ИСКАТЕЛЬ 2000

№ 4

*

© «Издательство «МИР «ИСКАТЕЛЯ», 2000

Содержание:

Николай КАЗАКОВ

ВО ИМЯ ЛЮБВИ

Повесть

Кир БУЛЫЧЕВ

ПОКУШЕНИЕ НА РАССВЕТЕ

Рассказ

Павел АМНУЭЛЬ

НАЗОВИТЕ ЕГО МОШЕ

Повесть

Андрей ШАРОВ

ДЕНЬ ДУРАКОВ

ДЛИНОЙ В ЖИЗНЬ

Рассказ

Джон ЛУТЦ

ПРОФЕССИОНАЛЫ

Рассказ

Николай КАЗАКОВ

ВО ИМЯ ЛЮБВИ

НОВЫЕ ИМЕНА

Николай Казаков родился в 1964 году в г. Серпухов Московской области. Там же окончил военное училище, а позже и МГУ им. Ломоносова. Работает в редакции журнала «На боевом посту» МВД РФ. За последние три года в различных московских издательствах вышли пять его книг: «Самоубийство чужими руками», «Смерть приходит на рассвете», «Двойная загадка» и другие.

«Убийством в наше время никого не удивишь.

Убивают банкиров и финансовых воротил, владельцев игорных заведений и нефтяных королей, политиков и журналистов, бандитских авторитетов и телевизионных знаменитостей.

Если хотя бы раз в неделю средства массовой информации не сообщают об убийстве всероссийского масштаба, то у законопослушного обывателя мелькает радостная мысль — неужели с беспределом покончено? Неужели жизнь входит в нормальное русло? Неужели?..

Но нет. Вечером, потешив себя размышлениями о новой, спокойной и безопасной жизни, утром, включив телевизор или раскрыв свежую газету, снова окунаешься в пучину кровавых разборок.

И снова перестаешь удивляться.

Но убивают, и не только по-крупному.

Убивают мелких предпринимателей и рыночных торговцев, водителей-дальнобойщиков и постовых милиционеров, дачников и горожан, бомжей и граждан с постоянной пропиской.

Убивают мужчин и женщин, стариков и детей.

Убивают и мужчины, и женщины, и старики, и дети. Убивают за миллион долларов и за мешок картошки. Убивают за дело и просто так.

Убивают, чтобы нагнать ужас на окружающих, и убивают, чтобы избавиться от разъедающего душу животного страха.

К убийствам привыкаешь, если можно привыкнуть к кровоточащей язве.

С убийствами смиряешься, если можно смириться с постоянным страхом за себя и своих близких.

И какими бы изощренными способами не совершались убийства, ими уже никого не удивишь.

И от этого становится жутко…»

Я откинулся в кресле и перечитал написанный текст. Для начала обзорной статьи по состоянию преступности в нашем регионе совсем не плохо.

Я работал в редакции газеты, и не так давно мне пришла идея создать отдел журналистских расследований. Такого еще в нашем городе не было. Конечно, отдел — это слишком громко сказано, потому как кроме меня в нем никто не работал. Пока я был один и, если быть до конца откровенным, никаких настоящих расследований еще не проводил. В основном я ограничивался получаемой официально и в частном порядке информацией от знакомых ребят из управления внутренних дел или из отдела по расследованию убийств, в котором работал Юра Дворецкий — мой однокурсник по военному училищу.

Ни внешне, ни внутренне Дворецкий был абсолютно не похож на канонический образ работника правоохранительных органов, хотя на своем счету уже имел немало раскрытых преступлений и задержаний опасных преступников.

Он был чуть выше, среднего роста, худощавым, с правильными чертами лица и выразительными глазами с длинными ресницами, которые придавали ему сходство с известным американским актером, фамилию которого я постоянно забывал. Глядя на него можно было предположить все что угодно, но только не то, что он сотрудник отдела с грозным названием.

В меру сил и возможностей мы с Дворецким старались помогать друг другу. Обширная, но четко дозированная, чтобы не помешать следствию, фактура Юриного отдела была для меня большим подспорьем. Со своей стороны я тоже подкидывал ему кое-какую информацию, часто бывающую полезной, которую получал из своих источников и ежедневного общения с самыми разнообразными людьми.

Такой вот, помимо давней дружбы, получился у нас с Дворецким своеобразный творческий тандем.

— Творишь? — безо всякого приветствия — это было в его стиле — спросил Дворецкий, после того как я поднял трубку телефона и сказал, что редакция вас слушает.

— Делаю вид.

— Есть информация — пальчики оближешь.

— И что мы там имеем?

— А имеем мы убийство Ирины Георгиевны Тополевой, заместителя генерального директора фирмы «Новый город». По всей видимости, работал снайпер, так что заказным попахивает. — И после небольшой паузы Дворецкий спросил: — Ты еще не в пути? Жду тебя в «Триумфе».

Коттеджный городок с дерзким, на мой взгляд, названием «Триумф» располагался в пяти километрах от города. От цивилизации его с одной стороны отгораживал лес, через который проходила новая асфальтированная дорога с тянущейся вдоль нее линией электропередачи, с другой — неширокая живописная река с пологим берегом и песчаным пляжем, за которой, насколько хватал глаз, простирались поля. «Триумфаторы» — в основном это были «новые русские» — и «старые зажиточные советские» могли позволить себе уединение.

Сам городок состоял из четырех рядов домов, стоящих в шахматном порядке — чтобы по возможности не закрывать вид на реку — на больших земельных участках, образующих две широкие улицы, тянущиеся вдоль реки.

Всего в городке было около пятидесяти симпатичных однотипных двухэтажных коттеджей, выложенных из приятного розовато-красного кирпича и окруженных коваными заборами со столбами из кирпича того же цвета. Для кого-то розовые мечты превратились в реальность…

— Ты пешком, что ли, шел?! — первое, что спросил у меня Дворецкий, когда я подъехал к коттеджу Тополевых и оставил машину у обочины на противоположной стороне улицы, сзади от «скорой помощи».

Особняк Тополевых располагался во втором ряду, фасадом к реке, и я сразу представил, какие замечательные дали открываются у них из окон, особенно со второго этажа.

Юра стоял в нескольких метрах от крыльца, рядом с которым лежал труп женщины. Чуть в стороне, около белого «Ниссана» одной из последних моделей, находились еще несколько человек. Двоих — Леонида Гладышева и Владимира Петренко сотрудников отдела по расследованию убийств — я знал. Они разговаривали с каким-то незнакомым мне высоким, крепким мужчиной лет тридцати пяти, как потом выяснилось — личным водителем Ирины Георгиевны. У водителя были длинные черные волосы, собранные сзади в аккуратную косичку, голубые глаза с беззаботно-высокомерным выражением, в которых не было даже намека на испуг, маленькая круглая золотая серьга в левом ухе и взгляд профессионального дамского угодника. Про себя я сразу окрестил его «Плейбой».

— Ну что тут у вас? — спросил я и кивнул на труп.

— Ник, ты прямо как начальник из министерства! «Что тут у вас?» — передразнил Дворецкий. — Сам, что ли, не видишь?! Имеем труп в количестве одной штуки.

— Да труп-то я вижу…

— A-а, тебя интересует, кто ее убил?

Не успел я обрадованно кивнуть и достать диктофон, как Дворецкий быстро заговорил:

— Убийца — мужчина двадцати пяти лет, рост — метр восемьдесят, вес — семьдесят два килограмма, глаза — голубые, волосы — темные вьющиеся, ездит на старом светлом «жигуленке» первой модели, работает в редакции городской газеты. — И он приставил указательный палец правой руки мне к животу. — Руки вверх, ты арестован!

Пока я делал на цифровую камеру снимки убитой женщины, общего вида коттеджа и всего поселка, успел придумать заголовок для статьи — «Заказное убийство или…». Я еще не знал, что может значить это «или», но решил, что так будет даже лучше. Пусть читатель сам додумывает и щекочет себе нервы неопределенностью.

Зато совсем определенно я представлял себе подзаголовок, набранный внизу маленькими буквами, — «Хозяйка шикарного особняка убита на пороге собственного дома»…

Из рассказа водителя, которого допрашивали ребята из отдела, а я стоял рядом и слушал, мне удалось выяснить очень важную для следствия и для себя информацию, а именно: он ровным счетом ничего не видел и ничего конкретного сказать не может. Или не хочет, как мне почему-то показалось.

Они подъехали к дому, заехали во двор (ворота у них открываются автоматически, так что из машины он не выходил), она (меня неприятно резануло, что во время всего допроса, он называл ее не по имени-отчеству и не по фамилии, а только так — она) сразу пошла к крыльцу, а он задержался, чтобы забрать сумки и пакеты из багажника. Никакого выстрела не слышал, а только увидел, что она упала, подумал, что споткнулась, сразу подбежал, чтобы помочь. И только тогда заметил у нее в голове отверстие от пули и растекающуюся лужу крови. Труп он не трогал, так как сразу понял, что никакая помощь ей уже не понадобится. Зашел в дом, вызвал милицию и ждал ее приезда на улице.

— Вы каждый день ее сюда привозите? — Дворецкий смотрел на водителя немного снизу вверх.

— Конечно, они же живут здесь.

— В одно и тоже время?

— Да нет, когда как получится. У нее рабочий день ненормированный.

— То есть во времени ваших приездов системы нет?

— Да нет, вроде. Разве что по пятницам… Она по этим дням работает только до обеда. Если нет срочных дел, конечно.

— И вы сразу едете сюда?

— По пути заезжаем в пару магазинов. Она покупает чего-то там на выходные. Для ребенка. Его привозят позже.

— А что, ребенок здесь не живет?

— В течение недели — нет.

— Где он живет, не знаете?

— Она говорила, где-то в городе, у матери отца. Ну, то есть у своей бабушки.

— А кто его сюда привозит?

— Муж… Ну, в смысле, отец.

— Понятненько, — протянул Дворецкий и окинул Плейбоя долгим взглядом с ног до головы. — А вы, значит, ее привозите и?..

— Что «и»? — как-то очень быстро переспросил водитель.

— Ну я не знаю, что «и»… Вам виднее, что вы делаете после того, как ее привозите!

— Мы ничего не делаем! — теперь уже очень быстро ответил он.

Дворецкий усмехнулся:

— Я не муж, мне можно говорить правду!

— Что вы имеете в виду?

— А вы?

— Я?.. Ничего…

— И я то же самое… Так, что же вы делаете после того, как привозите ее сюда по пятницам сразу после обеда?

— Уезжаю.

— Сразу?

— Да… То есть не совсем. — И пояснил: — К ним по пятницам приезжают в гости друзья, и я готовлю к их приезду баню. Но это же быстро — час, полтора и все. Уезжаю…

— Денис Александрович, а у вас оружие есть? — неожиданно спросил Гладышев.

— Да. — И он быстро распахнул левый борт своего длинного кашемирового пальто, сунул туда руку, но так и не успел ее вытащить обратно, потому что увидел три направленных на него пистолета.

— Спокойно! — ледяным голосом остановил его Дворецкий.

— Не надо резких движений!

— Ребят, вы чего?! — Вопрос повис в воздухе.

Вместо ответа Юра откинул борт его пальто, из наплечной кабуры вытащил пистолет, понюхал ствол и передал оружие Гладышеву, еле заметно отрицательно покачав головой.

— А какие у Ирины Георгиевны были отношения с мужем?

— Хорошие, наверное. Она мне про свои отношения к мужу ничего не говорила.

— Вы его хорошо знаете?

— С чего бы? Я же ее вожу, не его.

— И что муж за человек сказать не можете?

— Да черт его знает!? Мужик как мужик. В годах уже.

— Он что, намного ее старше?

— Ей и тридцати еще нет, а ему лет пятьдесят.

— А кем он работает?

— Преподает в каком-то институте.

Осмотр дома Тополевых ничего не дал. Он только подтвердил мнение Дворецкого о том, что некоторые живут подозрительно хорошо. Поэтому подозрительно плохо и кончают.

На стене холла на втором этаже Юра увидел фотографию — на фоне моря высокий худощавый мужчина в шортах и длинной незаправленной футболке держит на руках улыбающегося ребенка лет трех. Рядом, но как-то отстраненно, в обтягивающих джинсовых шортах и просторной рубашке, завязанной узлом на животе, стоит молодая красивая белокурая женщина и выдавливает из себя улыбку. Чувствуется, что фотографироваться ей не хочется. Мужчина не молод. Если не знать, что он отец, вполне можно принять за дедушку. Ребенок очень похож на отца. На мать — только светлыми волосиками.

Дворецкий спустился вниз, и в этот момент зазвонил телефон. Юра снял трубку:

— Слушаю вас!

— Это вы, Денис? — спросил приятный мужской голос, и не успел Дворецкий ничего ответить, как у него снова спросили: — Вы еще не уехали?

— Это не Денис.

— А кто это? — Голос заметно похолодел.

— Старший лейтенант Дворецкий. Отдел по расследованию убийств.

— Что вы делаете в моем доме? — Из холодного голос стал ледяным.

— Насколько я понял, вы — Тополев? — вместо ответа спросил Дворецкий.

— Да, я Тополев. А могу я узнать, что вас привело в мой дом?

— Ваша жена убита.

Тополев подъехал через полчаса на черной «Волге».

Это был невысокий, сутуловатый мужчина, несколько старше, чем выглядел на фотографии, одетый в светлый плащ, бежевый костюм и коричневые ботинки на толстой подошве. Вокруг шеи у него был повязан платок.

— Где она?

Они подошли к трупу, и Дворецкий откинул простыню, на которой в области головы в нескольких местах проступили маленькие красные пятнышки.

— Боже мой, Боже мой, Боже мой… — скороговоркой проговорил Тополев. — Иришка, Боже мой… — Потом как-то неопределенно махнул рукой и жестом пригласил Дворецкого в дом.

— С Иришей мы познакомились десять лет назад. Я — заведующий кафедрой высшей математики строительного института, доктор наук, профессор, сорокадвухлетний вдовец, и она — восемнадцатилетняя красотка. Все было как в кино — роман студентки с профессором, которым не перемывали косточки только ленивые. Потом свадьба, медовый месяц на берегу Черного моря. Несколько лет пролетело как сон. Ириша вся была в работе, сделала очень хорошую карьеру… — Тополев замолчал. — У нас началась жизнь, о которой многие не могут даже мечтать… Да… — Тополев опустил голову. — Не думал, что это случится так быстро.

— Простите?

— Ее бизнес. Насколько я знаю, в их фирме крутились очень большие деньги. А где большие деньги, там большой риск. А она, понимаете, очень резкая, легко возбудимая женщина. По большому счету, она очень плохо умеет контактировать с людьми. Она даже не смогла найти контакт с моей матерью. Когда родился Игорек, Ириша очень мало с ним сидела. Работа… — Он развел руками. — Мы хотели нанять няню, но мама сказала, что будет ухаживать за внуком сама. А на выходные мы забирали его сюда. Так что вот… Голова-то на плечах у нее есть, причем голова очень светлая, иначе она не сделала бы такой карьеры. Но вот с людьми… Она очень дерзкая, за словом в карман не полезет, говорит все что думает, а это мало кому может понравиться… Я ее неоднократно предупреждал, что стоило бы изменить свое отношение к окружающим. Но разве женщины прислушиваются к советам?! Тем более, когда эти советы идут от их близких… Она мне несколько раз рассказывала о конфликтах то с поставщиками, то с заказчиками…

— Кого-то конкретно вы можете назвать?

— Вы знаете, какие-то фирмы и фамилии звучали. Но я очень от этого далек. Мне незачем это было запоминать. Так, принимал к сведению… Предупреждал, правда, постоянно, что не стоит лезть на рожон. Но… — Тополев обреченно развел руками. — Может, вам стоило бы съездить к ней на работу, там поговорить?.. — И спохватился: — Господи, о чем это я?! А то вы без меня не знаете, что делать…

— С одним человеком из ее фирмы мы уже разговаривали. Но он… — как бы между прочим начал Дворецкий, не предполагая, какую бурную реакцию вызовут его слова.

Тополев быстро перебил:

— Вы имеете в виду ее водителя? Если вас интересует мое мнение — это достаточно мерзкий тип… Вы не подумайте, я говорю не как муж, которому этот, с вашего позволения, кобель наставил рога. Хотя это совсем неприятно, но сложно ждать чего-нибудь другого, когда муж почти на двадцать пять лет старше жены. От природы не уйдешь. Я подозревал, что Ириша не всегда была мне верна. Но, знаете, я старался… Нет, не то чтобы закрывать на все глаза, на это очень сложно закрыть глаза, я постарался войти в ее положение. Я же ученый, к тому же занимаюсь очень точными науками и знаю, что все в природе находится в равновесии, вернее, стремится к равновесию. У меня до встречи с Иришей было очень много женщин… — Тополев тяжело вздохнул и закурил. — И я как-то, это было года два или три назад, для себя решил — я, будучи молодым, мог себе это все позволить, почему же она не может?! Чем она хуже меня?! И, знаете, я успокоился. Главное, что я ее люблю, что она рядом со мной, что у нас есть ребенок, мы его любим… Да и, в конце-то концов, я уже не в том возрасте, чтобы разводиться и пытаться заводить новую семью. Кому и зачем это нужно?! — И неожиданно закончил: — А иногда я ловил себя на мысли, что отношусь к Ирише как к дочери… Это глупо, наверное… — У него навернулись слезы. — Простите. Я сейчас. Да-а-а. Э-хе-хех. Иришка, Иришка… Изи-ните…

Он вытер глаза, заново прикурил потухшую сигарету, глубоко затянулся, закашлялся и вдавил сигарету в пепельницу.

— Не обращайте на меня внимания… Спрашивайте все, что считаете нужным… Я понимаю, как вам важно знать все подробности.

— Значит, вы знали, что у вашей жены с водителем был роман?

— Не знаю, роман это был или пошленькая пьеска, но то, что они спали, — это факт… Ей очень понравилась моя идея возобновить старую традицию и устраивать по пятницам банные дни. Она практически уцепилась за нее. И только потом я понял, зачем ей это было нужно. Чтобы иметь возможность приезжать домой пораньше, якобы для подготовки бани. Это называлось — идти мне навстречу… В эти дни приезжали мои старые друзья.

— А вы давно заметили, что отношения между вашей женой и водителем перешли границы служебных?

— Да практически сразу, как только он стал ее возить. Вы же видели, что это за жеребец. От него сложно ожидать чего-нибудь другого, как ни совращения чужих жен… Да и у Иришки глаза снова засверкали…

— Снова?

— Я ее очень хорошо изучил. Столько лет прожили вместе. И как у нее завязывался новый роман, так в глазах появлялся специфический блеск удовлетворенной плоти. Женщины — они же самки. И никуда нам от этого не деться.

Эксперт-криминалист Предвечный ждал Дворецкого и Гладышева у ворот.

— Есть что-нибудь? — сразу спросил у него Юра.

— Ничего конкретного. В тот дом, — Предвечный показал рукой на недостроенный особняк, расположенный через два дома левее тополевского, — я даже не смог попасть. На входе железная дверь, на окнах — решетки. Я осмотрел замки — не похоже, что их вскрывали… С тем картина не намного интересней, — он махнул в сторону дома, расположенного правее. — Там тоже, правда, запертая железная дверь, но решетки только на окнах первого этажа. А рядом валяется металлическая лестница. Ее высоты как раз хватает до окон второго. Я залез. Из окон, что выходят на улицу, обзор великолепный. Двор Тополевых как на ладони. Стреляй — не хочу. — Предвечный поправил очки. — Но есть одно «но».

— Какое?

— Никаких следов…

— Он или импотент, или имеет отношение к убийству. — Дворецкий захлопнул дверцу и завел машину.

— Думаешь, третье исключено? — улыбнулся Гладышев.

— Первый раз вижу мужика, который так спокойно рассуждает о романах своей жены. «В глазах появлялся специфический блеск удовлетворенной плоти». Надо будет запомнить…

— Ага, запомни, и в зеркало на себя посматривай после удовлетворения плоти. — Гладышев приоткрыл окно.

— Крайней, — добавил Петренко с заднего сиденья.

— Ну, блин, умны… — Дворецкий резко вырулил на дорогу.

Что конкретно Дворецкий и Гладышев хотели выяснить в институте, где преподавал Тополев, они сами до конца отчетливо не представляли. Поговорить с руководством института и сотрудниками кафедры, что Тополев за человек? Не мешало бы. Проверить его алиби, что в момент убийства он находился на рабочем месте? Пожалуй, и это тоже.

Хотя Гладышев очень скептически относился к версии Дворецкого, что Тополев имеет какое-то отношение к убийству своей жены. А даже если и имеет, то маловероятно, что сам решился на преступление. Проще нанять профессионала. Хотя, чтобы нанять профессионала, нужно иметь выход на бандитские структуры. Не дашь же объявление в газете: «Требуется киллер. Оплата по договоренности»?! Но, насколько было известно, свое доброе имя Тополев не омрачил знакомством с криминальным миром. По крайней мере в отделе об этом никто ничего не знал.

Впрочем, если это на самом деле так, то найти реального убийцу — очень сложно. Если Тополев пошел на этот шаг, то исполнителя он мог бы заказать и из другого региона. Приехал, сделал дело и ищи ветра в поле…

Формальных оснований для сведения счетов с собственной женой у Тополева было предостаточно — одни постоянные измены чего стоят. Только за это многие мужья отправляли своих неверных жен на встречу с предками. А здесь еще плюс деньги. Немалые. Они полностью переходили к Тополеву. Других близких родственников у Ирины Георгиевны не было. Плюс недвижимость. Плюс машина. Плюс…

Да что там говорить — много плюсов. Мешал только один минус — Тополев любил свою жену. Это стало понятно из разговоров с ним и с его матерью. Старушка была очень откровенной.

Хотя, от любви до ненависти — один шаг. Так неужели Тополев его сделал?..

Была суббота, и на кафедре Дворецкий и Гладышев застали только секретаршу Тополева.

Услышав по какому делу они пришли, девушка всплеснула руками:

— Значит, та Тополева, которую убили, — жена нашего Кирилла Анатольевича? — (Дворецкий кивнул.) — Какой кошмар! Ужас просто! А я-то думала вчера, что же он такой смурной ходит. А сам ничего и не сказал…

— Постойте, вы сказали — вчера? — переспросил Дворецкий.

— Ну да. Он приехал сам не свой. У него второй парой лекция была, он даже немного на нее опоздал, хотя раньше такого за ним никогда не наблюдалось.

— А вы об убийстве его жены когда узнали?

— Как когда? Сегодня. — Девушка начала перебирать стопку газет и журналов, лежащую на столе. — Часов в одиннадцать я получила на вахте кафедральную прессу. — Она нашла нужную газету, развернула ее и пробежала текст глазами.

— Вот, смотрите — «Заказное убийство или… Хозяйка шикарного особняка убита на пороге собственного дома»… Это название такое… А дальше — «Вчера, около трех часов дня Ирина Георгиевна Тополева, заместитель генерального директора фирмы «Новый город» была убита»… — Неожиданно девушка прекратила читать, отложила газету и посмотрела на Дворецкого. — То есть как это — вчера? Получается, в пятницу? Вчера же у нас пятница была?

— Да, вчера у нас была пятница. И вы сказали, что вчера Тополев ходил сам не свой. Так? — (Девушка кивнула.) — Уточните, пожалуйста, во сколько он приехал.

— Вторая пара начинается без десяти одиннадцать. Он в это время и подъехал. Я еще сразу заметила — какой-то Кирилл Анатольевич не такой. Думаю, может приболел?.. Подождите, но ведь это еще до убийства было?! Так ведь?

— Конечно. Вы же сами нам прочитали — вчера, около трех часов дня. В одиннадцать утра еще нельзя же знать, что произойдет в три часа дня?! А после что было?

— После?.. Подождите, у меня сумбур какой-то в голове… После… В двенадцать двадцать лекция закончилась, он пришел, закрылся в кабинете, даже кофе не стал пить, хотя обычно всегда после занятий просит меня приготовить чашечку… Около часа он вышел, я как раз собиралась на обед, и сказал, что после обеда я могу на работу не приходить…

— А он не объяснил почему?

— А ему и не надо ничего объяснять. У нас так принято. Если нет никаких срочных дел, то в четверг и пятницу я работаю до обеда. Я же каждую субботу здесь. Поэтому в эти дни у меня отгулы.

— Понятненько, — протянул Дворецкий. — Значит, вчера после обеда вас здесь не было. Жалко, жалко…

— В том-то и дело, что была!

— Но вы же сказали…

— Да, Кирилл Анатольевич меня отпустил. Но буквально сразу прибежал его зам и слезно попросил срочно набрать ему на компьютере статью. Пришлось пойти начальству навстречу. Сходила я на обед и села набирать.

— Вы пришли, Тополева уже не было?

— Нет. Дверь в его кабинет была уже закрыта. Я хотела ему сказать, что до вечера буду на месте.

— Во сколько вы вернулись с обеда?

— Где-то в начале третьего.

Гладышев пожал плечами:

— Но Тополев сам, наверное, в это время был на обеде. Разве не так?

— В том-то и дело, что он на обед никогда не ходит. Выпивает парочку чашек кофе с бутербродами. И все.

— И Тополев больше вчера не появлялся?

— Нет, почему же. Часа, наверное, в четыре, может, чуть пораньше, а может, и чуть попозже, я в тот момент на часы не посмотрела, он приехал и удивился, что я работаю. Я ему начала объяснять про срочный заказ, но, по-моему, он меня даже и не слушал, а сразу ушел в кабинет. Он опять был весь не в себе… — И девушка испуганно посмотрела на Гладышева. — А ведь примерно в это время убили его жену…

Дворецкий и Гладышев были крайне удивлены, когда, открыв дверь кабинета с табличкой «Фирма «Новый город». Начальник отдела Кутикова Таисия Вилоровна», увидели эффектную брюнетку в черных кожаных брюках, черной кожаной жилетке, из-под которой виднелась незаправленная просторная белая футболка, и в туфлях на высоком каблуке. Она стояла около приоткрытого окна с длинной тонкой сигаретой, зажатой между пальцами, украшенными множеством серебряных колец и перстней.

Услышав, зачем они пришли, Кутикова протянула:

— От меня, ребята, толку мало. Тем более о покойниках или ничего, или только хорошее.

— А есть что-то и плохое? — быстро спросил Дворецкий.

— А разве есть такие люди, о которых можно говорить только хорошее?.. Хотя вам виднее. Но мне такие почему-то не встречались. — И задумчиво добавила: — А жаль…

— Давайте все-таки попробуем.

— Как скажете…

— Насколько мы поняли, Ирина Георгиевна была вашей подчиненной, а потом стала начальником.

— Это жизнь…

— Хотя на эту должность планировались вы.

— В жизни бывают огорчения…

— А сейчас, скорее всего, вы все-таки займете эту должность.

— Жизнь покажет…

— Вы так спокойно к этому относитесь?

— А вы считаете, что я раньше должна была рвать от досады на себе волосы, а теперь скакать от счастья?

— А разве вам не было обидно?

— Допустим, было. И что? Или вы считаете, что я нашла киллера и заказала Тополеву, чтобы устранить соперницу? — Она глубоко затянулась и выпустила дым из ноздрей. — Тогда мне надо было это сделать гораздо раньше.

Дворецкий и Гладышев недоуменно переглянулись.

— Эх, ребята, не хотелось мне копаться в грязном белье, но, чувствую, без этого не обойтись. А то, чего доброго, на самом деле подумаете, что я приложила к этому руку. — Кутикова прошлась по кабинету. — Я вам сейчас многое наговорю, что-то покажется вам сумбурным, что-то непонятным… Вы спрашивайте, я отвечу. Хотя это, конечно, мое личное дело, и я бы могла ничего никому не говорить, но… — Она грустно улыбнулась. — Отдам последний долг. Хотя вряд ли это поможет вам найти убийцу…

Она взяла с подоконника пепельницу и поставила ее на журнальный столик.

— Ирка была… Это я вам как женщина о женщине скажу, прости меня, Господи, взбалмошной, циничной, наглой, резкой, беспринципной, упертой… Дурой она была… — заключила Кутикова. — Может, это и звучит слишком резко, но это правда. Дурь из нее так и лезла. Она не умела жить и не хотела учиться. Вернее, она хотела забрать от жизни все, что только можно. Поэтому и финал наступил так быстро. Она считала, что все в жизни создано только для нее. Она — это ось, вокруг которой вращается Земля… Я ее знала очень давно. Так получилось, что с ней меня познакомил Кирилл. — И, перехватив недоуменный взгляд Дворецкого, пояснила: — Да, да, Кирилл Анатольевич Тополев. У нас с ним были… очень близкие отношения. Пик отношений, правда, к тому времени уже прошел, мы, как бы по инерции, еще встречались, но наши уединения больше напоминали встречи старых супругов, проживших долгую, счастливую жизнь… На одной из совместных вечеринок он появился со своей Ириной. Конечно, он ей не сказал о наших с ним отношениях, представил как старую знакомую, но по ее реакции я сразу поняла, что она обо всем догадалась. Бабы, они ж хитрые, они сразу чувствуют, с кем их мужик спал, а с кем нет, кого следует опасаться, а кто уже никакой опасности не представляет. А Ирка была очень хитрой. Она, эта соплюшка, меня как рентгеном просветила и сразу для себя сделала вывод — опасности для нее я не представляю… — Кутикова стряхнула пепел. — Скажу честно, меня это задело. Чисто по-женски. А потом мне его Иришка стала очень интересна. Возник у меня к ней, как бы это сказать… — Кутикова пощелкала пальцами. — Спортивный интерес, что ли. Или научный. Не знаю, как правильней. Да и не в этом суть. Мне захотелось за ней понаблюдать, чтобы увидеть, до чего она дойдет. Я уже тогда поняла, что со своей абсолютной беспринципностью она далеко может зайти…

— В эту фирму вы ей помогли устроиться?

— Да. И, что самое интересное, по ее просьбе. Хотя чувствовала я тогда — не стоит этого делать. Добром не кончится! Но… Не смогла устоять… Ирка, если надо, умела так подъехать, что отказать было просто невозможно…

— Вы сказали, что если бы захотели устранить Тополеву как соперницу, то сделали бы это гораздо раньше. Вы имели в виду ее знакомство с Кириллом Анатольевичем?

— Кирилл здесь ни при чем. Я вам уже сказала, что к моменту его с ней знакомства мы далеко позади оставили те отношения и чувства, когда в горячке можно наделать необдуманных поступков. Да и лет-то сколько уже прошло… — Она снова замолчала, опустила голову и начала разглядывать свои длинные красивые ногти.

— А кто здесь при чем?

— Это на самом деле для вас так важно?

Дворецкий молча кивнул.

— Господи, какая все-таки я дура!.. И кто меня тянул за язык?! Теперь вы можете подумать обо мне черт знает что!.. Хотя у нас были обыкновенные бабские разборки… Точнее, и разборок-то никаких не было. Я просто тихо и спокойно отошла в сторону. Я поняла, что тягаться с ней мне не под силу. Это очень обидно, но что делать?! Сама змею пригрела.

— И кто же он?

Кутикова сокрушенно покачала головой.

— Тривиальнейшая ситуация — наш генеральный директор… Тьфу, черт, никогда не думала, что об этом так тяжело говорить… Я в этой фирме с момента ее образования, и, в общем, сразу так получилось, что мы, как бы это сказать помягче, приглянулись с ним друг другу…

— А потом появилась Тополева?

— Ну конечно. Он и не устоял. Думаю, что даже и не пытался… Сперва из архитектурного отдела взял ее к себе в секретарши, а потом карьера у нее и пошла.

— А вы не знаете, с мужем Ирина Георгиевна разводиться не собиралась?

— А зачем? Ее все устраивало. Муж далеко не дурак, занимает солидное положение в обществе, через него она имела возможность общаться с городской интеллектуальной элитой. Ей надо было постоянно быть на виду. И в таких кругах тоже. Без Кирилла ее бы сразу отторгли… А так — хороший любящий муж, куча любовников… Что еще надо?

— Вы уверены, что у нее с мужем на самом деле были хорошие отношения?

— А что вас настораживает?

— Просто, когда муж с женой начинают жить плохо, то у них перестает хватать времени на ребенка, и они его стараются куда-нибудь пристроить — к бабушке, там, к дедушке… Из разговора с Тополевым мы поняли, что всю неделю их сын живет у его матери. И только на выходные…

— А Кирилл вам не объяснил почему?

— Нет. А вы, случайно, не знаете?

— Я сейчас выскажу очень смелое предположение. Не берусь утверждать, но мне кажется, что это не их ребенок. Ирка никогда не была беременной. Хотя активно пыталась себя за таковую выдать. Но в ка-ком-каком, а в этом вопросе бабе бабу трудно обмануть…

Сегодняшнему дню суждено было стать последним. Он ставил точку. Подводил черту. Отбрасывал куда-то за горизонт всю прошлую жизнь и гостеприимно распахивал ворота новой.

«Боже мой, как несовершенен этот мир! — в какой уже раз, вздохнув, подумал Снайпер. — Как много нужно испытать, чтобы добраться до счастья. Только дураки думают, что счастья нужно терпеливо ждать и его тебе приподнесут. Как подарок. Как дар за долготерпение…

Черта с два! Счастье нужно завоевывать. А завоевав — оберегать. И желательно с оружием в руках. Новое время диктует новые законы. Хотя вот что удивительно: время — новое, законы — новые, а счастье каким было тысячу, миллион лет назад — таким и остается. Простым человеческим счастьем…

Человек — творец своего счастья! Какой же умница это сказал! Можно еще добавить: человек не только творец своего счастья, но и завоеватель. Так будет правильнее. И точнее».

Снайпер во всем любил точность. Профессия обязывала. Эта профессия, пожалуй как никакая другая, требовала особой точности. А то вместо снайпера получился бы в лучшем случае просто стрелок. Или «стрелюк» — как любил поиздеваться в свое время тренер над молодыми учениками.

Снайпер хорошо помнил свой первый день занятий в стрелковой секции. Увидев девственную мишень, тренер покачал головой: «Вам не в тир нужно ходить заниматься, а устраиваться работать на молокозавод! Вы хоть в пошлую «пятерку» попасть можете? Или так и будете «молоко» разбрызгивать?»

Эти слова не обидели, но крепко ударили по самолюбию. Человек, с детских лет привыкший всегда и во всем быть первым, захотел стать первым и здесь. И стал. Но тогда Снайпер еще не знал, насколько все это ему пригодится. А вот пригодилось же.

«Лишних знаний и умений не бывает!» — тоже ведь слова тренера. Золотые слова.

«Господи, как давно это было… Все в далеком прошлом. И его нужно забыть, потому что сегодня наступает будущее. Счастливое будущее. Счастливое. И возврата в прошлое никогда больше не будет. Даже в памяти. Только те, у кого нет будущего, живут прошлым. Я же его вычеркну и не буду вспоминать. Никогда. И это абсолютно точно. Слово Снайпера…»

Несмотря на то, что Снайпер был хорошо одет, лежал на теплой подстилке и слегка пригревало весеннее полуденное солнце, он почувствовал, что начинает замерзать. Холодная крыша оттягивала тепло. Снайпер обругал себя, что занял позицию слишком рано. До приезда жертвы оставалось еще не менее получаса. Если, конечно, ничего не изменится в ее планах.

Нет, не должно. Все проверено и выверено неоднократно. Да и телефонный звонок подтвердил, что все идет по заведенному распорядку. Даже в свой день рождения она не стала ничего менять. Железная Леди. Не женщина, а машина для зарабатывания денег. Не женщина, а робот с жестко заложенной программой…

Люди становятся жертвой своей пунктуальности. И эта пресловутая пунктуальность, которая, по идее, должна помогать жить и работать, для многих оборачивается боком…

Хотя при чем здесь пунктуальность: не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. От судьбы не уйдешь. От пули — тем более…

Нет, никаких завтра и послезавтра. Только сегодня!»

Хотя Снайпер особо-то и не был фаталистом, но на досуге любил просматривать гороскопы, особенно если они попадались в старых газетах и журналах и можно было оценить, сбылись они или нет. Как правило, сбывались. А несколько раз Снайпер даже изменял свои планы, когда за чашкой утреннего кофе слышал по радио астрологический прогноз на предстоящий день. Он считал, что гороскопы составляют умные люди, а с мнением умных людей нужно считаться. Есть шанс и самому поумнеть.

Так было и сегодня. Приятный голос сказал: «Для Львов предстоящий день может решить очень многое. Даже коренным образом изменить жизнь. Нужно просто быть очень терпеливым и все получится…»

Уж чего-чего, а терпения Снайперу было не занимать. Он очень, даже слишком терпеливо шел к намеченной цели. А цель, как известно, оправдывает средства.

Снайпер расстегнул кнопку на рукаве и посмотрел на часы.

«Ого! А время-то летит. Не прозевать бы…»

Все произошло настолько быстро и неожиданно, что в первый момент мне показалось, что каким-то мистическим образом я переместился куда-нибудь в Чикаго или Сан-Франциско или смотрю боевик из неспокойной жизни этих городов.

На самом же деле я сидел в своей машине, курил и время от времени косился на огромный букет, еле вместившийся на соседнее сиденье. В последний момент мне стало казаться, что пятнадцати роз, на которые я угрохал изрядную часть своей журналистской зарплаты, явно недостаточно. Эта женщина заслуживала гораздо большего. Хотя и не в количестве дело…

Я затушил окурок, посмотрел на часы — до ее приезда оставалось еще несколько минут — и задумался.

Если говорить честно, то любовь не входила в мои ближайшие жизненные планы. Хотя, если разобраться, эту игру в одни ворота и любовью-то назвать было сложно. Просто молодому мужчине очень нравится женщина. Причем женщина, скорее всего, и не подозревает о чувствах, которые испытывает к ней этот мужчина. И это придает их отношениям некоторую таинственность. Если смотреть со стороны мужчины, конечно. А женщина просто живет своей жизнью…

Так я себя время от времени утешал, понимая, что шансов у меня очень мало. По крайней мере, мне так казалось. И дело даже не в том, что на социальной лестнице она занимала несравненно более высокое положение, а к людям моей профессии относилась если не сочувственно, то очень терпимо — каждый зарабатывает на жизнь как может. Да и черт с ней, с этой лестницей! И не в том, что она была старше меня лет на десять. Экая невидаль! И не в том, что у нее был ребенок — двухлетний мальчишка, которого она воспитывала одна, после того как ее муж несколько месяцев назад погиб в автомобильной катастрофе…

«А в чем же тогда?» — в тысячный раз спрашивал я себя.

И не мог найти ответа.

В свои двадцать пять лет я считал себя если уж не законченным циником, то по крайней мере человеком много повидавшим и много испытавшим. В том числе и на любовном фронте. И поэтому с женщинами, меня окружавшими, старался вести себя как скорый поезд с маленькими полустанками — или останавливался на пару минут, или проскакивал мимо, не замечая. И чувствовал себя совершенно счастливо. Ни я не был никому ничем обязан, ни мне…

И вдруг — на тебе! «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…» А любовь ли? И на этот вопрос я не мог ответить однозначно…

Я потянулся за пачкой с сигаретами, но в этот момент в проеме между двумя домами, отгораживающими здание ресторана от центральной улицы, показался белый «Сааб». Я взял букет и аккуратно, стараясь его не поломать, вылез из машины.

Мягко затормозив, «Сааб» остановился в нескольких метрах от входа в ресторан. Через несколько секунд она появилась из салона, мягко захлопнула дверцу и, заметив меня, помахала рукой и улыбнулась. Я хотел помахать в ответ, но не успел, потому что через секунду улыбка была навсегда стерта с ее лица пулей, которая вошла ей в затылок, а вышла через переносицу, прихватив с собой изрядную часть лица. Она неловко дернулась вперед, ударилась головой о крышку капота и медленно сползла, оставляя на зеркально-белой поверхности кровавую полосу, словно неопытный маляр неаккуратно провел кистью, предварительно обмакнув ее в красную краску…

Начальник отдела по расследованию убийств полковник Завьялов выглядел взволнованным:

— Я только что от мэра. В администрации только и разговоров, что про убийства Тополевой и Котовой. Ладно там, Тополева. Сегодня уже четвертый день. Но Котова? Я удивляюсь, как быстро в нашем городе распространяются новости! Не прошло и двух часов, а все уже в курсе событий. Вот если бы мы еще так же быстро преступников ловили, цены бы нам не было… Кто выезжал на место преступления?

— Мы с Дворецким, — поднялся Семенов. — Стреляли явно с крыши одного из соседних домов. Вы же знаете, ресторан расположен во дворе, вокруг него пятиэтажки. Результатов баллистической экспертизы пока нет. Оперативники должны прочесать все крыши, расспросить жильцов, может кто чего видел или слышал… Ждем.

— А свидетели что говорят?

— Свидетелей-то всего двое. Водитель — он видел только, как она упала на капот машины, — и Николаев из газеты.

— А что, теперь пресса приезжает на место преступления еще до преступления?

— У Котовой сегодня день рождения, он и подъехал к ресторану, чтобы поздравить. Тоже толком ничего не видел…

— Не густо. В банк кто-нибудь ездил?

— Нет еще.

— А к ней домой?

— Я звонил. — Дворецкий вертел в руках незажженную сигарету. — Женщина, которая у них работает и сидит с ребенком… Гувернантка, наверное? — И, не получив ответа, продолжил: — Та ничего толком и сказать не может. Рыдает в трубку. Говорит, утром было все нормально. Лариса Павловна выглядела как обычно.

— Надо ехать и еще раз как следует поговорить. Это первое. Второе. Банк. Всех допросить. Особенно секретаря. Как правило, они знают больше, чем заместители… — Начальник отдела устало потер ладонью лицо. — Не нравится мне это очень… А больше всего не хочется, чтобы в городе объявился какой-нибудь сумасшедший, который решил расправиться со всеми богатыми женщинами. Пока, кроме денег, я не вижу ничего общего между этими двумя жертвами. Никто не знает, не были они между собой знакомы? — Завьялов обвел взглядом своих сотрудников. — Это тоже нужно выяснить. Может, появится хоть какая-нибудь зацепка… По Тополевой что-нибудь новое есть?

— Сегодня утром получили результаты баллистической экспертизы, — поднялся со своего места Петренко. — Предвечный заключил, что стреляли с небольшого возвышения, но с большого расстояния. Метров двести пятьдесят — триста.

— С другого берега реки, что ли? — удивился Гладышев.

— Выходит… Калибр пули «семь-шестьдесят две», — продолжил Петренко. — Подходит ко многим и отечественным и импортным снайперским винтовкам… Да, есть еще интересная информация. Звонила девушка, сказала, что она художник и что живет в «Триумфе». В день убийства Тополевой или накануне, я толком и не понял, она заметила что-то подозрительное… Надо ехать!

В конце рабочего дня я решил заехать на место преступления.

Я оставил машину на Центральном проспекте и пешком пошел к ресторану. Пятиэтажные дома образовывали вокруг него квадрат. Место на площадке, где остановился «Сааб» и где упала Лариса Павловна, было слегка присыпано песком, через который просматривался нарисованный мелом контур тела и пятна крови. Пуля попала ей в затылок, она в это время смотрела в мою сторону, значит стреляли, наиболее вероятно, с крыши дома, стоящего перпендикулярно к ресторану.

Лариса была на полголовы ниже меня, и я, немного согнув ноги в коленях, посмотрел в ту сторону. Да, скорее всего, так оно и было. Я прикинул расстояние до этого дома — метров семьдесят-восемьдесят, а самое главное — подъезды выходили на противоположную от ресторана сторону. Преступник мог спокойно войти в подъезд, забраться на крышу, убить Котову и так же спокойно выйти. Я выпрямил ноги и снова посмотрел на крышу дома.

И от удивления даже присвистнул…

На секретаре председателя правления банка был темный деловой костюм с короткой юбкой и туфли на высоких каблуках. Ноги — стройные, в колготках телесного цвета — казались отлитыми из парафина.

— Меня интересует все, что вы можете рассказать о Котовой. Особенно что касается последних дней.

Не заметили вы каких-то изменений в ее поведении? Не жаловалась ли она на что-то? Вы все-таки обе женщины, может, рассказывала про какие-нибудь проблемы…

Не успел Дворецкий закончить фразу, как секретарь сразу начала говорить, иногда поправляя челку, спадающую на лоб:

— Вообще-то она женщина очень строгая и замкнутая, от нее лишнего слова не услышишь. Честно сказать, мы ее потихоньку между собой Тэтчер называем… — Она замолчала. — Называли… В голове не укладывается! Как же такое могло произойти? Неужели она кому-то мешала? Но кому?

— Вот это нам и хотелось бы выяснить. — Дворецкий достал сигарету. — Понимаете, я вам ничего нового про нее рассказать не могу. А вот вы можете.

— Извините… Про себя она мало что рассказывала. Можно сказать, ничего. А я ничего и не спрашивала. Неудобно как-то лезть к начальнице с расспросами. Все только в пределах работы. Даже когда она вернулась из декретного отпуска, то и про своего ребенка почти ничего не говорила.

— Когда это было?

— Да уж года полтора-два прошло… Да, по-моему, ее ребенку два годика. Причем все было как-то необычно. Ходила, ходила, все вроде нормально, никто живота у нее и не замечал особо, правда, одежду она стала носить такую размахаистую, а потом заявила: «Я ухожу в декретный отпуск». И все, представляете?

Дворецкий неопределенно пожал плечами.

— Вышла она из декретного, правда, очень быстро. Месяца через три, наверное, после родов.

— А вы ничего не знаете или не слышали, что она с кем-нибудь ругалась или, может, кто-то ей угрожал?

— Да вы что?! Она и голос никогда не повышала. А угрозы… Нет, я об этом ничего не знаю.

— Значит, ничего странного в последнее время не было?

Секретарь задумчиво пожевала нижнюю губу.

— Странного… Если честно, то показалось. Был сегодня звонок. Сказали — это вас из «Дубравы» беспокоят. Мы бы хотели уточнить, приедет ли на обед Лариса Павловна. Мы в честь ее дня рождения маленький сюрприз решили ей приготовить. Я ответила, что пока ни о каких изменениях в ее распорядке мне неизвестно, так что приехать должна.

— И что же в этом звонке странного?

— Когда он раздался, а у меня определитель номера стоит, на табло ничего не высветилось. Выходит, звонили-то с улицы. С телефона-автомата. А сказали, что из «Дубравы». Вот у меня вопрос и возник — зачем же это надо на улицу выходить, когда звонишь с работы?..

Захватив из отдела Петренко и направляясь в «Триумф», Дворецкий планировал убить сразу двух зайцев — поговорить с художницей и еще раз с Тополевым. Но после того, как он увидел Кирилла Анатольевича, с трудом открывшего дверь, то понял, что на сегодняшний день один заяц выбыл из игры.

Тополев был пьян. Он напился до того агрессивного состояния, в какое обычно впадают некоторые малопьющие интеллигенты, когда их постигает беда или крупное разочарование.

Тополев долго не мог узнать пришедших, а когда до него все-таки дошло, что это за люди, он, подперев дверной косяк рукой, начал громко выкрикивать, жестом останавливая Дворецкого и Петренко, когда они хотели его перебить:

— Что вам от меня надо? Я уже все сказал! Все! Ничего я больше не знаю! А может, вы хотите, чтобы я сам начал искать убийцу? И начну! Я в состоянии нанять частного детектива! Я заплачу денег! Хотите, я и вам заплачу? Только найдите! Хотите? Или наша ми-линия денег не берет? Ха-ха-ха… — Тополев отрывисто засмеялся, рука соскользнула с косяка, и он чуть не упал. Петренко попытался ему помочь. — Только не надо меня хватать! Не надо! Вы думаете, я пьян? Я трезв, как никогда! Вам понятно? Тополев никогда пьяным не был и не будет. — И неожиданно предложил: — Пойдемте выпьем, а? Пойдемте Иришку помянем! Пусть земля ей будет пухом. Царство ей небесное, место покойное. Э-эх, Иришка, Иришка…

На глазах у Тополева навернулись слезы, он резко развернулся и ушел в дом. Дворецкий с Петренко переглянулись. Юра пожал плечами, махнул рукой, мол, толку от него никакого, захлопнул дверь, и они направились к дому художницы.

Дверь коттеджа открыла невысокая девушка с короткой, почти мальчишеской прической. Она была в светлых джинсах и длинном, почти до колен, темно-коричневом просторном свитере с закатанными по локоть рукавами. На вид ей было не больше семнадцати-восемнадцати лет.

Они прошли в комнату на втором этаже, служившую ей мастерской и выходящую окнами на реку.

— Несколько раз за последние недели я на той стороне реки видела людей.

— А что в этом подозрительного-то? — разочарованно протянул Петренко.

— А что в это время года людям делать в такой глухомани? Грибов и ягод еще нет. Да и вообщее там ничего нет. До ближайшей деревни — километров пять, если не больше. Я там бродила пару раз… Только лес и старое заброшенное кладбище, на которое и летом-то никто не приезжает.

— Люди были все время разные? — спросил Дворецкий.

— Может, конечно, это был один и тот же человек, но одет он был каждый раз по-разному. То в короткой куртке, то в чем-то длинном — плаще или пальто. Но всегда приглушенных оттенков — коричневых, темно-зеленых… Хотя… — Девушка задумалась.

— Что? — быстро переспросил Юра.

— Наверное, это был, все-таки, один человек. Рост… Это как-то не так звучит, но тот или те кто приезжали были одного роста… Да, скорее всего это был один и тот же человек.

— Высокий, низкий, вы не рассмотрели?

— Скорее низкий, чем высокий. Сложно на таком расстоянии точнее определить. Не карлик, но и не каланча. А главное, что приезжал он на одной и той же машине. Там близко к кладбищу подъехать нельзя, ветром еще в прошлом году поломало несколько деревьев и они перегородили дорогу. Поэтому он машину оставлял на дальней опушке леса. Если не присматриваться, то ее особо-то и не видно с нашей стороны. Но я же рисую. Мне важны мелкие детали. Я ее и рассмотрела… Давайте я вам это место покажу. — Девушка подошла к окну и раздвинула шторы. — Идите сюда!

Дворецкий и Петренко подошли и встали у нее за спиной.

— Вон кладбище за мелким леском. — Она показала рукой. — Вон поле. Вон опушка большого леса. Видите? Слева. Дутой огибает поле. Там стояла машина.

— А что за машина вы, случайно, не рассмотрели?

— По-моему, иномарка. Но вполне может быть и нашей «восьмеркой» или «девяткой». Темного цвета.

— И что же этот человек там делал?

— Бродил.

— Может, искал чью-нибудь могилу?

— Там небольшое кладбище. За один приезд его можно десять раз обойти. Если ничего не нашел, зачем еще несколько раз приезжать?

— Логично… А этот человек и в пятницу там бродил?

— Его-то я как раз в прошлую пятницу и не видела…

— Вот как… — В голосе Петренко снова послышалось разочарование.

— Да. То, что я вам рассказала, я видела из окна дома. С берега-то этого не разглядеть. Если стоять рядом с водой, тот берег круче… А в пятницу я как раз после болезни первый раз вышла рисовать на природу. И рисовала где-то до обеда. Часов, может, до двух или до трех… Я на часы не смотрела… А когда вернулась, то, знаете, практически случайно взглянула в окно. И что же вы думаете, я там увидела? — Девушка выдержала небольшую паузу. — Машина стояла на своем обычном месте!..

Они спустились с крыльца и направились по посыпанной мелким гравием дорожке к стоящей за воротами машине. Петренко начал рассуждать:

— И что мы имеем? Не исключено, что кто-то выслеживал Тополеву? Не исключено. Радости нам от этого много? Не очень. Это и без того понятно. Прежде чем убить, нужно выследить. Об этом человеке мы что-то знаем? Только то, что он среднего роста, на нем была темная одежда и приезжал он на темной машине.

— Тополев тоже среднего роста и ездит на черной машине. И на работе его в пятницу не было с часу до четырех.

— Но у него же «Волга», а девушка сказала, что там была или иномарка, или «восьмерка», или «девятка».

— Она могла и ошибиться…

Я решил проверить свое предположение.

Для этого мне нужно было попасть на крышу пятиэтажного дома, стоящего ближе всех к «Дубраве», и с которого — я думал, что все именно так и считают, — застрелили Котову.

Я возвратился на Центральный проспект за машиной, перегнал ее к ресторану и поставил точно на то место, где стоял «Сааб». Теперь моя машина стала для меня ориентиром. Я прошел в соседний двор и, прикинув, что, как правило, в домах старой постройки выходы на чердак есть только в крайних подъездах, вошел в первый.

Перепачкав джинсы, я вылез на крышу и огляделся. Площадка, где я оставил машину, лежала передо мной как на ладони. Но с этого места я смотрел на нее немного сбоку. И если бы снайпер стрелял именно отсюда, то Котова упала бы в противоположную от «Сааба» сторону. А она завалилась на капот. Значит, угол стрельбы был другим.

Я прошелся по крыше до противоположного конца дома. Угол зрения на площадку значительно изменился. Сейчас я на нее смотрел так же, как должен был смотреть и снайпер.

Но это было уже и не важно. Теперь я был более чем уверен, что снайпер стрелял не отсюда.

Метрах в ста пятидесяти от дома, на крыше которого я находился, в противоположной от ресторана стороне, стоял еще один. Шестнадцатиэтажная башня. И было бы глупо занимать позицию здесь, где тебя не только хорошо видно из окон башни, но и где не дадут прицелиться кроны старых деревьев, растущих почти вплотную к этому дому.

Значит, я был прав, когда еще внизу предположил, что снайпер выбрал позицию не на этом доме. Только я один видел, как упала Котова. Только я один видел ее за мгновенье до выстрела. И только я один мог точно определить, с какого места стреляли.

Утром во время совещания в отдел по расследованию убийств поднялся офицер дежурной оперативной группы.

— Только что в дежурную часть позвонила женщина, сказала, что работает у Котовых, в смысле, дома у этой банкирши… В общем, утром она обнаружила в доме труп мужчины, и ребенок у нее пропал.

Завьялов поднялся со своего места:

— Труп — муж Котовой?

— У Котовой муж полгода назад разбился на машине. — Дворецкий закурил.

— Точно, я-то что!.. — спохватился начальник отдела. — А ребенок этой женщины?

— Нет, ребенок Котовой. Я так понял, что она живет в их доме, вчера уложила его спать, а утром встает — ребенка нет.

Начальник отдела прошелся по кабинету.

— Что-то, ребята, мне эта история совсем не нравится. Женщину убивают, ее ребенок пропадает, да еще появляется какой-то непонятный труп… Ладно, Леонид, и ты, Юр, — он кивнул Гладышеву и Дворецкому, — поезжайте в дом Котовой вместе с оперативной группой и все выяните на месте.

— Степан Петрович, — Дворецкий поднялся со своего места, — у меня есть еще одна свежая информация.

— По Котовой?

— Да. Вчера вечером я встречался с Николаевым. Он успел побывать на крыше дома, с которого предположительно застрелили Котову. И обстоятельно доказал мне, что с этого дома ее застрелить не могли.

— А откуда могли?

— С шестнадцатиэтажки, которая стоит над ним.

Котова жила в старой части города в новом двухэтажном особняке, окруженном высоким кирпичным забором. Заостренные верхушки изящной кованой решетки по его верху наводили на мысль, что за ним притаился полк средневековых рыцарей с копьями.

На крыльце дома стояла полноватая молодая женщина в короткой дубленке, из-под которой виднелась розовая ночная рубашка. В руке она держала носовой платок и время от времени промокала им заплаканные глаза.

Дворецкий шел впереди, и, когда он поднялся на крыльцо, она бросилась к нему на грудь и зарыдала.

— Это ужас! Он там лежит… Я не могу смотреть… За что они его?..

Она, словно маленькая девочка, взяла его за руку и, продолжая всхлипывать, потянула направо, как только они вошли в дом.

— Я не пойду туда… Давайте сядем на кухне…

— Вы готовы ответить на наши вопросы?

— Не знаю… Попробую… Но… Я ничего не видела и не слышала. Я как таблетку вечером приняла, так и проспала всю ночь. А утром встала, смотрю, Виктора рядом нет. Подумала, может душ принимает или на кухню пошел? Но почему без тапочек? Они же рядом с кроватью стоят. Прислушалась, вообще никаких звуков. Тишина мертвая… — Дворецкий подумал, что женщина сейчас опять заплачет, но она промокнула глаза платком и продолжила: — Мне стало страшно. Понимаете, ни с того ни с сего навалился такой страх, что я даже боялась выйти из комнаты. И дверь закрыта. Сижу, как дура, и выйти боюсь и позвать его боюсь. Думаю, хоть бы ребенок какие-нибудь звуки начал издавать. А в голове мысли нехорошие вертятся, и Лариса Павловна перед глазами стоит. Ужас! Потом собралась с силами… Везде на первом этаже посмотрела — нет Виктора. Еще зачем-то даже к входной двери подошла… — Женщина внезапно замолчала. — Подождите, подождите… А дверь-то…

— Что — дверь? — быстро переспросил Дворецкий.

— Дверь-то была закрыта на нижний замок…

— А что в этом странного?

— Как «что странного»? Я ее лично вечером на щеколду закрывала. А когда подошла, щеколда была отодвинута, а дверь закрыта на нижний замок.

— А этот нижний замок как закрывается?

— Да очень просто. На нем кнопка есть, и когда вы дверь снаружи захлопнули, то надо нажать на кнопку, и замок сам закрывается. Автоматически.

— То есть вы хотите сказать, что этого человека в дом впустил Виктор?

— Виктор? — быстро переспросила женщина, и ее глаза снова наполнились слезами. — Зачем?..

— И что же было дальше? Вы сказали, что осмотрели первый этаж, кроме не так закрытой входной двери ничего подозрительного не обнаружили, а дальше?

— Дальше? А что — дальше? Стою, как дура, у входной двери, знаю, что нужно подниматься на второй этаж, а идти туда — еще страшней. Еле-еле себя переборола, поднялась, а там… Я… я… — Было заметно, что она собирается с силами. — Он там лежит. Поперек коридора. А на груди кровавое пятно. Я его обошла и еще из коридора увидела, что в кроватке одеялка нет и Павлуши тоже нет… Я бросилась вниз, схватила телефон — а там тишина. Я к другому — то же самое. Здесь все телефоны — радио, а они же еще и от электричества питаются. Тут-то до меня дошло, что наверное свет отключили. Я быстрей к соседям. От них вас и вызвала…

— Вы давно у Котовой работаете? — спросил Гладышев.

— Два года. Вообще-то я ее дальняя родственница.

— Виктор — кто он?

— Он был моим хорошим знакомым. Можно сказать, и женихом. Хотя об этом мы еще серьезно ни разу и не говорили.

— А вчера вы Виктору сами позвонили?

— Да… Когда я узнала, что Ларису убили, я разревелась… А потом подумала, слезами горю не поможешь… Я телеграммы родственникам разослала. Так, мол, и так. Приезжайте. А самой страшно, невозможно. Дом-то большой. А я одна, с маленьким ребенком… Я Виктору позвонила, все объяснила, он, конечно, мне очень посочувствовал и сказал, что скоро будет. И приехал часов, наверное, в девять вечера. Я Павлушу как раз под душем немного помыла, бальзамом растерла — грипп же сейчас ходит, он вроде заболевать начал, — и мы с ним «баечку» по телевизору смотрели. — И, поймав недоуменный взгляд Дворецкого, пояснила: — Он так называет «Спокойной ночи, малыши».

— В поведении Ларисы Павловны в последние дни вы ничего необычного не замечали? Может, она вам на что-то жаловалась, или говорила про какие-нибудь угрозы, или…

— Нет, ничего подобного не было… — Она задумалась. — Впрочем, если не считать одной гостьи в позапрошлое воскресенье. Понимаете, Лариса всегда вела очень уединенный образ жизни. А после гибели мужа еще больше замкнулась. А в то воскресенье у Павлуши день рождения был. Кое-кто приезжал, поздравлял. Из близких. Застолья, правда, особого никакого не было. Так, дети в одной комнате, взрослые в другой. Сладкий стол, чай, кофе, фрукты. Часов в семь уже все и разошлись… А потом, уже ближе к девяти, приехала еще одна женщина. Ее я раньше никогда в нашем доме не видела. Привезла кучу подарков. По реакции Ларисы я сразу поняла, что этот визит ей неприятен. Меня она отправила на кухню, а с гостьей уединилась наверху в кабинете. О чем они говорили, я не слышала, кроме одной фразы. Я принесла им кофе, и когда открывала дверь, то в этот момент Лариса ей говорила, что просит больше не приезжать…

— А вы потом у нее не спрашивали, кто эта женщина?

— Так, сказала, знакомая… Не буду же я к ней с расспросами лезть, если сама не хочет говорить?! Не знаю почему, но я подумала, может, она хочет на работу в банк к ней устроиться? И приехала ее уговаривать? Знаете, вроде под видом поздравить ребенка… Подарочки там всякие…

— Все может быть… — задумчиво произнес Дворецкий. — А имени ее вы не слышали?

— Нет. Мне она не представилась, а Лариса по имени ее при мне не называла.

— А выглядит как?

— Очень прилично. Лет тридцать. Холеная. Дорого одета. Приехала на машине.

— На какой?

— Я не видела.

— А с чего тогда взяли, что на машине?

— После того как она ушла, в окно я увидела, как зажегся свет фар — уже темно было — и начал двигаться. То есть ее там ждала машина.

— Понятненько… — протянул Дворецкий. — И это все, что было необычного за последнее время?

— В общем-то, да. Хотя… Не знаю, может, это к делу и не относится… Но…

— К делу может относиться все что угодно!

— У нас в холле около входной двери рядом с зеркалом на стене висит большой сувенирный ключ с крючочками, на который мы вешаем ключи. Там же всегда висели и запасные — от дома, от гаража. В общем, все. А сейчас их нет. Но я думаю, Лариса их просто куда-то убрала.

— А когда вы это заметили?

— На неделе. Все хотела у Ларисы спросить, да забывала. Да, если честно, особого значения я этому и не придала. Это сейчас почему-то вспомнила… Вы меня про необычное спрашиваете, вот в памяти и всплыло…

— А дверь, вы сказали, всегда закрываете на задвижку? То есть ее снаружи открыть невозможно?

— Конечно.

— В дом еще как-то можно попасть, кроме главного входа?

— Вообще-то да. Через гараж…

Дворецкий и Гладышев вышли на улицу. Пахло свежестью и мокрой землей.

— Это что же получается — преступник через гараж проникает в дом, по пути отключает рубильником электричество, убивает неожиданного свидетеля, крадет ребенка, выходит через дверь, закрывает дверь в подвал, потом запирает гараж и спокойно уходит. Так, что ли?! Но к чему такие сложности?

— Это чтобы нам служба медом не казалась! — ответил Юра, закуривая.

Наконец-таки я дозвонился до Дворецкого.

— Юр, я был сегодня около той шестнадцатиэтажки и понял, крыша — это не самое главное. Там же несколько шестнадцатиэтажных домов в ряд стоят, а между ними пристройки. А в этих пристройках — офисы разных фирм. В том числе и банк один есть. Как раз внизу дома, с которого стреляли. Там, у входа в банк и по бокам здания, висят маленькие объективы видеокамер. Я их даже не сразу и заметил…

— Ты думаешь…

— А чего тут думать! И так все ясно! Площадка перед входом в дом однозначно должна попадать в поле зрения этих камер. Надо взять кассеты и посмотреть! Я уже звонил начальнику безопасности банка, но он довольно резко ответил, что проблемы безопасности банка — это его дело, и нечего в них соваться. В общем-то он, конечно, прав… Юр, я думаю, что тебе он так не ответит!

— Пусть только попробует!..

— Ты меня в курсе-то держи…

Дворецкий сидел в кабинете у одного из сотрудников банка и просматривал видеозапись в ускоренном режиме. Его интересовали все, кто заходил в дом начиная с одиннадцати часов.

Пока из подъезда только выходили. Вначале пожилая женщина с ребенком, потом двое подростков, лет по двенадцати.

В 11:17 к подъезду, с противоположной от банка стороны, приблизился мужичок среднего роста, в черной куртке из кожзаменителя, в кепке и с небольшим чемоданчиком в руках. За несколько шагов до подъезда он остановился, несколько раз глубоко затянулся, оглянулся и бросил окурок на газон.

Через минуту Юра снова выключил ускоренный просмотр.

— А вот и второй…

К стоянке подрулил светлый «Фольксваген-пассат» одной из последних моделей. Налет темно-серой грязи на его крыльях и дверцах напоминал трехдневную щетину на лице щеголя. Водитель поставил машину так, что, если внимательно приглядеться, можно было бы рассмотреть номер. Из «Фольксвагена» вышел мужчина лет тридцати пяти в длинном кашемировом пальто, захлопнул свою дверцу, открыл заднюю и с сиденья взял спортивную сумку. Когда он ее понес, чувствовалось, что она тяжелая.

Вернулась бабушка с внучкой.

Из подъезда вышла высокая девушка в светлом плаще. Она посмотрела на небо, достала из внутреннего кармана большие солнцезащитные очки, надела их и сразу стала похожа на озабоченную стрекозу. Потом вытащила пудреницу и небрежными движениями поправила прическу перед маленьким зеркальцем.

Без пяти двенадцать подъезд быстрым шагом покинул парень с сумкой-рюкзаком и тубусом.

Дворецкий закурил.

— Эге, третья пташка летит.

На этот раз это была молодая женщина в короткой куртке, спортивных брюках и кроссовках. В одной руке она несла небольшой плоский и длинный ящичек, напоминающий футляр для переноски музыкального инструмента, в другой — спортивную сумку, судя по всему, легкую. Она уверенно зашла в подъезд, ни разу не обернувшись.

В течение следующего получаса никто в дом не входил и не выходил.

Без пятнадцати час к подъезду ревматической походкой подошла полная женщина средних лет. Две тяжелые хозяйственные сумки в ее правой руке делали ее похожей на перегруженный и перекошенный на один бок автобус.

Не прошло и минуты, как на стоянку подкатила темная «девятка» с тонированными стеклами без номеров. С места пассажира показался невысокий плотный молодой парень в затемненных очках, расстегнутой темной кожаной куртке, надетой поверх камуфлированной формы, военной кепке, надвинутой на самые глаза, и высоких военных ботинках со шнуровкой. Он открыл заднюю дверцу машины и взял с сиденья такую же, как и его форма, камуфлированную сумку. Судя по всему, очень тяжелую. Он ловко перебросил ее через плечо, что-то сказал водителю, и машина сразу отъехала. Парень направился к подъезду. Водителя разглядеть не удалось.

— Опа-нас! — обрадованно протянул Дворецкий. — Это уже ближе к телу…

На несколько минут наступило затишье, но зато потом началось какое-то паломничество. По всей видимости, жители повалили домой на обед.

Но Дворецкого они уже не интересовали. Убийство Котовой произошло в самом начале второго, и снайпер не мог так рисковать и занимать позицию всего за несколько минут до ее приезда в ресторан.

Первым покинул дом хозяин «Фольксвагена». В пятнадцать минут второго он быстро спустился со ступенек, не доходя нескольких метров до стоянки вытащил из кармана пальто брелок, нажал на кнопку, и по тому как два раза мигнули фары, можно было понять, что он отключил сигнализацию. В руке он держал все ту же сумку, но теперь она была пустой. Завел «Фольксваген» и, не дожидаясь пока прогреется мотор, уехал.

Буквально следом за ним, в час девятнадцать, из подъезда вышла женщина с футляром для музыкального инструмента и спортивной сумкой. Уверенной походкой она скрылась в той же стороне, откуда и пришла.

Через пятнадцать минут показался мужичок, который заходил в подъезд первым. Он остановился на верхней ступеньке, поставил свой чемоданчик, достал сигареты и с заметным наслаждением закурил. Сделав несколько затяжек, не спеша спустился со ступенек и скрылся за углом банка.

Дворецкий просмотрел пленку до конца. Парень в камуфляже вышел из дома в начале четвертого.

На следующее утро Дворецкий и Петренко вначале решили нанести визит на работу Игоря Владимировича Астахова — по данным отдела по регистрации автотранспорта именно он являлся хозяином «Фольксвагена», а на обратном пути заскочить в шестнадцатую школу, узнать, что за Света такая училась в десятом «Б».

— А как ты на эту Свету вышел-то? — Петренко вставил кассету в автомагнитолу и включил на небольшую громкость.

— Элементарно, Ватсон. Я забрал из банка кассету, в техническом отделе мне с нее сделали фотографии всех, кто заходил в подъезд в интересующее меня время. И с этими фотографиями я вчера вечером обошел все квартиры в доме. Выяснил, что один мужичок оказался мастером по холодильникам, и в момент выстрела он выполнял заказ в одной из квартир. Парень в камуфляже — прапорщик, он привозил матери продукты. А эту Свету узнал молодой человек с восьмого этажа. Точнее, он сказал, что она очень похожа на девушку, с которой он учился в школе. Она, правда, была старше его на два года, но, говорит, вся школа в нее была влюблена. И он тоже.

— А фамилию ее он что, не помнит?

— Увы! Юношеская неразделенная любовь. Да и двенадцать лет уже прошло…

«Фольксваген-пассат», припаркованный у салона бытовой техники, оказался светло-голубым, а не белым, как показалось Дворецкому при просмотре черно-белой видеозаписи.

— Нас интересует, где вы были позавчера, между одиннадцатью и часом дня?

Астахов оказался менее симпатичным и гораздо старше, чем выглядел на записи и фотографии. Ему было не меньше сорока пяти, и плотная сетка морщин вокруг глаз напоминала паутину, в которой то останавливались, то начинали метаться два глаза-паучка. Переваривая вопрос Дворецкого, он выглядел обескураженным. Паучки замерли на месте.

— Позавчера, позавчера… Во сколько, вы спросили?

— Между одиннадцатью и часом дня.

— A-а, в это время… — Он захотел показаться беспечным и легко откинулся на спинку кресла. Но у него ничего не вышло. Паучки суетливо забегали. — На работе, где же еще! — И снова зафиксировал взгляд на Дворецком.

— Это точно?

— О чем разговор!

— А если как следует вспомнить?

— Если как следует… Может, отъезжал куда?

— Вы у меня спрашиваете?

— Да нет, у себя…

— И что вы себе можете ответить?

— Наверное, куда-то отъезжал… — Он потер мочку уха. — Да, вспомнил, отъезжал. Точно. Надо было кое-какие вопросы утрясти в городской администрации.

— Утрясли?

— Конечно. Так, пустяки всякие. Текучка.

— И с кем вы их утрясали?

— А что? — насторожился Астахов.

— Да мы просто проверим — приезжали вы в администрацию в это время или нет… Так с кем же?

— С отделом торговли. — Уверенности в его голосе совсем не осталось.

— Со всем вместе?

— Что «со всем вместе»?

— Утрясали со всем отделом сразу?

— Нет, с разными сотрудниками.

— Фамилии, пожалуйста, сотрудников!

— Это так важно?

— Очень.

Он заерзал в кресле.

— А что, вообще, случилось-то?

— Что-то, вообще, случилось, и нам нужно знать где вы были в это время.

— Ребят, я чего-то не понимаю… Вы меня в чем-то подозреваете?

— А есть в чем?

— Нет. Честное слово, нет. — Астахов приложил руку к груди.

— А чего же тогда темните?

— Да я не темню. Может, и правда я в тот день и не был в администрации?! Целыми днями мотаешься туда-сюда. Разве все упомнишь?..

Он сидел уже в напряженной позе и переводил вопросительный взгляд с Дворецкого на Петренко.

— И все же?

— Это очень важно?

— По пустяку мы бы к вам не приехали.

— Оно, конечно, верно… — И неожиданно спросил: — Это останется между нами?

— Смотря что!

— Клянусь вам, ничего противозаконного я не совершал. И это мое личное дело. Личное, понимаете?

— Пока нет.

Он надолго замолчал.

— Я был у своей первой жены. — Фраза далась Астахову с трудом.

— И это нужно держать в тайне? — удивился Петренко.

— Да. То есть нет, конечно. — И его прорвало: — У меня сейчас второй брак. Она на восемнадцать лет меня моложе. Мне сорок три. Как-то все по-дурацки выходит. В общем, после того, как у нас родился ребенок, она поставила условие, чтобы с первой семьей я не поддерживал никаких отношений. И я-то, дурак, на это согласился. А потом понял, что не могу без тех детей. У меня их двое. Старшему одиннадцать. Младшей восемь. Идиотское положение…

— И вы вчера к ним ездили?

— Ну да. Я стараюсь приезжать, когда жены нет дома. Первой, я имею в виду. Покупаю всяких подарков. — Он махнул рукой. — Все идет наперекосяк… Поймите меня правильно, моя вторая жена раньше работала в этом магазине, у нее здесь полно подружек, и я бы не хотел, чтобы каким-то образом до нее дошли разговоры, что я посещаю свою первую семью. — И затравленным взглядом посмотрел на Дворецкого. — Как мужчина мужчину вы меня понимаете?

Директор школы в расстегнутом длинном плаще напоминал двухстворчатый платяной шкаф с приоткрытыми дверцами. Ему было лет под шестьдесят, и когда он столкнулся с Дворецким и Петренко в дверях своего кабинета, то загородил весь проем. Не дожидаясь вопросов, директор пробасил:

— Меня нет. Это мираж. Все вопросы к завучу… Если вы по поводу канализации, то к завхозу.

Дворецкий показал удостоверение и представился.

— Ну елки-палки! Ребята, без ножа режете. У меня в гороно совещание. Обсуждать будем серьезные проблемы. Я докладчик… Мои засранцы опять куда-то вляпались?

— Нам надо уточнить всего один маленький моментик. Вы давно в этой школе работаете?

— С момента открытия. В следующем году нашей школе тридцать лет. А что такое-то?

Дворецкий протянул фотографию.

— Не помните, была ли эта женщина вашей ученицей? — И пояснил: — Она закончила школу в восемьдесят восьмом году. Десятый «Б».

Директор, не забирая фотографии, в упор посмотрел на Дворецкого.

— Ну вы даете! У меня каждый год по сто человек выпускаются! А это двенадцать лет назад было. Всех разве упомнишь?!

— Посмотрите все-таки. Мало ли…

Директор достал массивные очки из внутреннего кармана пиджака.

— Давайте посмотрим… Тэк-тэк… Что-то такое смутное припоминается… А она, случайно, не спортсменкой была?

— Все может быть.

— Вроде лицо знакомое… А что, вообще, от меня надо-то?

— Нужно, чтобы вы сказали, училась она у вас или нет. Если да, то как ее фамилия.

— Знаете что, у меня есть учительница начальных классов — Завадская Валентина Анатольевна. Если не ошибаюсь, она примерно в те же года заканчивала нашу школу. И потом после педучилища я ее взял к себе. Поговорите с ней. Она должна помнить. — Он вернул фотографию Дворецкому и посмотрел на часы. — Через десять минут перерыв. Занятия у нее в одиннадцатом кабинете. Это первый этаж…

— …Конечно знаю. Мы с ней учились в параллельных классах. — Завадская положила фотографию перед собой на раскрытую страницу школьного журнала. Она сидела за учительским столом, а Дворецкий и Петренко еле уместились напротив нее за маленькими партами. — Ну да. Светка Филатова из десятого «Б».

— Это ее девичья фамилия?

— А, по-моему, она замуж так и не вышла. По крайней мере, я ничего про это не знаю.

— Вы ее давно последний раз видели?

— Да уж порядком. Года два назад. И то мельком. Тогда она точно замужем не была. Может, конечно, сейчас и вышла.

— А работает где, не знаете?

— Работает? Вот это сложно сказать… Понимаете, Светка всегда была какой-то не от мира сего. Всю жизнь ее преследует комплекс лидерства. Она во всем всегда хотела быть первой. А таким тяжело живется… Мы с ней в свое время были очень близкими подружками. Помните, как у Пушкина — «Они сошлись вода и пламень…». Она всегда этим пламенем и была. Я даже не знаю, почему она меня выбрала в свои подруги… — И, перехватив недоуменный взгляд Дворецкого, пояснила: — Да, именно выбрала. Наверное, как полную противоположность себе. Противоположности же притягиваются. Как в физике — минус к плюсу, плюс к минусу… Она хотела, чтобы у нее обязательно был верный оруженосец. Санчо Панса… Вот я им и стала… А так… — Завадская задумалась. — Я бы не сказала, что у нее было много подруг. Она никого близко к себе не подпускала. Она как-то странно завоевывала лидерство — очень быстро располагала к себе, влезала в душу и одновременно всех держала на расстоянии. Создавалось впечатление, что она настолько всех старше… какая-то умудренная годами женщина, а все мы ей нужны только для достижения каких-то целей… Она была… — И неожиданно выдала: — Одинокой волчицей…

Повисло тягостное молчание. Валентина Анатольевна взяла фотографию и отрешенно, будто рядом с ней никого больше не было, пыталась поставить ее на неровно обрезанный край. Фотография удерживалась в таком положении долю секунды и потом медленно падала на журнал лицевой стороной вниз, словно не хотела, чтобы смотрели на изображение молодой симпатичной женщины в спортивном костюме.

Паузу нарушил Петренкно:

— Вы сказали, что она во всем хотела быть первой…

— Да, именно так оно и было… И в учебе — она почти все время училась только на «отлично», и в компании — она хотела, чтобы все ребята любили только ее, и потом, когда она увлеклась спортом, хотела достичь каких-то заоблачных результатов. Мастером спорта стала.

— Каким видом она занималась?

— Биатлоном.

— Биатлоном? — Дворецкий и Петренко быстро переглянулись. Юра покачал головой. — Вы так нам и не сказали, где она работает.

— Я не знаю, но думаю, что нигде. Комплекс лидерства мешает. Когда мы с ней еще поддерживали отношения, она мне жаловалась, что везде ее недооценивают. Вот она из конторы в контору и металась, искала, где ее по-настоящему оценят. Но, по-моему, так нигде и не оценили…

— А на что же она живет, если нигде не работает?

— Не знаю, на что, но она никогда не бедствовала. Особенно в последнее время…

— Может, мужчины ее содержат? — предположил Дворецкий.

— Все может быть… Она всегда старалась одеваться по моде, а уж сейчас и подавно. Выбор-то громадный, только деньги нужны… Несколько раз видела ее за рулем одной и той же машины… Наверное, ее…

— А что у нее за машина? — поинтересовался Петренко.

— Я не разбираюсь, но какая-то иномарка… — Неожиданно лицо Завадской стало жестким. — Хотите правду? — И не дожидаясь, пока ей что-то ответят, произнесла: — Меня ее судьба абсолютно не интересует. Она сама выбрала себе эту жизнь и пусть живет как хочет.

— Но она же ваша подруга…

— Была, — отрезала она. — Лет семь мы с ней не поддерживаем никаких отношений. В лучшем случае «здрасьте-до свидания»… — И снова ее голос стал мягким. — Это наши, бабские проблемы… Я понимаю, вы ребята серьезные и организация у вас серьезная, и Светка, значит, влипла во что-то серьезное. Иначе вы бы ей не интересовались. Поэтому так все подробно вам и рассказываю… Я давно уже чувствовала, что куда-нибудь она да и влезет… То, что в ней всегда бурлило, обязательно нашло бы какой-нибудь выход…

Или в ту, или в другую сторону… Вот и нашло… Но, наверное, в другую… — Завадская снова поставила фотографию — снова она медленно завалилась — и спросила: — Что она такого натворила?

— Ничего определенного мы пока сказать не можем… Работаем…

— А вы знаете, все что Бог ни делает — все к лучшему!

— Это вы о чем? — удивился Дворецкий.

— Познакомилась я с парнем. — Она улыбнулась. — Это уже давно было, я только начала в школе работать. Встречались мы с ним. Хорошие были отношения. Пока она об этом не узнала. Пристала — познакомь да познакомь. Я-то по наивности и познакомила. — Завадская перевела взгляд с Дворецкого на Петренко. — А дальше вы, наверное, уже поняли, что произошло. А что самое главное-то — она его в себя влюбила, а потом, когда он ей надоел — знаете, как игрушка, — она его быстренько отшила. Он опять ко мне, но тут уж я ему сразу от ворот поворот… Такая вот Светкина натура — собака на сене…

Вернувшись, Дворецкий позвонил в отдел регистрации личного автотранспорта и через несколько минут располагал информацией, что за Филатовой Светланой Тимофеевной числился темно-коричневый «Опель-кадет» восемьдесят девятого года выпуска, который чуть более двух недель назад был снят с учета.

Первый минус есть. Точнее, это уже второй. По адресу Филатовой, который указала Завадская, никто дверь в квартиру не открыл. Соседи сказали, что такая здесь проживает, но последнее время ее что-то не было видно. Уехала? Все может быть… Она же такая чудная… С большими странностями… Уже лет тридцать, а ни мужа, ни детей…

Дворецкий порылся в телефонном справочнике, снова снял трубку и набрал номер телефона домоуправления, к которому относился дом Филатовой. И очень быстро выяснил, что из своей квартиры она десять дней назад выписалась и, по всей видимости, квартиру продала, потому что уже приходил какой-то мужчина, узнавал, какие нужны документы, чтобы прописать в эту квартиру своего сына.

И третий минус не замедлил появиться.

Похоже, Филатова успела обрубить все концы. Ни машины, ни квартиры…

Черт, а где же плюсы?

Темная машина, стоявшая в день убийства Тополевой на другой стороне реки, — это, конечно, плюс. То, что Филатова занималась биатлоном, — еще один плюс. То, что она в день убийства Котовой заходила в дом, с крыши которого была застрелена председатель правления банка, — громадный плюс.

Дворецкий посмотрел на лежащую перед ним фотографию. Молодая симпатичная женщина. В одной руке футляр для музыкального инструмента, в другой — спортивная сумка. Спортивная музыкантка. Или музыкальная спортсменка.

Но в футляре вполне может быть снайперская винтовка!

А может и не быть!

Это все может оказаться просто совпадением! Фатальным, но совпадением. Разве мало в жизни совпадений?!

И темная машина на другой стороне реки, и то, что она мастер спорта, и то, что заходила в тот дом. Ведь оставались же еще квартиры, в которых никого вечером не оказалось дома! Может, она именно в одну из них и заходила?

Может, ее комплекс лидерства заставляет сейчас брать частные уроки музыки? Может, она захотела стать музыкантом? А в футляре на самом деле была скрипка?! Или что там, черт возьми, может быть в футляре такой формы и размера?! Только скрипка, не рояль же! Этакая Ванесса Мэй районного масштаба.

А если все-таки винтовка? Но зачем ей надо было убивать и Тополеву, и Котову? То что обе были убиты из одного оружия, — факт. Убийца — один человек.

Что может объединять этих двух женщин? Деньги? Социальное положение? И то, и другое вместе взятое?

А зачем надо было похищать из дома Котовой ребенка? Для выкупа? Но с кого его брать, если из родителей никого не осталось в живых?!

Бред какой-то…

Дворецкий хорошо уяснил главное розыскное правило и всегда им руководствовался — в первую очередь выяснить, кому это выгодно.

Кому выгодна смерть Тополевой? А Котовой? Есть ли в этом чья-то профессиональная заинтересованность? Передел власти и сфер влияния? Нежелание выполнять чьи-то условия? Личная месть? Кто похитил ребенка? С какой целью? А роль и место Филатовой в этом деле? Мастер спорта по биатлону, запутавшийся в своих комплексах, — просто наемный убийца и все? Или все-таки что-то большее?

А может, Филатова здесь вообще ни при чем? Может, она заходила в этот дом к кому-нибудь из знакомых, которых при вечернем обходе просто не оказалось на месте?

Но уж слишком сильное совпадение — мастер спорта по биатлону заходит в дом именно в то время, когда с его крыши убивают человека…

Хотя в жизни случаются совпадения и покруче. Впрочем, куда еще-то круче?!

Вопросы путались в голов. е Дворецкого. Он чувствовал, что начинает зацикливаться, и понял, что можно бесконечно долго задавать себе эти вопросы и бесконечно не получать на них ответы.

Но ответы были нужны. И дело не в том, что эти преступления могли обернуться очередными «глухарями» — к ним не привыкать, просто Дворецкий чувствовал, что ходит где-то рядом с разгадкой, что из этого лабиринта есть выход, и он совсем близко…

И тут же возникала противоположная мысль, словно невидимый оппонент вынимал из кармана руку с зажатой фигой, — какое тут, к черту, близко! Получалось как с горизонтом — идешь, идешь к нему, а он все отодвигается и отодвигается.

Вначале казалось: достаточно выяснить кто и с какой целью заходил в дом — и все станет ясно. Выяснили. Но стало ли хоть что-то ясно?! Стало ли легче?! Допустим, подозреваемый номер один — Филатова. Но где ее искать? Кто может на нее вывести? Если она и жива, то не исключено, что находится где угодно — и на другом конце России, и далеко за ее пределами…

Как же найти ее? Как?

Это все выдумки, что можно пропасть бесследно. Рано или поздно о любом человеке просачивается хоть какая-то информация. Хотелось, конечно, чтобы пораньше. Но можно подумать, кто-то интересуется твоим мнением…

Хотя, с другой стороны — невидимый оппонент снова показал ему фигу, — прошло уже достаточно времени, чтобы либо убить Филатову, либо ей — живой и невредимой — покинуть город. Ищи ветра в поле.

А может, и на самом деле ее уже нет в живых? Может, кто-то посулил ей большие деньги за убийства Тополевой и Котовой, предложил перед этим все продать, чтобы спокойно уехать из города, а потом и ее отправили вслед за двумя жертвами? Никому не нужны лишние носители такого рода информации. И если исполнители убийств не представляют особой ценности, их быстренько отправляют на тот свет. Так спокойнее.

А зачем нужно было похищать ребенка?

А может, неожиданно подумал Дворецкий, я пытаюсь соединить воедино два независимых события? Убийство Тополевой и Котовой — дело рук одного человека, а похищение ребенка — совсем другого?..

— Володь, — Юра повернулся к Петренко, сидящему за соседним столом. — Объясни мне, бестолковому, а то у меня мозги уже кипеть начинают, зачем нужно было у Котовой похищать ребенка, если выкуп брать не с кого? Или его похитили, не зная, что Котовой уже нет в живых? Ведь и такое же может быть!

Петренко откинулся на спинку стула, но не успел ничего ответить. Зазвонил телефон.

— Юр, я ее видел!

— Кого? — опешил Дворецкий.

— Ну ту женщину! На фотографии, что ты мне вчера показывал! Господи, ну Свету из десятого «Б»!

— Филатову?

— Почему Филатову? — удивился я. — Ее фамилия разве не Бруевич? Ты это уже точно выяснил?

— Выяснил, выяснил… И где же ты ее видел-то?

— Рядом со своим домом. Утром я пошел за машиной мимо соседнего дома, где у нас детская поликлиника. И она вместе с мужчиной — мужем, я так понял, — и маленьким ребенком вышла из машины — новенький «Ниссан-премьера» — и направилась в эту поликлинику. Я номер машины, естественно, записал и по своим каналам выяснил хозяина машины. Записывай — Бруевич, Альберт Маркович, адрес…

— Спешу тебя огорчить. Я не только узнал, что фамилия у нее Филатова, а никакая ни Бруевич, но и то, что у нее ни мужа, ни ребенка нет.

— Так у тебя и адрес ее есть? Филатовой, я имею в виду?

— Конечно. И он совсем не тот, который ты мне продиктовал. Так что ошибочка вышла, товарищ журналист.

— Не мог я ошибиться! Ты же знаешь мою память на лица!

— Ошибаться могут все!..

И все же Дворецкий решил проверить полученную информацию. Для начала он позвонил в детскую поликлинику и в регистратуре выяснил, что Павлик Бруевич, двух лет, подозрение на воспаление легких, сегодня утром направлялся для сдачи анализов крови, мочи и прохождения рентгенографии.

Минус это или плюс — Дворецкий уже и не брался судить.

После этого он набрал номер отделения милиции, обслуживающего район, где проживает Бруевич, и у участкового поинтересовался, что за личность этот Бруевич, Альберт Маркович.

— Известнейшая! — немного удивил Дворецкого быстрым, лаконичным и уверенным ответом участковый. — Гинеколог. А вы разве такого не знаете?

— У меня с этим делом пока все в порядке… А кроме того, что он личность известнейшая, что еще про него сказать можете? Я имею в виду — личность со всех сторон положительная, комсомолец, спортсмен, отличный семьянин или дебошир, тунеядец, первый бабник на деревне… — И добавил: — Хотя при его работе женщины — это предмет профессионального интереса.

— Не знаю, как там насчет комсомольца и спортсмена, но то, что не отличный семьянин — это точно. Хотя, по-моему, и не бабник. И не дебошир. А уж про тунеядца я и не говорю. — И участковый задумчиво добавил: — Так, живет себе мужик один потихоньку. Заколачивает трудовую копейку. Ни в чем себе не отказывает. Машину недавно себе новую купил…

— «Ниссан-премьера»? — зачем-то уточнил Дворецкий.

— Точно. Такая ласточка — одно загляденье.

— Вы сказали, живет один?

— А что в этом удивительного? Не такой он еще и старый. Лет тридцать, может, тридцать пять. Не больше. Еще успеет семьей обзавестись.

— А вы точно в этом уверены?

— Что успеет семьей обзавестись? — удивился участковый.

— Нет, что один живет!

— На все сто. Мы с ним в соседних домах живем. Это раз. А два — моя жена в роддоме медсестрой работает. Не в его, правда, отделении, но это ничего не меняет… Так что ситуацией я владею.

— А он, получается, тоже в роддоме работает?

— Ну конечно. Если я ничего не путаю — он заведующий отделением.

— Роддом первый или второй?

— Второй.

Дворецкий поблагодарил осведомленного участкового и аккуратно положил трубку на аппарат.

Вон оно все как вырисовывается! Или Николаев все напутал и принял за Филатову совсем другую женщину, или дело принимает очень интересный оборот, подумал Юра.

Семьи нет — а в детскую поликлинику привозил ребенка со своей фамилией.

Ни в чем себе не отказывает. Заколачивает трудовую копейку… Дворецкий ухмыльнулся — скорее выколачивает ее из гинекологических закоулков женских тел. Гинекологи, стоматологи… Кто там еще из врачей сейчас при деньгах?..

Стоп! А ведь ребенок-то может быть и племянником! Отсюда и одинаковые фамилии! А женщина — жена брата. И никакая она не Филатова. Вполне может быть и двоюродный брат. Если по отцовской линии.

Но может и не быть!..

«Может — не может», «Убивала — не убивала», «Она — не она». Ромашка какая-то… Действовать надо!

Дворецкий взял с соседнего стола городской телефонный справочник частных абонентов и к своей радости выяснил, что в городе проживает только две семьи под такой фамилией. Бруевич А. М. — по известному уже адресу, и Бруевич М. З. — в другом конце города. Судя по сочетанию имени и отчества, «А. М.» вполне мог быть сыном «М. З.».

Дворецкий набрал номер Бруевича А. М., но автоответчик ему сообщил, что в настоящее время хозяин отсутствует, но все что пожелаете ему можно передать после гудка.

Звонить в роддом? А смысл?

Хотя Юра очень хорошо уяснил себе истину, что по телефону можно сделать все, кроме детей, он не менее хорошо себе уяснил, что и спугнуть по телефону тоже можно всех.

Проверить, на работе ли он? А что это дает?

Надо каким-то образом еще до встречи с Бруевичем выяснить, кем ему приходятся этот ребенок и женщина. Если жена брата и ее сын, то и смысла нет с ним встречаться. Разве что просто для очистки совести. Чтобы потом гнусненький червячок не грыз — надо было сделать, а не сделал…

Как же выяснить, как же выяснить…

«Опа-нас! — протянул Дворецкий и пальцами правой руки отстучал на крышке стола бравурный марш. — Сейчас мы все и выясним!» И набрал номер телефона Бруевича М. З.

После третьего гудка ответил бодрый мужской голос.

— Марк Земельевич? — Отчество Дворецкий сказал наобум и не ошибся.

— Он самый.

— Вас беспокоит коллега Альберта Марковича. Шершеневич, Борис Борисович, — представился Юра и добавил: — Врач-рентгенолог. Нигде не могу найти Альберта Марковича. Ни дома, ни в отделении. А с утра он привозил мне вашего внука с подозрением на двухстороннюю пневмонию…

— Постойте-постойте, — перебил Дворецкого Бруевич. — Какого внука?

— Павлушу, — ответил Юра.

— А вы ничего не путаете?

— Ну что вы! Альберт Маркович приехал сегодня ко мне прямо с утра в поликлинику с Павлушей и очаровательной молодой особой. Если не ошибаюсь… Дай Бог памяти, Светлана ее зовут. Они, правда, очень торопились и не стали ждать, пока я снимочек проявлю. Но Альберт Маркович очень волновался и просил, как только все будет готово, позвонить ему на работу. Вот я и звонил, но нигде не мог его найти. А когда-то он давал мне ваш телефон, вот я и думаю, позвоню дедушке, а то волнуется…

На другом конце провода добродушно засмеялись.

— Спасибо, конечно, за заботу, но… А вы недавно работаете?

— Второй год после ординатуры. Что-то не так?

— Все так, и, вне всякого сомнения, из вас получится очень хороший специалист. Еще раз спасибо за заботу. Но вам нужно найти лично Альберта и передать ему результаты рентгена. Тот, кого вы приняли за моего внука, скорее всего сын одной из пациенток моего сына. У него обширная практика и, по мере возможности, он помогает не только матерям, но и их детям.

— Марк Земельевич, — Дворецкий постарался придать своему голосу максимальное смущение. — Прошу вас, вы уж про мой ляп Альберту Марковичу не говорите! Вот я дурья голова! И вас побеспокоил. Вы уж простите меня великодушно! Хотел как лучше…

— Ничего-ничего, не беспокойтесь. — И доверительно добавил: — Все останется между нами…

На фотографии, которую показал Дворецкий, медсестра рентген-кабинета детской поликлиники очень быстро припомнила, что утром с Альбертом Марковичем Бруевичем приходила именно эта молодая женщина с ребенком. В памяти медсестры она осталась не столько потому, что была очень симпатичной и пришла вместе с Бруевичем — не первый раз он привозит симпатичных женщин, — а потому, что впервые ребенка Альберт записал под своей фамилией. Слух, что у Бруевича есть сын, моментально, как вирус опасной болезни, распространился по всей поликлинике.

Дворецкий обратил внимание на врача-рентгенолога. Ею оказалась пожилая медлительная женщина с замашками грузинской княгини. С Борисом Борисовичем Шершеневичем ее могли объединять только черненькие, активно пробивающиеся усики.

У Павлика Бруевича оказалась правосторонняя пневмония.

Не уберегли Павлика…

Стоп! А не Павликом ли зовут сына Котовой? И ее домработница говорила, что он вроде как заболел…

Дворецкий подъехал к особняку Котовой и, только когда увидел большое скопление машин, до него дошло, что сегодня третий день после убийства Ларисы Павловны, и именно сегодня должны были состояться похороны. Он посмотрел на часы — начало четвертого, — значит, уже похоронили и приехали сюда, чтобы помянуть.

Через открытые калитку и входную дверь Дворецкий прошел в дом, быстро нашел домработницу Котовой и, для чистоты эксперимента, показал ей все четыре фотографии.

— Никого на них не узнаете?

Фотография Филатовой в стопке лежала последней, и когда девушка до нее дошла, внимательно вглядываясь в каждую и отрицательно качая головой, то сразу воскликнула:

— Это она! Та, которая приходила на день рождения Павлика. Помните, я вам про нее говорила?!

— Вы точно в этом уверенны?

— Абсолютно… Вы ее нашли?

— Пока нет.

— А Павлушу?

— И Павлушу пока нет.

— А шансы еще есть?

— Шансы есть всегда… Никакой информации о выкупе вам не поступало?

— Н-нет… А что, может поступить?

— А иначе не понятно, зачем было нужно ребенка похищать.

— А при чем здесь я? — совершенно резонно спросила девушка.

Попросив разрешения воспользоваться телефоном, Дворецкий набрал домашний номер Бруевича и снова услышал предложение автоответчика оставить сообщение для хозяина.

Немного подумав, Юра набрал «Справочную», представился и спросил номер телефона приемного отделения второго городского роддома. После нескольких безуспешных попыток дозвониться — постоянно было занято — ему сообщили, что доктор Бруевич сегодня дежурит по больнице и будет на рабочем месте до завтрашнего дня.

Следующий звонок был в отдел. Трубку взял Петренко. Дворецкий попросил минут через пятнадцать выходить на улицу и ждать его приезда.

— Куда поедем-то? — поинтересовался Владимир.

— В роддом.

— Ты снова стал отцом?

— Хочу провериться у гинеколога.

— Уж лучше сразу к психиатру…

Альберта Марковича Бруевича Дворецкий и Петренко застали в его кабинете на втором этаже. Бруевич, высокий холеный немного худощавый мужчина с академической бородкой «а-ля доктор Чехов», стоял около окна и задумчиво курил в приоткрытую форточку. От него за версту разило благополучием и полной уверенностью в себе и в своем завтрашнем дне. Но только до первой фразы, которую прямо с порога произнес Дворецкий:

— Здравствуйте, Альберт Маркович. Мы очень хотим узнать, как себя чувствуют Светлана Тимофеевна Филатова и Павлик.

После секундного раздумья Бруевич спросил:

— Они лежат в моем отделении?

Он попытался сохранить спокойствие, но по тому, как дрогнул его голос и забегали глаза, Дворецкий понял, что попал точно в цель.

— Надеемся, что нет.

— A-а что, собственно говоря, тогда вам от меня надо?

— Нам надо знать, где они.

— А вы их родственники?

— Ага, — кивнул Дворецкий. — Мужья Филатовой.

— Не понял? — Лицо Бруевича вытянулось.

— Альберт Маркович, вы — умный человек. Давайте не будем попусту тратить драгоценное время. У нас его не так много…

— А вы, собственно, извините, пожалуйста, кто такие?

— Не догадываетесь?

— А к чему мне нужны какие-то догадки? Я — официальное лицо, на рабочем месте…

— И мы — официальные лица.

Юра полез в карман за удостоверением, но не успел его достать, как дверь в кабинет Бруевича распахнулась, на пороге появилась медсестра и, не обращая внимания на Дворецкого и Петренко, быстро заговорила:

— Альберт Маркович, там женщину привезли. Машина ее сбила. И сама же к нам привезла. Судя по всему — девятый месяц. Воды уже отошли. Сильно травмирована. Сердцебиение ребенка прослушивается. Но сама очень тяжелая…

— Где она?

— Во втором боксе.

— Александрова уже там?

— Да, но…

— Пусть начинает, я иду.

Бруевич подождал, пока за медсестрой закроется дверь, последний раз глубоко затянулся, аккуратно затушил окурок в пепельнице и негромко, но очень четко произнес:

— Извините, но профессиональный долг — превыше всего. Если хотите — ждите. Но это может затянуться очень надолго. — И торопливо, на ходу застегивая халат, покинул кабинет.

— Не убежит? — едва за ним закрылась дверь спросил Петренко.

— Если только спрячется.

— Куда?

— В гинекологическую щель.

— Остряк ты наш… Интересно, а где у них здесь «эм-жэ»?

— Сходи поищи.

Петренко вышел. Не успел Дворецкий закурить, подойдя к окну и посмотрев на стоящий перед зданием «Ниссан» Бруевича, как Владимир снова появился на пороге кабинета.

— Слышь, Юр, а он куда-то звонит. Из ординаторской. — Петренко махнул рукой в сторону коридора.

— Странно… — Дворецкий подошел к столу, поднял трубку и поднес ее к уху. — Телефон работает… Вот, падла, предупреждает ведь кого-то. — И, повернувшись к Петренко, произнес: — Там телефон какой, не обратил внимание?

— В каком смысле?

— Кнопочный или дисковый?

— Я видел, что ли?! Он его спиной загородил.

— Прогуливайся по коридору, и как он выйдет — скажешь!

— Чего ты придумал-то?

— Иди-иди-иди…

Через минуту Дворецкий уже был в ординаторской. Телефон оказался кнопочным. Юра поднял трубку и нажал на кнопку повтора последнего номера. На другом конце провода к телефону долго не подходили. После третьего или четвертого гудка раздался негромкий щелчок включения определителя номера, и гудки пошли немного другого тона. И когда Дворецкий разочарованно решил, что уже, наверное, к телефону и не подойдут, трубку все же сняли, и женский голос коротко произнес:

— Алле!

Дворецкий быстро снял с пачки сигарет целлофановую обертку, поднес ее к микрофону, начал ей шелестеть, имитируя помехи на линии, и спросил, повернув голову в противоположную от трубки сторону:

— Света, ты меня слышишь? Алле-алле?

— Ну что еще, Альберт?.. — Ее голос раздался настолько громко и отчетливо, что его услышал даже Петренко, стоящий по другую сторону стола.

Юра показал Петренко большой палец, подмигнул, положил трубку на стол и посмотрел на маленькую бумажную бирочку с номером телефона.

— Никого к трубке не подпускай! — тихо сказал он и вышел из ординаторской.

Через несколько минут Дворецкий знал не только номер телефона, по которому ему ответила Филатова — теперь он был более чем уверен, что это была именно она, — но и адрес, по которому этот телефон находился, — старый дачный поселок, расположенный недалеко от города.

Вернувшись в кабинет Бруевича, Юра набрал номер своего отдела. Ему ответил Гладышев. Дворецкий быстро заговорил:

— Лень, это я. Бери группу захвата и шуруй на Лесную Поляну, дом пятьдесят два… Да, дачный поселок. Там подозреваемая в убийстве Тополевой и Котовой. И, скорее всего, с ней маленький ребенок… Да-да, тот, которого украли у Котовой… Будь осторожен, она мастер спорта по биатлону. Будет бить точно в глаз, чтобы шкурку не попортить… А мы с Володькой в роддоме… Что?.. Сидим в очереди на прием к гинекологу…

И сразу набрал еще один номер.

— Николаева, будьте добры… Конечно, подожду… — Дворецкий достал сигареты и закурил. — Ник, это ты?.. А это я! Если хочешь обогатить и без того богатый внутренний мир, срочно поезжай в дачный цоселок Лесная Поляна, дом пятьдесят два. Сейчас там будет бесплатное кино. Тебе понравится. Пока наши не подъедут — никуда не суйся. А потом — тем более. Будь осторожен — ты мне дорог как память… Нет, меня там не будет… Да уж как-нибудь и без меня обойдутся… Где, где, потом скажу где… Все, целую в ухо… Да, с меня ящик пива!.. За хорошую память на лица.

Дворецкий положил трубку и важно опустился в кресло заведующего отделением.

— Ну-тес, голубчик, на что жалуемся? — Он исподлобья посмотрел на своего напарника. — По утрам трубы не горят? Говорите, случается? Особенно по понедельникам? Трубы, надеюсь, фаллопиевы?.. — Юра откинулся на спинку кресла. — Раньше я тоже хотел стать врачом. Пойти по стопам родителей. Они ж у меня доктора. Папа хирург, мама педиатр… А я бы стал гинекологом. — Он сделал небольшую паузу. — Чтобы иметь возможность судить о женщинах еще и изнутри…

В кабинет заглянула та же медсестра, которая приглашала Бруевича к женщине, попавшей под машину. Она окинула Дворецкого и Петренко быстрым укоризненным взглядом и спросила:

— Альберт Маркович уже вышел? Вы б здесь не курили, что ли… — И, не дожидаясь ответа, закрыла дверь.

— Володь, — продолжил Дворецкий, поднимаясь с кресла. — Есть «Секс по телефону». А я тут на досуге придумал новый вид услуг для лиц с замедленной сексуальной реакцией — «Секс по телеграфу».

— А я тебе не рассказывал, как как-то попал в «Секс-шоп»?

На полпути к окну Дворецкий остановился.

— Нет. Я надеюсь, ты не захотел попросить там политического убежища?

— Да какое там убежище. Ужас! Фаллоимитаторы висят на стенах, как милицейские дубинки. Под потолком покачиваются надувные бабы всех мастей вплоть до негритянок. Но больше всего меня поразила вагина «Боевая малышка». Похожа на капкан. От одного только вида импотентом станешь.

Дворецкий подошел к окну и, прежде чем выбросить окурок в приоткрытую форточку, несколько раз глубоко затянулся.

— А я слышал, что на Западе… — Он поднял руку на уровень форточки и посмотрел на улицу. — Никому я там на голову не попаду?.. — И от удивления даже присвистнул. — Опа-нас! А «Ниссана»-то — не-тути! Смотался наш лучший друг беременных женщин…

Юра подбежал к телефону и набрал номер городской дежурной части.

— Стас, это Дворецкий. Передай на все посты, чтобы задержали черный «Ниссан-премьеру». Ориентировочно направляется к дачному поселку Лесная Поляна… Особо опасный преступник… Да-да, номер знаю. Записывай…

Через полчаса я уже был на Лесной Поляне.

Я медленно проехал до конца поселка, пытаясь высмотреть что-нибудь необычное за высоким деревянным забором с прибитой рядом с калиткой старомодной полукруглой табличкой с номером дома и полустертой фамилией хозяина — Бруевич З. С. Насколько я помнил, владельца «Ниссана» звали Альберт Маркович. Этот «З. С.» вполне мог быть его братом или дядей, но, судя по возрасту дачи, первым хозяином, скорее всего, был его дед.

Через забор я смог увидеть только второй этаж и покрытую черепицей крышу дома. В одной из комнат горел свет. Над трубой поднимался жидкий дымок.

В тупике около последних дач я аккуратно развернулся и приткнул машину у ворот пятьдесят восьмого дома, который выглядел нежилым. Калитка оказалась незапертой, и я прошел на участок. В стоящих между мной и дачей Бруевича домах света не было, и я решил, что и там пока никто не живет.

Между собой участки разделялись невысоким штакетником, преодолеть который не составило труда. Я подошел к пятьдесят четвертому дому и осторожно выглянул из-за угла. С моей стороны к даче Бруевича была пристроена широкая и длинная, во весь дом, веранда с высокими, почти от пола и до потолка, окнами.

Неожиданно на веранде зажегся свет, и я увидел зашедшую на нее женщину. Как следует разглядеть ее мешали ветки деревьев и частично задернутые шторы на окнах. Да и расстояние было приличным — метров пятьдесят, не меньше. Женщина несколько раз нагнулась, по всей видимости, что-то поднимая с пола, и вернулась в дом.

Мне чертовски захотелось убедиться, что эта женщина — именно Филатова. Короткими перебежками, прячась за стволами деревьев, я приблизился к дому. На веранду больше никто не выходил. Я завернул за дальний от дороги угол. Во втором от меня окне горел свет. Я прикинул, что если подойти к нему, то моего роста будет вполне достаточно, чтобы увидеть, что творится в комнате.

Я подкрался и осторожно заглянул. Женщина стояла ко мне спиной у противоположной стены, наклонившись к дивану, и что-то быстро делала руками. Что именно, я не мог понять — мешал большой круглый стол посередине комнаты. Так же я пока не мог понять — Филатова это или нет.

Зато одно я понял абсолютно точно — на дальнем от меня краю стола лежал маленький дамский пистолет.

Перед глазами моментально всплыла картина убийства Котовой. Сердце бешено заколотилось, словно этот пистолет уже направили на меня. Я отступил на несколько метров и, стараясь не шуметь, спрятался за толстый ствол сосны, растущей в окружении густого кустарника. Теперь я был уверен, что из окна меня увидеть невозможно. Переведя дыхание, я выглянул из-за дерева. Женщина выпрямилась, быстро повернулась, взяла со стола пистолет и сунула его под ремень джинсов, задрав край свитера.

Я снова спрятался за дерево.

Это была Филатова. Так же, как и утром, я не мог ошибиться. Ящик пива мной был заработан совершенно честно.

— «Первый», я «четвертый». Объект в комнате выходящей окнами к лесу, — неожиданно услышал я совсем рядом приглушенный голос. — Ведет себя спокойно. Действуем по варианту «окно-дверь». Вы готовы?.. Что?.. Вроде одна… Нет, оружия не видно… Жду вашей команды…

— Ну что, тушканчик, смотаться хотел? С нами такие номера не проходят! — Дворецкий выскочил из машины и подбежал к Бруевичу, стоящему рядом с «Ниссаном» с широко расставленными ногами. Рядом, с автоматами наготове, находились два постовых милиционера, один из которых только что закончил его обыскивать и сложил бумажник и документы на капоте машины. Через затонированные стекла Юра разглядел на заднем сиденье скомканный белый халат. — А еще говорил, что профессиональный долг — превыше всего. Гиппократ бы тебя за это по головке не погладил.

Дворецкий ловко завернул ему руки за спину, защелкнул наручники, повернул к себе лицом и увидел, что Бруевич бесконечно испуган. Он часто и неровно дышал, взгляд не мог зафиксироваться в одной точке, щеки так дергались в нервном тике, что казалось, он панибратски подмигивает окружающим его милиционерам.

У Дворецкого была своя, редко дающая сбои, методика выбивания показаний из до смерти перепуганных задержанных подозреваемых.

— Здравствуй, Маша, я — Дубровский… — Юра сделал движение губами, словно поцеловал Бруевича. — Если хочешь, можешь сохранять молчание. Но не советую! И предупреждаю сразу, ты хотел меня кинуть, а я этого очень не люблю. А теперь пошли! — И повернувшись к постовым милиционерам, добавил: — Спасибо, ребята, отлично сработано! Мы сейчас тут до одного местечка доедем, а на обратном пути «Ниссан» заберем. Вы уж присмотрите пока…

Я чувствовал себя в совершенно дурацком положении.

От омоновца, детины метра два ростом, в темной камуфлированной форме, черной вязаной шапочке, натянутой до шеи и с прорезями для глаз и рта, с короткоствольным автоматом меня отделяли только густые кусты.

Скорее всего он появился из-за другого угла дома и теперь стоял чуть в стороне между мной и окном, в котором горел свет.

Меня он не замечал. Но от этого легче не становилось. Если начнется перестрелка, еще не хватало, чтобы меня задела какая-нибудь шальная пуля.

Позвать его и сказать, что я свой?

Пока я буду объяснять, он успеет сделать со мной очень многое и мало для меня приятное.

Я стал заложником собственного любопытства.

— Вылезайте! — Дворецкий ткнул Бруевича головой в переднюю панель, расстегнул наручники и открыл дверь с его стороны. Петренко с заднего сиденья с интересом наблюдал за развитием событий. — Вылезайте, кому говорят!

— Что вы от меня хотите? — впервые за время задержания подал голос Бруевич. Пока отъезжали от поста и сворачивали на малозаметную лесную дорогу, Дворецкий и Петренко тоже не проронили ни слова. Нагоняли страха.

— Вы нам больше не нужны. — Спокойным, равнодушным и холодно-официальным голосом ответил Дворецкий.

— Вы… Вы меня отпускаете? — Бруевич с опаской посмотрел на окружающий машину лес.

— Вылезайте, не задерживайте нас.

— То есть я свободен? — У Бруевича появились заискивающие нотки. Он попытался заглянуть Юре в лицо.

— Причем абсолютно. — В голосе Дворецкого не прибавилось никаких новых интонаций. Правой рукой, не торопясь, он залез себе под куртку, из наплечной кобуры достал пистолет, снял его с предохранителя, передернул затвор и направил на Бруевича. И неожиданно выкрикнул: — А ну пошел отсюда!

Бруевич в ужасе вжался в сиденье.

— А зачем пистолет? — чуть слышно выдавил он из себя.

— Я же уже сказал, вы нам больше не нужны. — Голос Дворецкого снова стал спокойным и равнодушным. — Не нуж-ны, — по слогам повторил он. — Никакой ценности вы не представляете. К профессиональному долгу вы относитесь равнодушно. Вина ваша в двух, нет, в трех преступлениях, уже доказана. Тратить на вас время у нас нет никакого желания. В рапорте мы сообщим, что вы были застрелены при попытке к бегству. Давайте быстрее! У нас очень мало времени. Нас ждет Светлана Тимофеевна на Лесной Поляне. Она нам про вас уже все рассказала.

— Она врет! — взорвался Бруевич. — Она все врет! Она что же, решила все свалить на меня?

— Альберт, не полоскай нам мозги! И без тебя тошно! — Дворецкий повернулся к Петренко. — Володь, вытащи этот мешок с дерьмом!

Петренко сделал движение, словно собирается выйти из машины.

— Я никуда не пойду! — завизжал Бруевич и уперся руками в переднюю панель.

— Тогда выкладывай все как было! — Дворецкий стволом пистолета несильно ткнул его в плечо. — Будешь врать — сразу схлопочешь пулю!

— Что вы, что вы, — зачастил Бруевич. — Зачем мне вас обманывать?!

Я осторожно выглянул из-за дерева.

Омоновец не торопился предпринимать какие-либо действия. Ждал команды. Он продолжал стоять между мной и окном. Автомат на его шее зловеще поблескивал. На поясе болтались наручники, дубинка и нож. Переговорное устройство он держал в руке.

Филатова суетилась и запихивала какие-то свертки и пакеты в сумку. Мне показалось, что она сама с собой негромко разговаривает или что-то напевает. Но через стекло я ничего не мог разобрать. Она настолько была поглощена сборами, что в сторону окна даже ни разу не взглянула.

И меня, и омоновца это не могло не радовать.

Я остро чувствовал запах чуть намокшей сосновой коры. Где-то наверху, словно транслируя в эфир посредством азбуки Морзе происходящие на земле события, стучал дятел. Короткие удары гулко передавались по стволу дерева.

Переговорное устройство щелкнуло, зашипело, и я сумел разобрать:

— Мы уже в доме. На счет «три» — бей окно! Раз, два…

Не дожидаясь счета «три», омоновец молниеносным движением сунул переговорное устройство в один из своих многочисленных карманов, заученным движением сорвал с шеи автомат, одним прыжком достиг окна, с ходу разбил прикладом раму с двойным стеклом и заорал настолько истошным голосом, что даже меня мороз продрал по коже:

— Руки за голову! Стреляю на поражение!..

Ему все же стоило дождаться счета «три». В дверь никто не ворвался. Пока сыпались стекла, омоновец начал переворачивать автомат стволом в комнату, но для Филатовой этой секундной заминки оказалось вполне достаточно, чтобы метнуться к дивану, на ходу выхватить из-за ремня пистолет и, не целясь, выстрелить в сторону окна. Специалист по захвату моментально спрятался за стену дома, но мне показалось, что ни одна из пуль в оконный проем и не попала.

И только в этот момент упала сорванная с петель дверь, и в комнату ворвалось несколько человек.

Но было уже поздно. Филатова стояла около дивана и держала на руках визжащего от страха маленького ребенка, одетого в пестрый комбинезон. К его головке в красивой вязаной шапочке она приставила ствол пистолета и, повернувшись в сторону ворвавшихся в дверь, закричала:

— Еще одно движение — и я стреляю!

Бруевич закурил, с трудом поднеся трясущимися пальцами зажигалку к сигарете.

— Я люблю ее… Я понимаю, в ситуации, в какой я сейчас нахожусь, это похоже на бред, но раз вы сказали говорить только правду, вот я ее и говорю… Когда она впервые появилась в моей жизни, я понял, что обречен. Вы знаете, я такой человек, что уж если полюблю какую-нибудь женщину, то это очень надолго. Увидев Светлану, я понял, что это навсегда… Эта женщина умеет в себя влюблять и полностью подчинять своей воле. Сомневаюсь, что она отвечала мне искренней взаимностью, но по крайней мере внешне роль нежной и заботливой любовницы она играла хорошо. Меня это более чем устраивало. Я был от нее без памяти…

— Альберт, — перебил его Дворецкий. — Ты слезу из нас не выбивай! Про любовь я и сам могу не меньше наговорить.

— Если бы я вам этого не сказал, то вы бы не поняли всего остального. — Бруевич стряхнул пепел в приоткрытую дверь. Его еще продолжал колотить нервный озноб. Следующей фразой он ошарашил Дворецкого и Петренко: — Идея рожать на заказ пришла именно ей… Это было лет шесть назад. Хотя, конечно, я и сам тогда неоднократно читал, что за границей такое уже давно практикуется, да и у нас в стране кое-какой опыт имеется, но сталкиваться на практике еще не приходилось. Были, конечно, случаи, когда молодые матери отказывались от своих детей и их сразу забирали в богатые семьи, но это, как вы сами понимаете, все не то… Не мне вам объяснять, какая сейчас жизнь, но скажу вам просто как профессионал — женщины, занявшись не свойственными женской природе делами, я имею в виду большой бизнес, большую политику, — подвергают свои организмы таким стрессам, что очень часто это летально отражается на детородной функции. Конечно, эта функция может отсутствовать и по тысяче других причин… В общем, Светлане захотелось зарабатывать себе на жизнь именно таким образом. Ей повезло, что рядом был я, у которого в этой области не только профессиональные знания и опыт, но и информация о потенциальных клиентках. Поначалу я и слышать не хотел, чтобы она этим занималась. Но… Я же вам сказал, что очень любил ее, и когда она категорично заявила, что либо я ей помогаю, либо мы расстаемся навсегда — я понял, что выбора у меня нет.

— Я так понял, вы подбирали ей семьи, где женщины не могут родить? — уточнил Дворецкий, для которого все, что рассказывал Бруевич было настолько неожиданным, что он снова, незаметно для себя, перешел с ним на «вы».

— Да. После того как некоторые женщины, даже пройдя специальный курс лечения, все равно не могут забеременеть и я вынужден констатировать, что в этом плане они обречены, многие становятся очень податливыми и согласными на все. Так что предложение иметь ребенка, отцом которого является их муж, а матерью другая женщина, они принимают чуть ли не на ура. Безусловно, я очень подробно объясняю все достоинства именно этой женщины, я имею в виду Светланы, мы обговариваем сумму, условия и так далее…

— То есть вы выступаете в качестве… — Дворецкий пощелкал пальцами, подбирая точное слово, — посредника, что ли?

— И посредника, и специалиста, который… Скажем так — оказывает помощь в оплодотворении будущей матери, если это не происходит естественным путем.

— Вы хотите сказать… — начал Петренко.

— Да, именно это. Некоторые женщины соглашались, чтобы матерью была Светлана, а отцом их муж, но были категорически против, чтобы оплодотворение происходило методом…

— Понятно, — кивнул Дворецкий. — И многих вы так оплодотворили?

— Мы сделали счастливыми четыре семьи.

— Давайте только без пафоса! Еще скажите, что делали это бесплатно…

— Нет, почему же?! Безусловно, за деньги.

— И за большие? — поинтересовался Петренко.

— Весь процесс — от зачатия и до родов и официального оформления ребенка — стоил пятнадцать тысяч долларов. Мы имели дело только с очень состоятельными семьями.

— А оформляли их вы как?

— Для меня это не представляло никакого труда. Я же еще веду прием в женской консультации, и после того, как Светлана беременела, я, как и положено, заводил на нее карточку, но фамилию и адрес в ней указывал той женщины, для чьей семьи предназначался ребенок. И рожала Светлана в моем отделении под чужой фамилией, и, естественно, ребенок выписывался под фамилией семьи, где должен был жить… — Бруевич снова испуганно посмотрел на Дворецкого. — Ничего противозаконного в этом нет. Разве что подделка документов, но я делал это во благо. Чтобы семьи, в которых…

— Опять пафос?!

Неожиданно Бруевич, до которого словно только сейчас дошло что-то очень важное, спросил:

— А разве Светлана вам не так все рассказала? Или она сказала, что вся вина на мне?

Дворецкий проигнорировал его вопрос и задал свой:

— Тополевы, Котовы, а еще две семьи?

— Их уже нет в нашем городе.

— И все же?

— Шарович и Крикуновы. Они уехали на постоянное местожительство за границу.

— Это их и спасло?

— В каком смысле?

— В смысле, от пули? Или вы планировали достать их и за границей?

— Я ничего не планировал! — снова зачастил Бруевич. — Я никого и здесь не хотел доставать…

— Это все Светлана? — В голосе Дворецкого проскользнули издевательсткие нотки. Но Бруевич их и не заметил.

— Да! Она… Когда она поняла, что… Она вам этого разве не рассказала? Почему решила… — И тут до него окончательно дошло. — А когда это она вам успела все рассказать, если перед самым отъездом я ей звонил?

Ворвавшиеся в комнату замерли. Их было четверо. Трое громил-омоновцев в камуфляже, черных шапочках, закрывающих лица, и с автоматами. И Гладышев, выглядевший в их компании как студент-гуманитарий, призванный на военные сборы.

Ребенок на руках у Филатовой захлебывался слезами. Она прижимала его к себе и, успокаивая, несильно покачивала. Но маленький хромированный пистолет продолжала держать у его головки.

Омоновец, укрывшийся за стеной, теперь уже не торопился предпринимать никаких действий. Он прислонился к дому и прислушивался, что творится в комнате.

— Оружие на пол! — четко скомандовала Филатова.

Гладышев попытался что-то сказать, но она сразу его оборвала:

— Без разговоров! Магазины отстегнуть!.. Живоживо! Плохо учили, что ли, как это делать?!

Гладышев первым бросил пистолет себе под ноги. Следом полетели три магазина и автоматы.

— Руки за голову! — скомандовала Филатова.

Все неохотно подчинились.

— Вы понимаете, что у вас никаких шансов? — спокойным ровным голосом спросил Леонид.

— Шансов на что? — И сильнее закачала ребенка. — Тихо, мой маленький, все будет хорошо. Это плохие дяди, они скоро уйдут…

— Выбраться отсюда живой.

Филатова истерично, перекрывая плач ребенка, захохотала:

— У вас этих шансов еще меньше!

— Альберт, или ты нам все рассказываешь и не задаешь глупых вопросов, или путь к побегу свободен. — Дворецкий снова перешел на «ты» и кивнул в сторону открытой двери.

— То есть вы хотите сказать, что Светлана…

— Мы ничего не хотим сказать! — отрезал Дворецкий. — Говорить нужно тебе, чтобы спасти свою шкуру! А мы хотим слушать!

— Четвертый ребенок стал для Светланы роковым. После него она долго не могла оправиться, больше года я ее лечил, но потом был вынужден констатировать, что рожать она больше не сможет. Вообще. — Бруевич округлил и без того большие, навыкате глаза. — Для нее это был страшный удар… Где-то за полгода до рождения Павлика я ее почти уже уговорил остановиться, сочетаться законным браком, уехать за границу и начать новую жизнь.

— И вы решили вернуть ей детей?

— Клянусь вам, я ничего не решал! Светлану словно подменили. Я стал бояться за ее психику. Понимаете, в одночасье она стала ненавидеть всех тех матерей, которые воспитывали ее детей. Лютой, неоправданной ненавистью. Она закатывала мне истерики, кричала, что они не имеют никакого права на ее детей, что они не могут их любить, как может любить родная мать, что только она может сделать их счастливыми. Я боялся, что она сойдет с ума. Так продолжалось несколько месяцев. Чтобы хоть как-то ее отвлечь, я свозил ее в турне по Европе. Я старался ни в чем ей не отказывать… Но чувствовал, что она что-то замышляет. Со мной своими планами она не делилась. Только сказала, что скоро будет готова уехать за границу.

— А потом продала свою квартиру и машину?

— Нет, машину она не продала. Она сняла ее с учета, и я переоформил ее на свое имя. Чтобы я мог ее спокойно продать, когда она уедет. А сама пока продолжала на ней ездить. По моей доверенности.

— А не проще ли было ей выписать на вас генеральную доверенность на свою машину, чем снимать, снова ставить. Это и время, и деньги…

— Может оно, конечно, и проще, но Светлана хотела, чтобы, уехав за границу, ее ничего с Россией не связывало. Даже машина, числящаяся на ее имени. Она сказала — хочу уехать чистой и свободной.

— Однако… — протянул Дворецкий. — А вы сами?..

— Я планировал к ней приехать через несколько месяцев, может, через полгода. Мне тоже надо было здесь кое-что продать, закончить все дела…

— Вы знали, что у нее есть оружие?

— Про пистолет знал. Она давно его купила. Сказала, что для самообороны, на всякий случай. Я знал, что она очень хорошо умеет обращаться с оружием и был за нее спокоен. А про винтовку — нет. Честно. Я об этом узнал только после убийства Тополевой. Когда она продала свою квартиру, то переехала ко мне на старую, еще дедушкину дачу. В моей городской квартире она жить наотрез отказалась… Вечером в прошлую пятницу я к ней приехал, и она похвалилась, что треть дела сделала и показала винтовку. Тогда я окончательно понял, что она сошла с ума.

— Треть?

— Да. Она находилась в какой-то полной эйфории, порхала от счастья и поделилась со мной своими планами. Сказала, что теперь на очереди Котова и Павлик. Похвалилась, что все продумано до мелочей и никаких сбоев не будет. Я у нее спросил, зачем она это делает, она ответила, что только во имя любви к своим детям.

— Так она собиралась и у Тополевых похитить ребенка?

— Нет. Только у Котовых. Просто Тополеву Светлана возненавидела с самого начала. Как только я ее с ней познакомил. Мне с трудом удалось уговорить ее родить и для них… Хотя Ирине — я имею в виду Тополеву — Светлана очень понравилась. Да по другому она и не согласилась бы иметь от нее ребенка… — Бруевич первый раз за время разговора усмехнулся. Но это был очень грустный смешок. — Вот, черт, «она и не согласилась бы иметь от нее ребенка»… Бред какой!.. А Павлик ей был особенно дорог. Он был последним. — Повисла долгая пауза. — Это, во-первых. А во-вторых, — продолжил Бруевич, — может, это покажется вам смешным и несерьезным… — Он замялся.

— Да чего уж там. Мы и так уж обхохотались! — вставил Дворецкий.

— Зачатие Павлика и ребенка Шаровичей происходило естественным образом. Несмотря на всю симпатию к Светлане, Тополева наотрез отказалась, чтобы ее муж вступал со Светланой в контакт. Сказала, что будет очень его ревновать…

— Вот сам-то Тополев, небось, расстроился…

— Не очень… — И перехватив недоуменный взгляд Дворецкого, пояснил: — Я его знаю очень давно. Было время, когда он ко мне пачками привозил своих любовниц. То аборт, то еще что-нибудь… Но потом у него начала прогрессировать импотенция… В общем, мне пришлось порядком с ним помучиться, прежде чем Светлана забеременела… Спасибо, медсестра моя одна помогла.

Дворецкий повернулся к Петренко:

— Помнишь, Володь, я сразу тогда сказал, что либо Тополев импотент, либо имеет отношение к убийству. Чудес-то не бывает! Второе мы быстро отмели. Оказалось первое… Ладно, — он кивнул Бруевичу, — закрывай дверь и поехали на встречу с прекрасным…

Время шло, и я заметил, что Филатова начала нервничать. Она ногой подвинула к себе стул и села на него, не убирая пистолета от головы ребенка. Все попытки Гладышева завязать с ней разговор, она обрывала окриком «Всем молчать!», хотя только он один пытался что-то ей сказать.

Находящийся на улице омоновец периодически аккуратно заглядывал в окно, но так и не мог придумать, как помочь своим товарищам, оказавшимся в заложниках. Выстрелить в Филатову он не решался. Не знаю, чего он опасался больше — или слишком велика была вероятность попасть в ребенка, или того, что Филатова сама успеет нажать на спусковой крючок.

Мальчик перестал плакать и теперь с испугом, смешанным с неподдельным детским любопытством, разглядывал незнакомых людей. Время от времени он даже произносил какие-то малопонятные неразборчивые слова.

— За нами должны приехать! — неожиданно с вызовом выкрикнула Филатова.

— Очень хорошо. — Гладышев немного подумал и спросил: — Вы планируете уехать?

— Это не ваше дело!

— Конечно, не наше. Просто на улице наши люди. И тот, кто должен за вами приехать, может их испугаться и уехать обратно. Вы же не хотите остаться здесь навечно?

Филатова задумалась.

— Ты, — она метнула быстрый взгляд на Гладышева, — выходишь на улицу и приказываешь своим людям сложить оружие. Потом выхожу я. Если у кого-то увижу пистолет или автомат — я за себя не отвечаю! — Филатова сорвалась на крик: — Понятно? Все, иди! — Она кивнула в сторону двери. И снова задумалась. — Вы! — Она посмотрела на омоновцев. — Идете следом за ним! Руки не опускать!

Едва Гладышев вышел, омоновец, находящийся на улице, бросил последний взгляд в окно и, пригибаясь, завернул за угол дома.

Я не стал ждать особых приглашений и тем же путем, что попал на дачу Бруевича, вернулся к своей машине, перебежал через дорогу и, толкнув калитку на нечетной стороне улицы, скрылся за забором.

Машина с Дворецким, Петренко и Бруевичем остановилась чуть в стороне от пятьдесят второго дома как раз в тот момент, когда Филатова с ребенком на руках вышла из калитки. В нескольких метрах впереди нее и немного сбоку шли Гладышев и трое омоновцев. Четвертого видно не было.

— Это кто? — выкрикнула Филатова, пытаясь разглядеть сидящих в машине. И когда узнала Бруевича, вжавшегося в переднее сиденье, истерично заголосила: — Ты кого сюда привез? Где твоя машина? Что это за люди?

Дворецкий, стараясь не делать резких движений, появился из салона.

— Светлана Тимофеевна, не надо глупостей! Бросьте пистолет! — И, четко выговаривая каждое слово, добавил: — Вы же не будете стрелять в своего сына?!

Доли секунды для Филатовой оказалось достаточно, чтобы принять решение. Она отняла пистолет от головы ребенка и со словами: «Как ты смел им все рассказать?! Ненавижу! Гад! Гад! Гад!» навскидку, несколько раз выстрелила в сторону машины.

И в этот момент, откуда-то сбоку, раздался еще один выстрел. Филатова неловко дернула головой и завалилась на бок, продолжая прижимать к себе мальчишку.

Наступила тишина.

Все замерли и не могли отвести взглядов от упавшей Филатовой.

Первым из оцепенения вышел омоновец, выбравший себе позицию для стрельбы где-то за забором. Он перемахнул, сломав несколько досок, через ветхое деревянное ограждение, сорвал закрывающую лицо маску, подскочил к Филатовой, перевернул ее на спину и взял на руки ребенка.

Мальчишка испуганно на него посмотрел и через секунду, словно подавая для всех команду, что с ним все нормально и можно подходить, зашелся в плаче.

Омоновец прижал его к груди и забормотал, поглаживая по головке:

— Ну, ладно, маленький, ладно, тебе. Все уже позади… Ну, хочешь — поплачь, поплачь… А ты как думал в заложники попадать?.. Хорошего-то мало…

Через мгновенье все уже стояли рядом с ними, и только один Бруевич продолжал сидеть в машине и широко раскрытыми глазами невидяще смотреть на три аккуратные дырки в лобовом стекле, как раз напротив его головы…

Эпилог

Я включил компьютер, нашел файл с началом обзорной статьи по состоянию преступности в нашем регионе и перечитал.

«Убийством в наше время никого не удивишь.

Убивают банкиров и финансовых воротил, владельцев игорных заведений и нефтяных королей, политиков и журналистов, бандитских авторитетов и телевизионных знаменитостей.

Если хотя бы раз в неделю средства массовой информации не сообщают об убийстве всероссийского масштаба, то у законопослушного обывателя мелькает радостная мысль — неужели с беспределом покончено? Неужели жизнь входит в нормальное русло? Неужели?..

Но нет. Вечером, потешив себя размышлениями о новой, спокойной и безопасной жизни, утром, включив телевизор или раскрыв свежую газету, снова окунаешься в пучину кровавых разборок.

И снова перестаешь удивляться.

Но убивают, и не только по-крупному.

Убивают мелких предпринимателей и рыночных торговцев, водителей-дальнобойщиков и постовых милиционеров, дачников и горожан, бомжей и граждан с постоянной пропиской.

Убивают мужчин и женщин, стариков и детей.

Убивают и мужчины, и женщины, и старики, и дети. Убивают за миллион долларов и за мешок картошки. Убивают за дело и просто так.

Убивают, чтобы нагнать ужас на окружающих, и убивают, чтобы избавиться от разъедающего душу животного страха.

К убийствам привыкаешь, если можно привыкнуть к кровоточащей язве.

С убийствами смиряешься, если можно смириться с постоянным страхом за себя и своих близких.

И какими бы изощренными способами не совершались убийства, ими уже никого не удивишь.

И от этого становится жутко…»

Я поставил курсор после слов «…животного страха» и с нового абзаца дописал:

«Убивают в порыве ненависти и во имя любви».

Кир БУЛЫЧЕВ

ПОКУШЕНИЕ НА РАССВЕТЕ

От автора

Несколько лет назад я начал писать цикл рассказов об одной необычной лаборатории и ее необычной заведующей — Калерии Петровне. Потом из этих рассказов образовались романы под общим названием «Театр теней». Всего таких романа вышло три, но задумывал я их больше.

В том числе мне хотелось написать книгу о Детском садике — коллективном гении, интеллектуальном клоне.

Я написал первую главу или, вернее, рассказ, вводящий читателя в курс дела. Потом вмешались в дело житейские проблемы, отвлекли другие дела, а рассказ все ждал продолжения.

И только недавно, разбирая бумаги, я наткнулся на него.

И понял, что уже не напишу роман о Детском садике.

А рассказ существует.

Вот он перед вами.

Сначала это были подозрения, которые можно списать на случайность.

Но случайности накапливались, и Калерии стало казаться, что она сходит с ума. Если же она осталась нормальной, то сходит с ума окружающий мир.

Себя обвинять было легче. Последние недели могли свести с ума любого. Утром ты должна успеть приготовить еду на даче и постирать холодной водой. Затем — на электричке, набитой, душной, в Москву, всех ненавидя, но понимая чувства соседних сельдей в той же банке. Затем лаборатория, беготня по инстанциям, так как содержание Детского садика требовало и средств, и времени, и усилий. Затем своя работа, ведь никто ее не отменял. Наконец, вечером, хоть два-три часа надо побыть в садике. И это был самый трудоемкий отдых, который выдавался женщине средних лет. А затем снова в электричку — и на дачу, чтобы покормить собой комаров, а родственников котлетами.

И вот на эту бешеную, но банальную жизнь навалилось проклятие ненормальности — странных совпадений, пропажи вещей, неожиданных голосов и теней в саду, несчастных случаев, которые поражали добрых хороших людей, да и тех, от кого столько зависело, проклятие неожиданных жестоких и несправедливых болезней, даже смертей, и, наконец, исчезновения людей, которым никак нельзя было исчезать.

И Лере казалось порой, что она стала центром притяжения всех несчастий, всех бед, и сопротивлялась она потоку несчастий только потому, что была убеждена в обязательности и необходимости Детского садика.

В последнюю ночь перед заседанием Президиума Калерия проснулась часов в пять. От того, что кто-то хотел войти в комнату и отворил дверь. Дверь скрипнула, и человек замер на пороге.

Калерия проснулась, но молчала. Она уже догадалась, что в комнате есть кто-то чужой и страшный.

Она лежала, затаившись, словно ее могли не заметить, проглядеть и уйти.

А надо было толкать Олега, надо было кричать, звать на помощь — Мишка услышит, — соседи близко, у них охотничье ружье. Да не в пустыне мы, в конце концов!

А она лежала, скованная ужасом. Страхом более не за себя, а за родных. Ведь этот, кто пришел, он — продолжение кошмаров и бед прошедшей недели. Он наверняка вооружен, он может выстрелить или наброситься с ножом.

Тот, у двери, дышал тихо и часто. А ей казалось, что она слышит биение его пульса.

И по тишине громко хлестали ночные предрассветные звуки.

Вот капли ровно бьют по полной водой бочке. Они срываются с крыши и играют, словно ноготки по барабану. А вот пробежала по крыше кошка, неожиданный порыв ветра зашуршал листвой, и на землю посыпались остатки ночного дождя. На втором этаже закашляла во сне бабушка.

Тот, кто в дверях, начал возить рукой справа от косяка. Там, где была вешалка.

Если бы он хотел зажечь свет, то искал бы слева.

А справа вешалка.

Может, это просто вор? Он сейчас возьмет с вешалки ее плащ и уйдет?

Стало жалко плащ. Плащ был новый, только летом привезла его из Англии.

Ну и бог с ним, с плащом, купим другой плащ, только бы пришелец не хотел чего-то иного, хуже…

И тут проснулся Олег — вернее, еще не проснувшись, вскочил и хрипло крикнул:

— Кто там?

И почему-то, сбросив на пол ноги, принялся возить пятками, искать шлепанцы, словно воров нельзя ловить босиком.

— Олег, постой! — пыталась остановить мужа Калерия.

И сквозь собственный крик и шум, поднятый Олегом, она слышала, как вор пробежал террасой и затрещали кусты, сопротивляясь его бегу.

— Здесь кто-то был? — спросил Олег, окончательно просыпаясь.

— Может быть. Я спала.

Ей не хотелось, чтобы Олег выходил наружу. Но он конечно же пошел, и Калерия пошла следом, накинув на ночную рубашку старый плащ.

В саду было сумрачно, полутемно, холодно, холод был не летний, а пещерный, осенний. Сентябрь рано сдал свои позиции, и листья не успели пожелтеть, а побурели и скукожились.

Еле-еле моросил дождик. На веранде были смутно видны мокрые следы сапог. И куски грязи, принесенной из сада. Калерия подошла к перилам, там, на траве и на клумбах тоже были следы.

— Покупаю гранатомет, — сказал Олег. — Что ему нужно было?

— Мой светлый плащ, — ответила Калерия.

— Ты откуда знаешь?

— Он на вешалке висел, а теперь его нет.

— Откуда вор мог знать, что там плащ висит?

— Олежка, спроси что-нибудь полегче. Наверное, он бывал у нас. Мало ли кто приходит на дачу.

— Кто-то из знакомых?

— Иди досыпать, мой рыцарь, — сказала Калерия.

Она первой пошла в дом.

Они легли, Олег пробурчал что-то о собаке и сразу заснул. Он, видно, не успел испугаться, а в Калерии засел страх. Страх не давал возвратиться сну, страх заставлял видеть, как в саду, все ближе подбираясь к дому, скользят безликие фигуры бандитов. И что пользы, если Олег запер дверь на засов — они же могут войти в окно И что на самом деле было нужно тому человеку?

За окном дождик перестал, небо приняло голубой, нежный рассветный оттенок. Запела осенняя птица.

Калерия закрыла глаза и тут же почувствовала неладное.

Она поняла, что в комнате стало темнее.

Кто-то заслонил свет из окна.

Калерия вгляделась — с улицы в окно заглядывала женщина. Она приложила ко лбу ладонь, вглядываясь внутрь темной комнаты.

Лица женщины не разобрать — против света.

Калерии не захотелось, чтобы ее видели, она отвернулась от окна, и Олег, почувствовав ее страх и движение, спросил, не просыпаясь:

— Опять, да?

— За окном, — прошептала Калерия, словно боялась спугнуть женщину.

Олег сразу сел на постели.

— Нет, — сказал он, — ты ошиблась.

— Это хорошо, что я ошиблась, — сказала Калерия, но она была уверена, что не ошиблась.

Встали они в восемь. Олег убежал на станцию раньше, а Лера еще успела погладить свой костюм. Предстоял торжественный день. Она к нему стремилась так долго, что уже не хотелось праздника, хотелось, чтобы день скорее миновал. Но закончился благополучно. Не более.

Что-то неприятное торчало в душе. Калерия поняла — это ночные визитеры. Дача стояла недалеко от станции, и порой сюда забредали бомжи. Но шесть утра — не время для алкоголиков.

Дорога до станции сначала вела через поселок, по улице. Здесь было немного постоянных жильцов, поэтому утром мало кто спешил на электричку.

Калерия с отвращением надела старый плащ, в нем ходили по грибы. А хороший, новый, ночью украли. Она натянула бабушкины боты — у станции надо преодолевать строительные раскопки. Она повязала голову платком, и Мишка, который только-только спустился вниз, чтобы позавтракать, спросил:

— На рыбалку, дедушка, собрался?

Лера не оценила шутку сына. Она опаздывала.

На улице было совсем светло, под ногами скользко — почва в поселке глинистая. Редкие облака застилали небо прозрачной голубоватой мглой. Было зябко.

На углу Лера догнала Маргариту. Маргарита была злой женщиной, она продавала бабушке козье молоко.

— В Москву? — спросила Маргарита.

Она была одета так же, как Лера, — как в униформе — плащ системы «рыбалка», сапоги, платок серого вдовьего цвета.

Не дождавшись ответа от дачницы, Маргарита сказала:

— А я в Пушкино. К нотариусу. Завещание буду составлять.

Это было сказано с вызовом. Очевидно, не каждому положено писать завещание. Но кому она будет завещать козу? Давно исчезнувшему мужу или сыну, который никак не соберется ее навестить?

Они повернули за угол последнего дома. Теперь надо было пересечь лесок, до станционной площадки. Лесок был забросан консервными банками и бутылками иностранного происхождения, которые некуда сдать. Вечером лесок пользовался дурной славой, и Олег выходил встречать Калерию. Но утром он был тих и безопасен.

Прислонившись к забору, стоял человек с пустым, неподвижным лицом. Потом уже Лера разглядела его черное кожаное пальто, кепку и сапоги, измазанные желтой глиной.

— Доброе утро, — произнесла Маргарита с вызовом. Теперь весь мир будет знать, кто из двоих воспитанная женщина.

— Чего это он? — спросила Маргарита, когда они отошли на несколько шагов.

— Я его не знаю, — сказала Калерия.

Но это была неправда. Калерия его знала — ночью он был в ее комнате. Он взял плащ. Это вор! А почему он не боится, не бежит от нее?

Еще через десять шагов Лера обернулась.

Вор стоял неподвижно, но встретившись взглядом с Лерой, поднял руку, как провожающей на платформе.

Лера прибавила шагу.

Сзади послышался шум — она кинула туда взгляд и увидела, что мужчина ринулся в сторону, в кусты, проламываясь сквозь них, побежал, словно его что-то испугало.

— Псих какой-то, — сказала Маргарита. — Такой топором зарубит, не моргнет.

Они шли быстрее. Обеим было неладно в этом скудном перелеске.

Впереди застучал, загремел, пронесся множеством вагонов товарный поезд. Даже не поговоришь, так оглушительно он гремит.

Они почти бежали, хотя бежать не было нужды — до прихода электрички оставалось минут двадцать.

Впереди была траншея. Земля была выброшена из нее бруствером, и Лера побежала по брустверу, тогда как Маргарита шла по той стороне траншеи и что-то кричала Лере, хотя не было слышно.

И тут Лера увидела, что из-за кустов выходит тот самый человек. И держит в руке что-то черное, массивное, блестящее. Он спешил вперед, будто хотел перехватить женщин, обогнать их. Он смотрел под ноги.

Лера попыталась остановиться, но ноги заскользили по глине, и она мгновенно — не успела опомниться — съехала ногами вперед в неглубокую траншею, оставленную водопроводчиками.

Она бухнулась в лужу, в холодную, как тысяча айсбергов, воду, но не почувствовала этого и не почувствовала боли.

Она сидела по пояс в воде.

Она старалась унять сердце. Поезд еще громыхал где-то над головой. Было стыдно вылезать, потому что такой грязной женщины не может быть.

Поезд прошел. Тишина возвращалась медленно, будто наступила на звук поезда.

— Маргарита! — позвала Лера негромко.

Никто не откликнулся.

Не может быть, чтобы Маргарита убежала, оставив ее!

Лера поднялась и, держась ладонью за мокрую ледяную стенку траншеи, сделала десять шагов до того места, где были мостки, ведущие наверх.

Снаружи было даже тепло. По сравнению с жижей на дне траншеи.

Лера вытащила тело на траву. Встала на четвереньки, чтобы не съехать обратно, потом медленно выпрямилась. Маргариты не было видно. Не было и вора.

Наверное, только что пришла электричка, за гулом товарного она ее упустила — через лесок шли люди.

Лера попыталась оглядеть себя — желтые, в глине, ботинки, желтый от низа до пояса плащ, грязные руки — чудовище! И в таком виде ты собираешься ехать на торжество?

Люди, шедшие с электрички, смотрели на нее с удивлением, видно, принимали за алкоголичку местного разлива. Пошла за бутылками и упала, а может, и ночевала в траншее.

Куда же делись остальные лица нашей драмы? — спросила Лера себя.

От мужчины никаких следов не осталось.

А от Маргариты? От Маргариты, как ни странно, остались следы. И странные. В двух шагах от Леры, на краю траншеи, валялся воротник от плаща — вроде бы такой плащ был на Маргарите. И перчатка, а вот и вторая, пластиковый пакет с огурцами — некоторые огурцы вывалились из пакета и рассыпались темно-зелеными штрихами на желтом берегу траншеи.

Маргариту украли?

Этого быть не может.

Но попробуйте отыскать иное объяснение этой сцены.

Тогда зачем стаскивать с нее перчатки, зачем отрывать воротник плаща? Где ее черная сумочка? Удивительно, что, если Лера не теряла сознания, ее плен в траншее продолжался не более минуты.

— Маргарита! — закричала Калерия и осеклась. Не потому что испугалась возвращению вора, а потому что не могла убедить себя, что и перчатки, и сумка, и воротник не имеют отношения к Маргарите. Оставалась надежда, что та пошла вперед, к станции, не оглядываясь, чтобы не пришлось ей, такой чистюле, тащить из болота бегемота.

Успокоив так себя — в нормальный день ей бы так просто себя не успокоить, — Лера побежала к станции. Но когда выбежала на пустую платформу — никакой Маргариты там, конечно же, не было. Лера поняла, что в таком виде в Москве появляться нельзя. Единственный выход — возвращаться на дачу, переодеваться и потом бежать к шоссе и ловить попутку.

На даче, скупо отвечая на охи и ахи бабушки и сына, Лера быстро переоделась и поспешила к шоссе.

Исчезновение Маргариты, конечно же, беспокоило ее, но ему наверняка найдется реалистическое объяснение — чудес на свете не бывает. Хотя на свете бывают разбойники и насильники.

Машина, к счастью, попалась быстро, но как Лера ни ломала голову, вся история, начиная с ночного визита вора до черной штуки в его руке, от женского лица за стеклом на рассвете до исчезновения Маргариты, не имела смысла.

Когда Калерия прибежала в институт — шофер не стал везти ее до места, и пришлось потерять полчаса на метро, — она, конечно же, опоздала. Все уже ушли к директору. Все там, с гостями. А жаль, могли бы и подождать — чей праздник, в конце концов?

Лера побежала по коридору на второй этаж, в крыло, где располагались начальственные кабинеты и конференц-зал.

В коридоре было пусто. День не присутственный и до зарплаты далеко.

Ужасно обидно, что произошла задержка. И стыдно, ведь это ее проект. Конечно, Саша Добряк и дети смогли все объяснить, но их можно сбить, запугать, чем и будет заниматься тот толстяк из Минпроса и две методистки из старых дев. Да и сам директор может заартачиться.

Когда год назад Лера пришла к нему с идеей создания Коллективного гения, он не возражал. У него на носу были перевыборы, и, конечно, он стремился ухватиться за любое громкое начинание. Если получится — лавры поровну, сказал он тогда. Как будто разговор шел о супе. Но денег дал, часы дал, помещение для занятий дал и допустил детей до приборов и компьютеров, к которым детей обычно не подпускают.

А Лера с помощью системы тестов, разработанных молодыми энтузиастами, просеяла шестьсот школ, несколько детских и юношеских слетов физиков, прошерстила все олимпиады и собрала у себя в лаборатории шестнадцать детей — от двенадцати до семнадцати, с разными, большей частью трудными характерами, с разными психическими отклонениями, но объединенных одной общей чертой — одаренностью. Год они не расставались, год в некоторых семьях шли скандалы, а в других требовали для их детей особых условий, год, как Минпрос штурмовал институт чуть ли не с помощью ОМОНа, так как нельзя же детям не ходить в школу! Год, как смущенные, сагитированные, соблазненные Лерой преподаватели из нескольких университетов занимались с членами Детского садика по вечерам. Год… и сегодня решается судьба следующего года, решается судьба детей, за год ставших из талантов Коллективным гением. Мы должны сплясать и спеть перед членами Президиума Академии, а я валяюсь в траншее. Потому что это кому-то нужно?

Это кому-то нужно?

Калерия даже остановилась, в ужасе оттого, что такая версия могла прийти ей в голову.

И вошла в приемную директора она куда медленнее, чем бежала по коридору.

Это кому-то было нужно?..

Удивлению ее не было границ! Они отказались идти без нее!

Все ее дети — все девять, кто остался от первых шестнадцати, обернулись к ней.

Они стояли у окна, шептались, чтобы не сердить секретаршу директора. Но при виде Калерии они все разом обернулись.

И разом ахнули.

Так и получилось: коллективное — ааах!

Секретарша, существо средних лет и невзрачной внешности, испустила писк. Как котенок, которому наступили на лапу.

— Не сердитесь! — воскликнула Калерия от двери. — Я упала в воду, я ехала на попутке, потом расскажу. А что с вами? Вас не пустили? Вы отказались?

Они не отвечали. И, наверное, прошло секунд двадцать, прежде чем изумление улеглось настолько, что Алена Гинцбург сказала низким голосом:

— Это бред собачий, простите, Калерия Петровна.

— Хорошо ты меня встречаешь, — произнесла Калерия, вовсе не рассердившись.

— Да нет! Этого быть не может! — Арсен Исаакян кинулся к двери в кабинет директора и стал тянуть ее на себя. Арсен такой субтильный, слабенький, это было даже смешно, но секретарша не остановила его. А Алена подскочила к двери, и вместе они отворили ее так шумно и широко, словно все сразу очутились внутри кабинета, ставшего продолжением приемной.

А там… Там Лера увидела саму себя и поняла, чему так удивились дети.

Она сама, собственной персоной, стояла перед столом директора и так спешила договорить, что не обернулась на шум у двери.

— И я уверена, да, я совершенно уверена, что мой эксперимент, к сожалению, дал только отрицательные результаты! — говорила она как вколачивала гвозди. — И нет смысла продолжать его. Надо вернуть детей в школы и дать им возможность нормально получить образование.

— Вот именно! — закричала сидевшая за Т-образным столом методистка.

— Мы же неоднократно предупреждали.

— Простите, — сказала еще раз Калерия, глядя на своего двойника, в плаще, украденном с дачи, и даже с черной сумочкой, отнятой у Маргариты.

— Какого черта! — сказала Калерия. — Вы что, не видите?

Но никто ничего не видел.

Директор сначала, по близорукости, закричал, чтобы лишние очистили кабинет.

Методисты присоединились к нему. Академики смотрели баранами, лишь дети сразу приняли сторону настоящей Калерии.

И когда Калерия с черной сумочкой, сообразив, что ее затея провалилась, пошла, набычившись, на настоящую Калерию, ребята ринулись вперед и встали перед ней стенкой.

— Кто есть кто? — спросил в неожиданной тишине вице-президент.

— У нее чужая сумочка, — нашлась Лера. — У нее сумочка Маргариты Викторовны Гиндис. Она ее убила или украла…

Лже-Калерия посмотрела на сумочку, словно видела ее впервые.

Но Губайдулин, шустрый мальчик, смог вырвать сумочку раньше, чем лже-Калерия пришла в себя. Он раскрыл ее и под возмущенные крики присутствующих вытащил оттуда паспорт и столь торжественно поднял его над головой, словно был статуей с молотом в руке.

Он протянул паспорт сидевшему рядом академику и приказал:

— Читайте.

Академик громко прочел:

— «Гиндис Маргарита Викторовна». А кто это, собственно, такая?

— Я еще не знаю, что они с ней сделали.

— Кто она? — спросил академик.

Лже-Калерия кинулась к двери. Никто ее не задерживал — то ли во взгляде ее, то ли в манере двигаться было нечто настолько чужое и страшное, что даже самые отважные из мальчишек остались на месте.

— Гражданка! — лишь крикнул ей вслед академик. — Вы забыли паспорт!

Встреча с академиками завершилась благополучно, на благодушной ноте. Все тщательно делали вид, что в столь изысканном обществе ничего неприятного не могло произойти.

Программу одобрили, ребят похвалили, дали финансирование на следующий год и даже обещали помочь специалистами.

А почему бы и не вырасти первому Гениальному коллективу? Это же наши российские ребята!

В лаборатории, после завершения встречи, Калерия с ребятами устроили бурное обсуждение событий того утра.

В конце концов пришли к выводу, что Детский садик чем-то настолько напугал некую цивилизацию «X», что та решила избавиться от центра этой группы — от Калерии. И продумали они там, на Сатурне, все правильно — если из уст самой Калерии прозвучит вовремя признание в провале эксперимента, то Детский садик уже ничто не спасет. Ничто.

Но как они сделали Калерию Петровну? Это же точный дубль, словно клонировали.

Затем ребята потребовали, чтобы она отвезла их к себе на дачу.

Решили осмотреть место нападения, а потом попить чаю на даче.

Сошли с электрички и сразу замолчали. Как будто оробели, хотя Детский садик испугать было трудно.

Вот и канава, траншея, внизу в ней вода, рыжая труба, до половины ушедшая в желтую воду. На стенках траншеи — следы падения Калерии. Это место они легко отыскали.

Потом стали смотреть вокруг.

Следов мужчины не нашли, если они и были, то их смыл вновь начавшийся дождик. А вот воротник плаща Маргариты и перчатки отыскали быстро.

И тут же под кустом, в высокой крапиве, Леночка отыскала заброшенный туда ворох одежд Маргариты. Одним движением тот мужчина успел свернуть и отбросить вещи, пока Лера выбиралась из траншеи.

— Значит, они ее убили, — сказала Лена.

— Нет, — поправил ее Шимановский. — Они ее ликвидировали, растворили, испарили без следа.

— С чего это ты взял?

— Если они могут сделать действующую копию Калерии Петровны, — сказала Лена учительским контральто, — что им стоит растворить человека? Это возможно и у нас, может, не так быстро…

— Но научимся, — сказал Шимановский. — Обязательно научимся.

— Все ясно, — сказала Лена. — Они должны были убрать вас. В последний момент, незаметно, чтобы никто не хватился по крайней мере до конца совещания, до принятия решения.

— А что потом? — спросил Губайдулин.

— Потом они бы придумали. Без Калерии Петровны мы все равно бы развалились.

Все замолчали. Им не хотелось разваливаться.

— Они нас спутали, — согласилась Калерия. — Мы были в одинаковых плащах, в платках и грязных ботах. Шел дождь. Он не знал меня в лицо, специально окликнул, но вряд ли хорошо разглядел.

— А вы удачно нырнули в яму, — засмеялся Шимановский.

— Ужасно! Ты бы посмотрел, на кого я была похожа, — возразила Калерия.

— А мы сейчас проверим! — крикнул Губайдулин.

Он сделал вид, что хочет столкнуть Шимановского в траншею.

Им уже было смешно. Они не хотели долго пугаться. Они были живы, здоровы и готовы бросить вызов любым негодяям, даже в масштабе Вселенной. И они будут отныне защищать меня…

— Если они так боятся вас, мы их бояться не будем, — подытожила Алена.

Маргарита так и не вернулась домой. Никогда.

На следующий день Лера настояла на том, чтобы Олег достал машину и вывез семейство с дачи.

Губайдулин и Шимановский приехали помогать. Конечно, от Губайдулина было мало толку, но зато он был самый веселый.

Павел АМНУЭЛЬ

НАЗОВИТЕ ЕГО МОШЕ

Читатели моей «Истории Израиля» часто спрашивают, что означают намеки на некоторые события, изредка появляющиеся в той или иной главе. Намеки есть, а о событиях не сказано ни слова. Читатели полагают, что для исторического труда подобный подход неприемлем, и я с ними полностью согласен. Но о некоторых событиях я не мог до самого последнего времени поведать читателям по очень простой причине: в Израиле до сих пор существует цензура. Есть сведения, разглашать которые запрещено под страхом пятнадцатилетнего тюремного заключения. Можно, конечно, намекнуть в надежде, что читатели намек поймут, а цензоры — нет. Сами понимаете, насколько это маловероятно. Вот мне и приходилось ловчить, приводя читателя в недоумение.

На прошлой неделе все изменилось.

Мне позвонил Моше Рувинский, директор Института альтернативной истории, и сказал:

— Совещание по литере «А» ровно в полдень. Не опаздывай.

Я и не думал опаздывать, потому что литеру «А» собирали до этого всего раз, и вот тогда-то с каждого присутствовавшего взяли подписку о неразглашении информации.

Как и пять лет назад, в кабинете Рувинского нас собралось семеро. Кроме меня и Моше присутствовали: 1. руководитель сектора теоретической физики Тель-Авивского университета Игаль Фрайман (пять лет назад он был подающим надежды молодым доктором), 2. руководитель лаборатории альтернативных исследований Техниона Шай Бельский (пять лет назад это был юный вундеркинд без третьей степени), 3. министр по делам религий Рафаэль Кушнер (пять лет назад на его месте сидел другой человек, что не меняло существа дела), 4. писатель-романист Эльягу Моцкин (за пять лет постаревший ровно на пять лет и четыре новых романа), 5. космонавт-испытатель Рон Шехтель (который и пять лет назад был испытателем, хотя и не имел к космосу никакого отношения).

Ровно в полдень мы заняли места на диванах в кабинете директора Рувинского (он воображал, что отсутствие стола для заседаний создает непринужденную обстановку), и Моше сказал:

— Без преамбулы. Вчера вечером комиссия кнессета единогласно утвердила наш отчет по операции «Моше рабейну». Операция завершена, гриф секретности снят. Ваши соображения?

— Слава Богу, — сказал Игаль Фрайман. — Я никогда не понимал, почему подобную операцию нужно было держать в секрете.

— Кошмар, — сказал Шай Бельский. — Теперь мне не дадут работать — все начнут приставать с расспросами.

— Этого нельзя было делать, — согласился Рафаэль Кушнер, — ибо вся операция была кощунством и надругательством над Его заповедями.

— Замечательно! — воскликнул Эльягу Моцкин. — Наконец-то я смогу опубликовать свой роман «Мессия, которого мы ждали».

Рон Шехтель промолчал, как молчал он и пять лет назад, — этот человек предпочитал действия, и за пять лет совершил их более чем достаточно.

— А ты, Песах, что скажешь? — обратился Рувинс-кий ко мне.

— У меня двойственное чувство, — сказал я с сомнением. — С одной стороны, я смогу теперь опубликовать главы из «Истории Израиля», которые раньше были недоступны для читателей. С другой стороны, я вовсе не уверен, что читателям знание правды об операции «Моше рабейну» прибавит душевного спокойствия.

— Это твои проблемы, — заявил директор. — Если ты хочешь, чтобы тебя обскакал какой-нибудь репортер из «Маарива» или Эльягу со своим романом, можешь держать свои записи в секретных файлах.

Я не хотел, чтобы меня кто-то обскакал, и потому предлагаю истинную правду об операции «Моше рабейну» на суд читателей..

Пять лет назад (а точнее — 12 ноября 2026 года), в дождливый, но теплый полдень директор Рувинский сказал мне по видео:

— Песах, один мальчик из Техниона имеет идею по нашей части и хочет доложить небольшому кругу. По-моему, идея любопытная. Желаешь присоединиться?

Час спустя мы собрались всемером в кабинете Рувинского — в том же составе, что сейчас, только вместо Рафаэля Кушнера (от Ликуда) присутствовал Эли Бен-Натан (от Аводы, которой тогда принадлежало большинство в кнессете). Шай Бельский («мальчик из Техниона») рассказал о своей работе, представленной на вторую степень и отклоненной советом профессоров по причине несоответствия современным положениям науки.

— Видите ли, господа, — говорил Шай своим тихим голосом, — я вовсе не собираюсь опровергать теорию альтернативных миров, тем более в стенах этого института, где каждый может увидеть любой альтернативный мир или убедиться, по крайней мере, что такие миры существуют. Но, господа, природа гораздо сложнее, чем мы порой о ней думаем. Или проще — в зависимости от ваших взглядов на мир. Вот Песах Амнуэль любит приводить пример того, как обычно создаются альтернативные миры: у вас спрашивают, что вы предпочитаете — чай или кофе, вы выбираете кофе, и тут же возникает альтернативная вселенная, в которой вы выбрали чай. Я не исказил твой пример, Песах? Но, господа, все гораздо сложнее. Где-то на какой-нибудь планете в системе какой-нибудь альфы Волопаса сидит сейчас покрытый чешуей абориген и тоже выбирает — съесть ему лупоглазого рукокрыла или лучше соснуть часок. Он решает позавтракать, и тут же возникает альтернативный мир, в котором он отправляется спать. Верно?

Возражений не последовало — к чему спорить с очевидным?

— А вы принимаете во внимание, — продолжал вундеркинд, — что в миллионах (или миллиардах?) планетных систем наступает момент выбора, главный для каждой цивилизации? На планете в системе альфы Волопаса или где-то в ином месте Вселенной разумное существо спрашивает себя — есть ли Бог. И отвечает: да. Или — нет. И, соответственно, возникают миры, в которых Бог есть. И миры, в которых Бога нет, потому что никто в него не верит.

— Творец существует независимо от того, верит ли в него каракатица с твоей альфы, — сухо сказал Эли Бен-Натан, министр по делам религий.

— Не хочу с тобой спорить, — примирительно сказало юное дарование, — ибо проблема в другом. В истории каждой цивилизации наступает момент, когда ей должны быть даны заповеди. Если сделан выбор в пользу единого Бога, то, согласитесь, этот Бог должен взять на себя ответственность за моральный облик аборигенов. Вы понимаете, куда я клоню?

— Мой молодой коллега, — вмешался доктор Игаль Фрайман, который был старше вундеркинда на пять лет, — хочет сказать, что в истории любой цивилизации во Вселенной должен существовать народ, которому Творец дал или даст заповеди. Или вы думаете, что разумная жизнь существует только на Земле?

Никто так не думал, даже министр по делам религий.

— Значит, в истории каждой цивилизации должны существовать свои евреи, — заключил Фрайман. — Народ Книги. Избранный народ. Вы согласны?

Мы переглянулись. Эли Бен-Натан готов был возмутиться, но решил подождать развития событий.

— Это логично, — сказал я. — Я вполне могу представить каракатиц с Альтаира, которые став разумными, поверили в единого Бога. Тогда Бог, создавший Вселенную и, в том числе, разумных каракатиц с Альтаира, должен был позаботиться о том, чтобы дать заповеди всем избранным народам, а не только нам, евреям, живущим на Земле. Жаль, что мы не узнаем, так ли это.

— Почему? — быстро спросил вундеркинд Шай Бельский. — Почему мы этого не узнаем?

— Потому что мы не можем летать к звездам, — терпеливо объяснил я. Эти юные дарования порой ужасно однобоки и не понимают очевидных вещей.

— А зачем нам летать к звездам? — удивился Бельский. — Я же только что сказал: когда аборигены Альтаира доходят в своем развитии до выбора — верить во множество богов или в единственного и неповторимого Создателя, сразу же и возникает альтернативная реальность, а стратификаторы, которые стоят в институте Моше Рувинского, могут, как известно, отобрать из альтернативы любую точку и любое время, в котором…

— Эй! — вскричал я, не очень вежливо прервав оратора. — Не хочешь ли ты сказать…

Я повернулся к Моше Рувинскому, и тот кивнул.

— Да, — сказал он. — Мы изучаем альтернативные реальности, созданные нами самими, но по теории это совершенно необязательно. Неважно, кто создал альтернативу — Хаим из Петах-Тиквы или каракатица с Денеба.

— Но послушай! — продолжал я, приходя все в большее возбуждение. — Чтобы попасть в альтернативный мир, созданный каракатицей с Денеба, ты должен посадить эту каракатицу перед пультом стратификатора! Значит, тебе придется слетать на Денеб, захватив с собой свои приборы! А мы не можем летать к звездам! Круг замыкается, или я не прав?

— Или ты неправ, — сказал доктор Фрайман. — Для теории неважно, где находится личность, создающая альтарнативный мир. У аппарата должен находиться оператор. Можно подумать, Песах, что ты никогда, не погружался в альтернативы, созданные другими. Не далее как на прошлой неделе разве не ты извлек из какой-то альтернативной реальности какого-то Ицхака Моргана, который отправился туда, чтобы покончить с любимой тещей?

— Да, — сказал я в растерянности, — но этот Ицхак ушел в альтернативный мир именно здесь, в институте, с помощью серийного стратификатора!

— Здесь или в Штатах — какая разница? — пожал плечами Фрайман. — Он мог это сделать и в американском институте Альтер-Эго, верно?

— Да, но…

— Из этого следует, — перебил меня Фрайман, — что он мог находиться и в системе беты Козерога, для теории это не имеет никакого значения.

— А для практики? — спросил я, потому что больше спрашивать было нечего.

— Вот потому мы здесь и собрались, — подал голос директор Рувинский, — чтобы подойти к проблеме практически. Наши молодые друзья Фрайман и Бельский утверждают, что могут настроить стратификаторы таким образом, чтобы попасть в моменты выбора, которые должны существовать, как мы сейчас выяснили, в истории любой цивилизации.

— В истории каждой цивилизации, — подал голос молчавший до сих пор писатель-романист Эльягу Моцкин, — должны были быть свои евреи, и свой фараон, и свой Синай?

— И свой Моше рабейну, — подхватил доктор Фрайман. — Именно об этом и идет речь.

— Фу! — сказал министр по делам религий и проголосовал против, когда мы решали вопрос о вмешательстве в альтернативы. Для него Моше рабейну мог существовать лишь в единственном числе.

Со счетом 6:1 победил научный, а не религиозный подход. Я понимаю, что, если бы проблемой занимался Совет мудрецов Торы, счет был бы противоположным.

Операция «Моше рабейну» началась.

Прежде всего директор Рувинский потребовал, чтобы мы сохраняли полную секретность. Пришлось согласиться, поскольку на самом деле требование исходило от руководства службы безопасности.

Затем мы лишились общества господина Бен-Натана, чувствительная душа которого не могла вынести употребления всуе имени великого Моше. Честно говоря, после его ухода мы вздохнули свободно, поскольку могли не выбирать выражений, обсуждая детали операции.

— В подборе миров, — сказал доктор Фрайман, — будут участвовать Песах Амнуэль и Эльягу Моцкин, поскольку здесь нужен не столько рационалистический подход физика, сколько эмоциональный взгляд писателя. А затем наступит очередь Рона Шехтеля, который уже семь лет работает оператором в институте у Рувинс-кого и съел на просмотрах альтернатив не один десяток собак.

— Я тоже немало собак съел, — возразил я. — И для моей «Истории Израиля» совершенно необходимо, чтобы лично я…

— Обсудим потом, — прекратил прения директор Рувинский. — Когда вы сможете приступить к отбору миров?

— Сейчас же, — заявил Рон Шехтель, и это была первая фраза, произнесенная им в тот день.

— Конечно, зачем ждать? — согласился я.

— Давайте сначала пообедаем, — предложил Эльягу Моцкин. — А то неизвестно, когда еще нам придется поужинать…

С желудком не поспоришь. Мы вошли в главную операторскую института спустя час.

Вы понимаете, надеюсь, что я раскрываю сейчас одну из самых секретных операций в истории Израиля? Поэтому не нужно обижаться и писать разгневанные письма в редакцию, если окажется, что я скрыл кое-какие детали. Не обо всем еще можно поведать миру — например, вам придется поверить мне на слово: стратификаторы, установленные в Институте альтернативной истории, действительно, способны отбирать любую точку в любой альтернативе, где бы эта точка ни находилась — в галактике Андромеды или на Брайтон-Бич. Время тоже значения не имеет — лишь бы именно в это время кто-то где-то сделал какой-то решительный выбор (выбор «чай или кофе» на крайний случай годится тоже). Если вы полагаете, что Эйнштейн от таких утверждений переворачивается в гробу, то вам тоже предлагается на выбор альтернатива: либо поверить, что теория относительности здесь ни при чем, либо обратиться за разъяснениями к доктору Фрайману, и он угостит вас такой порцией высшей математики вперемежку с теорией физики единых полей, что вы пожалеете о своих сомнениях.

Итак, мы трое — Шехтель, Моцкин и я — налепили на виски датчики, уселись в операторские кресла и начали обзор миров, подошедших к осознанию идеи единого Бога.

Сначала стратификатор выбросил нас на берег какого-то моря (а может — океана), вода в котором была красного цвета — впрочем, это наверняка была не вода, а какой-нибудь кислотный раствор, но я по привычке употребляю земные термины. Береговая линия была изогнута дугой, и красные волны разбивались об огромные зеленые валуны, которые на второй взгляд оказались живыми существами с коротенькими ножками. В оранжевом небе висело яркозеленое солнце (спектральный класс Об — подсказал Рон Шехтель).

Мы — все трое — стояли на одном из живых валунов, и я с душевным смятением подумал, что, возможно, попираю ногами именно то существо, которому в этом мире предстоит высказать идею единого Бога.

— Нет, — сказал Шехтель, поняв мое состояние. — Приборы показывают, что разума в камнях нет, это что-то вроде наших кораллов.

Я немедленно пнул «коралл» ногой и получил в ответ удар электрическим током, отчего непроизвольно вскрикнул — крик мой эхом пронесся от горизонта до горизонта, повторенный каждым камнем на свой лад.

— Спокойно, — сказал Шехтель. — Вон, гляди, аборигены.

Группа из десятка существ направлялась к берегу. Аборигены были что надо: под четыре метра ростом, ног у них, по-моему, было три, если, конечно, третья нога не была на самом деле чем-то совсем иным, а голова покоилась на широких плечах подобно мячу на плоской тарелке. Рук я не разглядел — возможно, аборигены прятали руки за спиной. А возможно, вообще обходились без рук вопреки указаниям господина Энгельса.

— И это разумные существа, поверившие в единого Бога? — с отвращением спросил писатель-романист Эльягу Моцкин.

— Именно так, — подтвердил Шехтель. — Если приборы не врут, здесь есть множество племен, верящих в такое количество разных богов, что перечисление заняло бы слишком много времени. А эти вот решили, что Бог един, и потому их изгнали.

— Бедняги, — прокомментировал Моцкин. — У них еще нет своего Моше, а уже начался галут.

— Поговорим, — спросил Шехтель, — или отправимся дальше? Миров много, а времени в обрез.

— Запиши в память, и отправимся, — сказал я.

Валун, на котором я стоял, покрылся желтыми пятнами, и я испугался, что меня опять ударит током.

Следующий мир оказался более приятным на вид. Стратификатор перенес нас на лесную поляну, покрытую высокой травой. Стометровые деревья возносили к фиолетовому небу свои мощные кроны. Солнце здесь было золотистым и крошечным — почти звезда. Деревья были коричневыми, кроны — серыми, трава — как и положено, зеленой. Я собрался было сорвать травинку, чтобы рассмотреть ее поближе, но вовремя отдернул руку, потому что Рон Шехтель сказал:

— То, что мы принимаем за деревья — это аборигены, еще не принявшие единого Бога. А то, что нам кажется травой — это те разумные, кто поверил, что Бог един. Им-то и должен вскоре явиться Создатель и даровать заповеди.

— С ума сойти! — воскликнул Эльягу Моцкин, который как раз собирался улечься на траве и принять солнечную ванну. — Но это же растения! У них нет ног! Я уж не говорю о голове и мозгах!

— Вместо ног у них корни, — сказал Шехтель. — А мозг распределен равномерно по всему телу. Поэтому, кстати, местные аборигены очень живучи.

Мне казалось, что трава росла густым ковром, я не мог бы сделать ни шагу, не примяв или не раздавив какой-нибудь стебель. Становиться убийцей у меня не было желания, и я застыл подобно памятнику.

— Продолжим обзор, — поспешно сказал писатель-романист Моцкин, которому тоже было явно не по себе.

— Как угодно, — согласился Рон Шехтель.

Третий по счету мир был пустым и голым как лысина. До самого горизонта тянулась ровная поверхность, гладкая и блестящая, будто покрытая лаком и протертая тряпочкой. Я не могу назвать цвета, поскольку он все время менялся, перетекая волнами. В желтом небе низко над горизонтом висело тусклое красное солнце, больше похожее на раскаленную сковородку, чем на животворящее светило.

— Ты не ошибся? — спросил Эльягу Моцкин. — Здесь нет никакой жизни.

— При чем здесь я? — обиделся Шехтель. — Приборы выбрали этот мир. Значит…

Он не договорил, потому что на гладкой поверхности вдруг начал вздуваться пузырь, превратившийся в полушарие ярко-синего цвета. На полушарии возникли два пятна, подобные двум черным глазам, а между глаз появился рот, который сказал:

— Ухха… цмар какой…

После этой глубокомысленной фразы голове ничего не оставалось, кроме как скрыться под землю. Что она и сделала.

— Интересно, — сказал писатель Моцкин, пребывая в состоянии глубокой задумчивости, — слово «какой» случайно напоминает по звучанию ивритское или…

— Именно «или», — сказал Шехтель. — Приборы показывают, что аборигены живут здесь под поверхностью планеты. Нам туда не попасть.

— А тот, кто вылез, — спросил я, — он в кого верит — в единого Бога или в коллектив?

— В единого, — ответил Шехтель. — Цмар, он же сказал, разве не понятно?

— Конечно, — поспешил согласиться я, чтобы не прослыть тупицей.

— Поехали дальше, — сказал господин Моцкин. Он боялся, что следующий абориген вынырнет из-под земли прямо перед его носом.

— Хватит на первый раз, — предложил Шехтель. — Нужно проанализировать полученные данные.

— Неужели все эти жуткие твари — евреи? — воскликнул Моше Рувинский, посмотрев запись нашего путешествия.

Комментарии специалистов — Бельского и Фраймана — были сугубо техническими, и понять их сумел лишь испытатель Рон Шехтель.

— Нет, — сказал я. — Они еще не евреи, как не были еще евреями сыны Израиля, которых вывел из египетского плена Моше.

А доктор-теоретик Фрайман добавил внушительно:

— Прошу не забывать, что во всех рассмотренных случаях мы имеем дело с ситуацией выбора. У каждого из этих племен свой Синай, своя пустыня и свой фараон, не верящий в единого Бога. Если Бог есть, то именно сейчас он должен явиться и дать избранным им народам заповеди. Не знаю — шестьсот ли тринадцать, а может, тысячу двести или сто тридцать три, все зависит от местных условий.

— Я вот чего не понимаю, — сказал писатель-романист Эльягу Моцкин. — Наша Тора содержит, как утверждают, в зашифрованном виде все сведения о прошлом и будущем евреев и других народов Земли. А та книга, которую тамошние аборигены назовут все-таки не Торой…

— Она тоже будет единственной и неповторимой, — подтвердило юное дарование Бельский. — Творец, сами понимаете, один, а миров он во Вселенной создал бесчисленное множество, и в каждом мире избрал он себе в качестве лакмусовой бумажки один народ, так должен же он позаботиться о том, чтобы даровать своему народу — каждому! — по Книге.

— Все равно! — не унимался Моцкин. — У нас, евреев, с Творцом свой договор — брит-мила. А у эти-х… Э-Э… растений…

— Да найдут они что себе обрезать, — раздраженно прервал писателя директор Рувинский. — Не это главное. Ты что, не понимаешь, в какую историю мы вляпались?

Писатель Эльягу Моцкин посмотрел на меня, а я посмотрел на Рона Шехтеля. Испытатель сидел, подперев голову рукой и вообще ни на кого не смотрел — он спал.

— А куда мы могли вляпаться? — неуверенно спросил я, перебирая в памяти все, что случилось.

— В каждом из трех миров, — сухо сказал доктор Игаль Фрайман, — вы позволили себя обнаружить. Вас видели. Более того, в одном из миров с вами даже разговаривали. Следовательно, возникли причинно-следственные связи, которых не было в этих мирах до вашего там появления.

— Все претензии к господину Шехтелю, — заявил Эльягу Моцкин. Естественное занятие для писателя: сначала подстрекать, а потом снимать с себя ответственность.

— Ну и что? — продолжал допытываться я. Естественное занятие для историка: искать истину там, где ее нет и в помине.

— Видишь ли, Песах, — вступило в разговор юное дарование по имени Шай Бельский, — если бы вы просто посмотрели со стороны и тихо удалились в другую альтернативу, мир продолжал бы развиваться по своим законам, которые вы смогли бы наблюдать. А теперь… Они увидели вас, и за кого они могли вас принять?

— Во всяком случае, не за Бога, — сказал я, — поскольку нас было трое, а Бог, по мнению этих существ, один.

— Наши праотцы, — мрачно сказал доктор Фрайман, — тоже знали, что Бог один, но если бы Авраам увидел перед собой трех существ с крылышками…

— Ах, это… — протянул я. Да, панели световых батарей, действительно, если поднапрячь воображение, можно было принять за крылья. — Авраам принял бы нас за ангелов. Ты хочешь сказать…

— Естественно, — кивнул Фрайман. — Явились им ангелы небесные и сказали… Я не знаю, что вы им сказали, но теперь нам придется вместе расхлебывать эту кашу.

— Нам! — возмущенно воскликнул писатель Моц-кин. — Я на вас удивляюсь! Почему — нам? Этот испытатель, который был с нами… вот он спит и ни о чем не думает… Он виноват, он должен был понимать, что нам лучше спрятаться.

— Оставим на будущее обсуждение личной вины каждого, — примирительно сказал директор Рувинский. — Нужно спасать историю трех миров.

— Хорошо, — сказал я. — Ну, увидели они ангелов. Ну, пошла их история чуть иначе. Какая нам-то разница?

— Видишь ли, — задумчиво проговорил доктор Фрайман, — разница в том, что у них могут возникнуть сомнения. А вдруг это были не ангелы, а три разных бога? А вдруг Бог на самом деле не один?

— Вот оно что… — сказал я. — Да, это серьезно. Что можно сделать?

— Мы тут посовещались, — сказал директор Рувинский, — и пришли к заключению, что сделать можно только одно. А именно — внедриться в, их ряды и убедить.

Внедряться должен был кто-то один. Не Шехтель — он должен следить за аппаратурой, готовый в любое мгновение прийти на помощь. И не Моцкин — тот мог бы описать события, глядя на них со стороны, но участие в чем бы то ни было лишало писателя творческого дара.

— Значит, идти мне, — заключил я, и все с удовольствием согласились.

Испытателя Шехтеля разбудили и начали объяснять ситуацию.

— Да слышал я все, — сказал он, зевая. — Аппаратура готова, можно начинать.

Взгляды устремились на меня, и мне вдруг очень захотелось именно сегодняшним вечером отправиться в Новую израильскую оперу на представление «Аиды».

— С какого мира ты предпочитаешь начать? — ласково спросил директор Рувинский.

— С этих… трехногих, — сказал я.

Я внимательно оглядел пустыню и не увидел никаких ангелов. Возможно, мне просто померещилось.

Голова моя лежала на широких плечах, которые, действительно, напоминали блюдо, если смотреть со стороны, и я с удивлением обнаружил, что могу перекатывать голову как яблочко на тарелочке. Моя третья нога была выдвинута вперед, я прочно упирался в песок, никакая буря не могла бы сдвинуть меня с места.

Рядом со мной стояли трое — это были старейшины родов.

— Я думаю, — сказал Арс, глава рода Арсов, — что мы можем считать себя в безопасности. Вождь гиптов не решится посылать войска в эту пустыню.

— Я думаю, — сказал Грис, глава рода Грисов, — что нам придется драться. Вождь гиптов непременно пошлет за нами войска.

— Я думаю, — сказал Физ, глава рода Физов, — что мы все умрем тут от голода и жажды. Запаса еды хватит на три дня, а питья — на неделю.

Все трое посмотрели на меня, перекатив свои головы поближе к моей, чтобы не упустить ответ.

Я собирался с мыслями медленно, восстанавливая в памяти все, что происходило с народом и, следовательно, со мной тоже.

Вспомнилось детство — как отец высиживал мою голову в гнезде, а обе мои матери старались вырастить мое тело могучим и цепким. Сначала мне показалось это чуть непривычным — что значит «две матери», но память быстро подсказала: одна мать рожает верхнюю, мужскую, часть туловища, а другая рожает нижнюю, женскую. На третий день после родов обе части присоединяют друг к другу, и в этот день племя устраивает великий пир Соединения с Богом. Отец, прошу заметить, все это время продолжает высиживать голову новорожденного, поскольку сам же ее и производит в результате почкования из собственного ребра. Через месяц после рождения тела голова становится готовой для совместного проживания, племя устраивает Праздник Приобщения к Богу, голову сажают на плечи, и вот тогда только и является в мир полноценное существо, готовое воспринять идею Единого Бога.

Этим мы, евреи, и отличаемся от прочих — мы не только верим в единого Творца, но мы соединены с ним процессом Приобщения. У остальных племен, все еще верящих в сонмы нелепых богов, такого нет — подумать только, они сразу после рождения тела присоединяют к нему голову! Это противно воле Творца, да и непрактично в нашем жарком климате — возникают инфекции, голова приживается плохо, соображает туго. Взять хоть вождя гиптов, неплохой, вроде, начальник, и нас, евреев, не обижал, но ведь, если разобраться, дебил дебилом, а все почему — голову ему посадили на плечи через час после рождения, и инстинкты тут же закрепились.

— Мы пойдем вперед, — сказал я, не все еще вспомнив, но и тянуть время с ответом было ни к чему. — Если вождь гиптов послал войско, не миновать битвы. Если нам суждено погибнуть от голода и жажды, значит, на то воля Творца.

Хорошо сформулировал, верно? Особенно, если учесть почти полное отсутствие информации.

Насколько я мог понять, перекатив голову к спине, племя, которое шло со мной через пустыню, насчитывало около двух сотен существ, и я даже в мыслях не мог заставить себя называть своих единоплеменников людьми. Мало того — евреями. Но ведь, по сути, так и было. Мое племя первым на этой планете поняло, что Творец один. Мое племя в течение столетий жило в рабстве у другого племени. Мое племя подняло бунт и ушло в пустыню. И теперь я вел этих… ну, хорошо, буду говорить — людей. Буду даже говорить — евреев. Так удобнее, все равно придется писать для директора Рувинского отчет о проделанной работе, и, если я буду использовать слишком много непонятных терминов, меня просто не поймут.

А для вас сообщаю: на самом деле эти люди именовали себя «бзогстс», что означало «переходящие». Евреи, в общем.

Каждое утро, когда восходило голубое солнце, а коричневое заходило за горизонт, я поднимал свой народ на молитву. Арс, Грис и Физ, родоначальники, говорили текст, а я поправлял в тех местах, где обращение к Творцу казалось мне не очень почтительным. Ну, например, в первое же утро я обнаружил, что молитву начинают словами «Господь, ты должен нам, сынам твоим…» Что нам Господь должен? Нет, я понимаю, это чисто потребительское отношение: дети всегда считают, что родители им что-то должны. Раз уж родили, извольте заботиться. Но Творец, согласитесь, не просто родитель. И не нас одних он создал, а всю Вселенную, и хотя бы поэтому достоин большего уважения.

Так вот, в первое же утро мне пришлось невежливо прервать Гриса, произносившего молитву, и сказать:

— Отныне начало будет таким: «Слава тебе, Господи, царь всей Вселенной»…

Пришлось объяснять им, что такое Вселенная, но с этим я справился — все-таки в школе у меня по физике было девяносто баллов. Не уверен, конечно, что они поняли, но обращение к Творцу изменили и даже добавили от себя «и обоих солнц».

Мы двинулись на восток. То есть это я так говорю — на восток, на самом деле это мог быть и запад, потому что коричневое солнце за этот горизонт заходило, а голубое из-под него выползало. Но для того чтобы хоть как-то описать направление нашего движения, я назвал эту точку востоком, и да будет так.

И, конечно, через неделю кончилась еда. Надо сказать, что во всем виноваты были безголовые дети. Половинки туловища соединяют, как я уже говорил, на третий день, и до самого обряда Приобщения к Творцу, когда на туловище надевают голову, дети кормятся сами, ничего при этом не соображая, и объяснить им, что провизию нужно экономить, совершенно невозможно.

Когда даже безголовым стало ясно, что племя перемрет с голода, Арс, Грис и Физ явились ко мне и потребовали:

— Ты увел нас от стойбища гиптов, которые кормили нас. И теперь мы погибнем в этой пустыне.

— Я дал вам свободу, — заявил я, — а свобода дороже жизни.

— Согласен, — сказал Арс, перекатывая голову по шейной тарелке со скоростью футбольного мяча.

— Свобода, — добавил Грис, — конечно, дороже жизни, раз ты так говоришь, но еда дороже свободы.

Вот уж, действительно: два еврея — три мнения.

Физ промолчал, но третья его нога решительно поднялась, показывая на запад, и я понял, что он непрочь вернуться со своим родом в рабство.

— Мы пойдем вперед, — твердо сказал я, — и Бог нам поможет.

Я надеялся на Шехтеля, который должен был наблюдать за нами.

Шехтель бессовестно манкировал своими обязанностями. Я понял это неделю спустя, когда мы оказались на дне довольно глубокой впадины. Аборигены едва передвигались от голода, жара днем стояла такая, что плавились камни, и народ был уже готов поверить во что угодно, в том числе в сотню богов, если хотя бы один из них способен был бы ниспослать на землю хоть корочку того, что здесь называли хлебом. Я внимательно осматривал горизонт, надеясь увидеть отблески объективов наблюдательных камер Шехтеля, но видел кругом лишь песок да скалы. Даже для Синая здесь было слишком сухо и жарко.

Спасти нас могла только манна.

А манну нам мог ниспослать только доктор Фрайман, если бы, конечно, догадался это сделать.

Рано утром, когда коричневое солнце зашло, а голубое взошло, я собрал народ на молитву, которую начал так:

— Слава тебе, Господь наш, царь всей Вселенной и обоих солнц, благослови хлеб наш, дарованный тобой…

Если Шехтель нас слышал, он просто обязан был сделать выводы.

Но прежде Шехтеля сделал свои выводы народ.

Арс, Грис и Физ обступили меня и заявили:

— Господь не дает нам пищи, значит, ему не позволяют это сделать, значит, он не один, значит, богов много, значит, молиться нужно каждому из них.

— Эй! — закричал я, отбросив всякие предосторожности и забыв о конспирации. — Эй, Шехтель, о чем ты там думаешь?

То ли он услышал, то ли операция спасения готовилась заранее, но небо вмиг заволокло тучей, сильный ветер навалился с севера, и неожиданно посыпался на землю белый порошок, который я тут же попробовал на вкус, поймав немного в ладонь. По-моему, Шехтель распылил над нами детскую смесь «Матерна».

— Манна! — закричал я. — Творец ниспослал нам манну небесную!

И они ели, и они благословляли Создателя, и сразу после пиршества почти все мужчины зачали детей в ребрах своих. А чем же еще заниматься на сытый желудок, если не сексом?

Я еще не описывал, как происходил в этом мире процесс сексуальных услад? Так вот, для того, чтобы зачать ребенка, требовались один мужчина и две женщины. Сам, с позволения сказать, акт заключался в том, что все три особи сцеплялись всеми ногами, и дальнейшие их действия описанию не поддаются по причине того, что группа впадала в экстаз. Потом каждая женщина вынашивала свою половину туловища будущего младенца, а голову, как я уже упоминал, мужчина выращивал в своем ребре. Не могу сказать, насколько все это было приятно, сам я от сексуальных оргий решительно уклонялся, и меня, кажется, начали считать импотентом. Впрочем, так мне казалось сначала, но несколько недель спустя я понял, что ошибался — меня почитали святым, потому что, оказывается, только человеку с огромной силой воли удается прожить месяц, не вступая в сексуальные контакты.

Воли у меня было достаточно. Собственно говоря, я все время смотрел вперед, ожидая, когда покажется на горизонте какая-нибудь гора. Если в этом мире суждено быть своему Синаю, то пора было уже ему появиться, хождение по пустыне начало меня утомлять. Я понимал, что это для меня здесь проходили недели, а для Шехтеля с его аппаратурой и, тем более, для директора Рувинского, сидевшего в своем кабинете, прошло, может быть, три-четыре часа. Все в мире, конечно, относительно, но еще со времен Эйнштейна люди научились учитывать это обстоятельство.

Гора встала перед нами, когда я уже потерял надежду. Обычно так бывает в кино — герой теряет последние силы, и только тогда является помощь.

Мы встали лагерем у подножия, и женщины занялись рождением детей, поскольку могли вызывать у себя роды по собственному желанию — на день раньше или позже планового срока. А я смотрел на довольно крутые склоны и понимал, что нужно кого-то послать на вершину, потому что лезть самому очень не хотелось. Если я сверну себе шею, Рон Шехтель даже не сможет похоронить мое тело.

— Ты что-то увидел? — спросил у меня подошедший слева Арс. А подошедший справа Риз добавил:

— Там что-то блестит на вершине. Надо бы посмотреть, может, это золото?

Мне хотелось сказать «ну так и лез бы сам», но это было непедагогично воспитывать народ нужно на собственном примере.

— Сейчас, — сказал я небрежно.

И полез.

Вершина местного Синая оказалась довольно плоской, но склоны были очень круты, и я возрадовался, что имел в этом мире три ноги, одна из которых прежде казалась мне совершенно лишней. Несколько аборигенов вознамерились было сопровождать меня, но я пшикнул, и они остались в лагере: мне вовсе не хотелось, чтобы местные евреи застали меня за разговором с Шехтелем. Ясное дело — я был уверен, что сигнал с вершины горы подавал мне наш испытатель, выбравший это место для того, чтобы без помех передать мне сконструированные для этого мира заповеди. Честно говоря, я соскучился без нормального человеческого трепа и, перескакивая со скалы на скалу, предвкушал неспешную беседу о том, что произошло в Израиле за время моего отсутствия.

На вершине — было бы желание — можно было поставить небольшой стол со стульями и провести внеочередное заседание под руководством директора Рувинского. На его месте я бы так и сделал. Взобравшись, я, однако, не обнаружил ни стола, ни директора, ни даже Шехтеля. Только валуны да пронизывающий ветер. На краю небольшой площадки лежал огромный, неправильной формы, камень, отшлифованный ветрами, грани его отражали свет голубого солнца, подобно плохому зеркалу, это свечение и было видно с равнины.

Если бы позволяла физиология моего организма, я непременно плюнул бы на камень, из-за которого едва не свалился в пропасть. Никто меня здесь не ждал, чтобы подарить заповеди.

Я решил отдохнуть, насладившись, действительно, безумно красивым пейзажем, и возвращаться восвояси. Народу что-нибудь наплету — не впервой.

Голубое солнце как раз коснулось линии горизонта, когда камень неожиданно начал светиться. Хотелось бы сказать «я не поверил своим глазам», но дело в том, что глазам своим я верил всегда и не хотел отказываться от этой привычки. Камень стал желто-оранжевым и жарким, будто раскалился под лучами светила, на меня дохнуло горячим воздухом, и я отступил на несколько шагов, чтобы не свариться заживо. Желто-оранжевый цвет сменился ослепительно белым, и мне пришлось перекатить голову на противоположную сторону моей шейной тарелки, чтобы не ослепнуть.

Чего только не создает природа!

В следующую секунду я понял, что природа здесь не при чем, потому что из камня послышался голос:

— И говорю я тебе: вот заповеди мои для народа, избранного мной. Бери слово мое и соблюдай все установления мои!

Я подумал, что Шехтель мог бы избрать для своей деятельности и менее экзотический антураж. Возможно, он решил, что я поднимусь на вершину не один? Но где его глаза, в конце-то концов? Мог бы выйти и поговорить как человек с человеком — знает же, как недостает мне общения!

— Хорошо, хорошо, — сказал я, — это все понятно, не трать слов зря. Выходи, не стесняйся.

Камень ослепительно вспыхнул и сразу потускнел. А рядом с камнем, там, где должен был бы ждать меня Шехтель, я увидел сваленные кучей металлические на вид полосы. Даже близорукий дальтоник мог бы разглядеть, что на каждой полосе выбит некий текст — несколько десятков слов, не больше.

Заповеди.

Я подумал, что, вернувшись в институт, задам Шех-телю, а заодно и Рувинскому, трепку за нелепое, рассчитанное на невежественных аборигенов, представление, после чего собрал полосы в заплечный мешок и поспешил вниз, чтобы успеть спуститься на равнину до наступления местной ночи с бурым солнцем в зените.

По дороге, впрочем, меня разобрало любопытство, и я сделал пятиминутный привал. Достав из мешка металлические полосы, я разложил их в порядке нумерации и узнал, что:

— первой заповедью в этом мире, как и в нашем, было почитание Творца, а второй стало указание не творить себе кумира (логично: если верить в единого Бога, кумиры ни к чему);

— третьей и четвертой заповедями оказались требования убивать только по приказу Творца, а прелюбодействовать только по обоюдному согласию с тем, кому собираешься наставить рога (тоже логично, хотя в нашем, например, мире, трудно осуществимо);

— пятая и прочие заповеди, до десятой включительно, в нашем мире были бы совершенно неприменимы — что, например, мы могли бы делать с настоятельным требованием не снимать голову с плечевой тарелки по требованию врага и должника?

Конечно, компьютерам института виднее, какие заповеди нужны местным евреям, но мне показалось, честно говоря, что требование любить ближнего не могло бы помешать. Погрузив пластины в мешок, я продолжил спуск, на ходу обдумывая свои возражения в будущем споре с господами теоретиками.

Народ ждал меня, но я не могу сказать, что мой рассказ о встрече с Создателем, явившимся из горящего камня, привел аборигенов в трепетный восторг. Пришлось применить силу и тумаками доказать, что Творец избрал-таки себе народ, и что он-таки дал именно нам, местным евреям, заповеди, и не для того кормил он нас манной небесной и выводил из рабства, чтобы мы тут прохлаждались, когда нас ждут подвиги в земле, текущей чем-то вкусным и тягучим.

Первую заповедь народ начал исполнять сразу, устроив большой молебен. В ту же ночь я, призвав на помощь всю свою волю, исполнил и четвертую заповедь, показав народу пример того, как нужно совершать прелюбодеяния, чтобы не оскорбить нежной души Творца.

А когда народ, утомленный первым в истории этой планеты исполнением заповедей, уснул крепким сном, я решил, что моя миссия здесь выполнена, и пора возвращаться в институт.

Что я и сделал, бросив свой народ на произвол судьбы.

Несколько часов я приходил в себя — мне все время хотелось перекинуть голову на другой край шейной тарелки и дернуть третьей ногой, что, как вы понимаете, было затруднительно. Директор Рувинский, а также господа Шехтель, Моцкин, Фрайман и Бельский смотрели на мои конвульсии с сочувствием. Их бы на мое место!

Но, скажу честно, я был преисполнен гордости: по сути, никто иной, как я, подарил народу, живущему черт знает в какой галактической дали, заповеди, создав тем самым новую цивилизацию.

Отдохнув, я, естественно, немедленно предъявил свои претензии.

— Послушай, Рон, — сказал я испытателю Шехтелю, — ты никак не мог без фокусов? Я был на вершине один, зачем тебе понадобилось устраивать спектакль и портить хороший камень? А вы, господа, — сказал я молодым гениям Фрайману и Бельскому, — могли бы лучше продумать текст заповедей, особенно насчет прелюбодеяния…

Господа переглянулись, и директор Рувинский прервал мой монолог словами:

— Песах, у тебя, видимо, временной сдвиг в сознании. Ты лучше объясни, почему вернулся раньше срока!

— О каком спектакле ты говоришь? — спросил доктор Фрайман.

— И о каких заповедях? — добавило молодое дарование Бельский. — Мы еще не закончили обсуждать текст.

В мою душу закралось ужасное подозрение и, помолчав минуту, я спросил:

— Не хотите ли вы сказать, что не раскаляли камня на вершине, не передавали мне металлических пластин с текстом заповедей и не вещали голосом Творца для усиления впечатления?

— Нет! — ответили хором все пятеро.

И я понял, что совершенно зря сорок лет своей жизни был атеистом.

— Альтернатива, собственно, одна, — сказал доктор Фрайман после того, как мы потратили два часа, обсуждая варианты. — Либо Песах, действительно, общался с Творцом, каким его представляют религиозные евреи во всех мирах Вселенной, либо где-то на иной планете в нашей или иной галактике существует другой институт, подобный нашему, и некие инопланетяне, надеюсь, тоже евреи, просто опередили нас в этой благородной миссии по дарованию Торы.

— Согласен, — сказал директор Рувинский, помедлив. — Надеюсь, все присутствующие, будучи людьми нерелигиозными, склоняются ко второму варианту.

Мы переглянулись и склонились. Правда, писатель-романист Эльягу Моцкин не преминул внести нотку сомнения.

— Я все время думаю… — сказал он. — Во Вселенной наверняка множество планет, на которых развилась разумная жизнь. И на множестве планет аборигены уже пришли или еще придут к идее единого Бога-творца, поскольку это необходимая ступень в эволюции любой цивилизации. И каждый раз это племя, посвятившее себя служению единому Богу, должно получить в свое распоряжение некий свод моральных принципов, без которых цивилизация не может успешно развиваться… Верно?

— Ну, — сказал доктор Фрайман.

— Вот мы с вами собрались осчастливить евреев на бете Козерога… Произошла накладка, но об этом потом… А кто-то осчастливил нас, подарив Моше заповеди на горе Синай. Но подумайте, господа, о том времени, когда во Вселенной возникла первая цивилизация. Самая первая после Большого взрыва. Там тоже были свои евреи, и именно они, выйдя впоследствии в космос, начали помогать остальным… Но кто дал заповеди им, первым?

— Сами и придумали, — буркнул испытатель Рон Шехтель, доказав тем самым, что не силен в теории.

— Рон, — сказал доктор Фрайман, — даже у самых первых евреев во Вселенной должен был быть свой Синай, и свой огненный куст, или пылающий камень, или что-то еще… Не забывай, ведь они верили в единого Творца. Именно Творец должен был дать им заповеди, иначе все предприятие не имело смысла. Разве мы, евреи, приняли бы что-то от человека, а не от Бога? Разве ты забыл, что два еврея это три мнения? Если бы Моше сам придумал заповеди, его племя до сих пор спорило бы о том, какую заповедь нужно принять, а какую исключить из списка! Не может быть и речи о том, что евреи в лице Моше придумали заповеди сами.

Сказал как отрезал.

— А если, — тихо сказал я, — допустить вмешательство Творца в том, самом первом, случае, то, используя метод математической индукции, нужно признать, что и во всех прочих миллионах случаев, включая наш, земной, именно Творец, и никто иной, давал евреям заповеди. И сейчас, на бете Козерога, я присутствовал при очередном, рутинном уже для Творца, акте вручения заповедей евреям. И мы тут зря копья ломаем, ибо от нас ничего не зависит.

— Похоже, — ехидно сказало молодое дарование Шай Бельский, — что Песах завтра наденет кипу и запишется в ешиву. А как у тебя насчет седьмой заповеди?

— Тебя бы на мое место, — пробормотал я, вспомнив добела раскаленный камень и голос, густой и вязкий, и металлические пластины, которые мне пришлось на своем горбу тащить по крутым склонам.

— Думаю, что предложение Песаха дельное, и его нужно принять, — заявил директор Рувинекий.

— Разве я что-то успел предложить? — удивился я.

— Конечно. Ты предложил, чтобы следующий этап операции «Моше» провел Шай Бельский. Какая там планета на очереди? В какой системе?

— Омега Эридана, — подсказал доктор Фрайман.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Рувинский. — Отправится Бельский. Шехтель, как и прежде, будет обеспечивать безопасность, а мы начнем конструировать заповеди для евреев той планеты по мере поступления информации от Бельского. Либо мы успешно проведем операцию, либо нас опять опередит кто-то другой. Тогда и будем разбираться — верить ли нам в Творца или…

Он пожал плечами, и Шехтель отправился налаживать аппаратуру.

Должен признаться уважаемым читателям, что гораздо интереснее самому участвовать в операции, чем смотреть на происходящее со стороны, не всегда понимая, как развиваются события. Тем более, если речь идет о мире, в котором разумны растения, а к идее единого Бога приходит трава высотой в два человеческих роста.

Я так и не понял, что тамошние евреи называют пустыней. На мой непросвещенный взгляд, пустыня — это место, где песок, скалы, горные козлы и колючки, где не растут деревья и где нет трав и кустарников, пусть даже и разумных.

Как бы то ни было, Шай Бельский очень удачно слился с пейзажем, и в первые часы я вообще не мог отличить его стебель от прочих стеблей — все были высокими, зелеными, все шевелились, когда дул ветер, все бодро шлепали корнями по мокрой почве. Наконец я понял: Бельский постоянно вылезал на сухую землю, и соплеменники оттаскивали его обратно, а то этот новоявленный Моше мог бы усохнуть раньше срока.

Деревья, кстати (а точнее — те племена, что пока не приняли идею единого Бога), не обращали никакого видимого внимания на то, что вытворяла трава. По крайней мере, они не пытались своими огромными корнями примять еретиков и никак не реагировали на то обстоятельство, что трава все быстрее и быстрее перемещалась на восток — туда, где, по идее, пропагандируемой Бельским, находилась исключительно плодородная земля, в которой травы могли за один сезон вымахать до десяти метровой высоты.

Вы когда-нибудь пытались вести растительный образ жизни? Даже если ваши корни способны перемещаться, такая жизнь — не для творческого человека, я так считаю. Могу себе представить, какие муки испытывала деятельная натура Шая Бельского, тем более, что, если для нас, сидевших в лаборатории института, проходил час нашего локального времени, в мире омеги Эридана успевали пробежать сутки.

Телеметрия исправно информировала о состоянии дел, доктор Фрайман с директором Рувинским обрабатывали данные, компьютеры переваривали информацию и создавали предварительные варианты заповедей, а мы с писателем-романистом Эльягу Моцкином, забравшись в киберпространство, пытались ощутить весь процесс как бы изнутри.

Шай Бельский старался, конечно, изо всех сил, но евреи роптали.

— Если бы мы верили не в единого Бога, — подстрекали провокаторы, — то смогли бы вырасти такими же большими, как вот эти племена, и нам нйкто не был бы страшен.

— Глупости, — говорил Бельский, покачивая стеблем, — не нужно путать причину и следствие. Мы не потому стали травой, что поверили в единого Бога, но наоборот, — нам пришлось понять, что Бог один и неповторим, потому что мы трава, и врагов у нас больше, чем у кого бы то ни было, и только мысль о Творце всего сущего может сплотить нас и избавить от этих огромных деревьев!

Для соплеменников эти слова были слишком умны. Бельский пока пользовался авторитетом, но терял его на глазах. Призрак золотого тельца и многобожия уже маячил впереди. Только одно могло спасти цивилизацию на омеге Эридана — немедленное вмешательство и дарование заповедей.

Торопить Фраймана и Рувинского не имело смысла, они и так едва ли не опережали компьютер по скорости создания новых идей.

В Тель-Авиве настала ночь, а на планете, где Бельский изображал из себя Моше, прошел месяц, когда трава достигла опушки леса. Это я так говорю «опушка» — за неимением другого, столь же однозначного, термина. Огромные деревья, верившие в сонмы богов, остались позади, и трава, шагавшая на восток, вышла на крутой берег довольно широкой реки. Не думаю, чтобы вода в реке обладала разумом — иначе она сумела бы пробить себе прямое русло, а не текла изгибами, будто змея. Для травы, которую вел вперед Шай Бельский, даже эта преграда была непреодолима.

Вполне возможно, что деревья только того и ждали, потому что «лес» неожиданно сдвинулся с места, и корни огромных деревьев начали сшибать оставшиеся в тылу травинки местного еврейского племени. Как говорил великий Шекспир: «Когда в поход пошел Бирнамский лес…» Все знают, чем это кончилось для Макбета. Конец Шая Бельского оказался бы не менее плачевным.

— Еще хотя бы час локального времени! — воскликнул доктор Фрайман. — Компьютер уже сконструировал восемь из десяти заповедей, неужели Шай не может потянуть время?

Нет, времени больше не оставалось. Высокий стебель, в котором даже я уже без труда мог признать Шая Бельского, отделился от общей травяной массы и, шлепая корнями, полез на крутой склон, нависший над берегом реки. Нашел-таки Синай!

— Сейчас, сейчас, — бормотал над моим ухом доктор Фрайман, — уже девятая заповедь готова, еще пять минут…

— Я появлюсь там из-за того вот камня, — сказал испытатель Шехтель, который уже наладил аппаратуру и ждал только приказа изобразить Создателя.

— Барух ата, Адонай… — неожиданно забормотал писатель-романист Эльягу Моцкин, чья нервная система, видимо, не выдержала напряжения ожидания.

— Тихо! — рявкнул я, ибо и мои нервы находились на пределе.

Вот тогда-то все и случилось.

На крутом берегу реки трава не росла, а деревья — подавно. Видимо, здесь не раз случались оползни, и растения, будучи существами разумными, предпочитали пускать корни в более безопасном месте. Шай Бельский, вероятно, не успел полностью свыкнуться со своим телом (да и кто смог бы — попробуйте-ка на досуге пошевелить корнями, растущими у вас из коленных суставов!), и движения его, если смотреть со стороны, выглядели угловатыми и неуклюжими. Он едва не сорвался с обрыва в реку, и я едва успел удержать за рукав Эльягу Моцкина, бросившегося на помощь.

Так вот, когда Бельский приблизился к самому краю обрыва, песок неожиданно засветился, отрезав новоявленному Моше обратный путь. Шай отдернул корни, кончики которых попали в зону свечения, а датчики показали, Бельский испытал мгновенное ощущение сильнейшего ожога — почва и песок оказались раскалены чуть ли не до температуры плавления.

Из глубины, будто из какой-то подземной пещеры, раздался голос:

— Вот заповеди мои для народа твоего, и вот земля, которую я дарю вам, если народ выполнит все заповеди и не свернет с пути, указанного мной, я Господь Бог ваш.

Несмотря на всю свою морально-политическую подготовку, Бельский от неожиданности на мгновение потерял сознание — выразилось это в том, что стебель стал быстро желтеть, корни конвульсивно завозились в песке, и хорошо, что как раз в этот момент наш спасатель Рон Шехтель включил свою аппаратуру, и силовые поля поддержали обмякшее тело юного героя, иначе он точно свалился бы в реку, а у меня было такое впечатление, что течет в реке не вода, а гораздо менее приятная для осязания жидкость. Царская водка, например.

Обошлось.

Стебель выпрямился, желтизна исчезла, уступив место нездоровому румянцу, корни выпрямились, укрепляясь в земле.

— Десятая заповедь готова, можно запускать, — неожиданно заявил доктор Фрайман, который, будучи полностью поглощен работой, не видел того, что происходило на берегу реки за много парсеков от Института альтернативной истории.

— Тихо! — потребовал Шехтель.

Песок, отделявший Бельского от травянистого племени местных иудеев, остыл так же быстро, как нагрелся, и на поверхности остались лежать несколько широких желтых листьев, которых не было здесь еще минуту назад. Жилки на листьях сплелись в какой-то сложный узор, и только Бельский мог бы сказать точно, были это просто капилляры или, в действительности, — текст неких заповедей, дарованных евреям системы омикрона Эридана… кем?

Стебель вытянул вперед один из своих корней и ловким движением (когда это Бельский научился?) подцепил листья с заповедями. Держать дар приходилось навесу, передвигаться с подобной ношей было, наверное, очень неудобно, и потому Бельский ковылял с обрыва почти час — для нас-то, в режиме реального времени, прошли две минуты нервного ожидания развязки.

Не сказал бы, что народ с восторгом воспринял слова, сказанные Бельским после того, как листья с заповедями были предъявлены и прочитаны.

— И велел Творец, Господь наш, — сказал Бельский, совсем уж войдя в роль Моше, — исполнять каждую заповедь неукоснительно, иначе не видать нам Земли обетованной как своих корней.

Не уверен, что в лексиконе местных евреев прежде существовала такая идиома. К тому же, лично я совершенно не понял смысла заповеди номер восемь — «не перепутывай корни свои перед закатом». С кем не перепутывать? Почему перед закатом нельзя, а в полдень можно?

— Возвращай, — устало сказал директор Рувинский Рону Шехтелю, тот ввел в компьютер соответствующую команду, и Бельский вернулся.

— Насколько заповеди, сконструированные тобой, — спросил Рувинский у доктора Фраймана, — отличаются от тех, что на самом деле были получены на берегу реки?

— Практически не отличаются, — объявил Фрайман. — Разве что стиль чуть более напыщенный, я бы так не писал.

Шай Бельский, вернувшись из экспедиции, не проронил ни единого слова — отчет представил в письменном виде, а на вопросы отвечал покачиванием головы и пожатием плеч. Мы собрались в кабинете директора обсудить результаты, и Бельский немедленно забился в угол, будто растение, поставленное в кадку.

— А ты что скажешь? — задал директор прямой вопрос юному дарованию, совершенно выбитому из колеи. — Что это было?

Вынужденный открыть рот, Бельский долго шевелил губами и пытался вывихнуть себе челюсть, но все же соизволил ответить:

— Н-не думаю, — сказал он, — что это был Шехтель.

— Замечательный вывод, — вздохнул Рувинский. — Значит, сам Творец. И если Он, действительно, существует, и если Он, действительно, сам составляет тексты заповедей для евреев в каждом мире, то неизбежно на любой планете, которую мы выберем, Он будет опережать нас, зная, естественно, о наших планах.

— Думаем, что так, — сказал доктор Фрайман за себя и Бельского, продемонстрировав таким образом классический пример перехода от атеистического способа мышления к сугубо монотеистическому.

Писатель Эльягу Моцкин, который все время бормотал «Барух ата, Адонай…», неожиданно прервал это занятие и потребовал:

— Хватит вмешиваться. Не нужно мешать Творцу даровать заповеди своему народу.

— Которому из своих народов? — осведомился директор Рувинский, единственный из присутствовавших сохранивший способность к здравому размышлению. — Евреи, как мы видим, оказались чуть ли не на каждой планете. Кто сейчас на очереди? Кто должен получить заповеди в ближайшее время?

— Евреи из системы Барнард 342, — подсказал Рон Шехтель.

— А, — поморщился Рувинский, — это которые живут под землей?

— Именно.

— В эту систему пойду я сам, — заявил директор. — Вы все деморализованы и можете сорвать операцию.

— Нет, — с неожиданной твердостью сказал доктор Фрайман. — Пойду я.

— Я, — коротко, но безапелляционно объявило юное дарование Шай Бельский, но на него даже не обернулись.

— Барух ата, Адонай, — сказал писатель Моцкин, и никто не понял, что он имел в виду.

— Пойдет опять Песах, — неожиданно вмешался испытатель Шехтель. — Аппаратура хорошо воспринимает его индивидуальное подсознание, и, если придется спасать, у меня будет меньше проблем.

Вы думаете, я горел желанием повторить свой подвиг? Вы ошибаетесь.

Жить под землей — совсем не то, что жить под водой. Тривиально? Зато верно.

Племя, которое я вывел из рабства, уже много времени блуждало где-то на глубине трех-четырех километров под поверхностью планеты. Перепады в плотностях породы выглядели для меня будто подъемы и спуски. Я легко передвигался в песчаниках, но в граниты проникал с трудом, а, между тем, именно в гранитах встречались очень вкусные и питательные прожилки странного минерала, вязкого наощупь, и дети постоянно нарушали строй, не слушались родителей, залезали в гранитные блоки, и их приходилось потом оттуда извлекать с помощью присосок, бедняги вопили, потому что это, действительно, было больно, я сам как-то попробовал и долго не мог отдышаться.

Кстати, можете вы себе представить, что это значит — дышать под землей, передвигаясь в глубине гранитной или мраморной породы? Нет, вы не можете этого представить, а я не могу описать, но каждый желающий может приобрести в компьютерном салоне соответствующий стерео-дискет и попробовать сам. Единственное, что могу сказать, — незабываемое ощущение.

Между прочим, подземные евреи в системе Барнард 342 — самые жестоковыйные евреи во Вселенной, можете мне поверить. Я прожил среди них около месяца своего личного времени (час по времени института), и мне так и не удалось убедить их в том, что во Вселенной есть еще что-то, кроме песка, гранита, мрамора, известняка, молибдена, александрита и еще тысячи пород. В конце концов, на меня стали коситься, когда я заявил, что Творец способен сотворить не одни камни, но еще и пустоту впридачу. По мнению местных евреев, Творец не мог сотворить пустоту, поскольку был пустотой сам. «Что значит — не мог?»— возмутился я, и наша дискуссия перешла к обсуждению, аналогичному поискам истины в проблеме: «мог ли Творец создать камень, который сам не смог бы поднять?» Подобные дискуссии перед дарованием заповедей были ни к чему.

Мы шли и шли в пустыне, если можно назвать пустыней гранитно-мраморные наслоения, перемежаемые известняковыми плитами. Народ устал, народ потерял цель, народ возроптал, а ведь я его еще и провоцировал сам нелепыми рассуждениями о пустоте. И народ собрался свергнуть своего лидера, чтобы предаться поклонению Золотому тельцу (мы, действительно, приближались к мощной залежи золотоносной руды).

Я оставил своих евреев отдыхать в русле подземной песчаной реки, а сам полез на мраморную гору, если можно назвать горой перепад плотности между мрамором и гранитом.

Вы обратили внимание — я до сих пор ни слова не сказал о том, как выглядят евреи, живущие под землей в системе Барнард 342? Так вот, они никак не выглядят. Камень в камне — нужен специалист-геолог, чтобы это описать. А я историк, как вам известно. Поэтому ограничусь описанием того, что сохранила моя память.

Я поднимался, чтобы получить для своего народа заповеди, но на этот раз был вовсе не уверен в результате. Рассчитывать на доктора Фраймана я не мог — мы решили сделать эксперимент «чистым» и надеяться только на Творца. А если Творца нет, то заповедей я не получу, и придется испытателю Шехтелю спасать меня от гнева толпы.

На случай, если Творец, как обычно, проявит себя, раскалив докрасна мрамор или гранит, я должен был набраться смелости и прямо спросить у него, кто создал весь этот сонм миров с бесчисленным числом избранных народов, каждый из которых называл себя «евреями». Возможно, Он и не ответит, но научный подход к проблеме требовал хотя бы попытаться.

Прошу заметить еще одно обстоятельство: поскольку дело происходило под землей, то ни о какой смене дня и ночи не могло быть и речи. Евреи на Барнарде 342 не знали, что такое солнце, не имели представления о смене времен года, и это, кстати, не говорит об их умственной ущербности. Мы же не считаем себя неполноценными только по той причине, что не можем определить наощупь, сколько электронных оболочек в атомах, составляющих кристаллическую решетку алмаза. Как говорится, каждому еврею — свое.

Так вот, я поднялся на вершину (точнее — на место, где спад давления прекратился) в тот момент, когда надо мной воссияло солнце. Это не образное сравнение, по-моему, так оно и было: сверху возник огненный шар, и я почувствовал, что мои каменные бока вот-вот начнут плавиться и стекать по склону. «Началось,»— подумал я и приготовился получить заповеди из первых рук.

Звук хорошо распространяется в камне, и потому голос прозвучал подобно удару грома:

— Вот заповеди мои для народа, избранного мной! Вот слова мои, обращенные к народу моему! Я Господь Бог ваш, и нет других богов, я один!

Пока звучали слова введения, я внимательно всматривался в раскаленный шар, сиявший надо мной. Во-первых, я обнаружил, что голос раздается со всех сторон сразу. Во-вторых, как ни странно, голос не сопровождался никакими колебаниями в каменной породе и, следовательно, звучал, скорее всего, во мне самом. Естественно: Творец говорил со мной лично, и евреи, ждавшие меня внизу, не должны были слышать наших секретов.

— Кто ты? — подумал я с такой силой, что мои каменные мозги едва не выдавились из моего каменного черепа. — Если ты действительно Бог, докажи это. Если нет, скажи, из какой ты звездной системы!

Мне показалось, что голос на мгновение запнулся, но затем продолжил грохотать с еще большей яростью:

— Сказано: я Господь Бог ваш, о жестоковыйные! Не веря в меня, насылаете вы напасти на себя и своих потомков. Я, только я…

Ну, и так далее. Только он, естественно. Так я и поверил. Больше всего мне захотелось сейчас, чтобы Шехтель вытащил меня из этого каменного мешка, а директор Рувинский удосужился выслушать идею, неожиданно возникшую в моем сознании. Голос грохотал, а когда, наконец, смолк, я обнаружил, что опираюсь на каменную скрижаль, значительно более плотную, чем гранит. Солнце погасло, жар исчез, Бог отправился в другую звездную систему дарить заповеди другим евреям.

Я с трудом протащил скрижаль сквозь базальтовые наслоения и предстал перед своим народом усталый, но довольный содеянным.

— Вот! — провозгласил я. — Вот заповеди, которые вы должны соблюдать!

О соблюдении, впрочем, пока речь не шла. Сначала нужно было прочитать. Этим народ и занялся.

А я вернулся в Институт, потому что Шехтель включил, наконец, спасательную систему.

— Все, — сказал я, — когда мы собрались в кабинете господина Рувинского, — не нужно больше посылать никого в эти альтернативы. Никого и никогда.

— У Песаха развилась клаустрофобия после того, как он пожил неделю в камне, — пояснил директор. — Но согласись, — обратился он ко мне, — что именно ты стал не просто свидетелем дарования заповедей каменным жителям омикрона Эридана, ты сам эти заповеди для них получил. Тебе просто уникально повезло, а ты, будучи историком, недоволен!

Рувинского поддержал писатель Моцкин:

— Песах — историк в нашей реальности, а, когда он попадает в иную, то становится хуже Йорама Гаона.

Йорам Гаон, журналист из «Новостей», был, по мнению романиста, примером самого тяжкого из грехопадений, поскольку время от времени писал в своей газете разгромные рецензии на новые книги великого писателя Моцкина.

— Песах прав, — неожиданно вступился за меня Бен-Натан, — дарование заповедей — это договор между Творцом и избранным им народом, и процесс этот, где бы он ни происходил, должен происходить без свидетелей.

— Да нет, — сказал я, — я вовсе не это имел в виду. Видите ли, господа, дело в том, что даже отцы-основатели альтернативной хронодинамики не подумали об одном обстоятельстве, с которым мы сейчас и столкнулись.

— Чепуха! — в голос воскликнули оба молодых дарования, которые, как все гении, излишне доверяли авторитетам. Эйнштейн доверял Ньютону и построил свою теорию относительности, стоя, как он как-то выразился, на плечах гиганта. А Фрайман с Бельским доверяли старику Штейнбергу, открывшему альтернативные реальности — недаром каждый из них повесил портрет основателя в своем закутке, который лишь с изрядной долей иронии можно было назвать кабинетом.

— Тогда скажите мне, — терпеливо спросил я, — альтернативой чему было появление разумных существ в системе омикрон Эридана? И появление самой системы? И Земли? И Галактики? Я уж не говорю о Вселенной, чтоб ей жить вечно.

Фрайман улыбнулся, Бельский пожал плечами, все остальные просто не поняли, к чему я клоню.

— Песах, — терпеливо пояснил Бельский, — ты и сам прекрасно знаешь, что альтернативный мир появляется в результате принятия кем-то какого-то решения. Не ты ли в каждой главе своей «Истории Израиля» приводишь надоевший уже всем твоим читателям пример о чае и кофе? О том, что если ты делаешь выбор в пользу чая, то немедленно рождается мир, в котором ты налил себе кофе. В природе всегда осуществляются обе альтернативы. Мы живем в одной, что не мешает прочим быть столь же реальными. Но, — молодое дарование назидательно подняло палец, — чтобы сделать выбор между чаем и кофе, должен быть некто, кто сидит и думает об этом выборе!

— Я не такой дурак, как тебе кажется с расстояния трех метров, — обиженно сказал я. — Во-первых, пример с чаем и кофе придумал не я, а сам Штейнберг. А во-вторых…

— А во-вторых, — прервал меня представитель Министерства по делам религий, — Песах в кои-то веки сказал разумную вещь и тут же был осмеян. Между тем, господин историк совершенно прав: была, всегда была альтернатива — создать Галактику или нет, создать Солнце или оставить Землю пребывать в вечной тьме, создать эту вашу… э… омикрон Эридана или не создавать… Подобные альтернативы стояли и могли стоять только перед Творцом, и это ли не доказательство Его воли, желания и…

— Спасибо за поддержку, — прервал я господина Бен-Натана, — но я вовсе не Творца имел в виду.

Господин Бен-Натан так и остался сидеть с вытянутой в мою сторону рукой.

— Да подумайте хорошенько, — с досадой сказал я. — Старик Штейнберг решил, что для создания альтернативной истории нужен разум. Но уже его последователи склонялись к мысли, что альтернативный мир может возникнуть даже по воле кота, который стоит у входа в мышиную нору и чисто инстинктивно решает, напасть ему или пойти соснуть час-другой. Сделайте шаг и предположите, что в любой момент во Вселенной возникает и, соответственно, реализуется бесконечное множество альтернатив, вовсе не зависящих ни от разума, ни от инстинкта.

— Не может, — сказал Фрайман. — Возьми хотя бы любой из законов Ньютона, которые никто не отменял. Все однозначно. Иначе любая физическая задача имела бы множество решений, а в нашем мире…

Он осекся, потому что и до него, наконец, дошло.

— Вот именно, — заявил я, — в нашем мире! Вы, физики, за своими законами не видите сути.

— А вы, историки, за своими измышлениями… — начало юное дарование Бельский и осеклось тоже, потому что дошло и до него.

А прочим пришлось объяснять, причем господин Бан-Натан, по-моему, просто придуривался, когда делал вид, что не может понять. В разгар спора он встал и ушел, чем значительно облегчил нам принятие решения. Согласитесь, куда проще решать практические проблемы науки, если за вами не надзирает представитель Всевышнего.

Потом мы разъехались по домам, но не для того, чтобы поразмыслить над принятым уже решением, а с единственной целью — отдохнуть перед экспериментом. Решение мы приняли единогласно, прекрасно зная, что сразу же начало осуществляться и противоположное решение. По сути, мы и эксперимент могли не проводить, прекрасно зная, что кто-то в созданной уже альтернативе этот эксперимент так или иначе проведет все равно, и любая из возможностей, о которых мы прокричали друг другу в пылу полемики, а также те, о которых каждый из нас только подумал, и даже те, которые никому из нас и в голову не пришли, — все это сейчас уже происходит или произошло в каком-нибудь из нами же созданных альтернативных миров.

Поэтому лично я с легким сердцем на следующий день вошел в операторскую и позволил директору Рувинскому лично надеть мне на голову шлем и налепить датчики.

Конечно, каждый из нас преследовал свои цели, и если господин директор Рувинский когда-нибудь начнет утверждать обратное, можете ему сказать, чтобы он вспомнил свои слова в последний момент перед включением аппаратуры.

Выбор мира, в который мне предстояло отправиться, был сделан не нами, а генератором случайных чисел, поэтому какие-либо подтасовки я исключаю полностью. Собственно, когда начался эксперимент, я еще понятия не имел, какой именно мир выбрала машина, и где я окажусь в следующее мгновение.

Я оказался на Земле.

Точнее, я почему-то был уверен, что оказался именно на Земле, хотя не имел тому никаких подтверждений. Пустыня? Но пустыню можно обнаружить где угодно, начиная с Марса и вплоть до какой-нибудь зачухан-ной планеты в далекой системе, скажем, беты какого-нибудь Змееносца. Не будучи астрономом, я вполне мог сделать и такое предположение. Солнце? А кто дал мне гарантии, что яркая желтая звезда, полыхавшая почти в самом зените, была именно Солнцем, а не какой-нибудь дзетой Козерога? В общем, не было на жарком песке пустыни надписи «Земля», и все же внутреннее чутье историка подсказывало мне, что альтернативный мир, в который я попал, если и находился далеко от нашего, то скорее по оси времени, нежели в пространстве.

И тогда я подумал, что юное дарование Бельский, ясное дело, запрограммировал базовый компьютер заранее на эту, очевидно, им тщательно продуманную авантюру.

И что мне оставалось делать? Сидеть и ждать, когда Шехтель протрубит отбой и вернет меня в институт? Сидеть и ждать, когда в километре от себя я увидел стоявшее лагерем племя?

У этих существ была одна нормальная человеческая голова, и еще были у этих существ по две руки и две ноги, а лиц я с такого расстояния разглядеть, конечно, не мог, хотя и был уверен в том, что, подойдя ближе, увижу бородатые лица мужчин, которым еще предстояло стать евреями.

И кого-то их них звали Моше.

Я не стал подходить ближе. Наоборот, мне захотелось отойти подальше, скрыться, не мешать истории идти своим чередом, а, вернувшись, устроить юному дарованию хороший скандал с применением физической силы. Нарушение чистоты эксперимента — научное преступление, какими бы мотивами ни руководствовался экспериментатор.

Я не смог сделать и шагу. Более того, я обнаружил, что у меня нет ног. Мгновение спустя я понял, что и рук у меня тоже нет, а также нет ничего, чем я мог бы доказать свою принадлежность к человеческому роду.

Я был камнем и лежал на вершине довольно крутого, хотя и не очень высокого, холма.

И не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: имя этому холму — Синай.

А собственно, в чем дело? — подумал я. Мне уже довелось побыть камнем в системе омикрон Эридана, так что дело это вполне привычное. К тому же, как бы ни была эта планета похожа на Землю, это все же не наша планета, а одна из ее альтернатив, вычисленная и обнаруженная стратификаторами института. Все просто замечательно — Бельский молодец, и записи нашего эксперимента теперь будут изучать во всех израильских школах на уроках Библии как иллюстрацию того, как и в нашем мире могло произойти дарование Торы.

Я просто обязан был воспользоваться моментом. С помощью Бельского, конечно, следившего за ходом моих рассуждений с помощью стратификатора.

Солнце уже начало клониться к западу, когда я увидел: от толпы будущих евреев отделилась темная точка и начала быстро приближаться. Я напряг зрение. Это был мужчина лет сорока с густой черной бородой, на плечах у него была накидка из шкуры какого-то животного. Мужчина поднимался на склон, легко одолевая препятствия и перепрыгивая с камня на камень.

Моше?

Я не думаю, что сумею точно описать собственные ощущения и потому не стану этого делать. Попробуйте сами вообразить себя камнем, лежащим на плоской вершине, представьте, что у вас нет возможности шевелить чем бы то ни было, кроме мозговых извилин, после этого подумайте-ка, есть ли такие извилины у простого булыжника, пусть и огромных размеров. И если вы сумеете описать словами собственные ощущения, я непременно потребую, чтобы вас внесли в список претендентов на Нобелевскую премию по литературе за текущий, 2034 год.

Моше приблизился, и от волнения мне стало так жарко, будто не одно, а двадцать солнц опаляли синайскую пустыню с бледно-синего неба.

— Погоди, — сказал я, — не торопись, так и свалиться недолго.

Моше замер, потому что мой голос, отразившись от других камней и скал, прозвучал неожиданно гулко. Моше стоял и смотрел на меня, и ноги у него подогнулись, и он пал ниц, бормоча что-то себе под нос.

А я испугался, потому что неожиданно забыл, как звучат в точности слова заповедей, которые мне предстояло продиктовать Моше. Мгновение назад я их прекрасно помнил, но сейчас в мою каменную голову не приходило ничего, кроме «Берейшит бара елохим эт ашамаим вэ эт аарец…»

Эти слова я и начал произносить, и голос мой шел, будто голос чревовещателя, из глубины камня, из почвы, отражался от скал, от самого неба, меня охватил жар, и я представил, каким видит меня Моше — огненным столбом среди холодных камней.

Сам Творец явился ему среди скал Синая.

И вещал.

За первыми словами я, конечно же, вспомнил и следующие, от первой главы перешел ко второй, от нее — к третьей, и описал я Моше всю жизнь его праотцев, и его самого, и текст заповедей вспомнил, равно как и весь остальной текст, который, как мне казалось, никогда не знал от буквы до буквы.

Моше не то, чтобы слушал, он впал в экстатический транс, он внимал, он запоминал — так, как в наши дни и в моей родной альтернативе запоминают некоторые люди с одного прочтения целые главы толстых книг.

Я поведал бедняге Моше о том, как он умрет, и как похоронят его на высоком холме, и даже дату назвал, но весть о грядущей кончине не произвела на Моше ни малейшего впечатления. А может, подумал я, в этой альтернативе Моше уготована совершенно иная судьба, а я, диктуя ему вовсе не канонический для этого мира текст, тем самым нарушаю его историческую ткань?

А что мне оставалось делать? Ни Бельский, ни Шехтель не давали знать о себе, приходилось выпутываться, и я делал все, что мог, учитывая, что мог я только говорить, да и то — не своим голосом.

Закончив, я неожиданно успокоился. Вы представляете, чем отличается каменное спокойствие от каменного же возбуждения? Естественно, только температурой. Я успокоился и остыл. Я стал холоден, как все окружавшие меня камни. Моше вышел из транса и, по-моему, мгновенно забыл все, что я ему наговорил и напророчил. Меня это не волновало: когда надо будет — вспомнит. Единственное, чего мне сейчас хотелось: чтобы Моше поднял меня, положил в мешок и таскал с собой, а я бы смотрел и впитывал впечатления. Пусть это был другой мир, другая альтернатива Земли, но разве здешним евреям не предстояло почти во всем повторить собственную альтернативную судьбу? И я хотел видеть — естественное желание для историка, будь он даже камнем.

Я был слишком велик для того, чтобы поместиться в мешок. Да Моше и в голову не пришла такая возможность. Он был потрясен, напуган, и никакая иная мысль, кроме «скорее, вниз, подальше отсюда!», его, вероятно, не посещала. Видели бы вы, как он бежал! Но по мере того, как Моше спускался с холма на равнину, приближаясь к своему племени, бег его замедлялся, он перешел на шаг, а шаг становился все более уверенным, я бы даже сказал — чеканным. Вершину покинул испуганный и мало что понимавший человек. К народу пришел Вождь.

Он даже не оглянулся!

А если бы оглянулся, различил бы он меня среди сотен таких же валунов?

Солнце зашло, темнота упала, как черное покрывало, и в небе засияли созвездия. Впрочем, из всех созвездий мне лично были известны два — Большая Медведица и Орион. Ориона я не увидел, а Медведица оказалась на своем месте. А где ж ей быть — в любой альтернативе Земли звезды должны были оставаться теми же, ибо не в них суть. Суть всегда в нас, людях.

С этой мыслью я и вернулся.

— Никогда, — гневно сказал господин Бен-Натан, — никогда и никто не должен увидеть эту запись! То, что сделал Песах, — кощунство. Я требую запретить…

— В демократической стране! — воскликнуло юное дарование Бельский, неспособное понять, что служитель Творца не может быть демократом.

— Спокойно, господа, — умиротворяюще поднял обе руки директор Рувинский. — Действительно, пока никто, кроме нас семерых, не знает о том, что произошло. В архивах Института запись дарования Торы, безусловно, сохранится — этого требуют интересы науки. Но согласимся ли мы, как того требуют интересы религии, с утверждением, что все случившееся следует скрыть от общественности?

— Безусловно! — воскликнул господин Бен-Натан.

Юное дарование нашло в себе силы благоразумно промолчать, а Фрайман, казалось, и вовсе не слышал нашей перепалки, он сидел в глубокой задумчивости, устремив невидящий взгляд в переносицу писателя Моц-кина, отчего тот вертелся в своем кресле, будто рак, попавший на сковородку. Испытатель Шехтель, как всегда, хранил молчание, поскольку научные споры его не интересовали, а я молчал, поскольку сказать мне было нечего.

Приняв общее молчание за знак согласия с требованием представителя министерства, директор Рувинский вздохнул и занес решение в память компьютера, лишив, таким образом, читающую публику сенсации, способной взбудоражить все слои населения.

Кажется, впервые за время наших совместных бдений господин Бен-Натан почувствовал себя морально удовлетворенным.

— Я буду настаивать, — сказал он, поднимаясь, — чтобы институту сократили ассигнования на будущий финансовый год.

Это был голос победителя — будто пинок в бок поверженному льву. Странно, но директор Рувинский никак не выразил своего возмущения. Причину я понял минуту спустя, когда господин Бен-Натан покинул нас для вечерней молитвы. Едва за представителем Министерства по делам религий закрылась дверь, как юное дарование вскочило на ноги, Фрайман перестал сверлить взглядом переносицу романиста, и даже Шехтель резко повернулся в мою сторону.

— Господа, — сказал Рувинский, — теперь мы можем обсудить проблему в ее реальной сложности. Если все так, как я это себе представляю, то где — начало? И было ли оно вообще?

— А меня больше интересуют технические… — начал было Фрайман, но был перебит романистом, возопившим со всей силой своей страсти:

— Песах, только ты можешь ответить: откуда ты взял текст?

Все взгляды устремились в мою сторону. Я подумал и сказал:

— Если вы имеете в виду текст Торы, который я диктовал Моше, то я помню его с детства. По Библии у меня в школе было сто. Меня больше волнует другое: в том мире нам, наконец-то, удалось опередить этих… ну, не знаю, кто это был… инопланетяне или кто-то еще… И мы первые даровали Тору евреям на альтернативной Земле.

— Песах, — мягко произнес Фрайман. — Ты еще не понял ситуацию? Ты был не на альтернативной Земле, а на нашей, родной. И Моше был — тот самый. И люди, которые были с ним, — главы еврейских родов, вышедших из самого что ни на есть исторического Египта. И ты, господин историк, именно ты, и никто другой, вбил в голову Моше этот канонический текст, который был им впоследствии записан.

— О чем вы говорите? — удивился я. — Мы можем проникать в альтернативные…

И замолчал на полуслове. Мог бы и раньше догадаться. Сам же и предложил вчера эту идею.

— Вот именно, — подтвердил директор Рувинский. — Это ведь твоя идея. О том, что альтернативу способен создать не только разум или инстинкт, выбирающие из двух возможностей, но и неразумная природа. Камень, к примеру, который может покатиться под откос, а может остаться на месте…

— Не может он остаться на месте, — вяло возразил я, — есть закон тяготения, и никто его не отменял.

— В нашем мире — да, не может. Но в тот момент, когда на камень начинает действовать некая сила, возникает альтернативный мир, в котором на камень действует сила в противоположном направлении. Именно поэтому во Вселенной должны существовать миры, где предметы отталкиваются друг от друга, где вместо причин — следствия, а вместо будущего — прошлое.

— И достаточно, — подхватил Фрайман, — проникнуть в один из таких альтернативных миров, и там совершить любое, по сути, действие, скажем, ударить ногой о камень…

— И тогда, — заключило юное дарование Бельский, — ничто и никто не помешает наблюдателю оказаться в новом альтернативном мире, а по сути — в нашем собственном, ибо, как даже историки знают, минус на минус дает плюс. А то, что ты оказался в нужном месте в нужное время, так это уже наш компьютер постарался. У него иной возможности и не было, ведь эксперимент изначально программировался как дарование Торы евреям в альтернативных мирах. И когда единственным альтернативным миром стала наша Земля…

Я вспомнил, как лежал на вершине крутого холма и ждал приближения Моше. Я вспомнил, как диктовал Моше текст, возникавший в моей памяти. Я вспомнил охвативший меня жар.

— Погодите-ка, — медленно произнес я. — Из сказанного следует, что и в тех мирах, где мы уже побывали прежде… там, где нас опережал некто…

— Этим кем-то был кто-то из нас, — мрачно произнес Фрайман. — Не показался ли тебе голос Творца странно знакомым?

— Показался, — сказал я с возросшей уверенностью. — Когда я был в каменном мире омикрона Эридана, голос был моим собственным. Это меня и удивило, собственный голос трудно узнать, но теперь, вспоминая, я…

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Бельский, — до тебя тоже дошло. Может, ты тогда попробуешь ответить на единственный вопрос? Если ты и никто иной даровал Тору нашим предкам, если мы, сидящие здесь, даровали Тору евреям на других планетах, то кто создал первоначальный текст Книги? Ты-то, Песах, откуда взял этот текст? Не говори мне, что учил его в школе. Ты учил тот самый текст, который сам же и надиктовал Моше. Откуда ты его взял?

Я-то знал, откуда я его взял. И это было нелепо, ибо следствие, как оказалось, не имело причины.

Мы сидели друг перед другом, и каждый из нас боялся признаться даже самому себе, что у неразрешимых противоречий есть лишь одно решение — Его воля.

Ибо если у кольца нет начала, то кто-то должен был создать само кольцо.

— Трудно быть камнем? — спросил неожиданно испытатель Шехтель.

Я пожал плечами. Когда что-то делаешь, всегда трудно. Но еще труднее потом, когда начинаешь раздумывать над тем, что сделал.

— Разойдемся, — устало предложил директор Рувин-ский. — И между прочим, если Песах создал нашу альтернативу, то, значит, есть и иная: та, где Моше не видел горячего камня на вершине горы Синай и не по-лучил-таки текста…

— И значит, наш эксперимент провалился, — сказал Шехтель.

С тех пор прошло пять лет. Сведения об операции «Моше рабейну» были в свое время переданы в комиссию кнессета, созданную специальным решением премьер-министра Френкеля. Работа комиссии была строго секретной, но в нашем демократическом государстве по-настоящему секретными могут быть лишь мысли, да и то, если они не отражаются в глазах. Вот и поползли странно искаженные слухи о безголовых козлах в Синайской пустыне или о говорящих каменных изваяниях на дне Мертвого моря.

Вчера комиссия сняла гриф секретности, и я получил возможность опередить романиста Моцкина, рассказав правду об операции «Моше рабейну».

Не уверен, что эта правда так уж необходима нашему обществу. Верующий человек сочтет опубликованные материалы кощунственным надругательством. Неверующий не сумеет разрешить противоречие, которое оказалось не по зубам даже юному дарованию Бельскому, и тоже сочтет наш эксперимент надругательством — но не над Его именем, а над здравым смыслом, который и заменяет нам в повседневной жизни предначертания Господни.

А я думаю о том, что каменные евреи в системе омикрон Эридана через много лет станут цивилизованы настолько, что создадут свой Институт альтернативной истории. И проведут свою операцию «Моше рабейну». И создадут, таким образом, еще одну альтернативу, в которой сами и даруют себе Тору. Без меня.

А где буду я?

В еще одной альтернативе?

Я понимаю, конечно, что на самом деле альтернативных миров бесконечное множество. И в одном из них некий историк Песах Амнуэль сидит перед компьютером и злорадно улыбается, представляя себе мои мучительные раздумья. Он-то знает истину. Кто-то из них знает истину наверняка.

А может этот «кто-то» — я сам?

Андрей ШАРОВ

ДЕНЬ ДУРАКОВ

ДЛИНОЙ В ЖИЗНЬ

Представьте себе такую картину: вы шествуете по улице большого города, и вдруг к вам подходит решительный, но вежливый господин с мерной лентой в руках.

— Прошу прощения, сэр, — говорит он. — Я произвожу важные измерения, и мне необходима помощь. Это займет всего минуту.

С этими словами он сует вам конец рулетки, а сам проворно исчезает за углом. Там он ловит такого же, как вы, прохожего, вешает ему на уши ту же лапшу, вручает другой конец мерной ленты и с поклоном исчезает, после чего незаметно садится за столик ближайшего кафе и, давясь от смеха, наблюдает за двумя чудаками, играющими в эту странную рулетку на углу дома.

Минут через пять или десять оба одураченных начинают злиться и идут на сближение. Нетрудно вообразить себе ваше удивление, когда, обогнув угол, вы видите за ним не солидного господина, обратившегося к вам за помощью, а совсем другого человека, такого же сердитого и готового к решительным действиям! И вам далеко не сразу становится понятно, что какой-то шутник просто решил позабавиться.

Но это еще что! Британский аристократ Орас Кол, родившийся в 1881 году, воевавший в Африке с бурами, учившийся в Кембридже и известный всему Лондону, имел в своем неисчерпаемом репертуаре приколов куда менее безобидные номера. Оттого и бывал неоднократно бит, а однажды даже ранен в ногу из револьвера — видать, чувство меры изменило Колу, и он довел одну из своих многочисленных жертв до самых крутых мер.

Однако и это происшествие не образумило короля прикола, и он всю жизнь занимался только тем, что доводил соотечественников то до приступов гомерического хохота, то до белого каления.

Поступив в Кембридж, Орас задумал и осуществил свой первый грандиозный розыгрыш — вполне бескорыстный, как и все последующие. Чопорный, напыщенный декан колледжа был одержим манией дружбы со знаменитости — ми. Его-то и избрал Кол мишенью. Вместе с приятелем, Адрианом Стивеном, Орас дождался приезда в Англию султана Занзибара (был 1905 год, и в Британию едва ли не ежедневно наезжали правители карликовых государств), после чего друзья подобрали небольшую теплую компанию, рассказали им о замысле, а потом отправились в костюмерную кембриджского театра, где щедро заплатили гримеру. На подготовку ушло три дня, а на четвертый декан колледжа получил правительственную телеграмму, извещавшую его о намерении дядюшки занзибарского султана посетить Кембриджский университет. Телеграмма была подписана именем Люкас, и все знали, что так именует себя видный чиновник Министерства колоний, заведующий протокольным отделом, на котором и лежит обязанность принимать в Англии высоких гостей из всех уголков Британской империи.

В должное время на вокзал Кембриджа прибыл специальный поезд, и на перрон важно ступила «занзибарская делегация». Сам Орас был загримирован под «дядюшку султана». Его сотоварищи торжественно усадили в автомобиль — большую редкость по тем временам — и доставили в ратушу, где в честь гостей был устроен роскошный прием. Получив уйму ценных подарков, «дядюшка» пожелал посетить университетский городок. Там он отправился в студенческий магазин и, отчаянно торгуясь с помощью «толмача», приобрел несколько весьма дорогих вещиц, за которые расплатился чеками «занзибарского банка Британии», которого, понятное дело, не существовало. Затем ему приспичило смотреть общежитие. Там «дядюшка» поинтересовался, почему одна из дверей заперта. Ему ответили: это комната самого непутевого из наших студентов, да еще и неряхи, некоего Кола, который сейчас прогуливает занятия. Наконец, одарив ученых мужей стопой своих фотографий, надписанных толмачом, «дядюшка султана» все на том же единственном в Кембридже автомобиле отбыл восвояси.

На другой день Орас подробно и со смаком поведал об этом приключении газетчикам. Декан и мэр Кембриджа стали всеобщим посмешищем. Одно время Кола даже хотели исключить из университета, но в конце концов в декане взяло верх английское чувство юмора и он смилостивился над шутником.

Кол был состоятельным человеком и не нуждался в карьере, поэтому, окончив учение, принялся вести жизнь светского льва и разыгрывать знакомых, а порой и незнакомых. Его боялись как чумы. Если человек в присутствии Кола упоминал о своем умении играть на пианино, наутро у дверей его дома останавливалось с десяток фургонов, которые «привезли заказанный вами рояль». Если кто-то казался Орасу слишком жизнерадостным, в тот же день в дом этого человека присылали венок от гробовщика «для скоропостижно скончавшегося». А если человек венчался, то мог сразу же после церемонии встретить на церковной паперти смазливую девицу, которая заявляла, что счастливый молодожен — отец ее ребенка.

Орас подтрунивал над всеми без разбора. Когда один его друг купил дом в Лондоне, Кол дал объявление: продается особняк, просьба звонить по такому-то номеру с двух до четырех ночи. В другой раз шутник поспорил с одним парламентарием, похвалявшимся своей спортивностью и прекрасным здоровьем, что обгонит его в забеге от Вестминстера до Ватерлоо. Перед стартом Орас тихонько опустил в карман политика свои золотые часы, а когда парламентарий, как и следовало ожидать, сразу же вырвался вперед, Кол закричал: «Держи вора!»

Парламентария тотчас скрутили прохожие и дюжие полицейские, и ему пришлось провести несколько часов в участке, прежде чем его хитрый соперник наконец сжалился и снял обвинение в краже.

Кол много путешествовал и не упускал случая утереть нос представителям других народов. Во время поездки во Францию он поспорил с парижанином, что полчаса пролежит на площади Оперы в самый час «пик». В условленное время на площадь въехал здоровенный грузовик, мотор которого вдруг зачихал и заглох. Из кабины вылез невозмутимый Кол в рабочей спецовке, залез под грузовик и спокойно пролежал там полчаса, изредка тыкая отверткой в какую-нибудь деталь, после чего выбрался из-под машины и укатил.

Едва ли не самым знаменитым и злым розыгрышем, устроенным Колом, была мистификация, превратившаяся в одну из позорных страниц истории знаменитого британского флота. На сей раз жертвой стал адмирал Уильям Мэй, командующий Ламаншской эскадрой. Он страдал той же слабостью, что и кембриджский декан: любил прихвастнуть дружбой с великими мира сего. Утром 7 февраля 1910 года Мэй получил от министра иностранных дел Британии телеграмму, в которой сообщалось, что приехавший в гости к королю Георгу император Абиссинии хотел бы посетить базу ВМС в Уэйнмуте.

Поскольку телеграмму послал Кол, нетрудно представить себе, что произошло потом. Посетив известнейшего театрального гримера, Орас и его друзья, разодетые в пух и прах, явились на флагманский корабль адмирала. В этой веселой компании были знаменитая писательница Вирджиния Вульф, ее брат Лесли, не менее известный публицист, художник Данкен Грант, впоследствии признанный гениальным, и лучший на ту пору английский футболист Энтони Бакстон. Сам Кол взял на себя роль заместителя министра внутренних дел. Когда «император» и его свита в роскошных лимузинах прибыли в Уэйнмут, их встретил почетный караул. Затем гостей под звуки марша провели в кают-компанию флагмана, к ломившемуся от яств столу. «Абиссинский император» Бакстон принялся молоть какую-то тарабарщину, а «толмач» Адриан Стивен угодливо переводил ее на язык Шекспира. Вирджиния Вульф в тюрбане и с приклеенной бородкой была великолепна в роли брата императора. А сам Кол, во фраке и цилиндре, прекрасно справился с амплуа заместителя министра, тем более что был похож на него внешне.

Проведя на флагмане 4 часа, получив ценные дары, «император» с помпой отбыл в столицу, где Кол тотчас же отправился в редакцию «Таймс», и наутро все англичане до колик потешались над незадачливым адмиралом. Но вскоре к Колу явился некий морской офицер. Неизвестно, как протекала их беседа, однако после этого Орас две недели не высовывал нос из дома и не принимал гостей. Если учесть, что означенный офицер был чемпионом британских ВМС по боксу, временное затворничество шутника вряд ли кого-то удивит. Розыгрыш обошелся Колу в 4 тысячи фунтов стерлингов, но зато его тщеславие было полностью удовлетворено. Однако еще дороже ему пришлось заплатить за «корку» с продажей «хорватской короны».

После первой мировой войны небольшие европейские государства оказались в долгах, и многие монархи охотно продавали свои громкие, но бесполезные титулы и всевозможные регалии. Покупателями были напыщенные толстосумы из «простолюдинов», желавшие приобщиться к дворянскому сословию. Чтобы разыграть одного из них, Кол снял фешенебельный особняк в Лондоне и устроил в нем посольство «Хорватского царства», которого, понятное дело, никогда на свете не было. Толстосум явился в посольство и провел переговоры с важными чиновниками. Наконец его приняли сам «посол» и «специальный посланник Хорватского двора». Толстосум выписал чек на огромную сумму (деньги ему, разумеется, вернули, ибо Кол никогда не брал ни у кого ни пенни) и был торжественно увенчан «короной Хорватии». Посла сыграл сам Кол, а вельмож — двое беглых белогвардейских офицеров, которые говорили по-русски, справедливо считая, что толстосум — не полиглот и едва ли обнаружит обман.

Однажды Орас, крепко недолюбливавший премьер-министра Макдональда, загримировался под него и прибыл на митинг лейбористской партии. Там он выступил с такой дурацкой речью, что возмущенные и разочарованные сторонники едва не избили его. «Министр» спасся лишь потому, что сумел проворно нырнуть в такси и громко крикнуть водителю: «Резиденция премьера, да побыстрее!»

Увы, пристрастие к мистификациям — дорогое удовольствие. От Кола ушла первая жена, не выдержавшая бесконечной череды приколов. Впоследствии она вышла замуж за человека по имени Уинтерботтом. Прослышав о готовящейся свадьбе, Кол разослал приглашения на нее нескольким десяткам людей, чьи фамилии заканчивались на «боттом». И когда бывшая благоверная с новым благоверным прибыла в роскошный ресторан, выяснилось, что гостей на банкете втрое больше, чем она рассчитывала, и все хотят есть.

Второй брак Ораса Кола оказался удачным: он встретил родственную душу. На склоне лет знаменитый приколист часто говорил друзьям, что пишет воспоминания. Но после его смерти в 1936 году в бумагах покойного не нашлось ни единой страницы мемуаров. Он снова всех надул.

Джон ЛУТЦ

ПРОФЕССИОНАЛЫ

— Я зарабатываю на жизнь воровством, — заявил Эндикотт. Он сидел в кожаном кресле, скрестив ноги. Перед ним стоял тяжелый, отполированный до зеркального блеска стол, за которым восседал человек по имени Дэвид Гробнер. Внешне мужчины были прямой противоположностью друг другу. Эндикотт — спокойный, почти сонный, Гробнер — деятельный, подвижный, настоящий живчик. Эндикотт был ростом под два метра, Гробнер едва дотягивал до полутора. Он считал себя прозорливым руководителем, а большинство своих подчиненных — неполноценными людьми. Тем не менее русого красавца Эндикотта и черноволосого квазимодо Гробнера объединяла присущая обоим черта — жажда доллара. И умение «ухватить» его.

— Я живу на прибыль, — продолжил мысль Эндикотта Гробнер. — Добиваться ее — моя задача как члена правления «Компаний Гробнера». Я отвечаю перед людьми, которые платят мне жалованье, то есть перед вкладчиками. А они — боги делового мира, мистер Эндикотт, и я нанял вас служить этим богам.

— Вы хотите сказать, что я вор, а вы нет?

Гробнер мерзко осклабился.

— А вы оправдываете свое поприще передо мной или перед ними?

— Я просто напоминаю, что выполняю ваши поручения. Никаких нравоучений вы от меня не услышите. Мои доводы в защиту моего рода занятий ничем не отличаются от ваших.

Гробнер встал, отчего стал казаться еще меньше рядом со своим громадным столом. Дорогой костюм изящного покроя обтягивал его тучную фигуру. Эндикотт отметил, что его собственный костюм, не более дорогой, сидел на нем гораздо лучше. Что бы ни говорил каждый из них в свое оправдание, было ясно, что род занятий у них один и тот же — делать деньги. Эндикотт лениво поднялся, словно был готов зевнуть и потянуться. Но он улыбнулся и сказал:

— Указания я получил, деньги тоже.

Договоров на выполняемую им работу никто не заключал. Все зижделось на доверии и сообразительности Эндикотта, который уже много лет обитал в дебрях корпоративных джунглей. Однажды его заметили в конкурирующей компании и предложили выкрасть формулу нового инсектицида, не имеющего запаха. Обещали хорошо заплатить и помалкивать о сделке. Он продал формулу. Но на этом его сотрудничество с клиентами не закончилось. Оно развивалось столь успешно, что скоро Эндикотт начал смотреть на кражи как на обычную работу, ничем не отличавшуюся от любой другой. Он быстро стал профессионалом и считал себя лучшим в своем деле. Звучное выражение «промышленный шпионаж» не значило для него ровным счетом ничего: Эндикотт считал себя обыкновенным вором и даже гордился этим. В его работе важнее всего было не терять ощущение реальности.

Когда важному клиенту, такому, как «Компании Гробнера», требовались сведения, надо было просто «обронить словечко» в нужном месте, и Эндикотт вырастал будто из-под земли. Его услуги стоили дорого, но на него можно было положиться: он не вел никаких записей и, главное, был чертовски осторожен.

После похищения чертежей из «Дженерал-армаментс», председателем правления которой был приятель Дэвида Гробнера, последний быстро разыскал Эндикотта и дал очередное задание. Для начала Эндикотт хорошенько изучил здание штаб-квартиры корпорации «Бадмен». Это было старое двадцатиэтажное строение в весьма неприглядном районе, недалеко от реки. Корпорация выпускала автомобильные сцепления, особой тайны они собой не представляли, поэтому и охраны в здании не было. Такому знатоку дела, как Эндикотт, ничего не стоило проникнуть туда.

В полночь, менее чем через десять часов после беседы с Гробнером, Эндикотт поставил свой неброский «форд» в квартале от здания компании, переоделся в темные брюки и куртку, натянул кеды и легко перепрыгнул через ограду автостоянки корпорации. Машин на стоянке не было, значит, все работники уже разъехались.

На отключение сигнализации потребовалось менее пяти минут. Взломав замок боковой двери, Эндикотт вошел в здание. Кровь мгновенно прилила к лицу, дыхание участилось и сделалось громким. Он испытывал душевный подъем. Вот почему ему так нравилась эта работа.

Лифт — опасная штука. Эндикотт проворно взбежал на третий этаж на упругих ногах. Гробнер снабдил его точным планом здания. Эндикотт повернул направо, к кабинету Брэда Бадмена, на двери которого красовалась табличка «Президент». Дверь была не заперта. Открыв ее, Эндикотт вошел в приемную. Фонарик не потребовался: сквозь тонкие занавески просачивался свет уличных фонарей.

Дверь в кабинет президента была на замке, но Эндикотт быстро открыл ее Он включил настольную лампу, предварительно прикрыв ее своей курткой. С улицы этот свет не заметят, а для работы его вполне достаточно. В углу, как и сказал Гробнер, стоял громадный черный шкаф. Он был заперт. Папку с описанием новой модели пневматического сцепления хранили в нижнем ящике. Все шло как по маслу. Эндикотт усмехнулся и направился в угол.

Вдруг он остановился, повернулся к двери и замер. Дверь тихо открылась, и в кабинет вошла женщина. Почти такая же рослая, как сам Эндикотт, стройная, длинноногая, спортивная. Очень бледное овальное лицо обрамляли волосы, разделенные прямым пробором. Казалось, женщина испугалась и удивилась не меньше Эндикотта.

Заметив, что он облачен в черные одежды, женщина успокоилась. Признала «своего». Теперь, когда ее черты разгладились, лицо сделалось красивым.

— Ага, вор! — сказала она. — Но не опасный. Будь у вас оружие, вы уже давно взяли бы меня на мушку.

— То же самое можно сказать о вас. — Эндикотту понравилось ее умение быстро оценивать положение. — Я полагаю, оружия нет, потому что мы оба профессионалы. Я не обижаюсь на «вора», ибо именно таков род моих занятий. Полагаю, что и ваших тоже.

Женщина медленно покачала головой, отчего ее волосы сделались похожими на волны.

— Я не воровка, — сказала она. Эндикотту не понравился ее тон. — Моя работа — поджоги. — Выражение ее лица изменилось, в темных глазах засверкали озорные искорки. — Кажется, мы сможем договориться.

— Мне нужна только папка, — с легким презрением ответил Эндикотт, который считал поджигателей больными людьми. — Потом можете спалить все, что хотите, в угоду собственным потребностям и желаниям вашего работодателя. Видимо, речь идет о страховке.

— Разумеется, — согласилась очаровательная поджигательница.

— Вы бы удивились, узнав имена некоторых моих прежних клиентов.

— Могу сказать то же самое.

В душе Эндикотта нарастала неприязнь к этой пускательнице красного петуха, хотя она все больше интриговала его. Но в этот миг в их беседу вмешалась сама Судьба.

— Между прочим, — раздался вдруг голос, и из-за шкафа на середину комнаты вышел до сих пор не дававший о себе знать мужчина, — у вас был как минимум один общий клиент.

Мужчина был поджар и элегантен, одет в прекрасно сшитый темный костюм строгого покроя. Короткие волосы. Миловидное лицо. Ни дать ни взять делец с хорошим вкусом. Управляющий среднего звена в какой-нибудь крупной компании.

Эндикотт почувствовал, как по спине поползли мурашки. Появление поджигательницы могло быть случайностью, но присутствие этой личности не сулило ничего хорошего. Похоже, и он сам, и женщина угодили в западню, устроенную, конечно же, не Судьбой.

— А кто этот клиент? — спросил Эндикотт.

— «Дженерал-армаментс». Они слишком многое поставили на карту, и им необходимо обеспечить секретность. Этого требуют вкладчики.

Эндикотт понял, кто заманил его в ловушку. «Дженерал-армаментс» с помощью Гробнера.

— Я умею держать язык за зубами, — заявила поджигательница. — Так что пусть «Дженерал-армаментс» не волнуется. — Ее голос дрожал, она начинала чувствовать нутром то, что уже осознала умом. — Пожалуйста, поймите, у меня, как и у них, необычная профессия. Я зарабатываю на жизнь поджогами.

— А я — кражами, — добавил Эндикотт, но тут же понял, что все бесполезно: у этого человека тоже свой, весьма редкий род занятий.

Миловидный щеголь достал из-за пазухи пистолет с глушителем и улыбнулся, словно разъездной торговец, заключивший удачную сделку.

— Я верю вам обоим, — сказал он. — Но я профессионал, как и вы. Разница только в том, что моя работа — убийство. Этим я добываю хлеб насущный.

Он дважды спустил курок. Результат был именно такой, какого требовала его профессиональная гордость.

Перевели с английского Л. Соколова, А. Шаров

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!

Во втором полугодии 2000 года в журналах «Искатель», «Мир Искателя», «Библиотека Искателя» читайте новые остросюжетные произведения уже хорошо известных вам авторов Василия Головачева, Станислава Родионова, Анны Малышевой, Кира Булычева, Анатолия Ковалева, Данила Корецкого, Александры Марининой, Клиффорда Саймака, Роберта Хайнлайна, Керен Певзнер, Павла Амнуэля, Даниэля Клугера, а также других, среди которых будут и те, кто благодаря своему таланту восходят на литературный небосклон.

В 2001 году мы будем отмечать 40-летие журнала «Искатель». К этой дате готовятся выпуски сборников лучших детективных, приключенческих и фантастических произведений, опубликованных в «Искателе» в разные годы. Войдут в них и новые, наиболее интересные повести, рассказы и романы.

Информацию о подписке мы опубликуем в следующих выпусках наших изданий.

INFO

4 (255)

2000

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художники

Иван ЦЫГАНКОВ

Александр ШАХГЕЛДЯН

Верстка

Сергей ФИЛАТОВ

Технолог

Екатерина ТРУХАНОВА

Адрес редакции

125015, Москва,

ул. Новодмитровская, 5а, офис 1607

Телефоны редакции

285-8884, 285-4706

Телефоны для размещения

285-8807, 285-4706 рекламы

Служба распространения

361-4768, 362-8996, 285-8807

E-mail iskatel@orc.ru

Учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Издатель

ООО «Издательство «МИР «ИСКАТЕЛЯ»

© «Издательство «МИР «ИСКАТЕЛЯ»

ISSN 0130-66-34

Свидетельство Комитета Российской Федерации

по печати о регистрации журнала

№ 015090 от 18 июля 1996 г.

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в других странах.

Подписано в печать 22. 03. 2000. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная.

Бумага газетная. Усл. печ л 8,4. Тираж 22000 экз.

Лицензия № 071275.

Заказ № 29438.

Адрес редакции

125015, Москва, Новодмитровская ул, 5а

Телефон 285-88-84

Отпечатано с готовых диапозитивов

в типографии АО «Молодая гвардия»

103030, Москва, К-30, Сущевская ул, 21

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2025

Content

ИСКАТЕЛЬ 2000
№ 4

Содержание:

Николай КАЗАКОВ ВО ИМЯ ЛЮБВИ

Кир БУЛЫЧЕВ ПОКУШЕНИЕ НА РАССВЕТЕ

Павел АМНУЭЛЬ НАЗОВИТЕ ЕГО МОШЕ

Андрей ШАРОВ ДЕНЬ ДУРАКОВ ДЛИНОЙ В ЖИЗНЬ

Джон ЛУТЦ ПРОФЕССИОНАЛЫ

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!

INFO