ИСКАТЕЛЬ 2000

№ 8

*

© «Издательство «МИР «ИСКАТЕЛЯ», 2000

Содержание:

Анатолий КОВАЛЕВ

ЛОВУШКА

Повесть

Кир БУЛЫЧЕВ

ИЗ ОГНЯ В ПОЛЫМЯ

Рассказ

ДОРОГИЕ НАШИ ЧИТАТЕЛИ!

В 2001 году начнут выходить два новых журнала — «Фокус-покус» (ориентирован главным образом на детей) и «Детективы «Искателя» (это издание относится к чисто детективному жанру).

Подписка на новые журналы начинается с 1 сентября 2000 года.

Со следующего номера «Искателя» возобновляются рубрики «Мир Курьезов» и «Обмен». Учитывая ваши просьбы, мы проведем в недалеком будущем очередной розыгрыш лотереи на знание вами жанров детектива и фантастики. Награды найдут своих героев.

Еще мы хотели бы получить от вас отзывы о лучших произведениях, опубликованных в этом году во всех наших изданиях. Писатели, чьи произведения будут повторяться в ваших письмах чаще других, будут отмечены редакцией специальными призами.

В 4 номере «Мир Искателя» читайте изящный детектив Керен Певзнер «Смерть саксофониста»; документальный детектив Кира Булычева «Тайна графа Эрролла», а также фантастическую повесть Павла Амнуэля «Каббалист».

«Заповедник смерти» — так называется повесть Василия Головачева, которая вошла в 4 номер журнала «Библиотека «Искателя».

«Фокус-покус» — 38166,

«Детективы «Искателя» — 38304,

«Искатель» — 70424, 42785 и 40940,

«Мир «Искателя» — 40920,

«Библиотека «Искателя» — 42827,

детский журнал «Колокольчик» — 79035 («Пресса России»),

26089 (Роспечать).

Эти издания можно приобрести и в редакции.

Анатолий КОВАЛЕВ

ЛОВУШКА

Я в отчаянии, Люда! Люда, я в отчаянии! У меня остался последний шанс, и теперь только судьба распорядится, кто кого. Пять лет назад мне повезло. Ты помнишь мое тогдашнее состояние? Я был на грани… Этот тип мне звонил каждый день в одно и то же время, в восемь тридцать утра. Поднимал меня тепленьким с постели. Он задавал всегда один и тот же вопрос: «Витя, когда?». Осторожничал, гад! Боялся, что телефон прослушивают. Ни слова, ни звука лишнего! «Витя, когда?»

Я не знал «когда». Вернее, догадывался, что никогда, но таким ответом мог бы подписать себе смертный приговор. Я мямлил что-то несуразное, всячески тянул время. Мое не проснувшееся сознание в такие минуты могло подкинуть совершенно фантастическую идею немедленного получения денег. Он не верил ни единому слову и на следующее утро звонил опять.

Я ненавидел своего кредитора до рвоты, я желал ему мучительной смерти. А еще его жене, детям и всем близким и дальним родственникам. Я выкалывал ему глаза, вспарывал брюхо, отрезал гениталии… Ночью так здорово фантазируется, а наутро — «Витя, когда?». И монстр, бушевавший в тебе всю ночь, превращается в безропотного пацана, тупого двоечника, не выучившего таблицу умножения.

И снова урок математики. «Счетчик» щелкает каждый день. И летят, летят доллары. Куда они летят, эти мифические доллары? У меня никогда не было таких денег. Мои доходы от продажи книг не составляли и десятой части этой суммы!

Впрочем, что я тебе рассказываю. Ты сама все помнишь. Ты была тогда рядом. Целыми днями стояла с лотком на Невском и продавала эти гребаные альбомы по живописи. Ты работала без выходных. Ты радостно сообщала мне, за сколько ушел Дюрер, а за сколько Кранах. Ты выгребала все до копеечки, второй месяц не получая зарплаты. И ты, конечно, знала, что это бессмысленные деньги, что нам с тобой никогда…

Потом ты меня часто спрашивала, куда делся мой кредитор, почему он мне больше не звонит. Я придумывал разные отговорки, я скрывал от тебя правду. Ты начинала о чем-то догадываться, но боялась собственных догадок. Мы больше не торговали альбомами по живописи. У меня теперь был другой бизнес.

Если бы ты меня любила по-настоящему, то есть слепо, без мелочной подозрительности (я знаю, что такая любовь существует), мы бы не расстались и по сей день. Но ты задавала слишком много вопросов. Ты хотела знать, откуда я беру деньги, а я отвечал: «Не твое дело!» Конечно, грубо по отношению к женщине, которая пожертвовала для тебя всем. Но грубость ты терпела и терпела обман. А вот пакетик с героином, который обнаружила в подкладке пиджака…

Ты больше не нуждалась в моих объяснениях, оставила записку на столе и исчезла навсегда. Да, я торговал наркотой и занимаюсь этим до сих пор. При этом не сел на иглу, как некоторые. Остался тем же нормальным мужиком, и даже в какой-то степени интеллигентом. (Не подумай, что набиваюсь в женихи. В моем положении это глупо.)

Не знаю, связала ты как-нибудь тот пакетик героина с неожиданным списанием моего долга или нет, но все в этом мире взаимосвязано. Может, ты подумала, что я стал рабом моего кредитора и готов ради него на все? А с человеком, падшим так низко, не стоит связывать свою судьбу? Если ты так подумала, то почти была права. Но это самое «почти» и довело меня нынче до отчаяния.

В одном прекрасное утро, когда ты ушла на Невский, а я опять не смог ответить ничего путного на вопрос: «Витя, когда?», мне позвонил один кореш. Странный звонок. Я даже имени этого парня не помнил. Познакомились в пивном баре. Виделись еще раза три, не больше. Короче, приятель приятеля, подобных знакомств у меня уйма.

«Говорят, у тебя проблемы?» — начал он без лишних разговоров. Я обрадовался, что могу в очередной раз поплакаться в жилетку, ведь многие, прознав о моих делах, избегали меня, словно я — спидоносец. На помощь с его стороны я не рассчитывал, разве что на сочувствие. Это тоже не мало, когда ты на грани…

«Сколько ты ему должен?» Парень, в отличие от кредитора, называл вещи своими именами. Мне терять было нечего, и я сказал ему цифру. «Ты готов заплатить половину этой суммы, чтобы отправить твоего кредитора на тот свет?» — с ходу предложил он. «Я и трети не наскребу». Тогда я не принял его слова всерьез. Парню хотелось показать, как он крут, поиграть в американское кино. Что ж, я не против, хоть какое-то разнообразие.

Он предложил встретиться вечером в пивнушке на Пестеля. Кажется, там мы и познакомились.

«Я поговорил с одним важным человеком, — сообщил он мне за кружкой пива, — твое дело можно уладить». — «Каким образом?» — «Мы утром уже об этом говорили». — «Ты собираешься его?..» — «Нет, не я, найдутся другие исполнители». — «Но у меня нет денег». — «Это плохо. Это очень плохо». Парень напускал на себя важный вид, и мне время от времени хотелось рассмеяться. Подобные экземпляры не редкость в наше время, а демонстрация крутизны всегда нуждается в зрителях. «Один важный человек заинтересован в твоей дальнейшей судьбе, — продолжал он, — но если у тебя нет денег, то придется поработать на этого человека».

Я не верил своим ушам. Кто-то нуждается в моей рабсиле, когда кругом полно безработных. То же самое я предлагал моему кредитору — отработать свой долг, но он только посмеялся надо мной. «Ты же хлюпик, интеллигентишка, а в моем деле нужны парни с крепкими нервами».

«Если ты согласен, — продолжал мой спаситель, — тогда твоему кредитору осталось жить несколько часов». Он загадочно при этом улыбался и чертил на столешнице пустой кружкой круг.

Я был согласен на все, лишь бы не слышать каждое утро, в восемь тридцать: «Витя, когда?» Я даже не поинтересовался, какая работа меня ожидает. Я не боялся работы.

Парня звали Алексом. Он позвонил через сутки и сообщил, что своего кредитора я могу навестить в морге и что долг платежом красен. Так я стал мелкооптовым торговцем наркотиками.

Первые два месяца всю выручку я отдавал Алексу, а потом мне дали заработать. Тогда-то и появились у тебя вопросы. Ты, конечно, решила, что я начал баловаться наркотой. У Алекса было желание посадить меня на иглу. И после твоего ухода я мог бы сломаться, уже начал курить анашу, но меня остановил смешной случай. Или теперь он кажется смешным?

Как-то прогуливаясь по делам в районе Университетской набережной (догадываешься, какие дела, ведь студенты — мои потенциальные покупатели), я встретил Марка Майринга. Знаю, что это имя тебе ни о чем не говорит. Ты будешь долго удивляться, но это мой двоюродный брат. Сейчас объясню. Моя тетка, папина сестра, вышла замуж за еврея, после чего вся семья от нее отвернулась, а мой папаша даже проклял сестру. Я некоторое время не подозревал о существовании двоюродного брата, хотя тот появился на свет двумя месяцами раньше. Мы впервые столкнулись уже подростками. То ли мой папаша к тому времени смягчился, то ли ему что-то надо было от этого Майринга, а ради выгоды он всегда поступался принципами. Короче, тетку с мужем и сыном пригласили к нам в гости. Марек мне тогда не понравился. Угрюмый, молчаливый, каждое слово взвешивает. Я любил веселых и словоохотливых. К тому же папаша в тот вечер окончательно поссорился с теткой. Краем уха я слышал, что они спорят об Америке. Мы тогда жили в Алма-Ате, и мой отец мечтал о сладкой западной жизни, а родители Марека, видно, не разделяли его устремлений.

С братом Майрингом я сталкивался еще несколько раз, на студенческих тусовках. Он учился в медицинском. Наше общение носило характер мимолетности, казалось ненужным и необязательным. Мы стеснялись друг друга, и никто не подозревал о нашем родстве.

Потом я перебрался в Питер, и все это само собой вылетело у меня из головы. И вдруг такая встреча на Университетской набережной! Я его не узнал, это он окликнул меня и распростер руки для объятия. Я никогда не был антисемитом, как мой папаша, и мы с кузеном впервые обнялись. Он потащил меня в кабак на Первой линии, милое, уютное заведение, и мы проболтали допоздна. Странно, но мы почувствовали себя очень близкими родственниками, которых разлучила война или что-то в этом роде. Может, потому, что встреча оказалась чуть ли не мистической или потому, что мы впервые очутились на нейтральной полосе, вдали от наших родителей с их дурацкими дрязгами?

Мой кузен преуспел в этой жизни. После института он занялся фармацевтическим бизнесом, организовал собственную фирму, возил лекарства из скандинавских стран. Перевалочной базой был Питер, тут он, в конце концов, и решил обосноваться.

А совсем недавно купил в центре города аптеку.

«А чем занимаешься ты?» — поинтересовался он. «Да так, коммерцией». Не говорить же ему, что я тоже в своем роде фармацевт, только он людей лечит, а я их калечу.

На прощание мы обменялись телефонами, но до последнего времени встретиться не удавалось. Я пару раз забегал в его аптеку, звонил ему домой, но вскоре понял, что Майринг не из тех людей, что сидят на месте.

Эта встреча, как говорится, оставила глубокий след, ведь по сути мы с ним соревновались, нас и запустили в жизнь почти одновременно. Мы оба родились в чужом городе, в одной социальной среде, наши семьи считались благополучными, мы хорошо учились, поступили в институты, а дальше… Дальше сын презираемых всей нашей семьей родителей взобрался на гору. Пусть не на самую высокую, но все же… А я… Я по горло увяз в болоте.

Я твердо поставил себе цель выкарабкаться из болота. Я преуспел в своем «фармацевтическом» бизнесе, купил квартиру и машину. Я был сверхосторожен и ни разу не засветился в милиции. Я долго готовился к разговору с Алексом. «Прошло пять лет. Я достаточно поработал на тебя и твоего хозяина. Пора завязывать».

Но разговор не состоялся. Месяц назад на Малом проспекте Васильевского острова был расстрелян совсем новенький «БМВ», а пассажирами его оказались Алекс, его хозяин и двое телохранителей. Этот сюжет несколько раз крутили по телевизору, потому что хозяин Алекса был известным в городе авторитетом.

Что скажешь? Провидение? Ангел-хранитель? Конечно, моей радости не было предела. Я начал строить планы на будущее. Чем бы таким заняться, созидательным? Хотелось приносить пользу людям и стране. (Это я так издеваюсь над собой.) Правда, наркоманы еще долго будут доставать. Если бы эти бедолаги были моей единственной проблемой!

Неделю назад, ровно в восемь тридцать, зазвонил телефон. Заметь, телефон в моей новой квартире. «Витя? Надеюсь, узнал? — Этот голос я узнал бы среди тысячи. — Когда?» И этот такой лаконичный и такой убийственный вопрос мне давно никто не задавал.

Кошмары иногда возвращаются. Никто и не подумал избавить меня от кредитора. С ним просто договорились.

Он назначил встречу в летнем кафе, напротив Гостиного Двора. Уличные музыканты наяривали что-то бодренькое. Люди вокруг смеялись и о чем-то возбужденно говорили. Было много иностранцев, их, наверно, возбуждало приближение белой ночи. «Выпьем за встречу», — предложил кредитор. Он расщедрился на бутылку водки и пару бутербродов. «Этот ужин приплюсуете к моему долгу?» — «Ну, что ты, Витя! Мы ведь солидные люди. Стоит ли мелочиться?» Он достал из кармана пиджака пожелтевшую от времени бумажку, сложенную вчетверо. Он мог бы ее не разворачивать, я сразу узнал мою расписку. «За пять лет, знаешь, сколько набежало?» — «Могу представить». — «А мы договоримся полюбовно. — Он был ласков и дружелюбен, как никогда раньше. — Пять лет назад ты был голодранцем и взял у меня кредит под никчемный бизнес. Книжки, альбомчики и прочая туфта. Не хотел пачкаться, Витя? А пришлось. Теперь по уши в дерьме, зато есть квартира и машина…» — «Вам бы проповеди читать, а вы в ростовщики подались», — не выдержал я, и в следующую минуту был бы раздавлен за такую дерзость, но тут произошло непредвиденное. Мой рыжеусый кредитор остолбенел, и его взгляд застыл, будто за моей спиной происходило что-то ужасное. Я обернулся. За соседний столик усаживалась довольно симпатичная пара. Мужчина лет сорока в безупречном костюме и блондинка с красивой фигурой. Легким кивком головы мужчина приветствовал моего кредитора. Еще я заметил, что девица присосалась к банке с джин-тоником, а ее кавалер помешивает пластмассовой ложечкой кофе. Отвернувшись, я услышал незнакомую речь, как мне показалось, что-то прибалтийское или скандинавское.

Рыжеусый наконец взял себя в руки. Он свернул мою расписку и опустил ее обратно в карман. «Ладно, парень», — сказал он, понизив голос. Может, не хотел показывать своего волнения? «Меня вполне устроит твоя квартира… В противном случае жди в гости моих ребят».

Не поверишь, но домой я ехал окрыленным. Я видел страх в его расширившихся, как у кота, зрачках! Дикий страх затравленного зверя! Это дорогого стоило. Я больше не боялся моего кредитора. Я понял, что он действует внаглую, ведь наверняка был договор между ним и хозяином Алекса, и он бы так не оборзел, если бы Алекс с хозяином не отправились на тот свет.

У меня возник план. Я решил избавиться от рыжеусого традиционным способом. Ведь я пять лет считал его трупом, так пусть истина восторжествует! Видишь, в кого я превратился, Людка? Это тебе не альбомчиками торговать на Невском! Ты скажешь, у тебя сейчас не такое отчаянное положение, как тогда. Отдай этому упырю, что он просит, и начни все сначала. Фига! Я ему ни копейки не должен! Я рисковал жизнью и свободой, и я сыт этим дерьмом по горло! И потом, где гарантия, что через пять лет, в третьем тысячелетии, в восемь тридцать утра, я не услышу опять: «Витя, когда?» Кошмар может преследовать всю жизнь. Так что…

На этом нелепом, бодрящем «так что» щелкнула клавиша диктофона, пленка закончилась. Правда, имелась другая сторона кассеты, но там было Непознанное. «Nevermind», концерт группы «Нирвана». Депрессивный голос Кобейна[1] как нельзя лучше соответствовал обстановке.

Виктор улыбнулся. Его скуластое, загорелое лицо подошло бы для съемок вестерна; и, как в кино, настроение тут же сменилось, кустистые черные брови нахмурились, на лбу углубились морщины.

— Зачем я это делаю? — продолжал он говорить с выключенным диктофоном. — Убийство еще не совершено, а уже имеются два свидетеля. Глупо.

Он завернул кассету в полиэтиленовый пакет и открыл ключом ящик письменного стола. Там хранился «Стечкин». Пистолет нужен был для самообороны. На тот случай, если кто-нибудь из знакомых наркоманов вздумает разжиться на халяву его добром. Он даже раздобыл два патрона. Хватит, чтобы попугать и не слишком напугаться самому.

Виктор резко задвинул ящик. Вариант с пистолетом ему не подходил. Кредитор опять назначит встречу в каком-нибудь кафе. Всегда выбирает людные места. И если открыть пальбу, скрутят в два счета.

Он прошел на кухню. На верхней полке буфета стоял маленький пузырек, обклеенный черной бумагой. Его бы он не променял и на трех «Стечкиных» с кучей патронов в придачу. Чего ему стоил этот пузырек! Как он уговаривал Марека, как стелился перед ним. Отец, наверно, в гробу перевернулся! Майринг был непреклонен. Он решил, что кузену обрыдла вся эта канитель под названием «жизнь». Пришлось колоться. Тут уж Марек совсем встал на дыбы. Получается, что брат его втягивает в убийство? Да, получается. А ты как хотел? Кредитор тебя тоже потянет, как родственника! (Домашняя заготовка.) Ему все известно о нашем родстве и о твоем материальном положении. (Тоже домашняя заготовка). Они могут взять в заложники твою жену и детей. (Чистой воды импровизация.) Брат наконец клюнул. Виктор сумел задеть его за живое. Пузырек, полученный через день после этого разговора, грел душу, хотя Марек и бросил на прощание: «Знать тебя больше не желаю!»

Жаль, конечно, потерять кузена, который мог стать настоящим другом. Единственным другом. С друзьями Виктору всегда не везло. Например, Людмила. Он считал ее самым близким, самым преданным другом.

— Решил исповедаться перед убийством, дурак! — произнес он вслух, ставя на место пузырек с ядом. — Исповедоваться надо перед собственной смертью…

Но уничтожить кассету рука не поднималась. Какой-то незнакомый голос внутри шепнул: «Пригодится».

Виктор безвольно опустился на диван. Закрыл глаза и как заклинание стал произносить одну и ту же фразу: «Завтра я его убью», пока не провалился в сон.

В последние дни он засыпал охотно и спал подолгу, но на этот раз его разбудил звонок. Звонили в дверь и довольно настойчиво. Так звонят, когда уверены, что хозяин дома. Впрочем, об этом он не успел подумать.

— Будете держать в дверях или пригласите даму в комнату?

Трудно было поверить, что это не сон. На пороге стояла та самая блондинка из летнего кафе. Сразу вспомнились остановившиеся глаза кредитора, хотя тот вряд ли мог испугаться такой красивой девушки, скорее всего — ее кавалера.

— Алло! Вы меня слышите?..

У нее легкий изящный акцент, глаза неестественного, изумрудного цвета и пикантная родинка на правом крыле носа. А еще короткое, обтягивающее платье и такие изгибы форм, что впору взвыть мужику, истосковавшемуся по женским формам. И аромат какой-то дурманящей травки. Уж в травках он знает толк.

— Трудно с вами…

— Пардон! Я как-то… не ожидал… Проходите, пожалуйста.

Ему сразу понравилась ее улыбка. Совсем не высокомерная, а простая и очень обаятельная. Девушка расположилась в кресле, закинув ногу на ногу.

— Вы — Виктор Владимирович, правильно? А я — Инга. — Она протянула ему руку для пожатия, но Виктор к ней приложился губами.

— Не знаю, что вам предложить. Может, кофе?

— Не беспокойтесь. Сначала поговорим о деле, а потом о напитках.

— У вас есть ко мне дело?

— Разумеется. Иначе зачем я здесь? Мы ведь уже виделись, не так ли? — сразу приступила она к делу. — Несколько дней назад вы сидели за соседним столиком в кафе и беседовали с Вахом.

Он никогда раньше не слышал кличку кредитора, называл его по имени, отчеству.

— Вы — старый должник Ваха. И надо думать, не сегодня завтра наступит час расплаты?

— Откуда вы все знаете? — У Виктора кружилась голова от запаха ее тела, и он старался не смотреть на ее ноги, обнаженные. В его вопросе скорее слышался похотливый стон, чем удивление.

— Вах сейчас в таком положении, когда не скрывает своих должников, а всячески их демонстрирует. Он в тот вечер вас демонстрировал…

Последняя фраза резанула и моментально вывела его из состояния гипноза.

— Мой кредитор — ваш должник? И вы не хотите, чтобы я с ним расплатился?

— Откуда вы все знаете? — передразнила Инга и даже сымитировала похотливый вздох.

— Но какая в этом выгода? — Он все-таки удивился.

— Мы не будем сегодня говорить о выгоде.

— А чем займемся? — Виктора забавлял ее акцент и деловая интонация.

— Когда вы встречаетесь с Вахом?

— Он должен завтра утром позвонить.

— Вы откажетесь платить по счетам.

— Тогда нагрянут его ребятишки и набью мне морду. Это в лучшем случае.

Девушка сделала вид, что решает в уме сложную математическую задачу, а потом неожиданно выдала:

— Вы скажете Ваху, что оформили дарственную на своего ребенка.

— На какого ребенка? — засмеялся Виктор. — У меня нет детей.

Инга таинственно улыбнулась и спокойно сказала:

— У вас есть ребенок, Виктор Владимирович. Мальчику скоро исполнится пять лет, и проживает он вместе с мамой, в городе Бабаево, Вологодской области.

Неизвестно, чего он испытал больше в эту минуту: радость от неожиданного сообщения или страх по поводу ее осведомленности? Вот почему Люда не стала поступать в университет. Она бросала его, будучи беременной. Значит, поставила на нем крест, раз до сих пор не подала о себе весточки. А он возьмет да и подарит ее ребенку квартиру в Санкт-Петербурге.

— Мы можем оформить дарственную, а еще лучше завещание (меньше волокиты), прямо сегодня.

Она умеет подслушивать чужие мысли!

— Ну, скажу я ему про дарственную, а что дальше? Он все равно будет требовать денег.

— Это сколько угодно. Вешайте ему лапшу на уши.

— Да уж было дело…

— Скажите, например, что у вас имеется свидетель, который может подтвердить, что с Вахом пять лет назад расплатился некто Зуб.

Она знала хозяина Алекса?

— Но у меня нет никакого свидетеля, и я понятия не имею, как Зуб договорился с моим кредитором.

— Я тоже понятия не имею, но это не важно. Надо немного блефовать, а свидетель всегда найдется, еще и не один. Зуб вам лично сказал, что расплатился. Стойте на этом до конца.

— Уговорили, — выдавил он из себя улыбку, а потом переспросил: — У меня действительно есть сын? Надеюсь, это не блеф?

— Мы обязательно с вами выпьем по этому поводу, — пообещала Инга, — когда сделаем наши дела. Нотариус уже заждался…

Нотариальная контора оказалась совсем рядом. Они подъехали туда на его машине. Их действительно ждали. Мало того, бумаги уже были оформлены.

— Почему завещание? — поинтересовался Виктор. — Мы говорили о дарственной.

— Для дарственной потребуется много бумаг, — вмешался нотариус, мужчина средних лет, с крупной, потной лысиной, которую он то и дело вытирал носовым платком, как посудомойка супницу.

— Завещание никогда не поздно переписать, — подмигнула Инга, — а с дарственной все куда сложнее.

После того как он поставил свою подпись, Виктор подумал о смерти. Странно, что ему, тридцатидвухлетнему парню, приходится составлять завещание. А может, здесь какой-то подвох? Но подвоха он не чувствовал. Инга отдала ему копию свидетельства о рождении Андрея Викторовича Чернобровкина. Людмилина фамилия. Парень родился в октябре девяносто четвертого года. А Людка сбежала в марте. Значит, была на втором месяце. Поэтому он ни черта не заметил. Так от кого же ждать подвоха? Кому теперь выгодна его смерть? Четырехлетнему Андрейке?

Он на время успокоился, пока не возникло новое подозрение. А вдруг копия липовая? И нет в помине никакого Андрея Викторовича, а есть только Инга, которая, по всей видимости, умеет блефовать, да еще ее хозяин, которого так боится Вах.

— Каким напитком отпразднуем сделку? — прервала его мысли девушка.

Они уже подъезжали к дому, и Виктору показалось, что Инга задремала. Всю дорогу она сидела с закрытыми глазами, крепко сжимая в руках сумочку.

— Может, махнем в ресторан?

— Думаю, рановато. И потом, я не одета для ресторана. Лучше будет, если мы выпьем у вас дома. — При этом она как бы случайно коснулась его руки, сжимавшей рычаг переключения передач, и Виктор почувствовал, как кровь запульсировала в висках.

«Пусть я прошляпил квартиру, зато будет о чем вспомнить! Такие цыпочки на дороге не валяются!»

Они сошлись на ломбардийском пино нуар и бургундском алиготе. Виктор предпочитал напитки покрепче, но сделал уступку даме.

Между тем дама приказала откупорить обе бутылки и выпить на брудершафт. Ему нравилось, что она берет инициативу в свои руки, потому что всегда чувствовал себя скованно в обществе женщины, а тем более иностранки.

— Мне — черного, а себе — белого, — продолжала распоряжаться Инга. — Потом поменяемся бокалами. Люблю мешать цвета. Так скорее пьянеешь.

Она стояла возле окна, и пино нуар в ее бокале, казавшееся густым и черным, будто вспыхнуло на свету, как вспыхнуло рубиновое кольцо на безымянном пальце девушки. Впрочем, его не волновали ни кольцо, ни оттенок пино нуар и ни пустословие Инги. Ведь предстоял долгий и томительный поцелуй, и не только…

— Виктор, вы сегодня совершили благороднейший поступок. Не всякий мужчина решится отписать квартиру незаконнорожденному сыну, которого и в глаза не видел. Ради бога, не ищите в моих словах иронию! И оставьте подозрения. Можете прямо сейчас вызвать Люду на переговоры. У меня есть телефон переговорного пункта.

Он подумал о кассете, на которую продиктовал звуковое письмо. «Я в отчаянии, Люда!» Теперь положение казалось ему не таким уж отчаянным.

— Успеется, — ответил Виктор и представил, как Инга прижимается коленками к его бедрам, принимая в свое лоно.

— Выпьем за вашего сына.

Поцеловались они довольно холодно. Она пресекла его страстный порыв.

— Теперь мне — белого, а себе — черного. И немного музыки. У тебя есть Моцарт?

— Что-то из «Женитьбы Фигаро», но в современной обработке.

— Неплохо. Скажу по секрету, Моцарт меня возбуждает.

Пока он рылся в компакт-дисках, она сама разлила вино.

— А ты кто по национальности? — неожиданно поинтересовался Виктор. — Финка?

— Почти.

Он не стал интересоваться, что значит «почти». Главное, чтобы все было на месте, а в этом он почти не сомневался. И еще у него совсем исчез страх перед кредитором, а ведь он поступил ему наперекор. Присутствие Инги вселяло смелость.

Фривольные куплеты из финала оперы пелись невыразительными голосами по-английски, да еще под электронику.

— За что выпьем теперь?

Она ждала его на диване. Он уселся рядом, с бокалом в руке и обнял за плечи.

— За старую любовь! — подмигнула Инга и добавила: — Которая приносит плоды…

— Может, лучше — за новую?

— Нет, за старую, — не согласилась она и принялась смаковать бургундское.

Пино нуар не вспыхнуло в его бокале, потому что в комнату заглянули сумерки.

Виктор сделал большой глоток и тут же выпучил глаза, а потом схватился за горло так, будто его сдавило невидимой удавкой. Бокал, залив брюки вином, скатился на пол.

Девушка спокойно дождалась агонии, продолжая смаковать бургундское. Когда Виктор окончательно успокоился, откинувшись на спинку дивана, она запустила руку в карман его брюк и достала ключи от письменного стола.

В ящике стола ее заинтересовала аудиокассета, упакованная в полиэтилен. Выключив бездарную обработку Моцарта, она поставила кассету и устроилась в кресле. Казалось, труп хозяина квартиры ее совсем не беспокоит. Труп остывал у нее за спиной, а голос Виктора жил еще сорок пять минут, взволнованный и грустный. Потом запел Кобейн, вызвав ухмылку на лице девушки.

Звуковое письмо она стерла, оставив только две первые фразы: «Я в отчаянии, Люда! Люда, я в отчаянии!».

1

«Скитания окончены. Бродяжка угомонилась, обрела покой и тепло. А не пойти ли на дно, к рыбкам?»

Пираньи сгруппировались за стеклом аквариума, с надеждой поглядывая на девушку, приблизившую к ним свое лицо. Вряд ли они были очарованы ее египетским профилем, волной иссиня-черных волос, голубыми глазами, а тем паче мыслями девушки. С виду безобидные рыбки, если не считать вездесущего одноглазого самца, да и он не внушает страха. А попробуй сунуть им палец!

— Ваш кофе, Аида.

Новая официантка Люда никак не может перейти с ней на «ты». Провинциальный синдром. А сама-то она разве не из провинции? Не из жуткого захолустья на краю земли? То бишь на границе с Китаем. Первые двенадцать лет жизни в этой дыре ей показались адом. Вот и пошла она по миру. Целых десять лет понадобилось бродяжке, чтобы наконец угомониться, обрести свой угол. «Углом» Аида называла пятикомнатную квартиру на Фурштадтской. Уже больше года жила в Санкт-Петербурге и считала его своей настоящей родиной. По крайней мере, здесь родился ее прадед и здесь умерла прабабушка.

Старая Аида, мудрая, ворчливая цыганка, полвека провела в разлуке с любимым городом, а вернувшись, прожила всего три дня, да и то в полном беспамятстве. Последние слова сказала по-венгерски, и только правнучка их поняла: «Не будет нигде покоя. Одни скитания. Вечные скитания…»

Что имела в виду почти столетняя старуха: свою загробную жизнь или таким образом напутствовала правнучку, так и осталось неизвестным. Во всяком случае, теперь некому погадать на картах, чтобы предсказать дальнюю дорогу, а сама Аида никуда не собирается. Ей уютно в этом городе, в этом кафе, за этим столиком, с остывающим капуччино и любопытными пираньями за стеклом аквариума.

Она всегда мечтала о большом уютном доме для своей семьи. Мечта сбылась. Правда, от семьи остались только сводный брат да мачеха. Еще есть отец, но он далеко, и у него своя семья. Родион до сих пор переписывается с ним, помнит и любит. Для Аиды же отец — нечто чужеродное, когда-то ненавистное, с годами ставшее пустым местом. Однажды ей приснилось, что она любит отца. Только во сне он ее называл «бабушкой». Сон показался ей отвратительным, но с тех пор появилось ощущение дряхлости, словно призрак старой цыганки поселился у нее внутри и Аида теперь приходилась бабкой собственному отцу.

Недавно папаша дал о себе знать — прислал на день рождения открытку с сухим, традиционным поздравлением. Она не собирается ему отвечать. Еще, чего доброго, надумает приехать! Предлог имеется, и не один — обнять детей, навестить могилу бабушки. К чертовой матери! Она не потерпит в своем доме отца! Пусть снимает номер в гостинице, если ему приспичило!

Нынешний уклад жизни казался ей слишком спокойным и счастливым, чтобы в нем что-то менять. Каждое утро она выпивала чашку кофе в «Коко Банго» на Литейном. Потом отправлялась в увлекательное путешествие по антикварным магазинам и художественным салонам. Обедать предпочитала в китайском или японском ресторанах. Вечером ее можно было снова застать в «Коко Банго». Здесь уже все ее знали, и она знала всех. Ночью в кафе давали стриптиз. Аида любила смотреть на обнаженное женское тело и с некоторыми девушками даже завела знакомство.

Она всячески старалась забыть свое босячество, знакомство с воровскими шайками и наркоманскими притонами. Дни голода и страха за собственную жизнь. Но одна стародавняя привычка все же сохранилась. Аида любила проводить ночь в парке или саду. Ей нравилось спать на скамейке в Летнем, под статуями восемнадцатого века, привезенными сюда еще при Петре. В Таврическом тоже было неплохо, а вот в парке Михайловского дворца к ней однажды пристали подвыпившие бомжи, и она едва унесла ноги. Ее заветной мечтой было провести ночь в парках Петергофа. Она даже высмотрела место, где могла бы спрятаться перед закрытием, но опасалась собак. Царскую резиденцию, должно быть, охраняют очень злые собаки. Несмотря на ощущение дряхлости, подчас в ней просыпался ребенок.

— Я тебе не помешаю?

Молодой человек в строгом костюме, с шапкой густых, преждевременно поседевших волос, уселся напротив. Его карие глаза одновременно излучали доброту и печаль.

— Когда ты мне мешал?

С Марком Майрингом ее познакомил брат. Они когда-то вместе учились в медицинском. Марек теперь преуспевает в бизнесе, а ее брат — неудачник. С этим пора смириться.

Марк с утра предпочитал экспрессо, крепкий напиток, приводящий в движение мозги.

— Ты узнал что-то новое о своем кузене? — напрямик спросила она.

— Все твердят в один голос: «Самоубийство!», и никто больше палец о палец не ударит. Меня же могут потянуть из-за этого дурацкого пузырька с цианистым калием. Следователь уже копает. Я их очень заинтересовал. Лучше бы, дурак, не высовывался! Думаю, мои поиски справедливости закончатся крупной взяткой. Иначе как от них отвязаться? — Майринг сделал нервный глоток и посмотрел ей в глаза. — Что скажешь?

— Я уже все сказала раньше.

Месяц назад, когда случилось несчастье, Аида предупредила: «Не лезь к ментам! Они не догадаются о вашем родстве, а твой бизнес их может заинтересовать».

— Ты была права, — признался Марк, — но я не верил в самоубийство и не верю теперь. Когда он пришел ко мне за этим злосчастным пузырьком, я так и подумал. Жизнь парню опротивела. Но Витька был полон сил, одержим идеей убийства.

— Он же не сразу это сделал, как ушел от тебя? — возразила Аида. — Даже за сутки все может перемениться. Иногда легче убить себя, чем своего обидчика.

— Да-да, я понимаю. Но меня смущает завещание.

— А по-моему, вполне логично. Человек собирается умереть и пишет завещание…

— И заверяет его у нотариуса. Не слишком ли расчетливо для самоубийцы? И потом, откуда у него копия свидетельства о рождении сына? Он ничего не знал о сыне. Люда пять лет не подавала о себе весточки. Кто-то рассказал Виктору об Андрейке и показал копию свидетельства. Видишь, сколько вопросов, а эти ослы палец о палец не хотят ударить. Хотя бы расспросили нотариуса, один ли Виктор приезжал в тот день или кто-то сопровождал его.

— А ты был у нотариуса?

— Да разве он мне скажет? Кто я для него?

— Но все-таки спрашивал?

— Спросить-то спросил. Он как-то странно посмотрел, а потом выдал: «У меня, молодой человек, в день по пятьдесят посетителей. Я не могу за всеми следить!»

— Врет. Все он помнит. Наверняка. — Аида сунула в рот сигариллу, чиркнула спичкой, и зал кафе наполнился вишневым ароматом.

— Я думаю, нотариус лицо заинтересованное, — рассуждал Марк.

— Если здесь умысел, то даже не сомневайся. Вот только не понятен мотив убийства. Квартира-то досталась сыну.

— Мотивы могут быть самые разнообразные.

— На кой черт он сдался тебе, этот Виктор? Сам же возмущался тогда, говорил, что знать его больше не хочешь. Он меньше всего думал о тебе, когда при шел за ядом. Так кому теперь нужна истина?

— Ты можешь считать меня слабаком, нытиком, кем угодно, но когда я случайно встретил его в прошлом году, то понял, что обрел брата, которого мне всегда не хватало. Наши родители все решили за нас. А теперь мне кажется, что я его предал. — И он еле слышно добавил: — Кажется, что я его убил. На душе погано. Вот в чем дело, Аида.

— Тебе станет легче, если узнаешь имя убийцы?

— Разумеется. Я буду чувствовать себя окрыленным…

— Окрыленным? Ангелом, что ли? — ухмыльнулась она. — И тут же полетишь сдавать его милиции?

— Не знаю.

Аида на мгновение задумалась и неожиданно рассмеялась.

— Ну, какой из тебя следователь, Марек? Неужели ты серьезно решил действовать?

Он ничего не ответил, опустив голову. Ей совсем не хотелось его обижать. У нее не так уж много друзей, чтобы разбрасываться ими.

— Ну, хорошо. Хочешь я тебе немного помогу.

— Ты?

Она прочитала в красивых глазах Майринга недоверие: «Издеваешься надо мной?»

— А что тут странного? У меня излишек опыта, и я мудра, как столетний питон. — Она произнесла это с грустной улыбкой.

— С чего ты собираешься начать?

— Не знаю. Ты ведь сам только что сказал про копию свидетельства о рождении ребенка. Значит, надо выяснить, как она попала к Виктору.

— По-твоему, это очень просто сделать? Мы с Людмилой уже ломали голову над этим вопросом. Моя родственница не делала никакой копии и свидетельства не теряла.

Он называл ее родственницей, молоденькую официантку Люду, девушку хрупкого телосложения, простоволосую, сероглазую, с характерным вологодским оканьем. В народе таких называют мышками-норушками. Они обычно неприметны, и лица их невозможно восстановить в памяти.

Усевшись за их столик, она покраснела и от волнения долго не могла вступить в разговор. Люда стеснялась не Марка, с которым крепко сдружилась за последний месяц. Ее смущало присутствие Аиды, о ней ходили разные сплетни.

— Я не делала копии, — подтвердила она. — С меня никто не требовал копии. А свидетельство лежало в папке с другими документами.

— А кто-нибудь из твоих домашних не мог сделать копию и послать ее Виктору? — начала допрос Аида.

— Мои домашние не знали, кто отец ребенка. И уж тем более никто не знал нового Витиного адреса.

— Может, кто-нибудь гостил у вас в последнее время?

Люда сразу же хотела дать отрицательный ответ, но вдруг запнулась.

— Что ты вспомнила? — встрепенулся Марк. — Не стесняйся! Здесь все свои.

— В мае приезжал дядя Коля, — с трудом выдавила из себя официантка. — Это папин брат. Он обычно приезжает осенью, в сезон охоты, а тут явился по весне. Мы с мамой его недолюбливаем. Где дядя Коля — там всегда пьянка…

— Уже теплее, — улыбнулась Аида.

Ее улыбка всегда привносила ощущение комфорта. Люда тоже ответила ей улыбкой.

— Вряд ли дядя был способен на такой поступок. Они с отцом не просыхали всю неделю, что он у нас гостил. А главное, зачем?

— Где живет твой дядя Коля? — поинтересовался Май-ринг.

— В Питере. Он всю жизнь проработал на заводе имени Кирова, а два года назад уволился. Зарплату все равно не платят, так чего задаром горбатиться? Устроился электриком в ЖЭК. На бутылку в день наскребает. А больше от жизни ему ничего не надо. А уж мой ребенок и вовсе до лампочки!

— При чем здесь твой ребенок, — пожала плечами Аида, — если за бутылку он готов на все.

— Не может такого быть! — стояла на своем Людмила. — Дядя Коля копается в папке с моими документами, а потом трясущимися руками переписывает свидетельство о рождении Андрюши? Не смешите меня! — Она ни на шутку разошлась и забыла о своей застенчивости.

— А с Виктором он был знаком? — снова вмешался Марк.

— Несколько раз сталкивался, когда мы торговали альбомами на Невском. И всегда с одной и той же просьбой — одолжить на бутылку. Витя одалживал, пока сам не залез в долги.

— Дядя Коля знал об этом?

— Кажется, знал. Точно уже и не помню…

— Думаю, есть смысл пощупать дядю Колю, — предложила Аида.

— Да бросьте! — махнула уркой официантка. — Если и было что, то он уже всю память пропил.

— Ничего, за бутылку не только память восстановится…

Визит к подозреваемому дяде Коле решили не откладывать в долгий ящик. Люда позвонила в ЖЭК и узнала номер дома, на котором он устанавливает телевизионную антенну.

— Поехали! — скомандовала Марку Аида. — Его надо брать трезвым, а то к вечеру он лыка не будет вязать!

Марку показалось, что все происходящее для нее не более чем забава, попытка весело провести время.

Николай Степанович Чернобровкин не успел еще опохмелиться и потому пребывал в недобром здравии и дурном расположении духа. Срочная работа, да еще на крыше нового девятиэтажного дома, вопреки здравому смыслу повергла электрика в состояние ступора. Пальцы не слушались, мозговые извилины не поддавались обнаружению, и только рот без конца фонтанировал изысками русского мата. Двое его коллег, казавшиеся помоложе да половчее, горячо обсуждали последний матч «Зенита».

Появление на крыше молодого человека в приличном костюме было расценено всеми как добрый знак.

— Кто здесь Николай Степанович? — обратился к электрикам молодой человек. — Меня направили к вам из ЖЭКа. Работа пустяковая, на десять минут.

— Что случилось? — набычился дядя Коля. С жильцами окрестных домов он держался очень строго, давал почувствовать свою незаменимость.

— У меня дверной звонок сломался, а я сегодня жду гостей. Да вы не сомневайтесь, не обижу. На две поллитровки хватит.

— Валяй, Степаныч! — бросил один из коллег.

— Принеси нам в клюве добычу! — поддержал другой.

— Да вот же! — пробурчал дядя Коля, однако оторвал сидалище от гудрона и побрел за незнакомцем.

Все шло по плану, как придумала Аида, хотя Марк сомневался в целесообразности этого плана. Он мог бы и сам поговорить со стариком. Прямо на крыше. И тот вряд ли бы отказался от денег.

Электрик плюхнулся на сиденье рядом с водителем. Зацепив краем глаза девушку в глубине салона и пробурчав что-то типа: «Здрэст».

Аида действовала молниеносно: заблокировала дверцу и приставила к уху дяди Коли пистолет.

— Поговорим по душам, старый козел!

Майринг, вряд ли ожидавший такого поворота, хотел сказать: «Аида, мы так не договаривались», но успел произнести только имя девушки и услышал в ответ: «Заткнись!»

— Надеюсь, ты не сомневаешься, что я могу выпустить все твое маразматическое дерьмо?

У Николая Степановича что-то громко засвистело внутри, пожилой электрик явно страдал одышкой. Он только кивнул в ответ, растеряв от страха все слова.

— Хорошо, — довольствовалась она произведенным впечатлением. Дядю Колю трясло как в лихорадке. Майринг, положив голову на руль, отсутствовал, предоставив ей полную свободу действий. — Тогда напряги то, что еще болтается в твоей черепушке. В мае ты гостил у брата в Бабаево, так?

— Леха… брат… — Дар речи постепенно возвращался к Николаю Степановичу.

— Молодец! Делаешь успехи, старый маразматик, — похвалила Аида. — А племянницу как зовут?

— Люда.

— А сына племянницы? Вспоминай быстрее, засранец! Ведь ты снимал копию с его свидетельства о рождении!

— Ничего я не…

— Склероз? Ах ты, дерьмо! — Она ударила Чернобровкина рукояткой пистолета. — Вспомнил?

— Аида, прекрати! — встрепенулся Марк.

— Успокойся, Марек. С такими иначе нельзя. Я тебя предупреждала…

— Беда с этими бабами, молодой человек, — пожаловался Майрингу дядя Коля, вытирая кровь с расцарапанной щеки, — одна другой чище! А я ведь, между прочим, под Сталинградом врукопашную…

— Кому ты заливаешь, мудило? — засмеялась девушка. — Да в сорок третьем тебе еще и пяти лет не было! Иначе бы сидел на пенсии, а не лазал по крышам! А что ты там на счет баб проблеял? «Одна другой чище?» Тебе баба заказала эту копию? Ну, что в рот воды набрал? Еще раз врезать?

— Так я и говорю, что баба.

— Уже теплее, дядя Коля. Как зовут бабу?

— А я почем знаю? Она не называлась. Нож к горлу приставила, езжай, говорит, и привези, а иначе хана. Правда, оплатила поездку и на вознаграждение не поскупилась. Пятьсот «зелененьких» на дороге не валяются!

— А она говорила, зачем ей понадобилась эта копия? — вмешался Майринг.

— Не-ет! Ни хрена! Будет она со мной делиться своими секретами! Да, вот же!

— Какого она возраста?

— Молодая, шустрая… Не сестричка ли твоя? — Николай Степанович оглянулся назад и впервые как следует рассмотрел Аиду. — О! Даже похожи чем-то! Хотя мне нынче все девицы на одно лицо! А потом, та ведь была иностранка. Финка, скорее всего. Правда, финки в основном страхолюдины, а эта красавица. Глаз не оторвешь. Глазищи у нее зеленые! Я раньше думал, таких в природе не бывает. Видать, ошибался.

— Блондинка? — опять спросил Марк.

— Я же говорю, финка.

— Так сам же сказал, они — некрасивые, а эта — раскрасавица.

— Природа шутит иногда. А еще у нее вот тут родинка! — вспомнил дядя Коля и ткнул себя пальцем в правое крыло увесистого, горбатого носа.

— Ладно, дай ему денег, — обратилась она к Марку, — и пусть проваливает!..

Сначала ехали молча, потом Майринг поинтересовался:

— Откуда у тебя пистолет?

— Подарок поклонника.

— Я не знал, что у тебя есть поклонники.

Аида ничего не ответила, а только предложила:

— Поговорим о деле. Похоже, ты оказался прав. Твоего кузена действительно убили. И я бы на твоем месте не лезла в это дерьмо. Какой из тебя сыщик? Только нахватаешь проблем на свою задницу!

— Да, я пожалел, что взял тебя в помощники, — признался Майринг. — Такие методы мне не подходят. Уголовщина какая-то!

— Хочешь все-таки найти эту бабу? Разве не достаточно того, что уже знаешь? Разве твоя совесть до сих пор не успокоилась?

Он молчал, внимательно изучая дорогу.

— Хорошо, давай рассуждать логично, — вздохнула Аида, всем видом показывая, что ей надоел этот разговор и она продолжает его только из уважения к Марку. — Не думаешь ведь ты, что эта финка была любовницей Виктора? И наняла дядю Колю, преследуя какие-то личные, корыстные цели. Все было тщательно продумано. Скорее всего, Виктор оказался втянут в какую-то нечистую игру, и в нужный момент его убрали. Пожертвовали пешкой. Как тебе моя версия?

— Вполне.

— В таком случае, начиная расследование, ты попадешь на ту же шахматную доску. И для деловых, солидных игроков ты тоже не более чем пешка.

— Я люблю шахматы, — упрямился Марк.

— Но, наверно, не такие, где под каждой клеткой заложена взрывчатка? Высади меня на площади Восстания, — без перехода попросила она.

В здании гостиницы «Октябрьская» находился маленький, уютный китайский ресторанчик. До него не так уж легко было добраться. Сначала пройти через ливанское кафе, со специфическими запахами и засаленными столиками, а потом витиеватым коридором попасть в обитель света и тьмы, с красными фонарями и золотыми драконами на черных шелках.

Посетителей не было, а русские официантки и китайские повара увлеченно смотрели телевизор и время от времени смеялись. Это было празднование Нового года на пекинском телевидении, веселое, разноцветное шоу. Рядом с поварами сидел старичок в шляпе, с узенькой бородкой. Он сжимал коленями трость и собирал в кулачок свои старческие, скромные смешки. Он-то, видать, и привез видеокассету с далекой родины.

Аида незаметно прошмыгнула за спинами зрителей к чугунной статуэтке Будды, установленной в нише стены. У него в ногах возвышалась груда монет, привезенных со всего света. Она добавила к ним русскую рублевку, зажгла ароматные палочки и уселась за одним из пустовавших столиков. Зал постепенно наполнялся запахами лаванды, лилии и сандала. Кое-кто из зрителей обернулся. Китаец средних лет, в довольно потрепанном пиджачке, встал со своего места и приблизился к Аиде.

Дальнейшая беседа происходила на китайском языке.

— Я рад видеть вас, госпожа, — поклонившись, произнес китаец.

— Я отвлекла тебя, Хуан Жэнь?

— Я уже видел эту кассету, госпожа. Что вам приготовить?

— На твое усмотрение. Только не больше двух блюд. Я не очень голодна. И обязательно чай с лепестками розы.

Она была единственной посетительницей этого ресторанчика, которую лично обслуживал самый лучший повар. Давнюю дружбу с Хуан Жэнем она держала в тайне от родственников и знакомых. Они не могли не слышать о громком екатеринбургском деле об отравлении в доме Сперанского полтора года назад. А китайский повар Сперанского до сих пор числится в розыске. Но Хуан Жэнь и не думает прятаться, живет почти в центре Питера, правда, на улицу не выходит, спит на кухне на старенькой советской раскладушке и вечерами, когда в зале становится многолюдно, не высовывается по пустякам.

— Мой любимый салат из черных грибов и «шанхайский сюрприз»! — по-детски радовалась Аида. — Но ты не удержался и приготовил пять блюд. На днях я приду сюда с одним человеком. Будь начеку, — предупредила она. — Я не знаю, что он закажет, но требуется легкое отравление…

— Это опасно, госпожа. Здесь все-таки ресторан.

— Знаю, что ресторан, а не богадельня. Но не всякому русскому желудку подходит ваша кухня. Вот что требуется, понятно? Он должен почувствовать недомогание минут через двадцать после приема пищи.

— Это сложно, госпожа, — улыбался Хуан Жэнь, — невозможно рассчитать.

— А ты попробуй. Ты ведь мастер на подобные штуки.

— Он пожалуется хозяину, и меня прогонят.

— Не пожалуется. Я его уговорю. А ты мне дашь какой-нибудь лечебный настой, чтобы он потом почувствовал себя на седьмом небе…

За соседний столик уселась молодая пара. Пекинское новогоднее шоу подходило к концу, перенесясь из телевизионной студии на берег океана. В первых лучах восходящего солнца маленькая девочка демонстрировала всей стране упражнения ушу. Старик с тросточкой теперь почему-то подносил кулачок к глазам.

Хуан Жэнь отбыл на кухню.

В душе Аиды накапливалось раздражение. Родион все чаще разочаровывал сестру. В детстве она считала его своим ангелом-хранителем, думала, что когда-нибудь он станет для нее главной опорой в жизни. Она, конечно, приписывала ему много чудесных качеств, которыми в действительности он не обладал. Милый, любимый Родька на глазах превращался в слизняка, в какую-то древнегреческую плакальщицу. Ему уже перевалило за тридцать, а жил он за ее счет и в ее квартире. Мизерную зарплату он полностью тратил на книги. Создал свой маленький мирок из фолиантов с клопами под музыку «гранж». И не собирается ничего менять. Впрочем, перемены грядут. Родион вздумал жениться. Он привел в ее дом какую-то оборванку, хип-парку со стажем. Он называет ее Аленушкой. Аленушке скоро тридцать, она ходит почти босиком, подметает юбкой тротуары, носит хайратник и смотрит на всех богомолицей. Эта дура сочиняет декадентские стихи в прозе и всерьез причисляет себя к питерской богеме. Они с Аленушкой запираются в его комнате и всю ночь трахаются под «Нирвану». Музыка для слабых! Музыка для нищих!

У Аиды совсем другие вкусы. Ее комната просторна, по-японски лаконична. Здесь хорошо дышится. Ее книги — словари, ее музыка — «хард», «металл», «готик». Музыка, которая будоражит, окрыляет, приводит в исступление.

Родион не разделяет ее вкусов. Они давно уже живут в разных мирах.

Добрая мачеха Патимат достает из духовки огромный пирог с рыбой и ставит его на стол.

— Сейчас мы с тобой поужинаем, Аидушка, — ласково сообщает она, — а молодые порезвятся, тоже проголодаются.

— К утру выползут.

— Ай-яй, к утру пирог остынет!

— Им это без разницы, Патимат.

— Вижу, злишься на Родьку. Неужели ревнуешь?

— С чего ты взяла? Просто обидно, что нашел какую-то босячку. — Аида принялась за пирог, а потом с усмешкой спросила: — А тебе нравится Алена?

— Он сделал свой выбор. При чем здесь мои симпатии?

— Узнаю тебя, женщина Востока! — театрально всплеснула руками Аида. — Желание мужчины — закон! Твоей философией сыта с детства!

— Кушай пирог, Аидушка, — напомнила мачеха. — Что я могу поделать? Меня так воспитали. — И с добродушной улыбкой на лице заметила: — А тебе бы парнем родиться в самый раз! А моему Родьке — девчонкой! Но на все воля Аллаха.

— Если бы ты в свое время приструнила моего отца, не было бы моего детского кошмара…

— Так и тебя бы не было…

— Если бы ты знала, Патимат, сколько людей пострадало от того, что я есть. И сколько пострадает еще. Меня даже прозвали «шаровой молнией». Видно, я внушаю страха не меньше. А первопричина кроется в тебе. Вернее, в твоем отношении к мужчинам. Ты не должна была допустить, чтобы мой отец встретился с моей матерью.

— На все воля Аллаха, — повторила Патимат. — Я никогда не интересовалась, откуда у тебя столько денег. Догадывалась, что деньги нечистые. Не знаю, бывают ли они вообще чистыми, особенно когда их много. Но это твоя жизнь, дочка, и я не имею права в нее вмешиваться. Аллах воздаст тебе за что, что ты сделала для нас и для бабушки. Твоя мать могла бы тобой гордиться.

— Прекрати, Патимат! Ничего не желаю слышать о моей матери! Я никогда не любила ее, и мне не дорога память о ней. И уж совсем наплевать, гордилась бы она мной или нет! Мы начали говорить о Родионе. Мне кажется, он совершает самую большую глупость в своей жизни. Эта босячка ему не пара, и вряд ли я ее буду терпеть под одной крышей. Так ему и передай. И еще, пусть завтра же отчитается о своей поездке в Екатеринбург. Уже неделя прошла, как он оттуда вернулся, и до сих пор не поделился впечатлениями. И я не вижу денег. Моих, кстати, денег. Это очень серьезно, Патимат. Он что, избегает меня?

— Обязательно передам, Аидушка. А как же пирог? — взмолилась мачеха, когда Аида резко поднялась из-за стола.

— Я поем у себя в комнате, — смягчила тон девушка и, поцеловав ее в щеку, добавила: — Ты чудесно готовишь.

Оставшись одна, она тут же прилегла на любимое китайское ложе, сделанное на заказ (новая достопримечательность ее экзотической натуры), и предалась невеселым раздумьям.

Она послала Родиона в Екатеринбург, чтобы он продал их трехкомнатную квартиру, пропустовавшую почти год. Она считала, что год — вполне достаточный срок, чтобы забыть о «шаровой молнии».

Она долго наставляла брата. Дело очень серьезное, и надо быть осмотрительным. Не вступать в переговоры с подозрительными личностями. Лучше всего вообще не откликаться на частные предложения, а сразу пойти в агентство по купле и продаже недвижимости.

Родион удивлялся: «Чего ты боишься? Зачем нам посредники?» — «Делай, как я говорю, — настаивала на своем Аида. — И кто бы ни спросил обо мне, делай вид, что в первый раз слышишь мое имя».

Ему бы как следует задуматься над ее словами, но Родион разве умеет быть серьезным. Он прихватил с собой в Екатеринбург эту босячку, эту недоделанную поэтессу! Ну, как без нее-то?! И шагу сделать не может, а уж тем более квартиру продать!

Он взял отпуск за свой счет, и Аида полагала, что поездка брата на Урал затянется на месяц. Но Родион вернулся через неделю, и они до сих пор не поговорили, потому что эта липучка Алена не отходит от него ни на шаг. Не собираются ли они прикарманить ее денежки? И вообще, продана квартира или нет? «Жду еще сутки, — решила Аида, — и пусть потом пеняет на себя!»

Она не заметила, как провалилась в сон. Еще не совсем стемнело. За окном тренькала гитара. Пролетевшая мимо чайка что-то крикнула на прощанье.

Очнулась от того, что кто-то включил свет.

— Спишь? — раздалось над самым ухом.

— Сколько времени? — спросила Аида, еще до конца не разобравшись, где находится и с кем разговаривает.

— Второй час ночи.

Голос был мужской, но какой-то сдавленный.

— Если хочешь спать, я уйду.

Теперь голос немного оживился.

— Поговорим завтра.

В голосе появились радостные нотки.

— Погоди-ка! — Она ему сейчас испортит праздник, только надо прийти в себя. — Я сейчас.

Аида умылась ледяной водой, а вернувшись в комнату, первым делом набросилась на остывший пирог. Глотала его большими кусками, запивая холодным чаем, и при этом пыталась поддерживать разговор.

— Мама сказала, что ты хочешь меня срочно видеть, — неохотно начал Родион.

Она никак не может привыкнуть к его безбородому лицу. Рыжая бородка делала его похожим на фараона. Аида раньше любовалась этим выразительным, одухотворенным лицом. Теперь оно стало каким-то повседневным, обывательским, чуть одутловатым, с наметившимся вторым подбородком. А все эта недорезанная поэтесса! Она заставила брата сбрить бородку, которая ему очень шла и скрывала… Впрочем, этого уже ничем не скроешь! Родион меняется на глазах. Из фараона превращается в какое-то паразитическое насекомое. Так, по крайней мере, ей кажется.

— А ты как думаешь? Приехал — и ни словом не обмолвился.

— Ты не спрашивала.

— Я не хочу при чужих обсуждать наши дела.

— Аленушка — не чужая, она скоро станет моей женой. И потом мы с ней вместе продавали квартиру.

— И есть успех?

— Разумеется.

— Что-то слишком быстро. Ты действовал через агентство?

— Я похож на идиота? Квартиру купил сосед.

— Какой сосед? — встрепенулась Аида.

— Пожилой дядька с красной рожей…

— Не помню такого.

— Ты знала всех соседей? — Родион усмехнулся, но она вдруг почувствовала, что за этой усмешкой скрывается страх. Кого он боится? Неужели ее? Не может быть. — Он живет наверху. Сделает дырку в полу, пристроит лестницу, и будет у него двухэтажная квартира.

— Обо мне никто не спрашивал?

— Много о себе воображаешь, сестренка.

— Хорошо, — вздохнула она. Его фальшивая игра теперь для нее была очевидна, но Аида не понимала, для чего и для кого он так старается. — Сколько выручил денег?

— Десять тысяч.

— Всего? Она стоила в три раза дороже!

— После кризиса цены упали, — невозмутимо констатировал Родион.

— Где деньги?

Он выдержал паузу, а потом выпалил на одном дыхании:

— Я полагал, что ты подаришь их нам на свадьбу.

— Это мои деньги, Родион, и мне решать, что с ними делать, — ее душил гнев, но она не давала ему вырваться наружу, а только тяжело дышала и смотрела все время в одну точку, на продырявленный носок его тапочки. Даже такая мелочь, как тапочки, куплены на ее деньги. И босячка тоже пользуется ими! — Если ты решил жениться, то сначала подумай о жилье и пропитании для своей будущей жены. На мою помощь больше не рассчитывай. Достаточно того, что твоя мама находится полностью на моем содержании.

— Аидка, я тебя не узнаю…

— Я тебя — тоже.

— Это твое окончательное решение?

— Тебе тридцать один год, Родя. Пора начинать самостоятельную жизнь. Посмотри на своего друга Марка. Как видишь, некоторые обходятся без богатых сестренок.

— Хватит читать мне нотации! — вскрикнул он. — Меня с пеленок учат жизни! Отец, мама, школа, институт… Ты бродяжничала семь лет, так? Тебя учила жизни сама жизнь. В этом, конечно, твое преимущество. Но зачем ты объявилась? Зачем вызвала меня в Екатеринбург? Зачем отправила в Питер? Зачем поселила меня в этой роскоши? Зачем сейчас выставляешь на улицу? Объясни, где логика твоих поступков?

— Я мечтала о большой, дружной семье. Вот и вся логика. Никого я так не любила, как прабабушку и тебя. Я хотела, чтобы вы всегда находились рядом. Наверно, глупо, потому что из осколков не склеить вазы. Во всяком случае, я дала тебе шанс. Ведь мужчина должен быть опорой семье, не так ли? Спроси об этом у Патимат. Я ждала долго, почти два года, но ты все явственнее превращался в нахлебника. Ты, может, думаешь, что деньги мне сыплются с неба? — Она посмотрела ему в глаза. — Ты действительно так думаешь?

Родион молчал. По его лицу пробежала судорога.

— Знаешь, — сказал он, — а я не отдам тебе этих денег.

Аида снова почувствовала, что за его словами кроется страх. И не просто страх, а страх первобытный, страх самосохранения.

— Значит, ты у меня их украдешь?

— Возьму взаймы. Нам ведь надо как-то жить. Снять квартиру, чем-то питаться… Потом я верну. Честное слово, верну.

— Потом у вас пойдут дети, и ты будешь приходить ко мне и клянчить. Без конца клянчить. — В ее интонации звучало презрение к нему, некогда любимому брату.

— Перестань! — махнул он рукой. — В нашей больнице много семейных врачей, и все они как-то живут.

— Они умеют жить. Они не тратят две зарплаты разом на какую-нибудь книжицу в кожаном переплете. Они не влезают в долги в надежде, что сестра рано или поздно заплатит по векселям.

— Прямо какая-то сцена из Островского! — попытался пошутить он. — Самый актуальный сейчас писатель. Все возвращается на круги своя. Так вот живешь и думаешь, что жизнь твоя — вещь уникальная, целомудренная, никем никогда не пройденная, а оказывается, всего-навсего играешь в старой пьесе Островского, да еще время от времени забываешь роль и не помнишь дальнейших коллизий…

— Нет, Родя, я совсем из другой пьесы…

— Что это, Аидка? — Он наконец заметил, что она держит в руке какой-то предмет.

— Это, Родя, пистолет «Макаров» с глушителем. Он заряжен.

— Неужели ты выстрелишь в меня? Ты способна убить?

— Почему нет? Ведь ты способен украсть.

— И что потом? Ведь тебя посадят?

— Как ты наивен, брат! В соседней комнате спит твоя невеста. Все будет выглядеть так, будто она свела счеты с жизнью, а перед этим прикончила своего жениха. Следствие разберется в мотивах. — Аида дала ему время прийти в себя, а потом спокойным тоном приказала: — Отдай мои деньги!

Пока она пересчитывала сумму, вырученную от продажи екатеринбургской квартиры, Родион по-детски тер кулаками глаза и приговаривал: «Какое ты чудовище! Какое ты чудовище!»

— Я — чудовище? — усмехнулась она. — Может быть.

— Ну, хочешь я на колени встану перед тобой? — И он бросился к ее ногам, уже не скрывая слез.

— Пошел вон! — пнула она его ногой в грудь. — Я рисковала жизнью ради этих денег. Почему я должна взять их и подарить тебе? Это все равно, что выбросить на ветер! А мне еще предстоит заботиться о твоей матери! О ней ты совсем не думаешь!

— Моя мать готова бедствовать ради моего благополучия!

— Она, может быть, и готова, да я ей не позволю бедствовать. И запомни, чтобы с завтрашнего дня ноги здесь не было твоей невесты! Встречайтесь где угодно, только не в моей квартире!

Чего она хотела этим добиться? Что он тут же выбросит из головы эту дуру и станет прежним Родькой, любящим братом? Или наоборот, проявит характер, пойдет в свою комнату, соберет вещички и вместе с поэтессой отправится строить новую, светлую жизнь? Но характер — это как раз то, что у Родиона напрочь отсутствовало. Он уснул на груди у возлюбленной в слезах отчаяния.

— Меня достали твои прихоти. Вчера мы обедали в ирландском пабе, сегодня ужинаем в китайском ресторане. — Мужчина средних лет с брюшком, на котором едва застегивался пиджак, говорил спокойно, с вымученной улыбкой на лице. — Месяц назад ты была блондинкой, а сейчас ты брюнетка. А куда исчез твой акцент, а? Еще одна прихоть?

— Месяц назад ты говорил по-другому, Вах. Месяц назад ты заикался на каждом слове и обливался вонючим потом. От тебя воняло, как от протухшей селедки…

— Что я тебе сделал, Инга? Почему ты так агрессивно сегодня настроена? Ведь это ты меня пригласила сюда, и мы вроде неплохо сидим.

Он не мог не чувствовать холода ее голубых глаз, которые раньше ему почему-то казались зелеными.

— Ты сидишь в этом ресторане благодаря мне, — с ухмылкой заявила девушка. — Донатас обложил тебя со всех сторон. Он угадывал на два хода вперед все твои поползновения. Тебе не удалось откупиться от него питерскими квартирами. Мы перекрыли тебе воздух, и тогда пришлось раскошелиться всерьез. Теперь твой бизнес — наш бизнес.

— Зачем ты мне об этом напоминаешь? — насторожился Вах. Он поморщился оттого, что первая струйка пота закатилась за ворот рубахи и медленно двигалась по волосатой спине.

— Для чего напоминаю? Тогда, месяц назад, Дон приказал мне отправить тебя к праотцам. Он не давал за твою жизнь и ломаного гроша.

— Врешь!

— Разговор, как понимаешь, был конфиденциальный, поэтому свидетелей предоставить не могу. Я уговорила его не делать этого. Ты знаешь, что я имею на него некоторое влияние. Не буду лгать, что пеклась в тот момент о тебе. Просто не хотелось рисковать. Два убийства подряд — это перебор.

— Я до сих пор не понимаю, почему вы угрохали Витьку Дежнева?

— У нас было мало времени. Дарственная на квартиру требовала некоторых бумаг и подключения опекунского совета. Мы решили обойтись завещанием. А завещание, как понимаешь, предполагает смерть его составителя.

— Хорошо. Я подумаю.

— Думай быстрее, и думай наличными. После кризиса я не доверяю банкам. А теперь отвези меня домой. Я живу на Васильевском.

Дурно ему стало в машине. Лицо приобрело зеленоватый оттенок. Потом пропиталась не только рубаха, но и пиджак. Он притормозил возле коней Клодта и заявил:

— Я не доеду! Ты меня отравила! Ты меня отравила, как Витьку!

— Не психуй! Просто твой желудок не привык к китайской пище! И я тут ни при чем. Меньше надо жрать, жирная задница! Выйди из машины и сунь два пальца в рот! Вон, кстати, урна! — Она указала куда-то в сторону Фонтанки, но Вах только бормотал: «Я умираю» и держался за живот. — Ладно, хрен с тобой! Переползай на заднее сиденье. Я поведу машину. Ты вроде на Лиговском живешь?

— Инга, зачем ты это сделала? — причитал Вах. — Я — не жадный. Я дам тебе эти проклятые десять тысяч, только не надо, как с Витькой! Я не хочу!..

— Успокойся, пожалуйста! Это обычное отравление пищей. Ну-ка, вспомни, мы пили с тобой только зеленый чай. Наливали из одного чайника. Ты свою чашку вообще не выпускал из рук. Ведь ты предельно осторожен, когда обедаешь со мной. Ну, вспомнил? Вот и прекрасно! Твой дом в какой стороне?

В лифте его вырвало.

— Мать твою! Ты запачкал мне туфли! — закричала она. — Чем тебе урна была не хороша? Жирная свинья! Я что, нанялась за тобой ухаживать?

Он без конца извинялся, хотя по-прежнему считал, что именно она повинна в его муках.

В его огромной квартире царил беспорядок и чувствовался затхлый душок холостяцкого дискомфорта.

— На хрена тебе одному столько комнат? Впрочем, каждый по своему сходит с ума.

Вах, не говоря ни слова, как был в ботинках и костюме, бросился на незаправленную постель.

— Эй, а помыться ты не хочешь? Свинья!

Хозяин квартиры безмолвствовал.

— Тебе все еще плохо?

Он лежал с закрытыми глазами, и его рыхлая кожа уже приняла угрожающе зеленый оттенок.

Девушка кинулась на кухню, схватила первый попавшийся стакан и налила из-под крана ледяной воды.

От холодного душа Вах немного пришел в себя. Она нашла в ванной комнате таз, набрала в него воды и бросила в воду полотенце.

Первый же компресс, возложенный на лоб, вызвал странную реакцию. Вах заговорил. Не заговорил, а затараторил, не делая пауз, что было ему не свойственно, будто хотел донести до человечества какую-то важную новость:

— Вообще-то меня зовут Валентин Алексеевич Харитонов, сокращенно ВАХ, меня так окрестили в школе, по-моему, дурацкая кличка, некоторые принимают меня за грузина, думают, это производная от Вахтанг, для одного моего приятеля она сыграла роковую роль. По окончании школы я устроился на военный завод, отлынивал от армии, работал транспортировщиком, возил тележку с разными деталями из цеха в цех, моего напарника звали Серегой, такой же, как я, оболтус, да ко всему прочему увалень и флегма, вечно шел с тележкой, насвистывая какой-нибудь модный мотивчик и не глядя по сторонам, частенько спотыкался и натыкался на людей, а детали на заводе производились не шуточные, и нас предупреждали, чтобы мы были осторожны, иначе никаких денег не хватит расплатиться, и вот однажды Серегу послали на «сборку», так у нас назывались самые секретные цеха, а он в этот день был как раз с бодуна и поэтому едва переставлял ноги. В конце концов все равно бы дошел, если бы ему навстречу не попалась Рита, распред из нашего планово-диспетчерского бюро. Рита славилась тем, что была с «тараканами», ее в детстве изнасиловал отец, Рита походила на глухонемую, ни с кем не разговаривала, а когда ее спрашивали, мычала в ответ, но работу свою выполняла четко, никогда не уставала и нередко работала две смены подряд. И вот эта самая Рита шла навстречу Сереге, а Серега, уткнувшись подбородком в грудь, на ходу засыпал и, поравнявшись с ним, Рита изо всей мочи заорал: «ВАХ ВАХ ВАХ!» Что произошло в ее идиотской башке, то ли она нас с Серегой перепутала, то ли моя дурацкая кличка засела у нее в черепушке и никак не могла убраться восвояси. На эти вопросы только психиатр может дать ответ, а Серега от неожиданности повалился на бок и потянул за собой тележку с драгоценными деталями, детали и в самом деле оказались драгоценными, тут тебе и серебро, и золото, и платина, Серега бы до конца жизни не расплатился с государством, а Рите вызвали «дурку», ей по весне всегда требовался стационар, и меня даже как-то послали от планово-диспетчерского бюро проведать Риту в психушке, а профсоюз обеспечил гостинцами…

Серега ни жив ни мертв на следующий день побежал в военкомат. Валялся в ногах у полковника, просился в армию. Ох, и не любили эти вояки нашего брата-«броненосца»! Однако сжалились и отправили его спецнабором. А год на дворе стоял семьдесят девятый. И Серега угодил в Афганистан. И оттуда уже никогда не вернулся… — Он наконец замолчал, открыл глаза и произнес медленно, хрипловато: — Судьба, как безумная Рита, застанет врасплох, и кранты… А знаешь, мне стало лучше. Спасибо, Инга. Прости за мои подозрения.

Та, которую он называл Ингой, в задумчивости сидела за его письменным столом, подперев кулаками подбородок.

— Я дам тебе денег. Прямо сейчас…

— Да пошел ты!..

— Ты мне дважды спасла жизнь. Я должен тебя отблагодарить. А Туда не возьмешь с собой денег. Там-то они ни к чему!

Вах поднялся и медленно побрел в другую комнату.

Она не понимает, что с ней творится. Все это много раз было прокручено в ее преступных фантазиях. И как только он пойдет за деньгами, она должна идти следом и держать наготове пистолет, потому что он пойдет не за деньгами, а тоже за пистолетом. Но сумка лежит рядом, и она не в силах сделать движение, не в силах щелкнуть замком, не в силах взвести курок. Страшное оцепенение. Убийственное безразличие ко всему на свете. И к собственной жизни в том числе.

— Вот. Держи. — Он протягивает ей пачку долларов. — Здесь ровно десять тысяч.

Он кладет деньги на стол. Она смотрит на них, потом на него, потом на свою сумку. Встает и направляется к двери.

— Я — твой должник! — кричит ей вслед Вах. — Придешь за ними, когда захочешь!

Конечно, все это была полная ерунда. Она блефовала с самого начала. Немного блефа, немного яда и обычный шантаж сделали свое дело. Вах проиграл, но она не ощущала себя победительницей. Что-то вдруг щелкнуло внутри. Кто-то невидимый нажал на стоп-кран. «Остановись, девочка, тебя и так слишком далеко занесло». Чей это голос? Она уже начала слышать голоса? Не пора ли ей вслед за безумной Ритой?

Она угрожала Ваху литовскими разборками, но сама не знала, на каком находится свете. Дон внезапно исчез месяц тому назад и не подавал о себе никакой весточки. Это вполне в духе Донатаса. Внезапно исчезнуть, внезапно объявиться. Он почти десять месяцев промариновал ее в Питере. Она сидела без работы, а главное — деньги уже были на исходе. Она ему оказала неоценимую услугу в Екатеринбурге, чтобы просто так взять и забыть о шаровой молнии. Нет, он не забыл. Он позвонил в начале апреля. Он был несколько шокирован, когда она попросила называть ее Ингой и заговорила по-литовски. Но тут же вспомнил: «У тебя же мама — литовка! Совсем вылетело из головы!»

Его интересовало предприятие некоего Харитонова, предприятие по переработке цветных металлов. И для начала пришлось ударить по «крыше» Ваха. Горячие литовские парни почти в центре Питера расстреляли авторитета Зуба с дружками. Дальше требовалась тонкая работа, как раз для нежных, дамских пальчиков. И эти пальчики начали оплетать нитями господина Харитонова, выискивать слабые, уязвимые места. Бизнесмен, к сожалению, не был замечен ни в пьянстве, ни в разврате, ни в карточной игре. И вообще избегал злачных мест. И она поймала его на невиннейшем увлечении. Господин Харитонов обожал синхронное плавание и не пропускал ни одного соревнования. Они подсунули ему «русалку», чемпионку Литвы, красавицу из красавиц. Девушка полностью завладела его сердцем. Оргия продолжалась неделю. Началась в Питере, а закончилась в Каунасе. Шампанское лилось рекой, пели цыгане, сыпались бриллианты. А в конце недели объявился муж «русалки». Его роль взял на себя сам Данатас. «Ах ты, сука! — схватил он за грудки Валентина Алексеевича. — Ты трахал мою жену! Заплатишь кровью!» Дон умел играть роковые страсти не хуже, чем артисты театра Шота Руставели. И Вах испугался, он сразу понял, что имеет дело с местной мафией, и что из дома этого психованного литовца ему просто так не выбраться. Вместо крови он предложил Дону деньги, хотя «русалка» его изрядно пощипала и деньги пришлось бы занимать. Литовец от денег отказался, он прямо заявил, что претендует на половину акций Хари-тоновского предприятия. Это было подано следующим образом: «Пока ты тут прохлаждался с моей девочкой, я навел о тебе кое-какие справки…» Дарить Дону акции Харитонов наотрез оказался, выдвинув компромиссный вариант — недвижимость. Он пообещал литовцу шесть квартир в центре Питера и дал соответствующую расписку. Донатас сразу смекнул, что квартиры Вах собирается получить со своих должников, которых у него предостаточно, потому что уже на протяжении многих лет занимается ростовщичеством. Они ударили по рукам, но литовец предупредил, если через месяц обещанная недвижимость не перейдет к нему, Харитонов расплатится акциями своего предприятия. И тут за дело опять взялась Аида, которую и Дон и Вах называли Ингой. Теперь нити плелись вокруг приближенных Харитонова. Она быстро заполучила список должников Ваха и начала действовать, добывая такие подробности, о которых сами должники не догадывались. Например, о том, что у Виктора Дежнева имеется в Вологодской области ребенок она узнала от бывшего работника КГБ, занимавшегося несколько лет картотекой Харитонова. Ведь каждый уважающий себя ростовщик ведет картотеку с подробными досье на своих должников. Именно Аида подставила подножку Ваху. Из шести обещанных он смог предложить Донатасу только две квартиры и в придачу треть акций предприятия по переработке цветных металлов. Бизнесмен тоже даром времени не терял, навел справки о своем литовском друге, и, как покровитель, тот его вполне устраивал. Одним словом, все пришли к консенсусу и взаимопониманию. И только Аида осталась недовольна той суммой, которую ей заплатил Дон за услуги. «В стране кризис, сама должна понимать». Она промолчала. Понимала, с кем имеет дело.

Вопрос денег с каждым днем вставал все острее. Привычка к роскоши пагубна. Она разучилась экономить. Подсчитав, что полученной от Донатаса суммы хватит не более чем на полгода, Аида послала брата в Екатеринбург продавать квартиру, но Родион привез какие-то крохи.

«Пришло время немного подсуетиться», — говорила она себе с горькой усмешкой и тут же задавала вопрос: «Почему всегда одна я?» Через полгода, когда деньги кончатся, будет уже поздно что-либо предпринимать. И на Донатаса никакой надежды. Похоже, он в Петербурге сделал все свои дела. И тогда она решила немного потрясти Харитонова.

Ее блеф он сразу принял на веру, а между тем у Дона и в мыслях не было избавляться от компаньона. Вах человек умный, сговорчивый и, главное, не алчный. А такие всегда нравились Донатасу. Но внушить Харитонову обратное ей не стоило большого труда, потому что она всегда видела насквозь трусливых, осторожных людей. После провала с недвижимостью Вах мог ожидать любого подвоха. Но особенный страх он испытывал перед ней, перед отравительницей.

Организм Ваха сам справился с отравой. Пузырек с противоядием так и остался лежать на дне сумочки. Вот только ее организм явно с чем-то не справился.

— Почему я не смогла, черт возьми, взять эти деньги?! — произнесла она вслух и тут же испуганно огляделась.

Солнце уже было на западе, мимо фланировали какие-то люди, по большей части иностранцы. До нее наконец дошло, что она сидит на скамейке Таврического сада, а рядом горбатая старушка самозабвенно жует помидор.

После ночи, проведенной в Таврическом, в компании уже знакомых собак, спина разламывалась, а шею будто залили гипсом. В доме еще все спали, когда Аида, на цыпочках пробираясь в ванную комнату, обнаружила женские босоножки времен Вудстока тридцатилетней давности. Не нужно быть сыщиком Пинкертоном, чтобы догадаться, кому они принадлежат. Плешивая зубная щетка в стакане с другими щетками добила ее окончательно.

Аида приняла теплый душ, а потом сварила себе убийственную дозу кофе.

Первой, как обычно, поднялась Патимат, чтобы накормить сына и отправить на работу.

— Явление Христа народу! — всплеснула руками набожная мусульманка при виде падчерицы. — Я ждала тебя до полуночи, дольше не выдержала. Никак не могу привыкнуть к твоему бродяжничеству. Волнуюсь, как сумасшедшая!

— Напрасно, мессидал[2], — нежно обняла она мачеху, — со мной ничего не может случиться, а вот… — Она не договорила, потому что в комнате брата зазвенел будильник.

— Надо мне поторопиться! — забеспокоилась Патимат, схватив одновременно чайник и сковороду.

— Вот так ты его баловала всю жизнь, — вздохнула Аида, — ему уже тридцатник, а он даже чая толком заварить не умеет.

— Это не мужское дело.

— Я уж про мужские дела вообще не говорю!

Родя явился на кухню заспанный и растрепанный, буркнул сестре «С добрым утром» и уселся напротив. Смотреть ей в глаза он стеснялся и поэтому разглядывал божью коровку, ползущую по краю стола.

Все трое молчали.

— Вы совсем, как чужие стали друг другу! — не выдержала Патимат, и в голосе ее слышалась неподдельная мука. — Я так всегда радовалась вашей дружбе!

Аида отвернулась к окну и закурила. Стрижи оголтело носились перед самым окном. Ее всегда до слез трогали эти птицы. Где-то далеко протарахтел гром.

— Сейчас польет, — сказала Патимат, выглянув в окно. — А ты зонт посеял! Все он теряет, Лидушка. А ты ему без конца даришь и даришь. Что толку?

— Больше не буду дарить.

— И правильно! Пусть сам зарабатывает!

Рыжая коровка заблудилась в рыжем лесу. Она бежала вверх по руке, пряталась от грозы.

Он не проронил больше ни слова, выпил залпом горячий чай, не притронувшись к еде, и бросился наутек. Всегда старался избегать трудных вопросов.

— Ну что мне с ним делать?! — в отчаянии вскрикнула Патимат, и ее выцветшие зеленые глаза наполнились слезами. — Он целыми днями твердит одно и тоже: «Аида должна понимать, как мне трудно. Я хочу семейного счастья. Я хочу детей». И просит, чтобы я поговорила с тобой. Но я ведь знаю, как ты ненавидишь Алену. Это видно и без очков. Ты ревнуешь, как всякая любящая сестра. А Родя как мальчишка. Влюбился и не замечает, что творится вокруг. Они любят друг друга, Аидушка. Ничего не поделаешь, надо терпеть. А если ты ему не поможешь, я помогу. Устроюсь на какую-нибудь работу. Я ведь еще не старая, еще даже не пенсионерка. Помаленьку наскребем деньжат, и они смогут снять квартиру где-нибудь на окраине. Надо только немножко потерпеть.

— Я потерплю, Патимат, — безразличным голосом пообещала Аида. А потом спросила: — У него это впервые?

— Что?

— Любовь.

— Ты, наверно, не помнишь. Совсем крохой была. Он в девятом классе влюбился в свою одноклассницу. Не помню уже, как ее звали. Такая беленькая, с косичками, глаза огромные, голубые…

— Она ответила ему взаимностью?

— Она сказала, что не хочет иметь ничего общего с кавказцами.

— Старо как мир.

— Господи, да какой же он кавказец? Что кавказского она в нем нашла? Что вообще она в этом понимала, соплячка?

— Не горячись, Патимат. В Родионе действительно мало кавказского. А если бы было много, что с того?

— Ты это всегда понимала… А ведь он из-за этой беленькой, с косичками, чуть не покончил с собой. Совсем дурак был! Книжная душа. Забрался в горячую ванну и перерезал себе вены. Тоже в какой-то книжке вычитал. Я первая подняла тревогу, сердце было не на месте. Мать должна чувствовать такие вещи. Отец выломал дверь, и мы его, слава Аллаху, спасли!

— И что, с тех пор он не влюблялся? Он что, девственником был, пока не встретил эту?..

— Откуда мне знать? — развела руками мачеха. — Я никогда с ним не говорила на такие темы.

— Да, кажется, дело серьезное, — подытожила Аида. — Ты в магазин не сходишь?

— А что такое?

— Я хочу на ужин утку с яблоками и хорошего вина.

— Да ты забудешь об этом сто раз! И опять вернешься под утро!

Не хотела она никуда уходить, пока в доме находилась невеста сына. Патимат боялась оставлять их вдвоем. Но Аида настаивала на утке с яблоками, а фактически выставляла ее за дверь и не рассчитывала на скорое возвращение, потому что утку надо поискать, побегать по магазинам. В конце концов мачеха уступила. И уже на выходе посмотрела на падчерицу преданным, затравленным взглядом и едва слышно, как будто сомневаясь в собственных словах, напомнила:

— Ты обещала немножко потерпеть…

Она считала, что обещание сдержано. Она терпела почти два часа. Почти два часа эта босячка не подавала признаков жизни. Что она там делала в комнате брата, напичканной дорогим антиквариатом и редкими книгами? Что она вообще делает в ее квартире?

Комната Родиона не запиралась на ключ. Аида больше не церемонилась. Как только дверь за Патимат захлопнулась, она вихрем ворвалась туда и сказала просто, но со вкусом:

— Пошла вон!

Женщина не спала. Она уже была одета в свой джинсовый, давно не стиранный сарафан. И в этом грязном сарафане уселась в кресло викторианской эпохи!

С первой же секунды Аида поняла, что босячка боится ее, что поджилки у поэтессы трясутся. Родя, наверно, рассказал ей о той ночи, когда сестра угрожала ему пистолетом.

— А вы знаете, Аида, мне ведь совсем-совсем некуда идти! — Она говорила манерно, нараспев, как все поэтессы, подражающие Белле Ахмадулиной. — Я полгода не платила за комнату и теперь вынуждена скрываться от своих хозяев. — У Алены была толстая русая коса и глаза необычного сиреневого оттенка, рот совсем крохотный, а нос немного вздернутый и весь в веснушках. Руки вовсе не поэтические, а скорее рабоче-крестьянские, ладони широкие, пальцы маленькие и толстые. Изящной ее трудно было назвать.

— Мне глубоко фиолетовы все ваши проблемы, — ухмыльнулась хозяйка пятикомнатной квартиры на Фурштадской, приняв изящную, повелительную позу. — Я просила Родиона, чтобы он вас больше сюда не приводил. И впредь я не желаю вас тут видеть.

Если бы Родька присутствовал при этой сцене, тот прежний Родька, увлеченный литературой, слегка насмешливый, он бы крикнул: «Аидка, я знаю, в каком романе ты вычитала эти фразы! Они тебе не принадлежат! Фига!» И она бы не смогла больше сердиться, она бы обязательно засмеялась. Но от прежнего Родьки ничего не осталось, эта босячка превратила его в половую тряпку.

— Если бы вы меня узнали поближе, вы бы не стали так со мной разговаривать. Родя о вас очень высокого мнения. Говорил, что вы начитанны и знаете много языков…

— Послушайте, милочка, как бы я ни была начитанна, это не значит, что я вас должна кормить. Нахлебников и без вас хватает. Убирайтесь и поскорее!

— Куда? Куда, Аида? — продекламировала поэтесса, и если бы не испуг в ее расширенных зрачках, можно было подумать, что Алена присутствует на собственном творческом вечере, настолько все в ней было пропитано жеманством и псевдобогемностью.

Аиду передернуло. Она, всегда благосклонно относившаяся к женщинам, теперь ненавидела невесту брата еще больше.

— Выслушайте меня, — продолжала та, так и не поднявшись с кресла, — Родион еще ничего не знает, но вам, как женщина женщине, я скажу. У меня будет ребенок от вашего брата. — На ее лице застыла преглупейшая улыбка. Улыбка, которая как бы говорит: «Ну, теперь-то вы меня точно полюбите».

Аида задохнулась от гнева и растеряла все слова, Алена же, наоборот, нашла еще много слов:

— Родя так мечтает о ребенке! Он будет на седьмом небе от счастья! Этот сюрприз я готовлю к его дню рожденья. Родя по гороскопу Лев, я — Телец, а ребеночек будет Овном. По-моему все здорово вышло. Это благое дело мы совершили в Екатеринбурге, когда жили в вашей квартире. Родя мне сделал подарок, серебряное колечко с сердоликом. На Урале это все стоит сущие пустяки, но он потратил на подарок последние деньги, и нам, смешно сказать, не хватало на хлеб, не то что на презервативы! С продажей квартиры пришлось поторопиться. Слава Богу, билеты на поезд он заранее приобрел, иначе пострадали бы ваши денежки…

— Заранее приобрел, — в недоумении повторила Аида, но Алена не услышала этих слов, потому что слушала только себя.

— Вы можете гордиться своим братом. Он ни копеечки не потратил из ваших денег и даже отказался в поезде брать постель. Представляете, целые сутки тряслись на голых полках? Он все твердил: «Привезу в целости и сохранности, и тогда сестренка подарит их нам». Это, конечно, не мое дело, но Родиону сейчас очень трудно, а будет еще трудней. Родина мама… Ой, как смешно звучит! Чуть ли не Родина-мать!..

— Выметайтесь отсюда! — закричала Аида. — Не заставляйте меня применять силу!

— Как?.. Вы… — захлопала ресницами Алена. — Я ведь ношу под сердцем вашего племянника…

— Мне наплевать с высокой колокольни, кого вы там носите! — Она сделала резкое движение в сторону поэтессы, отчего та мигом покинула кресло викторианской эпохи.

— Не трогайте меня! Я сама соберусь! — Женщина забегала по комнате, в спешке запихивая в дорожную сумку свои вещи.

Аида стояла, скрестив на груди руки, наблюдая, чтобы та не унесла из комнаты брата ничего лишнего.

— Вы — очень жестокая, Аида, — приговаривала женщина, — и совсем не похожи на своего брата. Вы ведь по гороскопу Весы, а значит должны быть более сдержанны и дипломатичны. Я сейчас поеду к Родиону на работу и все ему расскажу. Не знаю, как вы после этого будете смотреть ему в глаза?

— Не забудь зубную щетку!

Уже в дверях Алена жалобно попросила:

— Вы мне не одолжите жетончик на метро?

— Проваливай! — И Аида силой вытолкнула ее на лестничную клетку.

— Ладно, попрошу у кого-нибудь, — прошептала поэтесса начищенной до блеска дверной ручке в виде уродливой химеры. — Мир не без добрых людей.

И шмыгнула своим веснушчатым носом.

А в оставленной ею квартире шли настоящие приготовления к шпионской операции. Аида вырядилась в светлый брючный костюм. Просторный пиджак позволял прятать во внутреннем кармане пистолет с глушителем. Нацепила на голову парик, превратившись в очаровательную блондинку, на ходу вставила контактные линзы и пришлепала на нос самоклеющуюся родинку. Эти три детали радикальным образом меняли ее внешность. На все приготовления ушло не более пяти минут.

Марк выглядел нелепо.

Девушка из нотариальной конторы, приятного вида шатенка, с лучезарной улыбкой повела его не к той двери.

— Нет-нет! — замахал он руками. — Мне туда! — И указал на дверь напротив.

— А, вы хотели попасть к Юрию Анатольевичу? — Улыбка не исчезла с ее лица. — Его не будет еще две недели. Он в отпуске.

— Как жаль…

— А вы хотели именно к нему? Может, я смогу вам чем-нибудь помочь?

— Не знаю. — Он смерил ее оценивающим взглядом, так, что девушка даже смутилась. — Вы тут недавно работаете?

— Четыре месяца. А я вас помню, — неожиданно заявила она. — Примерно месяц назад вы приходили к Юрию Анатольевичу, и он, по-моему, остался крайне недоволен вашим визитом.

— Я — тоже. — Майринг поймал себя на том, что любуется ее широко расставленными карими глазами, и даже удивился, что в первый свой визит не заметил такой красоты. — Ваш шеф очень скрытен.

— Что правда, то правда, — рассмеялась она его прямолинейности и посмотрела, как ему показалось, с нежностью. — Вас, наверно, интересовал кто-то из его клиентов?

Марк не ответил, он вдруг почувствовал нестерпимое желание обладать этой женщиной. Он никогда не считал себя похотливым. Разве что иногда мысленно изменял жене, и то с какой-нибудь недосягаемой кинозвездой.

— Если вы не против, мы могли бы вместе пообедать, — предложила она. — Здесь все равно не получится разговора. А там на углу есть пивной бар… Если бы вы подождали полчаса… — Он видел с каким трудом даются ей слова, даже выступила испарина над верхней губой.

«Эй, давай двигай отсюда! — подгонял он себя. — Давай-давай! Здесь слишком узкое, душное пространство!»

— Я буду ждать…

Кружку пива он растянул на полчаса. Времени достаточно, чтобы охладиться и сделать выводы: от этой бабенки надо держаться подальше! Кто еще его мог так завести с первого взгляда? Вот дьяволица!

— Еще не соскучились? — Она присела рядом, с кружкой пива и сандвичем. — У ирландцев никудышняя кухня, зато близко от работы. Меня зовут Соня или Софья, как вам будет угодно.

— А меня — Марк. София и Марк — очень красиво звучит, — заметил он с дурацким видом. Его опять начало бросать в жар.

Она откусывала от сандвича маленькими кусочками и тщательно пережевывала, будто растягивала удовольствие.

— Вас, по всей видимости, интересует молодой человек, который покончил жизнь самоубийством? Виктор Дежнев, правильно?

— Откуда вы знаете?

— Вы ему приходились родственником?

— Кузеном.

— Дело в том, что я раньше работала в этом баре. Правда, здесь была обычная забегаловка, без всяких ирландских прибамбасов. И ваш кузен сюда часто захаживал. Он дружил с Алексом. Вы знали Алекса? — (Марк покачал головой.) — Темная личность. Занимался сбытом наркотиков. Полгода назад его отправили на тот свет вместе с хозяином. Зуба вы тоже не знали? Это делает вам честь. Ненавижу этих ублюдков! — Она совсем не походила на улыбающуюся девушку в конторе, ее нахмуренный лоб прорезали морщины, будто за тот короткий отрезок времени и пути, проделанный от конторы до бара, она постарела лет на 10. Соне было около тридцати, и нахмуренный лоб портил ее лицо, но Майринга по-прежнему влекло к ней как никогда и ни к кому. «Господи! Неужели такое возможно?» — спрашивал он себя.

— Ходят слухи, что их пришили литовцы, — продолжала между тем женщина. — А теперь слушайте меня внимательно. — Она отставила в сторону кружку с пивом и перестала жевать. — В тот день Виктор приезжал к моему шефу не один. С ним была девушка. Молоденькая девушка, лет двадцати, очень хорошенькая, зеленоглазая блондинка. Она говорила с акцентом. С литовским акцентом. Я это знаю прекрасно, потому что у моего шефа много клиентов литовцев. Виктор, как мне показалось, был немного не в себе. Не в том смысле, что его чем-то опоили. Просто не ступал ногами по земле. Скорее всего обалдел от этой девчонки. Поверьте, было от чего обалдеть. Я хоть и женщина, а сама залюбовалась. И в тот же день Виктора не стало. Вы улавливаете связь? Дружка Виктора пришили литовцы, и с девушкой-литовкой он уехал из конторы. — Соня выдержала паузу, а потом сказала, как ему показалось, очень ласково: — Марек, вы понимаете, что это слишком серьезно, чтобы заниматься частным расследованием. Это равносильно самоубийству. После вашего визита шеф очень нервничал и все время кому-то названивал. Будьте уверены, эти люди знают о вас и о том, что вы предприняли. Думаю, им известен каждый ваш шаг. И я сама, если честно, не понимаю, зачем я так рискую…

Из взгляды встретились, их взгляды ласкали друг друга.

— Марк, вы мне очень симпатичны…

— Вы мне тоже…

Их пальцы встретились в трепетном рукопожатии.

— Посмотрите, как наши руки похожи! — воскликнула Соня.

И действительно, их широкие ладони с мясистым холмом Венеры и длинные узловатые пальцы будто принадлежали одному человеку.

— Вот только большой палец подкачал! — с досадой заметила она. — У меня он больше загнут назад.

— Это что-то значит? — Он мял ее руку в своей и никак не мог справиться с волнением, столь необычным для его флегматичного темперамента.

— Это значит, что я более лжива, чем вы. Я действительно много вру, — призналась Соня. — И часто притворяюсь.

— И сейчас тоже?

— Нет, с вами я почему-то откровенна, иначе бы никогда не призналась в том, в чем только что призналась. Вы за рулем?..

Он гнал машину с такой скоростью, что мог спокойно лишиться водительских прав. Она сказала, что живет в сказочном месте. Ему было все равно, лишь бы уединиться с ней хотя бы на часок. Он был согласен на комнату с клопами и на ржавую, скрипучую раскладушку. Он только поинтересовался, не выгонят ли ее с работы за самовольную отлучку. «A-а, наплевать! — махнула она рукой, а потом процедила сквозь зубы: — Пусть только попробуют!» И рассмеялась громко, почти навзрыд.

Место и в самом деле оказалось сказочным: двухэтажный особняк на набережной Фонтанки, по всей видимости, недавно отреставрированный, потому что выглядел как елочная игрушка среди мрачных и запущенных соседних домов.

Дверь была закодирована, и Соня с проворностью секретаря-машинистки набрала нужную композицию цифр. Их мало интересовал просторный зал с пальмами и статуей какой-то древнегреческой богини. Майринг даже подумал, что она привезла его в музей, а не в жилое помещение. Но спальня, расположенная на втором этаже, убедила его в обратном.

Он застыл на пороге, не осмеливаясь сделать шаг. Здесь было царство трех цветов: белого, золотого и ультра-мари-нового. Огромное зеркало в массивной золотой оправе отражало его бледное, испуганное лицо. Тяжелые плюшевые шторы на окнах, атласное покрывало без единой складочки на кровати с альковом, пустой туалетный столик — во всем чувствовалась необжитость и даже необитаемость.

— Ну, что так и будешь стоять? — Она протянула ему руку, и Марк наконец смог заключить ее в объятия…

Он пришел в себя уже ближе к вечеру. В любовном чаду время летит незаметно. Соня задремала у него на груди, а ему никак не удавалось успокоиться, он терзал ее волосы, гладил бедра, мял грудь.

Майринг вдруг понял, что в последние годы жил в ожидании чуда и что давно уже не любил жену. И по тем же причинам принимал такое горячее участие в судьбе Люды и ее маленького сынишки. Ждал чуда и уже не любил жену. И вот оно чудо. Случайно встреченная женщина лежит в его объятиях, и ему кажется, что роднее чем она, нет у него на земле человека.

— Соня, — шепчет он ей ласково на ухо, — ты как? Я тебя не сильно измучил?.

— Если бы ты знал… Если бы ты только знал… — она не закончила фразы, а только шмыгнула носом, и он почувствовал теплую влагу у себя на груди.

— Ну-ну, нельзя быть такой плаксой!

— Это счастливые слезы. — И она снова принялась его целовать и снова бы закружилась карусель, если бы Соня вдруг не вспомнила: — А сколько сейчас времени?

Часы в гостиной, будто услышав ее вопрос, пробили восемь раз.

— Надо вставать! — встрепенулась она.

— А мне пора двигать, — сообщил он, не двинувшись с места.

— Жена будет беспокоиться?

— Какая пошлость! — Ему вдруг сделалось стыдно, и он зарылся лицом в подушку.

— Ты, наверно, впервые изменил? — догадалась Соня. Она опустилась в кресло и закурила. — А я уже привыкла изменять…

— Ты замужем? — Странно, но собственные вопросы причиняли боль. — И это дом твоего мужа? Имея такое состояние, он позволяет тебе пылиться в какой-то нотариальной конторе?

— Он тоже в ней пылится, — горько усмехнулась Софья. — Моего мужа зовут Юрием Анатольевичем. Кажется, к нему ты так стремился сегодня попасть?

— Вот как? Значит, я в ловушке, — сделал вывод Майринг. — Сейчас откроется дверь, и в спальню войдет твой муж с пистолетом в руке.

— Не фантазируй. Его нет в Питере. И никто сюда не войдет и ни в какой ты не в ловушке. И я действительно от тебя без ума! О Господи, почему я так с тобой откровенна?! Я ведь совсем разучусь врать! А без этого нельзя!

— А куда он уехал? — не обращая внимания на ее стенания, поинтересовался Марк.

— Я же говорила — на отдых. Он всегда ездит в одно и то же место и даже живет в одном и том же отеле. Он любит Барселону.

— А тебя не берет с собой?

— Я ему там не нужна.

— У него любовница?

— Вот еще! Лишние расходы! Он предпочитает знойных испанских или арабских мальчиков. У него и здесь есть свои фавориты, но они быстро приедаются. О, мой муж ненасытный жеребец!

— А как же ты?

— Да, никак. Ему нужна была красивая жена для выхода в свет, чтобы поменьше болтали о его гомосексуальных наклонностях. Это продолжается уже пятый год. У меня было несколько любовников, но все из числа его фаворитов. Юрий Анатольевич сам решает, кому переспать с его женой. Ты, Марек, исключение из правил. И если он узнает о тебе, то будет разгневан не меньше чем тогда, в день твоего первого визита в контору.

— Разгневан, и только-то?

— Ты бы хотел мавританских страстей? Не тот случай. Вот если бы ты отбил у него любовника…

— Тебе не опротивела такая жизнь?

— Это моя жизнь! И прошу в нее не вмешиваться! — вспылила она.

— Прости. Но я уже вмешался.

Она предложила выпить на дорожку по чашке кофе, и он не мог ей отказать, хотя Ирина неминуемо закатит сцену, во время которой спустит всех собак на Люду.

— Если говорить о моей жизни, — продолжала Соня начатую тему уже на кухне, — то живу я в основном не здесь, а у мамы, в тесной хрущевской квартире. И с мужем встречаюсь только на работе. Но сегодня особый случай, сегодня мне предстоит провести здесь весь вечер, а может быть и ночь.

— Ты кого-то ждешь в гости? — догадался Марк.

Она не спешила с разъяснениями, наливала кофе, искала в холодильнике что-нибудь съестное.

— Беда в том, что я не владею ситуацией. Просто не понимаю, что происходит. Сегодня утром в контору позвонил Юрий Анатольевич. Прямо оттуда. Он был очень взволнован. Попросил меня снять с нашего конторского счета десять тысяч долларов и привезти эти деньги сюда. За ними должны прийти с десяти до двенадцати часов вечера.

— А ему не кажется, что он подвергает твою жизнь опасности? — Марк всеми фибрами души ненавидел этого человека, само слово «нотариус» теперь вызывало у него отвращение. В нервном порыве он обнял ее и сказал: — Уедем, пока не поздно. Оставаться здесь слишком опасно.

— Куда уедем, дурачок? — засмеялась Соня. — К твоей жене? Или к моей маме?

— Черт! Черт! — Он впервые чувствовал безысходность. — Я люблю тебя, черт возьми! И не могу оставить здесь одну!

— Какой ты смешной, Марек! — опять смеялась она. — Не оставляй, раз не можешь. И мы славно проведем ночь. Я тоже не хочу, чтобы ты меня оставлял, черт возьми! Я тоже тебя люблю, черт возьми! Я влопалась по уши! Со мной, кажется, это впервые! У нас возникнет масса проблем, но мы не будем сегодня ломать над ними голову.

Они пили кофе, мило болтали, шутили и надрывали от смеха животики. И только в половине десятого Соня призналась:

— Ты до сих пор не спросил меня, кто должен прийти за деньгами мужа. Ты совсем не любопытен. А между прочим, это наша общая знакомая. Очень симпатичная литовочка. Ее зовут Инга…

В одиннадцатом часу здесь довольно пустынно, хоть и центр. Народ в основном скапливается на Невском да возле мостов. Прошлым летом она чуть ли не каждую ночь бегала к Литейному или к Троицкому. Ведь нигде в мире больше не разводят мостов. Но в конце концов, пресытилась зрелищем.

Фонари вспыхнули над Фонтанкой. Очень тусклые фонари. Когда они горят вот так и никто не идет навстречу и нет поблизости автомобилей, начинаешь ощущать себя героиней какой-то старой повести. Гоголя или Достоевского. Родька бы подсказал, какой именно. Хотя ему сейчас не до литературы. Кто бы мог подумать, что такой книгоман и книгочей, как Родька, совсем перестанет читать! Неделю он занимался поисками пропавшей невесты. Ему кажется, что у Алены не было причины для такого внезапного исчезновения. «Она бы оставила мне записку», — говорил он матери и плакал. Горе его было безутешно. С Аидой он почти не разговаривал, но в его глазах она каждый день читала вопрос: «Что ты с ней сделала?». Патимат тоже молчала. Родька несколько раз ходил в милицию, над ним там посмеивались, мол, девчонка бросила парня, а он собирался ее вернуть с помощью дяди милиционера. Но кто-то посоветовал поискать в моргах.

Пришло письмо от отца. Письмо впервые адресовано ей, до этого он вел переписку исключительно с сыном. Папа просит у дочери прощения. Считает, что это из-за него она убежала из дому в двенадцать лет. Пишет, что хочет ее увидеть и поговорить. «Поздно, папаша, разговоры разговаривать!» — приговаривала она над кучкой пепла, оставшегося от письма. Но со дня на день он приедет, и ему, провинциалу, гражданину бывшей советской республики, конечно, не по карману питерская гостиница. Еще одна обуза! Нужны деньги! Как можно больше денег, чтобы к зиме не ходить с протянутой рукой! Она уже это проходила…

Глупая осечка с Вахом выбила почву из-под ног. Но к нему она больше не пойдет. Этот жирняк на нее дурно влияет. Он вовсе не упырь, как она о нем думала. Кажется, он похож на человека. В этом вся беда. Оказывается, внутри у нее существует тормоз. Вот так открытие!

Теперь на очереди нотариус. Она затеяла очень опасную игру. Пожалуй, самую опасную в своей жизни. Как говорится, пан или пропал. Юрий Анатольевич Нечаев родом из Литвы, старый приятель Дона. Баснословно богат, владеет целой сетью нотариальных контор в Питере и Прибалтике. Он знал, что Аида представляет интересы Дона в Северной Пальмире, и относился к ней с должным почтением. Это ей он позвонил в первую очередь и попросил избавить его от назойливого Майринга. «Парень хочет докопаться до истины, ищет приключений на свою задницу», — посмеялся он в телефонную трубку. По всей видимости, Донатас дал ей самые положительные характеристики, иначе как объяснить, что Нечаев стал с ней советоваться по самым щекотливым вопросам. Нет, с каким юношей переспать сегодня ночью, тут ему советов не требуется, а вот например, что делать с литовским компаньоном, который в последнее время выказывает непочтительность и даже строптивость, кроме того позволяет себе в его присутствии антирусские выпады? Она обещала по этому «щекотливому» вопросу связаться с Доном. Он оставил ей телефон испанского отеля на тот случай, если кто-нибудь из литовских друзей захочет с ним связаться.

Она позвонила ему вчера вечером и взволнованным голосом произнесла: «Юрий Анатольевич, вам угрожает смертельная опасность! Наш общий друг советует вам перебраться с восточного побережья на южное. В Андалузии тоже можно неплохо отдохнуть». Она слышала в трубке его тяжелое, со свистом, дыхание. «Неужели этот мерзавец-компаньон!» — начал кричать Нечаев, но она не дала ему докончить фразу. «Не волнуйтесь, Юрий Анатольевич. Я берусь сама все уладить, только мне потребуется для этого определенная сумма…» — «Сколько угодно, голубушка! Завтра же получите у моей супруги!» И на прощание она напомнила: «Следуйте совету нашего общего друга. И приятного вам отдыха».

Дело сделано, и теперь поздно отступать. Жаль только, мало попросила, но большая сумма могла вызвать подозрение. А вот дальнейший ход событий непредсказуем. Она не знает, насколько старые приятели, Дон и Нечаев, сейчас завязаны в деловых отношения. И как отразится ее блеф на их дальнейшей дружбе. А вот в том, что Юрий Анатольевич по возвращении из Испании предпримет выпад против своего мерзавца-компаньона, сомневаться не приходится. В общем, без заварухи вряд ли обойдется.

Перед домом нотариуса она решила выкурить сигарету. Спустилась на ступеньку к реке. Заметила, что вода прибывает. Живя в этом городе, больше всего боялась наводнения, ведь плавать совсем не умеет. Родилась, можно сказать, в степи.

Несмотря на конец июля, ночи стоят совсем не темные. Небо сегодня лилово-розовое, с неповторимыми мазками облаков, какие бывают только на Балтике. А вдали чернеет купол мечети с двумя минаретами. Надо бы сводить туда Патимат, чтобы помолилась. Она давно хочет, но одна боится заблудиться. А Родьке все некогда. Сначала он был занят своей поэтессой, а теперь поисками поэтессы.

Аида резко обернулась к дому нотариуса. В окнах горел свет, и ей показалось, что на втором этаже мелькнул силуэт мужчины. Она на миг призадумалась. «У его жены любовник? Почему бы не поразвлечься бедной женщине? И мне нет до этого никакого дела».

Она бодрым шагом подошла к двери и нажала кнопку звонка…

Хозяйка оказалась на редкость приветливой и гостеприимной. Они сидели в огромной, неуютной гостиной под статуей Афродиты.

— Соображаем на троих, — пошутила Аида, смакуя коньяк и не забывая о смачном литовском акценте.

Деньги уже лежали у нее в сумочке, и она могла бы расслабиться, но играть — так играть до конца.

— Может, останетесь ночевать? — предложила Соня. — Уже поздно, а вы с такими деньгами.

Предложение ей показалось заманчивым. Такие женщины, как Соня, нравились Аиде. Вполне современная и очень привлекательная. Они могли бы утереть нос ее мужу-гомику. У него своя компания, а у них теперь — своя. Но присутствие в доме кого-то третьего помешало девушке сделать шаг навстречу, тем более что этот кто-то до сих пор не появился и ничем не выдал себя.

— Я живу совсем близко от вас, — отказалась она от заманчивого предложения, — минут пятнадцать ходьбы.

— И все же странно, Инга…

Соня вдруг умолкла, потому что на лестнице раздались шаги. Ее будто подменили, из добродушной, словоохотливой хозяйки она превратилась в маленького запуганного зверька.

Для страховки Аида придвинула к себе сумочку и щелкнула замком.

— Добрый всем вечерок! — с улыбкой произнес Май-ринг.

— Знакомитесь! Это Марк! А это Инга!

— Очень приятно, — не забывая об акценте, протянула ему руку Аида.

— Мне стало скучно там, наверху. — Марк закурил и, накрыв дрожащую руку Софьи своей рукой, спросил: — И что нам теперь скрывать? Когда твой муж вернется из Испании, ты объявишь ему о разводе.

Соня не понимала, что происходит. Марк плел полную ахинею. Она не собирается разводиться с мужем. И у него, между прочим, тоже имеется жена. Значит, эта ахинея рассчитана на Ингу? Но зачем? Зачем он вообще обнаружил себя и влез в их пустую, полусветскую беседу?

— Мы вас утомляем? — обратился он к девушке и посмотрел ей прямо в глаза.

— Нисколько, — возразила девушка, — я люблю мелодрамы, но мне пора идти. Было приятно провести с вами время.

Она вышла в ночь совершенно опустошенная. Несколько раз оглянулась на дом нотариуса. Ей казалось, что Марк преследует ее и хочет отомстить за брата. Аида прибавила шаг. До дома было вовсе не близко, а метро уже не работало. На Невском, несмотря на второй час ночи, фланировал народ. Люди шли к разводным мостам. Люди были веселы и беспечны. Теплая, балтийская ночь располагала к беспечности. Какой-то едва оперившийся подросток со скейтом под мышкой говорил своему дружку: «Москва это круто! Особенно Горбушка! Ну, полный пинцет!» — «А Питер все равно круче!» — возражал дружок, патриот родного города.

Возле ночного клуба полуголые девушки-стриптизерши дышали свежим воздухом. Каждая держала по огромному букету цветов, награду за красоту и гибкость их молодых тел. К весело щебечущей стайке, источающей изысканные ароматы духов, прибился одноногий вонючий бомж. Одна из девушек, видимо, самая сердобольная, вернулась в клуб и вынесла старику бумажный пакет с какой-то снедью. Бомж громко чавкал и рассказывал посерьезневшим красавицам историю своей несчастной жизни. Сердобольная обронила слезу, а другая вздохнула: «Кто знает, что ждет нас впереди? Век-то наш недолог».

Две проститутки, блондинка в черном платье, а брюнетка — в белом (любимые цвета политиков, банкиров и прочих деловых людей) уговаривали двух инертных англичан. Тех интересовало, есть ли в квартире, куда их приведут, ванна и горячая вода. Сантехнические вопросы иногда стоят острее, чем сексуальные, особенно в Англии.

Компания подвыпивших китайцев горячо обсуждала одного из своих товарищей, который промотал все деньги, отведенные ему на учебу государством. И теперь на родине его ждала смертная казнь.

Старая еврейская чета, похожая на двух черепашек, вставших вдруг на задние лапы, едва передвигалась. «Мы опять опоздаем, Изя, — упрекала старушка, — а все потому, что ты долго искал свой носок, прямо как маленький!» — «Куда нам торопиться, Роза? На тот, главный мост, мы всегда с тобой успеем», — отвечал мудрец Изя.

Аида свернула в темный, незнакомый переулок. «Рано или поздно придется отсюда уехать, — сказала она себе. — Пора искать новое пристанище». Господи, как она любила этот город! Его площади, дворцы, каналы, мосты, кафешки… Его людей. Поразительная штука, оказывается, Аида любит людей!

— Я больше так не могу! — крикнула она в пустоту переулка, дома которого, по всей видимости, были учреждениями, необитаемыми в это время суток. — Я больше не могу!

Аида опустилась на колени перед каким-то столбом с давно угасшими фонарями.

На другое утро ей пришлось пить капуччино в одиночестве. Марк так и не появился, а Люда почему-то нервничала. К тому же ее любимый столик, рядом с пираньями, оказался занятым. Там сидели двое незнакомых парней в выцветших футболках, с хорошо накачанными бицепсами.

Зато ей составила компанию барменша Вера, не забыв стрельнуть сигарету.

— А что сегодня с Людой? Не выспалась, что ли? — поинтересовалась Аида.

— Не обращай внимания! — махнула рукой Вера. — Мало ли какие неприятности. Я не любопытная. Захочет — сама расскажет.

— А это что за красавцы? — кивнула она в сторону парней.

— Кто их знает? Они вчера здесь появились в обед. Наверно, понравилось.

— Приезжие?

— Кажется.

— Жаль, что ты не любопытная.

Парни Аиду настораживали все больше и больше. Их завтрак слишком затянулся.

— Если мы немного помолчим и прислушаемся к их болтовне, я смогу определить, из каких они мест.

— Да-да, мне Марк рассказывал о твоих необыкновенных способностях! — никак не умолкала барменша.

Аида не ответила, а только приложила палец к губам.

Веры хватило на пару минут. Парней волновала международная политика. Они были возмущены вероломством НАТО на Балканах и называли Клинтона «американский Х…СОС», хотя всем известно, что дела обстоят иначе.

Вера зажала рукой рот, чтобы снова не рассмеяться. Аиде же было не до смеха.

— Уральский говор, — едва выдавила она из себя.

Она уговорила себя не впадать раньше времени в панику. Эти парни могут оказаться случайными туристами.

— Хотела бы я также во всем разбираться, — опять начала балаболить Вера.

— Во всем разобраться невозможно, — заметила Аида.

Почему-то все сегодня настораживало.

В такие дни надо быть предельно осторожной. Она решила, что самое разумное — вернуться домой. Но затравленный, несчастный вид Патимат разъедал ее сердце. Родька опять до ночи шлялся по моргам. И опять безуспешно. Нет, домой она не вернется. Даже если врубит на всю катушку «хэви-металл», ничто не поможет. Дом ей стал совсем чужим.

Она выбрала ближайший антикварный магазин. Твердо решила, что ни копейки больше не потратит на старинные безделушки, а станет обычным музейным зрителем. Ей сразу приглянулся набор фаянсовых сухарниц в стиле модерн, в виде морских раковин, расписанных в пастельных тонах. Обожала подобные вещи, но слово, даже данное самой себе, она не смела нарушить.

Сухарницы настроили мысли на определенную волну. Старые вещи всегда дают почву для раздумий. Марк, должно быть, теперь презирает ее. Что он там плел на счет развода Сони с Нечаевым?

Уже не в первый раз она ловила себя на мысли, что люди, окружающие ее, кажутся ей наивными и доверчивыми. Может, дело в ней самой, в ее болезненной подозрительности и скрупулезном расчете? Ведь до чего дошло, какие-то посторонние парни в кафе, мирно беседующие о международной политике, вызвали целую бурю сомнений.

Она не заметила, как вышла из магазина, и не обратила внимания, в какую сторону направляется. Впрочем, ей было все равно. Из оцепенения ее вывел визг тормозов. Чьи-то сильные руки схватили сзади, причинив боль. Она не успела еще подумать о сопротивлении, как оказалась на заднем сиденье автомобиля, тут же стартовавшего в сторону Лиговки. И снова почувствовала боль от наручников, сковавших ее запястья.

Аида не ошиблась. Она оказалась пленницей двух парней из «Коко Банго». Один вел машину, а другой сидел рядом и рылся в ее сумочке. Первым делом он разрядил пистолет. Они ехали уже минут пятнадцать, и никто из троих не произнес ни звука. Они миновали Лиговку, и за окном мелькали незнакомые места.

— Куда вы меня везете? — наконец нарушила она молчание.

— Слушай, а девка красивая, — сообщил один из них другому, не обращая внимания на заданный вопрос, — может трахнем ее для начала? У меня на нее стоит.

— А потом у шефа будет стоять на тебя? — засмеялся другой. — Он тебя поимеет, если что-то сорвется!

— А что теперь может сорваться? — недоумевал первый. — Она у нас в руках. А шеф все равно прикажет пустить ее в расход. Она столько народу загубила! Так фига ли добру пропадать?!

— У вашего шефа, мальчики, возникнут крупные неприятности, — спокойным голосом пообещала Аида.

— Не вякай! — замахнулся на нее первый, но почему-то не ударил, опустил руку.

— Тебе никто слова не давал, — поддержал его второй. — Сиди смирно, будь паинькой.

— Паинькой я буду на ваших похоронах.

— Врежь ей, Федор, — попросил тот, что за рулем.

Федор снова замахнулся и снова опустил руку.

— Да ладно! — бросил он. — Зачем красоту портить? Лучше ее трахнуть.

Впереди маячил двухэтажный, шлакоблочный дом, явно предназначенный под снос, потому что стоял уже наполовину без крыши, с выбитыми стеклами в окнах с повисшей на одной петле входной дверью.

— Федя, не дури! — предупредил шофер, но все-таки остановился.

— Она меня завела, а я уже месяц без бабы! — пожаловался тот.

Аида огляделась вокруг. Место было тихое и зловещее. Крохотная улочка состояла из полуобвалившихся домов, будто здесь проходила линия фронта.

— Сама пойдешь или как?

— На руках неси! — приказала она, и парень с нескрываемым удовольствием повиновался.

— Давай с нами! — предложил он дружку. — Девочка горячая! Будет о чем вспомнить!

Федор не вошел, а влетел в дом. Ноша оказалась не тяжелой. Теперь предстояло найти местечко потеплее да помягче, чтобы всем было хорошо.

— Всем будет хорошо, — приговаривал он, и ноздри его похотливо раздувались.

Он выбрал комнату менее загаженную, чем остальные. Здесь имелась железная кровать с панцирной сеткой, а на ней дырявый, грязный матрас.

Она упала на кровать и тут же вскочила на ноги, не стала дожидаться, когда он расстегнет ширинку, а пнула ему коленом в пах. В следующий миг Аида вцепилась парню в горло, насколько это позволяли сделать наручники. Попытка повалить его на пол не увенчалась успехом, и Федор, придя в себя, врезал ей ребрами ладоней по почкам.

В глазах потемнело, пальцы разжались, воздуха не стало. Задыхаясь, она присела на кровать.

— Я вижу, у тебя проблемы с горячей девочкой.

Теперь их снова было двое, а значит не было смысла сопротивляться.

— А все потому, что боишься попортить ей личико.

И тут она получила такой удар в ухо, что перелетела через кровать.

— Не надо так, — попросил Федор, перехватив руку дружка, собиравшегося продолжить избиение. — Она уже выдохлась.

Аида воспользовалась заминкой, взобралась на кровать, подпрыгнула на панцирной сетке и со всего размаху пнула обидчика между ног. Тот застонал и согнулся в три погибели.

— Вот сука! — возмутился Федор и сделал ей подсечку, но падая, она заехала ему каблуком в глаз. — Блядь! — заорал он, хватаясь за голову.

— Желание еще не пропало?! — смеялась Аида, задыхаясь от боли, с трудом различая собственные слова (так звенело в левом ухе).

Теперь они оба надвигались на нее, и намерения их были серьезными.

— Берегите яйца, парни! — предупредила девушка.

Они вдруг замерли на месте. Она решила, что напугала их своим предупреждением. На самом деле причина их остолбенения была иной. Просто Аида не расслышала, как к дому, в котором они предавались жестоким утехам, подъехала машина.

— Ну-ка, глянь в окно! — приказал Федор.

— Двое каких-то мужиков, — сообщил Федор. — Вышли из машины и направляются сюда.

— Может, решили поссать?

— Для этого надо входить в дом?

— У тебя пушка с собой?

— В машине.

— Я свою тоже в машине оставил.

Аида сидела на грязном матрасе и с удовольствием наблюдала их животный страх перед неизбежным.

— Прыгай в окно и беги к машине! — приказал Федор.

Тот прыгнул и побежал, но оказалось достаточно одного выстрела, чтобы все кончилось. Федор видел, как его товарищ плюхнулся лицом в лужу и уже не поднялся.

— Ш-шакалы! Ш-шакалы! — зашипел он и бросился к деревянной лестнице с продавленными ступеньками, ведущей на второй этаж.

На Федора тоже хватило одной пули. Аида, до сих пор не сдвинувшаяся с места, видела в проеме двери, как он слетел с лестницы головой вниз. Затем, в том же проеме, появился знакомый силуэт.

— Жива, старуха? — обратился к ней высокий брюнет в строгом костюме и с пистолетом в руке.

— Я тебя плохо слышу, Иван. Проблемы со слухом. Старость не радость, сам знаешь. — Она нисколько не удивилась его чудодейственному появлению.

— Нет, я в старики пока что не записывался, — возразил он.

В дверях возникла еще одна фигура. Блондин, ростом поменьше Ивана, с бородкой и тоже в строгом костюме.

— Знакомься, это Шандор, друг детства. Он, в отличие от нас, настоящий мадьяр.

— Я сегодня не гожусь для знакомства, — ответила она на почтительный кивок Шандора. — Поищи-ка у этого говнюка ключи от наручников, — указала она на труп Федора. — А у того, во дворе, ключи от машины.

— На фига нам ихняя машина?

— Идиот! У меня там сумочка и паспорт!..

Так летом девяносто девятого года, в заброшенном доме на окраине Петербурга, она снова встретила Ивана, по кличке Мадьяр, беззаветно преданного ей человека. А проще говоря, человека, который любил Аиду и готов был ради нее на любые подвиги.

2

Шандор вел машину, легкий, спортивный «Опель» изумрудного цвета. Они ехали той же дорогой. Аида попросила доставить ее домой. «За встречу мы выпьем в другой раз», — холодно предупредила она. За то, что пришел на помощь, не благодарила, да Иван и не нуждался в ее благодарности. Он был счастлив оттого, что снова видит эту смелую, непокорную женщину.

У смелой, непокорной женщины опухла щека и оттопырилось ухо. Она постоянно переспрашивала Ивана, потому что стала хуже слышать.

— А здорово я тебя кинула год назад в аэропорту? — припомнила она. — Я думала, что после такого ты уже не станешь меня разыскивать.

— Ты все правильно сделала. Навела на ложный след людей Бампера, а сама уехала в неизвестном направлении.

— А люди Бампера тебя сильно потрепали?

— Совсем маленько. — Он оттянул пальцем уголок губ и показал два золотых зуба. — Не о чем говорить. Они думали, я знаю, куда ты смылась. Я считал, что ты осталась в городе. Но вскоре убедился, что тебя нет и что ты действительно куда-то смылась. Я уехал к себе, во Львов, но оставил наблюдателя.

— И за кем же он наблюдал?

— За твоей квартирой, Аидочка. За твоей квартирой, дорогая моя. Я ведь знал, что рано или поздно ты приедешь ее продавать. А люди Бампера тоже знали. Кстати, самого Бампера ты пришила?

Аида молча уставилась в окно автомобиля. Мог бы догадаться, что в таких вещах просто так не признаются, тем более при свидетелях.

— Я всего лишь сопоставляю факты, — продолжал Мадьяр. — Бампер погиб в тот самый день, когда я ждал тебя в аэропорту. Заодно ты угрохала Дена, а еще раньше Сперанского. Я в восторге! У меня нет слов! Ведь это я познакомил тебя с Деном, то есть благодаря мне ты попала к ним в организацию! И за какой-то год изничтожила всю верхушку этого клана! Браво!

— Ты бы еще в ладоши похлопал. Мы не в театре, Иван. И я не нуждаюсь в твоих восторгах. Мне бы добраться до ванной и до постели.

— Доберешься. Но сначала я расскажу, как нашел тебя. Это было не просто. Место Бампера занял Борзой. Человек с уголовным прошлым. Он никому спуску не дает. Ты, по всей видимости, его тоже очень интересуешь. Первым делом я вычислил, кто из людей Борзого следит за твоей квартирой. Им оказался твой новый сосед сверху. В общем, спасибо твоему братцу.

— Я это уже поняла. — Аида поморщилась, напоминание о Родионе причинило ей боль.

— Ты правильно сделала, что не приехала сама, но это тоже был не лучший вариант. Твой брат продал тебя с потрахами. Вернее, продал он квартиру. Как раз соседу сверху. И там его, видно, крепко прижали. Знаешь ведь как это делается. И твой брат не из железа. Он, кстати, догадывался о твоих делишках?

Аида покачала головой.

— Узнав о твоем братце, я тут же вылетел в Екатеринбург. Пришлось поработать. Первым делом я прижал соседа сверху, он сообщил нам дату и рейс самолета, которым вылетал в Питер Борзой со своей командой. Такой шанс я не мог упустить. Шандор снял для нас номер в гостинице и купил машину, чтобы встретить меня в аэропорту во всеоружии. Так, с аэропорта, началась наша слежка за Борзым и его ребятами. Они поселились под Питером, на чьей-то даче. Тебя сегодня везли туда, но не довезли.

— Как идут дела твоей фирмы? — неожиданно сменила она тему разговора.

— Фирма процветает.

— Так какого черта ты опять подался в гангстеры?

— Я — азартный игрок, Аида, и привык добиваться своего.

— Зачем тебе такая жена, не понимаю.

— Жестокость и набожность, набожность и жестокость — вот что я люблю в тебе. Этот вечный садомазохизм!

— Да, я уже по самую маковку в крови, — уставшим голосом произнесла Аида, — а от веры в Бога остался только крестик на груди. Ты выдумал себе героиню, супердевочку, как выдумывают авторы дешевых детективов, и носишься с этой выдумкой, как с писаной торбой. Оставь меня в покое, Иван. Неужели непонятно, что меня, в конце концов, ждет пуля или петля, что такие супердевочки не умирают в своей постели, а вот старятся они очень быстро.

— Не болтай ерунды! Ты заговорена от смерти. Заговорена своей бабкой!

— Дурак ты!

— Как поживает бабуля?

— Прабабушка умерла, но это не значит, что у меня развязаны руки.

— О, ты найдешь массу причин, чтобы не поехать со мной во Львов! Ну, давай рассказывай. Надо поставить на ноги переростка-братца, так?

— Неужели ты думаешь, Иван, что я живу в этом городе просто так, из своей прихоти?

— Опять на кого-то работаешь?! Ну, что с тобой делать? Я ведь тебя всем обеспечу. Слышишь, всем! И ты мне не будешь обязана. Все мое процветание началось с твоих денег.

— Прекрати, Ваня!..

— А чего нам скрывать? Или ты Шандора боишься? Так он почти не понимает по-русски. Я не стыжусь пролитой крови и никогда не стыдился. Все в этом мире зиждется на крови. Государственный строй, капитал, любовь, творчество, даже рождение ребенка! Так не будем ханжами! Не будем воротить нос от лужицы крови!

— Мило, — вяло похлопала она в ладоши. — Прямо гимн злодейству.

— Я знаю, что это противоречит твоей натуре, но ты не можешь остановиться. Ты убивала за деньги и просто так. А все потому что, когда-то все началось. И это сидит в тебе. И это придает тебе уверенности. Ты способна убить и готова убивать.

— Что за вздор ты несешь, ей-Богу! У меня разболелась голова от твоей трескотни…

Он проводил ее до самой двери и на прощание, поцеловав в щеку, сказал:

— Завтра надо будет обсудить очень важный вопрос.

— Отвянь!

И тогда он спел первую строчку любимой песни: «Са-ай сарро позор бибарледи ингоше»[3]…

Родион едва держался на ногах. Время уже было за полночь, когда он вернулся домой. От него разило водкой.

— Где ты ходишь? — Патимат уже несколько часов не находила себе места, бегала от окна к окну, роняла слезы.

Аида тоже вышла встречать брата и стояла, скрестив руки на груди. Он посмотрел на сестру виновато, как бы моля о пощаде, но ее взгляд-приговор был суров.

Родион отстранил рукой мать и, ни слова не говоря, шатаясь, прошел к себе в комнату.

— О, горе мне! — запричитала Патимат. — Новая напасть!

Она сказала еще много слов, но они потонули в звуках «гранжа». Курт Кобейн, как всегда, пел о том, что жизнь — дерьмо и требуется некое усилие, чтобы раз и навсегда покончить с этим дерьмом.

Аида обняла за плечи Патимат, и мачеха разрыдалась у нее на груди.

— Ах, утка с яблоками! Утка с яблоками! — голосила она. — Зачем я послушалась тебя? Зачем не осталась дома?

— Пойдем на кухню, — ласково приказала падчерица. — Ты сваришь мне калмыцкий чай.

Женщины сидели и мирно пили чай, когда Родя ворвался на кухню и, перекрикивая Кобейна, завопил:

— Она лежала там! На деревянной полке! Совершенно голая! С пулей в затылке! Абсолютно, абсолютно голая! С простреленным затылком! И никто ей не смог помочь! Слышите, никто! И мне уже никто не поможет! И самое страшное! Самое чудовищное в том, что я знаю, кто это сделал!..

Он не договорил, потому что в раковине набиралась кастрюля с водой, и Аида окатила его с ног до головы ледяной волной. Брат стоял с открытым ртом, весь дрожа то ли от шока, то ли от холода.

— Ты сам во всем виноват, — сказала она спокойно, без волнения, будто ничего не произошло, — когда-нибудь надо отвечать за свои поступки, за свое головотяпство. Или ты собираешься всю жизнь оставаться ребенком? Я говорила не брать ее с собой в Екатеринбург, просила быть предельно осторожным, советовала обратиться в агентство по продаже недвижимости. Мои слова для тебя пустой звук? Ты выдал незнакомым людям наш адрес, они ждали этого целый год. Целый год шла охота на меня и мою семью. Теперь за каждым из нас следят. Алена пала первой жертвой. Вчера я угодила в переделку и чудом выкарабкалась. Патимат тебе расскажет, в каком состоянии я приехала домой. Так что, милый братец, наберись мужества и не хнычь. Ты — мужчина. Не забывай об этом.

— За что же тебя так возненавидели? — осмелился спросить мужчина.

— За доблесть и отвагу, — усмехнулась она, — проявленную в борьбе за теплое место под солнцем.

— И много трупов на твоей совести?

— Трупов всегда больше, чем живых, — изрекла Аида, — и на моей совести достаточно, но это моя совесть. А ты позаботься о своей.

— Хорошо.

Он так и стоял босиком в луже, никак не пытаясь исправить положение, и, когда сестра ушла, пожелав всем «спокойной ночи», так и рухнул на колени перед матерью. Патимат во время их разговора не прекращала плакать.

Он уткнулся лицом в материнские колени и прошептал: «Мама, спаси меня от нее!»

На следующее утро Мадьяр лишил ее традиционного капуччино в «Коко Банго». Он ворвался к ней ни свет ни заря.

— Под дверью, что ли, ночевал?

— Мы переехали с Шандором в гостиницу поближе. Тебе нельзя больше показываться там, в этом кафе, — настаивал Иван. — Нам надо выработать план действий.

— А не пошел бы ты! У меня со вчерашнего в ухе звенит!

— Не дури! Борзой так просто не отстанет. Ты не знаешь этого человека.

— Ты-то откуда все знаешь?

— Сама удружила год назад. Это Борзой выбил мне зубы в аэропорту, когда я ждал тебя и предавался сладким мечтам о предстоящей женитьбе. Он мне за все ответит.

— Ваня, ты — больной. Я это поняла еще вчера, когда ты пел гимн крови и злодейству.

— Я — не больной. — Он многозначительно улыбнулся и сделал признание: — Просто я вступил в партию анархистов.

— Поздравляю. Только для анархиста ты слишком мелко гребешь. Какой-то Борзой! Ты бы взялся за этих говнюков в Государственной Думе!

— До всего руки не доходят, — подыграл Иван. — Но шутки в сторону. Нельзя упускать момент. Это ты знаешь лучше, чем я. Борзой улетит в Екатеринбург, и оттуда мы его уже никогда не выцарапаем, а он будет строить новые козни против тебя.

— А нельзя с ним как-нибудь договориться?

— Что ты имеешь в виду?

— Например, я заманиваю для него в ловушку своего нового хозяина, а он мне платит за это в твердой валюте и отпускает на все четыре стороны.

— А на хрена ему твой новый босс?

— Бамперу был нужен, думаю, и он не откажется. Мой босс оттяпал у них жирный кусок.

— Видишь, оказывается, и я не все знаю. — Иван задумался, прикидывая в уме предложенный вариант, а потом покачал головой. — Борзой — человек принципа. Он уничтожит и твоего босса и тебя.

— Ненавижу принципиальных!

— Но в качестве приманки можно выработать и такую версию.

— Да мне бабки нужны, понимаешь?! — прямо заявила она. — Я почти на мели!

— Что, совсем худо!

— Ну, не совсем… — уклончиво начала она, но решив, что от Мадьяра ей нечего скрывать, призналась: — Сорок тысяч баксов, и взять больше неоткуда.

— Ну, старуха, ты даешь! — засмеялся Иван. — Если сорок тысяч для тебя не деньги, тогда я действительно ошибся в тебе! Раньше мы были рады и горбушке хлеба на ужин!

— Те времена прошли, и я не желаю их повторения!

— Так нет ничего проще! — Иван от волнения заходил по комнате. — Вложи половину в мое предприятие! Прибыль гарантирую!

Аида сидела на кушетке, обняв колени и подперев ими подбородок.

— Я в этом ничего не понимаю, — сказала она, наивно хлопая глазами. Ему даже показалось, что она над ним издевается.

Мадьяр приземлился рядом с ней на кушетку, взял ее руки и тихо произнес:

— Какая же ты на самом деле глупенькая! Позвонила бы мне во Львов, и я решил бы все твои финансовые проблемы. Я недавно приобрел небольшой заводик по переработке вин. Ввожу из Европы дешевые венгерские и трансильванские вина, переливаю в свою тару и продаю всему бывшему Союзу. Дешевое, качественное вино пользуется успехом. Это беспроигрышный бизнес. А со временем выкупишь у меня завод, и больше никогда никаких финансовых проблем.

— Так не бывает, — возразила Аида, — конкуренты, рэкетиры, налоги. Проблем будет уйма. Оставишь меня с голым задом и придется идти под венец.

Она сама приблизила к нему губы. Целый год воздержания от мужчин дал о себе знать. Аида едва не лишилась чувств, когда ощутила между ног настоящую, мужскую плоть…

Потом он, как обычно размечтался. Описывал ей свой двухэтажный особняк, который она никогда не видела. Заявил, что они могут даже не расписываться, просто жить в одном доме. А если она захочет, он выстроит ей отдельный дом. У них будет свободный от всяких предрассудков, анархический брак.

Аида сама удивилась, как что-то внутри, считавшееся навсегда примерзшим, вдруг сдвинулось с мертвой точки, и даже появилось незнакомое ощущение возможности счастья. Так бывает в детстве, когда солнечным, воскресным утром ветер колышет занавеску, и не надо идти в школу. И главное, мысли были на этот раз свободны от коварных замыслов, и нет смысла использовать Мадьяра в какой-то новой, нечистой игре. Он ей нужен просто как человек. Как мужчина.

Но Иван сам все испортил.

— Зря мы разлеглись! — опомнился он. — Уже полдень, а еще ничего не решено с Борзым! Это легкомысленно! Непростительное для нас легкомыслие!

— Да пусть катится ко всем чертям! Ты же собрался меня везти во Львов. Туда он не сунется.

— Ну, уж нет! Так я это дело не оставлю. Ты должна ему позвонить.

— Куда?

— На дачу.

— А ты выяснил, чья это дача?

— Какая разница? Ты позвонишь и назначишь ему встречу. Ты должна его чем-то заинтриговать. Своим боссом, например. Это неплохо придумано. Главное, не дать ему сейчас уехать из Питера. Короче, звони!

— Ты не слишком торопишься? — сомневалась Аида.

— Все будет о’кей! — подбадривал Иван. — Да, я совсем забыл! Ты должна представиться «Шаровой молнией».

— Он меня не примет за идиотку?

— Они тебя называют только так и не иначе. И еще, ни в коем случае не упоминай обо мне. А с его молодцами ты сама разделалась.

— Думаешь, поверит?

— После убийства Бампера он поверит даже в то, что ты ловишь зубами пули! Борзой человек суеверный, и приписывает тебе мистическую, сверхъестественную силу.

Люди, отягощенные уголовным прошлым, часто встречались на ее пути, и с ними она быстро находила общий язык. Борзой оказался чересчур сговорчивым. Может, и в самом деле верил в ее сверхъестественность и вчерашнее происшествие еще больше упрочило его веру?

— Я хотел бы иметь с вами дело, — сказал новоявленный екатеринбургский босс. — За деньгами дело не станет.

Он выражался заготовленными фразами. «Он, наверно, записывает их в блокнот, а потом зубрит по ночам», — издевалась про себя Аида.

— Я изучил ваши методы, — продолжал Борзой, — у вас огромный потенциал. В моей обойме как раз не хватает одного патрона, и этот патрон — вы, Шаровая молния.

Ей не терпелось послать его подальше и бросить трубку, но рядом стоял Иван и с видом заговорщика ловил каждый звук.

Борзой назначил встречу на завтра, на восемь вечера, и подробно рассказал, как добраться к нему на дачу. «У вас машина?» — спросил он напоследок. «Нет, но я попрошу друга подвезти меня». Он поинтересовался маркой и цветом машины друга, и она описала изумрудный «Опель» Ивана и даже назвала номер автомобиля, который Мадьяр тут же нацарапал перед ее носом на клочке бумаги.

— Клюнула рыбка! — потирал ладони Иван. — Я говорил, что клюнет! Ты поедешь к нему с Шандором. Меня он может узнать. Шандор возьмет на себя охранника. Ну, а ты, милая моя, не промажь! Или ты его, или он тебя. На всякий случай я буду рядом. Мы вчера купили еще одну машину, старенький «Москвич». Надеюсь, не подведет. — Мадьяр на миг задумался. — Да, накладочка вышла. Не думал я, что он попросит описать машину. Вам поехать туда на «Москвиче», а «Опель» приберечь для отступления.

— Боюсь, что это не последняя накладочка. Ты, как всегда, торопишься…

Вечером они втроем сидели в «Коко Банго». Иван предлагал другие варианты. Зная, как она падка на экзотику, заманивал в дорогой японский ресторан, но Аида настояла на своем любимом кафе, со своими любимыми стриптизершами. Она называла каждую девушку по имени и характеризовала ее в сексуальном плане. Шандор слушал, раскрыв рот. «Он впервые видит живую лесбиянку!» — смеялся Иван. Она веселилась от души еще и потому, что весь вечер говорила исключительно по-венгерски, и ее понимали. Знакомые с интересом поглядывали в ее сторону, она сегодня всех удивляла. Особенно барменшу Веру. «Как освободишься, присаживайся к нам. Я познакомлю тебя с ребятами». Аида видела, что барменша положила глаз на Шандора.

И все же, несмотря на веселье, тревожные мысли не покидали девушку. Она без конца прокручивала в голове разговор с Борзым. Поток елея. А ведь таким людям не свойственна лесть, и в одном месте он сплоховал. «Я изучил ваши методы, у вас огромный потенциал. В моей обойме как раз не хватает одного патрона (и тут непростительная долгая пауза!), и этот патрон — вы». У него не хватает патрона для нее! Иван назвал его принципиальным. Принципиальные люди не идут на компромиссы, даже если это сулит им огромную выгоду. Для принципиального человека он слишком быстро согласился на сотрудничество. Все. Это ловушка.

— Завтра мы угодим в ловушку, — неожиданно вырвалось у нее.

— Тебе вредно пить много рома, — засмеялся Иван.

— Почему ты так уверен?

— Потому что Борзой вылетел из Екатеринбурга с тремя людьми. У него остался всего один охранник. Есть вопросы?

— Ты же не знаешь, у кого он здесь живет! Может, этот «кто-то» обеспечит его взводом автоматчиков!

— Э-э! — погрозил он ей пальцем. — Начинаешь мандражировать и становишься сверхподозрительной. Все правильно. Так вот, я проверял. На даче больше никого нет. Есть вопросы?

— Опиши мне дом.

— Старенький такой, трехэтажный, кирпичный, на фасаде мозаика…

— Мозаика? Какая мозаика?

— Знаешь, милая, меня такие вещи мало интересуют!

— Засыпаются обычно на мелочах! И вообще, я завтра никуда не еду! Мне не нравится твой план.

— Послезавтра может быть поздно, — погрозил пальцем Иван. — Он вернется в Екатеринбург…

— Пусть катится ко всем чертям!

— Снова — здорово живешь, — вздохнул Мадьяр. — Далась тебе эта мозаика! — Он почесал затылок и будто выудил оттуда клочки памяти. — Морская тема… русалки… рыбки…водоросли… и прочая мура.

— Дом с мозаикой, — размышляла вслух Аида. — Дом в стиле «модерн». Начало века. Правда, «новые русские» любят сейчас строить в этом стиле.

— Да, я же тебе говорю — дом старый. От него за версту несет плесенью!

— Ты представляешь, сколько стоит такой дом? И кому он может принадлежать?

— Аидка, прекрати! Все это лирика, бабьи домыслы и обыкновенный мандраж.

Тему пришлось в спешном порядке закрыть, потому что к ним подсела Вера. Она поставила на стол бутылку питерского «Бержерака» и объявила:

— Коньяк за счет заведения!

— Браво, Верка! — захлопала в ладоши Аида. — Между прочим, отличный коньяк! — сказала она по-венгерски и почему-то подмигнула Шандору.

Барменша сразу сориентировалась, что между Иваном и Аидой возникли некоторые отношения, «Се ля ви», как говорят русские, подражая французам. И Вера направила струю своего обаяния на белобрысого, бородатого венгра. В свою очередь, Шандор, распаленный красавцами-стриптизершами, не только позволил себя обольстить, но и сам выказал недюжий темперамент, растратив весь свой словарный запас комплиментов на русских девушек вообще и на одну «очень привлекательный» в частности. Заминка произошла, когда Вера захотела узнать род деятельности Шандора. И тут ему на помощь пришел Иван.

— Он мой компаньон по бизнесу.

— Они торгуют вином, — подыграла Аида и, подмигнув на этот раз Вере, добавила: — И возьмут нас с тобой в дело, если мы окажемся паиньками!

— Ну, зачем же паиньками? — театрально возмутился Мадьяр. — Мы любим своенравных, строптивых, капризных! Если мужчина не чувствует сопротивления со стороны женщины, он быстро теряет к ней интерес.

— Не слушай его! — махнула рукой Аида. — Он просто мазохист, все понятия извращены и вообще мозги набекрень. А вот Шандор чистая душа! Правда, Шандор? — Она перевела свои слова на венгреский, и парень залился краской. — Вот видишь, какой застенчивый!

— Как с вами хорошо! — В глазах у Веры стояли слезы. Она видела с каким обожанием смотрел на нее Шандор. На нее еще так никогда не смотрели. — Жаль, что скоро мы закрываемся.

— Я вас подождать, — прошептал влюбленный венгр.

— Шандор готов! — подытожил Иван. — Вы, Вера, побили все рекорды Шандоровской влюбленности. Обычно он долго думает. Придется мне заночевать у тебя, подруга, — обратился он к Аиде.

— Нет проблем, — откликнулась та, и теперь была очередь Веры заливаться краской.

— А вы где остановились? — осторожно поинтересовалась девушка.

— Тут совсем близко. Гостиница «Русь».

— Представляешь? — опять подыграла Аида. — Тебе не надо будет завтра вставать в шесть утра на электричку и переться из своего Тихвина. Ты завтра с первой?

— С первой. — Вере было как-то неловко. С одной стороны ее завораживало ночное приключение с иностранцем, с другой — хотелось завесы тайны, а не открытого обсуждения за столом и уточнения формальностей, а с третьей — душу обволакивал непонятный страх, предчувствие чего-то рокового, неизбежного.

— Значит, завтра вечером ты свободна? Отлично! Мы могли бы неплохо провести время на даче у одного моего знакомого! Шашлыки и танцы гарантирую!

Иван хоть и был уже в порядочном подпитии, бросил на Аиду искрометный взгляд. Шандор ничего не понял, а Вера промямлила:

— Я еще не знаю… Надо бы предупредить маму…

— Маму? — удивилась Аида. — Тебе сколько лет, подруга? Ты до сих пор отчитываешься перед родителями?

— Почему обязательно отчитываться? — возмутилась Вера. — Просто предупредить, чтобы не волновалась.

— Умничка! — поддержал ее Мадьяр. — Наши мамы не должны за нас переживать. Давайте выпьем за мам и пойдем по домам! Иногда и стихами могу!

Бутылка «Бержерака» опустела, завсегдатаи «Коко Банго» поплелись к выходу, помост для стриптиза казался мертвым без разгоряченных тел, зато у посудомойки началась жаркая пора.

— Как это понимать? — набросился на Аиду Иван, когда они вышли из кафе. — «Шашлыки и танцы гарантирую!» Ты сдурела? Ты что, едешь к Борзому развлекаться?

— Отстань! Мне твой план не нравится!

— Тогда расскажи, что задумала.

На Фурштадтской горели фонари. Ночь была тихая с прохладным ветерком. Они сели на скамью под фонарем и закурили.

— Мой план мало чем отличается от твоего, — начала она. — Только вместо меня с Шандором поедет Вера. Ведь Борзой не знает, как я выгляжу, верно? Он меня никогда не видел и фотокарточки моей у него быть не может, потому что в последний раз я фотографировалась в шестнадцать лет на паспорт. Мы с тобой поедем следом на плохоньком «Москвиче». Естественно, отстанем и даже, возможно, застрянем. Я должна опоздать минут на пятнадцать-двадцать. Что в это время происходит на даче?

— Ума не приложу! — пожал плечами Мадьяр.

— Неужели? — усмехнулась Аида. — Такой блефорит, как ты!.. Там возможны два варианта. Если у Борзого серьезные намерения и он захочет заключить со мной сделку, тогда все будет, как в сюрреалистическом фильме Бунюэля. «Здравствуйте, Аида!» — «Я — не Аида, я — Вера! — «Не прикидывайтесь! Я вас разоблачил!» — «А шашлык уже готов?» Мы имеем удивленного донельзя, настороженного хозяина, ничего не понимающую девушку и плохо говорящего по-русски шофера. В конце концов, они разберутся, и Борзой, я надеюсь, оценит мою осторожность. Второй вариант более мрачный, чем первый. Это уже не фильм Бунюэля. Это скорее фильм Копполы. Обычная гангстерская ловушка.

— В первом варианте есть один нюанс. Что ты собираешься делать с Верой, когда замочишь Борзого? Зачем нам лишний свидетель?

— А я и не собираюсь завтра мочить Борзого. Мне нужны деньги, а у него они имеются. Я возьму только аванс. Без аванса я не работаю. А потом свяжусь с шефом и узнаю, сколько он положит за голову Борзого. Выберу лучший вариант. Я всегда так поступаю. Это мой хлебушек, и это куда надежнее любого бизнеса. Зачем мне твой завод по перегонке вин, когда существует мафия, которая нуждается в заказных убийствах?

— Это слишком опасно. И до поры до времени.

— А что не опасно и что не до поры, до времени? Разве существуют гарантии от ножа и пули? Разве Господь Бог кому-нибудь выписывает страховку? Даже папа Римский едва оправился от ран. Даже президента США пристрелили, как последнюю собачонку!

День выдался дождливый и холодный. Балтика капризничала. Вера тоже. «Какие сегодня шашлыки?» — недоумевала она. Шандор плохо ее понимал, но добродушно улыбался. «Может перенести шашлыки на другой день?» — задавала она вопрос Аиде и Ивану. Ей просто хотелось остаться наедине с Шандором, и чтобы больше никого, ни единой души. «Мы обещали. Надо ехать», — поставила точку Аида. Когда садились по машинам, Мадьяр вдруг вспомнил: «Черт! Совсем забыл! Я ведь проспорил бутылку «Шато Марго»! — «Обязательно «Шато Марго»? — удивилась Вера. — У нас в кафе есть другие французские вина». — «Мы спорили на «Шато Марго», — покачал головой Иван. — Вот что, езжайте вперед, а мы вас догоним. Опаздывать как-то неловко». И, уже усевшись в «Опель», Вера поинтересовалась: «Как хоть зовут хозяина дачи?» Ни Иван, ни Аида не знали имени Борзого. «Сергей», — быстро нашелся Мадьяр, и машины разъехались в разные стороны.

Мотор заглох примерно в пяти километрах от дачного поселка. Иван, страшно матерясь, колдовал над «Москвичем». Они опаздывали уже на полчаса. «Ничего, подождет!» — успокаивал он сам себя, на что Аида отвечала: «А как же ребята? Мы их здорово подставили. Сделай что-нибудь!»

Но делать было бесполезно, хотя мотор снова заработал и Иван, тщательно вытерев руки, взялся за руль.

— Смотри! — прохрипела она.

На них надвигалось нечто, похожее на кошмар из далекого, давно забытого сна. Навстречу ехал обычный «эвакуатор», незаменимый помощник дорожных патрулей. Он тащил на себе привычную ношу, изуродованный автомобиль. И сотням, тысячам автолюбителей, попавшимся ему навстречу, эта ноша ни о чем не говорила. Трагедии на дорогах случаются изо дня в день.

«Эвакуатор» тащил спортивный «Опель» изумрудного цвета. Сомнений быть не могло. Аида машинально достала из кармана сумочки клочок бумажки с номером, в спешке нацарапанном Иваном во время ее вчерашнего телефонного разговора с Борзым.

«Эвакуатор» поровнялся с ними. «Опель» был изрешечен пулями. От лобового стекла остался нелепый осколок, других стекол как не бывало. Из-под передней дверцы вяло сочилась кровь. Это усилившийся дождь вымывал следы убийства.

— Ловушка, — прошептала Аида, больно закусив нижнюю губу и неожиданно для себя всхлипнув. — Это была ловушка…

— Они погибли? — не верил своим глазам Мадьяр. — Шандора больше нет? А что я скажу его маме? — Его рассудительные вопросы вдруг перешли в истерику: — Я разорву на куски этого суку! Я посажу его на кол!

«Москвич» рванулся с места, но на*брав скорость, едва не угодил в кювет, потому что Аида дико заорала: «Стой!» и со всего размаху ударила Ивана по лицу. Потом еще.

— Сволочь! Идиот! У тебя одна извилина! Да и та прямая!

Она кричала и продолжала его бить. Иван не сопротивлялся, только плакал.

Когда она успокоилась и, тяжело дыша, склонила голову на грудь, он жалобно пропищал:

— Что же теперь будет?

— На заднее сиденье! Быстро! — скомандовала Аида.

Она пересела за руль, развернула машину и направила ее в сторону города.

— Что происходит? Что происходит? — не понимала девушка и без конца твердила этот вопрос.

— В твоих услугах больше не нуждаются — вот что происходит, — подал голос очухавшийся Иван.

— Почему?

Он не знал, что ей ответить, но Аида задавала вопрос не ему. Мадьяр для нее больше не существовал. Он хотел выглядеть суперменом, безжалостным анархистом, а на деле оказался таким же слизняком, как и другие. Как и раньше, она теперь предпочитала задавать вопросы себе самой искать на них ответы.

— Почему? — повторила Аида. — Бампер нуждался в моих услугах. Он рассчитывал, что я выведу его на литовский синдикат. Что изменилось с тех пор? Появился новый человек, который готов оказывать подобные услуги! И этот человек находится здесь, в Питере! Это большой, солидный человек, а не то что там какая-то девчонка! Этот человек… Это у него на даче живет Борзой! Это он прислал Борзому в подмогу людей, чтобы они расправились со мной! Машина была расстреляна со всех сторон! Шансов уцелеть мне не оставили…

— Следи за дорогой! И сбавь скорость, сегодня мокрый асфальт! — давал распоряжения Иван, но она его не слышала.

— Только два человека в этом городе имеют выход на моего шефа, — продолжала она рассуждать вслух. — Один сейчас находится в Испании. А другой… Нет, не могу поверить. Надо срочно узнать, кому принадлежит дача! Иначе можно сделать неверный ход, а промазать — равносильно смерти!

— Не надо ничего узнавать! Завтра же вылетаем во Львов!

— Да пошел ты!..

Она заехала в незнакомый двор на окраине города, остановила машину возле детской площадки, открыла дверцу, и ее тут же вырвало.

— Нервы, — прокомментировала Аида.

В песочнице сидела девочка лет шести и с ужасом смотрела на нее.

Она сидела в песочнице и строила дворец для жука-рогача, пойманного накануне. Жука вовсе не интересовали балюстрады и анфилады, он норовил зарыться в песок, чтобы навсегда исчезнуть от недремлющего ока девочки. От нее никто просто так не уходил, и когда мама позвала домой, жук из дворца опять переселился в спичечный коробок.

Дверь открыл Родька, он был чем-то напуган. Впрочем, в их сумасшедшей семейке каждый день случалось что-нибудь из ряда вон. На этот раз все почему-то собрались в комнате прабабушки.

— Бабушка прихворнула и чего-то просит, а мы не понимаем, — беспомощно развел руками совсем потерянный отец.

— Аида, деточка, переведи нам! — умоляла мать.

Патимат, как всегда, молча стояла в сторонке, прикрывая своим телом напуганного Родьку.

— Ах, ты моя сладкая! — по-венгерски воскликнула бабушка. — Что бы я делала без тебя? Они ни черта не понимают! Самой маДюсенькой просьбы исполнить не могут!

Девочку смешило слово «пицике» — «малюсенький», и старуха, зная об этом, часто использовала его. Услышав любимое «пицике», Аида хихикнула.

— Ты смеешься над нами? — прошипел отец.

Он так всегда выкатывает глаза, когда злится, что Родька сразу начинает дрожать. Но ее он не запугает, пока жива бабушка, пока в ней нуждается вся семья.

— Скажи этим олухам, чтоб заварили крепкий черный чай с кислыми яблоками. Сама я сегодня не встану, голова кружится. Наверно, давление. Врача мне не надо. Пусть не беспокоятся. А чай пусть Патимат заварит. Она лучше это делает, чем твоя мать. Твоя мать вообще ни на что не годится!

Девочке надо было сказать по-русски: «Черный чай с яблоками». Она сказала это по-аварски.

Патимат бросилась на кухню, а разгневанные родители удалились в свою комнату.

Бабушка посадила ее рядом и принялась заплетать косу.

— Волосы у тебя густые, цыганские, — приговаривала она, — и душа, наверно, цыганская. Когда вырастешь — беги отсюда, из этой дыры! Я уже старая, мне все равно, где сгнить, а тебя ждет счастье. Я точно знаю. Твои волосы об этом говорят и еще линии на ладошке…

— Волосы разве говорят? — удивилась девочка.

— А ты прислушайся. Всегда прислушайся к себе!

— А вот деревья точно говорят! — по секрету сообщила она бабушке. — У меня под окном тополь. Он хочет мне что-то сказать, а я не понимаю. Но я скоро выучу его язык!

— Глупенькая! Разве можно знать все! Оставь в покое несчастное дерево. — Старуха скрипуче рассмеялась, а потом вдруг сделалась очень серьезной. — Запомни главное, деточка, сторонись слабых и сирых. Они, что камень, привязанный к шее, тянут на дно. Держись тех, в ком чувствуешь силу и сама будь сильной. Только так ты обретешь счастье. Твоя мать — слабая. Слабее дерева под коном, и оттого несчастна. Твой отец только хочет казаться сильным, но и он слабее дерева. Они слабые люди, твои родители. Они тебе ничем не смогут помочь.

— Бабушка, если я убегу из дому, тебя никто не поймет и ты останешься совсем одна.

Старая Аида притянула девочку к себе и прижалась сухими губами к ее макушке.

— Ты за бабушку не волнуйся, малюсенькая. Бабушка проживет до ста лет и помощи ни у кого не попросит. У бабушки воля — металл, а сердце — камень…

Этой ночью она не спала. Думала о бабушкиных словах. За окном шептался тополь и квакали лягушки. В спичечном коробке шевелился рогач. Родька утверждал, что у деревьев и животных нет никакого языка, что все это выдумки поэтов. Что он в этом понимает? Он даже не знает языка своей матери!

Она могла с удивительной точностью сымитировать шелест листьев, кваканье лягушек, попискивание комара и даже ворчанье жука в коробке, но смысл этих звуков до нее не доходил.

Шум ночного поезда прервал все разговоры. Железнодорожная станция находилась далеко от дома, но в их маленьком городке это было не важно. Ночью поезд влетал в каждое окно. Она любила слушать поезда, и стук колес ей казался самым красивым языком на свете. Когда-нибудь поезд умчит ее отсюда.

Два дня Аида провалялась в постели с высокой температурой. Иван и Патимат по очереди дежурили возле нее. Причина болезни была не понятна врачам. Девушка часами лежала без сознания, в бреду. И при этом никаких признаков простуды.

— Очень сильное нервное расстройство, — пришли наконец к заключению врачи, которых приглашал к сестре Родион.

— Что у вас там случилось? — спросил он как-то Ивана, когда тот остался с ними ужинать. — Сестренка опять кого-то убила?

— Родя! — всплеснула руками Патимат. — Что ты такое говоришь?

— А что я сказал? — В последнее время Родион частенько прибегал к циничным гримасам, но они плохо сочетались с его инфантильностью. — Он ведь собрался на ней жениться. Значит, должен все знать.

— Все знать нельзя, но я знаю очень много, — успокоил его Иван и, помешав ложкой чай, в той же успокоительной манере добавил: — Смею вас заверить, накануне болезни Аида никого не убивала. Если вы желаете более полного отчета, то за минувшую неделю вашу сестру дважды моги убить. Ее жизнь постоянно подвергнута риску. Ничего удивительного, что у нее нервный срыв.

— Вы говорите о ней, как о гениальной балерине или певице, — усмехнулся Родион.

— Она тоже гениальна в своем роде, — не поддержал его иронии Мадьяр.

— И в какой же области?

— Родя! — Патимат боялась, что между мужчинами вспыхнет ссора, но Иван держался подчеркнуто вежливо, если не сказать аристократично.

— В области авантюры, блефа или просто театральной игры. Есть театральная игра без театра. Представьте себе артиста не на сцене, а среди зверья. Один неверный шаг, фальшивый взгляд, лишнее слово — и он разорван на куски. Жизнь страшнее сцены. И вот с этой точки зрения она — гениальная актриса! — В полной тишине Иван отпил горячего чая и признался: — Вчера Аида бредила по-венгерски. Обращалась к какому-то ребенку. Кажется, к мертвому ребенку. Или к нерожденному. Вы не знаете, кто это?

Родион покачал головой, а Патимат встрепенулась, как будто о чем-то вспомнила.

— А сегодня она бредила по-аварски. Просила у меня крепкого чая с кислыми яблоками. Любимый напиток прабабушки…

На третий день Аида пришла в себя и действительно попросила «бабушкиного чая».

— Ты узнал, кому принадлежит дача? — задала она Ивану вопрос, когда их оставили наедине.

— Нет. Я почти не отходил от тебя, пока ты болела.

— Мне на это наплевать!

— Знаю только, что Борзой улетел в Екатеринбург, и дача в данный момент пустует.

— Может, проберемся в дом?

— Там — сигнализация, а во флигеле — сторож, да еще собаки, немецкие овчарки. Безнадега.

— Тогда придется действовать наугад.

— Дай мне еще денька три-четыре, — попросил Мадьяр. — Я выведу на чистую воду хозяина этого гадюшника!

— Слишком много просишь. Это может стоить моей драгоценной жизни. — Бескровное лицо девушки не утеряло способности ухмыляться.

— Послушай, они ни черта не поняли! Борзой укатил в Катю в полной уверенности, что разделался с тобой! Иначе бы он не двинулся с места.

— Ты ошибаешься, мой милый. Борзой может думать, что ему угодно, но человек, которому принадлежит дача, прекрасно знает меня в лицо. И, раз пошла такая пьянка, в покое не оставит. Вопрос только в том, кто первым нанесет удар…

На четвертый день кое-что прояснилось само собой.

Ее разбудил телефонный звонок.

— Это Вах, не узнала? Что же не приходишь за деньгами, спасительница?

Он никогда раньше не звонил ей, между ними существовала односторонняя связь, потому что Аида, то бишь Инга, не давала ему своего телефона.

— Я приболела.

— Надо же, какое совпадение! Я тоже болею! Представь себе, до сих пор мучаюсь с желудком после того гребаного китайского ресторана! Ну, ты и удружила!

— Извини, не думала, что у тебя такой изнеженный организм. Ты производишь впечатление человека, прошедшего сквозь огонь и воду.

— А ты, оказывается, умеешь льстить. Ладно, оставим лирику для нашей встречи. Когда мне ждать тебя?

— Завтра.

— Где?

— Раз ты мучаешься желудком, так сиди дома и держи под кроватью горшок. Я приеду в полдень и привезу тебе отличное снадобье.

— Отравить хочешь? — засмеялся он.

— Я выпью то же самое на твоих глазах.

— Ну, ты известная фокусница! — не переставал смеяться Вах. — Кстати, вчера звонил Дон. Для тебя тоже есть кое-какие новости, но не телефонный разговор. До завтра.

«Если это не блеф и Дон действительно звонил ему, то шеф вполне мог сообщить мой телефон. Они теперь с Вахом компаньоны. Должны доверять друг другу. Если дача принадлежит Ваху, тогда он в курсе моего разговора с Борзым. А значит, мог передать его содержание Донатасу. И тогда надо сматывать удочки, ехать во Львов, идти под венец, разливать в бутылки дешевое венгерское вино».

Иван ночевал в гостинице, и она не стала его дожидаться. Зарядила пистолет, бросила его в сумочку. Замаскировалась под Ингу и спустилась вниз.

«У Ваха дома может быть ловушка почище той, что на даче. Хотя… Кто такой Вах? Обыкновенный бизнесмен, ростовщик. Может он пойти на мокрое дело? Почему нет? Но чтобы в собственной квартире, да еще в центре города — вряд ли».

Тот, кто устроил ловушку на даче, должен бы поторопиться. Пошли четвертые сутки, а она все еще ходит по этой земле. И не просто ходит, а замышляет ответный удар. Он не может об этом не догадываться.

Не дойдя до Летнего сада, она взяла такси и бросила шоферу: «Лиговский!».

Знакомый лифт с деревянными дверками доставил ее к массивной двери, обитой черной кожей.

Еще никогда ей не приходилось действовать так на авось.

«Мадьяр пришел бы в восторг. Это так на него похоже, а я, кажется, начинаю заражаться его глупыми, мальчишескими выходками!»

Ей открыла пожилая женщина в строгом черном платье, с длинными рукавами. У нее были широко расставленные глаза, наполненные теплым светом.

— Валентин Алексеевич дома? — спросила Аида.

— Валя болеет, — пожаловалась женщина. — Вы к нему по важному вопросу?

Получив утвердительный ответ, она вздохнула, как бы говоря: «Что ж теперь поделаешь», и впустила Аиду в прихожую.

Девушка осмотрелась. Похоже, в квартире кроме хозяина и пожилой дамы больше никого не было. И в первый свой визит к Ваху ее тоже поразило отсутствие охраны. Это озадачивало. На верном ли она пути?

— Валя, к тебе девушка! — донеслось из комнаты.

«Неужели мать?! — пронеслось в голове у Аиды. — У Ваха очень милая, интеллигентная мамаша? Только этого мне не хватало!»

— Вот не ожидал! — удивился хозяин.

Он развалился в широком кресле. На нем был черный махровый халат.

«Они заранее вырядились в траур!»

— Мы же договорились, кажется, на завтра.

— Ты меня расстроил своей болезнью. Я чувствую себя немного виноватой.

— Такая девушка, как ты, беспокоится обо мне? — засмеялся Харитонов. — Не верю!

— Зря смеешься! — Она по-прежнему стояла, хотя он предложил ей кресло напротив.

Она раскрыла сумочку и коснулась холодной рукоятки пистолета.

— Просто я тебя заинтриговал информацией от Донатаса. Вот причина твоей поспешности.

— Я не любопытна. — Она закрыла сумочку, выудив из нее пузырек с какой-то мутноватой жидкостью. — Вот лекарство, которое я обещала.

— Убери! — взмолился Вах. — Я уже не могу смотреть на лекарства. И тебе не надо ни в чем себя винить. У меня всего-навсего открылась язва.

— У тебя язва желудка?

Он громко выпустил изо рта воздух, запрокинул голову и воскликнул:

— Господи! Почему с такой красивой девушкой я вынужден говорить о моих болячках?! Садись и давай поговорим о чем-нибудь другом!

Она наконец приняла приглашение и тоже развалилась в мягком, уютном кресле.

— Вам кофе сварить? — заглянула в комнату пожилая дама.

— Спасибо, не стоит. Я вполне бы обошлась стаканом воды.

— Тогда минералки!

От Аиды не укрылось сильное волнение женщины.

«Может, чувствует опасность? А, может, закоренелого холостяка-сына редко посещают девушки?»

— Так вот, Донатас просил тебе передать, что в скором времени посетит наш славный город. И, начиная с завтрашнего дня, ты должна каждый вечер, с семи до восьми, поджидать его в «Лягушатнике» на Невском.

«Вот она, ловушка! Значит, смерть меня настигнет в «Лягушатнике». Ловко придумано! Веселенькое зрелище приготовили для малышей добрые дяденьки!»

— Это, кажется, детское кафе? — уточнила она.

— Хороший вопрос? Для детей — малый зал, а ты должна его ждать в большом.

«Дон настолько доверяет тебе? Или ты умеешь блефовать? И пустая квартира с сердобольной мамой тоже элемент блефа? Нет, это слишком опасно даже для самого крутого блефорита!»

Вах заметил ее растерянность.

— Что с тобой? Понимаю, торчать каждый вечер в «Лягушатнике» процедура утомительная. Да и накладно. Кстати, о деньгах! Чуть не забыл! — Он со стонами поднялся и прошел к письменному столу. — Донатас просил помочь тебе с деньгами. Вот обещанные десять тысяч. — Он положил перед ней пачку долларов. — Зря не взяла в прошлый раз. Я — человек не жадный, и отблагодарить всегда сумею.

Он стоял над ней, пока она не убрала деньги в сумочку. Потом с трудом приземлился в кресло:

— Я пол-жизни угрохал на построение призрачного «будущего», и в итоге одинок, бездетен и никем не любим, кроме старухи- матери. Я впервые осознал, что у меня больше нет будущего, а умножать свое богатство — бессмысленно. Я — не Гобсек. Зачем мне столько денег? А тем паче, каждодневный риск ради них! Я сказал твоему шефу по телефону, что нахожусь в глубочайшей депрессии и готов уступить ему половину предприятия по самой низкой цене. Поэтому он скоро будет здесь. Я выхожу из игры, Инга. Я пас…

«Это первоклассный блеф! Браво! Снимите шапки, господа! Вах выходит из игры! Это значит, что нас с Донатасом замочат в «Лягушатнике», а Борзой с Вахом поделят прибыль! Стоп! Я совсем упускаю из виду нотариуса. Дачный домик в стиле «модерн» — это вполне в его духе! Нечаев мог уже десять раз вернуться из Испании, убить Шандора с Верой и договориться с Вахом! Дерьмо! Полное дерьмо! Я окончательно запуталась! Надо взять себя в руки!»

— Мне надо срочно позвонить!

— Телефон — на кухне.

Аида прихватила с собой сумочку, и Харитонов вполне мог догадаться о ее содержимом. Это было с ее стороны неосторожно, но и оставлять сумочку нельзя! Такие фокусы она знает! В нужный момент пистолет окажется разряженным.

Мама Ваха что-то стряпала.

«Ждут гостей? Или язва желудка тоже блеф?»

Аида набрала номер нотариальной конторы. Ей ответил знакомый голос секретарши.

— Это Инга. Здравствуйте, Соня…

Она перешла на литовский акцент, и у мамаши Ваха глаза полезли на лоб. Женщина вытерла руки о передник и удалилась.

— А что Юрий Анатольевич до сих пор не вернулся?

— Он позавчера звонил из Малаги. Впервые поменял место отдыха, — охотно делилась Соня. — Чувствует себя отлично. На днях возвращается в Питер…

Она положила трубку и несколько секунд пребывала в оцепенении.

На кухню вернулась мать Харитонова.

— Еще будете звонить? — осторожно поинтересовалась она с заискивающей улыбкой. Глаза пожилой дамы теперь разглядывали девушку с интересом.

— Нет. — Аида уже направилась к двери, но вдруг неожиданно обернулась. — А почему бы вам не перевезти Валентина Алексеевича на дачу? Ему полезен свежий воздух…

— У нас нет дачи, деточка, — немного свысока ответила дама. — И никогда не было. Валя — домосед и порядочный лентяй. А я, знаете ли, тоже не сторонница всяких там огородиков с клубникой и крыжовником. Мне чуждо все мещанское…

Спускаясь в лифте, Аида подумала: «Может быть, у него и в самом деле шарики за ролики заехали. Вот бы Мадьяр посмеялся над моей осторожностью и нерешительностью!».

Аида закрылась у себя в комнате и поставила музыку. Не терпелось отделаться от тяжелых мыслей. И это ей удалось.

Семеро немецких музыкантов из группы «Ин Экстремо» семь лет бродили по Европе, играя на ярмарках средневековую музыку на старинных инструментах. Они вели раскопки в архивах разных городов, выискивая драгоценные ноты и стихи давно забытых песен. Они пели на старонемецком, на старофранцузском, на старонорвежском, на провансальском и на латыни. Они называли себя вагантами. Их одежды время от времени превращались в лохмотья. Их не редко забирали в полицию. И вот однажды, всего-то год назад, им удалось на собственные сбережения записать ярмарочный концерт в городишке Руннебург на Вайсензее и издать пятьсот компакт-дисков. Один из них Аида сейчас слушала. И уносилась на пятьсот лет назад.

Теперь парни стали знаменитыми и записали два студийных альбома. Почему она ничего не знала о них раньше? Семь лет назад она тоже бродяжничала, а вот общаться приходилось со всяким сбродом. От этих же немецких ребят, исходили свет и тепло. Свет и тепло, которых так не хватало ей всю жизнь. Они обязательно взяли бы ее с собой. Ведь языков она знает, пожалуй, больше и говорит на них без акцента, а голосом и музыкальным слухом Господь ее тоже не обделил.

Она слушала, как в жестяную банку падают монеты и парни благодарят почтенную публику: «Данке шен! Данке шен!» И девушка вдруг разрыдалась от собственного бессилия, от неумения что-то исправить в своей судьбе. Она никогда еще не чувствовала себя такой слабой и разбитой.

Потом провалилась в глубокий, темный сон.

Ее опять разбудил телефон, и опять это был Вах.

Она со сна плохо соображала, а он почему-то кричал шепотом:

— Инга, ты слышишь меня? Только не перебивай! В «Лягушатнике: будет засада! Не смей туда ходить! Ты меня слышишь? И вообще…

Он не договорил. Кто-то грязно сматерился. Автоматная очередь. Дикий женский крик. Трубку повесили. Писклявые гудки.

Она закрыла лицо руками и стала раскачиваться из стороны в сторону. «Это… его мать… кричал», — медленно доходило до ее сознания.

Сумочка с пистолетом лежала рядом, на полу.

Когда выбежала во двор, в подворотню въезжал «Москвич» Ивана.

— Далеко собралась?

— Как ты во время! Давай быстро на Лиговский!

Во дворе Харитоновского дома стояли милицейские машины и «скорая помощь». Иван и Аида подоспели к выносу тел. Два трупа на носилках были накрыты белыми простынями, и невозможно было определить, где сын, а где мать. Правда, с одних носилок свешивалась высохшая женская рука в черном рукаве.

— Что с тобой? Тебя всю трясет! Ну-ка, давай в машину!

Она не стала ему ничего объяснять. Самой бы разобраться! Утром она сама намеревалась расстрелять и Ваха, и его мамашу, и рука бы не дрогнула. У Харитоновых не оказалось дачи, и это их спасло. Вернее, отсрочило убийство на несколько часов. Что же с ней произошло за это время? Почему ее, привыкшую к крови и трупам, так лихорадит? Это даже противно ей самой!

— Твои хорошие знакомые?

Неужели он не понимает, что ее надо оставить в покое?!

— П-пойди узн-най, что случилось…

Этого еще не хватало! Заик она с детства презирает! Заики — олицетворение сирых и убогих! М-мерзость! М-мер-зость! МЕРЗОСТЬ! Так-то лучше!

Она очнулась в своей комнате. Рядом сидел Иван.

— Что там на Лиговском?

— Обычное ограбление.

— Ограбление? С чего ты взял?

— У хозяина квартиры водились денежки и не малые. Так сказали соседи.

— Ограбление — это версия соседей.

— Ну, да. Соседи иногда бывают похлеще сыщиков. Выстрелы услышала соседка снизу. Она в это время стояла на балконе. Из подъезда выбежали трое и сели в машину. Судя по описанию, автомобиль крутой, иномарка цвета кофе с молоком.

— А убийц-то она разглядела?

— Не успела. Слишком быстро все произошло, и машина их ждала у самого крыльца. Сказала только, что двое молодых парней, а третий вроде постарше, и, как ей показалось, с лысиной.

— Все правильно. Парням вряд ли бы открыли, а солидному человеку, да еще с лысиной, как откажешь? Номер машины бабулька не запомнила?

— Почему бабулька? Соседка твоего знакомого — молоденькая, симпатичная девушка. Между прочим, студентка иняза.

— Я вижу ты не формально подошел к делу. Думаю, образование девушке в данном случае не пригодилось. Или у нее хобби — собирать русский мат?

— Ты ошибаешься. Образование ей пригодилось. И даже очень. Она специализируется по финно-угорским языкам. Один из парней, усаживаясь в машину, что-то сказал своему приятелю. И сказал не по-русски. Студентка иняза утверждает, что это один из прибалтийских языков, но только не эстонский.

Аида прекрасно помнила, что в телефонной трубке кто-то сматерился. По-русски. Без акцента.

— И напоследок — самая важная новость! — изображая телевизионного шоумена, объявил Мадьяр. — Я узнал, кому принадлежит дача!

— Пришлось попотеть?

— Пустяки! Так вот, интересующий нас домик с мозаикой принадлежит некоему Нечаеву Юрию Анатольевичу. Его имя тебе о чем-нибудь говорит?

Аида усмехнулась, сведя на нет эффект, который Иван хотел произвести на нее, своим открытием.

— Ты не мог бы еще раз навестить эту девушку с иняза и показать ей модели машин? И уточнить цвет.

Иван молчал. Они сидели друг против друга, как в тот самый день, когда он ее соблазнял маленьким заводиком, затерянным в Карпатах. В его взгляде больше не было энтузиазма, и он без конца курил.

— Сегодня я перебрался в другую гостиницу, — начал Мадьяр, — но вряд ли это надежное убежище. Возможно, меня уже поджидают внизу. Понимаешь, я — не киллер, не разведчик и даже не террорист, хоть и состою в анархической партии. Я — бизнесмен, и кое-кто может заподозрить, что у меня есть свой интерес к этим гребенным цветным металлам. И тогда у них рука не дрогнет. Они отправят меня к твоей бабушке или к моему дедушке. Я завтра улетаю. И в последний раз предлагаю тебе лететь со мной вместе.

Она рассмеялась ему в лицо и пожелала: «Счастливого пути!»

Марк перестал посещать «Коко Банго», и Аида догадалась почему. Он не желал пить кофе по утрам с убийцей своего кузена.

У нее была уверенность, что Марк нашел другое, уютное местечко. Мало ли в Питере кабаков, где варят приот-личнейший «экспрессо»? Но местечко где-то поблизости.

Она заглянула в пивной бар на улице Пестеля и еще кое-куда, пока снова не вернулась на Литейный и не наткнулась на детское французское кафе «Кошкин дом». Она совсем его выпустила из виду, а ведь это рай для сладкоежек. А Марк, в отличие от нее, был ужасным сладкоежкой.

Она увидела его через толстое стекло витрины. Майринг уплетал за обе щеки мусс и читал газету.

Веселенький интерьер с яркими, кукольными котами и кошками насмешил А иду.

— Ты нашел себе более достойную компанию, чем я. Приятного аппетита! И зная, как я равнодушна к сладостям, решил, что избавился от меня на веки вечные?

— Если хочешь знать, здесь я в первый раз. В «Коко Банго» больше ноги не идут. Люда отбыла на родину, а Вера пропала…

Он ждал от нее объяснений, но Аида сменила тему:

— Наша встреча в доме нотариуса была похожа на сцену из какого-то спектакля.

— Театр абсурда, — принял он предложенную тему. — Делаем вид, что незнакомы, а сами попались друг другу на удочку. Я — с изменой, а ты…

— А я — со своей работой, за которую платят деньги, — подсказала она. — Не вижу ничего абсурдного.

— Ну, да, — опустил он глаза, — просто никак не могу привыкнуть к мысли, что ты зарабатываешь таким путем.

— Зато совесть твоя теперь чиста. Виктор не воспользовался пузырьком, который ты ему дал.

— Им воспользовалась ты?

— Ну что ты! У меня был свой. Стала бы я рыскать по всей квартире Виктора в поисках твоего пузырька! Но ты мне, безусловно, помог, рассказав о кузене. Я сымитировала самоубийство.

— И подозрение сразу пало на меня. Что ж, спасибо.

— Не мелочись, дело уже закрыто.

— Можно всему найти оправдание…

— Мы этим занимаемся всю нашу жизнь — ищем себе оправдание. — Аида на миг показала свою улыбку, а потом опять сделалась серьезной. — Я многое могу рассказать о Викторе, потому что собирала на него досье. Ты слишком обольщался на счет брата. Виктор был грязным человеком, и поверь мне, торговцы наркотиками редко умирают в своих постелях.

— Он собирался покончить со своим прошлым.

— Но перед этим убить кредитора, так? Кстати, кредитор Виктора вчера отправился на тот свет…

— Боже мой!

— Да, плохих людей становится все меньше и меньше, — усмехнулась она, — но и хороших что-то не прибавляется.

— А Вера в чем провинилась? В том, что иногда угощала нас бесплатно?

— Перед Верой я виновата, — призналась девушка. Она уже было собралась закурить, но вокруг сидели родители со своими чадами, да еще тупо и нагло таращились кукольные коты. Она вынула изо рта сигарету. — Черт! Неподходящее место для разговоров.

— Она мертва? — шепотом спросил Марк.

Аида не произнесла ни звука, только посмотрела на него глазами полными слез.

— Я отомщу за Веру, — наконец выдавила она из себя. — И ты мне в этом поможешь!..

Она не пошла в «Лягушатник» ни этим вечером, ни следующим. Она пыталась разложить по полочкам полученную от Ваха информацию. И результат все равно выходил плачевный. Ей следовало держаться подальше от этого заведения.

Харитонов утверждал, что ему звонил Дон. Раньше Аида это воспринимала как часть блефа. Но тогда бы и все остальное оказалось блефом. Значит, звонок Донатаса надо принять за веру. Что же тогда получается? Шеф желает с ней встретиться в «Лягушатнике», а Вах в предсмертном звонке говорит: «Не смей туда ходить!» Кто же собирается устроить засаду в «Лягушатнике»? Нотариус? Или сам шеф?

Голова шла кругом, и ничего не прояснялось.

На третий вечер позвонил Донатас.

— Сколько прикажешь тебя ждать? Вах передал мою информацию?

— Я не доверяла Ваху. Мог бы и сам позвонить.

— Так было нужно. Поторапливайся, а то «Лягушатник» скоро закроют.

— Я туда не приду, — заявила она. — Буду ждать тебя в летнем кафе у Гостиного Двора.

— Это что еще за фокусы?

— Это не мои фокусы, это фокусы твоих друзей.

— Хорошо. Тогда встретимся завтра на поминках.

— Поминки тоже будут в «Лягушатнике»?

— Ты не доверяешь мне?

— Я доверяю лишь собственной заднице! — сказала она по-литовски, и шеф рассмеялся.

— Хорошо. Тогда завтра в «Амбассадоре», в шесть часов вечера. Да, имей в виду, там будут всех проверять на предмет оружия.

— Где это «Амбассадор»?

— Набережная Фонтанки, рядом с Невским. Пока, крошка, и будь умничкой.

Его вальяжный тон ей не понравился. Раньше он не позволял себе такие выходки.

Она разложила на полу карту и принялась искать ресторан «Амбассадор». Он действительно оказался рядом с Невским, а также недалеко от дома нотариуса. Возможно, что поминки устраивают Дон и наконец вернувшийся из Испании Нечаев. Там ей и предстоит выяснить все окончательно.

Тут же, на карте, она отметила возможные пути отступления.

С оружием он ее озадачил. Она привыкла чувствовать себя комфортно, когда в сумочке заряженный «Макаров». Безотказная штучка! Придется оставить его дома, но есть кое-что еще, о чем не догадается ни один охранник. Пилка для ногтей, специально заточенная. Ни один мужчина не осмелится лишить даму пилки! А уж она умеет ею распорядиться.

Она опоздала на целый час. Так задумала. Пусть собравшиеся выпьют за упокой души убиенного Ваха. Люди под хмельком или добреют, или звереют. Оба варианта ее устраивали. Кроме того, она успела рассмотреть стоявшие возле ресторана автомобили. Среди них оказался всего один цвета «кофе с молоком». Это была новая модель «БМВ».

Швейцар склонился перед ней в почтительном поклоне, а охранники не церемонились. Аида оказалась в огромных лапищах двухметровой девицы с квадратным лицом и длинными светло-русыми волосами. Та попросила у нее сумочку, и Аида сразу же уловила литовский акцент. Ничего подозрительно охранница не обнаружила, и девушка беспрепятственно вошла в зал, где вовсю гулялись поминки. С первого взгляда это напоминало оперетту. Званый вечер с литовцами. Литовцы, действительно, преобладали. Зато почти не было женщин, только совсем высохшая старуха рядом с Нечаевым (по всей видимости, какая-то родственница покойного), да великанша-охранница. И теперь еще…

— Инга!

Когда Донатас улыбался, выражение его лица делалось фальшивым. Это был тот случай, когда улыбка живет отдельно от лица. Чаще всего он обходился без нее. Строгий, суровый, но надежный начальник. Ему было сорок пять лет, невысок ростом, коренастый шатен с живым, взглядом.

— Как не стыдно опаздывать! — по-отечески приобнял он девушку и погладил по спине. — Мы уже стосковались по женскому обществу!

Он посадил ее рядом с собой и представил некоторым гостям. Она сходу вычислила главных действующих лиц, вокруг которых сновали рыбки помельче. Безусловно, балом заправлял Нечаев, который поздоровался с ней едва заметным кивком головы. Кроме Дона, был еще один литовский туз, как она догадалась — тот самый компаньон нотариуса, от которого она его собралась защищать, вытянув под это дело скромную сумму долларов. Четвертым оказался очень неприятный тип, долговязый, с лошадиным лицом. Он посмотрел на Аиду оценивающим взглядом и улыбнулся, сверкнув золотыми зубами. Продольный шрам на шее он не намерен был скрывать от любопытных глаз, а наоборот всячески демонстрировал, по-видимому, презирая галстуки и высокие воротнички. Шрам багровел, когда его хозяин вливал в себя определенное количество водки. Именно по багровому шраму Аида вспомнила, что однажды уже встречала этого человека. И тожр на поминках. Два года назад. Это было в Екатеринбурге, и их не представили друг другу. Потому что тогда он не был столь важной персоной. Она не сомневалась, что сидит за одним столом с Борзым, который по словам Мадьяра на днях улетел домой.

А снующие вокруг стола молодые люди с какими-то сверхсекретными папками давали понять, что тут не просто поминки, не просто вечер дружбы народов, а еще и подписание договоров, дележ владений убиенного Ваха.

— А он бы и так вам все отдал, — тихо сказала Аида.

— Что? — не расслышал Дон.

— Кто-то из твоих друзей перестарался, — дерзко заявила она. — Вах пребывал в депрессии и готов был продать тебе по дешевке свою часть предприятия. У вас ведь состоялся с ним телефонный разговор, не так ли?

— Откуда ты все знаешь?

— Я была у него дома в день убийства.

— Цыганила денежку?

— Это мое дело.

Присутствие Борзого, да еще в виде компаньона Донатаса, ставило крест на всей затее и на ней самой. Ведь она собиралась продать Борзому шефа, и Дон уже, наверно, в курсе этой несостоявшейся сделки.

— Помяните Валентина Алексеевича? — навис над ней Борзой с бутылкой водки и нагловатой ухмылкой.

— Красное вино, пожалуйста, — сказала она с литовским акцентом.

— Правильно, детка, — поддержал ее Дон. — Мы — добрые католики — поминаем не водкой, а красным вином! Это цвет крови Господа нашего…

— Да какой ты, в задницу, католик! — перебила она его по-литовски, вызвав взрыв смеха у литовской части сборища. И еще Аида успела заметить улыбку на лице Нечаева.

Она залпом опорожнила свой бокал с вином.

— За что люблю эту девчонку? — воскликнул раскрасневшийся Дон. — Кто еще посмеет мне дерзить, как она? Есть добровольцы?

За столом установилась гробовая тишина и всеобщее оцепенение, только престарелая родственница покойного неодобрительно качала головой.

— То-то же, — обведя волчьим взглядом присутствующих, подытожил Донатас. После чего он смачно выругался по-русски, и Аиде стало не по себе. Она вдруг вспомнила, что месяц назад заметила у Дона на макушке едва наметившуюся лысину. Ее можно было разглядеть сверху. Вот студентке иняза, стоявшей на балконе, она и бросилась в глаза.

— Как поживает ваш украинский друг? — присел рядом Борзой.

— Спасибо, хорошо. Очень хотел с вами увидеться, но дела не позволили.

— Когда разделается с делами, пусть приезжает в Катю. Я всегда рад гостям, а таким в особенности. — Последние слова он произнес со скрежетом зубовным. Видно, Мадьяр сильно расстроил его планы. Или вернее, часть планов. Теперь Аида понимала, что Борзой приехал в Питер не только ради нее, а чтобы договориться с Доном и остальными. Ради сегодняшних поминок он здесь. И Донатас, возможно, расплатится ею с Борзым.

Нет, не зря ее пригласили сюда и показали всем тузам будущего синдиката. Это значит, как верно заметил Мадьяр, что ее услуги больше не понадобятся. И главное, выйти отсюда. Главное — уцелеть.

— А теперь по-православному! — объявила она.

— Вот это другое дело! — почему-то обрадовался Борзой и налил ей полный бокал водки.

— Упиться — так упиться. Чтобы мы все сдохли! — провозгласила она тост и снова выпила до дна, так что ей даже поаплодировали.

Сидевший напротив литовский компаньон Нечаева смотрел на нее с восхищением, не отрывая глаз.

— Я бы взял такую в жены, — сказал он по-литовски Донатасу.

— К сожалению, девочка уже не продается, Гедеминас, — ответил тот. — Да и потом, ты ее плохо знаешь. Это дьявол в юбке.

— Она говорит по-нашему…

— Дьявол может на всех языках…

— Отдай мне ее, Донатас!

— Ты много выпил сегодня, мой мальчик.

«Мальчику» было под сорок, и он действительно здорово опьянел.

— Тогда хоть бы на одну ночь! Я тебе хорошо заплачу!

— Я по-твоему сутенер, говнюк? — Дон ударил кулаком по столу. — И она, между прочим, не шлюха! А тебе надо проспаться, Гедеминас.

Воспользовавшись ссорой двух литовцев, Аида встала из-за стола.

— Куда? — схватил ее за руку Донатас.

— Что мне теперь и поссать нельзя? — сказала она пьяным голосом, снова вызвав смех.

Старушка по-прежнему качала головой, Нечаев смотрел с настороженным прищуром, Борзой нагло улыбался, Гедеминас откинулся на спинку стула и, запрокинув голову вверх, насвистывал незамысловатый мотивчик, Донатас расцепил пальцы на ее запястье.

— Иди, но возвращайся. Поговорим о деле.

Туалет был первым шагом к спасению. То, что он находился рядом с выходом, она отметила еще вчера, когда вместе с Майрингом изучала каждую деталь.

Аида закурила. Скорее всего, выхода вообще не было. «К сожалению, девочка уже не продается…» Дон ничего уже не скрывает. Он уверен, что у нее нет выхода. И если бы она сразу догадалась, что сам Донатас расправился с Вахом, то вряд ли бы ее заманили сюда.

Аида открыла кран и подставила под струю кончик сигареты. Она услышала, как кто-то вошел в туалет. Бросила чинарик в корзину. Раскрыла сумочку. Принялась мыть руки.

За спиной раздались тяжелые, но быстрые шаги. Аида не успела развернуться, как на шею ей набросили удавку. В зеркале она увидела тупую, со звериным оскалом, морду дылды-охранницы и свой испуганный взгляд. Взгляд, в котором поселился ужас, напугал ее больше, чем эта горилла. «Неужели все?» — спросила она у отражения в зеркале.

У дылды была железная хватка. Отбивание локтями и шпильками каблуков ни к чему бы не привели. Двухметровая литовская девушка безукоризненно исполняла порученную ей работу. А справиться с такой хрупкой девочкой, как эта зловещая Инга, дело нескольких секунд.

Аида сделала вид, что покорилась судьбе. Она не брыкалась, не отбивалась локтями. Она преспокойно удушалась.

Первый удар пилкой пришелся дылде в район аппендицита. Она вскрикнула скорее от удивления, чем от боли. А удивившись, ослабила хватку.

Аида нырнула вниз, избавившись от удавки. Полной грудью глотнула спасительный воздух. Развернулась, ускользнув от нового’ набрасывания удавки, и нанесла второй удар.

Охранница с криком отлетела к стене и сползла на пол. Пилка застряла у нее в глазнице, а глаз переместился в район щеки. Она ревела и мотала головой, пока Аида не вырубила ее, пнув ногой в солнечное сплетение.

Она расстегнула кобуру на поясе у дылды и достала пистолет. Видно, охраннице было поручено убрать ее бесшумно, и та не воспользовалась пистолетом. Значит, они боятся шума. Значит, чего-то они все-таки боятся!

Снова раздались шаги, но теперь Аида была во всеоружии. И охранник, вбежавший в туалет, тут же получил пулю в лоб.

Ей некогда было радоваться новой победе, потому что предстояло самое опасное предприятие, выбраться наружу.

Она разоружила охранника и, перешагнув через труп, начала осторожно двигаться к двери. Но тут очнулась дылда и принялась звать на помощь. Пришлось возвращаться назад.

Аида со словами: «Ангелы небесные тебе помогут!» прострелила охраннице второй глаз.

Больше никто не решился войти в женский туалет.

Аида со всей силы пнула дверь и вылетела вон.

Она застала их врасплох. Наставив один пистолет на второго охранника, а другой на Дона, который оказался под рукой, Аида крикнула:

— Одно лишнее движение — и я стреляю!

В зале, где праздновались поминки, наступила минута молчания.

— Тебе сегодня везет, детка, — горько усмехнулся Донатас. — А я всегда на стороне тех, кому везет. Вот ключи от моей машины, — покрутил он на пальце связку. — «БМВ», цвета «кофе с молоком». Дарю.

— Засунь их себе в задницу! Пусть охранник снимет кобуру и передаст ее мне.

Донатас кивнул охраннику, и тот сделал, как она велела. Теперь у нее был полный арсенал.

— Надеюсь, у тебя хватит ума не делать глупостей? — В создавшейся ситуации Дон держался довольно хладнокровно. Видать, бывал и не в таких переделках.

Аида прекрасно знала, что это еще не победа и что возле ресторана в респектабельных автомобилях подвыпивших боссов ждут шоферы и охранники.

— Ты пойдешь со мной, — приказала она Донатасу.

— Только провожу до автомобиля, — возразил он. — Безопасность гарантирую, а там — езжай на все четыре стороны. — И чтобы она ему окончательно поверила, добавил: — Никто ради тебя перестрелку в центре Питера устраивать не будет. Слишком много чести.

Она приказала охраннику и старичку-швейцару убраться в зал, после чего два трофейных пистолета спрятала в сумочку, а третий оставила при себе.

«БМВ» стоял у самого парапета набережной, нагло перекрыв пешеходную дорожку.

Донатас, как и обещал, довел ее до автомобиля и передал ключи.

— Здесь, детка, наши пути расходятся. Но сегодняшний урок я запомню надолго.

— А пошел бы ты в задницу! — напутствовала она его по-литовски.

Дон возвращался к ресторану, не торопясь, с достоинством.

Аида открыла дверцу и уселась за руль. Тут же из-за спины раздался голос:

— Я не думала, пицике, что ты такая дурочка. Зачем только учила тебя уму-разуму?

В стекле заднего вида на миг показалось старушечье лицо, будто обклеенное пергаментом, с пустыми глазницами.

Она хотела уже включить зажигание, но сзади кто-то хихикнул.

— Куда ты хочешь уехать, пицике? Куда можно уехать на этой машине? Не догадываешься, глупенькая?

Ступив на крыльцо ресторана, Дон обернулся с той самой улыбкой, которая жила отдельно от лица. Он услышал, как заработал мотор «БМВ», но машина была пуста, и улыбка сразу исчезла. Девушка стояла в нескольких мет-pax от машины, у самого парапета набережной, там, где ступеньки спускаются к реке. Он не успел удивиться, потому что две пули, одна за другой, пробили ему грудь.

Люди, выбежавшие из ресторана, и охранники, повыскакивавшие из машин, толком еще не сообразили, что следует предпринять, как раздался оглушительный взрыв. «БМВ», цвета «кофе с молоком», взлетел на воздух, а девушка с пистолетом исчезла. Растворилась в дыму.

Ее уносил с места событий небольшой, мобильный катер. И рулевой по имени Саша, восемнадцати лет от роду, с лицом загорелым и обветренным, всю дорогу хохотал. То ли ни на шутку перетрухнул, то ли всегда был веселого нрава.

— А фейерверк в этом году просрали! Позор! День Морского флота и такая оказия! Нарушили Петровскую традицию, пидоры! Народ облепил Неву со всех сторон, а менты в рупоры объявляют: «Салюта не будет, расходитесь по домам!» Детишки — в рев, а морячки, засучив рукава, — в мордобой! Вот такие у нас нынче праздники! А вы сегодня компенсировали. Завтра в газетах напишут. Это точно. А может, и по телеку покажут!..

Под его несмолкающую болтовню Аида топила в реке свои трофеи.

В Саше они с Майрингом не ошиблись, когда искали вчера на пристани подходящую кандидатуру. Парень остро нуждался в заработке. И не подвел. Они его не стали обманывать, предупредили, что мероприятие связано с рис ком, но Саша оказался не из робких.

— А когда вы со мной расплатитесь? Прямо сейчас? — не терпелось рулевому. — Если еще понадоблюсь, ищите возле Аничкова моста. А если меня не будет, спросите у любого Сашу Водолаза, и вам подскажут, как меня найти. Столько бабок я и за неделю не зарабатываю! Всегда можете на меня рассчитывать! Без разговоров! Я целиком и полностью ваш, девушка!

— А не боишься со мной связываться? — спросила она на прощание.

— Трус не играет в хоккей…

Сев в машину Майринга, она сказала:

— А теперь мне надо хорошенько выспаться, но домой пока ехать опасно. Есть у тебя на примете какое-нибудь местечко?

Подумав немного, с долей сомнения он предложил:

— Только квартира Виктора. Ты сможешь там уснуть?

Она закрыла глаза, выдохнула воздух и процедила сквозь зубы:

— Мне наплевать…

Родион, исхудавший от страданий, вновь отпустил фараонскую бородку. В один прекрасный день он протрезвел и сказал себе: «Хватит!» Надел свой лучший костюм, который ему подарила на день рождения Аида, завязал галстук и отправился в свою больницу. Оказывается, его никто и не думал увольнять, а учитывая несчастье, случившееся с доктором, оформили задним числом отпуск за свой счет.

«Слава Аллаху, опять похож на человека!» — твердила каждый вечер Патимат, когда сын возвращался с работы.

Он снова был весел и общителен и на получку за май, выданную только сейчас, купил «Ледяной дом» Лажечникова, изданный в прошлом веке. И две ночи провел за чтением, с трепетом перелистывая пожелтевшие страницы.

Аида не могла нарадоваться на дело рук своих, она вновь обрела брата, прежнего Родьку. И на радостях сообщила ему, что они в скором времени переедут в Москву и там он сможет заниматься частной практикой. Она сама профинансирует аренду и ремонт психиатрического кабинета и купит брату лицензию.

Родион холодно поблагодарил сестру, но она не обиделась, ведь Родька любил Питер не меньше, чем она, и его прежде всего огорчил грядущий переезд.

Они сидели в комнате под массивным распятием, с позолотой, сделанным в Германии в восемнадцатом столетии, и у Христа было суровое, арийское выражение лица.

— На днях мне приснился сон, и он никак не выходит из головы, — поделилась она с братом. — Дело было зимой. Мы шли по Невскому с Иваном. Вьюжило. Довольно сильная метель, а проспект абсолютно пуст. Я сказала, что хочу помолиться, и мы как раз дошли до храма Святой Екатерины. Иван ответил, что подождет меня на улице. Мое желание помолиться было огромно, и я совсем не подумала о том, что ему придется ждать меня на холоде. В костеле оказалось несколько прихожан, хотя месса не служилась. По всей видимости, они просто грелись. И тут я заметила на себе их взгляды. Люди смотрели на меня с осуждением и даже с ненавистью. Я не могла понять в чем дело, пока не обратила внимание на свои ноги. Я была в белых валенках и в огромных галошах. Они были настолько велики, что я в них передвигалась, как на лыжах. Мне сделалось невыносимо стыдно. Не знаю, испытывала ли я когда-нибудь что-то подобное? Стыд причинял мне физическую боль. Священник указал пальцем на дверь. Он тоже меня презирал и ненавидел. А вот статуя мадонны за его спиной… Лицо девы Марии вдруг ожило. Она улыбнулась мне и даже подмигнула. Ведь я пришла не к нему, а к Ней. Пришла помолиться… — В этом месте Аида умолкла. Она опустила одну несущественную деталь. Во сне у девы Марии было лицо погибшей барменши.

— Это все? — поинтересовался Родион.

— Пожалуй.

— Тогда нет ничего проще. Галоши — это ключ к разгадке сна. Как известно, галоши делаются из резины, и их надевают на валенки. В твоем сне галоши — это только символ. Наш мозг любит нам подбрасывать символы, заменители подлинных предметов, вызывающих у нас тревогу. В данном случае, галоши — это презервативы. Они тоже резиновые и тоже надеваются. По всей видимости, вы с Иваном пользовались презервативами, а католическая церковь осуждает подобные вещи. Поэтому прихожане и священник в костеле смотрели на тебя с осуждением, и ты испытывала стыд именно из-за галош. Сон вызван страхом. Страх не иметь детей. И вот ты уже пожалела об Иване, оставшемся на холоде. И не случайно ты идешь молиться Мадонне. У кого еще просить о ребенке? Дева Мария часто изображается с младенцем на руках.

— В моем сне она была без младенца…

— Не важно. Вот, собственно, и все. Наверно, пора уже подумать о потомстве… — Он вдруг сделался грустным и очень уставшим.

— Родька, ты прямо как Фрейд! Тебе действительно надо кончать бороться с наркоманами и браться за психоанализ. Это твое призвание. Конечно, бабушка растолковала бы все по-своему, но ты, как никогда, оказался близок к истине.

— Наверно, ты делала аборт, — произнес он в задумчивости, но тут же спохватился: — Извини! Просто психоанализ очень похож на детектив, ужасно увлекателен и требует дальнейшего расследования. Я пойду к себе, ладно?

Она пожелала брату счастливых сновидений и поцеловала его в лоб.

В своей комнате Родион первым делом поставил кассету с «Нирваной». Сел за круглый, письменный стол из дуба, купленный Аидой на Рождество для любимого брата. Попробовал начеркать на листе бумаги несколько слов по-немецки, но язык, который учил в школе и в институте оказался забыт. Полез в шкаф за русско-немецким словарем.

Когда учился в Алма-Ате не любил писать писем, а посылал каждый месяц родителям открытки, исписанные мелким, неразборчивым почерком, который могла расшифровать лишь маленькая Аида. Открытки получались преглупейшего содержания: сдал такой-то зачет, купил себе кроссовки, записался в такую-то секцию и так далее. Патимат гордилась сыном, а папаша неплохо «доился», посылал студенту деньги, и Родион их обычно проматывал за один день с друзьями в кабаке. Однажды он написал, что у него не ладится с языком, и он никак не может сдать зачет строгому, придирчивому преподавателю. Аида училась в третьем классе обыкновенной школы. В классе у них было двенадцать немцев, и когда у всех заканчивались занятия, они оставались еще на один урок, под названием «Родная речь».

— Я тоже хочу остаться, — заявила она как-то классной руководительнице.

— Тебе не положено.

— Почему?

— Потому что они — немцы, а ты — русская.

— Я останусь, — твердо решила девочка, и та почему-то не посмела ей возразить, только пожала плечами.

Немцы смотрели на нее, как на заблудшую овечку, примкнувшую к стаду благородных антилоп. Учительница немецкого спросила:

— Ты — новенькая?

— Нет, я учусь в этом классе, меня зовут Аида Петрова.

— У тебя мама — немка?

— Нет, я просто хочу послушать.

— Что послушать?

— Вашу родную речь…

Класс взорвался смехом, но учительница подняла руку вверх, и снова установилась тишина.

— В пятом классе у вас будет предмет «Иностранный язык», и ты сможешь выбрать немецкий, — здраво рассудила она.

— Я просто хочу послушать.

Строгие, холодные глаза учительницы встретились с пылающим взглядом девочки, и учительница, славившаяся своей несгибаемостью и бескомпромиссностью, ухмыльнувшись, произнесла:

— Что ж, послушай…

Она «послушала» два урока. Откопала в кладовке старые учебники немецкого, по которым учился Родион. И на третьем уроке подняла руку.

Больше над ней никто не смеялся.

Приехавшему на зимние каникулы Родиону она заявила, что будет с ним общаться исключительно по-немецки, и пусть он только попробует не сдать зачет.

Каждый день девятилетняя Аида усаживала за уроки своего девятнадцатилетнего братца. Они читали вслух книги, которыми с ней делились сверстники из немецкой группы. Обалдевший Родя без конца повторял:

— Во время войны ты была бы разведчицей. Наверно, готовишься в шпионки, а?

Зачет он благополучно сдал и прислал из Алма-Аты ей в подарок «Фауста» на немецком, роскошно изданного в конце прошлого столетия. Книгу купил на папины деньги.

И сейчас, с помощью словаря, он пытался написать Аиде письмо своим мелким, неразборчивым почерком.

«Я жил иллюзиями, а наше время этого не прощает… Я родился в другой стране и в другую эпоху и до сих пор не приспособился к переменам… Я долго учился в институте, а потом долго переучивался, и все это было бесполезно. Как врач, я не многим помог, а последний год работы в наркологической клинике показал всю мою некомпетентность и даже беспомощность. Поэтому моя частная практика, да еще в Москве, — это всего лишь новая иллюзия. Я чувствую себя лишним, ненужным… Иногда мне удавалось скрыться от действительности за чтением книг. Это были самые счастливые, самые полноценные минуты моей жизни. Боже мой, сколько удовольствия мне доставили Гоголь и Достоевский, Диккенс и Пруст, Цао Сюэцинь и Шолом-Алейхем! Но и книги — это тоже иллюзия, но это, наверно, к лучшему. Что я передал бы своим детям? Беспомощность, бесполезность или, может быть, иллюзии?.. Ты всегда презирала слабых людей. Но почему-то много и долго возилась со мной. Однажды я предал тебя и, возможно, способен на новое предательство… Ты правильно сделала, что убила Алену. Таким, как мы, не стоит»…

Родион не дописал фразы.

Внизу: «Извини за плохую немецкую орфографию, я ведь все-таки не вундеркинд. Твой любящий брат».

Еще ниже по-русски: «Мама, если можешь, прости».

Он достал из шкафа цветастый галстук, тоже подаренный сестрой, но так ни разу и не одеванный. Никогда не следил за своим гардеробом. Оболочка — ничто, но кое-что все же пригодилось. Включил старинную люстру. Ее первую покупку в новую квартиру, приобретенную наспех в ближайшем антикварном. Ведь брату нужен был источник света!

Некоторое время стоял в оцепенении, смотрел, как ко-лышатся хрустальные подвески на люстре, отливая всеми цветами радуги, как отбрасывают радужные блики на бархатные обои и книжный шкаф.

На стол, где лежало его последнее письмо, он поставил стул в стиле ампир.

Это случилось в самом конце лета девяносто девятого года. Родиона похоронили рядом с бабушкой. Отец приехал как раз к похоронам. Он поселился в комнате Роди, несмотря на то, что ему предлагали другие комнаты. Он приехал не один, а со своей маленькой дочкой Дуняшей. Девочка впервые оказалась в таком большом городе и впервые видела покойника, поэтому не отходила ни на шаг от отца и всех сторонилась.

В эти дни Аида не оставляла Патимат одну. Та всерьез поговаривала о самосожжении. Когда мачеха, устав от слез и от бессонницы переставала ощущать действительность, Аида трясла ее за плечи и умоляла: «Ты мне нужна! Ты мне необходима! Я тебе не позволю уйти, мама!» И Патимат, очнувшись, успокаивала ее: «Конечно, я тебя на брошу, дочка».

Они несколько раз ходили в мечеть. И там, в специально отведенном для женщин месте, стояли на коленях и молились по-арабски. Аида помогла ей вспомнить давно забытую молитву.

3

В сентябре зарядили дожди. Аида часами просиживала с Марком в какой-нибудь забегаловке — пили много, как никогда. Он совсем забросил работу, передав жене бразды правления. Каждую ночь проводил на квартире Виктора. Иногда с Софьей, а чаще в одиночестве.

С Майрингом ей всегда было уютно, а в эти безрадостные, скорбные дни сентября его присутствие ей казалось необходимым. «Ты совсем не похож на Родиона, — сказала она как-то, — но я хотела бы иметь такого брата». — «Ты его имеешь…»

Теперь их любимым местом стала пивнушка на Первой линии Васильевского острова. Это было не очень удобно, потому что Марк в связи с беспробудным пьянством перестал пользоваться услугами своего автомобиля. До разведения мостов они успевали перебраться через Неву, и он провожал Аиду на Фурштадтскую, а потом топал пешком на Сенную площадь.

Тихими, укромными вечерами в пивнушке они рассказывали друг другу истории своей жизни и пытались все привести к какому-то общему знаменателю, и, конечно, ничего у них не получалось. А на трезвую голову издевались над своими нелепыми, полуфилософскими, полурелигиозными воззрениями. Марку прожитые годы представлялись в виде набора зубочисток. Выковыривание мяса из чужого, гнилого рта, а дальше — забвение, помойка. Аида позволила себе расслабиться и призналась, что в ее молодое красивое тело переселилась душа прабабушки. Старая Аида немного не дотянула до ста лет, а она, кажется, уже дотянула.

В эти дни они на удивление много смеялись. Их смешила всякая глупость. В основном, собственная. Марк тянул ее в Русский музей. «Я люблю Нестерова, Борисова-Мусатова, Врубеля, Кустодиева», — говорил он. Аида качала головой. «Мы пойдем в Эрмитаж. Я люблю Брейгеля, Кранаха, Рембрандта и малых голландцев». В конце концов они никуда не шли, а снова и снова заказывали пиво и водку.

Как-то к ним подсела молоденькая девушка, светлоглазая блондинка с мягкими чертами лица и заговорила с Аидой по-литовски. «Вам привет из Каунаса», — сказала она. «У меня там нет родственников», — возразила Аида. «Зато есть друзья, которые помнят о вас». — «Как вы меня нашли?» — «Я узнала вас по фотографиям». И она протянула ей пачку фотоснимков: Аида с Донатасом, Аида с Борзым, Аида встает из-за стола, Аида ведет Донатаса к машине, Аида у парапета набережной с пистолетом в руке. Странно, ей казалось, что Гедеминас в «Амбассадоре» был в стельку пьян. Но кто-то по его команде фотографировал ее скрытой камерой. «Сколько хотите за эти снимки?» — спросила она девушку. «Ну, что вы! — сыграла смущение та. — Это подарок от Гедеминаса. Он хочет с вами встретиться». — «Где и когда?» — «На днях он приедет в Петербург и остановится в гостинице «Прибалтийская». В какое время вам лучше позвонить?» — «Во втором часу ночи».

Девушка отказалась выпить с ними водки и исчезла так же внезапно, как и появилась. На утро Аида сомневалась, была ли она вообще или приснилась, но Марк утверждал, что помнит литовскую девушку, и что та ей передала какие-то фотографии. Снимки действительно лежали в сумочке.

— Пора нам трезветь, — здраво рассудил Майринг, когда они снова встретились в пивнушке на Васильевском. — Нечаев тебе не звонил?

— Может, и звонил, да только я дома почти не бываю. Отец скоро уедет, а мы с ним толком и не поговорили ни разу. Да и о чем нам говорить?

— Значит, не звонил…

— Он знает про Родиона, но что-то уж больно деликатничает. Мне наперед известны все его разговоры. Папа прежде всего обвинит меня в смерти мамы. У нее было слабое сердце, ей иногда вызывали «неотложку», а я, несмотря на это, взяла и сбежала из дому. А почему у нее было слабое сердце? Кто сделал ее жизнь такой невыносимой? Конечно, проще всего на кого-то свалить!

— Как Патимат с твоим отцом?

— Нормально. Моя мачеха — удивительный человек. До сих пор любит отца и всех его детей считает своими. Сказала на днях, что Дуняша плохо одета, и я могла бы позаботиться о сестренке. Да какая она мне сестренка?! Я и папа-шу-то никогда не считала родным!

— А Родион? Родиона ты любила. Не будешь ведь отрицать? А как он гордился тобой! Нам, студентам, все уши прожужжал, мы над ним даже посмеивались.

— Ладно, не береди, — попросила она, — а возьми лучше водки и пива…

Они снова напились и снова пустились в рассуждения о смысле жизни, не находя никакого смысла ни в жизни, ни в рассуждениях о ней…

Домой она вернулась раньше обычного. И Патимат, и отец еще сидели на кухне. Мачеха по-восточному суетилась вокруг мужчины, не смея утомить его бабской болтовней.

— Они на днях уедут, — сообщила она Аиде и добавила шепотом. — Поговори с отцом. Он ведь к тебе приехал.

Игорь Дмитриевич, разменяв шестой десяток, начал сутулиться, а раньше гордился своей офицерской выправкой. В армию его забрали с факультета журналистики, и он долгое время был военным корреспондентом. Потом стал редактором военной газеты в Дагестане. Там-то и встретил Патимат. И там же родился Родька.

Семь лет продолжалась безоблачная кавказская жизнь, пока он не получил сообщение о смерти мамы. Пришлось оставить военную службу и возвращаться в Казахстан, где осталась престарелая бабушка.

И опять все сначала. От рядового журналиста до редактора местной газеты.

Мать Аиды была обыкновенным корректором, тихой, скромной, малоприметной девушкой, но каким-то образом сумевшей завладеть сердцем своего начальника.

Игорь Дмитриевич сильно сдал, черты лица заострились, вечный ежик волос стал серебряным.

— Проголодалась, дочка? — сделал он шаг навстречу. Разговор у них никак не получался. — Поздно ты с работы возвращаешься.

Он интересовался у Патимат, чем занимается Аида, но той удавалось уйти от ответа на столь щекотливый вопрос.

— Бывало я тоже так задержусь в редакции, а твоя мама меня потом ругает. Очень она нервничала, когда я задерживался. Думала, изменяю. А тебя пока некому ругать.

— Ты сильно переживаешь на этот счет? — Аида сидела к отцу в профиль и следила за тем, как суетится мачеха, подогревая пирог и заваривая чай.

— Наверно, опасно для девушки возвращаться так поздно? Я слышал, в Питере сильная преступность.

— Да, папа, сильная.

— Вот видишь. Я буду переживать за тебя, когда уеду. Может, стоит сменить работу?

— Я подумаю.

— А кем ты работаешь, если не секрет?

— Секрет.

Игорь Дмитриевич опустил голову. Родная дочь давала ему понять, что он зря приехал, что здесь он никому не нужен и что нельзя склеить то, чего нет и никогда не было.

— Когда ты уезжаешь? — спросила дочь.

— Завтра суббота? Думаю., на понедельник взять билет на поезд. Дуняша просится домой, к маме.

— Зачем ты ей дал такое имя?

— Я ведь тебя хотел назвать Дуняшей, чтобы как у Достоевского Родион и Дуняша. Да бабушка не позволила. Она тебя с колыбели приветила. Моя кровушка, сказала, цыганская. А значит, Аида. И когда ты убежала из дому, бабушка радовалась. Нечего ей тут плесневеть, говорила, ей другая жизнь предначертана. А матушка твоя не выдержала, померла, царство ей небесное. — Отец перекрестился. — Я ведь в церковь на старости лет ходить стал. Пост соблюдаю, в грехах каюсь. Родька-то не крещеный был, вот и полез в петлю!..

— Шел бы ты спать! — резко оборвала его Аида. — Уже поздно.

— Иду, Аидушка, иду, — притворился он херувимом, — а то развоевался на ночь глядя…

Утром она любила понежиться в постели. Обычно дожидалась, когда отец с Дуняшей уедут на экскурсию или пойдут в музей, и только тогда вставала.

Сегодня она услышала, как Патимат с болью в голосе высказывает бывшему мужу: «Где у тебя голова? Привез ребенка в одних сандалях! Куда? В Петербург, осенью! В шерстяной кофточке по дождю! Она за ночь не успевает высохнуть! А девочка уже кашляет!»

Аида соскочила и пошла умываться.

— Отец, отдыхай! — бросила она на ходу, не посмотрев в его сторону. — Сегодня я гуляю с сестренкой.

— У тебя выходной, дочка? — обрадовался Игорь Дмитриевич и, не получив ответа, обратился к шестилетней девочке: — Слышала, сегодня ты будешь гулять с сестрой!

Дуняша что-то испуганно пролепетала, но за шумом воды Аида не расслышала.

У сестренки были густые каштановые волосы и большие светло-серые глаза. А вот одежка действительно никуда не годилась. Шерстяная кофточка, изъеденная молью, была раза в три старше девочки.

— Признавайся, от кого получила в наследство? — выпытывала Аида.

— От Ромы.

— Рома — это кто?

— Мой старший брат.

— У тебя есть родной брат?

— Нет, не родной. У него другой папа.

«История повторяется», — подумала Аида.

Она никогда не интересовалась магазинами детской одежды и пошла наобум, в первый попавшийся. Он оказался дорогим и вокруг были одни иностранцы, но цены Аиду мало волновали. Она одела Дуняшу с ног до головы, прикупив еще пеструю шубку на искусственном меху, пару платьев и кучу мягких игрушек. А каждую старую вещь, вплоть до трусиков, заставляла девочку выбрасывать в урну. Процедура, окрещенная Аидой «Смерть обноскам!», доставила удовольствие обеим.

Замкнутая Дуняша поначалу только пыхтела и удивленно выкатывала глаза, а под конец развеселилась. Особенную радость ей доставили игрушки и шубка, такая яркая и приятная на ощупь. Она вертелась в ней перед зеркалом, пока Аида расплачивалась с кассиром, и проходившие мимо молодые французы на миг останавливались, и один из них сказал другому примерно следующее: «Вот еще одна кокетка, из-за которой мы погибнем».

«Французы, как всегда, в своем репертуаре», — ухмыльнулась про себя Аида, а Дуняша захихикала.

— Что тебя насмешило?

— Дядя сказал… — И она прошептала сестре на ухо смешное слово.

Французское слово «пердю» — «погибший» — звучит довольно курьезно для русского уха.

— А что он еще сказал? Сможешь повторить?

— Так не по-нашему…

— А ты не по-нашему повтори!

Дуняша на секунду задумалась, а потом с застенчивой улыбкой выдала. Ее «каляка-маляка» смутно напоминала случайно оброненную французскую фразу.

— Заработала мусс и мороженое! — подвела итог Аида.

По дороге в «Кошкин дом» она размышляла: «А что здесь, собственно, необычного? Ведь Дуняша тоже правнучка старой Аиды. Надо сказать отцу, чтобы отдали ее в специальную школу. — И тут же спохватилась: — Господи, да какая может быть школа в этой дыре! Да и денег у него нет на обучение дочери!»

Размышляя о будущем сестренки, она расслабилась и совсем забыла о контроле. А между тем на углу Литейного ее уже поджидал вместительный «Шевроле» с затемненными окнами, и трое молодых людей в одинаковых серых костюмах у входа в кафе многозначительно переглядывались друг с другом.

— Инга! — окликнули ее.

Она держала в обеих руках огромные пакеты с покупками, да еще Дуняша крепко вцепилась в запястье. Более дурацкой ситуации нельзя было себе представить.

Парни окружили их, встав вплотную, чтобы не мешать прохожим фланировать по Литейному.

— Вас хочет видеть Юрий Анатольевич.

— Прямо сейчас? Дайте мне хотя бы отвести девочку домой. Тут совсем рядом.

— Садитесь в машину!

Это было приказано жестким, не терпящим компромиссов, голосом, и Аида решила уступить. Она вдруг поняла, что крохотное существо, прижавшееся к ней, девочка, которую еще вчера она не признавала своей сестрой, сегодня ей не безразлична. Теперь она видела в Дуняше частичку старой Аиды, и потому готова была стоять за нее на смерть.

Парни держались с достоинством. Не перемолвились ни словом, усаживая их в автомобиль и укладывая покупки в багажник. Дуняша тоже держалась молодцом. Ни о чем не спрашивала, не хныкала, а смотрела на происходящее глазами взрослого человека.

Первой нарушила молчание Аида, когда на Невском «Шевроле» завернул не в сторону Фонтанки, а к площади Восстания.

— А куда вы нас везете?

— Господин Нечаев ждет вас в загородном доме, — коротко ответили ей.

По спине прошелся холодок. В загородном доме Нечаева ее уже один раз расстреляли, без скидок на возраст и на талант. Без всяких скидок. Приговорили, не выслушав речь защитника. Не дали даже выйти из машины. Игра, в которую она играет, не предполагает скидок. И никто не будет брать в расчет маленькую девочку, ее обновки, ее мягкие игрушки. Какое им дело до всего этого? Они все трясутся лишь за собственные задницы и за собственных детей, за их обновки, за их мягкие игрушки.

Девушка ничем не выказала своих дурных предчувствий и принялась показывать Дуняше достопримечательности Санкт-Петербурга. А когда достопримечательности кончились и начались серые жилые кварталы окраин города, сестренка неожиданно призналась:

— Папа привез меня сюда, чтобы оставить насовсем…

— А как же твоя мама?

— Мама давно уже не живет с нами. Она ушла вместе с Ромкой, к Ромкиному папе.

— Вот как! — Ей вдруг стало смешно, но это был смех висельника, и парни с тревогой смотрели на девушку.

— Папа сказал, что ты богатая, и мне будет у тебя хорошо, — продолжала Дуняша. — И он хотел, чтобы мы подружились. А я думала ты злая-презлая и дружить со мной не захочешь.

— Ты зря так думала, — обняла сестренку Аида. — Вот мы и дружим, правда?

Вскоре девочка задремала, положив ей голову на колени.

Дом Нечаева Аида узнала издалека, хотя вокруг стояли дома не менее броские. У дома сохранился первозданный вид, и внешняя запущенность его только украшала.

Перед ними открылись ворота, и «Шевроле» въехал на территорию дачи.

Нотариус стоял на крыльце с женой, и это обстоятельство порадовало Аиду. Она взяла спящую девочку на руки, И Соня выбежала ей навстречу.

— Я позабочусь о вашей девочке, Инга. — Она протянула к малышке руки.

Аида почувствовала, как пальцы Сони протискивают ей в ладонь клочок бумаги. Она зажала ее в кулаке и передала сестренку жене нотариуса.

Дуняша тут же открыла глаза и капризно пролепетала:

— Я хочу с тобой…

— Поспи немного, а я поговорю с дядей.

«Дядя» был настроен вполне дружелюбно, он улыбался и старался не показывать своего страха, но Аида чувствовала, что нотариус ее боится. Шоу в «Амбассадоре» не прошло для него даром.

— Где у вас туалет? — вместо приветствия спросила она.

— Где ваш акцент, дорогая Инга? — в свою очередь удивился он.

— Без акцента вы меня не пустите пописать? Или боитесь, что убегу? Надеюсь, ваши охранники не будут меня сопровождать?

В туалете она первым делом прочитала записку от Софьи: «Если вас спросят о Марке, прикиньтесь, что вы его любовница», После чего порвала ее на мелкие клочки и утопила в унитазе.

С одной стороны как-то обнадеживало то обстоятельство, что в этом зверином логове у нее теперь есть союзница, с другой — настораживало, что Марк до такой степени откровенен с женой нотариуса.

Разговор с Нечаевым состоялся тет-а-тет. Отсутствие Борзого вселяло в нее уверенность, отсутствие Гедеминаса — тревогу. Она не забыла, как Нечаев жаловался ей на своего литовского коллегу. Она даже заработала на их недружелюбных отношениях, о чем нотариус так ни разу и не вспомнил. Видно, десять тысяч для него не деньги, а отношения с литовцем так и не улучшились.

— Надеюсь, вы не очень обиделись на моих ребят? Они обошлись с вами вежливо?

— Они не дали мне отвезти домой маленькую сестренку, и это я рассматриваю, как угрозу с вашей стороны.

— Напрасно, дорогая Инга. Я вовсе не собирался вам угрожать. Наоборот, все предпринято в целях вашей безопасности. Не смейтесь! Так оно и есть! У меня появилась информация, что сегодня в город приехали люди Борзого, и именно по вашу душу.

— Что же вы так печетесь обо мне? Могли бы просто предупредить по телефону, если моя судьба вам не безразлична.

— О, милая моя! С недавних пор вы у нас на первых ролях! Хотите верьте, хотите нет, но от вашей судьбы, как вы изволили выразиться, теперь зависит и моя судьба. Вы, сами того не сознавая, замешаны в высокую политику. Борзому выгодно поссорить меня с Гедеминасом, и поэтому он жаждет вашей смерти. И нигде-нибудь, а в Петербурге. Чтобы потом все свалить на меня. Поэтому отныне я буду вас беречь, как зеницу ока.

— Почему вы, а не Гедеминас?

— Он далеко.

Нечаев не упомянул об ожидающемся визите Гедеминаса в Питер. Или ничего об этом не знал, или специально скрыл от нее.

— Вам придется немного пожить в этом доме.

— Сколько?

— Может, неделю, а, может, две. Все будет зависеть от обстоятельств.

— Я не люблю зависеть от обстоятельств, я привыкла подчинять обстоятельства себе.

— Ну, милая моя, я насмотрелся на ваши художества!

— На мои? Я только оборонялась.

— Будем считать, что Дон поступил не умно, за что сам и поплатился. Но вы все забываете, что в городе Петербурге, впрочем, как и в других городах России, еще существует милиция. И художества могут выйти боком. Мне стоило большого труда уладить последствия вашего шоу в «Амбассадоре». Я уж не говорю о деньгах! Поэтому не будем подчинять себе обстоятельства, как вы изволили выразиться, а будем жить мирно и спокойно…

— В этом доме?

— Я же сказал недельку, от силы — две.

— Вы думаете, я смогу здесь жить спокойно? Здесь, где расстреляли мою подругу!

— Ах, вот вы о чем! — Нотариус достал из кармана брюк носовой платок и протер им вспотевшую лысину. — Инга, я должен принести вам свои соболезнования, но я тут совсем не при чем. Вы прекрасно знаете, что я в это время находился в Испании. Здесь жил Борзой. Он и раньше приезжал ко мне в гости, а тут они решили пойти на мировую с Донатасом. Я не мог ему отказать. В общем, Донатас распорядился вашей жизнью. Это было одно из условий их договора. Если бы я знал, что они затеяли на моей даче! В смерти вашей подруги повинны только Дон и Борзой. Я бы никогда в этом не принял участия.

— Где трупы?

Нечаев поморщился, будто трупный запах в этот миг ударил ему в нос.

— Трупы — это улика, дорогая Инга. И об этом никто не расскажет. Я понятия не имею, где их закопали. Надеюсь, не на моем участке. Хотя от Дона и от Борзого можно ждать любой подлости.

— Какая роль сейчас отводится Гедеминасу? — Незаметно для себя Аида увлеклась допросом.

— Большая. Вы ему здорово подсобили. Парню просто повезло. У них с Доном давняя вражда. А вы взяли и убрали Дона с его пути.

— Значит, он мне должен кругленькую сумму? — сообразила она. — Я не люблю убивать бесплатно.

— Если так рассуждать, то мы вам все должны, и Борзой в том числе. Не представляете, чего нам стоило сесть вчетвером за стол переговоров. Донатас был вредным мужиком. И очень жадным. Я долго уговаривал его пойти на этот договор.

— И что теперь?

— Да, все то же самое. Снова вражда.

— У Гедеминаса оказался самый жирный кусок? — догадалась девушка. — И все, благодаря моим стараниям? И вы хотите заставить его поделиться с вами, так? И поэтому взяли меня в заложницы? На этой неделе вы снова сядете за стол переговоров. Уже втроем. И, наверно, не в «Амбассадоре». И там вы разыграете меня в вашей грязной игре. И если Гедеминас не согласится на ваши условия, меня закопают рядом с моей подругой.

— Я просто потрясен вашей фантазией! — Теперь он вытирал носовым платком не только лысину, но лицо и шею, а между тем в гостиной, где они сидели за рюмкой коньяка, вовсе не было душно. — Тяжело говорить, когда тебе не верят.

— Ничего не говорите больше. Я согласна подождать, но только держите меня в курсе ваших переговоров, черт возьми! Я не желаю оказаться в ловушке без предупреждения, как устроил мне Дотанас. Это слишком нервирует меня.

— Обещаю поставить вас в известность о любых изменениях в наших судьбах. — Он произнес это, скривив рот. — А теперь и мне позвольте задать вам вопрос. Давно ли вы знакомы с человеком по имени Марк Майринг?

— О, это вопрос сугубо личный!

— Разве?

— Еще бы! Вы спрашиваете меня о моем любовнике, а ведь он человек женатый, и разглашение тайны не желательно для нас обоих.

— Надо же! Как повезло этому Майрингу!

— Это говорите мне вы? А я думала вы равнодушны к женскому полу! — Аида позволила себе расхохотаться.

— А я думал, что вы равнодушны к мужскому, — ответил он ей тем же.

— Может, выпьем за однополую любовь? — кокетливо подмигнула она.

— Не морочьте мне голову! Я вас конкретно спросил, давно ли вы знакомы с Майрингом?

— Недавно. Он когда-то учился в одном институте с моим братом. И мой брат всегда высоко ценил его как врача.

— Как врача? Да он всего лишь навсего аптекарь.

— Фармацевт, — поправила Аида. — Так это бизнес. Вы ведь тоже бизнесмен, а не нотариус.

— И в какой же области он врач?

— Гинеколог.

— Умеют же устроиться некоторые! — сострил Нечаев. — А теперь ответьте, что нужно вашему любовнику, аптекарю-гинекологу, от моей супруги?

— Оп-ля! Я что вам, маг-прорицатель или машина для ответов на все вопросы? Спросите у своей супруги.

— Спрашивал. Она говорит, что не знает такого. А у меня имеется вот что. Думаю вам, как любовнице Майринга, будет любопытно взглянуть.

Он протянул ей фотоснимок, на котором был изображен дом на Фонтанке. На балконе стояли Марк и Софья. Оба курили. Сбоку высвечивалась дата и время. Снимок сделан на прошлой неделе в тринадцать часов пятнадцать минут. Обеденный перерыв в нотариальной конторе.

— Их засняли с реки? — сообразила она.

— По всей видимости, с проплывавшего мимо катера. А потом снимок увеличили. Или пользовались специальной фотокамерой.

— Вы так говорите, будто не знаете фотографа.

— Так и есть. Я никого не нанимал следить за моей женой. Снимок принес доброжелатель, и я купил его.

— А негатив?

— Я не настолько щепетилен и не настолько дорожу честью супруги. Меня интересует совсем другое. Вы понимаете? Поэтому я установил за аптекарем слежку. И след привел к вам, дорогая Инга.

— Разумеется. Но не надо придавать этому такое огромное значение. После гибели Дона, я — безработная. А у вашей жены могли возникнуть женские проблемы…

— Не смешите меня! Ваш аптекарь решает женские проблемы Софьи на моем балконе, во время ее обеденного перерыва!

— Не понимаю. Если вы не ревнуете Софью, зачем тогда привязались к этому снимку. И что вы хотите услышать от меня?

— От вас, дорогая Инга, я хотел бы услышать правду. А именно, что Майринг собирал для вас информацию, которую узнавал от моей жены.

— Я просто потрясена вашей фантазией? — передразнила его Аида. — Я одалживаю любовника другой женщине, ради какой-то паршивой информации!

— Если мужчины значат для вас столько же, сколько для меня женщины, то я не вижу в этом большой беды.

— Не надо все лить в одну бочку! — возмутилась девушка. — Никто еще не изобрел линейку, по которой можно измерить чувство. Я одинаково отношусь и к мужчинам, и к женщинам, и не выношу никакой дискриминации в этом вопросе. Впрочем, как и в других. Марк мне дорог настолько, насколько я еще способна кем-то дорожить. И этот снимок мне доставил больше страданий, чем вам. Я бы хотела приобрести негатив. Передайте тому человеку мое пожелание, если он снова явится сюда. Извините. — Она тоже достала носовой платок и вытерла глаза, полные слез.

Нечаев с интересом смотрел и слушал весь спектакль, но слезы его несколько обескуражили. Слезы — это было слишком, перехлест.

— Я со своей стороны позабочусь о том, чтобы вы не встречались с моей женой, пока будете гостить в этом доме. Это может вас слишком ранить. — Он явно издевался над ней, но Аида промолчала.

Им с Дуняшей отвели спальню наверху. К их услугам были предложены ванна, туалет, гостиная с камином, кухарка, два охранника и две немецкие овчарки. Нотариус с женой в тот же день уехали в город. Нечаев предусмотрительно запер несколько комнат, в том числе и ту, в которой находился телефон. Она служила нотариусу кабинетом и была расположена на втором этаже, через два окна от ее спальни. Попасть туда не представлялось никакой возможности. На окне кабинета была решетка, а кроме того собаки постоянно шастали по двору.

Овчарок звали Магда и Макс, и Аида решила в первую очередь найти с ними контакт. У нее всегда получалось дружить с собаками, но тут ситуация осложнилась тем, что Магда и Макс получили команду охранять девушку. Именно девушку. Конкретный объект. И они не подпускали ее. Зато сразу же полюбили девочку. Дуняша оказалась не из трусливых. Она целые дни напролет играла с собаками, и Магда ночью приходила под дверь спальни стеречь свою любимицу.

Дуняше нравилась жизнь в богатом доме, ее не пугала перемена обстановки. Она не поняла, что они находятся в заключении, и даже как-то поинтересовалась не придет ли к ним в гости отец. Об отце она вспоминала изредка, но сразу начинала грустить.

Аида гадала, вернулся ли отец домой или сдал билет на поезд. Больше всего она переживала за Патимат и очень надеялась, что Марк свяжется с мачехой и как-то ее поддержит. Скорее всего, Майринг тоже не в курсе происходящих событий, потому что нотариус теперь установил строгий контроль за женой. Нельзя же быть такими неосторожными! Подставились средь бела дня!

Она всегда поражалась, как могут люди настолько расслабиться и потерять контроль. Даже упиваясь в кабаке, она всегда контролировала обстановку. Она считала, что мир враждебен по отношению к людям и только ждет момента, когда человек расслабится, чтобы застать его врасплох. Так было, когда она вышла из антикварного, зачарованная сухарницами в стиле «модерн», и ее тут же сцапали парни Борзого. И то же самое вышло в «Кошкином домике». Они поедали с Дуняшей мусс и мороженое и радовались жизни, а «враждебный мир» уже готовил для них ловушку.

Время шло. Нотариус дважды навестил свою пленницу. Рассказывал какие-то несмешные анекдоты из жизни нотариальной конторы и просил потерпеть еще немного. О делах ни разу не обмолвился. Оба раза он приезжал один, без Софьи и ее подмывало спросить, с кем он оставил супругу, надежна ли охрана.

Кухарка, женщина в годах, строгая, не умеющая улыбаться, пожаловалась хозяину, что в последние дни недомогает, и ей хотелось бы обратиться к врачу. И что припасов достаточно, и «молодая особа» могла бы сама приготовить себе и девочке, вместо того, чтобы целыми днями валяться с книжкой на диване. Это немного обескуражила Юрия Анатольевича, но Аида успокоила его. Она действительно сама может приготовить пищу. Старая грымза следила за каждым ее шагом. Одним тюремщиком будет меньше.

Он пожелал ей приятного отдыха, пообещал навестить через день и, посадив в машину кухарку, уехал.

Шел пятый день заключения. Она стояла у окна спальни и смотрела, как «Шевроле» нотариуса выезжает за ворота.

Этот визит внес корректировку в ее унылое времяпрепровождение. Теперь она завладеет кухней. Что это даст? Пока ничего. Кухня находится прямо под кабинетом нотариуса. Еще там имеется дверь, ведущая в кухаркину комнату, которую старая грымза наверняка заперла. Опять же, пока ничего. Трудно расшевелить дремлющий мозг. В этом старом гадюшнике она скоро вся покроется паутиной! Старый гадюшник. Кухаркина комната. Что-то странное она заметила у него в кабинете.

Аида воспользовалась случаем и заглянула в кабинет, когда нотариус шелестел там какими-то бумагами.

— Не помешаю?

— Что вы! Что вы, дорогая Инга! О чем-то хотели спросить?

Она прошла и уселась в кресло. Телефон стоял прямо перед ним, на столе.

— Мне совсем нечего читать, — пожала она плечами.

Замок на двери кабинета изнутри открывался совсем просто, без помощи ключа. К сожалению, она мало что понимала в замках.

— Здесь в основном книги по юриспруденции. Хотя что-то было и художественное, надо только поискать.

В проеме двери показалась Магда. Она легла на пороге. Аида поняла, собака недовольна ее присутствием в кабинете хозяина. Может, она и мысли умеет читать?

— Чего тебе? — обратился он к собаке, и та зарычала на девушку. — Иди на место! Здесь все свои!

Магда нехотя повиновалась. А в коридоре раздался звонкий голосок Дуняши: «Как тебе не стыдно, Магда, рычать? Здесь все свои!»

— Забавная у вас сестренка. А вот, кажется, то, что нам надо! — Нечаев стоял на стремянке и копался в какой-то ветоши. — Правда, без обложки. Так она здесь с древних времен. «Дневник горничной» некоего мсье Октава Мирбо. Читали?

— Нет, — соврала она и хотела уже покинуть кабинет, но он ни с того ни с сего предложил:

— А не желаете коньяку?

— Когда я отказывалась от коньяка?

— Вот и прекрасно! А у меня есть повод похвастаться своим баром.

И тогда она увидела нечто странное, на что до сих пор не обращала внимания. Вроде бар, как бар. Деревянный, полированный. Из напитков, правда, одни коньяки. Видать, Юрий Анатольевич предпочитал их всем остальным напиткам. Но что-то необычное было подведено к бару, какая-то квадратная труба, заклеенная обоями. Она хотела полюбопытствовать, что это за диковинное сооружение, но вовремя остановилась. Знакомый голос внутри шепнул: «Это ключ».

Аида отошла от окна спальни и опустилась в кресло.

«Чтобы это могло быть? Похоже на вентиляционную трубу. В вентиляционной трубе бар? Нечаев не похож на психа. Эта штука шла от самого пола. Возможно, она ведет вниз, в кухню». Аида приказала себе оставаться на месте. Слишком резкое передвижение по дому, сразу после отъезда хозяина, может вызвать подозрение у охранников, не говоря уже о собаках.

Раньше ей приходилось пару раз заглядывать на кухню, когда там копошилась старая грымза. Никакой трубы она не видела. Может, труба в кухаркиной комнате? По всей видимости, это совсем крохотная конура. Зачем же там лишнее нагромождение в виде трубы?

Бесполезно было сидеть, сложа руки, и загадывать себе загадки без отгадок. Но Аида дождалась, когда сестренка, наигравшись, попросила есть. Только тогда она спустилась вниз, и Магда тут же последовала за ней. Эта овчарка стала ее постоянным кошмаром.

Аида принялась хозяйничать. Заглянула в холодильник, изучила содержимое всех ящичков и шкафчиков буфета. Ничего сложного ей сегодня делать не понадобилось. В большой кастрюле были вчерашние голубцы и требовалось их только разогреть, но девушка хотела все тщательно исследовать. Первые результаты оказались плачевными. Трубы и в помине не было, а комната кухарки заперта.

Она поставила кастрюлю на плиту и завела разговор с Магдой:

— Ну, что ты все следишь за мной? Чем недовольна? Ты видишь, я не собираюсь никуда убегать? Видишь?

Собака зевнула и отвернулась к окну, не желая общаться. Однако уши ее подергивались, и она не пропустила ни одного слова.

— Вместо того что бы строить из себя лифляндскую принцессу, помогла бы лучше отыскать эту чертову трубу, что ведет наверх!

В тот же миг Магда встала на ноги и медленно пошла по периметру кухни, приближаясь к девушке. Аида старалась не двигаться и по возможности не дышать. Ни одно существо в мире не вызывало в ней такой страх, как эта овчарка.

Она зашла ей за спину и там улеглась. Аида повернула голову. Магда теперь лежала возле двух неказистых дверок, на которых висел замок, а из замка торчал ключ. «Кладовка! — сразу сообразила девушка. — Труба в кладовке! Ну, спасибо, дорогуша, за подсказку!»

Она захотела проверить свою догадку, но не тут-то было. Магда оскалила зубы и залилась таким лаем, что прибежали оба охранника.

— Фу, Магда, фу! — кричала Дуняша, опередившая охранников. — Как тебе не стыдно? Здесь все свои!

— Уберите из дома собаку! — попросила парней Аида. — Она не дает мне шагу ступить. А я должна теперь сама готовить. Кроме того, хочу немного прибраться на кухне.

— Это еще зачем? — выкатил глаза один из парней.

— Не понимаете? Чтобы не помереть со скуки, нужна какая-то деятельность.

— Включите, например, телевизор, — посоветовал второй.

— Меня уже тошнит от телевизора. — Тут она не кривила душой. Ненавидела смотреть телевизор. А в доме нотариуса они стояли в каждой комнате, и даже на кухне. Аида включала только детские фильмы и мультики для Дуняши.

— Все равно, иначе, как через ворота, я убежать не смогу. Да и куда я побегу с ребенком? Так зачем держать в доме собаку?

Ее доводы им показались убедительными, и отныне Магда составила компанию Максу и была посажена на цепь во дворе, что явилось первой и довольно крупной победой затворницы.

Они ели на кухне, и Дуняша весь обед провздыхала.

— Что с тобой? — поинтересовалась старшая сестра.

— Без Магды теперь совсем будет скучно.

Очарование первых дней улетучилось, и огромный, пустой дом казался тоскливым и заурядным местом, хоть был красивым и богатым.

— Мы сейчас займемся уборкой, и тебе не будет скучно, — пообещала Аида.

— А когда мы уедем отсюда? — впервые спросила девочка. Она едва сдерживала слезы. Ей совсем не хотелось капризничать, но вышло как-то само собой. — Папа не говорил, что ты меня куда-то увезешь. Я с ним не попрощалась. Я хочу к папе.

— Глупенькая, пицике, — грустно улыбнулась Аида. И Дуняша тоже улыбнулась сквозь слезы, услышав смешное слово. Сестра вытерла ей платком глаза и губы. — Ты думаешь, мы здесь по своей воле? Ты думаешь, я знала об этом заранее? Я даже не могу позвонить твоему отцу, а телефон…

— В кабинете у дяди, — быстро сообразила сестренка.

— Правильно. Но дядя злой и противный. Он не разрешил мне позвонить твоему папе и запер кабинет на ключ. Поэтому сегодня весь вечер мы будем заниматься уборкой, а на самом деле играть в шпионов.

Аида занялась изучением трубы. Она тянулась с потолка и не доходила до пола. Чтобы увидеть конец трубы ей пришлось разобрать баррикады из банок, стоявших на специальных этажерках. И когда она сделала это, ей открылось истинное предназначение жестяного уродца. Труба заканчивалась окошком, а сбоку было привинчено колесо с ручкой, как на старых швейных машинках.

«Это бар-лифт! Я видела такой в каком-то французском или американском фильме. Действие разворачивалось как раз в начале века».

Затея представлялась безумной. Механизм наверняка уже не действовал. Не зря же лифт загнали в кладовку при поздней реконструкции. Она попробовала подвигать колесом, но усилия оказались тщетными, колесо стояло намертво. Починить механизм вряд ли удастся, а сама она в трубу не пролезет. А вот сестренке эта «кишка» по фигуре.

Она сунула голову в подъемник, чтобы посмотреть наверх, но не тут-то было. Крыша, в виде железного подноса, находилась над самой ее головой. Она попыталась сдвинуть поднос с места, но вышло то же самое, что и с колесом, только перепачкалась в копоти и в жиру. «Кишка» оказалась крепким орешком, а главное, полная неизвестность, что там наверху. Стоит ли игра свеч?

Аида вымыла руки и села рядом с Дуняшей, подперев кулаком подбородок.

— Не получается? — спросила сестренка.

— Не-а! Никудышные из нас шпионки!

— Ты смотри в окно! — приказала Дуняша. — А я попробую что-нибудь сделать!

Играть так играть. Девочка вошла в кладовку и тоже заглянула в трубу.

— Да-а! — протянула Дуняша. — Грязноватый червяк! Надо вымыть руки после него.

Повторив за Аидой процедуру умывания, она уселась напротив, точно так же подперев кулачком подбородок.

— Вот ведь мартышка!

— А Ромка говорит, что у червяка две головы. Это правда? И если его разрезать пополам, то получится два червяка, и оба будут жить…

Она умела почерпнуть даже из детской болтовни. В мозгу высветились два слова «червяк» и «пополам». Труба состояла из звеньев. Звенья были привинчены шурупами к стене. Если убрать самое верхнее звено, под потолком, появится еще одно окошко. И это самый короткий путь в кабинет нотариуса. Останется всего около полутора метров трубы.

Кладовку пришлось полностью освободить от банок, чтобы установить стремянку. С инструментами проблем не возникло. В кладовке имелись отвертки на любой вкус. Сложности были с освещением, и Аида прибегла к помощи обыкновенных свечей, установив подсвечник из гостиной на одной из этажерок.

Шурупы на удивление легко поддались, потому что в районе потолка отсырела штукатурка и обваливались куски.

Она теперь не обращала внимания на пыль, копоть и жир. Она заранее переоделась в халат, принадлежавший, по всей видимости, хозяйке.

— Да простит меня Соня! — сказала она, оторвав от стены звено трубы.

Аида подождала, когда осядет пыль, и наконец заглянула вовнутрь.

Солнце клонилось к закату, а окна кабинета нотариуса смотрели на запад. Верхнее окошко лифта, заклеенное обоями, отбрасывало на стену розовый квадрат света. Оно казалось совсем близко, но пролезть в трубу мог только ребенок.

Следующим ухищрением шпионок стала швабра со штыком, то бишь хлеборезом, привязанном к швабре изолентой. Порвать самодельной «винтовкой» обои оказалось делом нелегким, потому что обои были наклеены в три слоя. Это еще раз подтверждало версию, что Нечаев не подозревает об уязвимом месте своего кабинета.

— Эй, шпионка, ты готова? — вытирая пот со лба, спросила Аида.

Дуняша легко преодолела все препятствия, была легка, как пушинка, и подвижна. Она нырнула в кабинет нотариуса, и через секунду высунула из окошка свою довольную мордочку.

— Вот ведь мартышка! — Аида едва держалась на ногах. — А теперь открой мне дверь…

Первым делом позвонила домой. Патимат расплакалась прямо в трубку. Сказала, что отец уехал, как и намечал, еще в понедельник. Сильно матерился, называл происшедшее «цыганскими штучками».

— На самом деле ему на всех наплевать, а я себе места не находила все эти дни. Не знала, что и подумать, хотела в милицию заявить, но Марек меня успокоил. Сказал, что вы целы-невредимы и скоро вернетесь домой. Да, звонил какой-то мужчина. Очень плохо говорит по-русски. Спрашивал Ингу. Я потом поняла, что это ты. А ему ответила: «Здесь такая не проживает».

— Ты за нас не переживай, мама. Мы выпутаемся. А Дунька — мировая девчонка. Мы с ней горы свернем. А папаша… Да пошел он!.. Жила десять лет без него и еще проживу!

Не успела она сделать второй звонок, как услышала шум мотора. За окном уже достаточно стемнело, но не настолько, чтобы не разглядеть «Шевроле» Нечаева.

— Черт возьми! Он ведь должен был завтра приехать!

Не очень-то приятно быть застигнутыми врасплох. Дыра в кабинете нотариуса, полный бардак на кухне и сестренка вся в копоти, как чертенок.

Они бросились вниз в гостиную.

— Дядя нас заругает! — испугалась Дуняша.

— Не бери в голову, — посоветовала старшая сестра.

Но вместо Нечаева в дом ворвалась Соня. Ничего не объясняя, крикнула Аиде:

— Быстро собирайтесь и в машину!

Им особо нечего было собирать, только вещи девочки, купленные в дорогом магазине, да игрушки, разбросанные по всей спальне.

Ошеломленные охранники пытались о чем-то расспросить хозяйку, но та только отмахивалась от парней. Собаки заливались лаем. Их будоражила общая нервозность.

Аида бросила пакеты на заднее сиденье и услышала знакомый голос:

— С освобождением, девочки! — Шофер сидел в солнцезащитных очках.

— Марек?!

— Тише! Я здесь инкогнито!

Соня плюхнулась на сиденье рядом с Майрингом и скомандовала:

— Теперь гони!

Дуняша высунула наружу ручонку и помахала Магде. Овчарка умолкла и теперь смотрела на происходящее с тоскливым взором.

— Юрия Анатольевича сегодня утром арестовали… — начала Софья.

— За что?

— Для «хорошего» человека всегда найдется причина, — усмехнулась жена арестованного.

— У Сони имелись копии кое-каких бумаг, компрометирующих деятельность нотариуса, — инициатива рассказчика теперь перешла к Марку, — и она передала их мне еще неделю назад. А когда нотариус посадил ее под домашний арест, я передал эти бумаги в органы. Ситуация анекдотическая. Муж арестовал жену, а жена арестовала мужа.

— Да, неожиданный поворот! — засмеялась Аида. — Но по-моему, Соня, вы слишком рискуете. Если дело дойдет до суда, до конфискации имущества, что тогда останется от вашего наследства?

— О чем вы говорите, Инга! До какого суда? Дружки его через неделю выкупят, и дело закроют. В первый раз, что ли?

— Тогда что же он сделает с вами, когда выйдет на свободу?

— А я подам на развод, как советовал Марк.

— Ничего я не советовал, — нахмурился Майринг.

— У меня есть свидетельница. Инга, вы присутствовали при этом, так ведь? Кстати, куда делся ваш литовский акцент?

— Он всегда при мне, — сказала она с акцентом.

— И снимите этот черный парик! Ваши настоящие волосы вам больше к лицу!

У них было много поводов для смеха, но сердце отчего-то щемило.

Всю ночь она курила, пила водку и слушала «Пинк Флойд». Время, проведенное в заточении, выбило ее из колеи. За пять дней она устала сильнее, чем за пять лет. Больше ничего не хотелось от жизни. Было единственное желание уехать отсюда, где ее никто не знал. Желание, преследовавшее Аиду с детства и гнавшее из города в город. Нет, было еще кое-что. Ей вдруг до боли в печенке захотелось послушать литературную болтовню Родиона. Впервые она плакала о брате, снова и снова перечитывая его немецкое послание к ней.

Алена в тот день поехала на Волковское кладбище, а не в больницу к брату. Что ее вдруг потянуло туда? Это только упростило Аиде задачу. Кладбище — место тихое, укромное. Подходящее для злодейства.

Поэтесса никуда не торопилась, гуляла в свое удовольствие и что-то бурчала себе под нос. Она, наверно, хотела дождаться конца рабочего дня, чтобы встретить Родиона при выходе из больницы и по дороге домой пожаловаться ему на сестру. А перед этим выпросить у кого-нибудь денежку или жетон на метро. Как Аида ненавидела в тот момент эту нищебродку! Во время своего бродяжничества она никогда не опускалась до попрошайничества, никого не просила «позолотить ручку». Она научилась воровать, грабить, убивать. Она умела цепляться за жизнь каждой клеточкой, каждым нервом своего существа.

Все разрешилось очень просто. Алена вдруг наткнулась на могилу какого-то поэта. Присела на скамейку и принялась вслух читать стихи, то ли того самого поэта, то ли свои собственные творения. Аида подкралась к ней сзади. Та ничего не почувствовала. Слишком была занята собой. Ее вообще никогда не интересовало, что творится вокруг. Какой-то одуванчик, а не женщина. Аида выстрелила ей в затылок, не потревожив кладбищенскую тишину. Пистолет с глушителем — незаменимая вещь в таких случаях. Алена не шелохнулась. Только жестикулирующая рука безвольно плюхнулась на колено, а голова неестественно дернулась и уткнулась подбородком в грудь.

«Пусть бы жили себе, — думала теперь Аида, заливая водкой тоску по брату. — Он бы разобрался потом. Нет, именно Алена ему была нужна! Именно нищебродка! Именно Кобейн! Именно мазохизм!»

Она уснула в кресле, уронив пустой стакан на ковер.

С Гедеминасом пришлось говорить по-литовски, а она давно не упражнялась в языке и некоторые слова подзабыла. Их выручил немецкий. Господин из Литвы его знал лучше, чем русский.

Они сидели в летнем кафе, напротив Гостиного двора, и литовско-немецкую речь заглушал симпатичный оркестрик, в репертуаре которого были сплошные вальсы, и кое-кто даже танцевал. За соседним столиком расположились охранники Гедеминаса. Они вальяжно потягивали пиво и глазели по сторонам, высматривали злоумышленников.

— Неужели вы и есть Шаровая молния? — Он смотрел на нее с обожанием. — Много слышал о вас еще до нашей встречи в «Амбассадоре». И очень жалел, что вы работаете на этого проходимца, а не на меня. Вам очень идет быть блондинкой, хотя я знаю, что вы брюнетка, и не литовка, и даже не Инга. Я не люблю, когда меня пичкают всякими небылицами о суперменах и суперфрау, но вас я увидел в деле. И это было настоящее чудо. Я сразу сказал этому отпетому гомику, что вас недооценили и что настоящему бриллианту положено быть в настоящем золотом обрамлении.

— Вы — поэт, а я простая девушка, с шестью классами образования…

— …которая свободно изъясняется на двадцати языках.

— Вы неплохо поработали над моим досье, — оценила она, — но я не слишком падка на лесть и предлагаю перейти к делу.

— А мы уже к нему перешли. — Гедеминас загадочно улыбнулся. — Разве вы не поняли, что я делаю вам предложение? Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

Она пристально всмотрелась в лицо Гедеминаса, по которому раньше едва скользила взглядом. Ничем не выдающаяся внешность. Блондин, густые брови, светлые глаза, прямой нос, губы чуть-чуть толстоваты. Она не любит такие губы. Впрочем, все это ни о чем не говорит. Что там внутри, у этих господ она примерно представляет.

Пауза несколько затянулась. Его глаза по-прежнему смотрели с обожанием, а губы по-прежнему улыбались.

— Вы хотите немедленного ответа?

— Я мог бы подождать. Я — парень молодой, мне нет еще сорока. Спешить некуда, в отличие от вас.

— Что вы имеете в виду?

— Что имею в виду? — Он вдохнул полной грудью и неожиданно произнес: — Ах, какой чудный вечер! Ветерок с Балтики расслабляет мышцы! У вас, Инга, такой красивый, такой большой город, но вам некуда пойти. За дальним столиком, который ближе всех к оркестру, сидят люди Борзого. Наш уральский друг привез нынче в Питер целую банду. Его парни томятся в подъезде вашего дома. И ваш новый адрес им тоже сегодня стал известен. Борзой заявляет на вас свои права. Так они договорились с Донатасом. Чем я могу помочь в создавшейся ситуации? Во-первых, провести с вами ночь в моем гостиничном номере. Во-вторых, пойти завтра с утра в ЗАГС. Мои люди договорятся, и оформление документов пройдет без лишней волокиты. Фамилию вы можете не менять. Если захотите, можем даже обвенчаться. Здесь или у меня, в Каунасе. На жену Гедеминаса никто не посмеет поднять руку. Соглашайтесь, Инга. У вас нет другого выхода. Брак по расчету— не великое горе, особенно, когда предъявлен такой счет. Это бы избавило вас от многих проблем.

Аиада оглянулась. За столиком, на который указал Гедеминас, сидели двое парней в «косухах». У них не было в руках табличек «Мы — шестерки Борзого», и оригинальное предложение литовского господина могло оказаться блефом. Почему-то все, и Мадьяр, и Нечаев, и вот теперь Гедеминас в отношении ее выбрали тактику запугивания. Борзой, конечно, здорово подходит на роль пугала, но так ведь и она — стреляная ворона.

— Предположим, я согласилась, — начала она разыгрывать привычную для себя партию, но неожиданно засмеялась. — Надо отдать должное вашей смелости. Не боитесь жениться на лесбиянке?

— О! Наоборот, я нахожу это пикантным!

— Было бы еще пикантней, если бы вы оказались геем! Так вот, предположим, я согласилась. Какие вы можете дать гарантии в отношений моей матери и сестры?

— Насколько я понимаю, речь идет о вашей мачехе и о вашей сводной сестре?

Аида снова удивилась его осведомленности.

— Степень родства для меня не имеет значения. Я делю всех людей на чужих и близких. Если мать и сестра окажутся в заложниках у Борзого, я не смогу принять вашего предложения.

— Понимаю. — Гедеминас задумался. С минуту он сидел, понурив голову, а потом произнес: — С такой привязанностью к родственникам вам будет трудно…

— …быть вашей женой? — добавила она.

— Вы не так меня поняли. И вообще, мы теряем время. Борзой на этот раз побрезговал гостеприимством Нечаева и остановился в «Прибалтийской». Поэтому все вопросы будем решать на месте, согласны?

В гостиничном номере литовца можно было устраивать танцы.

— А почему нет? — сказал он по-русски. — Объявим помолвку…

— … и пригласим шестерок! — ухмыльнулась невеста.

— Пригласим Борзого.

Гедеминас развалился в кресле и поставил себе на колени телефонный аппарат. Она воспользовалась этим, чтобы заглянуть в свою сумочку.

— Олег? Добрый вечер! Она — у меня. Приходи. Но без всяких-разных штучек. — Гедеминас пользовался небольшим количеством русских слов и поэтому всегда был виртуозно лаконичен.

— Его зовут Олегом? — удивилась Аида, когда он положил трубку.

— Да, у нас у обоих княжеские имена.

— У Нечаева — тоже. Так что особенно не задавайтесь.

— Может, перейдем на «ты», — предложил он, — а то Борзой не поверит, что мы жених и невеста.

— Разумно, — согласилась девушка. — Ты бы заказал чего-нибудь выпить. Помолвка все-таки.

— Правильно! Как я не додумался сам? Шампанского?

— Красного вина и обязательно сухого. Лучше французского. Итальянское тоже сойдет. И пусть не вздумают покупать дешевку, которую французы пьют вместо воды! Инга не каждый день выходит замуж!

— Представляю, что ждет меня впереди! — рассмеялся жених.

— Да, милый мой, сумел заарканить — сумей раскошелиться!

Не вставая с кресла, он сделал по телефону заказ, блеснув перед ней знанием французских вин и жениховской щедростью.

Борзой явился с мефистофельской ухмылкой на устах.

— А вот и наша красавица! Сейчас устроим торг, лапушка, а потом нехорошие дяди…

— Торг не уместен, Олег, — с ходу заявил Гедеминас. — Завтра Инга станет моей женой. Не могу же я тебе продать собственную невесту. Я пригласил тебя для того, чтобы ты поздравил нас и выпил с нами, и еще, чтобы обсудить наши дела. Тебе достанется неплохой куш. Я умею платить за хорошую дружбу. И чтобы ты не имел никаких претензий к Инге. Она завтра — жена мне, и покончим с этим!

— Неожиданный поворот! — с неудовольствием отметил Борзой и даже присвистнул.

Аида все это время сидела на краешке кресла, выпрямив спину, как при приеме в балетную студию, и хранила молчание. Товар не должен вмешиваться в разговоры торговцев.

— Она же обведет тебя вокруг пальца! Вот увидишь! — зарычал от бессилия Борзой. — Уже был один претендент на ее руку и сердце. Сдох накануне свадьбы! Что она с ним сделала до сих пор никто понять не может! Гедеминас, не валяй дурака! Это ведьма, а не женщина! И место ей не в твоем литовском замке, а возле параши! — Он так усердствовал, что уродливый шрам на его шее вздулся и побагровел.

— Я мечтал о такой ведьмочке! — со смехом отвечал литовец. — Я и сам ведьмак, может быть! Не трать напрасно нервы, Олег. А лучше сядь и послушай, что скажу тебе. Я — не жадный. А когда дело касается такой девушки, тогда совсем не жадный! Я отдам тебе часть Донатаса, которой он владел в Екатеринбурге. Все это сделала Инга, работая на него. И все это теперь будет твое. Вы с ней квиты.

— Хорошенькое дельце! — упрямился Борзой. — Это называется квиты? А сколько она наших людей загубила? У тебя пальцев не хватит загибать! Да меня братва на смех поднимет, если башку ей не сверну!

— Это все эмоции, Олег! Только твои эмоции! Выслушай меня до конца. Я давно слежу за Ингой. Я знал о ней, когда она еще жила у вас, в Екатеринбурге. То что она сделала для Дона, равносильно чуду. В «Амбассадоре» ты сам видел ее в деле. Где тогда были твои парни? Сидели в задницах? Эта девушка может многое, если не все. Вот что я придумал. После того как мы распишемся, она поселится в Москве. Фамилию она не поменяет (следи за моей мыслью!), а фамилия у нее исконно русская. И никто, ни одна скотина, не будет знать, кто ее муж. Она займется политикой. Я буду ее финансировать…

— В президенты, что ли, метишь свою красотку?

— Не в президенты, Олег. Зачем в президенты? Но в высшие эшелоны власти. В следующем году новы люди придут к руководству страны, и еще неизвестно в какой заднице мы окажемся со своим бизнесом. Инга будет делать политику. Она много может добиться. Это суперфрау. Маргарет Тэтчер идет спать! Она всех нас вытащит из задницы, если мы туда попадем…

— Я думал, ты серьезный мужик, Гедеминас. А тебе все — бирюльки. Что может сделать в политике девчонка?

— А Жанна д’Арк, по-твоему, была не девчонка?

— Жанна д’Арк! Пример привел! Не знаешь ты России, не понимаешь ее людей! Здесь бы номер с Жанной д’Арк никогда не прошел! Здесь соплюшкам не доверяют! Да, ладно, что с тобой говорить! — Он махнул рукой. С ненавистью посмотрел на Аиду, с отвращением на Гедеминаса. — Поздравляю, коли так. Братве объясню как-нибудь. А бумаги завтра же подпишем.

— Зачем завтра? — Гедеминас сделал широкий жест руками. — Можно сегодня. Можно прямо сейчас.

— Да куда мне торопиться? Не буду мешать молодым!

— На что вы намекаете? — вдруг возмутилась Аида. — Я — девушка честная. До свадьбы — ни-ни! А не выпить с нами, не обмыть нашу сделку — это с вашей стороны, мягко говоря, не по-товарищески.

— Она права, — поддержал литовец. — Выпей с нами, Олег! Сейчас привезут отличное вино, французское!

— Я уже принял на ночь водочки, — отговаривался Борзой, — а с вашего французского компота могу сблевать!

— Оставь его в покое, Гедеминас! Он боится выпить с ведьмой на брудершафт. Она ведь там кого-то уморила. И что она с ними сделала до сих пор никто понять не может!

Аида так верно передала хрипловатый голос Борзого, со всеми шероховатостями уральского говора, что оба компаньона не удержались от смеха. И в это время в гостиничный номер внесли три бутылки «Шато Марго».

— Нет, нет! — замахал руками Борзой. — Если позволите, я принесу нашей «Перцовочки».

Когда он ушел за водкой, Аида накинулась на бедного Гедеминаса:

— Что ты здесь плел на счет политики? Об этом мы, кажется, не договаривались? Все политики — свиньи!

— Лучше быть киллером? — усмехнулся он.

— По крайней мере, честнее! И не вздумай ничего подписывать, пока он не уберет своих подонков от моего дома!

— Хорошо. — Гедеминас поднял руки вверх, окончательно сдаваясь перед ее красотой. — В гневе ты прекрасна!

В этой позе его и застал вернувшийся компаньон.

— Так будет продолжаться всю жизнь, — прокомментировал он. — Эта дамочка быстро возьмет тебя в руки! Не успеешь опомниться, как окажешься у нее под каблуком!

— Надо так понимать, — Аида зажгла сигарету и затянулась, — начались свадебные поздравления. — Пустила струйку дыма в потолок.

— Вроде того, — поднял на нее бровь Борзой.

— Не ссорьтесь! Не надо! — мирил их Гедеминас. — Зачем портить настроение? Ты, Олег, должен понять. Инга нервничает. Твои люди до сих пор стерегут ее дом. Давай отбой. И подпишем бумаги.

— В самом деле, — согласился Борзой, — надо поберечь ребят.

Он позвонил и громко закричал в трубку (может когда-то работал на стройке или на заводе, хотя подобные экземпляры чаще встречаются на лесоповале):

— Миша, давай ребятам отбой! Пусть едут в гостиницу бухать! Все нормалек! У нас тут тишь, да гладь, да волчья… Тьфу, ты!., да божья благодать!

Потом позвонил другой бригаде и тоже приказал бухать.

— Мы тут бухаем, а им что груши околачивать?

— Все правильно, Олег, — поддержал его Гедеминас, — ребятам тоже надо расслабиться. Нелегкое это дело ловить шаровую молнию!

— Если бы не ты, со своей любовью, она бы у меня сегодня поплясала!

— Давай-ка за работу! — предложил литовец, и они перешли в другую комнату, где стоял письменный стол, и там разложили свои деловые бумаги.

Аида осталась в гостиной-прихожей наедине с бутылками.

Настроение Борзого заметно улучшилось после подписания бумаг. Его лицо, ставшее багровым от мозговых потуг, оказалось способным на некоторые мимические упражнения, и Аида впервые увидела, как он улыбается. Но улыбка Борзого скорее напоминала оскал саблезубого тигра.

— Теперь можно и на брудершафт! — потер он ладонями.

— А не обкакаетесь? — с серьезным видом поинтересовалась Аида, отчего мимические упражнения пришлось прекратить.

— Инга! — отдернул ее Гедеминас. — Ну, зачем ты? Пора идти на мировую!

— Я не против, — безразличным тоном заявила она, — но мне придется с ним поцеловаться.

Как жениха Гедеминаса вряд ли устраивала такая деталь. Но разве откажешь компаньону по бизнесу?

— Я тебе прощу маленькую измену, дорогая.

— Это по-товарищески, — заметил Борзой.

— Вы разве уже не брезгуете ведьмой? — подколола Аида.

— Я буду думать, что целуюсь с Жанной д’Арк, — парировал тот, — ее, кажется, тоже сожгли.

— Сначала за нашу сделку! — разливая в фужеры вино, предложил Гедеминас.

— Было бы странно пить за нашу помолвку на брудершафт с твоим компаньоном, — заметила Аида по-литовски.

— Не умничай! — ответил ей жених. — И прекрати подшучивать над ним! О твоем же благе забочусь! Кто знает, что у него еще на уме?

— Не-е, ребята, так не пойдет! — обиделся уральский компаньон. — Вы уж выражайтесь при мне доходчиво!

— Это наше личное, семейное, — оправдывался литовец. — Может, все-таки вина? — Он поднес к третьему фужеру бутылку «Шато Марго».

— Ни в коем случае! — запротестовал Борзой и поспешил наполнить свой фужер «Перцовкой».

Они стояли в центре просторной гостиной-прихожей, подняв фужеры, и Гедеминас провозгласил:

— За нашу русско-литовскую корпорацию!

— Как это делается-то? — почесал затылок компаньон.

— Всему вас учить приходится!

Их руки сплелись змеями, а встретившиеся взгляды пылали ненавистью друг к другу. Впрочем, взгляд Аиды в ту же секунду смягчился и она даже улыбнулась. Борзой в ответ скривил рот и успел сказать одними губами: «Сейчас я тебя сделаю!», но она понимала его без слов. Девушка раздула ноздри, вдыхая аромат вина, но тут же поморщила нос, почувствовав, как воняет из его фужера.

— Давайте, давайте, не стесняйтесь! — подбадривал Гедеминас. — Только все до дна! Все до дна, непременно!

И они выпили до дна, единым порывом. А вот до поцелуя дело не дошло. Борзой раскрыл рот, вдыхая воздух, будто «Перцовка» ни на шутку обожгла ему глотку. Обхватил горло пальцами и повалился на пол. Конвульсии продолжались несколько секунд.

Аида, как ни в чем не бывало, уселась в кресло и закурила, а Гедеминас остался стоять, завороженно глядя на поверженного компаньона, поднеся ко рту фужер с непри-губленным вином.

— Ты бы выпил, что ли, — вывела она его из состояния ступора.

— Что с ним? — не верил своим глазам литовец. — Эпилепсия?

— Эпилепсия! — засмеялась Аида. — За кого ты меня принимаешь? Сдох твой компаньон, Гедеминас! Почил в бозе! Радуйся и выпей за упокой!

— Ты его отравила?

— Нет, это сердечный приступ! — издевалась она. — До такой степени боялся со мной целоваться!

— Чем ты его могла отравить? Он пил свою водку… Он сам наливал…

— Пока вы там строчили свои писульки, я подсыпала кое-что в его говенную «Перцовку».

— Прямо в бутылку?

— Ну да! Ты ведь не собирался пить водку, милый? Видишь, я ничем не рисковала.

На Гедеминаса было жалко смотреть. Он хотел отпить из своего фужера, но задумался, стоит ли это делать… Поставил фужер на стол. Упал в кресло. Вытер манжетом рубахи пот со лба. Унять дрожь в коленях не получалось.

— Зачем ты это сделала?

— У меня с ним старые счеты.

— Но я только что подписал…

— Порви! Донатас бы не одобрил твои действия. Получается, что я зря старалась.

— При чем здесь Донатас? — развел он руками. — А обо мне ты подумала? Что я буду делать с трупом? Здесь — гостиница, и на каждом этаже — портье.

— Это твои проблемы, — отмахнулась девушка.

— А как же ЗАГС? — спросил он потерянным голосом.

— Какой ЗАГС? — сначала не поняла она, а потом вспомнила: — Ты все еще хочешь на мне жениться? Бедный мальчик!

«Бедный мальчик» был старше ее на шестнадцать лет, но губы надул, действительно, как ребенок.

— Я люблю тебя, Инга, еще больше, чем прежде.

— Это неправда, Гедеминас! Ты любишь не меня, а мое умение с легкостью убивать. Чем больше трупов, тем больше твоей любви. Я раскусила твой план. Вернее, ты сам отчасти выдал его Борзому. Ты решил надеть на меня маску. Маску жены Гедеминаса. Поселить в Москве. А дальше… Дальше тебя интересовала вовсе не политика. А расширение твоего бизнеса. Разве не так? И все эти разговоры о Жанне д’Арк — чушь собачья. Это понял даже Борзой. Но я оценила твою уловку. Я люблю находчивых людей. И я готова выйти за тебя замуж, но только не сейчас. Мне необходим отдых. Я хочу читать книги, слушать любимую музыку, ходить с сестренкой по театрам. Я хочу пожить хоть немного нормальной, человеческой жизнью! Месяц или два — не знаю сколько. Деньги все равно скоро кончатся. Есть у них такая особенность. Придется обождать с женитьбой, мой бедный мальчик!

Она подняла с пола сумочку и направилась к двери.

— Куда ты собралась?

— В Москву. Ты ведь хотел, чтобы я там жила.

— У тебя там есть родственники или знакомые?

— Нет. А у тебя?

— Погоди-ка! Я напишу адрес моей московской квартиры. Там, правда, живет одна… Как бы тебе объяснить…

— Любовница, — подсказала ему Аида. — Нам нечего стесняться друг друга. Ведь наш будущий брак — это всего лишь сделка.

Гедеминас протянул ей клочок бумаги с адресом и произнес упавшим голосом:

— И постарайся не попадаться на глаза портье…

Ей раньше никогда не доводилось бывать в Москве. Но на любование красотами времени не было. Положение казалось безвыходным, ведь в гостиницу они не могли пойти из-за Дуняши. В ее свидетельстве о рождении указаны и отец, и мать, и совсем другое государство. Возникнут вопросы, на которые не хотелось бы отвечать. Светиться на московской квартире Гедеминаса у нее тоже не было никакого желания.

Пришлось действовать молниеносно, как она привыкла в экстремальных ситуациях. Накупила газет, пошла на переговорный пункт, потащила за собой мачеху и сестренку, и принялась обзванивать агентства по торговле недвижимостью. В конце концов ей повезло. Предлагалась двухкомнатная квартира в поселке Мамонтовка за смешную цену.

Это оказался убогий, двухэтажный, шлакоблочный дом с газовой колонкой на кухне, с наружными электропроводами, с уродливым счетчиком в прихожей. Имелась еще масса недостатков, На которые она решила не обращать внимания. Бывшие хозяева оставили раздолбанную мебель, потому что лень было выкинуть на помойку. Обстановочка напоминала полуразрушенный дом на окраине Питера, где ее чуть не изнасиловали парни Борзого.

— Здесь мы будем жить? — широко раскрыв глаза, спросила у сестры Дуняша.

— Жить можно и в коробке из-под телевизора, — с ухмылкой ответила та, и малышка тут же расплакалась.

— Зачем ты ее пугаешь? — покачала головой Патимат.

Мачехе было все равно, где жить. Жаль только, что могила Роди теперь далеко.

— Быстро она привыкла к хорошему! — Аиду возмущали слезы девочки. — Погляди на эту фифу!

— Да она просто устала, — защищала Дуняшу Патимат. — Ты требуешь от нее слишком многого. Что она видела в своей жизни? Забытый Аллахом городишко в степи? И вот, опять захолустье!

— Сколько мы с тобой прожили в захолустье, вспомни? И ничего. А здесь — рядом Москва. Совсем близко. Я даже не рассчитывала на такую удачу.

Еще в поезде она все рассчитала. Купит на первое время квартиру в Подмосковье и пропишет в ней Патимат. Та, после развода с отцом, взяла свою девичью фамилию. А эти стервятники будут искать Аиду Петрову! И флаг им в руки!

Девочка успокоилась. В открытую дверь заглянула кошка, трехцветная, желтоглазая. Посмотрела на всех по очереди и сделала нерешительный шаг в квартиру.

— Говорят, что трехцветная кошка приносит счастье, — улыбнулась гостье Патимат.

— А японцы считают, что в кошек переселяются души умерших родственников…

В Питер она вернулась через пару дней. Предстояло продать квартиру, мебель и часть антиквариата, включая книги Родиона. Дни стояли на редкость теплые. Она наслаждалась последними днями бабьего лета, Петербургом и любимым домом на Фурштадтской. У кого не было всего этого, тот никогда не сможет измерить масштабы катастрофы в ее душе.

Никаких вестей из Каунаса, Екатеринбурга и Львова она не получала. И была чрезвычайно рада этому обстоятельству. Казалось, весь мир забыл про нее.

Она много спала и видела странные, почти инопланетные сны. Вот только в садах теперь по ночам было холодно.

4

Соня встретила ее с распростертыми объятиями.

Марк принимал душ в ванной комнате нотариуса, и они в ожидании его устроились в гостиной, напоминавшей музей.

— Как девочка? — первым делом поинтересовалась Софья.

— Вспоминает вашу дачу с восторгом и особенно Магду.

В это время на кухне что-то разбилось, и из уст Софьи вырвалось матерное слово.

— Кто там у вас? — напряглась Аида.

— Кухарка. Она испекла нам пирог с вишней и ставит сейчас самовар.

«Значит, старая грымза еще не сдохла, а так рвалась к врачу!»

— Она очень хорошо готовит, — продолжила девушка светскую беседу.

— Как вы устроились в Москве?

— С комфортом.

— О, Москва — прекрасный город! И главное, процветает. А наш Питер год от года хиреет. Везде нужен хозяин. Москве в этом случае больше повезло. Слышали, в День Морского флота не было фейерверка! Это уже ни в какие рамки не лезет!

Аида еще больше напряглась. Кто-то ей уже говорил про фейерверк в День Морского флота. Вернее, про его отсутствие.

Она бы и дальше перечисляла недостатки и преступления питерских градоначальников, если бы не появился Майринг в полосатом махровом халате.

— Соня завела любимую пластинку! — подмигнул он Аиде.

— Вот сволочь! — возмутилась Софья. — Пойди лучше на кухню спроси все ли готов к нашему чаепитию.

— Он меня постоянно прикалывает! — пожаловалась она, как только Марк вышел за дверь. — Как жена с ним столько лет прожила, не понимаю! Я бы и года не вынесла! Конечно, он человек с юмором, но всему есть границы! Он может меня опозорить перед людьми!

Аида упорно молчала, она уже пожалела, что пришла сюда. Надо было позвонить и вежливо отказаться. Нет ничего хуже, когда при тебе ссорятся супруги, и тем более любовники.

На балконе установили специальный стол и водрузили на него огромный самовар. Кухарка бросала на бывшую пленницу уничтожающие взгляды.

Все суетились вокруг предстоящего чаепития, а она, будто пригвожденная к креслу, оставалась сидеть в гостиной. Ее уже не смущали ни убийственные взгляды кухарки, ни сарказм поднадоевших друг другу любовников. Аида почувствовала опасность. Это всегда приходило внезапно, как запах серы от нечистого. Она бы обязательно обратилась к врачу, если бы хоть раз ошиблась.

— Ты так и будешь здесь сидеть? — обратился к ней Май-ринг. — Наверху уже все накрыто.

Кроме них в гостиной никого не было, и она бы могла признаться Марку в своих опасениях, но побоялась выглядеть смешной. Сомнамбулой поднялась из кресла и последовала за ним.

— Я нахожу затею довольно опасной, — высказалась она уже на балконе.

— Чего ты больше боишься: сквозняка или папарации? — пытался острить Майринг, но она видела, что ему тоже немного не по себе.

Аида наотрез отказалась сесть лицом к Невскому, как предложила ей хозяйка, и устроилась за самоваром, лицом к реке.

Они приступили к трапезе, обменявшись собственными прогнозами погоды в Петербурге на конец сентября.

— А где вы будете справлять Миллениум? — с умным видом поинтересовалась Софья.

— До него надо дожить, — со всей присущей ей серьезностью ответила Аида. — До наступления нового тысячелетия еще целых пятнадцать месяцев.

— О! Вы относитесь к разряду скептиков! Мы с Марком отметим Миллениум через три месяца. Правда, Марк? А вы ждите еще пятнадцать…

— Она права, — принял он сторону Аиды. — И все эти рекламные фишки рассчитаны на дураков и невеж.

— Вы слышали, Инга? Он назвал меня дурой и невежей! — Соня презрительно улыбнулась.

— Прекратите ругаться при мне, а то я сейчас уйду! — Больше всего ей хотелось сделать именно это. — Как два старых еврея, право.

— Откуда ты знаешь про старых евреев? — невесело засмеялся Марк.

— Я как-то целый год прожила в еврейской семье.

— Ты никогда не рассказывала. А мне это очень интересно!

— Да что рассказывать, — неожиданно смутилась Аида. — Это было в Оренбурге, семь лет назад. Меня подобрала на улице пожилая еврейская чета.

— Как подобрала? — удивилась Соня.

— Мне нечего было есть и некуда было пойти погреться, а мороз стоял около тридцати градусов. И я решила замерзнуть. Просто взять и замерзнуть. Села в сугроб и закрыла глаза. И все. Очнулась в комнате, натопленной так, что сказала себе: «Вот я и в аду!». Дом у старичков был деревянный, с русской печью. Я лежала под ватным одеялом, абсолютно голая, а по телу растекался жар. У меня поднялась температура. Зато по иронии судьбы я ничего себе не отморозила.

Старичков звали Самуил Яковлевич и Дина Яковлевна, будто брат и сестра, они и внешне были очень похожи, и фамилии носили почти одинаковые Ростоцкий и Стоцкая. Они родились в маленьком местечке на Украине, и в детстве их даже путали, потому что Дину родители часто стригли наголо, боялись тифа. Поженили их совсем молодыми, в шестнадцать лет. По местечковым понятиям это уже считался поздний брак.

Во время войны они чудом спаслись и успели эвакуироваться на Урал с грудным младенцем. А после войны решили жить в Оренбурге, потому что возвращаться было некуда. Из родственников тоже никого не осталось.

Я полюбила этих милых старичков и, наверно, поэтому так долго у них прожила. Между собой они общались на идише и были поражены, когда я через три дня заговорила на их родном языке. Для меня это было делом пустячным, я ведь уже владела немецким. Трех дней вполне хватило, чтобы уловить некоторые отличия и жаргонизмы. Они приняли меня за еврейку и не желали слышать никаких возражений. Тогда-то я и поняла, что могу спокойно выдавать себя за представительницу другой национальности, и люди верят всему, что подано со знанием дела.

Я им наплела с три короба про моих родителей, получилась слезомойная история в духе латиноамериканских сериалов, и они не заявили обо мне в милицию, а соседям сказали, что правнучка приехала погостить. Сын у них рано умер, а внук эмигрировал в Израиль со своей семьей. Звал стариков, но они не трогались с места, потому что пуще всего боялись помереть в дороге. Им на самом деле оставалось немного. И мне даже, кажется, что я чуть-чуть продлила отведенное им Богом время. Потому что в заботах обо мне они были по-настоящему счастливы. Никогда в своей жизни я не получала столько любви и тепла. Никто из моих родных, ни отец, ни мать, ни Патимат, ни даже бабушка понятия не имели, что значит любить ребенка. Мне стукнуло четырнадцать лет, а им было под семьдесят, но я с ними была на равных.

До сих пор не могу поверить, что это был не сон, ни какая-то детская сказка, придуманная Родькой на ходу. Самуил Яковлевич учил меня ивриту, и по субботам мы с ним читали главы из Торы и Талмуда. Он сетовал на то, что я не мальчик, потому что с такими способностями могла бы стать раввином.

Но я сама разрушила сказку, в один прекрасный день исчезла, оставив письмо на древнееврейском, в котором опять наплела массу небылиц. Представляю, как старички охали и качали головами, разбирая мои каракули. И, наверно, немного поревели…

— А зачем понадобилось исчезать? — спросил Марк.

— Старая Аида мне никогда бы не простила этого. А еще, к тому времени за мной уже водилось несколько темных делишек, в том числе и в Оренбурге, и я очень боялась, что мои старички рано или поздно узнают о них. Я вернулась в Оренбург через полтора года. Самуил Яковлевич уже покоился на кладбище, а Дина Яковлевна умерла у меня на руках. Она завещала мне дом со всем барахлом. И я время от времени жила там. Он служил мне хорошим убежищем. Я до сих пор его не продала.

Во время своего рассказа Аида успевала следить за рекой. Мимо проплывали катера с туристами, кое-кто даже махал рукой «святой троице», устроившей на балконе за самоваром. Один раз ей показалось, что она видела мобильный катерок Саши, с единственным пассажиром на борту. Впрочем, таких катерков было множество.

Они просидели больше часа. Начало смеркаться. Движение на Фонтанке постепенно утихло. Любовники перестали ссориться. Хотя Соня время от времени нервно ерзала на стуле, словно ей мешал гвоздь. Злобная кухарка ушла домой. Марк пребывал в расслабленном состоянии, почти дремотном. Аида даже позавидовала ему.

— Я схожу за свечами, — предложила хозяйка. — Уже можно зажечь.

— Без свечей не будет настоящего кайфа от чаепития над Фонтанкой, — поддержал Майринг. — Это я точно знаю.

«Свечи — сигнал для кого-то на реке! Свечи осветят наши лица! Соня окажется у меня за спиной!»

— Может, посидим при свечах в комнате? — закапризничала Аида.

— Ну, что вы, Инга, лишать себя такого удовольствия! — С этими словами Софья покинула балкон, а девушка на всякий случай щелкнула замком сумочки.

И в этот миг что-то стукнуло в самовар. Будто камушек. Но камушек не пробил бы его медной брони. Кипяток полился на скатерть. Пятно разрасталось, дышало паром и в сумерках казалось черным.

«Враждебный мир» опять воспользовался ее слабостью. Она ослабила контроль, и вот уже напротив дома дрейфует, неизвестно откуда взявшийся, катерок того парня, что любит фрейерверки. Его единственный пассажир держит в руках ружье с оптическим прицелом и, по всей видимости, с глушителем, ведь никто не слышал выстрела. Он стрелял ей в голову, но набежавшая волна помешала выполнить задуманное. — Ложись! — приказала Марку Аида и бросилась на пол. Ее рука по привычке выудила из сумки пистолет. Ее смущало расстояние. Она понятия не имела о дальнобойности «Макарова», а до катера было метров тридцать. Зато имелись два явных преимущества: ей не мешали волны и она находилась сверху.

За этими мыслями, промелькнувшими в ее голове в долю секунды, она совсем выпустила из виду Майринга. Вместо того чтобы последовать примеру девушки, он, наоборот встал во весь рост, перегнулся через перила балкона и закричал:

— Не стреляйте! Не смейте…

Фразы Марк не закончил. Пуля ударила ему в грудь, и он отлетел к стене.

Больше медлить было нельзя, если она хотела победить в этой дуэли. Аида вскочила на ноги, крепко сжав обеими руками пистолет и произвела два выстрела.

Человек на катере пошатнулся, выпустил ружье и повалился за борт. В тот же миг катер рванул с места.

Как-то сразу стемнело. Она втащила Марка в комнату, прихватив его за подмышки.

В спальне горели свечи. Много свечей. Соня сидела на корточках, вжавшись в угол.

— Я не хотела этого! — начала оправдываться она. — Меня заставили! Они сказали, что убьют мою маму! Это люди Борзого. Они шутить не любят…

Белая рубаха Марка намокла на груди.

— Оставь меня, — прошептал он запекшимися губами.

Аида подложила подушку ему под голову.

— Ты жива, сестренка… — из последних сил улыбнулся ей Майринг.

Она погладила его по щеке и не удержалась от слез.

— Не плачь… Наверно, так надо… Ведь мы…

— Что? — не расслышала Аида и наклонилась к нему.

Но Марк уже умолк навсегда.

— Они сказали, что убьют маму, — пропищала Софья.

— Закрой ему глаза! — попросила Аида.

Женщину трясло, слышно было, как стучат зубы. Пот крупными каплями выступил на лбу.

— Иди и закрой Марку глаза! — повторила Аида и взвела курок.

Ночью полил дождь. Она сидела на полу в своей комнате, не включая свет. В глуши, в темноте огромной квартиры Аида смиренно ждала, когда придут за ней. Люди Борзого или милиционеры — все равно. Она откроет любому. И не станет сопротивляться. Пусть делают с ней, что хотят. Ей на днях исполнится двадцать два года. Всего только двадцать два. А трупов на совести куда больше. С каждым трупом следует прибавить по три года жизни. Вот такая она древняя старуха!

«Мое лицо в безобразных морщинах. Кожа дряблая и сухая. Глаза водянистые, почти белые, в красных прожилках. Нижняя губа слюняво отвисла. А руки разбиты подагрой. Я сама себе надоела. Сколько можно жить, прикрываясь маской двадцатидвухлетней девицы?»

Желтая панельная девятиэтажка. Гаражи. Пустая детская площадка. Телефон-автомат.

Ей ответил приятный женский голос, уже не молодой.

— А Саши нет дома. А это Настенька?

— Да.

— Ты так редко звонишь в последнее время, что я даже не узнала твой голос. Поссорились, что ли?

— Немного. Вот решила помириться.

— Наверно, нагрубил, да? Ой, характер у него, тот еще! Весь в отца! И ведь первый никогда не попросит прощения. Намучаешься ты с ним, Настюша! Ой, намучаешься!

— Ничего, — в этом месте по правилам хорошего тона следовало бы назвать маму дружка по имени, отчеству, но Аида обошлась паузой. — Я — тоже не сахарная. В последней нашей ссоре сама виновата. Он сегодня работает?

— Нет. — Теперь она сделала паузу. — Ой, он просил никому не говорить, где будет. А сегодня, как назло, все какие-то мужики названивают, ищут Сашку. У меня даже предчувствия нехорошие. Может, натворил что?

— Я не знаю.

— Да, откуда же тебе знать, раз вы в последнее время с ним не встречались! Ладно, скажу, так и быть! Пусть потом ругается! Сашка с утра в гараже заперся, с отцовским драндулетом возится. Да ты знаешь! Развалюху эту давно пора было в металлолом сдать, а ему все жалко! Так вот, там ты его точно найдешь.

— А номер гаража?

— Да ты ведь миллион раз там бывала, Настена!

— Гаражи — они все такие одинаковые. Я постоянно путаю.

— Двадцать первый. И вот еще что. Он ведь так просто не отопрет! Таким боязливым сделался! Ты постучи три раза: один длинный, два коротких. Это у нас теперь условный знак. И передай, что скоро обед. И сама тоже приходи…

Перед гаражом номер двадцать один она зарядила пистолет и не забыла о глушителе.

На условный стук Саша Водолаз отозвался: «Щас, ма!» и щелкнул засовом.

Она не дала ему опомниться, со всей силы ударила локтем поддых, пнула ногой в пах и, прошмыгнув внутрь, заперлась с ним в гараже.

— Как дела? — спросила девушка, когда тот, выпустив обойму матерных слов, пришел в себя. — Не перетрудился?

— Ты — ведьма! Ты просто — ведьма! — Он качал головой, не веря своим глазам.

Саша сидел на деревянном подстиле. Кругом были разбросаны гаечные ключи, отвертки, прочие инструменты и просто какие-то железяки, о предназначении которых Аида не догадывалась.

— Я тебя спросила, не боишься ли ты со мной связываться? Ты ответил: «Трус не играет в хоккей». Хорошо, назовем это «хоккеем». — Она достала пистолет.

— Не стреляй! — закричал парень. — Я тебе все расскажу, а ты сделаешь вывод, виноват я в чем-то или нет.

— У меня мало времени, — возразила она. — И никто не сомневается, что ты захочешь себя выставить в лучшем свете, но я знаю тебе цену, дешевка!

Он ей казался таким же жалким, как старый «Запорожец» без колес в его гараже. Но она почему-то медлила.

Водолаз расплакался, как малое дитя.

— Это все из-за Кости! Я сейчас объясню. Мы дружим давно, со школы. Он увлекался фотографией. Ему родители купили фоторужье. Мы как-то плыли с ним по Фонтанке, мимо того дома, и я увидел на балконе твоего друга с незнакомой женщиной. Я сказал об этом Косте, и он щелкнул их. Я думал просто так, от нечего делать. Но потом он объяснил, что дом принадлежит очень крутому чуваку, и та женщина наверняка его жена…

— Костя был голубым? — догадалась Аида.

— Да, только он это скрывал, и особенно боялся, что узнают родители. Полученный снимок я предложил сначала жене крутого чувака, но она сказала, что подумает и взяла мой телефон. Я сделал ужасную глупость. Я дал ей даже два телефона, свой и Костин. Фотографию купил ее муж. После чего эта сука стала нас доставать. Легче всего ей было шантажировать Костяна. Она грозилась поведать его родителям о сексуальных пристрастиях их сына. Так она уговорила нас на вчерашнее… — Он опустил голову, немного помолчал, а потом продолжил: — Она подарила Костяну ружье с оптическим прицелом. Сказала: «Тебе не привыкать стрелять в людей». Костя тренировался пару дней в лесу на птицах. Вроде получалось. Ну, правильно, в лесу ведь нет волн. Эта сука заказала нам тебя и твоего друга…

«Марка?! Она что, сдурела?!»

— Обещала заплатить по тысяче баксов каждому…

— Что-то дешево она нас оценила!

— И я тоже самое сказал Костяну: «Что-то дешево!» Честное слово, я его отговаривал! А когда он вчера не вернулся домой, его родители забили в колокола, подняли на ноги милицию. Я вот что думаю, труп рано или поздно всплывет, и все решат, что это я кокнул Костяна…

— Тебе не о чем беспокоиться, — усмехнулась Аида.

— Почему?

— Потому что из твоего тела выскребут пулю того же калибра, а умные дяди-милиционеры любят сравнивать…

Она не успела договорить. Водолаз сделал резкое движение. В руке у него оказался массивный гаечный ключ, и он запустил им в девушку. Аида метнулась в сторону, но ключ все-таки задел голову. Ей показалось, что череп раскололся пополам. Парень бросился к ней, но она больше ничего не видела и не слышала. Вокруг все стало белым, будто ее окунули в цистерну с молоком.

Очнулась в полной тьме. Потом предметы начали постепенно проясняться. В гараже по-прежнему горела тусклая лампочка, но почему-то слева все время была тьма. Она вдруг поняла, что ослепла на один глаз. Именно с левой стороны ее ударил гаечный ключ. Она вспомнила, что сидела на табурете, а очнулась на полу. В правой руке зажат пистолет, левая — вся в крови. Неужели она потеряла столько крови? Кровь была повсюду. Нет, это чужая кровь! В метре от нее, уткнувшись лицом в пол, лежал парень. Значит, она успела нажать на спусковой крючок.

Аида прислушалась. Парень дышал. Наверняка попала в живот. Это никуда не годится! Нечисто сработано!

Она попробовала встать, но голова так кружилась, что пришлось воспользоваться опрокинутой табуреткой.

Сидение на табуретке не принесло никакого облегчения. «Необходимо встать и прикончить этого говнюка!» — приказала она себе.

Она опять встала и сделала три неуверенных шажка.

Целилась в затылок. Целилась долго. Ей казалось, что единственный видящий глаз ее обманывает. Наконец произвела выстрел и не промахнулась.

Посмотрела на часы. Всего десять минут находилась в бессознательном состоянии, и кажется прошла целая жизнь.

Посмотрела в зеркало пудреницы. Над левым надбровьем приличная шишка и покраснение. Глаз немного припух. Слава богу ничего не рассечено! Она припудрила больное место. Бросила в сумочку пузырек с нашатырем и пошла к выходу.

Длинной дорогой домой, сначала на троллейбусе, потом на метро, она размышляла над признанием Водолаза.

Софья решила реабилитироваться в глазах вышедшего на свободу мужа, принеся ему в жертву любовника, который сыграл не последнюю роль в его аресте, а также знаменитую киллершу, которую нотариус всегда побаивался. Решение она приняла не сразу, а как только поняла, что Марк не станет ее опорой в жизни, что с ним она не сможет бежать за границу или хотя бы из города, что, потеряв жену и детей, он впал в меланхолию. А меланхолия — не помощница в больших и серьезных делах. И, конечно, она лишится всего того, что может заполучить, как только Юрий Анатольевич покинет этот бренный мир. А уж такие люди, как он, всегда ходят под прицелом.

Один положительный момент Аида все-таки извлекла из разговора с Водолазом. Людей Борзого она вчера ждала напрасно. Их попросту нет в Петербурге. Зато есть милиция, которая рано или поздно выйдет на ее след. Более того, имеется свидетель, старая грымза-кухарка. Ее адрес и телефон тоже в записной книжке Сони. И до кухарки надо обязательно добраться. Старой грымзе надо раз и навсегда заткнуть рот!

«Я совершенно разбита и слепа на один глаз, — жаловалась она себе, — в таком состоянии я не справлюсь с этой бабой! Надо выпить… И набраться сил…» Ей вполне хватило сил, чтобы добраться до знакомого японского ресторана.

В туалете она долго курила, ей не давала покоя одна неприятная ассоциация. Вот также она курила в туалете другого ресторана, когда явилась эта кобыла, литовская охранница. Их неравная борьба закончилась плачевно для этой амазонки. Аида ей выколола глаз. Левый глаз. Она точно помнила, что левый, ведь наносила удар правой рукой. И вот теперь у самой проблемы с левым глазом. Совпадение? Она знала наверняка, что случайностей не бывает. Случай — это профессионально разработанная операция самым прозорливым из всех боссов.

— Это начало конца, — сказала она своему отражению в зеркале.

«Неужели за литовскую кобылу я тоже должна нести наказание? Я убивала более достойных людей. По некоторым даже роняла слезу. Значит, самооборона не в счет? Это для адвоката, для прокурора, для присяжных, но не для того, другого суда! Какое дерьмо! Все — дерьмо!»

Ее вдруг охватило отчаяние, безысходность. Она была самым последним человеком на земле. Да и не человеком вовсе, а чудовищем. Воплощением всех пороков. Невестой дьявола. Она никогда не задумывалась раньше, почему ей так везет? Кто ей помогает? Вот, оказывается, в чем дело! Теперь можно и в петлю!

Нет, петля это для сирых и убогих! Старая Аида не допустит, чтобы ее «пицике» так бездарно закончила свои дни! Старая Аида явится в последний момент и перережет ножом веревку! И будет смеяться, и будет с издевкой называть «цыганским отродием», и будет поучать: «Броди по этому свету, бродяжка, а на тот свет не заглядывайся!»

Тогда может пойти сдаться милиции? По ней давно плачет зона усиленного режима! Но разве существует справедливый, объективный суд? «А судьи кто?» Извечный вопрос. Любой человек — преступник. А уж те, кто облачены в мантии, и подавно! «Не судите, да несудимы будете».

Аида смыла с лица косметику. Она не хотела ни о чем таком думать, но голова была набита мыслями, изречениями, да еще на разных языках. Все они копошились, как черви, сводили с ума, будто в книгохранилище забрался вандал, и все там разбил и порушил.

— Хватит! — закричала Аида, напугав вышедшую из кабины японку. Та стремглав бросилась к двери. — Нет рая для праведников! Потому что нет праведников на земле! А в раю только горы и море. В море — дельфины, а в горах — сенбернары. И больше нет никого! Вообще никого! Все мы ходим под Богом! Все мы ходим под кирпичом!..

Она скороговоркой читала проповедь своему отражению в зеркале. Она видела, как глаза той, другой (Инги или Аиды?), загорелись сумасшедшим огнем. И это еще больше возбуждало. Хотелось говорить и говорить. Бесконечно. Чтобы выговорить все скопившееся в голове! Чтобы выхаркнуть с кровью этих проклятых червей!

— Девушка, вам плохо?

Она не заметила, как сзади кто-то подошел и тронул ее за плечо.

— А? Что?

У той, у другой в зеркале, были обычные голубые глаза. Очень красивые глаза, скорбящие, заплаканные. А рядом стояла старуха, совсем не похожая на прабабушку, с добрым, веселым взглядом.

— Вам плохо, деточка? — повторила она.

— Уже лучше, — улыбнулась ей девушка.

Она вошла в подъезд и поднялась на третий этаж. Именно, на третьем этаже жила кухарка Нечаева. Аида потопталась возле ее двери, а потом поднялась еще на один пролет. Заняла наблюдательный пункт.

Ждать ей пришлось недолго. Старая грымза тут же явилась, будто рассчитывала, чтобы девушка заняла позицию повыгодней.

Руки женщины были заняты пакетами, набитыми разнообразной снедью, а еще мешал мокрый зонт.

В два прыжка она преодолела лестничный пролет и со всей силы втолкнула несчастную в квартиру, не дав ей даже опомниться.

Женщина бросила пакеты и зонт в прихожей. Аида прижала ее лицом к стене, приставила к затылку пистолет.

— Не надо рыпаться! — предупредила она.

Следовало еще сделать пару движений, чтобы захлопнуть входную дверь.

— Стой и не двигайся! — приказала Аида.

Нескольких секунд, ушедших на захлопывание двери, хватило хозяйке квартиры, чтобы рвануть на себя дверь туалета и скрыться внутри.

— Вот зараза! — ударила кулаком об косяк злоумышленница. — Ну, и чего ты этим добьешься? У меня достаточно патронов, чтобы сделать из тебя решето, даже если ты запихаешь свою задницу в унитаз!

— Выстрелы услышат соседи и вызовут милицию, — разумно рассуждала затворница.

— Ни черта они не услышат. Я пользуюсь глушителем. Лучше выходи по-хорошему!

— По-хорошему дать себя продырявить? Умница!

— Ладно, делаю контрольный выстрел.

Пуля с легкостью продырявила верхнюю часть туалетной двери. Женщина в ужасе вскрикнула.

— Инга, не делайте этого! — попросила она. — Пожалуйста, не делайте! Я ведь вам ничем не насолила! За что вы мучаете меня?

Старая грымза всхлипнула, но это еще больше рассердило девушку.

— Выходи и без разговоров!

— Вы еще ничего не знаете! Поэтому и пришли ко мне!

— Тебя вызывал следователь?

— Нет, но все уже улажено в вашу пользу.

— Что ты несешь, корова?

— Правда-правда! Вчера выпустили на свободу Юрия Анатольевича, и он сразу все уладил. Дело теперь выглядит так: его жену Софью застрелил любовник. Из ревности. А потом он сам застрелился… — из ружья, с расстояния тридцати метров! — рассмеялась Аида. — Кто поверит в такой бред? Существует экспертиза, тетенька! Да и трупы лежали в обратном порядке. «Убийца» снизу, а «жертва» на нем!

— Существуют денежки, умница! — закричала на нее из-за двери кухарка нотариуса. — И немалые денежки, на которые можно купить и экспертизу, и бред сивой кобылы!

— Это так… — Аида в растерянности присела на пуф возле трюмо. Она находилась спиной к зеркалу и вдруг поймала себя на мысли, что ей страшно повернуться к нему лицом. — Что же мне с тобой делать?..

— Оставьте меня в покое, пожалуйста!..

— А ведь ты все равно донесешь на меня! Прямо отсюда побежишь к следователю! Уж я-то знаю!

— Ну что вы такое говорите? Какой смысл теперь бежать к следователю? Все устроено наилучшим образом. Никто не повинен в смерти двух любовников, а вот то, что они состояли в любовной связи, я подтвержу! А вас в тот вечер не было в доме нотариуса. Вас там никто не видел.

— Я вообще — предмет неодушевленный, — усмехнулась девушка.

Почему Нечаев решил ее выгородить? В чем он видел для себя выгоду? В ее голове сразу промелькнуло несколько вариантов, но она не желала об этом думать. Она теперь опасалась лишних мыслей.

Из пакета, стоящего на полу, разлилось молоко. Белый ручеек встретил преграду на своем пути — сапог девушки, но с легкостью преодолел ее и побежал дальше.

Женщина в туалете молчала.

В голове, легкой и свободной, загудели волынки, застучали барабаны, забренчала арфа. Бродячие ваганты звали с собой в дорогу.

Аида положила в сумочку пистолет, поднялась с пуфа, подошла к двери и бросила на прощание:

— Живи, не кашляй!..

Кир БУЛЫЧЕВ

ИЗ ОГНЯ В ПОЛЫМЯ

Природа мудро распорядилась отношениями между различными существами на Земле. Она позволяет получать потомство от различных пород собак или людей. Но вот осла с лошадью скрестить полноценно не удается, потому что получается бесплодное создание мул. А кошку с собакой вам никогда не скрестить. Впрочем, это и к лучшему. Представляете себе помесь бульдога и нашей Машки? Нет, лучше не представлять — спать не будете. А если наш дворовый Васька полюбит афганскую борзую?

Так что есть закон. Внутри вида скрещиваться можно, а за его пределами: ни-ни!

И если тебе удалось с кем-то скреститься и от этого возникли дети, значит, вы с вашей возлюбленной относитесь к одному и тому же виду.

Поэтому я бы отнес к области слухов и сплетен историю, случившуюся на острове Крит больше трех тысяч лет назад. Якобы тамошняя царица полюбила белого жертвенного быка, но не духовно, а вполне плотски. То есть возжелала. Но никак она не могла войти с быком в сексуальный контакт — анатомия не позволяла. Она обратилась к изобретателю Дедалу, который скрывался на Крите, изгнанный из Афин за нехорошие дела. Тот проблему позы решил элементарно. Сколотил из дерева корову, обтянул каркас шкурой, а внутри соорудил ложе, на которое царица встала как собачка. Бык увлекся деревянной коровой, оседлал ее, и царице тоже досталось. Родился Минотавр — мальчишка с головкой теленка. И почему-то хищник.

Я уверяю со всей ответственностью, что ничего подобного произойти не могло, потому что подавляющее большинство ученых относят быков и женщин к разным видам и даже отрядам млекопитающих. И если Минотавр все же получился, значит, его матерью была настоящая корова. А если он достоверно родился у царицы, значит, его папой был царь Минос или кто-то из охраны.

Так что, прежде чем начать рассказ, я хочу повторить:

Потомство может получиться только от особей, относящихся к одному и тому же виду. Люди и русалки — две породы одного вида. Вывод ясен.

Все началось с обычного несчастья.

Снова прорвало очистные сооружения фабрики акварельных красок имени XIII партсъезда. Видно, их не ремонтировали со дня того самого партсъезда.

Река Гусь пошла цветными полосами, и от нее начало дурно пахнуть. Сотни рыб поплыли по ней брюхом вверх. Среди них плыла трехметровая щука, которую даже Иван Грозный поймать не сумел. А к берегу прибило русалку. Русалка чуть шевелила жабрами, которые у русалок располагаются за ушами, и почти не дышала.

Мальчишки, которые бежали из школы в противогазах, увидели почти подохшую русалку, немного покидали в нее камнями, а потом пошли домой. Но тут встретили профессора Минца, который шел гулять на набережную.

— Дядя, дядя! — закричали они. — Наши сети притащили мертвеца.

Профессор Минц не понял детской шутки, побежал к берегу и увидел русалку на последнем издыхании.

Профессор хотел было вызвать «скорую», чтобы девушку, в которой он не сразу угадал речную жительницу, отвезли в больницу, но на его крик о помощи, разумеется, никто не отозвался, и потому профессору пришлось взвалить русалку на плечо и потащить наверх.

К счастью, русалка была некрупной и легкой.

Наверху запыхавшегося Минца встретил его друг Корнелий Удалов.

Он стоял над откосом и с горечью наблюдал экологическую катастрофу.

Зрение Удалова в последнее время стало его подводить, и потому он крикнул Минцу:

— Брось рыбу! Нельзя ее жарить! Она химически отравлена.

— Лучше бы помог, — отозвался Минц.

Удалов понял свою ошибку и помог Минцу поднять русалку на откос и там положить на лавочку.

На набережной было пустынно, потому что от реки сильно воняло.

— А я думал, сом, — признался Удалов.

— Нет, туристка, — отозвался Лев Христофорович.

— Если туристка, почему голая? — спросил Удалов.

Минц только тут сообразил, что волочил наверх голую девушку.

— Какой ужас! — сказал он.

— И волосы зеленоватого оттенка, — сказал Удалов, который неплохо разбирался в зоологии. — И жабры за ушами.

Минц принялся снимать пиджак, чтобы накрыть тело.

— Ты еще не догадался? — спросил Корнелий.

— О чем я должен догадаться?

— Ты русалку вытащил.

— Не может быть!

— И что же ты намерен с ней дальше делать?

— В больницу, — сказал Минц, — девушке плохо.

— Не возьмут ее в больницу, — сказал Удалов.

— Но она же может погибнуть!

— Нет у нас ветеринарной лечебницы в городе. Ты же знаешь!

Из этого следует, что Удалов рассматривал русалок как некий вид пресноводных животных. Но будучи человеком отзывчивым и добрым, он добавил:

— Давай ее домой отнесем, пускай в ванне полежит до окончания экологического бедствия.

Минц тоже понимал, что времени терять нельзя.

Они подхватили обнаженную девушку за плечи и ноги и понесли по Пушкинской улице к своему дому.

Прохожих было немного, а те, которые попадались, понимали, что Минц с Удаловым спасли купальщицу и лучше им не мешать. Спасут — считай, что купальщице повезло, а помрет — меня здесь не было.

Нести было тяжело.

Минц с трудом произнес:

— А я думал, что их больше не водится.

— Редко, — ответил Удалов, — туда, к Архангельску, еще попадаются. А в наши края только случайно заплывают, к озеру Копенгаген.

Тут, к счастью для Минца, который совсем запыхался, русалка открыла зеленые с поволокой туманные глаза и сказала низким голосом:

— Пить! Чистой воды!

— Какое счастье! Она оживает, — сказал Минц. Он боялся, что девушка не переживет этого приключения, а он себе никогда такого не простит.

— А ты идти можешь? — спросил Удалов. — Ножками идти сможешь?

— Я задыхаюсь, — ответила русалка.

— Тут всего сто метров идти, — сказал Удалов. — Потерпи, будь другом.

— Нет, — капризно ответила русалка, — лучше я умру.

Удалов отпустил ноги русалки, но она не хотела идти, поэтому обняла Минца за шею и громко прошептала:

— Дядечка, не оставляйте меня на верную погибель!

— Не бойтесь, — сказал Минц, стараясь не смотреть на высокую и обнаженную девичью грудь. — Мы вас не покинем.

— Я пошел, — сказал Удалов. — Хочешь купаться, дойдешь!

Минц попытался нести русалку один, но к тому времени он уже так выбился из сил, что не смог сделать и трех шагов.

Навстречу им шла старуха Ложкина, блюстительница нравов.

— Вот до чего ваша демократия довела! — завопила старуха. — Развратник на развратнике едет и развратником потакает.

— Не знаете — молчали бы, — огрызнулся Удалов, но он понял, что встреча с Ложкиной может оказаться для него роковой.

Он оставил Минца с русалкой, которая покорно, хоть и неуверенно, шагала к дому № 6, а сам поспешил домой, прежде чем слухи о том, что он гуляет по улице с голой девкой, достигнут ушей супруги.

А Минц, никого более не встретив, провел девушку к себе в квартиру, где она сразу же отыскала ванну и уселась в нее, ожидая, пока Минц откроет кран. Затем она принялась командовать, какой должна быть температуры воды — прохладной, но не ледяной, — причем ей не нравилось, как горела и шумела газовая колонка.

Наконец воды стало достаточно, чтобы покрыть тело русалки, и ей сразу стало лучше. Но Минца она не отпускала, и его попытки накрыть ее тело простыней или купить для нее купальник были встречены вспышкой негодования.

— Дядечка! — кричала она, и Минц боялся, что прибегут соседи. — Дядечка, ты что, в моей красоте сомневаешься? Я на конкурсе фотомоделей Северной Двины второе место взяла.

Минц слабо отмахнулся от этих слов. Какие еще фото-модели? Какая Северная Двина?

— Русалок не бывает, это научный факт, — сказал он.

— Тогда дай мне полотенце, — ответила русалка. — И согрей кофейку. Должна признаться, что меня трясет, как город Спитак.

Каждая новая фраза все глубже загоняла ученого с мировым именем в трясину бессмыслицы.

Он протянул банное полотенце своей гостье и пошел на кухню готовить кофе. Прошло от силы полчаса, ну может час с того момента, как он увидел на берегу реки умирающую от отравления акварельными красками девушку неземной, нездешней красоты. И вот она уже лежит у него в ванной и говорит глупости.

Минц привык прислушиваться к здравому мнению Корнелия Удалова, но тот слишком быстро убежал, и загадка русалки не имела объяснения.

Позвать Удалова?

Не надо, сам придет.

Русалка вошла в комнату, кутаясь в махровый халат Льва Христофоровича. Он сразу почувствовал себя спокойнее.

— Ну, где твое кофе? — спросила девушка.

Зеленоватые густые волосы обрамляли низкий лоб. Ярко-зеленые глаза поблескивали из-под густых бровей, нос был чуть приплюснутым, дикарским, губы были тоже дикарскими, зовущими.

— Не твое, а твой, — поправил русалку Минц.

— Чего?

Ее образование оставляло желать лучшего.

— Кофе мужского рода, — сказал Минц.

— Еще чего не хватало!

Она уселась за стол, открыв сильные ноги пловчихи, подула в чашку с кофе так сильно, что плеснула на скатерть, и даже выругалась так крепко, как Минц никогда себе не позволял.

Минц все еще не мог до конца поверить, что в его захламленной холостяцкой квартире сидит настоящая русалка, но в этой девушке горел некий яркий огонь, чего нельзя было ожидать от обитательницы подводной прохлады.

— Полегчало, — сказала русалка. — А ведь думала, что на этот раз не выкарабкаюсь. В который раз попадаю в экологическое бедствие, но чтобы сознание терять — такого еще не бывало.

— А сколько вам лет? — спросил профессор. Если в этом вопросе и содержалась задняя мысль, то такая махонькая, что на нее не стоило обращать внимания.

Но русалка обратила.

— Ах ты, старый налим! — воскликнула она без обиды, но громко. — Испугался, что несовершеннолетняя тебе попалась?

— Как вам не стыдно!

— Это мне-то, беззащитной водной девушке, стыдно? Жертве домогательств некоторых старикашек?

— Может быть, вам лучше уйти? — совсем уж обиделся Минц.

— Не отделаться тебе от меня, — ответила русалка. — Река еще грязная, отравленная, и гнать меня в реку — все равно что убить собственными руками беззащитного ребенка. Кстати, я могу и общественность поднять — общественность ох как обожает вступаться за поруганных крошек!

Тут русалка расхохоталась, потому что ей понравилось смотреть на пунцовые щеки профессора.

— Спокойно, — сказала, она, отсмеявшись, — подождем темноты, тогда уйду. Ты мне пока расскажи, чем занимаешься, какие у тебя успехи? Я ведь редко в гостях у интеллигентных людей бываю. Мне все, дядечка, интересно.

Минц смягчился.

Девица была наивна и избалованна, но вполне мила и дружелюбна.

— Я тут наукой занимаюсь, — смущенно сказал он. Хотя обычно не робел и готов был рассказывать о своих успехах безостановочно. Да и было чем похвастаться. Он уже несколько лет находился в двух шагах от Нобелевской премии, и лишь интриги завистников и недоброжелателей лишали его заслуженной награды.

— А как тебя зовут? — спросила русалка.

— Львом Христофоровичем.

— Ух! Я тебя буду Левой звать. А то не выговоришь. А меня, кстати, зовут Нинелей. Красивое имя, правда? Моя мама утопиться хотела из-за одного мужика, кстати, моего папаши. Да вот русалки ее поймали, откачали, она и живет до сих пор.

— Где?

— Тут секса нет. В Штатах, на Аляске. Там экология нормальная. Она снова замуж вышла. Я так думаю, что не сегодня-завтра сама туда подамся. Невозможно здесь от аварии до аварии крутиться. Чуть зазеваешься — уже отравили.

Сверху послышался грохот.

Русалка задрала головку.

— Не провалятся? — спросила она.

— Не должны, — сказал Минц. Но с тревогой прислушивался к звукам из верхней квартиры.

Шум исходил от Удаловых.

Случилось то, чего Корнелий Иванович больше всего опасался.

Когда он пришел домой, сначала все было тихо. А потом заявилась старуха Ложкина. Может, соли одолжить, может, маслица. Ложкины никогда бакалею не покупают, всегда можно к соседям заскочить — дело житейское. А на самом деле у Ложкина на стене висит график, разлинованный, в сорок две позиции, когда, у кого и сколько занимать до субботы.

Так что сидел Удалов у телевизора, сериалом не интересовался, а читал оттиск статьи известного ихтиоветеринара Ивана Шлотфельдта из Ганновера о физических особенностях русских русалок, которых он имел счастье изучать в позапрошлом году в озере Копенгаген в окрестностях русского города Гросс Гусльяр.

Что-то смущало Корнелия Ивановича. Он никак не мог сформулировать беспокойства, и продолжал читать так внимательно, что не услышал прихода старухи Ложкиной.

Зато когда Ксения ворвалась в комнату, потрясая поварешкой, он сразу догадался, в чем тревога. Благо уже по дороге, встретив Ложкину, начал предчувствовать.

— Где ты эту голую прячешь? — кричала Ксения. — А ну покажи!

С криками и неправомерными действиями Ксения обыскала Удалова, залезла в чулан, под кровать, а когда не нашла, то, вместо того, чтобы выслушать мужа, стала рыдать и собирать вещи, чтобы отъехать к покойной маме, раз жизнь с садистом и развратником не удалась.

Только когда весь завод в Ксении кончился, Удалов решил рассказать жене о находке Минца, но не посмел. Может, и к лучшему. А то бы она помчалась к Минцу с проверкой и вступила бы с русалкой в рукопашную.

Так что никто не потревожил более профессора Минца, который остался один на один с девушкой из реки.

И чем дольше он с ней оставался, тем тревожнее ему было на душе.

Девушка приклеилась к телевизору и даже взвизгивала, когда в американском боевике бились автомобили до последнего пассажира.

Но обратно в реку она не просилась, к тому же бесчеловечно было бы ее туда отправлять.

Ближе к ночи, когда, поужинавши, русалка задремала на диване, красиво согнув ножки в коленях и подтянув коленки к подбородку, раздался междугородный звонок.

— Герр Минц? — спросил голос с легким немецким акцентом. — Я вас беспокою по просьбе моего друга Корнелия. В Германии стало известно, что вы поймали русалку. Как вы относитесь к передаче этой редкой особи на исследование в институт Генетикфишвизеншафт имени Готфрида Ленца?

— Мне это не приходило в голову, — ответил Минц, непроизвольно любуясь чертами милого лица незнакомки.

— Я имею намерение вас официально предупредить, что в 1872 году в деревне Реберсдорф в герцогстве Ангальт-Нербст некая русалка по имени Маргарита выиграла процесс о поддержании незаконных детей у местного пастора Шлага. По двести талеров в год на ребенка.

— Это справедливо… Кстати, а сколько это будет в рублях?

— Послушайте, сумасшедший старик! Неужели ваш друг Корнелий Удалов не поставил вас в известность о том, что средняя русалочка несет одновременно от пятидесяти до шестисот сорока икринок, из каждой икринки выводится прожорливый и подвижный малек женского пола, точно повторяющий черты своего сухопутного отца?

— О, нет!

— Неужели вы не слышали про мальков Миши Стендаля, который имел неосторожность полюбить русалку в озере Копенгаген и до сих пор половину зарплаты отдает на алименты?

— О, нет! — воскликнул Минц еще громче.

— Не кричи, пожалуйста, — откликнулась русалка. — Если ты спать не хочешь, то подумай о других. Я же небось отравленная!

— Простите, — сказал Минц.

— Вы отдаете нам русалку? — настаивал немецкий ихтиолог.

— Только попробуй, — сказала русалка, которая, оказывается, все слышала.

— Перезвоните мне завтра, — попросил Минц.

Теперь ему стало все ясно.

Положив трубку, он подошел к дивану.

Русалка смотрела на него спокойно, но призывно, и часто дышала.

— Послушайте, — сказал Минц. — У меня возраст не тот.

— Как излагаешь, дядечка! — издевательски откликнулась русалка.

— Поэтому я буду спать на кухне. Для твоего же блага.

— Ты что, храпишь, что ли?

— Почему храплю?

— А почему в другую комнату убегаешь для моего блага?

— У тебя есть девичья честь?

— Ах, вот ты о чем заговорил! А я-то думала, что не будешь ко мне приставать со своими старческими ласками!

Нет, она над ним издевалась!

Русалка потеряла в глазах Минца свою девичью привлекательность. Он достал из шкафа комплект белья и кинул ей на диван, а сам отправился на кухню сооружать себе ночлег на раскладушке.

— Никуда ты от меня не денешься, — сказала из комнаты девица.

Но Минц знал, как спасется от возможных поползновений — как чужих так и своих, — ведь он не был уверен, сможет ли устоять от соблазна, когда погаснет свет.

Память и находчивость выручили Льва Христофоровича. Пока русалка плескалась в ванне, он залез на антресоли, где лежали ненужные вещи, которые было жалко выкинуть.

Подобно сумасшедшему кроту он закопался в переплетение лыжных палок, елочных игрушек, мятых самоваров, дырявых кастрюль, портативных центрифуг, манометров и анемометров, рваных пакетов из-под реактивов и прочих отбросов гуслярского гения.

И вот, о везение! Рука Минца натолкнулась на странную вещь — подарок археолога Янина. Несколько лет назад в Новгороде был раскопан склад поясов верности, завезенных ганзейскими купцами, которые полагали, что склонные к домострою русские люди тут же облачат в эту гадость жен на время своих деловых отлучек. Но не тут-то было. Русские бабы оказались выше подозрений, и пояса верности, изобретение европейского ума, порождение культа Прекрасной Дамы и и Крестовых походов, остались ржаветь в сарае, пока о них вовсе не забыли.

С поясом в руке Минц спустился в комнату, вытер его тряпкой, смазал на кухне оливковым маслом. Пояс верности был схож со спинным панцирем гигантского муравья, в узкой перемычке были дырочки для естественных потребностей.

Не думайте, что Минц намеревался украсить этим варварским изобретением мужского шовинизма свою гостью. Нет, он сам пошел на жертву.

Прекрасная Дама имела талию, а Минц давно уже ее лишился. С натугой Минц застегнул пояс и, втянув живот, замкнул его ключиком. Потом выкинул ключик за окно в крапиву, полагая, что, если его ночью прихватит желание, ключика в крапиве ему не отыскать. Так что он спасет русалку от бесчестья, а себя от разорения.

Подойдя на цыпочках к двери в комнату, он заглянул внутрь.

Русалка спала на диване, а может быть, делала вид, что спит.

Плед обрисовывал округлости ее тела, и девушка выглядела даже более соблазнительной, чем в обнаженном виде, ибо человеческому глазу интереснее догадываться, чем лицезреть. А излишняя открытость и обнаженность способны отвратить мужчину.

Потушив свет, Минц на цыпочках вернулся на кухню. Пояс верности жал и резал во всех местах.

Улегшись на раскладушку, Минц принялся мучиться: он ворочался, закрывал глаза, задремывал, снова просыпался… Это был не сон, а забытье.

Потом вдруг заявилась учительница Марья Степановна, из второго класса.

— Лев, — сказала она, — я ухожу из школы. Так работать невозможно. По твоей милости я получила класс из тридцати идентичных девочек. Которым самое место в колонии для малолетних преступниц. Знаешь ли ты, что лишь одна из них готовит домашнее задание, и затем они размножают его на ксероксе в тридцати экземплярах! Лишь одна из них выучивает урок, и, сколько бы я ни вызывала учениц к доске, выходит та же самая, переползая предварительно под партами с места на место! А уж на контрольной страшно подумать… — И добрая учительница зарыдала.

Минц проснулся. И вспомнил, что Марья Степановна учила его пятьдесят лет назад и уже тогда была женщиной в летах.

Он понял, что это был сон, всего-навсего… И тут явился представитель мафиозной структуры. Он вытащил из кармана пачку долларов.

— Больше вам никто не даст, — сказал он. — Отдай мальков, мне братки нужны!

— С дороги! — возмущенно крикнул полковник из военкомата. — Не получишь ты наших русских ребят! Мы соберем из них отдельный стрелковый батальон. Чечня ждет квалифицированного пополнения…

И опять Минц проснулся.

Просыпаясь, сказал полковнику и мафиози:

— Мне говорили, что у нас вывелись только девочки.

Было темно. За окном надрывался соловей. Пятый час. Как там русалка?

— Нет, я не встану. — Минц ощупал чресла. Они были закованы в металл.

И тут образ нежного девичьего тела, прикрытого клетчатым одеялом, с такой силой ударил в сердце Минца, что он понял — надо искать золотой ключик от пояса.

Он проиграл борьбу.

Хотя, что сделал праведник у Толстого, когда к нему стала женщина приставать? Кажется, отрубил палец? Может, и мне отрубить палец?

Но нет, палец мы сбережем.

Минц поднялся. Он старался не шуметь. Даже если русалка откажет ему в любви, он хоть снимет этот проклятый пояс!

Минц вывалился в палисадник через открытое окно. Шлепанцы остались в комнате. Густая крапива обожгла его как десяток плетей!

Казалось, что с него содрали кожу!

Или он уже взошел на костер, как Джордано Бруно?

Темно, хоть глаз выколи.

Минц шарил руками по земле и чувствовал, как его тело краснеет и раздувается от ожогов.

А ведь повезло!

В тот момент, когда, отчаявшись, Лев Христофорович был готов оставить поиски, пальцы сомкнулись на кусочке металла!

Еще мгновение — и пояс верности глухо стукнулся о землю.

И Прекрасная Дама мужского рода испустила шепотом клич свободы и любви.

Расчесывая обожженную кожу, Минц ввалился обратно в дом.

Теперь — еще десять шагов, и наступит момент счастья.

И пускай пойдут дети! Пускай будут сложности, пускай его не поймут соседи и друзья. Зов плоти сильнее.

От вожделения даже зудеть перестало. Минц вспомнил о классической сцене: Нехлюдов соблазняет служанку Катюшу.

А может, это моя лебединая песнь?

Минц вошел в комнату. Его колотила дрожь.

Он нащупал путь к дивану.

Его рука протянулась к тому месту, где должно было находиться плечо русалки.

Плеча на месте не оказалось.

И вообще никакой русалки на диване не оказалось.

— Милая, — прошептал Минц, — я сдаюсь. Я больше не могу оставаться морально устойчивым.

Никто не ответил Минцу. Только настенные часы громко, как сердце испуганного зайца, отсчитывали секунды.

Минц зажег свет. Свет был слишком ярок.

Смятое одеяло лежало на диване.

Минц кинулся к туалету. Может быть, она там?

Но и в туалете ее не было.

Минц подошел к письменному столу и тяжело уселся возле него.

— Ну что ж, — сказал он, — судьба меня спасла. Она избавила меня от соблазна.

Наверное, также говорил монах, увидев, как скрывается в пыли бричка с развратной помещицей.

Потом Минцем овладела жалость.

А что, если она так испугалась за свою девичью честь, что предпочла погибнуть в загрязненных водах реки Гусь, только не отдавать тело старику Минцу?

Ну что ж, и в этом случае я остаюсь, к сожалению, в выигрыше.

Взгляд Минца упал на белый лист бумаги, лежащий посреди стола.

Это была записка, адресованная ему:

«Дорогой Лев Христофорович!

Спасибо за гостеприимство. Наш расчет оказался верен. Мне удалось возбудить в вас обычную мужскую похоть. И вы забыли об осторожности. Вы ворочались на своей раскладушке, натянув на нижнюю часть живота какое-то ржавое сооружение. Когда-нибудь вы нам расскажете, что это такое.

Пока вы мучились, я изъяла у вас все рабочие тетради с расчетами, а также выгребла из компьютера все, что было возможно. Мы давно охотились за вашими изобретениями. Без них у нас возникли трудности с завоеванием мирных планет Галактики. Наши шпионы и генералы заранее благодарны вам за помощь в наших разбойничьих войнах.

Еще раз спасибо. Надеюсь, вы снова все изобретете.

На всякий случай, чтобы вы не мучились от нашей разлуки, я оставляю вам свою истинную фотографию, без камуфляжа. Посмотрите на нее, когда вас снова посетит страстное желание прижать меня к груди.

Ваша НГ№Х238-98. Можете по старой памяти звать меня Нинелей».

Минц посмотрел на фотографию. Объемную, цветную, видно, очень похожую на оригинал.

Страшнее твари Минцу еще не приходилось видеть. Единственный глаз злобно таращился из-за шипов и бородавок.

Чтобы не видеть больше эту шпионку, Минц перевернул фотографию. На обороте было написано:

«Пусть на память тебе остается

Несказанная личность моя.

Если нравится, храни, а не нравится — порви».

Минцу хотелось порвать фотографию. Но он был настоящим ученым. Он сделал над собой усилие и положил фотографию в стол.

А потом принялся подсчитывать убытки и потери и жалеть обитателей планет, пострадавших от его запоздалой чувствительности.

INFO

8 (259)

2000

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художники

Левон ХАЧАТРЯН

Иван ЦЫГАНКОВ

Верстка

Сергей ФИЛАТОВ

Технолог

Екатерина ТРУХАНОВА

Адрес редакции

125015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, офис 1607

Телефоны редакции 285-8884, 285-4706

Телефоны для размещения рекламы

285-8807, 285-4706

Служба распространения

361 -4768, 362-8996, 285-8807

E-mail iskatel@orc.ru

Учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Издатель

ООО «Издательство «МИР «ИСКАТЕЛЯ»

© «Издательство «МИР «ИСКАТЕЛЯ»

ISSN 0130-66-34

Свидетельство Комитета Российской Федерации

по печати о регистрации журнала

№ 015090 от 18 июля 1996 г.

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в других странах.

Подписано в печать 14.08.2000. Формат 84x108 1/32.

Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 8,4.

Тираж 22 000 экз. Лицензия № 00829. Заказ № 27184.

Адрес редакции.

125015, Москва, Новодмитровская ул., 5а.

Телефон. 285-88-84.

Отпечатано с готовых диапозитивов

в типографии АО «Молодая гвардия»:

103030, Москва, К-30, Сущевская ул., 21.

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2025

Примечания

1

Курт Кобейн — лидер американской рок-группы «Нирвана». Основоположник стиля «гранж». Покончил жизнь самоубийством в 1994 году.

2

Золотая моя (аварск.).

3

Высохшие уста прекрасной, пурпурной дамы неподвижны (венг.).

Content

ИСКАТЕЛЬ 2000
№ 8

Содержание:

ДОРОГИЕ НАШИ ЧИТАТЕЛИ!

Анатолий КОВАЛЕВ ЛОВУШКА

1

2

3

4

Кир БУЛЫЧЕВ ИЗ ОГНЯ В ПОЛЫМЯ

INFO

Примечания