошку ели каждый день – жареную, отварную и пюре. В конце весны приходила очередь огурцов, кабачков и острого перца.

Все лето Кэтрин полола и прореживала грядки. Если дождя не было несколько дней, огород поливали вручную. Тогда приходил Морис, который так и жил у Питерса. Они с Кэтрин шли на речку и носили воду ведрами. Потом тонкой струйкой аккуратно поливали грядки. Летом созревали сливы; их надо было собирать, когда они темнели, не то весь урожай съедали птицы.

Но больше всего дел было осенью. Надо было собрать все овощи в огороде и плоды в саду. Три вида яблок, ранние и поздние груши и фейхоа, вкусом напоминавшее Кэтрин мыло и росшее в буреломе веток. Если вовремя не успевали, плоды падали на землю и портились. А вовремя не собранные овощи превращались в семенники. Марта терпеть не могла, когда еда портилась.

Однако мало было собрать урожай; его надо было хранить и обрабатывать. Фрукты и овощи раскладывали по бочкам и мешкам и убирали в сухой сарай без окон за домом Марты. Сарай заменял погреб. Остатки консервировали, варили варенье и мариновали. К фруктам добавляли сахар, ставили на огонь, и те волшебным образом превращались в варенье; затем Марта разливала его по банкам, которых у нее имелся бесконечный запас. В первую осень на ферме Кэтрин целыми днями простаивала на кухне в окружении ароматного пара тропических фруктов. С утра и до позднего вечера в стенах дома витали сахарные пары.

Кэтрин стояла на берегу, где похоронила сестренку. Хотела удостовериться, что тело Эммы все еще там, под пирамидкой из камней. Но ей показалось, что камни стали намного тяжелее и крупнее. Последний поддался с трудом. Он был блестящим и зеленым. Как странно. Она последним положила этот камень в пирамидку, значит, он должен был лежать сверху. Она подняла камень. Тот обжег ей ладони, и с ней заговорил птицеголовый дух, стоявший среди деревьев.

Кэтрин открыла глаза и увидела перед собой тьму. Она была в своей комнате.

– Ты дома?

Голос раздался снова. Она узнала Питерса и не сразу сообразила, что голос доносится с улицы.

– Мать, ты дома? – Он был пьян.

Без часов было невозможно определить, долго ли она спала. Питерс еще дважды выкрикнул имя Марты, все больше распаляясь, и наконец Кэтрин услышала шаги женщины. Скрипнула входная дверь.

– А где мне еще быть?

Голос Марты казался веселым; она совсем не сердилась и тоже была пьяна, как обычно. Она пила почти каждый вечер. Кэтрин села на кровати.

– Пустишь меня или что? – спросил Питерс.

– Чего тебе надо?

– Принес оленины. – Он замолчал, будто задумался. – И кувшин грога.

– Ты же только пару часов как ушел.

– Ну да. И что?

– Не свети в глаза!

Кэтрин догадалась, что он посветил Марте в глаза фонариком. Она представила его в тенях за калиткой; представила, как он стоял там и пошатывался. Наверняка он не только пил, но и курил свои вонючие сигареты – дурь, или как ее там. От них он становился сонным и каким-то странным. Иногда Марта тоже их курила, а потом хохотала до слез и рано ложилась спать.

– Тащи сюда.

Скрипнул пол на веранде, и Кэтрин услышала шаги Питерса в тяжелых ботинках. Когда он проходил мимо ее комнаты, в щели под дверью скользнул луч фонарика, и она услышала тяжелое дыхание. Марта начала говорить что-то про мясо. Ее голос сначала слышался на кухне, потом в коридоре и наконец затих. Кэтрин догадалась, что они ушли в гостиную.

Она снова легла, закрыла глаза и попыталась уснуть, но ей было не по себе оттого, что Питерс в доме. После ужина он всегда уходил к себе, но раньше никогда не возвращался; по крайней мере, она не замечала.

Кэтрин встала. Ноги в носках бесшумно ступали по коридору. Дверь гостиной была чуть приоткрыта, и она заглянула в щелочку.

Она не поняла, что там творится. Единственным источником света была почти догоревшая свеча на столе. Питерс стоял перед диваном к ней спиной. Он по-прежнему был в рубашке, но спущенные штаны болтались на щиколотках. Она увидела его бледный зад – Марта бы сказала «задница» или «большая волосатая жопа». Та напоминала орех, камень в том месте, где поворачивала река, или копытце – коровье или свиное.

Кэтрин не впервые видела Питерса без одежды. Однажды он плавал в речке, а она тайком подсматривала из кустов. День выдался жаркий, и он медленно плыл по течению, перекатываясь со спины на живот и обратно. Она сама пришла купаться. К счастью, увидела Питерса прежде, чем тот ее заметил. Его дреды разметались на воде, а грязные волосы на груди и плечах напоминали меховую накладку. Увидев темного угря меж его ног, Кэтрин вспомнила, как он помочился в первый день, когда их нашел. Она быстро ушла, пока он не увидел, что она шпионит.

Его зад двигался вверх и вниз. Нет, скорее вперед и назад. Питерс не молчал, как когда плыл по речке. Он издавал такие же звуки, как Томми, – нетерпеливое мычание.

Она чуть не вскрикнула, когда из глубокой тени на диване показалась голова Марты. Ее лицо было повернуто к двери, но глаза закрыты. Колени торчали по обе стороны от бедер Питерса. На одном колене темнела татуировка в виде паутины. Кэтрин не понимала, почему Марта не кричит на Питерса, не велит ему слезть. Ее руки свободно свисали. Она могла спокойно расцарапать ему лицо. Питерс замычал громче и задвигался быстрее. Свеча почти догорела; свет потускнел, но вдруг разгорелся снова. Тогда-то она и увидела смотревший на нее бледный глаз. Он подмигнул ей. В смятении и страхе она попятилась в коридор.

Позже, лежа в темноте в своей кровати, она думала о том, что видела, и пыталась понять. Уснула, теряясь в догадках. А наутро сказала себе, что все это ей приснилось.

Первая попытка бегства многому научила Мориса. Во-первых, бежать зимой было бессмысленно. Даже весной за погожим днем могла прийти холодная ночь и гроза, принесенная южным ветром. Бежать нужно летом. Только летом дни и ночи были теплыми. И еще надо было подождать, пока окрепнет нога. Ему по-прежнему было больно в щиколотке, когда он наступал на ногу. Он стал подозревать, что так теперь будет всегда. По вечерам Морис садился на край тюка с сеном и поднимал ногу от земли. Пять раз – и отдых. Еще пять раз. Снова отдых.

В следующий раз он возьмет с собой запас еды, а не просто один несчастный крекер. Реки и ручьи надо переходить вброд, тогда собаки потеряют его след. Он видел это в фильме про беглых военнопленных во время войны. Сложнее всего было определить, в какую сторону идти. На востоке тянулся горный хребет; перейти его слишком сложно. Не стоило идти и на юг. Сестра сказала, что на холме за домом когда-то была шахта, там остались провалы в земле. Он вспомнил, как отец рассказывал, что на Западном побережье добывали уголь, поэтому поверил ей. Кэтрин призналась, что однажды чуть не провалилась в одну такую яму.

Надо идти на север, где тоже была долина, а за ней – еще одна. Оттуда можно добраться до побережья. Морской берег выведет его к дому.

Тем временем Питерс подкидывал ему новую работу. Обычно они работали бок о бок. Морис бы предпочел, чтобы Питерс всегда вел себя жестоко. Но тот нередко проявлял доброту, сбивая Мориса с толку и не давая ему ненавидеть мучителя лютой ненавистью. Взять хотя бы его отношение к собакам. Питерс хоть и ворчал на Бесс и двух других собак, никогда не бил их, только по делу, чтобы показать, кто в доме хозяин. Морис также часто видел, как Питерс чесал собакам за ушами. Когда они ложились на спины, он гладил им животики. Обычно собаки спали в своих будках, но как-то ночью, глубокой зимой, Морис заглянул в открытую дверь автобуса и увидел Питерса и всех трех собак, спавших вповалку на кровати.

Однажды кабан разодрал Бесси грудь, да так сильно, что воздух свистел в рваной ране. Питерс принес ее из буша на руках. Из-за дальнозоркости он не мог вставить нитку в иголку; Морис помог и держал дрожащую собаку, а Питерс накладывал швы. И все это время разговаривал с Бесс, повторял, что с ней все будет в порядке. Много дней он обрабатывал рану снадобьем Марты, чтобы не допустить инфекции.

Мориса также смущали ульи. Питерс показал их ему в тот день, когда сестра принесла эту дурацкую палочку с засечками. Ульи стояли на лугу в верхней части долины, громкий гул был слышен издалека. Морис подошел к краю луга и замер. Тысячи пчел роились в воздухе; их спинки сверкали на полуденном солнце. Питерс стоял у самого большого улья, представлявшего собой четыре коробки, одна поверх другой. Вокруг него летали пчелы. Защитный костюм он не носил; его защищали лишь длинные дреды. Подняв тяжелый камень, Питерс снял металлическую крышку улья и опустил на траву.

– Чего стоишь, тупица? Иди сюда.

– Они же меня ужалят.

– Ерунда, – спокойно ответил Питерс. – Пчелы не жалят, пока не сделаешь какую-нибудь глупость. Иди сюда.

Морис неохотно подошел. У Питерса было два улья, он сам их построил и называл «синим ульем» и «желтым ульем», хотя краска на обоих выгорела на солнце и теперь оба были белыми. Морис смотрел и, вопреки себе, ощущал любопытство. Питерс тем временем набил старый кофейник пригоршней сухой травы, достал из кармана спичку, поджег траву и поднес дымящийся сосуд к верху открытого улья.

– Дым их успокаивает, хотя медоносные пчелы неагрессивны. Если у них хорошая пчеломатка.

Питерс опустил кофейник и медленно вытянул рамку. Та густо поросла медовыми сотами; пчелы ползали по ним туда-сюда. Он протянул рамку Морису; тот отдернулся.

– Держи. Не бойся. Бери же, давай.

– Не могу.

– Ну что ты как девчонка! Ничего не будет.

Морис взял рамку за верх, в точности как Питерс. Он нервно смотрел, как пчелы подползают совсем близко к его пальцам.

– Видишь? Они тебя не трогают.

Питерс медленно провел пальцем по копошащейся массе пчел. Те расступались или заползали ему на палец, а потом сползали вниз. Ни одна не думала взлетать.

– Видишь, какие славные? Видишь?

– Да.

– Эти почти все сборщики. Летают и собирают нектар и пыльцу с цветов в буше. Кто помоложе, строит соты – видишь, вот эта штука называется сотами. Те же пчелы чистят их и делают мед. Ленивых пчел не бывает в природе, все заняты делом.

Он внимательно посмотрел на Мориса своими голубыми глазами.

– Понимаешь, о чем я?

– Да.

– Давай попробуем найти пчеломатку. Она больше других.

Питерс снял два верхних ящика и аккуратно поставил на траву. Потом забрал у Мориса рамку и аккуратно вставил на место.

– В каждом улье одна пчеломатка. Она большая, сквозь сетку не пролезет. Поэтому она живет в нижнем ящике.

– Но почему?

– Иначе отложит яйца в рамках верхних ящиков. Личинки вылупятся и съедят весь мед. Вот она. Видишь?

– Да.

Морис наклонился. Пчеломатка была в три раза больше любой рабочей пчелы. Другие пчелы сновали вокруг нее и закрывали собой.

– Видишь, что она делает?

– Хочет спрятаться, чтобы мы ее не видели.

– Да нет же, тупица. Ей все равно, что мы на нее смотрим. Она откладывает яйца.

Морис пригляделся, а пчеломатка опустила брюшко в ячейку сот. На поверхности остались лишь голова и крылышки. Питерс хорошо объяснял. Говорил простыми словами и разрешал Морису самому потрогать разные части улья. Вскоре Морис уже не боялся, что пчелы его ужалят.

– Видишь эту пчелу, чем она отличается от всех? – спросил Питерс.

– Она больше?

– Да. А еще?

– У нее глаза больше и чернее.

– Точно. Это трутень.

Питерс ухватил пчелу за крылышки, зажав их между указательным и большим пальцем. Та отбивалась, махала лапками, но не издала ни звука.

– Трутни всегда мужского пола, но у них нет жала, поэтому с ними можно делать все что хочешь. В каждом улье всего несколько трутней, гораздо меньше, чем рабочих пчел. Они не собирают нектар и не работают уборщиками, не производят воск и не охраняют вход. Угадай, какая у них работа?

– Не знаю.

– Они спариваются с новой пчеломаткой, когда та созреет. – Он подмигнул Морису. – Вот это жизнь, а?

Морис смущенно отвернулся. Питерс рассмеялся и подбросил пчелу вверх. Морис попытался ее найти, но она растворилась в рое снующих крапинок. И хотя он всегда противился жизни в долине и воспринимал ее как нечто временное, с этого дня тайком от всех он полюбил пчел.

Томми просыпался с восходом солнца. Спал он на сеновале. Между стенами из рифленого железа и крышей – промежуток примерно в фут. Обычно он сворачивался калачиком на одеяле среди тюков сена. Одеяло все в собачьей шерсти.

Проснувшись, Томми выходит наружу, повинуясь инстинкту и мышечной памяти; стоит там, моргает и трет залипшие глаза. Долина перед ним укрыта тенями.

Его дальнейшие действия зависят от многих переменных. Он может увидеть кролика, побежать за ним и бежать до тех пор, пока кролик не нырнет в подземную нору. Может засмотреться на красноклювых чаек, часто прилетающих сюда с побережья, чтобы искать корм на зеленой равнине. Но сегодня, как и почти всегда в это время года, его внимание привлекают солнечные блики, отражающиеся от заснеженных вершин, и он идет на восток.

Он идет босиком. Подошвы его ног покрылись коркой и почернели. Он ходит по острым камням и сухим веткам и не чувствует боли. На нем толстая шерстяная кофта, которую дала ему сестра, – впрочем, он не помнит, кто именно дал ему эту кофту. Шерсть вся в пятнах от еды и грязи, к ней пристали колючие семена травы. Штаны износились почти до лохмотьев.

Томми подходит к зарослям. Сорок лет назад здесь была ухоженная кипарисовая изгородь; теперь же деревья выросли, ветки сплелись между собой. В конце ряда деревьев он останавливается и со счастливым видом раскачивается из стороны в сторону. На штанах расплывается темное пятно; приятная теплая жидкость стекает по ноге. Жидкость скапливается на сухой земле маленькой лужицей, но впитывается уже через несколько секунд.

До луга всего несколько шагов, но его вдруг привлекает ромашка. Почему именно этот цветок? Один среди тысячи? Никто не знает.

Проходит час, и на ромашку садится одна из пчел Питерса. У нее темное щетинистое тельце, лапки на шарнирах подрагивают, когда та присаживается на лепестки. Томми мычит. Он не любит насекомых, разве что бабочек; за ними он гоняется. Он пытается схватить пчелу, и та его жалит. Томми скулит и пятится. Боль заставляет забыть о цветке и гонит его дальше; ужаленный палец распух.

Когда он прибегает на реку, палец все еще болит. Но он быстро о нем забывает; взгляд его падает на воду. Река сверкает и искрится на солнце. Над водой парят красно-черные стрекозы; чуть ниже по течению подрагивают камыши. Он пришел к глубокому месту на речке, которое Кэтрин называет Царской заводью. Он не помнит, что иногда в жару встречает тут сестру; та плавает в речке. На противоположном берегу – скалистый уступ; с него она прыгает в воду. И всякий раз он вздрагивает, услышав громкий всплеск.

Прямо перед ним – небольшая естественная плотина, скалистая ступенька в нижней части заводи. Переливаясь через нее, река неожиданно мелеет и течет дальше, шумно вороша камушки на дне. Для Томми это бесконечно повторяющееся чудо. Остаток дня он сидит на корточках на берегу, обняв руками колени. Глаза прикованы к воде. Слышно лишь его спокойное дыхание.

Водасветводалицоцветок…

Ближе к вечеру тень от хребта наползает на заводь. Томми вздыхает и оглядывается. Распрямляется, кряхтя, как старик. Удивляется, услышав в животе громкое урчание. Вытаращив глаза, смотрит вниз. Снова этот звук: будто вода уходит в слив. Приподняв грязную кофту, он пытается понять, откуда идет урчание, наклоняется и смотрит, но звук не повторяется, и он быстро теряет интерес. Внезапно очень хочется пить; он ложится на берег, зачерпывает воду ладонью и пьет. Вода попадает в нос; он возмущенно отфыркивается. Вскакивает и пятится прочь от коварной реки.

Томми проголодался. Будь у него еда, он положил бы ее в рот. Прожевал бы и проглотил. Когда еда в руке, не нужно думать. Не нужно представлять, как возвращаешься домой по полям туда, где Кэтрин сейчас готовит ужин. Позже она придет и будет его искать. Он пускается в путь той же дорогой, что пришел сюда утром. Туда, где солнце еще отбрасывает на поля широкий полукруг света. Обычно свет приводит его обратно к сараю.

Глава двадцать первая

22 февраля 1980 года

Сюзанна налила второй бокал вина и разложила на кухонном столе бумаги. Уильям еще не вернулся с работы; в духовке томился ужин, накрытый серебряной фольгой. Она редко приносила документы домой, но только что вернулась из третьей поездки в Новую Зеландию, и в ее отсутствие накопилось много дел. Незадолго до ее отъезда из-за проблем со здоровьем неожиданно уволился один из двух партнеров юридической фирмы, где она работала единственным секретарем. В фирме отнеслись к ее поездке с пониманием, но она выбрала совсем неподходящее время.

В доме было тихо. Тим помог вымыть посуду и уехал на велосипеде смотреть кино к другу, жившему по соседству. Камерон, у которого был свободный год между школой и колледжем, уехал в Уэльс и преподавал там в небольшой школе-интернате близ Кардиффа. Поскольку за все время он позвонил домой всего два раза, Сюзанна решила, что ему там нравится.

Поработав полтора часа, она убрала бумаги, налила себе еще вина и пошла в комнату для гостей, которую они переделали в кабинет. Вообще-то это должен быть их с Уильямом общий кабинет, но на деле она проводила там больше времени. На стене висела большая карта Западного побережья Новой Зеландии, исчерканная заметками ее убористым почерком. К карте были прикреплены фотографии и сделанные от руки записки. Сюзанна села за стол и стала разглядывать карту, потягивая вино.

Уильям старался отговорить ее ехать в третий раз. Сказал, что не поедет с ней ни при каких обстоятельствах. Что она почувствовала? Шок? Ощущение, что он предал ее? Бросил? Вероятно, смесь этих чувств. В немецком наверняка есть очень длинное слово для обозначения чувств жены, чей муж не поддерживает ее в важных начинаниях. Впрочем, Уильям еще и попытался ее разубедить.

– Мы уже два раза ездили. Тебе не кажется, что хватит?

– Не кажется.

– Какой прок ехать в третий раз?

– Как знать. Может, найду что-то новенькое.

– Например?

– Не знаю. Что-нибудь.

Разговор состоялся на кухне. Они недавно сделали ремонт; это была скорее идея Уильяма, чем ее. Она слушала его и мыла салат, который вырастила сама на маленьком огородике позади дома. Уильям налил два бокала вина и поставил их на стол рядом с бутылкой. Они смотрели друг на друга поверх черного мрамора. Из нового серебристого крана текла холодная вода.

– Не понимаю, какой смысл в этой поездке, – сказал он. – Прости, но я правда не понимаю. Артур, кстати, тоже.

– Его в этот раз не отпускают в университете.

– Это он так говорит.

– Да, я знаю твою теорию.

– Артур просто реалист. Шанс обнаружить что-то ничтожен. Прошло два года.

– Я не могу сдаться. Пока еще рано.

Уильям покачал головой и глубоко вздохнул. Ее взбесили театральные вздохи. Он говорил с ней, как с ребенком.

– Я не говорю, что ты должна перестать надеяться, конечно, нет. Но пусть этим занимаются профессионалы.

Она выключила кран.

– Я не хочу опускать руки. Я должна продолжать поиски.

– Включи логику, Сюзанна. Это не Франция, чтобы кататься туда на три недели в году, хотя даже это было бы накладно!

– Знаю.

– Дело не закрыли. Может, просто подождать? Посмотрим, что будет.

– Я не могу ждать. Джулия – моя родная сестра. Ее дети – моя семья. Наша.

– Но ты ничего не добьешься, если вернешься туда, – голос у него был недовольный. – Мы исколесили эту чертову трассу между Хокитикой и, как его там, Хаастом раз сто!

Сюзанна знала, что он прав. У нее все было записано, но она не собиралась поддаваться на его наживку, уточняя, сколько именно раз они проехали по этой трассе. Пусть говорит. Она молча стояла напротив; с листьев салата в ее руках капала вода. Уильям был одним из тех людей, кто вечно взвешивал все «за» и «против». Если бы у него нашлись три причины поехать в отпуск с друзьями или сделать ремонт на кухне, но имелись бы четыре причины против, он бы никуда не поехал. В данный момент он мысленно составлял список причин, почему Сюзанне не стоило возвращаться в Новую Зеландию. Это вредило ее карьере, нарушало привычный распорядок детей и причиняло неудобства ему лично. Поездки всегда были сопряжены с непредвиденными расходами. К тому же Уильям считал, что они плохо влияли на нее эмоционально. Утверждал, что она возвращалась «сама не своя».

Она кивала и тихо поддакивала, соглашаясь с его аргументами. Он был прав, по крайней мере отчасти. Впрочем, это было неважно. Что бы Уильям ни сказал, она бы все равно не передумала.

На следующий день в обеденный перерыв она поехала в турагентство в Борнмуте. Мать оставила ей в наследство приличную сумму денег, а за годы на банковском счету накопилось достаточно. Фирма, где она работала, занималась бракоразводными процессами; насмотревшись на разводы, Сюзанна знала, как важно быть финансово независимой. Она видела сотни женщин, которые пожертвовали карьерой ради воспитания детей и остались без гроша, когда их брак развалился.

Тот разговор, видимо, стал для Уильяма поворотным моментом. Он начал все чаще пропадать на работе. В день ее отъезда не проводил ее в Гэтвик. И не встретил, когда на прошлой неделе она вернулась. Дома она обнаружила, что он переселился в старую комнату Камерона. Со стороны казалось, что они – всего лишь соседи по дому, связанные лишь случайным стечением обстоятельств и больше ничем. Никто бы не подумал, что в декабре этого года исполнится девятнадцать лет, как они женаты, и у них двое замечательных сыновей.

В прошлое воскресенье – на следующий день после ее возвращения – она возилась с цветами в гараже, все еще мучаясь от джетлага. Тим спросил, нужна ли помощь по дому.

– Я заметил, что у вас с папой… эээ… не все ладно. Решил, что помощь не помешает.

Ее красивый кудрявый мальчик.

Она хотела его обнять, но знала, что он смутится. Вместо этого она взъерошила его волосы.

– Не переживай. Мы с папой сами разберемся.

– Ему не нравится, что ты туда ездишь.

– Знаю, но иначе не могу.

– Все время, пока тебя не было, он был в плохом настроении.

– Извини. Понимаю, вам пришлось нелегко.

– Не так уж было плохо. Зато на дом еду заказывали.

– Отлично, теперь я тем более чувствую себя виноватой.

– Мы часто тусовались с Саймоном. Его мама не против, чтобы я к ним приходил.

– С Саймоном, у которого есть старшая сестра? Джинни?

– Да, кажется, так ее зовут.

Тим лукаво улыбнулся – он чем-то напомнил Сюзанне обаятельного пирата, – и она поняла, как сильно он изменился за последние годы. Сошла детская пухлость, лицо стало угловатым. Когда он успел так вытянуться? Она вдруг погрустнела. Его детство почти кончилось, он стоял на пороге взрослой жизни. Уже через год закончит школу. Скорее всего, захочет поступить в университет в другом городе; он уже что-то говорил про Эдинбург, хотя пока только намекал. Джинни Вудс дело не ограничится, будут и другие девчонки. Они с благодарностью откликнутся на его ухаживания. Тим уедет, и они с Уильямом останутся вдвоем.

Она взяла почти пустой бокал и медленно прошлась по дому. Повертела в руках безделушки, разглядела их, смахнула пыль. Почти все были пыльными. Попыталась вспомнить, когда и зачем они покупали эти вещи, и не смогла. На стене в коридоре висели три акварельных пейзажа. Она вгляделась в них. Годами она проходила мимо по несколько раз в день, но никогда толком не рассматривала эти картины.

Уильям так и не вернулся. Она хотела налить еще бокал, но передумала. Позже, уже переодевшись в ночнушку и почистив зубы, открыла верхний ящик прикроватной тумбочки и достала Библию. Это была Библия короля Иакова, мать подарила ее, когда Сюзанне исполнилось тринадцать лет. Библия была ее спутником дольше, чем Уильям: с ним она познакомилась в первый год учебы в Университетском колледже Лондона. Такую же Библию мать подарила Джулии, когда той исполнилось тринадцать. Сюзанне тогда было семнадцать, ей не терпелось уехать из скучного, тихого, постылого Рингвуда, где было нечем дышать.

– Лучше бы ролики подарила, – сказала сестра, войдя в их общую спальню.

Сюзанна в ужасе смотрела, как Джулия забросила Библию в самый нижний ящик и захлопнула его ногой. Сама она никогда бы не осмелилась так швырять Библию. Побоялась бы, и не только потому, что это казалось преступлением против Бога. Даже в семнадцать лет она понимала, что Джулия на самом деле пренебрегает не Библией, а матерью.

Джулия больше ни разу даже не взглянула на эту Библию. И перестала ходить в церковь, хотя мать кричала, угрожала и в конце концов смирилась, но стала холодна, как лед.

Храбрая Джулия.

А вот Сюзанна по-прежнему посещала местный приход – церковь Святого Луки. С тех пор как Джулия с детьми пропали, не пропускала ни одну воскресную службу. Советовалась с преподобным Льюисом. Тот велел ей слушать интуицию и Иисуса. Открыться Ему и впустить Его в свою жизнь.

– Верный путь никогда не бывает самым легким, – сказал он.

Сидя в кровати, она позволила Библии раскрыться в случайном месте. Она часто так делала: будто приглашала Бога активно принять участие в своей жизни. Вмешаться. Библия раскрылась на книге Ионы. Да, она улавливала связь. Как Иона, она отправилась в путешествие. То завело ее в далекие края. И хотя, в отличие от Ионы, она была не одна, она чувствовала себя очень одинокой. Сюзанна опустила голову и начала молиться.

Она почти заснула, когда к дому подъехала машина Уильяма. Задребезжала дверь гаража. Каблуки его ботинок зацокали по новой кухонной плитке. Он выругался. Наверное, ужин в духовке совсем засох. Наступила тишина. Она представила, как Уильям ковыряет еду в тарелке и выбирает куски, которые кажутся съедобными. И мысленно добавляет испорченный ужин к списку ее прегрешений.

Глава двадцать вторая

Поздняя весна и лето 1979 года

Мориса вызвали помогать Кэтрин справиться с нашествием жирных бурых слизней. Он сидел на коленях в огороде между двух грядок латука.

– Кэтрин.

Она повернулась и взглянула в конец грядки. Она тревожилась за Томми. Тот пропадал со вчерашнего дня. Когда придет, наверняка будет грязный и голодный.

– Что?

– А у тебя в этом году уже был день рождения?

– Не знаю. Наверное.

– А Рождество? Его мы тоже пропустили.

Кэтрин кинула слизня в ведерко. Пальцы блестели от слизи.

– Я тебе пирог испеку, если хочешь. Я умею. Думаю, Марта будет не против.

– Не нужен мне твой тупой пирог. И не говори так.

– Как?

– Как они. Ты и ругаться начала. Отец говорил, только кретины сквернословят.

Кэтрин сняла очередного слизняка с листа салата и не ответила. Морис встал. Балансируя без костыля, нарочно пнул ведро, и то повалилось на землю.

– Мы даже не знаем, сколько нам лет, – сказал он, глядя, как слизняки пытаются выбраться из ведра.

– Мне тринадцать. Сейчас, наверное, уже исполнилось.

– Но ты же не знаешь. Точно не знаешь.

Кэтрин встала вслед за ним. Вытерла ладони о брюки.

– Я чувствую, что стала старше.

– Это тупо, – ответил Морис.

Он взглянул на нее с такой злобой, что ей стало не по себе.

– Нет, не тупо.

– Мне иногда кажется, что ты даже не хочешь домой.

– Конечно, хочу.

Она продолжила собирать слизняков, чтобы не надо было на него смотреть. Слизни появились буквально из ниоткуда за одну ночь. Собирая их, она слышала, как они мягко плюхались на дно ведра: плюх, плюх.

Когда Морис наконец опять заговорил, он уже не казался таким злым.

– Питерс иногда уходит утром и возвращается с продуктами до темноты. Они пытаются это скрыть, но он часто уходит. Ты просто не видела.

Она не стала отрицать. Она и сама замечала, что в доме откуда ни возьмись появлялись продукты, которые они не могли вырастить или сделать сами: полуфабрикаты, мука и сахар, растительное масло, спички. Марта перекладывала еду из упаковок, снимала этикетки, но Кэтрин все равно замечала.

– Думаю, у них есть склад, – сказала она. – Какой-нибудь сарай в буше.

– Нет. Тут рядом город. Они врут, что он далеко.

– Не думаю.

– Почему ты вечно их оправдываешь?

– Не оправдываю.

– Нет, оправдываешь.

Повисла тишина. Два слизняка плюхнулись в ведро.

– Даже если так, какая разница? Мы не выплатили долг. Пока не выплатим, не сможем уехать. – Кэтрин хранила половину долговой палочки в своей комнате. Правда, в последнее время Марта все реже о ней вспоминала.

Морис вдруг начал кричать:

– Они врут! Говорю же, мы им ничего не должны!

Он схватил валявшийся в грязи костыль. Кэтрин не сомневалась: если бы он стоял ближе, непременно бы ее ударил.

– Станет только хуже, – прокричал он. – Ты что, не понимаешь?

Хромая, он ушел. Почва была рыхлая, ему было трудно опираться на костыль. Лишь за подпорками с густыми зарослями фасоли он смог наконец ускорить шаг.

Морис встряхнул сорняк, отряхивая землю с корней, и кинул под деревья. Почти месяц они не наведывались на этот участок. За забором из проволочной сетки – тот защищал от оленей и опоссумов – росло около ста кустов конопли. Они выросли быстро, но сорняки тоже вымахали будь здоров. Питерс сказал, что через две недели кусты нужно будет срезать, отнести в сарай и развесить для просушки.

– А эта речка как-то называется? – спросил Морис, будто этот вопрос только что пришел ему в голову.

Питерс стоял в тени и курил. Он покосился налитыми кровью глазами туда, где между деревьев блестела вода.

– Не-а. Река и есть река.

Было влажно. В кронах деревьев гудели цикады, а вдалеке мерно жужжали осы. Гнездо было далеко и не представляло угрозы. Морис надеялся, что Питерс в хорошем расположении духа и разрешит ему поплавать, когда они закончат работу на этом участке. Иногда разрешал, а бывало, что нет.

– Но она же большая, да?

– Что? О чем это ты?

– Река. Она большая?

– Ну да. И что?

– Я просто подумал, что большие реки обычно наносят на карты. А если река обозначена на карте, значит, картограф дал ей название.

Питерс уставился на него поверх щетинистых головок конопляных кустов.

– Говорю же, нет ее на карте. Заткнись и работай.

Картограф. Ну ладно, попытка не пытка.

Бывало, прежде чем уснуть в своем сарае, Морис ложился на спину, смотрел на потолочные балки и вспоминал длинные слова. Сомнамбула, интеллигент, беспрецедентный. Были и другие. Он всегда хорошо запоминал слова. Выигрывал конкурсы по правописанию в Холланд-парке [11]. Теперь, вспомнив хорошее слово, он ждал подходящего случая его употребить. Ему нравилось растерянное выражение на лице Питерса, когда тот слышал незнакомое слово. На один прекрасный миг здоровяк превращался в маленького мальчика с задней парты. В мальчика, который понятия не имел, что говорит учитель. Морис знал таких мальчиков. Даже в хороших школах всегда были тупые, кретины; они умели драться и сквернословить, но учить уроки не хватало ума.

Невежда. Еще одно слово, которое вспомнилось Морису. Он почти не сомневался, что Питерс не умел читать, по крайней мере, не смог бы прочесть ничего сложнее «мама мыла раму». Как-то раз Морис наткнулся на него в сарае для садовых инструментов; Питерс пытался прочесть инструкцию на флаконе с жидким удобрением и выглядел, как слепец, продирающийся сквозь заросли крапивы. Он вдруг рассвирепел, швырнул в него флаконом и велел разбираться самому. Морис, конечно, не был настолько глуп, чтобы обозвать Питерса невеждой в лицо. Он произносил это слово только шепотом, лежа в одиночестве в своем сарае. Но Питерс орал на него даже за те слова, которые Морис не произносил. Называл его умником, заносчивым всезнайкой и «его кретинским высочеством». Иногда к оскорблениям добавлялась пощечина. А за невежду можно было схлопотать приличные побои. А если Питерс еще и напьется, то и вовсе убьет.

Питерс затушил косяк, поплевав на пальцы, убрал остатки в карман рубашки и перелез через забор. Они закончили прополку и оборвали крупные листья в верхней части стеблей, чтобы те не закрывали солнце конопляным шишкам. Питерс боялся, что из-за облачности и дождей растения заболеют грибком.

Морис не верил Питерсу. Не может быть, чтобы у реки не было названия. И у долины. И у горы, что возвышалась над остальными, как острый кривой зуб. Горы всегда как-то назывались. Он решил, что Питерс просто не хотел, чтобы Морис знал названия мест, потому что тогда он бы смекнул, где они находились. Зная название реки или горы, он смог бы выйти к дороге. Дорога вывела бы его к городу. А оказавшись в городе, он нашел бы путь домой, на Хорнтон-стрит.

– Ну все, тут больше делать нечего. Не хочешь поплавать на обратном пути?

– Нет, – ответил Морис. – Сегодня не хочу.

Питерс пожал плечами. Его дреды вздрогнули в такт движению плеч.

– Не хочешь как хочешь. Мне-то что.

Когда Морис убежал во второй раз, его не было всю ночь. Лишь после полудня угрюмый Питерс привел его обратно и провел мимо дома Марты. Кэтрин подошла к калитке и стала смотреть. Брат шел, опустив голову. Ботинки и ноги покрылись слоем засохшей грязи. На нее он не смотрел. Впереди торжествующе бежали собаки.

Когда они скрылись из виду, Кэтрин пошла следом. Издали увидела, как Питерс запер Мориса в сарае для садовых инструментов. Порадовалась, что брата больше никак не наказали. Но за ужином Питерс был угрюм. Он явился уже пьяным и за столом выпил больше обычного. За игрой в карты бурчал себе под нос и ругался; гнев проявлялся непредсказуемыми вспышками, как пар, вырывавшийся из-под крышки кастрюли с кашей на плите.

Питерс встал и толкнул стул так сильно, что тот опрокинулся. Кэтрин уставилась в карты. Его тяжелые шаги затихли в темноте. Когда он ушел, она вышла на веранду. Натянула резиновые сапоги. Марта подошла к двери.

– Не пытайся его остановить. Тебе тоже достанется.

– Знаю. Но я должна посмотреть.

Марта вышла на крыльцо.

– Ради бога, детка, держись от него подальше.

Было тепло. До полнолуния оставалась пара дней. Кэтрин взяла фонарик, но не включала его. У сарая для стрижки овец она услышала крики брата.

Питерс вытащил Мориса на улицу. Большая тень нависла над маленьким клубочком у ног. Питерс орудовал ремнем и бил ритмично. Поначалу брат пытался откатиться в сторону, но вскоре свернулся калачиком и стал лежать смирно. Кричать перестал; застонал. Потом замолк. Питерс, напротив, разбушевался. Он сквернословил и вопил в такт ударам. Кожаный ремень со свистом рассекал воздух; раздавался звук удара, потом ремень поднимался снова, и так много раз.

Наконец, дыша, как тягловая лошадь, Питерс заковылял к автобусу. Кэтрин подождала, убедилась, что он уже не вернется, и подошла к брату.

– Как ты? – прошептала она.

Морис не ответил. Прошло много времени, прежде чем ей удалось поднять его на ноги. Она отвела его в сарай. Он рухнул на свою постель лицом вниз. Кэтрин побежала в дом; Марта дала ей снадобья, в том числе экстракт кумараху от боли и отеков.

За то время, пока ее не было, Морис даже не пошевелился. Хуже всего пришлось спине. Он лежал смирно, лишь иногда вздрагивал или вскрикивал, пока она промывала рубцы. В нескольких местах кожа лопнула; Кэтрин наложила повязки с размягченным корнем раты, чтобы не допустить инфекции.

– Я все равно сбегу отсюда, вот увидишь, – проговорил Морис так тихо, что она с трудом его расслышала.

Она не ответила. Упрямый дурак. Она не сомневалась, что, если брат еще раз попытается сбежать, Питерс забьет его до смерти.

Часть третья

Глава двадцать третья

Лето 1979–1980

Марта решила, что грязной одежды и белья накопилось достаточно, и за завтраком объявила постирочный день. Прачечная находилась в сарае за домом, в конце бетонной дорожки. Она развела огонь, а Кэтрин принесла воду из дождевой бочки и налила в стоявший на огне большой медный бак. Когда вода закипела, стала потихоньку опускать туда одежду, не всю сразу, чтобы та не слиплась в один большой ком, который потом не разлепишь.

Она вполуха слушала, как Марта болтала о курах, коровах, которых осеменил бычок Питерса, о погоде и о лучших средствах от боли в животе – с утра у Кэтрин разболелся живот. Кэтрин размешивала белье длинной деревянной палкой. Вода посерела. Марта велела кипятить одежду «некоторое время». Впрочем, Кэтрин была не против стоять тут хоть весь день: ей нравилась прачечная, тепло и пар.

– А ты с утра в туалет по большому ходила? – спросила Марта.

– Нет.

Марта задумчиво хмыкнула.

– Как закончим, сделаю тебе отвар из листьев перцового дерева.

– Спасибо.

Прошло немного времени. Кэтрин стояла и вращала ручку гладильного пресса; Марта просунула между валиков шерстяную нижнюю рубашку Питерса. Рубашка вышла с другой стороны, отглаженная, прямая и все еще дымящаяся. Марта бросила ее в плетеную корзину. Осталось развесить белье сушиться на веревке.

– Как твои руки? – спросила Кэтрин.

– Лучше не бывает. В тепле им всегда хорошо.

Марта просунула между валиков свои трусы, хлопок был тонким, почти прозрачным. Она погрозила Кэтрин изуродованным пальцем.

– С этой машинкой надо быть осторожнее, а то пальчики твои превратятся в ленточки. – Она изобразила, как пальцы застревают в прессе. Кэтрин рассмеялась.

Когда они закончили в прачечной, Кэтрин вынесла корзину с бельем на улицу и стала развешивать его на веревке, фиксируя прищепками. Тогда-то она и заметила кровь. Та текла розовой струйкой по внутренней стороне ее голой ноги. Потерла ногу. Кровь осталась на ладони.

– Кажется, я порезалась, – сказала она.

Марта выглянула из-за развешанных на веревке простыней.

– Ты говорила, у тебя живот болел?

– Да.

Марта почему-то улыбнулась.

– У тебя красные дни, детка. У девочек обычно в твоем возрасте это и начинается.

Кэтрин взглянула на пятно крови на руке.

– Что за красные дни?

– Не знаешь, что это?

– Не понимаю. Расскажи. Что это?

– Месячные. Раз в месяц кровь идет из пипки.

Идея показалась Кэтрин столь абсурдной, что она рассмеялась. Должно быть, это очередная из Мартиных грубых шуточек, подумала она.

Марта подвела ее к дождевой бочке, взяла ведро и тряпку и помогла вытереться, продолжая объяснять про красные дни. Когда Кэтрин спустила трусы и увидела, сколько крови из нее вытекло, она заплакала.

– Не кипишись. Говорю же, это нормально. У всех девочек бывают месячные.

– И у тебя так было?

– Конечно. Только несколько лет назад прекратилось. Месячные прекращаются примерно в моем возрасте. Это тоже естественно. Замочи трусы в ведре и пойдем со мной.

Прикрывшись тряпкой, Кэтрин прошла в дом. Марта указала на дверь ее комнаты.

– Возьми чистые трусы и приходи ко мне. Я покажу, что делать.

Хотя дверь в комнату Марты почти всегда оставалась открытой, Кэтрин запрещали туда заходить. Комната оказалась такой же темной, пыльной и захламленной, как остальной дом. От ее собственной спальни ее отличали лишь три зеркала, висящих на петлях над туалетным столиком. Два были узкими и прямоугольными, а третье, висевшее посередине, – овальным. Больше на ферме зеркал не было.

Марта выдвинула нижний ящик комода и достала стопку серых тряпочек, нарезанных квадратами. Показала Кэтрин, как вкладывать их в трусы, чтобы тряпки впитывали кровь, и дала с собой штук десять. Ходить с прокладкой между ног было странно.

– Поздравляю, – добавила Марта.

– С чем?

– Ты уже не девочка. С этого дня ты стала женщиной.

Кэтрин посмотрелась в среднее зеркало. Поворачивая голову, она осмотрела себя с трех разных углов. Может, из-за того, что она давно не видела себя, не считая отражений в оконном стекле или в реке, ей показалось, что она изменилась. Лицо осунулось, ушла детская пухлость. Очерчивались скулы. С тех пор как она жила в долине, волосы ей не стригли, только подравнивали; они отросли до лопаток и стали гуще. От постоянного таскания тяжестей и поднимания ведер плечи окрепли и словно стали шире. Грудь и бедра будто бы тоже изменились, отчего Кэтрин ощутила неловкость.

Марта хлопнула в ладоши.

– Надо отпраздновать, – сказала она.

– Как?

– Пойдем со мной.

На кухне Марта достала из шкафа бутылку из темного стекла и разлила жидкость по двум стаканам.

– Что это?

– Ежевичное вино. Попробуй, тебе понравится.

Вино пахло сладко. Взрослые пили каждый вечер, но Марта никогда не разрешала Кэтрин пить, разве что один-два стакана пива. Морис всегда отказывался и пил только воду.

Марта подняла стакан.

– За нас, женщин. Да поможет нам Бог.

Они чокнулись и выпили. Вино оказалось приятным на вкус, как сироп.

Марта улыбнулась.

– Да не волнуйся ты. Сегодня важный день. Пей.

Остаток дня Кэтрин прокачалась на теплых волнах и запомнила лишь отдельные моменты. Они с Мартой взяли стаканы и бутылку и вышли на крыльцо. Сели на верхней ступеньке на полуденном солнышке. Марта болтала без умолку – она всегда болтала о том, что Кэтрин не понимала и не стремилась понимать. Как сделать, чтобы пирог не пригорел; как пахнут малыши и как их кормить; потом что-то о мужчине, которого Марта знала, он был охранником в тюрьме, и еще об одном, маори, с красивыми глазами. А может, это был один и тот же мужчина – уследить за мыслями Марты было непросто. Впрочем, это не имело значения. Ветер стих, солнце жгло, бетонное крыльцо грело ноги. Кэтрин слышала свой голос – кажется, она о чем-то спрашивала Марту, а та отвечала, и их слова сливались в одну общую бессмыслицу. Впрочем, важен был не смысл, а тон их разговора; не было произнесено ни одного грубого и резкого слова, все слова были мягкими, как солнце, гревшее ее голые ноги.

Марта встала, чтобы принести из кухни еще одну бутылку сладкого вина; Кэтрин решила, что это очень хорошая идея, и не успела опомниться, как Марта вернулась не с одной, а с двумя бутылками.

Дальше – все как в калейдоскопе. Марта наливает вино, подняв бутылку очень высоко, будто фокусник, выполняющий ловкий трюк, а Кэтрин тем временем читает четыре буквы, вытатуированные на ее костяшках. Вино красивой ленточкой искрится на солнце и завивается на дне стакана. Несколько фиолетово-черных брызг попадают на руку Кэтрин и на крыльцо. Марта смеется. Кэтрин облизывает руку и тоже смеется. Пьет, чувствует стекло между губами и сладкое вино, согревающее горло и живот, который по-прежнему болит, но это хорошо, это значит, что она изменилась. Она уже не девочка. Она стала женщиной.

Позже она снова смеется – а может, и не переставала смеяться все это время? Как все странно, особенно когда ступаешь по траве. Ботинки и носки она, наверное, сняла, потому что ноги босые; она смотрит на них в траве – на свои стопы с закругленными большими пальцами, как у мамы, и кажется, что это чьи-то чужие стопы. Ноги приводят ее к Марте; та развешивает белье: простыни, рабочие рубашки, носки, серые трусы из корзины. Кэтрин берется помогать. Деревянные прищепки похожи на маленьких канатоходцев. Марта смеется; это правда смешно, она изображает, как одна прищепка скачет по веревке, как коза по мосту, и случайно падает вниз. «Черт», – писклявым голосом произносит она, делая вид, что это говорит прищепка. Кэтрин хохочет до боли в животе. Корзинка опустела; они все повесили. «Раз, два, три!» – они вместе поднимают рогатый шест, и белье взмывает в воздух. Кэтрин ложится на траву и смотрит вверх; простыни развеваются на ветру, по небу бегут белые пушистые облака. Через миг простыни превращаются в крылья гигантских птиц, говорящих на своем птичьем языке. Марта сидит рядом на траве со стаканом в руке. Она соглашается, что простыни похожи на птиц, хотя Кэтрин казалось, что она не говорила это вслух, а просто подумала. Должно быть, ветер развязал ей язык и слова просто выпали изо рта.

Каким-то образом они перемещаются в гостиную; наверное, уже поздно, хотя все происходящее по-прежнему является продолжением того момента, когда она впервые поднесла стакан к губам на кухне, как вода на поверхности реки является продолжением той воды, что плещется на глубине заводи. Она сидит за столом и обводит пальцем рисунок древесины. Марта греет иглу над пламенем свечи.

– Теперь ты женщина, – повторяет она, – надо оставить что-то на память об этом дне. Чтобы люди знали. – Кэтрин кивает. Пусть люди знают, что она изменилась. Она боится, что будет больно, но кожу только тупо саднит, пока Марта работает иглой и чернилами из сломанной шариковой ручки. Кэтрин смотрит на свечу. Пламя трепещет и не затихает ни на минуту, то разгорается, то меркнет. Почему-то это кажется ей важным, но она не знает почему.

– Вот и все. Готово, – говорит Марта. Кэтрин поднимает правую руку и вытягивает пальцы. Татуировка занимает первую фалангу среднего пальца. Кружок, к которому снизу присоединяется крестик. Марта сказала, это древний мощный женский символ. – Что скажешь?

– Спасибо.

Чтобы отпраздновать, открывают еще одну бутылку.

Вино льется рекой; после этого Кэтрин почти ничего не помнит. В какой-то момент ее выворачивает на траву рядом с курятником; куры клюют блевотину. Она танцует, а Марта поет. Последнее, что она помнит, – Марта садится на край ее кровати. Ласково смотрит на нее и говорит, что с этого дня станет называть ее Кейт. Кейт не может сосредоточиться. Ей тепло и клонит в сон. Марта говорит; ее слова – как пламя свечи, которое то разгорается, то меркнет. Это важные слова. Хорошие слова, ласковые, про матерей и дочерей. Кейт отвечает, и Марта, кажется, рада.

Глава двадцать четвертая

Осень 1980 года

Кейт снова выкрикнула: – Томми!

Он повернулся к ней, но выражение его лица не изменилось. Но хоть остановился и подождал, пока она к нему подойдет. Она уронила на траву льняную сумку.

– Вот ты где. А я тебя ищу.

Заметила пару свежих синяков и царапин на его коленях и ладонях, но глубоких и воспаленных порезов, слава богу, не было. Томми она искала три дня. Оставляла ему еду в сарае, но он поел только раз. Она не знала, где он спал в те ночи, когда не возвращался на сеновал. Надеялась, что не под открытым небом. Холодало с каждым днем. Ей не хотелось думать, что он лежит где-то там, свернувшись калачиком.

В последнее время Томми совсем одичал. Волосы отросли и спутались. Она пыталась его подстричь, но он не давался. Подошвы почернели, как велосипедные шины.

Но хуже всего было то, что он почти перестал на нее реагировать.

– Снимай, – тихо сказала она.

Стараясь не пугать его и не прикасаться к коже, Кейт стащила с него штаны и трусы. Те провоняли застарелой мочой. Она стряхнула в траву теплые спрессованные какашки. Какашки, моча, синяки, когда он набрасывался на нее с кулаками, – вот все, что теперь доставалось ей от Томми. Она не жаловалась. Он был ее братом.

Томми стоял смирно и смотрел куда-то поверх ее макушки, спокойно давая себя раздеть. Кейт порадовалась, что он не сопротивляется, и успела отойти в сторону как раз вовремя: укрытый крайней плотью кончик его пениса дернулся, и на траву вылилась ровная струя мочи.

– Господи, Томми. Ты бы хоть предупреждал, а?

И все же хорошо, что он сделал это сейчас, а не после того, как она наденет ему чистые штаны. Так уже бывало, и ее это ужасно бесило. Одно время она пыталась оборачивать его старой простыней, нарезанной квадратами, закрепляя ее на талии булавкой, но брат ухитрялся скинуть конструкцию через пару минут.

Питерс считал, что Томми лучше ходить вообще без штанов, а может, и совсем голым. Так он мог бы мочиться где угодно и когда захочет, и испражняться прямо на траву, не пачкая одежду. Но при мысли, что ее брат будет бродить по ферме голым, как животное, у Кейт разрывалось сердце. Она была готова искать его и переодевать, но найти Томми не всегда удавалось.

Струя прекратилась. Кейт достала из сумки флакончик с антисептиком из коры кауваи и щедро пропитала желтой жидкостью чистую тряпочку. Заведя руку за спину, быстро и начисто вытерла воспаленный анус брата. Тот замычал и отдернулся.

– Извини, но ты же не хочешь, чтобы попа опять болела?

Она дала ему минутку, чтобы он позабыл об унижении, а потом не суетясь натянула на него чистые трусы и брюки. Грязную одежду свернула и убрала в целлофановый мешок. Одежду Томми она стирала отдельно на речке. Постирает завтра.

– Пойдем, Томми. Ты, верно, проголодался. Пошли в дом. Кушать, Томми, кушать.

В качестве приманки она протянула ему овсяное печенье. Он жадно его умял. Кейт пошла вперед, надеясь, что он последует за ней.

Где-то в глубине пещеры его ума вспыхнула искра узнавания.

Кэтринкэтрин…

Кэтрин вздрогнула и обернулась.

– Томми, что ты сказал? Томми?

Но то была лишь вспышка в темноте. Брат смотрел мимо нее.

Нет, конечно, ей показалось. Видно, он опять замычал, а ей послышалось. Его мычание означало боль, страх, а иногда, во время еды, тихое удовлетворение. Наверное, она ошиблась. Не мог он произнести ее имя. Разве это возможно? Бедняга Томми.

Глава двадцать пятая

Весна 1980 года

Питерс меня накажет. Но только если узнает. Морис шел по долине. Хотя с аварии прошло уже много времени, он до сих пор бесился оттого, как трудно ему передвигаться с места на место, как медленно это теперь получалось. Питерс иногда называл его калекой. «Эй, калека, шевелись!» – говорил он. Еще он обзывал его улиткой, тормозом и марафонцем. Последнее прозвище казалось Питерсу особенно остроумным.

Морис вспоминал, как побеждал почти во всех школьных забегах. А если не побеждал, то приходил в числе первых. Он бегал быстрее всех в футбольной команде. Однажды он сбежит и пойдет к нормальному врачу; тот его вылечит, и он снова будет быстро бегать. Тогда-то Питерс поплатится.

Ему поручили проверить ульи, но он прошел мимо пасеки и подошел к повороту реки в том месте, где река сужалась и исчезала в скалах. За упавшим деревом была глубокая заводь диаметром примерно двадцать футов.

Он отложил костыль и опустился на колени среди папоротников. В этом месте он спрятал нож. Вынул из кармана бумажный пакет с серо-голубыми кусочками жирной баранины. Сегодня добыча попалась на три из четырех удочек. А бывало, попадалась лишь на одну или две. Прошлой зимой он нашел в сарае для садовых инструментов нейлоновую леску; клубок покрылся пылью, и Морис надеялся, что Питерс про него забыл. Методом проб и ошибок – в основном ошибок – он научился гнуть гвозди тисками. Заострял их напильником. Сложнее всего было изготовить зазубрину самодельного крючка: в конце концов он приспособился резать гвоздь ножовкой по металлу, долго и старательно делать насечки и привязывать нейлоновой нитью.

Попавшись на крючок, угорь инстинктивно пытался освободиться – крутился в воде, взбивая пену. Леска неизбежно затягивалась вокруг его шеи и тела, но даже тогда он не прекращал вертеться. Морис много раз видел, как леска укорачивалась и нейлоновая нить врезалась в кожу рыбины. Она врезалась все сильнее; вода окрашивалась в красный цвет. Если леска была привязана к ветке над заводью, угорь иногда повисал над водой. Но даже тогда не погибал, по крайней мере не сразу. Самые крупные иногда болтались над заводью по несколько часов; их перерезало до самого позвоночника, и лишь жемчужная нить позвонков не позволяла хищникам переломиться пополам.

Морис потянул за лески и убил двух маленьких угрей, обычных солдат. Прижал их к земле ногой, чтобы не дергались, и отрезал головы. Он знал, что не стоит даже пытаться удерживать угрей в руках. Из-за покрывающей их прозрачной слизи схватить рыбин почти невозможно. А когда угри сердились, слизи становилось как будто больше. Мертвые тушки угрей Морис выкидывал в заросли. Ночью приходили кабаны и съедали их с костями.

Третий угорь оказался лейтенантом. Толстый и длинный, с его, Мориса, ногу. Он извивался, когда Морис тащил его из воды на специально расчищенный для казни участок земли. Трезубец он прислонил к дереву. Стоило выпустить леску, и угорь тут же повернул голову к реке и попытался уползти на животе.

– Куда собрался?

Угорь, будто услышав, повернулся к нему.

Морис показал ему свое орудие с тремя металлическими зубцами.

– Ты умрешь. Я тебя убью.

Лейтенант почти сполз в воду, когда он, навалившись всем весом, вонзил трезубец в шею, да так сильно, что два зубца воткнулись в землю. Угорь выгнулся, заизвивался, задвигался из стороны в сторону, но освободиться не мог; тогда мерзкая рыбина стала перекатываться с боку на бок, как делали они все. Но тело было намертво пришпилено к земле.

Присев на корточки, Морис достал нож. А когда встал, голова угря была у него в руках; он держал его за жабры. Руки до локтей были все скользкие и розовые.

По-прежнему держа в руках голову, он поднялся сквозь заросли в свое тайное место. О нем не знал никто, даже сестра. Большое углубление в скале. Днем там гнездились под потолком летучие мыши, но они его не беспокоили.

Он аккуратно положил голову угря на уступ рядом с остальными. Головы он раскладывал по величине, пришлось немного подправить шеренгу. Самая большая голова принадлежала угрю, которого Морис поймал в первый день, когда установил удочки. Поначалу он решил, что поймал короля. Но, сравнив в воспоминаниях угря, которого видел в тот ужасный день с берега, и этого, которого только что обезглавил, он понял, что король был больше в два раза. Нет, это был брат или сын короля. Принц. Так он его назвал.

– Смотри, – сказал он, повернув к Принцу новую голову. – Смотри, кого я тебе принес.

Принц уставился на него пустыми глазницами. Череп был белым и почти очистился от плоти. Морис, само собой, не ждал, что тот ответит. Он не верил в призраков и привидений, в отличие от глупой Кэтрин. В течение нескольких дней головы на каменном уступе вздрагивали и тряслись, но лишь потому, что их ели червяки и насекомые. Вот почему черные глаза в первый день будто повернулись к нему. Ему лишь почудилось, что они смотрели на него. Нет, его не обманешь. Он не маленький. После смерти живые существа становились ничем, назад дороги нет.

Он вышел на солнце и сел спиной к пещере, вытер руки о траву и взглянул на поворот реки и долину поверх верхушек деревьев. Когда он убивал угрей, это лишь ненадолго приносило удовлетворение. Ему всегда казалось, что он будет рад, но он ошибался. Иногда он колол их трезубцем и кромсал ножом, и слезы катились по щекам. Он не мог их вытереть, так как руки были испачканы слизью и кровью. Но не мог и перестать ставить лески. Пока еще нет. Угри совершили непростительное преступление.

Однажды он поймает короля и, убивая его, будет хохотать, а потом принесет голову в свою пещеру и положит рядом с остальными. После этого продолжать мстить будет бессмысленно. Он не сомневался, что, когда это произойдет, ему наконец полегчает.

Глава двадцать шестая

Начало лета 1980 года

Кейт нравилось ее новое имя. Короткое и емкое; имя человека, у которого есть корни. С тех пор как Марта дала ей это имя, она стала относиться к ней почти как к равной себе, воспринимать ее как надежного и компетентного взрослого человека. Даже Питерс назвал Кейт добросовестной работягой. Один лишь Морис вел себя так, будто она по-прежнему была ребенком.

Теперь один или два раза в неделю Кейт напивалась допьяна. Ее больше не рвало, она не падала без чувств, но всякий раз переживала то теплое ощущение безвременья, что настигло ее в первый раз, когда они с Мартой сидели на крыльце. Зимой они были вынуждены пить дома и играть в карты. Но больше всего Кейт нравилось напиваться летом. Летние вечера тянулись бесконечно, воздух был теплым и гудел от насекомых, а полная луна указывала ей путь. Она брала бутылку и одна бродила по долине. Кейт отдавала предпочтение сладкому ежевичному вину, хотя иногда пила и джин Питерса. Не ради вкуса – на вкус тот был ужасен. Однако когда она пила джин, все вокруг будто начинало с ней разговаривать: трава, деревья, река, луна. Иногда она даже слышала, как духи шептались среди деревьев.

Тем вечером она выпила гораздо больше обычного. После ужина вымыла посуду, поиграла в карты, взяла наполовину полную бутылку джина и направилась к зарослям льна у вершины озера. Это было одно из ее любимых мест. Она соорудила там алтарь. Статуэтка смотрела на юг и охраняла долину. По пути она остановилась и увидела голубя; тот пролетел прямо перед ней над кустиком дрока, выискивая мошкару на ужин. Поначалу она взволновалась. Даже на лугу увидеть голубя было плохой приметой, особенно такого темного, всего с парой белых перышек в хвосте. Но вздохнула с облегчением, когда к первому голубю присоединился второй. Они ненадолго сели, потом вспорхнули, покружили и полетели назад, танцуя друг с другом в полете. Кейт громко рассмеялась; птицы летели так быстро, что казалось, будто они исчезают и появляются уже в другом месте.

Наконец они скрылись из виду. Она отпила из горлышка и зашагала дальше. Марта научила ее и другим приметам, не только связанным с голубями. Рассекающий в небе ястреб – к добру, говорила она, хотя Кейт с ее плохим зрением редко удавалось увидеть ястреба. Прошлой весной около дома поселилась сорока; Кейт каждый день бросала в нее камни, и наконец сорока улетела и больше не возвращалась. Пролетающая над долиной стая голубей в солнечный день могла означать, что погода испортится. Если же те летели под облаками в пасмурный день, это, наоборот, означало скорое улучшение погоды.

Она и сама училась и многое замечала, просто наблюдая и слушая. Маленький зеленый стрелок [12], невзрачная славка, коричневый древолаз, крошечная белоглазка с ее пронзительными трелями – у всех были разные голоса и все, казалось, хотели ей о чем-то сообщить. О чем именно, она не знала – тараторили птицы слишком часто и запутанно. Она же еще только училась.

Недавно она по глупости рассказала про птиц Морису. Так совпало, что их обоих послали на реку за водой. Кейт увидела брата на берегу, подошла и указала на две черные точки, плавающие в быстрине, – она была уверена, что это утки.

– Утки плавают в быстрине – значит, река не выйдет из берегов.

– Что за глупость. Это просто две утки. Как это может что-то значить?

Она заметила, что Морис рассердился. Но его гнев ее больше не пугал. Сама она окрепла и вытянулась, а брат остался таким же худосочным. Марта сравнивала его с прутиком: ветер подует – прутик переломится. И от него так легко убежать, если бы пришлось.

– Еще скажи, что этот камень – к удаче, – презрительно проговорил брат.

Кейт с опаской взглянула, как он поднял камень, поддев его костылем. Он бросил камень в реку, видимо, стремясь попасть в уток, но промахнулся.

– Глупая чушь. Все это выдумки.

– Да, – ответила она, лишь бы он успокоился. – Ты прав.

Но сама она верила в примету. Знала, что в ближайшее время река не выйдет из берегов.

Кейт дошла до озера. Прихлебнула из бутылки, пошатнулась и почувствовала, как закачалась земля под ногами. Хохотнула. Попыталась больше не думать о Морисе. Он все портил, даже когда его рядом не было. Она не понимала, почему с ним всегда было так сложно. Совсем рядом с тем местом, где она стояла, проплыл угорь. Она села на землю и пила, пока почти не опустошила бутылку. Тогда мир распахнул ей свои объятия. Померкли остатки дня, и из-за гор выплыла луна.

Тогда-то она и увидела духа. Он вышел из-за деревьев на противоположном берегу озера и медленно направился к ней навстречу. Его тело сияло в лунном свете. Он явился в облике мужчины. Наверное, не хотел ее пугать. Но она-то знала, кто он такой на самом деле. Это было очевидно, хотя в последующие дни она с трудом вспоминала, как он выглядел. Его облик забылся; верно, это тоже было частью его маскировки.

Дух подошел, и они заговорили. Он сел рядом с ней, и она поделилась с ним остатками джина на дне бутылки. Это ей запомнилось. Они смеялись. Потом она попыталась встать, но споткнулась и упала. Дух ей помог.

Она не помнила, как очутилась у большой араукарии. Может, дух перенес ее туда? А может, как голуби, они исчезли в одном месте и мгновенно появились уже в другом? Джин кончился, она лежала на сухой траве под деревом. Вытянув руку над головой, почувствовала, как кончики пальцев уткнулись в ствол. Она знала, что он целует ее шею, а его руки дотрагиваются до нее. Хотя это были не руки, конечно же, а крылья. Ей хотелось увидеть его истинный облик; она даже думала попросить его открыться ей, но глаза слипались. Она не боялась. Напротив, была благодарна, что он наконец явился ей. Он был теплым и тяжелым. Его длинные прямые волосы падали ей на лицо; она смотрела сквозь них на ветви дерева высоко над головой. Она обняла его. Почувствовала, как он движется. Увидела звезды между ветвей.

Проснувшись несколько часов спустя в похмельном одиночестве, она вспомнила, как дух уходил. Его тело светилось в лунном свете. В центре спины, хотя это казалось невозможным, сиял открытый глаз.

Глава двадцать седьмая

5 февраля 2011 года

После службы Сюзанна пригласила родственников к себе домой. Все обещали прийти, даже Уильям. Хотя раньше, когда она звонила и приглашала его на похороны, говорил, что заглянет «всего на несколько минут».

Никто не захотел ехать на машине. Они шли пешком, как члены одного племени, все в темных костюмах, платьях и начищенных туфлях. Вопреки прогнозам Би-би-си светило солнце, и все были в хорошем настроении. Дэнни и Джордж достали из отцовской машины футбольный мяч и начали пасовать друг другу. У них хорошо получается, подумала Сюзанна, хотя в футболе она ничего не смыслила. Камерон и Бенуа присоединились к ним, то играя как одна команда, то выступая друг против друга. Артур с Уильямом шли позади и наверняка развлекали друг друга длинными монологами. Сюзанна же шагала в гуще толпы как точка опоры и связующее звено.

Она заметила, что Астрид внимательно смотрит на детей. Не суетится, но ни на минуту не спускает с них глаз. В последнее время между ними с Тимом чувствовалось напряжение. Тим говорил, что причина в его работе и финансовом положении семьи – мол, непонятно, что будет с филиалом. Больше он ничего ей не рассказывал. По своему и чужому опыту Сюзанна знала, что в отношениях между супругами постоянно что-то меняется. Судить о браке со стороны – все равно что предсказывать судьбу по чайным листьям. Сюзанне оставалось лишь молиться за Тима и Астрид и надеяться, что те смогут разрешить свои проблемы.

Женщина с двумя маленькими собачками на поводках создала затор на дороге. Они обошли ее, и Сюзанна оказалась рядом с Уильямом.

– Представляю, сколько старых воспоминаний всколыхнулось с этим делом, – сказал он. – Как ты себя чувствуешь?

– Все еще немного в шоке. Думала, все давно позади.

– Понимаю. Сколько еще раз ты туда ездила?

– Четыре. Но я ни о чем не жалею.

– Естественно.

Он пытался быть вежливым.

– Такое дикое место, – продолжил Уильям. – До сих пор страшно вспоминать об этих лесах. Иногда они мне снятся. Такие первобытные. Как в древние времена.

– А я в итоге полюбила буш. Когда научилась там ориентироваться.

– Я только помню, мне все время казалось, что я заблудился. Или вот-вот собьюсь с дороги.

Они завернули за угол, и порыв холодного ветра ударил в лицо. Уильям придержал шляпу. Ее вдруг охватила нежность к нему.

– Знаешь, о чем я чаще всего вспоминаю? – спросила она.

– Нет.

– Это не имеет отношения к Джулии и детям.

– Расскажи.

– Не помню, в какой поездке это было – наверное, в последней. Дело было ранним вечером, я проезжала мимо маленького городка. Паб и десяток домов. В буше много таких городков.

– Да. – Он пристально на нее смотрел. Глаза заслезились на холодном ветру.

– Там стояла маленькая деревянная церковь, а во дворе было кладбище. Я зашла туда из любопытства. Дверь была открыта, и я зашла внутрь. Всего десять рядов скамей, алтарь и кафедра – больше там ничего не было.

– Очень мило.

– На самом деле нет, там было холодно и пыльно, и сама церковь была ветхой и старой. Я даже не уверена, что она была действующая. Я не нашла выключатель, и в зале было темно, но я села на переднем ряду и начала молиться, хотя атмосфера этого места совсем не способствовала размышлениям о возвышенном. Тогда-то я и увидела птицу – голубя. Тот залетел в церковь и не мог выбраться. Помнишь новозеландских голубей? Веерохвостых?

– Смутно.

– Раньше я знала, как они называются на языке маори, – кажется, что-то на «пи». Он метался под балками на потолке. Бог знает, сколько он там пробыл. Я не могла просто оставить его там, позволить ему умереть – вышла, нашла камень и подперла им входную дверь, чтобы не закрывалась. Потом села на скамейку среди надгробий и стала ждать. И через некоторое время он выпорхнул. Пролетел прямо над моей головой, перелетел через дорогу и скрылся в буше. Я так обрадовалась.

Уильям наверняка решит, что ее рассказ слишком сентиментален, подумала она. Но, взглянув на него, увидела, что он ласково смотрит на нее.

– Странно, что именно мы запоминаем, а что забываем со временем, – сказал он.

– Да, – улыбнулась она.

Все набились в ее гостиную, и стало тесно. Сюзанна сидела на почетном месте в кресле.

– Как ты, мам? – Камерон протянул ей тарелку с печеньем.

– Нормально. Я подумала… ведь большинство из вас даже не знали Мориса.

– Я смутно его помню. Помню, он был очень заносчивым.

– Пожалуй, ты прав.

– Но теперь уже неважно. Мы пришли тебя поддержать.

Тим спросил, можно ли принести предметы, которые нашли вместе с останками Мориса. Он называл их «артефактами». Сюзанна не возражала. Он принес их из ее комнаты. Собачий ошейник, часы и палочку с зарубками передавали из рук в руки. Держали благоговейно, поворачивая в ладонях, будто рассматривая под разными углами, можно было узнать их историю.

Артур стоял возле батареи.

– Это долговая палочка, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Что? – спросила стоявшая рядом Астрид. Она держала палочку в руках и проводила пальцем по засечкам.

– Долговая палочка. Такие часто можно встретить, начиная со Средних веков.

Разговоры затихли; все повернулись к Артуру. Даже Дэнни оторвался от экрана. Астрид протянула палочку Артуру.

– Ты уже видел такие? – спросила Сюзанна.

– Коллега с исторического факультета Эдинбургского университета их собирал. В его кабинете было много таких палочек, штук тридцать, и все немного различались. Засечки означают число – величину долга. Обычно чем шире засечка, тем больше сумма. Но не всегда.

– Что-то вроде долговой расписки? – спросил Камерон.

– Да. Именно.

Сюзанна всегда считала Артура настоящим занудой, учителем, который всех вгоняет в сон. Но сейчас поняла, что он умел увлечь. Что он обладает особым скромным обаянием.

Артур объяснил, что долговые палочки распиливали вдоль на две части, распил начинали делать от рукоятки; части можно было соединить.

– Короткая половина доставалась должнику. Отсюда выражение – вытянуть короткую палку, то есть оказаться в неблагоприятном положении.

– Я думал, это выражение появилось, когда люди вытягивали соломинки, – заметил Тим.

– Я тоже так думал, – сказал Бенуа, – кто вытянет короткую, того выбрасывали из лодки.

– Или съедали, – добавил Уильям.

Все рассмеялись.

Артур поднял палочку.

– Нет, эта идиома связана именно с долговыми палочками.

– А они представляют ценность? – спросил Тим.

– Сами по себе – нет, – ответил Артур. – То есть за много такую палку не продашь. Но мы же не знаем, какой сумме соответствуют эти засечки.

– Можно посмотреть? – спросила Сюзанна.

Артур передал палку Тиму, а тот протянул ей.

– Это длинная или короткая половина? – спросила она.

– Чтобы понять, нужна вторая часть, – ответил Артур. – Рукоять не везде была.

Дэнни погуглил долговую палочку на компьютере Сюзанны. В Интернете было много изображений, но почти ничего нового, кроме того, что рассказал Артур, они не узнали.

Ранним вечером гости начали расходиться. Первым откланялся Артур. За ним приехало такси; Сюзанна проводила его до двери. Он обнял ее, и она удивилась. От него смутно пахло трубкой, а когда его борода коснулась ее щеки, она, к удивлению своему, обнаружила, что та мягкая, как младенческий пушок. Глядя, как он ковыляет по тропинке, она поняла, что, возможно, видит его в последний раз. Они уже старые. Крепким здоровьем оба не отличались. Интересно, чьи похороны станут следующими?

Вскоре ушли Тим и Астрид, как обычно, пообещав снова ее навестить. У Джорджа скоро будет день рождения. Они торжественно поцеловали ее в щеку. Уильям ушел с ними, сын со снохой обещали подвезти его до вокзала. Он поблагодарил Сюзанну за приглашение и, кажется, говорил искренне.

Остались только Камерон и Бенуа; мальчики помогли ей отнести на кухню грязную посуду. Сюзанна сложила посуду в раковину и начала мыть, а Бенуа вытирал. Камерон раскладывал по местам.

– Интересная находка эта палочка, – сказал Камерон. – Что будешь с ней делать?

– Не знаю. Не думала. Останки Мориса захоронят на следующей неделе на семейном участке. Думаю, можно похоронить эту палочку вместе с ним.

– Хочешь, мы придем? – спросил Камерон.

– Не надо. Вы и так много сделали.

Бенуа коснулся ее руки.

– Точно не надо?

– Лучше я буду там одна.

– Должно быть, эта палочка была важна для него, – сказал Бенуа. – Иначе зачем бы он носил ее с собой? Наверное, правильно будет похоронить ее вместе с ним.

– И все-таки, что случилось с Морисом перед смертью? Как считаешь? – спросил Камерон.

Сюзанна выглянула в окно. В сумерках по кирпичной стене в саду пробежала белка. Она и не заметила, как стемнело.

– Я всякое представляла. Что он попал в руки злых людей и те держали его в плену – его и других детей. Издевались над ними. Не знаю. Таких случаев много;

детей похищали и долгие годы держали в заточении. Хочется верить, что Мориса и остальных нашла хорошая семья, дети были в безопасности. Но это наивно, я понимаю.

– Возможно, так и было, – сказал Бенуа.

– Да, – кивнул Камерон, – почему бы и нет.

Сюзанна понимала, что они ей подыгрывают.

– Я предпочитаю верить, что все так и было.

Камерон обнял ее за плечи.

– Мы уже не узнаем. Ты права, надо думать о хорошем.

Мальчики ушли, и на Сюзанну вдруг навалилась усталость. Разговоры ее утомили. Пока они мыли посуду, начался дождь, внезапный и сильный. Камерон выглянул в окно и сказал: «Вы только посмотрите». Они планировали прогуляться до церкви, где оставили машину, но пришлось вызвать такси, чтобы доехать туда.

Сюзанна пошла в гостиную и села на диван. Дождь барабанил по крыше. На каминной полке лежала палочка – долговая палочка. Она долго смотрела на нее и наконец решилась. Она захоронит с останками Мориса дорогие часы Джона. Мальчик всегда идеализировал отца, хотя тот порой не заслуживал этого. Но палочка – палочка слишком важна, ее нельзя закапывать в землю. Пусть останется у нее. Когда она умрет, палочка перейдет к Тиму, а потом – к одному из его сыновей. Она не знала, в чем смысл этой палочки, но ей почему-то казалось, что этот красивый и загадочный предмет должен передаваться в ее семье из поколения в поколение как напоминание о прошлом.

Так она решила и закрыла глаза.

Пивакавака. Так на языке маори назывался веерохвостый голубь. Тот, что летал под потолком старой церкви.

Она вспомнила, как он парил и метался над головой, пока она сидела на пыльной скамье почти в полной темноте. Уильяму она ничего не сказала, но тогда она восприняла появление этой птицы как знак. Она будто услышала ответ на свои молитвы. Слово обрело воплощение.

Она и сейчас видела этого голубя как наяву. Он порхал над ней, распушив белый хвост. Дождь барабанил в окно, и к этим звукам примешивался щебет и хлопанье крыльев. Не открывая глаз, Сюзанна улыбнулась.

Глава двадцать восьмая

27 апреля 1983 года

Сюзанна взяла пластиковый поднос из стопки и прошлась вдоль стеклянной витрины. Мясной пирог, сосиска в тесте, сэндвичи, нарезанные треугольничками: яйцо с сыром, ветчина с сыром, ананас с сыром и просто сыр, видимо, двойная порция. Толстые куски сладкого пирога, булочки с глазурью и пирог с заварным кремом, нарезанный квадратиками. Она выбрала мясной пирог.

За прилавком стояла женщина в бледно-голубом фартуке, с морщинами заядлой курильщицы вокруг губ.

– Принесу вам чай, – сказала она и вручила Сюзанне сдачу.

– Спасибо.

– Ножи и вилки там.

Сюзанна отнесла еду за столик у окна. Главная улица Хокитики была, как всегда, пуста. Лишь несколько автомобилей медленно кружили вокруг памятника героям войны, стоящего в центре самого большого перекрестка.

Памятник выглядел здесь чужеродно, словно с неба свалился.

Она приезжала в Новую Зеландию уже в четвертый раз и прежде еще никогда не задерживалась здесь так надолго. С ее приезда прошел почти месяц. С тех пор как они с Уильямом развелись, она переехала в Лондон и нашла работу в агентстве по найму временного персонала. Теперь она могла уходить в отпуск на любое время. Но подумывала, что эта поездка, возможно, станет последней. Она ходила теми же тропами вдоль русел рек, которые уже исходила вдоль и поперек гораздо больше одного раза. Вычеркивала из списка пункты, которые давно уже были вычеркнуты. Впервые у нее возникло чувство, что ее поиски бессмысленны. Она сама не заметила, как перестала надеяться найти что-то новое.

Пирог оказался вкусным: хрустящее тесто и нежная мясная начинка. Камерон с Тимом обвинили бы ее в лицемерии. Когда она в последний раз наведывалась в студенческую квартиру Тима, тот назвал ее «полицией фастфуда».

Подошла буфетчица с чайником чая.

– Приятного аппетита.

– Спасибо.

– Не за что.

– Вы не могли бы мне помочь и взглянуть на эти фотографии? Моя сестра и ее семья пропали без вести.

Женщина – на бейджике значилось имя «Тина» – взяла из рук Сюзанны фотографию и внимательно ее рассмотрела.

– Ах да, помню этот случай. Во всех новостях было. Но давно уже.

– Пять лет назад. В этом месяце годовщина.

– Серьезно? Так давно?

– Увы.

– Как их звали, напомните?

– Чемберлены.

Женщина закивала.

– Точно. Помню.

Сюзанна решила, что ей лет пятьдесят, хотя она выглядела старше из-за излишней худобы. От нее пахло сигаретным дымом и лаком для волос. Вероятно, в молодости она была красива, но теперь от прежней красоты остались только глаза.

– Тут все только об этом и говорили. Они же были туристами из Англии, да? И просто пропали?

– Их так и не нашли. Мать – Джулия – моя родная сестра.

Женщина сочувственно поморщилась, но это было похоже на нервный тик.

– Тяжело вам, наверное.

– Спасибо.

За годы тот же диалог в различных вариациях проигрывался сотни раз. Сюзанна привыкла.

– А девочка – сколько бы ей сейчас исполнилось? – Буфетчица указывала на Кэтрин.

– Семнадцать.

– Тут есть одна девчонка, заходила, может, год назад. Очень похожа. У меня хорошая память на лица.

Сюзанна хотела расспросить, но над дверью зазвенел колокольчик, и в кафе вошла группа дорожных рабочих. Те шумно разговаривали.

– Простите, мне надо их обслужить. Я к вам вернусь, если подождете.

– Хорошо. Спасибо.

Сюзанна доела и стала сидеть и ждать, глядя на улицу. На противоположной стороне улицы рылась в мусорке большая чайка. Буфетчица вернулась через двадцать минут. В руках у нее была пачка сигарет и зажигалка.

– У меня перерыв. Давайте выйдем на улицу, вы не против?

– Конечно.

Сюзанна вышла вслед за ней в переулок между двумя глухими кирпичными стенами. На заднем дворе за зданием кафе в углу валялись мусорные мешки. Невысокий забор доходил до пояса; за ним тянулась трасса, на грунтовой площадке, изрытой ямами, были припаркованы несколько больших грузовиков. Вдали виднелось устье реки. Вид был так себе, не за что глазу зацепиться.

Женщина села за пластиковый столик на солнце и протянула Сюзанне пачку.

– Сигаретку хотите?

– Нет, спасибо. Я не курю.

– Вот и правильно.

Прикрыв зажигалку от холодного ветра с реки, она наклонилась к огоньку, и Сюзанна услышала, как зашипел воздух, когда буфетчица затянулась и выпустила дым из уголка рта.

– Меня зовут Шелли.

– Сюзанна. А на бейджике написано Тина.

Женщина опустила голову.

– Точно. Смеха ради мы пишем разные имена. Надо же как-то себя развлечь.

Сюзанна еще раз показала ей семейное фото и два увеличенных портрета Кэтрин.

– Вы не возражаете, если я буду записывать?

– Пожалуйста.

– Говорите, к вам заходила девушка, похожая на мою племянницу?

– Да. Мне так кажется. Эта девочка на фотке выглядела бы именно так, повзрослев.

– Вы уверены?

Шелли, кажется, обиделась.

– Вам сказать, на сколько процентов?

– Простите. Я не сомневаюсь, просто у меня были ложные тревоги, и не раз. Очень похожа, говорите?

– Ну да. У меня хорошая память на лица. Рот такой же. Глаза. И волосы такого же цвета, только длиннее.

На площадке остановился фургон для перевозки овец. Гравий захрустел под колесами. Женщины повернулись; грузовик вздрогнул и остановился. Водитель вышел из кабины, размял ноги и заковылял прочь.

– Она приходила днем, я точно помню, что это было после обеда, когда толпа схлынула. Но я бы запомнила ее, даже если было бы много народу, уж очень заметно она выглядела. На ней был старый потертый комбинезон и резиновые сапоги, какие носят ребята на мясоперерабатывающем заводе. И волосы торчали во все стороны, как гнездо.

– То есть она выглядела бедной?

– Или как хиппи. Тут их полно. У Вестпорта живет коммуна христиан, блаженных, что вечно улыбаются, но она на них была не похожа. Было в ней что-то необычное. А уж ее малыш – тот сразу обращал на себя внимание, очень хорошенький.

– Малыш? У нее был ребенок?

– Да.

– Ее собственный?

– Думаю, да. Мальчик.

– И сколько ему было?

– Может, месяцев восемь или девять. Около того. Я не удержалась, начала его тискать – очень уж хорошенький. У меня своих четверо, я малышей люблю.

Сюзанна покачала головой.

– Вряд ли это была Кэтрин. Она слишком маленькая, не может быть, чтобы у нее был ребенок.

– Почему же? Вполне возможно.

Сюзанна выведала все подробности. Девочка вела себя тихо. Да, подтвердила буфетчица, возможно, она нервничала. И говорила, как местные. Когда пришло время расплатиться за еду, достала пачку двадцатидолларовых купюр.

– Она приехала на машине? Не заметили?

Шелли затушила сигарету в пепельнице, украшенной ракушками.

– Нет, она ехала автостопом.

– Это она вам сказала?

– Я видела, как она приехала. Как раз выходила покурить. Она там вышла. – Шелли ткнула двумя пальцами в никотиновых пятнах в сторону припаркованных грузовиков. – Сошла с фургона для перевозки овец.

Глава двадцать девятая

28 апреля 1983 года

Сюзанна оглядела комнату для отдыха в «Грузоперевозках Вебстера». Стены были выкрашены уродливой зеленой краской, рядом с бойлером висел календарь, с которого зазывно улыбалась мисс Декабрь в форме медсестры. В раковине валялись грязные чашки. На столе лежали стопки автомобильных журналов.

– Пойду посмотрю, вернулся ли Шон. Наливайте чай, – сказала молодая секретарша. – В холодильнике молоко есть.

– Спасибо.

Она сидела, ждала и слушала шум грузовиков и мужские голоса со двора. Через несколько минут вошел мужчина средних лет с тонкими рыжеватыми волосами. Сюзанна представилась. Он кратко пожал ей руку; его ладонь была мягкой и влажной.

– Зачем я вам понадобился? – спросил водитель, которого звали Шон Маллиган.

– Хочу расспросить вас об одной девушке, которую вы, возможно, подвозили год назад. Она ехала автостопом.

– А, тогда ладно. Я-то думал, вы из соцслужбы.

– Нет.

– Ну, слава богу. А то я задолжал по алиментам. – Он смущенно улыбнулся и глянул через плечо на открытую дверь. – Вообще-то нам нельзя брать автостопщиков. Политика фирмы.

Сюзанна слышала, как секретарша с кем-то говорит по телефону.

– Не хочу, чтобы из-за меня у вас были неприятности, мистер Маллиган. Я пытаюсь найти пропавшую девушку.

– Она сбежала из дома?

– Не совсем. Ее зовут Кэтрин. Она моя племянница.

– Ясно.

Он закрыл дверь. Они сели за стол напротив друг друга.

– Я иногда беру автостопщиков, знаете, для компании. Скучно просто так кататься, а мне нравится слушать, как люди рассказывают про свою жизнь. Туристы часто попадаются. Откуда только к нам не приезжают.

– Думаю, это было в марте или апреле прошлого года. Вы высадили ее за кафе в Хокитике. Если это были вы, конечно.

Он кивнул:

– Я там всегда паркуюсь, когда останавливаюсь передохнуть.

Сюзанна показала ему фото.

– Фото старое. В прошлом году ей должно было исполниться шестнадцать.

Водитель достал из кармана очки для чтения и внимательно изучил фотографию.

– Да, кажется, я ее видел.

Сюзанна удивилась. Она почему-то не сомневалась, что водитель скажет, та автостопщица совсем не похожа на Кэтрин.

– Эту девушку вы подвозили?

– Погодите. Она же не сказала, что я к ней приставал? Ничего такого?

– Нет.

– Не в этом дело?

– Нет, что вы, нет.

– Потому что, если она так сказала, знайте: она все врет!

– Нет, мистер Маллиган. Просто эта девушка пропала. Я хочу ее найти, только и всего.

Шон Маллиган медленно кивнул. Сюзанна показала ему еще несколько фотографий – в основном увеличенные вырезки с групповых фото, семейных и классных, зернистые и нечеткие.

– А поновее нет ничего?

– Нет, извините. К сожалению.

– Сложно точно сказать. Если это та же девушка, она очень изменилась. Я ее не трогал, клянусь.

– Я просто хочу ее найти.

– Ясно.

– Можете сказать, где именно ее подобрали?

– Она стояла на мосту Блэкуотер-крик. На трассе к северу от Хааста. Там глушь, ничего вокруг нет. А она просто там стояла со старой армейской торбой и ребенком, примотанным к спине такой штукой.

Сюзанна достала блокнот и записала название места: Блэкуотер-крик.

– Помните, в какое время дня это было?

– Рано, часов в восемь, может, полдевятого утра. Она не голосовала, как автостопщики.

– Но вы все равно остановились?

Он пожал плечами.

– Там вокруг ничего нет, а она была с малышом. Сначала я проехал мимо, но тут же пожалел и остановился. Решил, что в таком месте нечего делать, кроме как ждать, пока тебя кто-нибудь подвезет, понимаете?

– И что она сделала, когда вы остановились?

– Постояла еще немного на дороге. Поглядела на фургон. Я видел ее в боковом зеркале. Потом пошла мне навстречу. Я потянулся, открыл пассажирскую дверь.

– И она залезла в фургон?

– Нет, сперва отвязала ребенка. Кажется, она немного нервничала.

– Молодая женщина, одна, большой фургон, незнакомый мужчина.

– Ну да, наверное.

– Какой она вам показалась? Первое впечатление.

– Не знаю. Странной, наверное. На ней была мужская рабочая одежда годов 1950-х, волосы запутались так, будто она никогда не причесывалась. Она была не накрашена, это точно. Ни одна из моих дочерей в жизни не вышла бы на улицу в таком виде.

– А волосы какого цвета?

– Темные, как у этой девочки. – Он помахал фотографией в руке. – На самом деле из-за цвета волос и кожи я сперва решил, что она маори.

– У нее была темная кожа?

– Да, но, возможно, она просто много бывала на солнце.

– А потом? Что было потом?

– Она не хотела оставлять ребенка сзади и посадила его на колени. Знаю, это запрещено, но она пристегнула себя и малыша одним ремнем, и я решил: ладно, пусть едут. Все равно на этом участке трассы дорожную полицию днем с огнем не сыщешь.

– О чем вы говорили?

– Даже не помню. Кажется, я спросил ее, хочет ли она, чтобы я подвез ее до Хокитики. Она ответила: «Да, пожалуйста». Помню, она была очень вежлива.

– А не заметили, что она говорила с английским акцентом, вроде как я?

– Нет, у нее вообще не было акцента.

– Что еще обсуждали?

– Да ничего особенного. Я не настаивал. Знаете, некоторые любят просто посидеть в тишине. У нас свободная страна.

– Она представилась?

– Кажется, нет, не припоминаю.

– Точно?

– Простите. Трудно вспомнить, целый год прошел.

– Еще что-нибудь?

– Я дал ей «Кранчи».

– Что это?

Он удивленно взглянул на нее.

– «Кранчи». Батончик с шоколадом и хрустящей карамелью в золотой фольге.

– Ах, точно. Видела такие на заправке.

– У меня всегда парочка с собой в бардачке. А она сказала, что никогда такой не пробовала, и я решил, что она шутит. Она съела и с малышом поделилась. Тот весь измазался. А она облизала ему ручки. Не слишком гигиенично, как по мне.

– Думаете, это был ее ребенок?

– Ну да. А почему нет?

– Не слишком она была мала для детей?

– Моя жена первого родила в девятнадцать.

Еще Шон Маллиган вспомнил, что у девушки на пальце была татуировка. Сюзанна дала ему блокнот, и он зарисовал ее на чистой странице. Ему показалось, будто под рукавом на тыльной стороне запястья у нее была еще одна, но точно он не разглядел. Малыш уснул. Всю дорогу девушка смотрела в окно. Он довез ее до Хокитики – два с половиной часа. Перед тем как уйти, она пыталась дать ему денег. Выглядела при этом слегка виноватой.

– Вы взяли?

– Она сказала, что не хочет быть никому должна. Все повторяла и повторяла. Довольно настойчиво. – Он поежился на стуле. – В конце концов я взял сорок баксов, чтобы ее не расстраивать.

– А она не говорила, куда потом поедет? Что будет делать?

– Нет. Только очень вежливо меня поблагодарила и пошла в сторону главной улицы. Больше я ее не видел.

Тем вечером Сюзанна сидела на кровати в комнате мотеля, подперев спину подушкой, и потягивала белое вино. Рядом на кровати она разложила карту; мост Блэкуотер-крик несколько раз обвела красной ручкой. В маленькой ванной с душевой насадки капала вода. Она закрыла дверь, но все равно было слышно. Шторы на окнах были открыты; на стенах бликовали фары проезжавших автомобилей.

Сюзанне не верилось, что девушка с ребенком и Кэтрин – одно лицо. Видимо, они просто похожи. Если поставить рядом эту автостопщицу и ее племянницу, сходство наверняка будет ничтожным. Тот же цвет волос, одинаковая форма лица. Возможно, и того меньше.

До исчезновения Джулии и ее семьи Сюзанна считала, что люди, в том числе она сама, похожи на камеры, фиксирующие реальность с разных ракурсов. Теперь она знала, что воспоминания ненадежны. Они формируются и складываются из предположений и убеждений и основаны на том, что человек рассчитывал и хотел увидеть. У воспоминаний и незыблемых фактов редко имелось что-то общее.

Она встала, налила второй бокал вина и уставилась на почти пустую парковку. Девушка, стоявшая на обочине у моста Блэкуотер-крик, скорее всего, была местной, с побережья. Путешествовала на машине с приятелем, а может, с родителями. Потом поссорилась с ними. Из-за чего? Неважно. Мало ли из-за чего люди ссорятся. Водитель остановился; она разозлилась, выпрыгнула из машины с ребенком. Водитель уехал. Возможно, хотел вернуться, когда все остынут. А может, и нет. Как бы то ни было, вскоре появился Шон на своем фургоне.

Сюзанна взяла бокал и вышла за дверь. Лампочка над дверью не работала, но на соседнюю слетелись мотыльки. Они были большие, и она слышала, как они со стуком ударяются о горячее стекло. Прислушалась к хлопанью крыльев – как будто рядом кто-то играл в пинг-понг.

Пора заканчивать. Никто не сможет упрекнуть ее, что она подвела Джулию, что недостаточно старалась. Она сделала все возможное. Но прежде чем она навсегда уедет с Западного побережья, надо расследовать эту призрачную ниточку. Хотя ей этого совсем не хотелось.

Ближайший к Блэкуотер-крик городок назывался Россвилл. Она расспросила о нем менеджера мотеля, когда заселялась.

– Там живут только дикари, – угрюмо ответил тот. – Сквоттеры [13]в основном.

Сюзанна не сомневалась, что ничего путного из поездки в Россвилл не выйдет, но все равно решила съездить. Надо было убедиться.

Часть четвертая

Глава тридцатая

Конец лета 1982 года

Морис ловко шевелил пальцами. Вращая сухую шишку, он бойко срезал остатки листьев парикмахерскими ножницами, пока из-под них не показались сотни ярких маленьких шишечек, покрытых бархатистым налетом, похожим на липкую росу. Он сидел в сарае для стрижки овец за старой школьной партой, которую подвинул к свету, проникавшему сквозь открытые двери. Опустил шишку в стоявшую на полу обувную коробку и достал другую из второй коробки под рукой. Питерс его торопил, чтобы он скорее заканчивал. Урожай в этом году выдался на славу, по словам Питерса, никогда такого не было, и хотя Морис работал целыми днями, оставалось еще несколько сотен шишек на обработку. По ночам ему снилось, что он стрижет листья; пальцы дергались под одеялом.

Работая, Морис думал о сестре и ее ребенке. Он ни разу не держал его на руках. Избегал даже смотреть на него. И обычно прогонял мысли о нем. Вращая в пальцах шишки и срезая листья, он мысленно ходил по комнатам их дома на Хорнтон-стрит. Начинал всегда с входной двери. Потом поднимался наверх – двенадцать ступенек до лестничной площадки, поворот направо, еще восемь ступенек. Заходил в спальни – в одну, потом в другую. В свою, потом в спальню Кэтрин с голубыми занавесками. А после – в комнату Томми. Осмеливался даже заглянуть в родительскую спальню с большой кроватью с латунными столбиками. Окно выходило в сад.

Закончив бродить по дому, он выходил на улицу. Вставал на тротуар под деревом у ворот. Вспоминал, как выглядели соседские дома. На углу была детская площадка, а вокруг нее – металлический забор.

Он мог проделать тот же трюк с другими районами города. Вспоминал Гайд-парк, где они часто гуляли всей семьей по воскресеньям. Это было легко. Путь от Трафальгарской площади до здания парламента и моста; улицы вокруг Музея естественной истории.

Но ему все чаще представлялось что-то новое, чего он помнить не мог, и в последнее время он засомневался, что может доверять воспоминаниям. Ему была противна мысль, что он что-то додумал, вообразил то, чего на самом деле не существовало. Это же все равно что лгать. Когда он наконец вернется в Лондон – а он не сомневался, что однажды это произойдет, – он проверит, все ли помнил правильно.

– Питерс? Где ты, чувак?

Морис вскинул голову и выронил шишку. Голос раздался совсем близко, у сарая. Мужской. И этот мужчина точно не был Питерсом.

Мужчина – кем бы он ни был – снова окликнул Питерса. Морис еле сдержался, чтобы не выбежать на улицу. Хотелось кричать: «Я здесь! Меня заставляют работать!» Вопреки уверениям Питерса и Марты, он ничего им не должен. Он потребует, чтобы незнакомец его увел!

Все еще сжимая ножницы, Морис доковылял до стены без костыля и заглянул в щель между досок, прижавшись щекой к дереву. Ему был виден лишь маленький кусочек двора. Вскоре в поле его зрения показался человек. Лица его Морис не видел, заметил лишь, что он был высок и худощав. Штанины темных джинсов сзади покрывали грязные брызги. На спине висел пустой рюкзак, на плече – винтовка на ремне.

– Твою ж мать. Я же говорил: сюда не приходи.

Это Питерс.

– Да успокойся ты, чувак.

Морис видел незнакомца, а Питерса – нет.

– Нельзя так просто тут объявляться. Говорил же.

– Кое-что случилось.

– Тише.

Морис ждал. Как он и предполагал, через некоторое время Питерс зашел в сарай. В руках он нес обувную коробку с неочищенными шишками. Поставил ее на стол и огляделся.

– Как продвигается?

– Почти закончил. Можете сами поглядеть.

Питерс пнул коробку на полу носом ботинка. Взял одну шишку и вытянул перед собой.

– Да, молодец.

– Я бы сказал, обработка прошла весьма результативно.

Морис вгляделся в лицо Питерса и понял, что тот решил не отвечать. Видимо, его мысли были заняты другим.

– Это я заберу. Вот тебе еще.

– Хорошо.

– Ты ел?

– Сосиски.

– Позже схожу к Марте. Принесу тебе сэндвич и пару вареных яиц. Но это может занять время.

– Ладно.

Когда Питерс ушел, Морис выждал несколько минут и последовал за ним. Обогнув сарай с тыла, увидел собак, запертых в своих будках. Все три замахали хвостами. Ему нечего было им дать, и они разочарованно понюхали его руку. Бесс заскулила; Морис шикнул на нее:

– Тихо, девочка. Потом тебе чего-нибудь принесу.

Бесс снова заскулила.

Морис отошел от будок и поковылял к автобусу со стороны выпаса; там росли кусты дрока, за которыми можно было спрятаться, если бы Питерс или незнакомец насторожились. Вокруг никого не было. Последние несколько футов он крался в высокой траве. Присев на корточки у номерного знака, он прислушался к доносившимся из автобуса приглушенным голосам. Окно было закрыто картонкой, закрепленной скотчем, но годы солнцепека и конденсата сморщили картон, и тот по краям загибался. Ему удалось заглянуть внутрь через треугольник грязного стекла.

Питерс стоял к нему спиной; он наклонился и что-то раскладывал на кровати. Незнакомец стоял у кухонного стола и скручивал косяк. Вспыхнула зажигалка. У него было тонкое худое лицо, казавшееся еще тоньше из-за свисавшей до груди козлиной бородки. Рюкзак он снял, и Морис разглядел на нем футболку и оранжевый охотничий жилет. Когда мужчина повернулся к открытой двери, Морис увидел, что на спине жилета кто-то нарисовал три концентрических круга. Мишень или глаз. Пошутить решили, наверное.

– Ну все, все готово?

– Да, – ответил незнакомец.

Питерс отошел в сторону, и Морис увидел деньги, целую кучу зеленых банкнот, разложенных рядками на кровати.

– Лучше пересчитай.

– Точно.

Питерс убрал подушку на длинной скамье у кухонного стола. Затем приподнял крышку скамейки, встал на колени, сунул руку под крышку и достал кусочек клееной доски. Тайник. Из тайника Питерс вытащил два целлофановых пакета размером с подушку. Пакеты были набиты очищенными конопляными шишками. Всё, что Морис начистил за прошедшие несколько недель. Питерс протянул пакеты незнакомцу, и тот аккуратно сложил их в рюкзак.

– Увидимся через пару недель, ладно?

– Только ты просто так без предупреждения не приходи.

– Да брось, говорю же, успокойся.

– Я серьезно.

– Я тоже, чувак.

– Я сам к тебе приду, как обычно, четвертого.

– И сколько у тебя будет к тому времени?

– Опять половина, может, больше. Посмотрим. И в этом сезоне все.

– Лады. – Питерс не улыбнулся, и незнакомец добавил: – Тогда увидимся.

Морис разогнул колени и заполз под автобус. Там было темно, земля была влажной и пахла плесенью. Раздвинув руками траву, он смотрел вслед незнакомцу, уходившему прочь с набитым рюкзаком.

Как бы Морису ни хотелось пойти за ним, он знал, что не сумеет. Он же ходит с костылем и не может передвигаться быстро и бесшумно.

Незнакомец скрылся из виду. Морис запомнил, куда тот пошел, хотя это было неважно. Вряд ли он пойдет по прямой, откуда пришел.

Над головой раздавались шаги Питерса. Послышался громкий скрип, и Морис увидел металлический ящик размером с чемодан, торчащий из дна автобуса. Он подполз к нему как можно тише. Ящик был приварен к дну – он видел серебристые швы. Прижав ладонь к холодному металлу, ощутил вибрацию: в ящик что-то положили.

Морис улыбнулся. Понятно было, чем занят Питерс: тот прятал деньги.

Питерс положил на стол сэндвич в вощеной бумаге. Морис развернул бумагу и увидел ломти баранины, латук, сыр и луковую приправу меж двух ломтей хлеба.

– Спасибо.

– Не за что.

Питерс посмотрел на шишки, которые принес днем.

– Чего так медленно?

– Некоторые сложно чистить.

Питерс заворчал. Но Морис не врал, шишки с некоторых кустов действительно очищались труднее.

– Сегодня надо закончить. А завтра соберем то, что осталось, с кустов у водопада.

Путь к водопаду занимал час. Придется срезать около пятидесяти взрослых кустов, отнести назад и высушить. Лошадь поможет, но все равно придется идти час туда и час обратно.

– А почему нужно закончить как можно скорее?

– Похоже, в конце недели начнутся дожди. Надо успеть все собрать и повесить сушиться.

Питерс лгал. Морис это чувствовал.

Оставшись в одиночестве, Морис продолжил работу. Стемнело, а он все еще чистил шишки, но в кои-то веки его это не раздражало. Пальцы шевелились автоматически, а ум был свободен и мог думать. А подумать было о чем.

Глава тридцать первая

Конец лета 1982 года

Томми взбудоражен. Запрокинув голову и разинув рот, он медленно кружится вокруг своей оси на лугу Питерса. Над ним тысячи мерцающих вспышек. Пламенных капель. Искрящихся камушков, подброшенных в воздух. В них отражается солнце. Они текут, как река, плывут к бушу и обратно и гудят на одной напряженной ноте.

Он пытается смотреть на всех пчел сразу, но у него не получается. Пчел слишком много, и летят они слишком быстро. Томми восторженно тянет руку, пытается до них дотронуться, и в то же время начинает сам гудеть. Он кружится быстрее, гудит громче и превращается в гудящего дервиша, танцующего босиком на лугу. Босые ноги взбивают пыль.

Закружившись, он сам не заметил, как подобрался совсем близко к ульям. Чтобы залететь внутрь и вылететь на луг, пчелам приходится огибать его, как препятствие. Одна пчела падает ему за воротник. Томми чувствует, как она ползает под рубашкой. Испугавшись, он пытается ее прихлопнуть. От удивления закрывает рот. Запутавшись в ногах, врезается в ближайший улей; покоящиеся друг на друге ящики покачиваются на подставке. Башня накреняется и падает.

Два верхних ящика с грохотом опрокидываются в траву. Внезапный шум оглушает Томми, и он перестает кружиться. Красивые искорки скрылись из виду. Томми в недоумении таращится на ящики под ногами; над его головой тем временем собирается негодующий рой.

Когда пчелы начинают жалить, Томми подпрыгивает на месте, хлопает себя по щекам и размахивает руками. Он не понимает, где источник боли, только чувствует, что больно. Ноги, стопы, руки, шея, щеки, уши, ноздри; пчелы атакуют каждый участок неприкрытого тела.

Томми кричит, бьет себя по щекам и бросается бежать. По удачному стечению обстоятельств выбегает к реке. Кто-то гонится за ним; он оглядывается, но никого не видит. Но чувствует, как в кожу вонзаются горячие иглы. И слышит своего преследователя. Всего в двадцати футах от реки нога проваливается в кроличью нору. Томми не успевает выставить руки и падает лицом вниз на землю.

Некоторое время он просто лежит, оглушенный падением, а когда поднимается, кровь течет из сломанного носа, затекает в рот и капает с подбородка. Он снова принимается бежать, но после падения поворачивает не в ту сторону. Теперь он отдаляется от реки, где мог бы найти безопасное укрытие, и возвращается туда, откуда явился.

Пчелы опять начинают жалить.

Почти у самых ульев у Томми подкашиваются колени. Лицо распухло. Становится нечем дышать. Каждый протяжный вздох дается с трудом. Пчелы все еще жалят, но он уже ничего не чувствует. Перекатившись на спину, он смотрит на солнце. Распухшие глаза закрываются. Со всех сторон подкрадывается тьма. На миг в ней еще виден лучик света.

Красивосветит… красиво.

Морис обнаружил Томми на следующее утро. Брат неподвижно лежал на траве, лицо раздулось. Он сразу увидел перевернутый улей, а в качестве подтверждения случившегося из кожи Томми торчали ядовитые жала. В волосах запутались мертвые пчелы.

Морис позвал Питерса. Тот торжественно отнес тело Томми к дому. Марта увидела их издалека и позвала Кейт; они ждали у ворот, когда Морис с Питерсом подошли.

– Бедняга, – проговорила Марта, – неси его в дом, мы о нем позаботимся.

Питерс вынес на веранду старый стол и положил на него Томми. Марта держала малыша, а Кейт выбирала пчел из волос брата. Одна по-прежнему вяло копошилась, и Кейт выбросила ее в сад. После смерти брат как-то уменьшился, хотя всегда был маленьким.

Она достала ведро воды, несколько чистых тряпок и кусок твердого желтого мыла.

– Хочешь помочь? – спросила Мориса.

Тот покачал головой и посмотрел себе под ноги.

Кейт с Мартой аккуратно сняли с Томми одежду и обмыли обнаженное тело. Живот у Томми был впалым и твердым, и Кейт со стыдом увидела, сколько синяков и шрамов скрывались под грязью. Она полила водой волосы брата, взбила мыльную пену в ладонях. Прикрыв лицо Томми рукой, вымыла ему голову. Грязная вода полилась на столешницу и деревянный пол веранды, просочилась между досок и впиталась в землю. Она высушила волосы Томми полотенцем и причесала их. И еще долго оттирала его стопы, но вскоре поняла, что грязь впиталась в них навсегда и они уже никогда не станут чистыми.

Марта зашла в дом и, будто в подтверждение, что у нее в закромах найдется все, вернулась с черными брюками подходящего размера и детской рубашкой в красно-желтый цветочек.

– Рубашка великовата, но лучше у меня нет.

– Красивая, – ответила Кейт. – Томми понравились бы цветы.

– Я тоже хочу что-нибудь сделать, – тихо произнес Морис.

– Держи, – Кейт протянула ему полотенце.

Морис промокнул Томми. Помог натянуть на него брюки и рубашку и закатал штанины; теперь казалось, что брюки Томми впору.

Питерс сказал:

– Похороним его с остальными? Я могу смастерить крест.

– Нет, – твердо ответила Кейт.

Все повернулись к ней и стали ждать.

– Томми не хотел бы лежать под землей в темноте.

– А что ты предлагаешь? – спросила Марта.

– Он всегда любил свет.

Остаток дня они сооружали костер. Питерс сказал, что лучше всего возвести костер на лугу за фруктовым садом. И помог, хотя и ворчал, что они зря тратят хорошие дрова. Предложил использовать старые железнодорожные шпалы, что валялись за сараем.

– Из них получится хорошая прочная основа, – сказал он.

Морис и Кейт внимательно смотрели, а Питерс выложил миниатюрную модель костра из палочек.

– Надо все сделать как следует. Вот так выкладывайте, слоями. Так между досками проникнет воздух. Видите?

– Да, – ответила Кейт.

– Гореть должно долго. Нельзя, чтобы конструкция быстро обрушилась.

Работали все. Шпалы оказались намного тяжелее, чем выглядели. Марта присматривала за малышом и сворачивала жгутики из сухих листьев капустного дерева. Сворачивала до тех пор, пока руки не занемели. К вечеру все было готово. Питерс и Кейт взяли столешницу, на которой лежал Томми, завернутый в чистую белую простыню, и отнесли к костру. Помост из досок был высоким, Кейт не смогла бы поднять тело так высоко. Это сделал Питерс.

Кейт решила, что неплохо было бы положить рядом с Томми какую-нибудь особую вещь, например, игрушку. Но у нее ничего такого не было. Тогда она поискала вещицы, которые могли бы ему понравиться, и разложила на костре вокруг тела: осколки цветного стекла, зеленого и белого, от разбитых бутылок. Марта неохотно отдала ей стеклянную чернильницу с письменного стола в коридоре и три старых медных монеты. У головы Томми Кейт положила бронзовую чашу с алтаря у Царской заводи.

Она хотела, чтобы все это сверкало и искрилось на солнце, но сооружение костра заняло весь день, и тень от хребта уже доползла до того места, где они стояли. Но над горами все еще светило солнце. Она тихонько повернула голову Томми, чтобы он смотрел в ту сторону.

Не переживай, огонь заберет все печали.

Кейт слезла и вернулась туда, где стояли другие. Забрала у Марты малыша, и они стали смотреть, как Питерс плещет на дрова из жестянки с бензином. Их окутали бензиновые пары. Закончив, Питерс отбросил жестянку и отошел назад. Кейт торжественно зажгла свечу и подошла к костру, держа пламя подальше от малыша.

– Осторожно, детка. Близко не подходи, – сказала Марта.

Кейт не осмелилась подойти ближе и бросила горящую свечу. К счастью, та проскользнула между досок и упала на сухие листья капустного дерева. Горючее тихо зашипело, вспыхнуло, и в глубине дощатого помоста зарделось пламя. Костер окутала густая дымная завеса, но вскоре огонь разгорелся и засиял, а дым рассеялся. В конце концов языки пламени подобрались к телу Томми.

Кейт старалась не смотреть на завернутое в простыню тело. Она смотрела на горы. Когда солнце закатилось за вершины, облака расцвели ярким цветом. Постепенно потемнело небо, и вскоре единственным источником света в долине остался горящий костер.

– Жаль братика вашего, – сказал Питерс, обращаясь к обоим детям. И ушел.

Марта тоже попрощалась. Обняла Кейт и пообещала утром помочь, чем надо. Она предупредила Кейт, что тело не сгорит целиком. Останутся кости; их надо будет собрать и тоже сжечь.

Морис и Кейт встали рядом. Малыш уснул у нее на руках. Глядя на пламя, не хотелось думать ни о чем. Почему-то они удивились, когда средняя часть помоста наконец провалилась, и он рухнул, как и предсказывал Питерс. Отшагнули назад; в ночное небо взметнулся столп раскаленного воздуха, в котором плясали искры и тонкие ошметки горящей коры и листьев капустного дерева. Искры взлетали все выше и выше, вращались и мерцали и в конце концов стали неотличимы от сиявших над долиной звезд.

– Томми бы это понравилось, – сказала Кейт.

Морис уставился в огонь.

– Я собираюсь бежать.

– Когда?

– Скоро. Сначала надо кое-что сделать.

– Что?

Пламя бросало отсвет на его лицо. Он не ответил.

– Питерс найдет тебя и приведет обратно.

– В этот раз не найдет.

– Он всегда находит.

Морис покачал головой.

– Я зайду попрощаться.

Когда он скрылся в темноте, Кейт начала молиться. Хотя ее приношения не уберегли Томми, она молилась, чтобы духи за ним присмотрели. Попросила духов выйти из леса и забрать его с собой. Ей даже показалось, что она их видела. Краем глаза. Высокие фигуры терпеливо ждали на краю тьмы, сложив за спиной крылья.

Глава тридцать вторая

Конец лета 1982 года

За три дня до последнего побега Мориса Кейт проснулась вскоре после рассвета оттого, что в окно ее комнаты постучали. Она оставила малыша спать в кровати. За окном стоял Морис, бледный и серьезный. Лицо и руки покраснели – он мыл и оттирал их в реке, – а волосы были мокрые. Прислонив костыль к стене дома, он неуклюже перелез через подоконник и встал у окна, нервничая и не обращая внимания на спящего ребенка.

– Не Питерс меня находит, а собаки.

Ей пришлось наклониться к нему, так тихо он говорил.

– Они и в этот раз тебя найдут.

– Не найдут.

– Почему?

– Я отыщу город, – чуть громче произнес он. – Расскажу всем, что случилось, и покажу сюда дорогу, чтобы ты тоже могла уехать.

Он был настроен так решительно, что она на миг ему поверила. Представила, как в долину приходят незнакомые люди: большие безликие фигуры в форме возникают из-за деревьев.

– До города несколько дней пути, – сказала она и посмотрела на его больную ногу. – Через горы и широкие реки.

– Это они так говорят. Ты не знаешь, правда ли это.

– Ты тоже не знаешь.

– Они оба лгут. Разве ты не понимаешь?

– Тише. Марту разбудишь.

Когда Морис становился таким упрямым, спорить с ним было бессмысленно. Кейт могла лишь не мешать ему. Что бы он ни говорил, Питерс с собаками его найдет. И вернет домой еще до наступления темноты. Оставалось надеяться, что брата не побьют слишком сильно. Возможно, в этот раз он усвоит урок.

– В какую сторону планируешь идти? – спросила она.

– По берегу реки к океану. Когда доберусь, двинусь на север по побережью, пока не найду дорогу. А может, встречу кого-нибудь на берегу, рыбака или фермера. Они отвезут меня в город.

Прихрамывая, он подошел к полке, где Кейт хранила долговую палочку. Та запылилась и лежала там так давно, что она о ней и думать забыла.

– Хочу взять это с собой.

– Зачем?

– Людям показать. Это улика.

– Марта сто лет про нее не вспоминала. Думаю, она о ней забыла.

– Все равно хочу взять.

– Бери, мне все равно.

– Вот, – он достал из кармана свернутые трубочкой банкноты и бросил ей.

– Откуда это у тебя?

– Взял у Питерса. Спрячь. Однажды они тебе понадобятся.

Морис взял палочку и бросил в окно на траву. Затем вылез сам, поднял палочку и взял костыль. Небо посветлело.

– Будь осторожен, – произнесла она.

Он взглянул на нее.

– Я за тобой вернусь. Обещаю.

– Хорошо. Я буду ждать.

– Уже через день или два вернусь.

– Значит, до скорого.

Морис торжественно кивнул. Почти изящно повернулся, опираясь на костыль, и заковылял прочь по траве, держа в свободной руке палочку с зарубками. Ей захотелось окликнуть его, умолять, чтобы не уходил, угрожать и даже шантажировать. Ей было стыдно признаваться, но больше всего она боялась не того, что Морис заблудится в буше или подвергнется суровому наказанию, если Питерс его поймает. Она боялась, что он найдет город. Придут чужие люди. И заставят ее уехать. Она знала, что если скажет, что хочет остаться с Мартой, никто ее не послушает.

Дрожа от страха, она смотрела вслед брату, пока его хромая фигурка не скрылась из виду.

Морис залег среди гранитных скал с украденным у Питерса биноклем и сквозь просвет между деревьев смотрел на выцветший голубой прямоугольник – крышу автобуса. Он убежал два дня назад. Попрощавшись с сестрой, собрал рюкзак и дошел до этого места, которое приметил еще несколько месяцев назад. Разбил бивуак среди деревьев, соорудил палатку из старого полотнища и запасся консервами и водой в бутылках.

Прятаться так близко было и волнительно, и страшно. В его укрытие доносились даже голоса от автобуса. Он представил, как Питерс с Мартой разговаривают там, внизу, встревоженно гадают, куда он подевался. А он все это время здесь, сидит, смотрит на них и смеется.

С раннего утра, когда к Питерсу приходили Марта с его сестрой, около автобуса было тихо. Когда они ушли, Питерс стал копать, потом ходил туда-обратно между автобусом и сараем для стрижки овец. В последний раз Морис видел его в середине утра: он взял набитый рюкзак и двинулся на юг. А над домом Марты сегодня даже не поднимался дым.

Морис солгал сестре. Он не собирался идти к реке. Он уже пробовал пойти этим путем, дважды, и оба раза его поймали. Он не верил, что Кэтрин донесет на него; знал, что по крайней мере поначалу она будет молчать. Но, если пройдет несколько дней и от него не будет вестей, она встревожится. Решит, что помогает ему, возможно, даже спасает, пустив по его следу Питерса с собаками.

Он планировал оставаться в укрытии еще по крайней мере день. Лишь когда Питерс решит, что он уже далеко, рискнет двинуться в путь. Пойдет на север. Пройдет мимо первой речки и наконец отыщет ту, что выведет его к побережью.

Самой рискованной частью его плана была кража. Он залез в автобус к Питерсу за день до побега. Решил, что бинокля и охотничьего ножа тот не хватится; взял не лучший его нож, а второй, запасной. В ящике лежали отцовские часы, он тоже их взял. Морис боялся, что тайник в полу на замке, но крышка приподнялась легко. В тайнике оказалось намного больше денег, чем он видел у Питерса до этого. Он взял два плотно свернутых рулончика банкнот; потом увидел, что банкноты были двадцатидолларовые.

Ужин тем вечером прошел в невыносимом напряжении. Он то и дело посматривал на Питерса, гадал, обнаружил ли тот кражу. Но Питерс, кажется, ни о чем не догадывался. Впрочем, он мог и притворяться. С него станется; он мог нарочно издеваться над Морисом, решить, что это смешно. Когда они возвращались к автобусу в темноте, Морис ждал, что Питерс его схватит, встряхнет, обвинит. Но у сарая для стрижки овец тот лишь пробормотал: «Спокойной ночи».

Морис перекатился набок, встал и размял затекшие ноги. Смотреть было не на что, а он проголодался. Осторожно спустился вниз, к своему лагерю среди деревьев. Он сделал себе постель из папоротников, чтобы не лежать на голой земле, а еще у него было одеяло. Единственное, чего не хватало, – огня для приготовления пищи. Он, разумеется, не стал бы рисковать и производить дым.

Кончиком охотничьего ножа вскрыл банку тушенки. Он взял с собой три банки тушенки и две – Мартиных персиков; больше не рискнул, иначе пропажу бы заметили. Захватил и несколько яблок. Теперь ему предстояло растянуть еду до города; он выделил по одной банке на день: немного на завтрак, чуть-чуть на обед и еще немного на ужин. Он обещал Кэтрин вернуться через день-два, но на самом деле не знал, много ли времени пройдет, прежде чем он найдет город.

Он ел и вспоминал собак.

Бесс растерялась, когда он подошел к ее будке в темноте незадолго до рассвета. Светила полная луна, все было хорошо видно. Отпер дверь, и ее не пришлось долго уговаривать выйти. «Хорошая девочка», – сказал он. Бесс села и стала ждать. Чего от нее хотят? Он встал, зажав ее между ног, чтобы удержать, если она попытается дернуться. Погладил теплую шерстку. Она посмотрела на него; он погладил ее по голове. Другие две собаки заворочались.

Не желая пугать Бесс, он медленно завел руку за спину и достал нож из чехла, висевшего на поясе. Питерс затачивал все свои ножи на точильном камне и часто хвастался, что лезвием можно перерезать волосок на лобке девственницы. Увидев лезвие, Бесс заскулила и нервно лизнула его ладонь. Морис сместился, крепче зажал ее между ног, но она была послушной собакой и не сопротивлялась. Он наклонился, поднял ей голову, ласково зажав рукой челюсть. Поднес лезвие к теплой ямочке на горле. У него не было выбора. Бесс и другие собаки всегда его находили.

– Хорошая девочка. Все будет хорошо, моя милая.

Лишь возведя мысленную стену между собой и своими действиями, он смог провести лезвием по шее Бесс. На руку хлынула горячая кровь. Только тогда, хотя было уже поздно, Бесс попыталась сопротивляться. Он пожалел, что так рано ее отпустил. Надо было продолжать держать. Открыв дверцу будки Мака, он все еще слышал ее хрипы и царапанье когтей о твердую землю.

Когда очередь дошла до Расты, та уже смекнула, что произойдет. Он вытащил ее из будки за воротник, а она прижала уши и хвост. Он не винил ее, когда она повернулась и попыталась укусить его за руку. Она умирала мучительно. Ему было стыдно вспоминать.

Внезапно он со всей силы зашвырнул пустую банку в заросли за палаткой. Та ударилась о скалу и отскочила. Ни к чему вспоминать собак; этим делу не поможешь. Надо сосредоточиться на плане. Хватит следить за долиной; первым делом с утра надо собирать вещи и уходить.

Глава тридцать третья

Конец лета 1982 года

Когда Морис вылез в окно и ушел, Кейт больше не смогла заснуть. Она оделась, оставила в кровати спящего ребенка, пошла на кухню и начала готовить завтрак. Одним ухом прислушиваясь к малышу, обжарила на сале хлеб и помидоры, сварила яйца и шпинат.

– Что за повод? – спросила Марта с порога.

– Без повода. Просто решила приготовить вкусный завтрак.

– Что ж, хорошо. Я не жалуюсь.

Марта села за стол. Кейт подала ей тарелку.

– Все в порядке, детка?

– Да. Спасибо.

Питерс пришел через два часа. Не стучался, а сел на чурбан во дворе и уставился на свои ботинки. Вокруг ходили куры. Кейт увидела его с веранды, подхватила ребенка на руки и пошла звать Марту.

– Что с тобой? – спросила Марта, встав у калитки. Она отряхнула испачканные землей руки. Кейт встала рядом с ней. Малыш сосал ее палец.

Питерс заговорил из-под дредов, шторкой свисавших на лицо.

– Он убил собак.

– Что?

Марта подошла ближе, чтобы было лучше слышно. Питерс повторил.

– Кто убил?

– Мальчишка, кто ж еще.

Питерс поднял голову, и Кейт с потрясением увидела слезы, бежавшие по его щекам и стекавшие в седую бороду. Раньше она никогда не видела, чтобы он плакал.

– Всех? – спросила Марта.

– Да.

– Как?

– Горло им перерезал.

– О господи…

– Клянусь, так и есть.

– И где он сейчас? – спросила Марта.

– Откуда мне знать? – буркнул Питерс. – Ушел.

Наступила тишина, лишь было слышно, как куры царапают землю, добывая червяков.

– Я пойду посмотрю, – сказала Кейт.

– Я тоже, – подхватила Марта.

Они пошли вместе, молча и угрюмо. Малыш запрыгал на руках Кейт; ему нравилось гулять. Он стал уже тяжелый, но до жилья Питерса было совсем недалеко; не было нужды привязывать его к себе.

– Ты знала, что он собирался сделать? – наконец спросила Марта.

– Нет.

Она недоверчиво посмотрела на нее.

– Точно?

– Он просто сказал, что собирается сбежать.

Кейт услышала, как скрипнула калитка, оглянулась и увидела, что Питерс шел следом. Он шагал, опустив голову и ссутулив плечи; казалось, он уменьшился ростом.

Кто-то – может быть, Питерс, а может, сам Морис – разложил тела собак в ряд. Они лежали на траве перед будками. Земля почернела от крови. Лапы смотрели в одну сторону. В горле зияли раны. Самый маленький пес, Мак, был почти обезглавлен. Кейт погладила Бесс по голове, та была холодной и твердой. Шерсть была испачкана кровью, в которой ползали мухи; они выползали из раны на ее шее и копошились на языке, вывалившемся из грязного рта.

Теперь она поняла, почему утром у Мориса были мокрые волосы, почему он так старательно отмывался.

Стоявшая позади Марта громко выругалась.

– Зачем он это сделал?

– Собаки всегда его находили.

– Да, но убивать их было необязательно, – сказала Марта, но не добавила, как еще можно было бы поступить. – Теперь, если Питерс найдет твоего братца, он его прикончит.

Кейт взглянула на Питерса. Тот стоял у сарая, в тени, и сворачивал самокрутку. Марта была права: убив собак, Морис отрезал себе путь возвращения в долину. Как прежде уже не будет. Он всем им не оставил выбора.

Вечером Питерс не явился к ужину, и Марта разволновалась. Заставила Кейт сидеть с ней и ждать; еда стояла на столе в кастрюлях.

– Напился, наверное, – сказала Кейт.

– Да, думаю, ты права.

Наконец Марта вздохнула и произнесла:

– Что ж, надо есть. Остывает.

После ужина играли в нарды. Но Марта не могла сосредоточиться. Делала ошибки, считая ходы, и Кейт выиграла четыре раза подряд. К моменту отхода ко сну Питерс так и не появился.

– Думаю, ты права, – повторила Марта, будто пытаясь сама себя убедить. – Он напился и вырубился. Завтра придет.

Наутро Кейт рано ушла из дома. Марта еще спала. Прикрутила малыша к спине. Раньше на подступах к автобусу Питерса ее всегда приветствовал радостный лай. Теперь же тишина оглушала. Над автобусом не поднимался дым, хотя, возможно, Питерс просто не разводил очаг. Она прошла мимо могилы – одинокой кучки земли, где Питерс похоронил собак. Сверху лежала пустая бутылка виски.

Она позвала Питерса, но тот не ответил. Тогда она повернула ручку и зашла в автобус. Она никогда не заходила внутрь – не было необходимости. Там все оказалось так, как она себе представляла: тесное, темное, захламленное помещение. Пахло Питерсом, присущим ему густым мускусным запахом. Застарелый дым и пот пропитали все вокруг. Малыш шевельнулся на спине, будто занервничал.

Она оглянулась. Питерс ушел охотиться за Морисом; это было очевидно. Его ружье пропало; плохой знак. Пропал и его зеленый рюкзак, который он всегда брал с собой, отправляясь в лес.

Кейт рассказала все Марте, и та ответила, что сама хочет посмотреть. Утром она проснулась с опухшими ногами, и путь до автобуса занял больше обычного. Последний отрезок пути ей пришлось опираться на Кейт.

– Сними картонки с окон. Давай, я хочу все как следует рассмотреть.

– А он не рассердится?

– Просто сними. Поспеши.

Солнечный свет заструился в окна, и автобус сразу стал как будто меньше. Марта тщательно все осмотрела. Коснулась проволочных вешалок на штанге в углу; те тихо зазвенели, как колокольчики. Открыла ящик и порылась в содержимом. Наконец присела на край кровати.

– Отогни ковер.

Под ковром оказался врезанный в пол металлический люк. Кейт открыла его; внутри было пусто.

– Вот гад, – резко проговорила Марта.

– А что там было?

– Деньги, которые он заработал на продаже дури. За пять лет. Треть принадлежала мне, такой был уговор.

– Может, он их просто переложил.

– Не-а, чушь. Этот ублюдок не вернется. Он струхнул, еще когда твой маленький братец скопытился, решил, что у него будут проблемы, если кто-нибудь узнает.

– Но он был не виноват.

Марта по-прежнему таращилась в пустой металлический тайник в полу.

– Он, верно, смекнул, что братец твой приведет копов.

– Если Морис дойдет до города, то приведет.

Марта покосилась на Кейт и снова отвернулась.

– Дойдет, куда ж он денется.

Вслед за Мартой Кейт вышла на улицу. Они встали на утреннем солнце, и Кейт скрутила Марте самокрутку. Питерс не взял свою старую лошадь. Та подошла к ним, надеясь, что ее угостят яблоком, и остановилась у забора. Кейт поглядела на восток и высившиеся в той стороне горы. Где сейчас Морис?

– Может, Питерс просто пошел искать Мориса?

Марта громко закашлялась.

– Не-а. Он пару раз говорил что-то об Австралии. Думаю, он туда двинется. Найдет какого-нибудь хозяина яхты, заплатит ему, и тот отвезет его в Квинсленд. Австралия – большая страна, там легко исчезнуть.

– Может, он еще вернется, – Кейт пыталась ее приободрить.

Марта сплюнула на землю. Слюна запузырилась в траве.

– Нет, он уже не вернется. Мужики они такие, детка. Всегда пропадают, а нам разгребать.

Все оставшееся утро Марта просидела на диване на веранде фермерского дома, курила самокрутки одну за другой и рассеянно массировала больные пальцы, глядя на луга, реку и далекий хребет. В обед она все еще была там; Кейт подогрела остатки рагу и вынесла ей на улицу.

– Сходи-ка на нижний луг и собери льна.

Кейт удивилась.

– Сегодня?

– Как можно скорее.

– Зачем?

Марта щелкнула языком.

– Не спорь. Делай, как велено.

Марта объяснила, что нужно срезать столько льна, сколько заняло бы у Кейт весь день, связать в снопы и отнести к дому.

– А как же Морис и Питерс?

– А что мы можем сделать? Надо заниматься делами. Остается только ждать. А теперь иди скорее, собирайся. Мне нужен лен.

Спорить было бессмысленно. Кейт покормила малыша, собрала хлеб и вяленое мясо. Где же они будут брать мясо без Питерса? Захватила острый нож, которым резала лен, и привязала малыша к спине. У калитки ее окликнула Марта.

– Только набери сколько следует! Раньше времени не возвращайся.

– Хорошо.

Она дошла до первого дерева и обернулась. Марта стояла на крыльце и продолжала смотреть ей вслед. Кейт плохо видела, и Марта казалась ей частью дома: колонной, подпиравшей веранду, или дверью. Взглянула на небо, надеясь увидеть знак в виде пролетевшей птицы, но не приметила даже воробья или чайки. Она повернулась и зашагала дальше.

Очевидно, Марта придумала эту историю со льном, чтобы от нее избавиться. Но зачем? Удалившись на приличное расстояние от дома, Кейт бросила сумку под куст пампасной травы. Малыш уснул и притих, а Кейт тихонько двинулась обратно окольным путем, прячась среди деревьев на случай, если Марта по-прежнему за ней следила.

Она успела вовремя. Поравнявшись с кладбищем, увидела Марту; та с трудом карабкалась по запретному холму над обрывом. Странно, но на ней были ее хорошие ботинки и вышитый жакет. Кейт присела на корточки за поросшим лишайником деревянным надгробием и стала следить. Малыш захныкал; она шикнула на него, но ему вдруг стало скучно, он хотел, чтобы она его отпустила.

Марта скрылась в зарослях; Кейт подождала несколько минут и вслед за ней вскарабкалась вверх по холму. На холме она все время боялась, что земля провалится у нее под ногами. Ступала осторожно, стараясь обходить заваленные листьями ямы и лощины. То и дело останавливалась и прислушивалась, но Марты было не слыхать и не видать.

Когда она вышла на дорогу, первые футов пятьдесят ей казалось, что она ошиблась. Что это оленья или кабанья тропа. Но олени и кабаны не оттаскивали в сторону упавшие ветки. И не могли прорубить ступени в склоне. Она стояла и таращилась на ступени, когда раздался резкий звук. Она повернула голову. Механическое жужжание, незнакомое и одновременно моментально узнаваемое, хотя она не слышала его уже много лет. Один раз, два, три; мотор закашлялся и наконец завелся.

Она как можно скорее зашагала сквозь заросли. Ей не терпелось увидеть все своими глазами. Теперь уже не оставалось сомнений, что она шла по дороге. Она срезала углы и могла бы идти быстрее, но боялась, что низкие ветки хлестнут малыша по лицу.

Заросли внезапно поредели; она вышла на ровный участок. Сбоку стоял сарай. На проселочной дороге меж деревьев виднелся удаляющийся потрепанный фургончик. На кузове белой краской было написано «ФОРД». В заднем стекле кабины Кейт увидела голову Марты. Фургон подскочил на кочке, и голова тоже подпрыгнула.

Глава тридцать четвертая

29 апреля 1983 года

Дорога до Блэкуотер-крик заняла дольше, чем думала Сюзанна. Водитель фургона не врал: это было настоящее захолустье. Выйдя из машины с северной стороны моста, она расправила плечи и размяла спину. С обеих сторон вдоль дороги тянулись густые заросли. Под однополосным мостом длиной примерно пятьдесят футов текла река с галечным дном. За эти годы Сюзанна проезжала здесь много раз. Наверняка даже останавливалась осмотреться, хотя уже не помнила детали.

Она попыталась представить себя на месте юной автостопщицы с малышом. Ей по-прежнему казалась наиболее вероятной теория, что девушка местная, что она или потребовала высадить ее из машины, или ее бесцеремонно вытолкали на дорогу. Это было самое разумное объяснение.

Сюзанна медленно прошлась по мосту, держась рядом с приподнятой бетонной обочиной на случай, если появится машина. Водитель фургона, ехавший с юга, увидел бы девушку издалека и успел притормозить. Шон ехал на мясоперерабатывающий завод; двухэтажный фургон и прицеп были битком набиты овцами. Сюзанна представила, как скрипнули тормоза; как девушка вдохнула исходивший от овец запах аммиака, ланолина и страха. Она, видно, была не робкого десятка, раз согласилась сесть в фургон. Хотя, возможно, она просто была легкомысленной.

Сюзанна перешла через дорогу и зашагала вдоль деревьев. На обочинах не было ни мусора, ни брошенной одежды. Улики валяются на дорогах лишь в детективах. Тут ловить было нечего.

Она села за руль и вскоре подъехала к повороту на Россвилл. Если девушка была местной, возможно, она жила именно там, хотя, конечно, Сюзанна совсем не рассчитывала ее встретить. Через десять минут узкая ухабистая дорога, петлявшая в густых зарослях, вывела ее на ровное пастбище, за которым раскинулись две долины. Россвилл оказался городком с единственной улицей. Вдоль дороги тянулись два десятка деревянных построек. Она медленно проехала мимо мясной лавки и продуктового киоска с выгоревшими вывесками. Внутри, похоже, никого не было. На других домах висели вывески «Продается», «Сдается» или «Закрыто». Было около полудня, но вокруг не было ни души. У последнего дома она развернулась. Занавески были задернуты; на лужайке стояла прикованная тяжелой цепью коза.

Открытым оказался только бар. Сюзанна вышла из машины и услышала доносящийся с заднего двора мерный шум генератора. Толкнув дверь с надписью «БАР», она очутилась в просторном помещении, где стояла деревянная стойка и стол для бильярда. Вдоль стены тянулись полки, уставленные мешками с рисом, мукой, сахаром и солью, пачками печенья, чая и кофе. Тут же лежали инструменты: молотки, пилы, дрели, коробки с гвоздями и саморезами, свечи зажигания и прочие автомобильные запчасти.

Из подсобки вышел высокий мужчина с поросшим седой щетиной лицом, встал за барной стойкой и сложил руки на груди.

– Заблудились? – спросил он.

– Не совсем. Увидела на карте городок и решила посмотреть.

– Вот и посмотрели. Как видите, разглядывать тут нечего.

– У вас не только бар, но и лавка?

– Я один за всех. Больше тут и нет ничего.

Лампочка над головой замигала.

– Генератор барахлит, – сказал хозяин бара. – Ждем, когда энергетическая компания починит сломанную линию электропередачи. Та всего шесть лет назад сломалась. Они не спешат. – Он усмехнулся.

– Значит, раньше тут жило больше народу?

– Во времена шахты-то конечно. А когда ее закрыли, местные не смогли даже продать свои дома. Многие просто взяли и ушли целыми семьями.

– Куда ушли?

– Да кто куда. В основном в большие города. Данидин, Крайстчерч. Кого-то даже в Окленд занесло.

– А вы, значит, решили остаться?

– Я ж здесь родился. Да и бизнес у меня. – Он обвел рукой пустой бар и полки; Сюзанна не поняла, то ли он шутит, то ли нет. – К тому же за последние лет десять у нас появилось много новеньких. Тут же можно просто занять любой свободный дом и даже ферму, никто и слова не скажет. Дом есть дом, с электричеством или без. Уж лучше дом без водопровода, чем жить под мостом в загаженном мегаполисе. Простите мой французский.

Она купила бутылку моторного масла, хотя оно ей было не нужно, и достала фотографию Кэтрин. Хозяин вышел из-за стойки, подошел к окну, в которое светило солнце, и как следует рассмотрел фотографию. Сюзанна рассказала про юную автостопщицу и водителя фургона.

– Решила, вдруг она местная, – подытожила Сюзанна.

– Нет, – ответил хозяин, все еще глядя на фотографию. – У Куперов есть дети, целая куча маленьких ублюдков, не знают, куда их деть. Но старшие все пацаны.

– Ясно. Так я и думала. Но все равно спасибо.

– Может, это дочка Марты?

– Ей около семнадцати, волосы длинные, темные?

Он пожал плечами.

– Не знаю, я ее никогда не видел. Они живут на ферме в следующей долине. Я и Марту-то вижу раз в год. Закупаться обычно приезжает Питерс.

– Муж?

Он снова пожал плечами.

– Уж не знаю, кто он ей.

– Но у этой Марты есть дочь подросткового возраста?

– Так она сказала. Мол, есть у нее девочка, раньше она жила на севере с родственниками, но потом приехала помогать на ферме. У Марты-то здоровье не ахти.

Она гордилась девочкой, хвалила ее, говорила, что та хорошо управляется на ферме.

– А еще что-то можете рассказать?

– Могу дать совет.

Он приблизился. Сюзанна заметила, что седую щетину на его щеке пересекает шрам, белеющий, как пожарная полоса.

– Люди не просто так селятся у черта на куличках в доме без электричества. Обычно так делают те, кто не хочет светиться. На вашем месте я бы хорошо подумал, прежде чем заявляться туда без приглашения и задавать вопросы.

На выезде из Россвилла Сюзанна встретила четверых босоногих мальчишек не старше восьми лет; они играли на дороге с мячом для регби. Все были очень коротко острижены, почти наголо. Один мальчик взял мяч, они отошли на обочину и проводили ее взглядами. Она медленно проехала мимо. У младшего на голове был лишай.

Следуя указаниям хозяина бара, она свернула налево в месте, где разветвлялась дорога. Асфальтовое покрытие кончилось, и началась дорога из щебня, которая сужалась и резко поднималась в гору, иногда заходя в тупик. Места казались заброшенными. Кое-где заросли дрока захватили травянистые лужайки, а заборы обрушились под натиском буша. Она ехала осторожно, опасаясь, что из-за угла в клубах пыли вот-вот покажется фермерский грузовик, но никого не встретила и наконец остановилась у ворот, которые описывал хозяин. Самодельный знак грозил наказанием нарушителям.

Хозяин бара предупредил, что никогда не был на ферме, где жили Марта с дочерью. Он также повторил свое предостережение и велел ей быть осторожнее.

– Там могут быть посадки всяких интересных культур, – он сделал жест, будто затягивается сигаретой. – Фермеры ревностно охраняют урожай. Раз уж решили туда сунуться, не разнюхивайте, а то можно и пулю словить.

Она закрыла за собой ворота и увидела две параллельно идущие колеи – все, что осталось от дороги. Они тянулись через пастбище и исчезали среди деревьев. Оказалось, это тупик; меньше чем через сто футов Сюзанне пришлось остановиться у большого сарая. Прежде чем выйти из машины, она развернулась.

– Эй! Тут есть кто-нибудь?

Ответа не последовало. В сарае стоял старый фургон без опознавательных знаков и номера; на стене висел моток веревки. Сюзанна смекнула, что если пойти дальше по дороге, то выйдешь к ферме этой самой Марты.

Пять лет назад она бы повернула обратно, но то была прежняя Сюзанна, а теперь ее не так-то легко было напугать. Достав из багажника небольшой рюкзак, она проверила, все ли на месте. В рюкзаке были аптечка, смена одежды, в том числе непромокаемая куртка, запас еды на два дня и термоодеяло, завернувшись в которое, она бы не замерзла и не промокла, случись ей заночевать в буше. В лесу было прохладно; она надела теплую ветровку, проверила компас и двинулась в путь.

Сюзанна начала осторожно спускаться вниз, внимательно глядя себе под ноги. Земля была вся в опавших ветках. По пути попался еще один знак на дереве:

«Стой, нарушитель!» Внизу значилась приписка для непонятливых: «Пшел вон!»

Она прошла чуть больше мили и наконец увидела долину. Земля тут была расчищена, не считая нескольких древних араукарий с белыми стволами, одиноко высившихся на пастбищах. Вдали виднелась река. А прямо под ней стоял фермерский дом и уличный туалет, позади которого холм резко уходил вверх. Листы железа на крыше проржавели, а из трубы поднимался дым.

Сюзанна услышала глухие удары: кто-то рубил дрова. Она зашагала по кромке леса и увидела во дворе женщину. Та стояла спиной к Сюзанне. На ней были шорты и майка, длинные темные волосы завязаны в хвост. Лица ее Сюзанна не видела, но у нее были широкие плечи и спина, покрытые темными татуировками. Чуть поодаль на земле был расстелен коврик; на нем спал маленький ребенок.

Сюзанна вдруг почувствовала себя глупо, что приехала сюда. Это была не Кэтрин. Ее племянница была скромной девочкой, книжным червячком, и ходила в лучшую частную школу. У нее не было ничего общего с этой молодой женщиной, матерью, уверенно орудующей топором. Кроме того, Сюзанне было неловко оттого, что она подглядывала за чужой жизнью. Ее присутствие ощущалось как вторжение. Она действительно вторглась в эту долину, служившую домом женщине и ее семье. Хозяин бара из Россвилла предупреждал, что они почти не покидают ферму; наверное, для них это целый мир. Как смеет она, чужой человек, являться без приглашения и без предупреждения и подсматривать за их жизнью?

Она повернулась и хотела уйти, но тут открылась дверь уличного туалета. Оттуда вышла коренастая женщина в майке. Она поправляла юбку и была всего шагах в тридцати. По описанию хозяина бара Сюзанна догадалась, что это Марта.

Видимо, инстинкт заставил Марту повернуться и взглянуть на деревья. Она заметила незнакомку, и ее лицо исказила паника. Она посмотрела на дом, снова взглянула на Сюзанну, нахмурилась и принялась карабкаться вверх по склону.

Сюзанна вздохнула и принялась спускаться ей навстречу. В нескольких шагах друг от друга женщины остановились.

– Вы кто? – рявкнула Марта. – Это частная собственность, мать вашу.

– Простите, я знаю, что вмешиваюсь, но…

– Вы не имеете права сюда являться.

– Меня зовут Сюзанна Тейлор.

– И что? – Марта снова покосилась на дом. Теперь крыша дома скрывала из виду женщину с ребенком, но Сюзанна все еще слышала стук топора. – Убирайтесь.

– Я уйду, но сначала не могли бы вы взглянуть на эту фотографию?..

– Нет, просто убирайтесь. Вон отсюда! Пшла! – Марта приблизилась.

– Я ищу одного человека.

– Мне насрать. Проваливайте.

Сюзанна достала из кармана семейный портрет Чемберленов и протянула женщине. Та даже не удосужилась его взять.

– Я ищу семью, пропавшую четыре года назад. Мне сказали, что на шоссе недалеко от Россвилла видели девушку, возможно, это она? Взгляните. Вот эта девочка, справа.

Будто двигаясь против воли, женщина сделала три шага наверх по склону. Протянула руку. Тут Сюзанна впервые заметила, что ее суставы распухли от ревматоидного артрита, а пальцы скрючились. Женщине пришлось взять фотографию двумя руками. Она рассмотрела ее. Лицо оставалось непроницаемым.

– Нет, – наконец произнесла она. – Я их не видела.

– А женщина, которая рубит?..

– Это моя дочь.

– Да, конечно, я понимаю. Но вы не возражаете, если я спрошу, ездила ли она в Хокитику примерно год назад?

Марта снова покосилась сперва на дом, затем на Сюзанну.

– Точно. Как раз тогда она ездила в город, потом вернулась.

– Там ее видели и предположили, что девочка с фотографии – она.

– Еще чего. Не может быть.

– Да я и сама вижу. Я и не думала, что это окажется она. Просто хотела убедиться. Извините, что потревожила вас. – Сюзанна протянула руку и забрала фотографию.

– Вы не похожи на копа, – сказала Марта. – Частный детектив, что ли?

– Вовсе нет. Мать детей, Джулия, была моей сестрой.

– Так вы им родственница?

– Да.

На лице Марты отобразились смешанные чувства.

– И все это время вы их искали?

– Я живу в Лондоне, но с тех пор, как они пропали, приезжала сюда четыре раза.

– То есть почти каждый год?

– Да. Но больше, наверное, не приеду.

– Почему?

– Потому что мне кажется, искать уже бессмысленно. – Она повернулась. – Что ж, оставлю вас в покое. Еще раз извините за беспокойство.

Сюзанна вскарабкалась на холм. На краю леса остановилась и обернулась. Марта смотрела на нее. Сюзанна помахала ей на прощание; Марта сделала то же самое.

Спрятавшись за деревьями, Сюзанна смотрела, как Марта подошла к дому. Молодая женщина опустила топор. Она повернулась, и Сюзанна впервые увидела ее лицо. Да, она была похожа на Кэтрин. Сюзанна поняла, почему водитель фургона и официантка так на этом настаивали. Но это было всего лишь сходство, не больше. Молодая женщина бросила топор у чурбана и зашла в дом. Вернулась и принесла две льняные корзины. Они с матерью пошли в огород и вместе начали работать. Неспешно наклонялись, выдирали овощи из земли и складывали в корзины. Они двигались в едином ритме. Сюзанна завороженно наблюдала за ними; она и помыслить не могла, что кто-то мог вести такую простую жизнь.

Она решила, что след из хлебных крошек, что привел ее из кафе в Хокитике к мосту Блэкуотер-крик, городу-призраку и, наконец, в эту долину, станет последним. Она все отдала прошлому; больше у нее ничего не осталось. Наступит день, и охотник или турист зайдет в кусты на краю дороги помочиться и наткнется на ржавый остов машины Чемберленов. Возможно, внутри найдут кости. Больше надеяться было не на что.

Хотя ее брак развалился, у нее по-прежнему оставались двое сыновей, работа, друзья, церковная община. Тимоти и Астрид собирались пожениться. Пройдет время, у нее родятся внуки; она найдет куда себя приложить. При мысли об этом ей внезапно полегчало. Ей почудилось, что стопы вот-вот оторвутся от земли и она взлетит над лесом и над долиной, окинув ее взглядом с высоты.

Повернувшись спиной к ферме и ее странным обитательницам, она стала пробираться к машине.

Глава тридцать пятая

17 мая 1990 года

Кэт поправила очки на переносице. Выдернула из земли вокруг деревянного креста с надписью «Марта» оставшиеся сорняки. Дочь спала в доме, но она была уже взрослая и сама могла прийти на кладбище, когда проснется. Ее третий ребенок – ему недавно исполнился год – играл в грязи среди надгробий. В руках у него была кривая палка, он весело размахивал ей, пока Кэт работала. Она щелкнула языком, и малыш улыбнулся.

Марта умерла зимой два года назад. В тот год артрит окончательно ее добил, она почти не вставала с кресла и все время сидела у камина. Больше всего она страдала оттого, что не могла работать. Боль украла у нее даже возможность вязать. В последние недели перед смертью Кэт кормила ее размоченным в супе хлебом. У Марты выпали почти все зубы. Они обе были даже рады, когда простуда дала осложнения.

После смерти Марты Кэт просмотрела содержимое ящиков в ее комнате, но не нашла ничего интересного, кроме двух писем от женщины по имени Хелен. Оба начинались со слов «Дорогая мама». Но конвертов не было. Кэт не знала ни фамилии, ни адреса.

Она подхватила малыша на руки и пошла в сад. Нужно было накопать картошки на ужин. Со двора доносились звуки пилы. Аарон ремонтировал сгнившую обшивку дома, ему помогал старший сын Кэт. Они взглянули на нее; Аарон поднял руку и улыбнулся. Аарон Купер был из тех самых Куперов, что жили за забором из рифленого железа на въезде в Россвилл. Его отец – все звали его Холодильник – ездил на «харлее-дэвидсоне». Еще до рождения Аарона он потерял ногу в аварии и получал пособие по инвалидности. С ним жила женщина, мать трех младших из девяти его детей. Самый маленький был ровесником ее малыша.

Кэт познакомилась с Аароном, когда ездила в Россвилл во второй раз, уже вместе с Мартой. Встретила его в пабе, где он пытался обменять у хозяина автозапчасти, которые вознамерился продать его отец. Аарон помог сменить им покрышку фургона. Оба нервничали и стеснялись друг друга; вряд ли из этого знакомства вышло бы что-то путное, если б Марта не болтала за двоих и не устроила бы им вторую встречу еще до отъезда.

Вскоре Аарон стал часто бывать на ферме. Приезжал с утра на своем мотоцикле и предлагал помочь с теми или иными делами. Потом решил, что проще оставаться на ночь, чем всякий раз возвращаться домой. А когда переехал из комнаты для гостей в постель Кэт, Марта ничего не сказала, лишь стала доставать их похабными шуточками.

Аарон охотился, предпочитая винтовке арбалет. Раз в неделю ездил на побережье и собирал моллюсков, ловил рыбу с копьем, нырял в гидрокостюме и собирал с камней на самом дне крабов, устриц, мидий и перламутровые ракушки пауа. Деньги зарабатывал выращиванием конопли вместе с двумя младшими братьями. Они обосновались на старой плантации Питерса в буше и использовали его сарай для стрижки овец. Это Аарон назвал ее Кэт, и она уже не помнила, что когда-то ее звали по-другому.

Кэт опустила малыша на траву в саду, взрыхлила темную землю вилами и достала полдесятка картофелин. Она вдруг вспомнила Мориса. Все ее время занимали дети, ферма и подготовка к рождению нового малыша – рабочий комбинезон уже еле застегивался на огромном животе. Но порой она видела перед глазами хромую фигуру брата.

Она не сомневалась, что он мертв. Морис обещал вернуться, но так и не пришел. Такому упрямцу могла помешать только смерть. В этом году бабье лето никак не хотело заканчиваться, в долине было тихо и солнечно, как в последний раз, когда она видела Мориса. Она представила, что поднимает голову и видит, как он ковыляет ей навстречу. Его лицо за годы наверняка изменилось, но как? Для нее он все еще был мальчишкой с вечно недовольной хмурой миной. Он, конечно, захотел бы, чтобы она пошла с ним, но она никуда не уйдет. Ее семья здесь. Здесь ее дом.

Малыш встал на четвереньки и, сжимая в руках палку, неуверенно поднялся. Что-то привлекло его внимание. Кэт проследила за его взглядом и посмотрела на долину, залитую солнцем траву и темно-зеленый лес вдалеке. Подняв покрытую татуировками руку, прикрыла глаза.

– Что там, дружок?

Он ткнул палкой в голубое небо. По ту сторону забора из высокой травы вспорхнули четыре сороки. Птицы пролетели над их головами, и их дрожащие крики разнеслись по всей долине.

– Четыре – значит, будет мальчик, – Кэт дотронулась до живота. – Хороший знак.

Малыш взглянул на нее и рассмеялся. Его рот был черным от грязи.

Кэт снова взялась за огород. Надо копать, иначе вечером будет нечего есть. Дел у нее было невпроворот.

Глава тридцать шестая

Конец лета 1982 года

Услышав далекий крик чаек, Морис наконец понял, что океан рядом. Он встал и прислушался, опершись на костыль. Из рюкзака торчала палка с засечками – улика. Он напряг слух и снова услышал птиц. Может, почудилось?

Все утро он шел вдоль хребта. На протяжении последней мили почва стала сухой и каменистой, лес неожиданно поредел. Наконец дорога перестала петлять и выровнялась; идти стало легче.

Прошло три дня с тех пор, как он ушел из долины. В первый день он шел на север, как и планировал. Вторая долина оказалась узкой и лесистой. Там не было домов, даже старых фундаментов и ржавой сельскохозяйственной техники. Он двигался на север, к седловине следующего хребта. Там он провел первую ночь. На рассвете, следуя берегом шумного ручья, вышел к реке. Но та не вывела его к океану; он ошибся. Река вела к скалистым ущельям. В конце концов ему пришлось повернуть в другую сторону. Он часами медленно и неуклюже карабкался в зарослях, чтобы подняться на самый верх.

Следующую ночь он провел под бревном. Наутро его старания вознаградились: он увидел новый хребет, длинным полумесяцем изгибавшийся к западу. Он шел к нему полдня, но именно этот хребет через несколько часов вывел его к побережью. Изначальный план идти по берегу реки провалился, но он был умен и нашел другую дорогу.

Он снова услышал отрывистые птичьи крики. В этот раз он уже не сомневался: это были чайки, и не маленькая стая вроде тех, что иногда кормились на пастбищах в долине. Кричали несколько сотен птиц – кврр! Кврр! Морис снял рюкзак и допил воду. Бутылку можно было наполнить у следующего ручья. Освежившись, он двинулся дальше.

Вскоре птичьи крики стали громче. Теперь он уже не сомневался.

– Гнездовье, – пробормотал он.

Питерс не одобрил бы такое умное слово. Назвал бы его заучкой, занудой, маленьким богатеньким выпендрежником.

– Гнездовье, – повторил Морис и произнес в третий раз, уже громче: – Гнездовье!

Он посмотрел вверх и заметил мелькнувшую среди деревьев синеву. Океан. Иначе и быть не могло! Через сорок футов деревья расступились, и перед ним раскинулся синий океан. Линия горизонта соприкасалась с небом бледного голубого оттенка. Начался спуск; тут уже почти не было растительности, и он пошел быстрее.

Опирался на костыль, переносил вес вперед, подтягивался, ставил на землю здоровую ногу и делал следующий шаг. Приходилось следить за дорогой и смотреть, куда он ставит костыль. Он шел быстро.

Почти каждый день бог знает сколько месяцев и лет Питерс называл его тормозом, улиткой и черепахой. Теперь Морис доказывал, что это неправда. Так быстро он не ходил с самой аварии. Возможно, и до аварии он передвигался медленнее. Чем сильнее становился уклон, тем быстрее он шел. Набирая скорость, ставя костыль, опираясь на него, приподнимаясь и пружиня, он услышал еще один звук, примешивающийся к птичьим крикам. Шум воды; волны, мерно накатывающие на берег.

Почти пришел.

Вот-вот он выйдет из-за деревьев на пляж. Берег выведет его к ближайшему городу – городу, у которого должно быть название. Тут он снова докажет всем, что они лгали. За маленьким городком будет большой. А уж оттуда он вернется в Лондон. На Хорнтон-стрит.

Быстрее! Я могу идти быстрее!

Питерс еще узнает, кто тормоз! Разве улитка может идти так быстро? Разве черепаха летит над землей, не касаясь ее ногами? Пусть Питерс силен и велик, пусть умело обращается с ружьем, ножом, молотком и гвоздями, в конце концов это он, Морис Джон Чемберлен, его обставил!

Быстрее!

Он обхитрил этого мычащего неандертальца, хотя Питерс наверняка даже не знал такого слова. Победил эту смердящую и пердящую обезьяну! Волосатого вонючего плюющегося засранного сопливого змееголового…

– Говнюка! – выкрикнул он как можно громче.

Но даже теперь, когда он на всех парах несся навстречу ширящейся полоске синевы на горизонте, он невольно испуганно поглядывал через плечо. Ему вдруг показалось, что Питерс бежит за ним и в любой момент схватит его за воротник и утащит обратно в долину, лишит его будущего, и весь этот побег окажется жестокой шуткой. Питерс скажет, что он, Морис, так и не выплатил долг.

Быстрее. Надо выйти из леса.

Один, два, три длинных шага – и он пришел.

Широкая улыбка осветила его лицо, когда он вышел на открытый участок. Получилось! Он сбежал! Он свободен. Питерс его не поймал. Солнце слепило глаза. Он прищурился и увидел линию прибоя, волны, разбивающиеся о скалы, увидел бескрайний синий океан.

Сильно разогнавшись, он бежал по склону. Но что-то было не так. Пляж почему-то оставался внизу. Под ним. И вдруг стало некуда ставить костыль. Камни посыпались вниз. Он увидел перед собой воздух. Гулко ударилось сердце. Он тонко вскрикнул.

Камни под ногами были испачканы белым; тут гнездились сотни чаек. Испугавшись внезапного появления мальчика, птицы вспорхнули и закружились. Серо-белый вихрь с красными крапинками.

Морис упал.

Слепящее солнце черно-белые скалы голубое небо и синий океан – все слилось в одно туманное пятно.

Последний возмущенный крик повис в соленом воздухе, смешавшись с пронзительными криками чаек.

Благодарности

Большая часть этого романа была написана во Франции, в Ментоне, в рамках писательской резиденции Кэтрин Мэнсфилд. Спасибо фонду Te Tumu Toi и членам фонда Кэтрин Мэнсфилд, особенно Уильяму Рубинштейну, который заботился о нас на Лазурном Берегу. За рекомендации на ранней стадии написания романа спасибо профессору Патрику Эвансу, Мэтью и Лоре Никсон и доктору Кэролин Фостер. Как всегда, благодарю своего издателя, увлеченную энтузиастку своего дела Гарриет Аллан и редактора Анну Роджерс. Наконец, я в большом долгу перед своими агентами Анной Солер-Понт и Марией Кардона из агентства Pontas Literary and Film Agency в Барселоне.

Примечания

1

Традиционная индейская колыбель папус, о которой тут идет речь, – это обычная доска с ручкой для переноски, к которой ребенка крепко припеленывали. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Новая Зеландия расположена на двух крупных островах – Южном и Северном. Западное побережье – название одного из регионов Южного острова.

3

Манука, или лептоспермум – вечнозеленый кустарник семейства миртовых с красивыми розовыми цветами.

4

Распространенное новозеландское дерево с желтыми цветами в виде колокольчиков.

5

Растение из семейства перечных.

6

Дерево семейства араукариевых, одно из древнейших хвойных деревьев, пережившее динозавров и встречавшееся еще во времена Юрского периода.

7

Гигантский новозеландский сверчок.

8

Цветущий кустарник, эндемик Новой Зеландии.

9

Старинная машинка для отжима и глажки белья, состоящая из двух деревянных валиков, куда затягивается белье.

10

Традиционный праздник в Великобритании в ночь на 5 ноября, когда отмечают провал Порохового заговора (заговор католиков с целью взорвать Парламент в ночь на 5 ноября 1605 года).

11

Часть лондонского района Кенсингтон.

12

Вид птиц из семейства новозеландских крапивников.

13

Люди, незаконно занимающие свободные земли.

Content

Карл Никсон
Долговая палочка

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть вторая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Часть третья

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Часть четвертая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Благодарности

Примечания