ИСКАТЕЛЬ 2000

№ 3

*

© «Издательство «МИР «ИСКАТЕЛЯ», 2000

Содержание:

Станислав ЗОТОВ

ВСПОЛОХ ВЕЛИКИЙ

Рассказ

Анна МАЛЫШЕВА

БЕГЛЕЦ

Рассказ

Василий ГОЛОВАЧЕВ

ПОСЛЕДНИЙ ДОВОД

Рассказ

ПЕРЕВОРОТ

Рассказ

Александр АНДРЮХИН

ПРОГРАММА МИНИМУМ

Повесть

Джек РИТЧИ

ПОХИТИТЕЛЬ-ГУРМАН

Рассказ

Лоуренс БЛОК

МУЖСКОЕ ДЕЛО

Рассказ

Джеймс НОБЛ

ЛЮБИМЫЙ ПЛЕМЯННИК

Рассказ

МИР КУРЬЕЗОВ

Станислав ЗОТОВ

ВСПОЛОХ ВЕЛИКИЙ

В третьем часу дня 4 июля 1591 года хан Казы-Гирей занял Котлы. Котлы — не велика деревушка, а все ж ни один лодейщик ее не минет. Тут смолу курят, вар варят и лодьи тем варом промазывают. И плывут отсюда лодьи вниз по Москве-реке до Коломны города, а оттуда по Оке-реке до города Новгорода Нижнего, а там уже Волгой великий путь лежит мимо земель черемисских до Казанского царства, а от Казанского царства к ногаям и к царству Астраханскому, а там уж морем Хвалынским в страну Исфахань к персам, туда, где огни горят неугасимые. А если вверх от Котлов плыть мимо стен кремлевских, мимо посадов московских, до Истры-реки, а по Истре вверх да волоком в реку Ламу, что в Волгу впала, да Селигер-озером и волоками многими до Новгорода Великого, да рекой Волховом в Нево, озеро великое, а оттуда Невой же рекой в Свейское море, то до ганзейских богатых городов доплывешь и до свейской земли доплыть можно, а обогнувши ту свейскую землю, в великое окиян-море попадешь и там плыви куда хошь, хоть до аглицкой земли, хоть до шпанской.

А только не до того стало сейчас торговым людям, чтоб по чужим землям шастать. Тут как бы в своей земле в петлю не попасть, да на волосяном аркане в Крым бы не зашагать. Не сдержали воеводы татар на Оке и на Пахре не сдержали. Князь Мстиславский, убоявшись великой силы татарской, увел свою рать под стены Данилова монастыря. Туда же Годунов правитель со всеми пушками и пищалями огнепальными подошел. И поставили воеводы там свой гуляй-город.

Казы-Гирей с утра не слезал с коня. Неспокойно ему было под стенами московскими, все обманы московитские чудились. Уж больно легко уступали ему урусы. И на Оке поддались, и на Пахре только две сотни дозорных встречь ему выслали. И Коломенское отдали и вот теперь Котлы. Муторно было царю крымскому, хоть и полон велик, и девки красовитые есть, и добра всякого не счесть, будет что и себе взять и турскому султану отослать. Султану Казы-Гирей был особо благодарен. Он и людей своих дал, и пушки стенобитные дал, есть с чем под Москву подступить. Тут хана отвлекли от глубоких дум. На дороге, идущей через обширную луговину от Данилова монастыря до Котлов, показались урусские конники. Правда, их было немного. Передовая татарская тысяча уже готовилась рубиться с московитами. Мурзы посматривали на хана, что скажет Гирей? Казы-Гирей оставался в задумчивости.

В это время Алешка Воротынский с Мишкой Натаем, да с Алексашкой Трепьевым задирался с Татарами на коломенской дороге. Конь у него был холеный, сытый. Хороший конь. За пять ден до этой стычки купил себе Алешка этого коня. А то срамота, сын боярский, а хорошего коня нет. Прогулял Алешка прежнего своего коня. Допрежь того, как приехал он на Москву, на постоялом дворе увидел девку красовитую. Загорелась в нем душа. Что хошь сотворю, а девку добуду! А хозяин ему и говорит: «Девка моя, холопка, меньше чем за десять рублев не продам». Ну и продал Алешка коня! И шишак продал, и зерцало нагрудное, и весь доспех. Все продал, одна сабля казанская осталась. И то сказать, десять рублев — велики деньги. На эти деньги избу-пятистенку с землей купить можно или целую семью холопов на вывод. А тут одна девка. Чудно! Все продал Алешка и девку купил, и погулять на что осталось — да толку мало. Едва две ночи с ней переспал, а на третью ночь — всполох: «Крымцы! Крымцы! Орда идет!» Алешка, аки сизый голубок, в одних портах с постоялого двора выпорхнул и на Москву прибежал. Прибежал на подворье к дяде родному, боярину Воротынскому, воеводе старому. Воевода как увидал племяша своего без ничего, так за плетку схватился. На потеху всей дворне лупцевал посередь двора. А потом смилостивился, одежу дал, снаряд весь воинский дал, а коня не дал — сам добудь! Не добудешь — чести лишу, в бурлаки пойдешь. Приуныл Алешка, где коня взять? А тут Годунов правитель клич кликнул: «Кто в охотницкие сотни пойдет, на крымский рубеж татар стеречь?» Ну он и пошел. Поначалу вписался в пешую сотню и в первой же стычке с крымцами, еще на Оке, срубил мурзу, срезал у того с кушака кошель с золотыми динарами, половину сотнику отдал, хоть и жалко было, остальную половину прогулял с ребятами в кабаке, но все ж ума хватило коня купить. Хороший конь, вороной масти, холка лоснится, глаза что синие сливы. Вот и сейчас под Котлами только пыль столбом стоит, когда Алешка со товарищи гарцует. Куды там татарам на ихних, некованых!

Между тем бой завязывался нешуточный. Хан наконец преодолел свои сомнения и распорядился бросить против русских разъездов большие силы своей конницы. Татары с визгом и криками понеслись вперед. Русские, уклоняясь прямой рубки, налетали мелкими отрядами на татарские тысячи, сшибались на всем скаку, выбивали кого-то из седла и быстро рассыпались во всех направлениях, заставляя татар останавливаться и кружить на месте.

Алешка Воротынский срубил уже одного татарина и сшибся с другим. Тот оказался ловчее и не дался под саблю. Отскочил прочь, стал утекать.

— Утекаешь? Аааа! — Завопил Алешка и, не обращая внимания на то, что все его товарищи повернули коней, устремился за татарином. Неизвестно, как вскоре он уже оказался невдалеке от ханской ставки. В пылу боя крымцы не заметили чужака. Зато Алешка понял, что зарвался. Опомнился, когда увидел вблизи себя богато разряженного всадника. «Царь! — пронеслось в голове у Алешки. — Не упущу своего!» На всем скаку он врезался в ханское окружение, подмял под себя одного мурзу, сшиб грудью коня другого и занес клинок над головой хана. Хан визгливо закричал что-то, поднял руку, защищая голову от удара. Но в это время татарская стрела вонзилась Алешке в правое плечо. Он судорожно дернулся, удар, который должен был обрушиться на голову хана, не получился. Сабля скользнула мимо, рубя ханскую руку. А конь уже нес Алешку все дальше и дальше, и никакая погоня не могла его нагнать.

Битва не получилась. Раненый хан вышел из боя. Его отвезли в Коломенское. Татары, преследуя отступающих русских, подкатились к деревянным стенам гуляй-города, и здесь закипела последняя схватка. Русские пушкари зарядили пушки, пищали, раздули фитили, пальнули из всех орудий. Татары смешались. Дворянская конница, пользуясь замешательством степняков, вновь выехала из-за укрытий гуляй-города и снова сшиблась с татарами. Крымцы вновь пересилили, снова насели на гуляй-город. Снова пальнули орудия русских. Бой шел ровно. Ни одной стороне не удалось взять верх. Воеводы русские стояли в обозе и пересуживались между собой: стоит ли сейчас поднять все войско и двинуть на орду? Слава Богу, силы были, но и крымцев немало, а с ними турские люди из Белгорода и Очакова, и ногаи всей ордой пришли.

— Нет, — решил Годунов. — Пождем утра. Оно вернее, куцы на ночь глядя затевать свару? Крымцы сейчас не всей силой здесь. Многое войско их стоит в Коломенском. Так и нам силы тратить не гоже. Пождем.

Воеводы одобрительно качали головами. Спорить с правителем они не решались. У всех на уме было угличское дело, судьба Нагих.

— Вот так слово противное молвишь, — рассуждали они, — возьмут тебя ночью на усадьбе твоей, да и отправят далече, к студеному морю, а либо в пермскую страну, туда, где югра с самоедами на собаках ездят и кости режут.

Бой кончался. Татары, не одолев укреплений гуляй-города, уходили в сторону Котлов. Но и здесь они не задержались. Прихватив с собой все, что было можно и пустив в дым избы мужиков-смолокуров, они откатились к Коломенскому.

Десятник Ахмед, уже как выезжали из Котлов, заметил за тыном на огороде, что вроде как сарафан белеется. Слез с коня, раскачал колья, пролез за тын и видит — девочка сидит за тыном, прижалась в западинке, прячется.

— Э! — сказал Ахмед. — Вот и моя добыча. Отвезу домой, будет в доме прислуживать, а вырастет, так ежели красовитая будет — туркам продам, а ежели нет — на виноградник отошлю работать.

Он подхватил девчонку поперек живота и потащил с собой. Бросил ее на загривок коня, сам привычно вскарабкался в седло и поехал не торопясь в сторону Коломенского, благо преследования не было. Девчонка из всех сил вцепилась в конскую гриву и сидела не шелохнувшись. Коню это не нравилось, он крутил головой, закидывал морду кверху, тихонько ржал. Татарин осердился, стукнул девочку по уху, выругался зло. Девчонка заплакала, закричала страшно и вдруг сорвалась с коня, упала на дорогу и, вскочив, побежала что есть мочи по огородам, по межам в сторону Москвы-реки.

— Ит! — взревел татарин. — Стой, собака!

Подняв коня в намет, он пустился следом. Девчонка бежала что есть мочи, но далеко ли уйти пешему от конного? Вот татарин нагнал ее и уже перегнулся с луки седла, выставил пятерню, чтоб схватить беглянку за шиворот, но в этот миг навстречу ему поднялось как из-под земли страшное лицо уруса. Конь татарский шарахнулся в сторону, не удержался на гряде и грохнулся оземь на бок, да так, что десятник Ахмед вылетел из седла и разбил голову о межевой камень. Не видать ему больше своего виноградника!

Алешка Воротынский, раненный татарской стрелой, доскакал до берега Москвы-реки и здесь не выдержал, сполз, с коня и, тщетно стараясь унять кровь, льющуюся из раны, залег между гряд капустных, а коня отпустил, побоялся, что крымцам достанется, а так — может, до своих добежит. Тут и наехал на него татарский десятник, да только Алешка слово такое знал — скажет, и конь как чумовой в сторону шарахается. Вот и сгинул десятник, будто и не бывало его. Алешка подошел к мертвому татарину, пошарил в сумах, перекинутых на чересседельнике под попоной (конь валялся тут же со сломанной ногой), срезал с пояса татарина кошель с монетами, хотел взять кафтан ордынский, да он весь кровью перепачкан. — Тьфу, гадость! Ну ладно. После этого Алешка отковылял к берегу реки и сел там на песок у воды. Ему стало худо, голова потяжелела и сама собой клонилась к земле, раненое плечо болело все сильнее и кровь продолжала идти довольно сильно. В глазах мутилось, блещущая голубая гладь реки под уже вечереющим небом расплывалась тысячью бликов и неслась куда-то, а куда? Алешка сидел-сидел у воды, а потом и завалился набок, и головой в мокрый песок.

Вечер стлался над пустынными равнинами Замоскворечья. Все, что было здесь живого — сгинуло, сгорело в пламени татарских пожаров и развеялось в дым над притихшей, посуровевшей Москвой. Московский царь Феодор Иоаннович, последний, слабоумный царь великой и древней династии, лежал под медвежьей шубой, так как с утра, по обыкновению, занемог, на широкой лавке в горнице у своей жены Ирины, родной сестры правителя Годунова. Ирина сидела тут же, на лавке, у изголовья царя и читала по большой, в кожаном переплете с золотыми застежками и эмалевыми бляшками книге, Жития святых. Она только что прочла о мученичестве одного из первых христиан, которого, как явствует из описания и жгли огнем, и поднимали на дыбе, и колесовали, а потом отрубили голову и тело бросили на съедение диким зверям. Пока дело шло о пытках и мучениях, царь Феодор Иоаннович помалкивал и только сопел под своей шубой. Но вот великомученика привели и поставили пред очи некоего могучего ересиарха, и ересиарх, увидев, в сколь жалком положении находится святой, насмешливо сказал ему: «Ты ли возомнил себя посланцем Господа?» На что не дрогнувший святой ответил: «Не мы выбираем участь свою, но Господь все видит, все слышит, без него же ни один волос не упадет с головы моей. Он только есть мне суд и правда». Ересиарх, услышав эти слова, захохотал прегромко и воскликнул: «Что ж, ты скоро предстанешь пред Его судом, ты сам этого хочешь!» И взяли несчастного мученика и, надев на него ошейник железный, повели его в изгородь к львам и тиграм, но те не тронули его. Повели его в клеть к шакалам и гиенам, но и те расступились перед ним. И бросили его в водоем к крокодилам, прежде измазав кровью убитой свиньи, но и крокодилы не тронули его. И тогда повели его в место, где содержались прокаженные, и сказали им: «Вот святой! Он говорит, что Господь послал его. Если это так, он излечит вас». И приползли к нему прокаженные со всех сторон, и стали касаться его и тереть об него свои язвы, и целовать его, и говорили: «Излечи, излечи нас словом Господним!» Он же отвечал им: «Не я, но только единый Господь может излечить вас. Молитесь Ему, покайтесь во гресях ваших и будете прощены».

Прокаженные же, видя, что он не хочет лечить их, воспылали дикой злобой и, схватив палки и каменья, начали бить святого, и плевали ему в лицо, и заушали его, и рвали на нем волосы, и едва не убили его. Тут явилась стража и спросила у прокаженных: «Ну что, излечил он вас?» Прокаженные завопили: «Нет, он обманул нас! Он не святой, а обманщик! Распни! Распни его!» И вывели святого на площадь, а день был праздничный, и на площади был базар. И вышел ересиарх и спросил у народа: «Что делать с этим лжепророком?» И народ весь кричал: «Распни! Распни его!» И сказал ересиарх торжествующе: «Вот, теперь ты слышал волю Господа? Глас же народный — суть глас Его!» Святой же ответил ересиарху: «Обманув народ, обманул ты Бога, нечестивец, а заблудшие овцы не ведают пути истинного». И бросилась стража на святого, и распяли его, а после, отрубив голову, кинули тело на съедение диким зверям. На этом месте царь Феодор Иоаннович заворочался под шубой, заплакал как ребенок. Ирина отложила книгу в сторону и, наклонившись к царю, сказала ему: «Ну что ты, что ты, батюшка, Господь добрый, он всем праведникам уготовил Царствие Небесное!

Над Москвой медленно сгущалась вечерняя мгла. Московский посадский люд, весь день проторчавший на стенах, расходился по домам. Потоки людей шли от стен Белого города и от земляных насадов Замоскворечья. Это все было городовое ополчение, слободские ратники: кузнецы и гончары, медянщики и плотницких дел мастера, оружейники и ткачи, красильщики и хлебопеки. Смутно было на сердце у людей. Помнилось еще страшное нашествие орды в 1571 году. Тогда Грозный царь отбыл в Ливонию, чтобы самому вести полки на поляков, да и увел с собой всех ратных людей. Как уходил царь с полками в ливонскую землю, то приказал выкатить на Пожар бочки с пивом, поставили ушаты с медовухой, вынесли снеди всякой в корзинах, ешь не хочу! Сам обходил ряды, ласков был с людьми, обещался вскоре назад быть с великой славой да с замирением. После стоял службу в Покровском соборе, что на рву, а как с крыльца сходил, то Ванька блаженный юродивый, что завсегда на соборной паперти и зимой и летом обретался, в ноги-то ему кинулся, да как заревет белугою: «Уж ты, говорит, великий царь, зачем Москву-то кидаешь, уж пропадем мы все без тебя, загнием». Усмехнулся тогда царь и ласково так говорит юродивому: «Небось не загинете! Вот я вам воевод оставляю!» — и на Ваську Грязного с Михаилом князем Черкасским показывает. А юродивый как посмотрел на них, так и еще пуще слезами заливается. «А с ними и подавно загнием!» Нахмурился тогда царь, посуровел, но промолчал, а сходя с крыльца, поклонился юродивому и сказал: «Молись, Ванька, за меня!» И поехал после на перевоз через Москву-реку в Данилов монастырь поклониться гробу Данилы Московского, первого князя на Москве.

В палаты царицы Ирины быстрым шагом, как всегда хаживал, вошел правитель государства Российского боярин Борис Феодорович Годунов. Был он волосом черен, а лицом скуловат. Подозревали у него татарскую кровь, да и сам он от этого не отрекался, числил свой род от некоего князя ордынского, что после в московскую службу перешел. А там Бог весть! Царь Феодор Иоаннович полностью ему вверялся.

— Государь, — глуховато сказал Борис, — сильны ныне татарове. Великое войско крымское се дни подступила под Москву, что делать будем?

— Одна надёжа Господь! — Тонким голоском воскликнул Феодор. — Молиться будем!

— Мольбою делу не поможешь, сила надобна. Ныне я все ополчение дворянское да боярское поднял, все под Даниловым стоят, ан веры нет, что татар одолеем. Силен Казы-Гирей, есть весть, что турские люди с ним во многом числе и пушек великое множество.

— Пронеси Господь! — истово закрестился Феодор. — С нами крестная сила, сей вечор прикажу поднять иконы святые, да хоругви и обойдем все стены градские. Сам пойду.

— Это дело, — поморщился Годунов. — Да другое у меня на уме. Указ, государь, надобен. Указ о сборе ополчения земского, всей землей на орду навалиться надобно, тогда одолеем.

— Борис, что земные наши старания, ежели Господь нам не поможет, а Господь поможет, перышком махнет — и силы вражьей как не бывало.

Годунов вдруг увидел, как лихорадочным блеском загорелись глаза царя, как рьяно он крестится десницею, а шуйцей нежно поглаживает Жития святых. На царя нашел приступ молитвенного рвения. В такие минуты убеждать Феодора делать что-то другое, кроме дел богослужебных, было бесполезно. И Годунов, бывший царский постельничий, век проживший между секирою и плахою царского окружения, верхним чутьем понял — надо ловить миг, надо царскую блажь себе на пользу обратить. А поэтому делу он был великий мастер.

— Что ж, государь, подними иконы святые, обойди стены Белого города. А мы, батюшка, с силами нашими малыми пойдем на ворога. Коли Богородица осенит нас победою, стал быть с нами Бог, с нами правда. А я полки не покину в эту ночь. Главой их буду.

Хитро сказал Борис, хитро и задумал. Царь в эту ночь за воинство молиться будет, Бога просить, а во главе воинства кто? — Он, Борис. Значит, за него, за Бориса, царь молиться будет. За Бориса, а не за князя Феодора Мстиславского, который есть по чину набольший воевода русский. А воинство немалое ныне под Даниловым стоит. «Пожалуй, и без земской рати, без лапотных воинов обойдемся» — раздумывал Борис. — А наградит Господь нас победой, значит меня наградит, значит со мной Бог!»

Хитер был Борис, хитер и горд несусветно. Но и гордость свою умел до времени прятать, и Богом умел прикрыться. А Бог терпелив. До времени.

Вот и во времена Грозного царя Бог-то терпел, терпел опричнину эту злодейскую, да не вытерпел. Покарал Москву великой карой. Как ушел тогда в апреле месяце царь в ливонскую землю, то уж в мае был Девлет-Гирей под Москвой. Ан силы-то нет! Едины опричники токмо остались. А опричное войско токмо на грабежи да на расправы скоро. А супротив настоящего ворога слабы оказались воеводы опричные. Взял тогда крымский царь Москву. Един Кремль отбился, а весь посад пожгли нехристи. Народу сгибло тьма. Потом трупы хоронить некому было, по реке спускали. Так река Москва трупы хрестьянские вместить не могла, из берегов выступила. Сказывают, до восьмисот тысяч тогда русских людей сгибло, а ежели и врут, то ненамного. Вот тогда и задумался Грозный царь-то, понял, что терпение Божье не безгранично, наказал слуг адовых, опричников проклятых, головы-то им посек, а саму опричнину извел. Тогда народ радовался. И Бог смилостивился над Русью, наказал нехристей татарских поражением. Как на следующий год снова пришел Девлет-Гирей под Москву, то воевода Воротынский иссек всю их рать на реке Лопасне у Молодей. Тогда татарове поостереглись боле на Москву ходить. Да, видно, забывчивы крымцы, снова со всей ратной силой подступили. Что-то будет?

Алешка Воротынский очнулся, уж когда стемнело. Плечо сильно болело, но кровь уже не шла. И самое главное — все плечо и рука были перевязаны какой-то холщовой тканью. Перевязаны были неумело, но крепко, и сам он лежал не на голом песке, а под голову было подложено седло с татарского коня. Не сразу Алешка разобрал, кто это о нем озаботился, а потом видит — девчонка махонькая, та самая, которую он от татарина упас, у бережка сидит и на него смотрит.

— Что, дяденька, больно? — участливо спросила девочка.

— Ништо, ответил Алешка. — Одно плохо, до своих мне не добраться. А что, никак ты это меня всего замотала?

— Я, — потупилась девочка, — весь сарафан вон извела.

— Э, да ты нагая вся, то плохо, как же ты до Москвы теперь добежишь?

— А пошто мне, дяденька, на Москву бечь? — спросила девочка.

— А то, что побежишь ты сейчас к Данилову монастырю, туда, где воинство наше все стоит, прямиком к гуляй-городу, да найдешь там тысяцкого Василия Янова, да скажешь ему, что сын боярский Алешка Воротынский раненый лежит у Котлов на бережку да подмоги ждет.

Девочка испугалась, аж задрожала вся и тоненьким голосочком ответила:

— Нет, дяденька, не побегу. Страшно уж больно. Тамо весь седнишний день пушки великие палили, тамо мертвяков везде полно, уж больно я мертвяков боюсь.

— Да не боись, дура, мертвяки тебе ничего не сделают, ты живых бойся, татар стерегись, да и наших жеребцов опасайся.

Алешка помолчал немного, подумал, посмотрел на худое, бледное тельце девочки и сказал:

— Ты вди, пошарь в сумах татарских, найди там себе одежку какую нито, прикройся.

Девчонка побежала к падшему татарскому коню, вытащила из сум ворох шмотья, разыскала там сарафан какой-то дорогой с шитьем многоцветным, да сарафан-то великоват оказался, запуталась в нем девчонка. Догадалась подол оторвать, и так вроде ничего стало. Алешка посмотрел на это пугало огородное, вздохнул и сказал вдруг:

— Ежели сполнишь все, я тебя к себе возьму, в усадьбу свою отошлю, будешь там сыта и при деле. — Потом помолчал немного да вдруг и говорит: — Да и вот еще что. Тамо дозорные у гуляй-города кликать будут: кто идет? — дак ты кричи: Москва! Москва! А то стрелят еще.

Девчонка вся дрожала аки лист осиновый, но, видно, уже смирилась со своей участью и не противилась. Алешке еще что-то хотелось отмолвить ей, но он сомневался. Наконец преодолел свои сомнения и сказал:

— А как тысяцкого-то Василия Янова увидишь, то кажи только ему да в самое ухо: дескать, Алешка Воротынский царя крымского зарубил, ранен царь-то крымский крепко, навряд в бой еще пойдет. Смотри, крепко запомни, что наказывал. И Бог тебя упаси молвить кому еще это!

Девчонка вскочила и как подхваченный ветром лист унеслась прочь от светлой реки куда-то в сгущающуюся тьму.

В ночь с 4 на 5 июля 1591 года в Москве, кажется, никто не спал. На стенах Белого и Китай-города толпились ратники и ополченцы. Везде горели факелы, тлели угли у готовых к бою пушек и пищалей. Везде слышался гомон неисчислимого сонмища людей. Под стенами города тоже ходили ратники. Воинский стан у Данилова монастыря не спал. Нападение татар ночью не ожидалось, но в воздухе было что-то тревожное, всполошное, и люди московские все были как всполохом великим объятые. В одиннадцатом часу вечера, уже как совсем смеркалось, из дверей Благовещенского собора Кремля вышел крестный ход великий. В прерывистом мерцающем свете свечей золотились древние хоругви и богатые оклады святых икон. Впереди несли Донскую Божию Матерь, работы приснопамятного Феофана Грека. А сказывают, что не людской работы та икона святая. Что явилася она с небес, как покров охранительный для людей русских, кои на Дон ушли и там в постоянных опасностях и страхах пребывали. После с Дона ее казаки донские в Москву привезли и князю Дмитрию Ивановичу Московскому оставили. А в те поры Мамай на Москву пошел, и князь Дмитрий икону ту с собой в поход на Мамая взял. И на поле Куликово икона та вместе с полками русскими пришла. И вот в ночь перед битвой великой смутился дух у князя Дмитрия и воскорбел он душой. Тогда ожила вдруг икона и сошла с нее Божия Матерь, утешила она Дмитрия, предрекла она победу воинству русскому. И сбылось все. Князь Дмитрий после оставил ту икону в соборе Успенском кремля коломенского. Собор тот заложен был по обету Дмитрием за победу над Мамаем. Но не восхотела Божия Матерь, чтоб лик ее святой в Коломне пребывал, и вскоре икона та чудесным образом явилась в соборе Благовещенском Кремля московского. Икону ту любил царь Феодор. В отличку от других икон, Божия Матерь на Донской чуть улыбалась, радовалась и улыбка та, радость та святая умиляли кроткого царя, и слезы невольные капали из его глаз.

Крестный ход неспешно двигался вдоль стен Белого города. Ночь стояла тревожная, глухая. Низкие черные тучи стлались по небу. В разрывах туч светила красная, смутная луна. Порывами задувал ветер, холодно становилось, зябко. Неясные всполохи дальних беззвучных зарниц освещали ночной небосвод над Москвой. Народ в темноте стоял и сидел кучами вдоль стен. Множество кострищ не рассеивало тревожный мрак. Шли с пением псалмов. Монахи Чудова монастыря, что в Кремле, несли икону Донской Божией Матери, святые хоругви. Вынесли и ту древнюю хоругвь, с которой князь Дмитрий Донской выходил на Куликово поле. Хоругвь эта, наособицу от других — красных, была черной и золотом вышит был на ней лик Спаса Нерукотворного. Царь шел в скромной одежде, схожей с монашеской, беспрестанно крестился и подпевал пению псалмов. На полдороге он ослаб, его подхватили под руки чудовские монахи и так вели. Как уже обошли все стены, вдруг ночное небо над Москвой просек резкий, острый, как сабля, блеск молнии. Страшный гром, как будто лопнуло само небо, разразился над Москвой. Все встали на колени, патриарх Иов, что шел рядом с царем, воздел руки к небу и воскликнул что было мочи:

— Спаси и помилуй, Матушка Богородица! Сжалься над русской землей! Изведи мучителей ордынских! Рассей их полчища! — И снова страшный пронзительный свет молний озарил Москву, и снова ударил тяжкий гром. А дождя не было. Только косматые тучи все неслись и неслись над русской столицей.

Но не только на Москве страшились. Орде в Коломенском тоже не до сна было. Казы-Гирей был ранен. А рана хотя и не шибко тяжкая была, но на коне хан сидеть не мог. И это его изводило. Опаска была — ежели что, а он и на коня не заберется. «Может, уйти из-под Москвы? — раздумывал хан. — Сил много, да задумали урусы что-то, чует мое сердце. Ночь-то вон какая, собачья ночь».

— Эй, — кликнул Гирей ближнего мурзу, — выставить тройные дозоры, никому не спать, стеречься Урусов всю ночь. У-у! Собачья ночь. Да прикажи готовить мой возок.

Ближний мурза удивленно поднял брови. Готовить ханский возок среди ночи? Аллах! Что-то будет? Но не посмел ничего сказать, молча поклонился и пятясь вышел из шатра. Хан не захотел остановиться во дворце царя Ивана Грозного, что в Коломенском, хан не любил урусских деревянных хором, он, по происхождению ногай, выросший в степи, в седле да в шатре, не терпел леса, дерева, опасался пожара.

Татарский лагерь расположился огромной подковой, как свернувшийся змей, вокруг коломенского холма. Костров было мало, татары редко варили себе пищу во время похода — где в степи найдешь дров для костра? Только в том месте, где расположились турки, где стояли султанские пушки, присланные из-за моря, там тлели огни кострищ. В ордынском становище, так же, как и в Москве, в эту ночь никто не спал — в Коломенском, как и в Москве, все ждали чего-то.

И свершилось это. Среди ночи, часу во втором после полуночи, странный призрачный свет разлился над Коломенским, над узорным, расписным дворцом царя Ивана Грозного, над золочеными маковками деревянных церквей, над пронзительным белым столпом храма Вознесения, что ставлен был еще по рождению Грозного царя. Словно бы блюдо какое черное да огромное слетело с неба. Блюдо это летело неслышно с востока, из-за реки. Огни многоцветные светили по бокам его, а из-под дна вырывался ослепительный столб белого света. И столб тот уперся в самое сердце ордынского войска. Осветил, аж к земле прижал ханский шатер.

— Шайтан! Шайтан! Иблис! Иблис! — кричали обезумевшие ордынцы. О, Аллах! Спаси! Спаси!

— Татары, турки, ногаи, простые ордынцы, десятники, сотники, ханские стражники бегали аки безумные по всему становищу, бросали оружие, хватали коней, обрезали сумы переметные с награбленным добром, падали в седла и многие без ничего скакали в ночь, прочь от Москвы, от страшного небесного дива.

В палатку правителя Годунова, что стоял средь войска русского у Данилова монастыря, всполошно аки отрок забежал сам набольший воевода русский князь Феодор Мстиславский.

— Ну, чудны дела твои, Господи! — воскликнул он. — Слышь-ко, Борис Феодорович, всполох великий у татар, никак бегут нехристи.

— Куды бегут? — не понял правитель. Он тоже в эту ночь не спал, только прилег на коник, кровать походную, одетый, даже сапог не снял.

— Да никак прочь бегут. Навовсе прочь от Москвы.

— Чевой-то? Али кто из наших их вспугнул?

— Не было такого, никто к стану ихнему в сию ночь не ходил.

Годунов был поражен вестью этой. Втайне он имел надежду, что Казы-Гирей в этот раз не пойдет на прямую битву под Москвой, поостережется, отступит в степь, может, и не даром отступит, может, выход ему заплатить придется, но главное — татары уйдут, а это будет его победа, его успех. Но что сейчас, этой ночью началось в Коломенском, это было сверх всяких ожиданий.

— Вот что, князь, собирай воевод на совет, да скоро, всех не ищи, кто близенько здесь обретается, тех зови, — молвил Годунов Мстиславскому. И не успел он это молвить, как в шатер, так же вс полотно, как прежде Мстиславский, вбежал Василий Янов — тысяцкий передовой отборной дворянской конной тысячи, сторожевого полка русского войска.

— Так что, государь правитель, — всполошно молвил он, — вести важные из татарского стана, царь-то крымский, хан Казы-Гирей ранен тяжко, порубил его сын боярский Алешка Воротынский в седнешней схватке.

— Ну?! — изумился князь Мстиславский. — Ай да лихой молодец! А дело-то неслыханное, когда это самого хана рубить приходилось. Ну, теперь татары точно уйдут, они без головы, что малые дети без дядьки, воевать не могут.

— Да точно ли рана у хана тяжкая? — усомнился Годунов. — А не сказка ли все это, не западня ли? Вот и всполох этот великий у татар — не обман ли, не морок ли на нас Гирей пущает? Мы сейчас подымемся всей силой, на орду пойдем, а они во темени кромешной нас и порубают.

— То может быть, — засомневался и Мстиславский. Он с правителем никогда не спорил, оттого и крепко на своем месте сидел.

— Дозволь, государь правитель и ты воевода набольший, я свою тысячу подниму и к стану их в Коломенском схожу, — молвил тысяцкий Янов. Он казался спокойней других. Приближение боя, схватки делали его, опытного бойца, спокойнее и выдержаннее. Что бы там ни задумали татары, он их не боялся. Со своими молодцами — лихими конниками — он черта готов был воевать.

Помялись немного правитель с воеводой набольшим и согласились с тысяцким — послали его в дело. А русский стан уже весь поднялся на ноги и на Москву побежали гонцы с приказом набивать пушки градские, разжигать фитили, быть готовым к татарскому приступу среди ночи.

Москва всполошилась. Люди бежали за укрытия стен и земляных насадов, ратники надевали брони, пушкари спешно набивали пушки порохом, подтаскивали ядра, стрельцы заряжали пищали. На стенах запалили несметное количество факелов — все было в огне и дыму. Москва готовилась к бою. И вот — началось. Со стороны Данилова монастыря долетели сначала звуки конского топота неведомого войска, а потом ударили походные пушки гуляй-города.

— Ну, пали! — первым подал команду дьяк пушкарского приказа, начальник над всеми пушкарями русскими Иван Тимофеев.

— Да куцы палить-то? — спросил у него стрелецкий сотник Фрол. — Темень-то какая, ни зги не видать.

— Все едино, пали! — отвечал ему Тимофеев. — Хоть отпугнем нехристей, пусть видят силу нашу огневую.

Сотник побежал по стене Китай-города к своим пушкарям.

— Пали! — на ходу кричал он. Пушкарь Иван Дрозд давно уже снарядил свою пушку добрым картузом черного пороха, а ядро не клал, все едино — в ночи не видать, куда стрелять. Теперь он скоро помешал угли в горшке, сунул туда конец железного прута, накалил его добела и после воткнул прут в особую дырку в казенной части орудия. Огромная медная крепостная пушка, по прозванию Гамаюн, ахнула тяжким ударом грома, выдохнула всей своей могучей статью столб белого дымного пламени, но не сдвинулась с места, так как была наглухо закреплена в мощном деревянном станке. Ей отвечали другие орудия Китай-города и Белого города Москвы.

Хан татарский Казы-Гирей, как услышал крики «Иблис! Иблис!», выбежал из шатра, но уже не увидал небесного дива. Блюдо черное невидимо унеслось за облака. Но всполох в ордынском стане не прекращался. Страшный грохот, доносившийся со стороны Москвы, заставлял предполагать, что урусы пошли в битву. С вершины коломенского холма хан видел московские стены, которые все были озарены вспышками крепостных орудий. Ему донесли, что к Коломенскому приближается неведомого числа конное войско, а орда бежит, невозможно собрать даже охранную тысячу ханской ставки.

— Где мой возок?! — заорал хан. — Возок!!! Собачье отродье! — и, не обращая внимание на боль в раненом плече, на то, что был плохо одет, бросился с холма вниз по узкой стежке в направлении к обозам.

Великое бегство татар из-под Москвы свершилось. Конным дворянам Василия Янова не пришлось даже срубиться с ордынской сторожей. Все бежали сломя голову, как безумные. Бросили все награбленное добро, бросили весь полон, бросили турские пушки. Ханская ставка, мурзы и царевичи бросили шатры богатые. Припасы воинские, доспехи, оружие, узорчатые ткани и нарядное платье богатых ордынцев и бе-серменских купцов, что шли вместе с крымским войском, намереваясь перекупать богатую добычу и полон, — все, все было брошено в страшном беспорядке, великом всполохе, который объял крымский стан.

Когда русские всадники подскакали к коломенскому холму, в бывшем ордынском становище царила полная тишь. Лишь выли брошенные напуганные собаки, да кой-где бродили потерянные лошади. Русская тысяча простерлась полумесяцем по луговине у холма, и в наступающих предрассветных сумерках четко выделялись черные силуэты всадников. Воевода Янов наказал дозорным обскакать ордынский стан, посмотреть — нет ли там кого. Вскоре сторожа вернулась, всадники были веселы, занимающаяся заря золотила их лица, и золото светилось в русых волосах.

— Батюшка воевода! — кричал дозорный десятский. — Нет николи нехристей, а все добро брошено! Добра-то, добра — неисчислимо!

— Ладно вам, крохоборы! — зычно крикнул тысяцкий Янов. — Сказывайте, как там полон русский, целы ли люди наши?

— Весь полон жив и здоров, все и женки, и мужики наши, и детки — все счас путы режут, разбега-аются! — аж запел десятник. Конь под ним плясал, и казалось, не было бессонной ночи, тяжкого ожидания битвы, бешеной скачки к Коломенскому.

— Ну, добро, — воевода неторопливо, в окружении своих бойцов поехал по татарскому обозу. Вскоре он уже был у толпы русских полоняников. Полоняники уже освободились от пут, коими были связаны на ночь, и теперь сторожко оглядывались вокруг, боясь еще разбегаться. Внимание Василия Янова привлекла молодая женка, красовитая, в холщовой длинной рубахе, со светлыми волосами и с ременной петлей на шее, которую она еще не успела содрать — крепко вяжет орда. Он подъехал к ней, хотел спросить что-то, как вдруг к нему споро подскакали два всадника, а на передке у одного из них сидела девчонка махонькая, та самая, которую Алешка Воротынский в гуляй-город посылал. Женка та, как увидела девчонку, то как закричит, да как бросится к ней, да как схватит ее прямо с конской холки, да слезами зальется. Воевода спросил:

— Что, никак, дочерь это твоя?

— Дочка, дочка моя единственная, — заливалась слезами женка, — давеча захомутали меня ордынцы, а она бежала, куда не знаю. Я уж мыслила — ввек ее не увижу, кровиночку мою.

— Ладная у тебя дочка, — молвил воевода. — Она нынче дело великое сделала, воина моего, сына боярского спасла.

Он помолчал немного, а потом запустил руку в кошель, что на поясе у него висел, вытащил пригорошню серебряных рублей, взял женщину за руку и вложил деньги ей в ладонь.

— Возьми, — молвил он глухо, — избу себе отстроишь, а может, и мужа найдешь.

Он уже отъехал от толпы полоняников, когда вдруг обернулся и еще раз посмотрел на светловолосую женщину с ременной петлей на шее и маленькую девочку рядом с ней.

Уже совсем рассвело. Летнее утро над Москвой было какое-то теплое и тихое одновременно. Из русского стана у Данилова монастыря подошли новые отряды конного войска. Следом за ними валила пешая рать. Годунов правитель распоряжался вовсю, от него во все концы скакали конные вестники с поручениями да приказами. Василия Янова с его отборной тысячей уже не было в Коломенском. Он ушел в угон за татарами, преследовать отступающую орду.

Хан Казы-Гирей задержался на переправе через Пахру. Как стали переправлять его возок, то никак не могли плот сколотить, а русские — вот они. Спешно набрали царевичи татарские охранную тысячу, всех собрали, кого смогли, и навстречу Янову их бросили. На широких лугах вблизи тихой, мелководной Пахры разгорелась последняя битва. Янов посмотрел на близящихся татар, махнул рукой своим сотским.

— Руби их всех, мать их в душу!

Русские конники неторопливо, на рысях, рассыпались широкой волнистой линией, вынимали сабли, готовились рубиться.

Молодой татарский воин Аслан первый раз был в набеге на Русь. Ему было семнадцать лет, он жил в ауле близ Кафы, там, где виноградники устилают сизозеленым ковром тесные горные долины и круто обрываются к морю. Там, бывало, режешь спелые, зрелые янтарные кисти и смотришь на море, на голубую блещущую гладь. А там по глади морской весело бежит белый кораблик куда-то далеко в сказочные страны. Каждый год уходили молодые татарские воины-аскеры в ханское войско. А ханское войско уходило в набег на неверных. Так было заведено от века, и никогда не задумывался Аслан, а правильно ли это. Человеку не надо много думать. Аллах все обдумал, когда создавал этот мир. Так всегда казалось Аслану, и весело было ему идти по русским землям, весело было рубиться у стен гуляй-города, тащить в полон русских девок, весело было есть печеную на углях конину. Молодому все хорошо. Но вот теперь, когда страшные урусы на гнедых рослых конях приближались неторопливо к нему и сам он неудержимо летел встречь им, тут ему стало страшно, и сабля невольно каменела в руке.

Алексашка Трепьев уже заранее выбрал себе супротивника. Этот вот молодой сопливый ордынец для начала рубки был неплох. Надо же поразмяться для начала. Он неторопливо крутил саблю над головой, разминал руку. Вот уже ордынец рядом, он торопится, дергает коня, раньше времени пошел в намет, замахнулся и пролетел мимо. Тут Алексашка скосо наотмашь махнул саблей, и голова татарского аскера, как деревянная чушка, отлетела в траву. Последнее, что поблазнило Аслану, — виноградник над голубым блещущим морем и белый кораблик в солнечной дали.

Татары не выдержали прямой рубки, скоро рассеялись по лугам, много их было порублено у берегов Пахры. Но хан Казы-Гирей утек-таки на правый берег.

Второй раз русские конники нагнали ставку Казы-Гирея уже у крутого песчаного откоса Оки. Мишка Нагай остановил коня у самого обрыва. Внизу копошились ордынцы, спешно грузили ханский возок на плот. Сам хан уже отплыл на лодке на другой берег. «Эх, — подумал Мишка, — утек царь крымский, теперь уж его не достать. За Оку угоном не пойдем. Ну уж хоть возок».

Он заставил коня подойти к самому обрыву и здесь спускаться по узкой, еле заметной тропке. Песок под копытами коня осыпался, легко было и сорваться с откоса, но уж больно хотелось взять богатую добычу. Да и за ханский возок небось Калитой денег пожалуют. Как снег на голову обрушились конные дворяне русские на ордынцев. Те и не пытались отбиваться. Сразу подняли руки, закричали: «Аман!» Лишь один злой ордынец забрался на крышу возка, все сабелюкой махал, ругался зло. Ну, позабавились с ним ребята. Подкололи пикой под зад да так на пике сохнуть и подвесили. Он не сразу помер, еще долго бородой тряс. А другие ордынцы смотрели на него равнодушно. Ханский возок с богатой добычей торжественно повезли в Москву. Сам правитель Годунов саморучно возложил гривну серебряную на шею Мишке Нагаю. И то сказать — впервой такую добычу у крымцев брали. Чуялось, не бывать орде боле на Москве, уж больно победа велика.

Правитель России великий боярин Борис Феодорович Годунов возвращался из войск в Москву. В стольном граде ему уже был уготован неслыханный прием. И царя Ивана Грозного так не встречали. На всем пути от Коломенского до Москвы стояли стрелецкие полки, боярское ополчение, дворянская конница. Патриарх с высшим духовенством в золотых одеждах, кои только два раза на год надевают, на литургии в Рождество да на Пасху, вышел за черту города встречать героя великого. Царь Феодор Иоаннович ждал, волнуясь, своего шурина в Благовещенском соборе московского Кремля, где должна была быть пета торжественная обедня. Сияла сказочно убранная икона Донской Божией Матери. Царь в память молитвы своей всенощной повелел воздвигнуть особую обитель для иконы, обитель ту назовут Донской. Богатые дары ждали Бориса, среди них была золотая чаша, которую в 1380-м году от Рождества Христова на Куликовом поле русские ратники в мамаевом шатре взяли. Золотую гривну превеликую, на золотой же цепи царь готовился возложить на плечи Бориса Годунова. Земли, имения, крестьяне — это уже не в счет. Богатейшим человеком в государстве Российском становился Годунов. А был ли счастлив он тогда?

Как уже подъезжали к Москве, завернул Борис в сельцо малое Остров, что чуть ниже по Москве-реке от Коломенского лежит. Там церковь древняя, чудесная на высоком берегу над рекой высится. Похожа она на ту церковь, что в Коломенском стоит, да и не похожа, однако. Кто строил те церкви — неведомо. То говорят, что иноземцы некие из земель фряжских при Иване Грозном строили, однако ж, если рассудить, буде это иноземцы, то имена их уж, наверное, в летописях бы остались. Вот ведь известен же Аристотель Фиораванти — мастер знатный из земли фряжской, что в Москве собор Успенский строил. Да только не так строены храмы в Коломенском да в Острове. Другие они. Шатры белокаменные без единой подпоры внутренней стоят уж который век и ничего им не делается. Словно и не человек сотворил их, а Дух Святой. Так уж с тех пор не строили, языческое, дескать, что-то в сих храмах, соблазн велик! Но манят они людей к себе. Думается возле них легко. Душа словно летает.

Борис остановил коня на вершине холма у храма над широкой в этом месте Москвой-рекой. Сам сел на откосе, задумался. Все было хорошо, как нельзя лучше. Теперь ему нет препон в государстве Российском. Все считают его победителем, которого сама Божия Матерь осенила. Царь теперь смотрит на него как на святого. Но уж больно легко все это ему далось. Сама победа в руки свалилась. Не побеждал никого Борис, сами татары ушли, а кто вспугнул их, Бог? А нет ли тут козней бесовских? Когда слишком везет, сама удача в руки плывет — не чисто это. До коих пор везти будет? Что Бог так просто дает, не отберет ли потом разом? Терзало все это Бориса. Он и в Остров заехал, чтобы помолиться на спокое, в безлюдье. Да не молилось ему. Храм на горе стоял, как белая свеча, неприступный, холодный. Не принимал он Бориса. С замоскворецких лугов потянуло холодом, ветер подул по-осеннему. Передернул Борис плечами под богатой ферязью, да и пустился в путь-дорогу дале на Москву к великой славе, а там… Что Бог даст!

Анна МАЛЫШЕВА

БЕГЛЕЦ

Он дал мне свой адрес в самый последний день раскопок — в деревне Матание. Это на шестьдесят километров южнее Каира. Наша группа сидела в кузове грузовика, под натянутым на каркас тентом. Другого укрытия от солнца у нас не было. Деревенские жители, привыкшие к набегам археологов, едва обращали внимание на нашу шумную компанию. Они успели усвоить, что с нас взять нечего. Под облупленной белой стеной арабской кофейни сидела тощая черная кошка. Казалось, она одна интересовалась нами. Зверек то и дело отрывался от умывания, вытягивая вперед мокрую костлявую лапку, и вопросительно смотрел в нашу сторону. Ральф кинул в пыль окурок, кошка сорвалась с места, подбежала к колесам грузовика, обнюхала то, что посчитала подачкой… Я бросил ей кусок овечьего сыра. Солнце светило мне прямо в глаза, сухой неподвижный воздух забивал горло — тот самый воздух, который когда-то высушивал мумии, найденные нами в песчаных ямах, неподалеку от пирамиды. Глаза Ральфа казались сделанными из зеленого бутылочного стекла. Мы пили на прощание теплое пиво — недурное пиво местной марки, если, конечно, к нему привыкнуть… Многие из нас возвращались домой, иные — в их числе и Ральф — собирались в Мазгуну, где по плану раскопок присоединялись к основной группе. Ральф отставил в сторону бутылку, открыл планшет, где у него лежали блокноты и карандашные огрызки и, рисуя мне план, попутно давал объяснения. «Если не разберетесь, — сказал он мне, — то, как въедете в область, сразу спрашивайте. В ноябре я буду дома». Я обещал приехать. Зимой он жил в деревне, под Кутной Горой, и я решил поехать к нему из Праги своим ходом — на машине.

Мы возвращались домой. Наступал мертвый сезон, когда египтологи сидят в своих кабинетах, описывают находки, составляют каталоги, посылают статьи в научные журналы. Нет больше опасности подцепить какую-нибудь местную заразу — ленточных червей, например, или лихорадку. И все же, это похоже на похмелье. Чистые руки, гладко выбритое лицо, голос жены или матери, которые спрашивают, что приготовить на ужин… И… Тоска. Я не мог представить себе Ральфа в другой обстановке — в домашних туфлях, глаженых брюках, возможно, в халате… На раскопках он не менял выгоревшую на спине рубашку по три дня. В обычных условиях, это равняется месяцу. Я как сейчас вижу — сидя в сумерках возле нашей палатки, он отпивает из бутылки пиво, кашляет, сплевывая в сторону каменную пыль, которой мы дышали в подземных ходах пирамиды. Вижу его тяжелые солдатские ботинки, испачканные желтой глиной — он столько возился, отчищая найденную нами царскую статую, что на собственную обувь у него сил не оставалось. Ральф в цивильном костюме, при галстуке? Не могу себе это вообразить, и сразу вспоминаю, как одна из подземных камер пирамиды оказалась затопленной, и Ральф первым спустился в это густое, остро пахнущее месиво. Его обвязали веревкой, на голову надели шахтерскую каску с фонарем. Перед спуском Ральф пошутил, что с детства боялся провалиться в нужник. Он пропадал в расщелине минут двадцать — а нам казалось, что прошло несколько часов. Мы спустили ему на веревках две сильные лампы, железный щуп и фотокамеру. Из трещины поднимался острый, аммиачный дух — Ральф не зря упомянул о сортире. Когда мы его наконец достали, он оказался мокрым до подмышек и, фыркая, заявил: «А ведь бабка меня пугала — не будешь учиться, золотарем станешь». Обследовать камеру оказалось невозможно — Ральфу не удалось достать до дна. Помещение было затоплено очень давно — вода поступала из Нила по невидимой трещине в подземной скале. Позже, уже в палатке, Ральф сознался мне, что вода неожиданно оказалась ледяной. Ночью я просыпался оттого, что он глухо кашлял и что-то бормотал во сне. Однако обошлось — он не заболел. Во всяком случае, тогда. Мы занялись описаниями наземной части пирамиды, и оставались там, пока не кончился сезон.

В конце ноября я позвонил Ральфу. Сперва к телефону подошла какая-то девочка, я подумал — дочка. Немного удивился — Ральф не упоминал, что у него есть ребенок. Но когда я говорил с ним, где-то на заднем плане послышался тот же детский голос, и Ральф сказал: «Приезжайте, не сомневайтесь, тут жена говорит, что будет рада». Голос у него был какой-то непривычный. Усталый? Напряженный? Я почему-то вспомнил, как мы склонялись над расщелиной, куда спустился на веревке Ральф. Когда он заговорил с нами, мне тоже показалось, что голос принадлежит не ему, что на другом конце веревки — вовсе не Ральф, кто-то другой — как теперь, на другом конце телефонного провода. Но я обещал приехать. Я выехал сразу после обеда, рассчитывая добраться до Кутной Горы, пока не стемнеет. Но к двум часам начал подниматься туман, и мне пришлось несколько раз снижать скорость. В половине третьего я видел на горизонте черный сырой лес, а к трем, когда поравнялся с ним, едва разглядел деревья на опушке — их затянуло серой погребальной пеленой. Я еще раз сбавил скорость — впереди маячили габаритные огни тяжелого грузовика. Теперь было ясно, что до деревни, где жил Ральф, мне предстоит добраться поздним вечером. Я закурил, слегка опустил стекло, и моего лица будто коснулись холодные влажные руки. Стемнело раньше, чем я думал, голова стала тяжелой, в висках пульсировала кровь. Не выношу сырости, ненавижу эти глухие темные вечера. И тут на миг — очень короткий миг — меня снова опалило солнцем, я увидел покатый, осыпающийся бок кирпичной пирамиды Сенусерта III — сигарета, дотлевшая до фильтра, обожгла мне нижнюю губу — я вскрикнул — и пропустил поворот.

За оградой из железной сетки смутно белел двухэтажный дом. Обзор закрывали старые, разросшиеся плодовые деревья, но я различил между ветвями несколько светящихся окон. Остановил машину у ворот, посигналил, ожидая, что мне откроют. Никто не вышел, даже собака не забрехала, хотя мне показалось, что я вижу во дворе конуру. Калитка была слегка приоткрыта. Я запер машину и пошел к дому. Мне смутно подумалось, что меня не ждут. Звонка на двери не оказалось, но может, я его просто не заметил. Зато дверь, стоило нажать на ручку, неожиданно приоткрылась. Я вошел в дом вместе с клочьями тумана, который к этому времени стал таким густым, что казалось, прилипал к одежде. Большая деревенская кухня оказалась пустой, но дома кто-то был — от высокой печки с голубыми кафелями тянуло жаром. Я жадно прислонил ладони к горячим изразцам. Сильно и горько пахло свежим кофе, на широком, чисто выскобленном столе стояла стопка мокрой, только что вымытой посуды, рядом лежал ситцевый передник. Под потолком висели длинные ожерелья из лука и чеснока, пучки душистых трав, какие-то мешочки. На окнах — вышитые занавески, без единого пятнышка. И это — дом Ральфа? Изразцы уже обжигали мне руки, но я не отнимал их от печки. Какую-то секунду я думал, что ошибся, зашел не в тот дом, пока, обводя кухню взглядом, не увидел на стене большие фарфоровые часы, увенчанные крохотными, очень живыми фигурками — плачущая пастушка и веселый пастух. Ножку в коротком красном чулке пастушка свесила прямо на циферблат. А я знал, что Ральф собирал часы. На втором этаже, прямо у меня над головой послышался глухой стук — что-то уронили или откормленный кот спрыгнул с лежанки. От усталости и от жары на кухне у меня начинали слипаться глаза. Деревенские дома всегда наводили на меня сонную одурь. Я снова подумал — странно, что Ральф живет в таком месте. Где-то в глубине дома послышались шаги, и я понял, что они приближаются. Скрипнула верхняя ступенька лестницы, и через перила перегнулся Ральф. Прежний Ральф — растрепанный, небритый, с покрасневшими глазами, в обесцвеченной солнцем рубашке хаки. Увидев меня, он коротко охнул и начал спускаться. Ботинки, конечно, были чистые, но те же самые — мне ли их не узнать! Сперва мы хотели обняться, но потом кто-то из нас передумал — я не успел понять, кто именно. Секундная заминка — и мы пожали друг другу руки.

— Рената! — крикнул он, запрокинув голову. — Накрывай на стол!

Знакомя меня с женой, Ральф сказал «мой лучший друг». А я, принимаясь за свиные ребрышки, подумал, что он, наверное, довольно одинокий человек, если считает меня лучшим другом. Я бы это так не назвал, просто, когда пришлось делить на двоих тесную палатку, мы с ним научились не мешать друг другу. Вечерами, забравшись в палатку и застегнув полог, мы лениво болтали перед сном. Сперва — о находках, сделанных или не сделанных за день, или о том, кто сломал домкрат. Это были ни к чему не обязывающие разговоры. Настоящее сближение началось, когда я мимоходом упомянул о своей библиотеке, сказал, что теперь, слава Богу, слишком устаю, чтобы лежать в постели с книгой, и заметил, что чтение для меня — это вредная привычка, сродни алкоголизму. Никогда не забуду, как в детстве, оказавшись в харцерском лагере, я вдруг остался без единой книги. Лето было отравлено — я мучился, скучал, возненавидел своих родителей, которые привезли мне только персики и черешню, а о книгах забыли. Подозреваю теперь, что это было подстроено нарочно, ради моего же блага, но даже годы спустя это воспоминание ужасно.

Оказалось, что с Ральфом в детстве произошел точно такой же случай — он читал все без разбору, с маниакальной жадностью. Его родители, как и мои, проморгали момент, когда обычная любовь к чтению переросла в слепую похоть — иначе и не назовешь. Он читал за едой, на ходу, в постели, в туалете, читал любую книгу — с начала, с конца, с любого места, по нескольку раз подряд — был бы перед глазами текст — остальное не так уж важно. Разбираться в том, что он читает, Ральф, конечно, начал позднее. И нам, как двум маньякам, встретившимся в больничной палате, было о чем поговорить. Впрочем, у Ральфа была еще одна страсть — он собирал старинные часы и говорил о своей коллекции с настоящей нежностью.

Ральф ел без аппетита. Я думал, что он уже успел поужинать, но потом заметил, как тревожно поглядывает жена в его полную тарелку. Он вертел в руке вилку, брал и тут же откладывал хлеб и с сонной улыбкой смотрел на меня. Выглядел он неважно — как гриппозный больной. Вялый взгляд, тени под глазами, слегка заторможенная речь. Я спросил о раскопках, но он отделался двумя-тремя общими фразами. Рената торопливо поменяла мне тарелку и поставила на стол теплый пирог. Она в самом деле была немного похожа на девочку — маленького роста, очень худая, с какими-то испуганными глазами. Растянутая синяя кофта доходила ей до колен, на ногах были простые бумажные чулки, как у деревенской бабы. Она ни разу не улыбнулась — ни мне, ни мужу. А Ральф как будто ее не замечал. Разговор не клеился, и я снова подумал, что приехал напрасно. И ведь раньше рассвета отсюда не двинешься — я слишком устал, темно, да и туман. Чтобы как-то оживить разговор, я восхитился фарфоровыми часами. Ральф отодвинул свою тарелку — он так и не поел, только выпил водки — и повел меня наверх. Там, наверху, оказалась обычная городская комната: паркет, телевизор, полированная мебель. Он отпер бюро, поднял крышку, и я увидел в застекленной витрине бархатную доску с гнездами, в которых мерцали потертые или совсем новые на вид часы. Здесь были часы луковицей, и медальоном, и наручные. Часы с гравировкой, с филигранью, с масонскими брелоками, с венецианскими цепочками, с эмалью, с перламутровой инкрустацией. Были часы с музыкой — Ральф нежно тыкал в стекло кончиком обглоданного карандаша — он всегда грыз карандаш, за день съедал чуть не половину.

Были часы с узорными стрелками и совсем без них; иногда это было только часовое стекло с алмазной гранью, лежащее отдельно, порой — изумительно украшенный циферблат, не всегда снабженный механизмом. «Похоже на коллекцию насекомых, — пошутил я. — Не хватает только булавок». — И вздрогнул — Ральф переменился в лице и резко захлопнул крышку. Правда, он тут же извинился — крышка-де выскользнула у него из рук. Включил телевизор, крикнул в кухню, чтобы Рената принесла наверх пирог и водку. И мы, все трое, просидели остаток вечера перед телевизором и смотрели старый фильм Хичкока — «Леди исчезает». Вряд ли бы я запомнил этот фильм, тем более, что устал, и почти не следил за действием. Но начиная с того вечера, я помню все. Это мешает мне уснуть, и я лежу, перебирая день за днем, слово за словом, год за годом — все эти годы, превратившиеся в бесконечную погоню, которая, я знаю, ничем не увенчается. Ральф отвел мне комнату напротив своей библиотеки, где, судя по его словам, он разбирал книги. Я спросил, не могу ли завтра чем-нибудь помочь, и Ральф сказал, что отчего же, могу. Я лег в очень мягкую, по-деревенски пышную постель, погасил свет. Сначала мне показалось, что я засыпаю, потом глаза привыкли к темноте, и я увидел, как под дверью пролегла полоска света. А потом, когда мой слух обострился в этой невероятной для горожанина, захолустной тишине, я услышал, как напротив, в библиотеке, Ральф шелестел и шелестел страницами. Он листал книгу так быстро, словно искал что-то спрятанное и забытое — засушенную в детстве бабочку, растение или, что всего вероятнее — чей-нибудь адрес или банкноту. Я проснулся в пять утра, выпил воды и увидел, что щель под дверью все еще не погасла. Потом медленно, сквозь туман, рассвело, но шелест все не смолкал. Я выкурил сперва одну сигарету, потом другую. И понял, что уже не усну. Меня все больше тревожил этот притаившийся в тумане дом, в глубине которого упорно и бессонно, будто жук-точильщик, шуршал страницами Ральф… Я встал, босиком подошел к окну, приоткрыл разбухшую форточку. Утро было серое, смазанное туманом — будто по влажной акварели провели губкой и наполовину стерли рисунок. За оградой, по гравие-вой дороге кто-то шел — я слышал громкий хруст шагов, но не смог рассмотреть, баба это или мужик. Темная тень — больше ничего. На соседнем дворе неожиданно закричали гуси. Я оделся и, выйдя в коридор, постучал в дверь библиотеки.

— Это вы? — негромко ответил Ральф. — Заходите.

Я открыл дверь, собрался было поздороваться, но замер на пороге. Библиотека Ральфа была не намного обширнее моей и зрелище десяти тысяч книг меня потрясти не могло. Но дело было в том, что все тома, все до единого, были развернуты. Звучит это далеко не так удивительно, как выглядит.

— Уберите книги со стула… — сказал Ральф. — Присаживайтесь. Рената через полчаса принесет сюда кофе.

— Составляете каталог? — спросил я. Ничего другого мне в голову просто не пришло. — Ну, и развернулись же вы. Чем я могу помочь?

— Ничем, наверно, — сказал Ральф. — Я подумал и решил — зачем вам этим заниматься? Довольно того, что я сам иногда в отчаяньи. Но надежда у меня все-таки есть… Да, есть.

Он вернулся с раскопок в конце октября, никуда не заезжая по дороге, так что никаких сомнений относительно происхождения этого насекомого у него не оставалось. Ральф обнаружил его приблизительно через неделю после приезда — тогда он еще не записывал точное время его появлений. Как-то Ральф лег в постель с томиком Клавдиана. Он читал «Хрусталь, внутри которого вода» и, кажется, задремал. Проснулся оттого, что голова резко качнулась вниз, к открытой книге. Хотел погасить свет, но что-то ему помешало. Ральф понял, что причина в странице, на которую он минуту назад смотрел так близко. Он пригляделся и вдруг увидел, что одна из букв несколько выше и толще, чем другие. Теперь это просто бросалось в глаза. Он уже не мог смотреть на что-нибудь, кроме этой буквы (он даже не помнил, какой именно), но вдруг утолщение исчезло. Ральф мог бы поклясться, что ему не показалось, только что оно царапало его взгляд, но теперь его не стало, и он даже не мог решить, какой оно было природы. Более тщательно рассмотреть его и узнать в нем муравья ему удалось гораздо позднее. Не будь это снова Клавдиан, он вряд ли обратил бы на него внимание. Он читал книгу вторую «Против Руфина» и, дойдя до своего излюбленного «Альпы одолены, спасены гесперийс-кие царства…», вдруг понял, что дальше читать не может. Что-то цепко и неотступно держало его взгляд на этой строке. И он снова увидел то, что сначала принял за типографский порок. Ему показалось, что это слишком, и Ральф поднял книгу к свету. На мелованной бумаге появилась четкая тень — ее отбросило «утолщение». Тень муравья — потому что утолщение и было муравьем. Ральф хотел сдуть насекомое, но оно с оскорбительным спокойствием проигнорировало эту попытку. Он провел ногтем по его красноватому хитиновому хребту и ничуть не потревожил его. Тогда Ральф вернулся на сорок страниц вперед и нашел строку, где видел его впервые. Там его не было. Через некоторое время опустела и страница сто семнадцать. Ральф показал мне блокнот, куда он вот уже почти месяц заносил дату, время и место каждого его появления. Сначала он не придавал им особого значения, ведь это был не книжный жучок, а с раскопок вполне можно было привезти и кое-что похуже. Но его встревожила цепкость этого создания, которое казалось одновременно и живым, и мертвым. И еще — способность муравья мгновенно исчезать, словно проваливаясь сквозь толщу страниц, чтобы через некоторое время обнаружиться снова, на сей раз в другой книге. Потом ему пришла в голову забавная мысль, что муравей, наверное, читает, потому что больше ему делать в книгах было категорически нечего. Однажды Ральф принес с кухни сахарницу и поставил ее рядом с открытой книгой, где обнаружил муравья в очередной раз. Он наблюдал за ним три минуты по своим часам. На четвертой минуте муравей пропал, не обратив на сахар никакого внимания. Тогда-то Ральф впервые сделал отметку у себя в блокноте. Сначала он полагал, что муравей отмечает целые слова. Потом вполне резонно отказался от этой версии и пришел к выводу, что он указывает лишь на отдельные буквы, иначе он не застывал бы на них с такой точностью и каким-то мертвым упорством. Буквы эти Ральф стал записывать еще позже. Судя по записям, самое продолжительное наблюдение за насекомым длилось тридцать пять с половиной минут, самое короткое — двадцать секунд или чуть меньше. Само собой, Ральф отмечал вовсе не время его появления (самого появления он никогда не видел), а время своего появления над страницей, на которой в данный момент находился муравей. Я взял блокнот и просмотрел колонки, в которые заносилось все, что имело отношение к муравью. Позже к ним прибавлялась еще одна — в нее Ральф заносил букву, на которой находилось насекомое. Я прочитал эти буквы и пожал плечами. Ральф забрал у меня блокнот.

— Да, в этом нет никакого смысла, — согласился он. — Вообще не имеет смысла этим заниматься. Во всяком случае, не так. — Он обвел взглядом развернутые тома, и я впервые признался себе, что это был взгляд безумца — лихорадочный, беспокойный, пустой. Ральф спросил, видел ли я фотографии, сделанные им в той расщелине, куда его спускали на веревке?

— Ну конечно, — ответил я. — Они ведь вошли в отчет. — Он как-то странно засмеялся — коротко и невесело, и будто сам испугался этого звука.

— Вы ведь помните, — продолжал он, — что стены камеры были покрыты иероглифическими надписями? Помните, конечно. Из-за этих надписей мы и поняли, что нашли вовсе не погребальную камеру. Там не было ничего, что обычно написано в этих местах — ни ритуальных формул, ни магических, ни обращений к богам. А ведь они везде неизменны — меняется только имя царя.

Я поддержал его.

— Верно, надписи довольно странные, я бы даже сказал… — Бессмысленные! — резко оборвал меня Ральф.

— Я сразу это понял — я ведь занимаюсь этим почти всю жизнь! В них не было никакого смысла — мы пытались читать их и слева направо, и справа налево, и сверху вниз. Это была абракадабра — хотя все знаки были нам известны. Ни единого связного предложения. Кроме одного — на потолке. Я помнил этот снимок, сделанный в расщелине — на отполированном, слегка потускневшем песчанике было высечено всего два-три десятка иероглифов. Они были расшифрованы первыми, а дальше дело не пошло.

— Вы помните, мы с вами чуть не каждый вечер спорили — каково было назначение этой камеры? — напомнил Ральф. — Понятно, никто не требовал и не ждал, что мы решим это с места в карьер… И я никак не мог догадаться, пока… В руке у него все это время был блокнот. Но теперь, будто проснувшись, Ральф уставился на него, и неожиданно с силой швырнул на пол:

— Пока это не случилось со мной! Это была библиотека, вы понимаете? Библиотека, архив, всемирный гороскоп — и то, что мы искали, и то, что и не думали найти! Помните надпись на потолке, о том, что каждому, кто спросит, будет дан ответ, и каждый, кто захочет знать — узнает? И два иероглифа — я их перевел, как «ключ», хотя вернее будет сказать — «указка»?

Он умолк, и мне показалось, что в коридоре скрипнул пол. Рената явно нас подслушивала, об этом говорил и запах свежесваренного кофе, проникший в комнату через неплотно прикрытую дверь.

— Ральф, — тихо сказал я, с трудом вынося его взгляд. — Успокойтесь, пожалуйста. Я все это очень хорошо помню.

— Вы решили, что я сумасшедший? — визгливо спросил он.

— Я только думаю, что вы устали, — начал я, но он меня оборвал:

— Разумеется, устал! Да вот только этот ключ, или указка, если хотите — теперь у меня. Я не знаю, почему он выбрал меня, почему на меня спрыгнул — а я уверен, что он спрыгнул с потолка, когда я осматривал стены. Может, понял, что это его последний шанс что-то рассказать, ведь до нас туда никто не проникал, там не было даже следов грабителей! Камера давно начала оседать, и вода, наверное, поднималась век за веком… У него оставалось все меньше иероглифов, уже не семьсот, намного меньше. Большая часть уже скрылась под водой, прошли тысячелетия, а он все еще ничего не рассказал! А теперь… Теперь — смотрите! — Ральф дрожащими руками нашарил на полу блокнот, развернул его и торжествующе указал мне на разграфленные страницы: — Он работает! Он мне рассказывает! Но я до сих пор не понимаю, что именно! — Ральф умолк, дико посмотрел на меня, ожидая ответа. Я попытался улыбнуться. Чтобы собраться с духом, выглянул за дверь, ожидая, что увижу там Ренату. На полу стоял большой поднос с кофейником и корзинкой печенья. Ральф от кофе отказался — он снова начал перелистывать книги, хотя его шатало от усталости, и я был вовсе не уверен, заметит ли он там хоть что-то, не говоря уже о муравье. Он листал книги, отбрасывая их одну за другой, без всякой системы-, и не переставая говорил. Он уже не пытался убедить меня в чем-то, просто объяснял ужас своего положения. Ведь Ральф не знал, указывает ли ему муравей буквы латинского алфавита, или его действия потеряли всякий смысл. Ведь изменился не только алфавит — тут была другая система письменности, совершенно иной способ чтения. Ральф не мог вычислить скорость этих передвижений, поскольку для этого надо было хоть раз наблюдать появление муравья. А для этого пришлось бы выбрать одну-единственную страницу в книге, одной из десяти тысяч и, не отрывая взгляда, ждать, когда на одной из строк возникнет красноватое хитиновое утолщение. Ждать, сознавая себя окруженным громадным лабиринтом, таящим бесчисленные возможности для передвижений крохотного чудовища с рогатой головой, которое указывает на странице 240 одну из букв в диалоге героя с револьвером, в то время как Ральф наблюдает за страницей 65, где герой еще не знаком с женщиной, из-за которой покончит с собой. Муравей замирает на знаке в оглавлении «Путешествия в Россию», в то время как Ральф до боли в глазах вглядывается в гравюру «Девять добродетелей», которая тоже идет в счет, поскольку в ее коричневых облаках вьется лента с готической надписью. Ральф переворачивает страницу, и совсем не уверен в том, что муравей не появится на ней в тот момент, когда он смотрит на оборотную сторону листа. Ральф возвращается и проверяет, прекрасно отдавая себе отчет, что, возможно, тем самым дает муравью время исчезнуть с того листа, до которого Ральф мог бы добраться, не потеряй он этих двух секунд.

— Но послушайте, — сказал я в конце концов, невольно захваченный его рассказом. Мне в голову пришло очень простое решение, — почему вы не восстановите первоначальные условия? Почему не пересадить его хотя бы на азбуку? Он получит набор букв, и вам будет куда легче!

Ральф опустил голову. Он стоял спиной ко мне, у окна. Туман к тому времени растаял, и где-то за деревьями уже появилось голубое пятно неба.

— Уже пробовал, — сказал Ральф. Я не видел его лица, но голос звучал ровно. — Пробовал. Он не желает. С места его не сдвинешь — ни пальцем, ни ножом, ни щипцами. Я все пробовал, когда хотел его заставить. Он не понимает. Не чувствует. Он ни живой, и ни мертвый. Сперва я возненавидел его, а потом… Потом я понял — он не видит смысла упрощать задачу — она, на его взгляд, и так предельно проста. Он знает, что такое знак, но не знает, что такое книга. Он не видит различия… Вы же сами знаете, как располагаются тексты на стенах погребальных камер. Один фрагмент в левом углу, его продолжение — в правом. С нашей точки зрения — это хаос — как будто разодрали книгу и оклеили страницами стены — как Бог на душу положит. Но ведь и не предполагалось, что эти тексты будут читать живые! А мертвые… У них, видно, своя система чтения. Как у этого муравья. Он делает то, чему раз и навсегда обучен — указывает знак, выжидает, указывает другой. Ему безразлично — где, ведь предполагалось, что это будет безразлично и читателю. Ральф снова замолчал и принялся бороться с оконной рамой. Наконец ему удалось открыть окно, и воздух, влажной струей перелившийся в комнату из сада, показался мне резким, как глоток спирта. Деревня давно проснулась, я слышал множество звуков: за оградой громко разговаривали женщины, потом тренькнул велосипедный звонок, где-то завизжал поросенок. На яблоню под окном спикировала мокрая ворона — я слышал, как она зябко прочищает горло.

— Хотелось бы увидеть этого муравья, — сказал я наконец. — При этом я думал, как, в какой форме нужно сообщить коллегам, что случилось с Ральфом. Или, может быть, не коллегам, а врачам… Во всяком случае эта обязанность лежит на мне. Мне было горько, и, сознаюсь, страшно. Ральф стал пирамидиотом — одним из худших врагов египтологии. Тем, кто извращает факты, пускается в нелепые домыслы и публикует их в желтой прессе. Неужели Ральф докатится и до этого? Как он меня назвал — «мой лучший друг»?

— Я тоже хотел бы его увидеть, и как можно скорее, — откликнулся он, все еще не оборачиваясь. Ральф стоял у окна, стряхивая на мокрый жестяной карниз пепел сигареты. — У меня почти получилось одно слово… Но об этом еще рано говорить. — Я отметил про себя, что он до сих пор пытается мыслить, как ученый — не делая поспешных выводов. Какой ужас, какая жалость. И какой ровный голос был у Ральфа, когда он продолжал:

— Когда-нибудь… Конечно, это возможно — письма Ван Гога, потом — народная индийская сказка, потом норвежская новелла — и я прочту начало слова. А может быть, середину или конец. Или конец одного слова и начало другого. — Он обернулся, и я увидел, что он улыбается. — У меня, знаете, появилась еще одна идея, как облегчить себе задачу, — почти застенчиво сказал он. — Пересадить его на азбуку я, конечно, не могу… Но могу создать условия, при которых ему придется туда пересесть. Инстинкт самосохранения у него есть — я в этом уже убедился — ведь сбежал он из затопленной камеры. — И Ральф поведал мне, что в случае крайней необходимости сожжет во дворе всю свою библиотеку. И не только ее — вообще все тексты, которые найдутся в доме, от записных книжек до рецептов Ренаты. Оставит только форзац из азбуки, и уж тогда… В этот миг я окончательно понял, что он безумен. Не знаю, естественным ли было мое лицо, когда я ответил, что это слишком радикальная мера. И добавил, что в Праге меня ждут неотложные дела. Я уехал после обеда — Рената буквально заставила меня остаться и приготовила индейку. В машине обнаружился сверток с печеньем. Когда она успела собрать мне гостинец — я и не заметил. Погода установилась прекрасная, и к пяти часам я уже был дома.

В течение вечера я несколько раз подходил к телефону, чтобы набрать номер кого-нибудь из коллег, и каждый раз отменял решение. Может быть, Ральф одумается. Опомнится. Может быть, я просто не понял шутки — ведь это, конечно, была шутка, розыгрыш, он просто решил напугать меня, испытать мою впечатлительность. Если и нужно кому-то звонить, то это ему. И он засмеется, скажет, что дешево меня купил. Но прежде всего мне нужно немного поспать — выпить стопочку, и поспать. Я выпил водки, натянул пижаму и лег в постель. Рядом с кроватью стояла дорожная сумка, и я достал оттуда монографию о Гогене, которую всегда возил с собой. Эту книгу я мог читать с любого места — впрочем, как и любую другую. Глаза у меня уже слипались, и чтобы не утомляться, я стал рассматривать план столицы Таити 1890 года. N 13 — овощной и мясной рынок, N 14 — ресторан «Ренвойе». N 15 — дом лейтенанта Жено… Я выронил книгу, она скатилась по животу и захлопнулась. Ощущение было такое, будто я получил две звонкие пощечины одновременно. А мне в тот миг хотелось только одного — снова оказаться за рулем и гнать, гнать машину, словно еще можно было убежать… Муравей спасался у меня в книге от пожара, как спасался прежде от наводнения. А от чего хотел спастись я? Секундомер, блокнот, карандаш, книга — любая. Чашка кофе. Я так и не позвонил Ральфу. Не вижу в этом необходимости. Ни за что не отдам муравья. Ральф мне тоже не звонит — и не позвонит до тех пор, пока не догадается… Или пока не сожжет свою библиотеку. А может быть, он уже сжег ее в том деревенском дворе, под старыми яблонями, не слушая уговоров Ренаты, не обращая внимания на соседей, столпившихся за оградой… Но если он ее не сжег — как не сжег и я свою, — его лабиринт, как и мой, бесконечен. Я не сожгу и не выброшу ни единой книги — я даже думать об этом боюсь — ведь тогда муравей найдет способ от меня сбежать. Иногда я запираю квартиру, спускаюсь на улицу, сажусь в пивной напротив. Я там постоянный клиент. Барменша не спрашивает, какого пива налить — она знает сама. Со мной никогда никто не заговаривает. Наверное, я выгляжу странно — старый плащ, трясущиеся руки, пустой взгляд. Ничего, мне все равно. Я выпиваю свое пиво, смотрю в окно, вижу, что на улице сгущается туман. Ноябрь, вечер, сырой воздух, размывающий огни фонарей. В моей квартире, в доме напротив, меня ждет муравей. И я к нему возвращаюсь, и открываю книгу за книгой. Брат и сестра запирают дверь за дверью, роняя по дороге изумрудные клубки шерсти и французские романы, и мальчишка рыдает, швырнув в стену каюты дорогой трубкой, и сэр Джозеф Чемберлен говорит последнюю речь в Глазго, и его воротничок — словно крахмальный ангел, убитый запонкой; и Агата Рансибл невпопад взмахивает синим флажком гоночной машине N 13, и Гутген через дверь пререкается с Лихорадкой, и раненый мужчина, лежа на спине, смотрит в небо, и директор галереи Буссо и Балладой снова отвечает Гогену «нет». Человек бросает в воды фьорда стальное кольцо, женщина раздевается в грязной каюте волжского парохода, и девочка с чахоточной грудью, перетянутой багряной шнуровкой, садится на маленького ослика, и толпа в Париже снова бьет газовые фонари. В Сан-Сусси читают Энциклопедию, рубят голову Доу Э, и к месту казни уже крадется человек с пончиком за пазухой. И наступает утро, и в осажденную Пизу входит женщина в черном плаще, ведя за руку Принчивалле с забинтованным лицом. Я смотрю сквозь парады и похороны, крытые патио и гостиные, палубы пароходов, бильярдные и кладбища, морги и спальни, я слышу шелест страниц — тот же шелест, к которому совсем неподалеку от Праги, в деревне, прислушивается женщина, растапливающая на кухне кафельную печку. Женщина, к которой на полчаса зайдет Ральф, и темнота спальни задрожит от слез, которые не облегчают и слов, которые не способны никого утешить. А потом он снова услышит шелест страниц, тот же, что слышу и я при свете лампы и при свете неба, при свете, который, я знаю, угаснет прежде, чем я закрою наконец книгу.

Василий ГОЛОВАЧЕВ

ПОСЛЕДНИЙ ДОВОД

Североморск засыпало снегом, несмотря на середину марта, и город снова побелел, съежился, притих в ожидании весны и перемен, хотя оптимизма в этом ожидании было мало. Большинство предприятий главной базы Северного флота России не работало, закованные льдом и припорошенные снегом стояли в порту крейсеры, эсминцы, сторожевые катера, черно-серыми тушами сдохших китов высовывались изо льда и воды длинные вздутия подводных лодок. Многие из них просто дожидались конца, годясь лишь на металлолом, и только ядерные реакторы не позволяли людям затопить лодки, так как завод по разделке корпусов кораблей не справлялся с ликвидацией списанных посудин.

Николай Ващинин каждый день проходил по берегу Кольского залива и с болью в сердце смотрел сверху на мертвые корабли. Многие моряки были ему знакомы, кое с кем из них он дружил с детства и знал, чем живет и дышит флот вообще и каждый моряк в частности. Жизнью эту ежедневную борьбу за выживание назвать было трудно.

Сам Ващинин тоже в свое время хотел попасть на флот и даже пытался поступить в мореходку, но не прошел по здоровью. Зато ему удалось закончить институт инженеров морского транспорта в Мурманске, а затем устроиться в порту и пережить все невзгоды переходного — от бандитского социализма к не менее криминальному капитализму — периода, хотя как и все зарплату он получал мизерную и на месяц, два, а то и полгода позже, чем следовало. И все же семью прокормить он не мог. Если бы не тесть-пенсионер, удачно торгующий на местном рынке овощами с собственного садового участка и подбрасывающий время от времени зятю и дочери деньжат или тех же овощей и фруктов, Ващинин давно протянул бы ноги.

В этот день он возвращался с работы рано, его отпустили раньше по случаю дня рождения, и решил завернуть на рынок, чтобы договориться с тестем о воскресной рыбалке.

Снег продолжал сыпаться с беспросветно-свинцового неба, прохожие кутались в воротники, спешили закончить дела дотемна, быстро обходили полупустой рынок. Николай тоже не задержался в неуютном помещении и выскочил на территорию летнего рынка с пустыми торговыми рядами. И тут его окликнули:

— Эй, земляк, подойди.

Ващинин оглянулся. Из ниши, образованной углом здания, забором и навесом, выглядывала темная фигура в нахлобученной на брови собольей шапке и ватнике. Николай подошел. Денег у него с собой было немного, и быть ограбленным он не боялся.

— Извини, землячок, — хрипловатым голосом сказал мужик в шапке, в голосе которого сквозили виноватые нотки, а в глазах тлела тоска. — Выручи, друг, четвертый день сидим без крошки хлеба. Ты не думай, не зэк я и не нищий, охотник, да вишь заготовитель подвел… Ей-богу, отдам.

Ващинин порылся в бумажнике, молча протянул охотнику (на вид — лет пятьдесят, щеки ввалились, действительно плохо мужику) пятидесятирублевую купюру.

— Держи, потом как-нибудь отдашь.

— Вот спасибо, земляк! — обрадовался замерзший мужчина. — Выручил по-человечески. А не хочешь у меня купить эту железку? Даром отдам, больно нужда заела.

Он достал из-за пазухи тряпичный сверток, развернул, и Ващинин увидел странной формы пистолет из черного металла, отсвечивающего красными и фиолетовыми искрами.

— Что это?

— Бери, не сомневайся, в хозяйстве при нынешних временах пригодится. Стреляет бесшумно, лазерный прицел, попадает на два километра, сам проверял.

— Это… майзер? — Николай взял в руки теплый на ощупь, тяжелый пистолет.

— Не, не маузер, — усмехнулся мужик, — там на рукояти три цифры выдавлены и какой-то значок в виде паука. Бери, задаром отдаю, добавь только еще полтинник.

Николай еще раз взвесил в руке необычное оружие, придающее странное ощущение уверенности и мощи, хотел отказаться, но увидел голодный блеск в глазах продавца и, поколебавшись, сунул пистолет в сумку. Достал две купюры в пятьдесят и десять рублей, протянул охотнику.

— Больше у меня нет. Будь здоров.

— Вот спасибо, мил человек, — обрадовался мужчина, пряча деньги, — век не забуду! Захочешь что еще купить, приходи послезавтра на это же место, я еще парочку таких железок принесу.

— Где ты их берешь? — оглянулся уже шагнувший прочь Ващинин. — С военного склада, что ли? — Он уже пожалел, что ввязался в эту историю и взял у мужика пистолет.

— Не, не со склада, — застенчиво возразил охотник. — Да ты не боись, об этом схроне никто не знает, только свояк мой, Сашка, да я. Он и показал. Рыбачит в Косой Губе, лодки там брошенные, целое кладбище, он залез в одну, а там… в общем, никому это богатство не надо. Да и мне тож, это я с тоски взял, продать да хлебца купить. Всего второй раз и продаю.

— Рискуешь, — покачал головой Николай. — Загребут по статье, за торговлю оружием…

— Не загребут, мне б только чуток продержаться до весны, а там в леса уйду, на охоту. Ну, бывай, землячок, спасибо тебе.

Мужчина в собольей шапке растаял в подворотне за пеленой снега.

Ващинин постоял немного и поплелся домой, переживая в душе, что пожалел чужого человека и отдал совсем нелишние деньги. С другой стороны, охотнику надо было помочь, выглядел он неважно и на бандита не походил.

Дома Николая встретила жена, подарила лосьон после бритья, усадила ужинать, пришли мама с отцом, сестры, тесть с тещей, и день рождения закончился поздно вечером. И только провожая гостей, Николай вспомнил о своей покупке, о которой не сказал никому, ни родственникам, ни жене. Уложив ее спать, он уединился на кухне и достал пистолет, удивляясь его тяжести, необычной зализанной форме и хищной, грозной красоте. Таких пистолетов он никогда в жизни не видел и в руках не держал, а сходство этого оружия с маузером было порождено лишь длинным стволом и мощной рукоятью, удобно укладывающейся в ладонь. Так как было уже поздно, испытания «супермаузера» Ващинин решил отложить на утро, предварительно договорившись с другом.

Друга звали Денисом Савельевым и работал он в охране порта. В принципе, он мог знать, что за подлодки стоят в Косой Губе залива и почему на одной из них, по словам охотника, сохранился никем не охраняемый склад оружия.

Единственное, что расстраивало Ващинина, было отсутствие дополнительной обоймы патронов, о которой он просто забыл спросить у охотника. Оставалось надеяться, что тот придет на рынок, как обещал, и с ним можно будет договориться о патронах.

Савельев о лодках в Косой Губе ничего не знал, но согласился поучаствовать в пристрелке приобретенного другом по случаю «супермаузера».

Утром в субботу девятнадцатого марта они оделись потеплей, взяли с собой рыбацкие снасти и потопали на лыжах на берег залива, к бухточке, где рыбачили практически круглогодично, невзирая на морозы, снегопады и дожди.

Неожиданный весенний снегопад кончился, горизонт отодвинулся, выглянуло солнышко, стали видны щетинистые сопки вокруг города.

Выбрали поляну подальше от людских глаз, очистили от снега высокий пень и установили на нем жестянку из-под пива. Савельев, высокий, широкоплечий, хороший спортсмен, любитель женщин и спортивных игр, которому Ващинин всегда завидовал еще с детства, повертел в руках черный пистолет с алыми искрами, но предохранителя не нашел. Спросил:

— Ты уверен, что эта штуковина стреляет?

Николай пожал плечами.

— Продавец уверял, что бьет на километр, причем бесшумно, однако я же не проверял. Давай, попробую.

— А ты вообще когда-нибудь из чего-нибудь стрелял?

— Из карабина, — подумав, ответил Ващинин, — когда в армии служил.

— Тогда доверься профессионалу. Из чего я только не стрелял, разве что из переносного зенитно-ракетного комплекса, но такой пистолет держу в руках впервые.

Они отошли от пня на полсотни шагов, Савельев прицелился и вдавил шершавую выпуклость, заменявшую в пистолете курок. Ничего не произошло. Савельев выругался.

— Да он же не заряжен!

— Посмотри повнимательней, — обиделся Николай. — Не мог тот мужик меня обмануть, я в людях разбираюсь.

— А на кой ляд этот пугач тебе вообще понадобился?

Ващинин смутился.

— Да черт его знает, сам не понял. Уж очень охотник меня упрашивал помочь.

Савельев снова начал внимательно разглядывать «супермаузер» и увидел справа на щеке пистолета маленькую впадинку с матовым стеклышком внутри. Сунул туда палец и чуть не выронил пистолет: стеклышко засветилось изнутри, погасло, однако спустя секунду внутри проступили три светящиеся цифры: 999. Кроме того, загорелся алый огонек и на торце рукояти.

— Вот чудо-юдо! Что бы это значило?

Савельев снова прицелился, коснулся пальцем курка и увидел тонкий алый лучик, протянувшийся от дула к жестянке из-под пива.

— Ух ты! Действительно, лазерный прицел!

Денис выстрелил.

Раздался отчетливый треск, и в пне появилась сквозная дыра величиной с два пальца.

— Е-мое! — выдохнул Савельев.

Вдвоем с Николаем они сходили к пню, полюбовались сквозь дыру на лес, посмотрели друг на друга и заспешили обратно. Денис прицелился тщательней, нажал на спуск, и банка из-под пива слетела с пня. При ближайшем рассмотрении оказалось, что в ней проделана аккуратная круглая дырка тех же размеров, что и в пне.

— Интересно было бы взглянуть на пулю, — пробормотал Савельев, с недоверием рассматривая «супермаузер». — Не знаешь, как тут обойма вставляется?

Ващинин покачал головой.

— Об этом я его не спрашивал. А вообще странная пушка. Стреляет абсолютно бесшумно, а это невозможно в принципе. Я читал, что любая пуля, вылетая из дула, вызывает ударную волну. Щелчок будет слышен всегда.

Савельев еще раз навел пистолет на пень и выстрелил. Рядом с первой дырой в толстенном, чуть ли не с метр в диаметре, пне появилась вторая такая же.

— Дай мне попробовать. — Николай отобрал «супермаузер» у друга и выстрелил в сосну на краю поляны, обрушив с ее ветвей лавину снега.

Затем они стреляли по остальным деревьям и пням, срезали не менее двух десятков сучьев и издырявили не менее десятка деревьев, пока не осознали, что обойма в пистолете не кончается.

— Не может же она содержать две сотни пуль?! — изумленно воскликнул разгоряченный стрельбой Николай, глядя на свое грозное оружие. — Что за автомат я купил?

— Какая-нибудь новейшая секретная разработка, — задумчиво отозвался Савельев. — Надо показать ее специалистам. У нас в охране работает инженер, на Тульском «Точмаше» работал, он должен разбираться в таких вещах.

Они выбрались из леса на берег залива, однако о рыбалке не вспомнили. Не удержались, чтобы не испытать «супермаузер» на дальность. Выбрали небольшую сопочку с грудой валунов, отошли на километр, и Савельев выстрелил в один из очищенных от снега камней.

Охотник, продавший Ващинину необычной формы пистолет, не соврал. «Супермаузер» обладал такой убойной силой, что пробивал камни даже, на километровом расстоянии. Друзья молча осмотрели сквозные дыры в валунах на вершине сопки и так же молча отправились по домам. Рыбацкие снасти так и остались не развернутыми.

— Зря я тебя втянул в это дело, — покаялся Николай. — Чувствую, вляпались мы в нехорошую историю… Еще припаяют срок за соучастие в краже оружия…

— Не переживай, — отмахнулся Савельев, — мы ничего такого противозаконного не делали, ну, постреляли малость. А вот подлодку стоит поискать. Если твой охотник не врет, на ней можно отыскать еще что-нибудь интересное.

— Ты всерьез считаешь, что лодка существует?

— Завтра пойду в Косую Губу, поищу. Пойдешь со мной? Не найдем ничего, в понедельник пойдем на рынок и поговорим с твоим охотником. Давай пистолет, пусть у меня пока побудет.

Николай подумал, почесал затылок и согласился.

На другой день «рыбаки» снова отправились в поход с рюкзаками за плечами. Лыжню прокладывал Савельев, он был сильнее и знал короткую дорогу к Косой Губе, проходившую по территории порта мимо угольного склада на берегу залива. Этот угол порта не охранялся.

Восемь километров до бухточки, прозванной североморцами Косой Губой, они прошли за час с небольшим. Остановились только раз, чтобы перевести дух, хлебнуть горячего чаю из термоса и отлить лишнее из организма. Савельев не удержался, дважды выстрелил по скалам в распадке, сбивая с их вершин камни, но затевать соревнование в меткости Николай с ним не стал. Ему почему-то было не по себе. Складывалось впечатление, будто за ними кто-то следит, хотя ни впереди, ни сзади не было видно ни одной живой души.

Вскоре они вышли на берег Косой Губы и перед ними открылся вид на полосатое серо-белое покрывало бухты, полностью покрытой льдом и снежными торосами. Разглядеть на этом рябом фоне корпуса подводных лодок было почти невозможно, так их рубки и длинные туши были занесены снегом, не отличаясь от ледяных наплывов и сугробов цветом и формой. Однако разведчики, поелозив по бухте биноклями, обнаружили ряд серо-свинцовых бугров невдалеке от береговой кромки и определили траекторию спуска. Осторожный Савельев поискал даже охрану, но кроме изгороди из ржавой колючей проволоки вдоль берега ничего и никого не увидел. Если лодки и охранялись, то пост охраны мог располагаться лишь на одной из них. Во что верилось с трудом.

Рыбаки же так далеко от города не заходили, да и Косая Губа среди населения Североморска пользовалась дурной славой. Поговаривали, что в бухту сливают не только мазут и остатки дизельного топлива, но и радиоактивные отходы, поэтому рыбачить сюда мог забрести только сумасшедший.

Друзья спустились к берегу, нашли брешь в изгороди и вышли на лед бухты, направляясь к разной высоты волдырям брошенных подводных лодок. Обошли кругом первую, вторую, двадцатую, однако ни в одной из них не обнаружили открытых люков или дыр, сквозь которые можно было бы проникнуть внутрь. Не увидели искатели и следов, которые говорили бы о посещении бухты людьми.

— Обманул тебя твой охотник, — сплюнул на снег Савельев. — Да и мы с тобой мудаки, поверили. Сам посуди, кто в наше время будет держать в подлодке склад оружия?

Николай промолчал, доставая термос с чаем.

Около часа они бродили после этого по льду бухты, осматривая туши лодок, собрались было возвращаться, с тревогой поглядывая на затягивающееся мглой небо, и внезапно наткнулись на группу скал, торчащих изо льда, похожих на ряд черно-сизых волдырей эллипсоидальной формы. Савельев обошел скалы и первым обнаружил следы человеческих ног и лыжню. По сути, здесь была проделана настоящая тропинка, по которой ходили не раз и не два, на лыжах и без них. И утыкалась эта тропа в один из двухметровой высоты волдырей.

— Непохоже, что это лодка… — пробормотал уставший до чертиков Николай, зябко передернул плечами. — Может быть, какие-нибудь цистерны?

Вместо ответа Савельев постучал палкой по черному, в сизых и белых разводах вздутию, вызвав дребезжащее металлическое цоканье. Волдырь был из металла, а не из камня. Тогда Денис снял с плеч рюкзак, лыжи и, оскальзываясь на крутом боку «цистерны», полез на ее верх.

— Есть! — глухо воскликнул он, достигнув вершины вздутия. — Залезай сюда.

Николай расстегнул крепления и взобрался на металлический волдырь непонятного сооружения, уходившего под лед. На вершине волдыря он увидел лист железа, прикрывающий рваную дыру в корпусе сооружения, через которую свободно мог пролезть человек. Савельев отодвинул лист в сторону, и разведчики долго рассматривали открывшуюся взору «пещеру» с гофрированными перепончатыми стенами, напоминающую чей-то желудок. Свет хмурого дня не проникал в глубину этого «желудка», но все же друзьям удалось разглядеть в дне помещения круглое отверстие с рядами поручней или скоб, уходящих в темноту.

— Жаль, не догадался взять фонарь, — удрученно сказал Денис. — Ну что, полезли вниз?

— Не поздно? — Николай посмотрел на небо, затянутое тучами. — Сейчас снег пойдет.

— Мы только одним глазком глянем, что там внутри, и вернемся.

— Веревка нужна…

— Есть у меня репшнур. — Савельев сполз вниз, достал из рюкзака моток бечевы и вернулся. — Давай ты первый, я подстрахую.

— Да боюсь я! — признался смущенно Ващинин. — Никакая это не подлодка. Бункер какой-то секретный… Небось наши вояки построили на случай войны. Если охрана увидит…

— Во-первых, сюда уже кто-то лазил и ничего не случилось. Во-вторых, наши вояки такие бункера маскируют так, что рядом пройдешь — хрен увидишь. В-третьих, мы только посмотрим, что за посудина здесь торчит, ничего брать не будем. Не дрейфь, Ко-ляня, прорвемся.

— Не полезу, — качнул головой Ващинин. — Не нравится мне все это… давай лучше уберемся отсюда подобру-поздорову. Предчувствие у меня нехорошее…

— Тогда подожди меня здесь, — не обиделся на приятеля вошедший в азарт Савельев. — Я спущусь, гляну одним глазком и назад.

Он ловко юркнул в дыру, спрыгнул на дно «пещеры», пропустил в отверстие люка веревку и полез по скобам вниз. Скрылся из глаз. Дважды в глубине колодца мелькнул огонек: Денис зажигал спички, — и Николай окончательно остался один, чувствуя возрастающую тревогу.

По-прежнему вокруг не было видно ни одной живой души, небо нависло над головой рыхлым фиолетово-серым покрывалом, пошел снег, горизонт сузился, берег и лес на нем скрылись за белесой пеленой снегопада. Но ощущение чужого взгляда не проходило.

Подождав десять минут, Ващинин позвал друга, наклонившись над дырой в толстом, чуть ли не метровом, корпусе неизвестной подлодки. Пробит он был явно изнутри, хотя было трудно представить, чем это можно сделать. С другой стороны, пистолет, доставшийся Николаю и добытый охотником, по его словам, со склада подлодки, также нельзя было назвать обычным оружием.

Ващинин снова начал звать приятеля, мучимый сомнениями и тревогой, подождал еще четверть часа, собрался было лезть вниз и с облегчением услышал голос Дениса. Вскоре показался и сам Савельев, с трудом поднимающийся по скобам колодца. В одной руке он держал какой-то длинный черный предмет, похожий издали на обгоревший сук, другой цеплялся на скобы. Поднявшись в «пещеру» с оплывшими стенами, он обвязал свою добычу веревкой, махнул рукой:

— Поднимай.

Ващинин вытащил тяжелый, весивший не меньше двадцати килограммов, черный предмет длиной больше метра, оглядел толстое, с наплывами, щелями, рядами дырочек и вмятин, дуло, загибающийся конец штуковины, похожий на рукоять, и понял, что держит в руках странной формы карабин или ружье.

— Дай руку. — Савельев вылез наверх, сел, свесив ноги в дыру, измазанный какой-то жирной копотью. Глаза у него были бешено-веселые, изумленные и задумчивые одновременно. Он жадно допил остатки чаю из термоса, вытер рот и посмотрел на Николая, сгорающего от любопытства и нетерпения.

— Ну что, контрабандист, перетрусил тут без меня? Я слышал, как ты орал во все горло.

— Да неуютно здесь наверху, — признался смущенный Николай. — Все время кажется, что кто-то в спину смотрит. Ну, что ты там видел? Что за хреновину вытащил?

— Сейчас проверим, — сказал Савельев, вытирая вспотевший лоб. — Я далеко не ходил, там длиннющий коридор, весь скособоченный, в наплывах и потеках, куча пробитых перегородок и намертво заплавленные двери, причем тоже не прямоугольные или круглые, а в форме полумесяца. Одна из них была пробита, я влез и… — Денис провел ладонью по лицу. — Это же золотая жила, Коля! Понимаешь? Там стеллажи со спецзахватами, ящики, контейнеры, и все забиты такой вот техникой. — Савельев кивнул на «ружье» в руках Николая. — И знаешь, что я тебе скажу? Все тамошнее оружие — не наше.

— То есть как не наше?

— Я имею в виду — не российское.

— Может быть, еще с советских времен осталось?

— И не советское. Ни на одном контейнере, ни на одном карабине нет маркировки. Точнее, она есть, только таких букв и символов я не знаю.

Николай внимательно вгляделся в вязь необычных значков на рукояти «ружья».

— Похоже на арабский язык…

Савельев усмехнулся.

— Ну, ты специалист. Не хочешь ли сказать, что в наших водах торчит арабская подводная лодка? Под завязку набитая супероружием? Чушь!

— Тогда чья это лодка? Или бункер? Секретной лаборатории?

— Секретная лаборатория охранялась бы. Здесь же впечатление такое, будто внутри этой посудины шла война, все стены оплыли от жара. Но чья она, кому принадлежит, — загадка.

— Что будем делать?

Савельев очнулся.

— Домой пойдем пока, да эту пушку по пути испытаем. А завтра я поговорю с экспертом-туляком и приведу его сюда, пусть посмотрит и оценит. Чует мое сердце… — Денис не договорил, закрыл дыру в корпусе подлодки листом железа и спрыгнул на лед.

Николай сполз следом.

Друзья встали на лыжи и направились по лыжне-тропе к берегу бухты. Взобравшись на откос, оглянулись, но снегопад превратил даль в серо-белую мглу, сквозь которую ничего нельзя было разглядеть на льду Косой Губы.

Отойдя от бухты пару километров, они остановились в распадке с двумя группами невысоких скал, выбрали одну, с каменной шляпой на макушке, похожую на гриб, и Савельев навел на нее свой «карабин».

Держать в руках это необычное оружие было очень удобно, рукоять сама ложилась в ладонь, а для левой руки ствол «карабина» имел специальную вмятину. Снимался же он с предохранителя точно так же, как и «супермаузер». Справа на щеке, переходящей в наплыв с курком, виднелась небольшая вмятина со стеклышком, и стоило Денису вставить туда палец, как стеклышко вспыхнуло, и внутри него засветились три цифры: 999. Вспыхнул алый огонек и над дульным срезом, превратился в тонкий алый лучик. Это заработал лазерный целеуказатель.

Денис нажал на мягко поддавшийся под пальцем, зализанный крючок спуска, раздался тихий всхлип, затем звонкий каменный удар, и в ножке скалистого «гриба» появилась звездообразная дыра величиной с туловище человека. Качнувшись, с грохотом упала на землю «шляпка гриба», скала осталась без крыши. Наступила тишина.

— Мать моя женщина! — хрипло пробормотал обалдевший Савельев.

Николай, ошеломленный не менее, ничего не сказал, разглядывая сквозь пелену снегопада черное отверстие в боку скалы. Ему, инженеру, выпускнику института, окончательно стало ясно, что они наткнулись на склад оружия, не имеющего аналогов не только в России, но и во всем мире.

Савельев навел «суперкарабин» на ствол высохшей сосны в сотне шагов, нажал на спуск, раздался звонкий дробный стон и хруст, и сосна упала, перерубленная пополам, а вместе с ней свалилась целая шеренга стоявших за сосной деревьев.

— Какая силища! — выдохнул Савельев. — Махнул одной рукой — улочка, махнул другой — переулочек… Помнишь былину про Илью Муромца? Может, у него тоже такая пищаль была?

Ващинин не ответил. Ощущение скрытого наблюдения не проходило, и от этого на душе скребли кошки.

Назад они возвращались молча, погруженные каждый в свои думы. «Супермаузер» и «ружье» Савельев оставил у себя.

В понедельник Ващинин решил поговорить с Денисом и предложить ему сообщить о находке в милицию. По его мысли, это было бы самым лучшим выходом из положения. Однако Савельев на работу не вышел, как сказали Николаю в управлении охраны порта, и у Ващинина болезненно сжался низ живота. Дурные предчувствия начинали сбываться. Очередным таким происшествием стало сообщение в местной газете «Новости Североморска» о загадочном убийстве пятидесятишестилетнего охотника Ивана Мансурова, тело которого с огромной сквозной дырой в груди было обнаружено утром на рынке. Фотография убитого, прилагавшаяся к некрологу, была плохонькая, но все же с замиранием сердца Ващинин узнал в нем того самого продавца, который всучил ему на рынке «супермаузер».

Помаявшись до обеда, Николай отпросился у начальника таможни, где он работал экспертом-механиком, и поехал в Подлесье, в восточную часть города, где в одной из пятиэтажек жил Савельев. Слежку он заметил не сразу, сначала приняв идущего следом мужчину в пятнистом военном полушубке, укутанного шарфом по уши, за случайного попутчика. Но мужчина не отставал, и Николай невольно ускорил шаг, почувствовав тревогу. Садясь в автобус, идущий в Подлесье, он успел заметить, как пятнистый полушубок садится в джип «Хонда», а после того как джип двинулся за автобусом, Ващинин понял, что за ним следят.

Облившись пóтом, он выскочил из автобуса на конечной остановке, нырнул во двор ряда пятиэтажек, перебежал площадку и спрятался за зданием детсада, пытаясь сообразить, что делать дальше. Джип во двор въезжать не стал, но вместо него появились двое мужчин в полушубках, укутанные шарфами, и стали медленно обходить дом за домом, ненадолго останавливаясь у подъездов. И в этот момент кто-то схватил Ващинина за плечо, зажимая рот ладонью.

Николай дернулся, выворачивая голову, увидел лицо Савельева и обмяк.

— Тихо! — прижал палец к губам Денис. — Не шевелись!

— Там во дворе…

— Вижу, они уже у меня дома побывали, еще вчера вечером, еле ушел.

— Кто это?

— А хрен его знает! Явно не милиция. Может, спецорганы, охрана того склада зашебуршилась, может, кто еще. Но действуют собаки нагло и жестоко. Серегу убили…

— К-какого Серегу?!

— Завальнюка. Я тебе говорил о нем — он работал в тульском «Точмаше». Я пришел к нему вчера вечером пистолет показать, а тут они нагрянули… В общем, бежать пришлось.

— А пистолет?

Савельев, оскалившись, вытащил из кармана волчьей шубы рукоять «супермаузера», спрятал и на секунду отвернул полу шубы, под которой торчал черный приклад «суперкарабина».

— Все со мной. — Он подумал и передал Ващинину пистолет. — Держи, может, отстреливаться придется. Охота за нами началась серьезная. Хотел я тебя предупредить, да вовремя увидел топтунов.

— Почему ты уверен… — Николай осекся. — Слушай, давай отнесем эти иностранные мушкеты на подлодку, положим на место…

— Потом поговорим. За мной! — Савельев побежал наискосок через березовую рощицу к шеренге домов, за которыми начинался лес.

Николаю ничего не оставалось делать, как последовать за ним.

За домами их ждал снегоход «Тундра».

— Садись быстрей, — вскочил на сиденье водителя Савельев.

— Куда ты хочешь ехать? — Николай садиться не торопился.

— За кудыкины горы! Садись, говорю, пока они нас не увидели!

Ващинин оглянулся, изменился в лице и сел сзади Дениса. Снегоход взвыл и рванулся вперед, по дороге в лес, ведущей, как знал Николай, к радиолокационной станции.

— У меня двоюродный брательник в гарнизоне РЛС, — прокричал на ходу Савельев. — Поедем к нему, расскажем обо всем.

В то же мгновение мимо несущегося снегохода пролетела какая-то невидимая электрическая струя — Николай всем телом ощутил ее злой полет, — и пихта впереди накренилась, стала падать, срезанная почти под корень. Николай оглянулся.

За ними мчался тот самый джип «Хонда» с невероятно широкими баллонами. Верхний люк кабины был откинут, из него высовывался мужчина в пятнистом полушубке, закутанный шарфом по глаза, и держал в руках какой-то черный предмет, похожий издали на гранатомет с толстым дулом.

Савельев тоже оглянулся и тут же рванул снегоход вправо, лавируя между деревьями. Николай едва удержался на сиденьи, судорожно хватаясь за ремень позади Дениса. С тихим «внутренним» гулом мимо пролетела еще одна энергетическая трасса и срезала сразу два десятка деревьев слева от снегохода.

— Держись! — крикнул Савельев, направляя машину вниз по склону оврага.

Стрельба сзади из оружия, которое Николай назвал гранатометом, — похоже, оно было из той же серии, что и «супермаузер», — прекратилась. Джип не мог ездить по бездорожью, как снегоход, несмотря на свои огромные вздутые колеса, и отстал. Но беглецы радовались недолго. Стоило им подняться на кромку оврага, как послышался стрекочущий гул и над лесом показался вертолет. Заметив снегоход, он развернулся, сделал горку и выстрелил по мчавшейся машине ракетой. Точнее — из неизвестного оружия, снаряд которого слегка походил на летящую ракету. Самой «ракеты» видно не было, заметен был лишь неяркий конус огня, но действие этого конуса не уступало по мощи взрыву ракеты типа «воздух-земля».

Впереди и чуть правее идущего зигзагом снегохода вдруг вырос веер зеленоватого дыма, и часть горба невысокой сопочки вместе с кустарником, деревьями и сугробами снега исчезла. Снегоход с трудом миновал образовавшуюся воронку диаметром около десяти метров и глубиной не меньше трех, нырнул в расщелину между скалистыми стенами распадка. Остановился.

— Ты что? — испуганно сжался Николай.

Савельев, оскалясь, достал из-под полы шубы «ружье», бросился назад, к выходу из расщелины, и, как только над скалами появился вертолет — выстрелил.

В лобовом стекле кабины вертолета появилась дыра, он дернулся, вильнул в сторону. Денис выстрелил еще раз, и вертолет отвернул, скрылся за скалами. Гул мотора стих.

Савельев сел за руль снегохода и бросил машину назад из расщелины, не обращая внимания на переживания пассажира. Снегоход вырвался на склон холма, помчался вниз, к заливу, петляя между деревьями и редкими скальными обнажениями. Николай понял, что у друга появился новый план, потому что РЛС стояла в другой стороне, да и путь к ней был перекрыт преследователями на джипе.

— Куда мы едем? — прокричал он на ухо Савельеву.

— В порт, — лаконично ответил тот.

Но и к порту им приблизиться не дали. Стоило снегоходу спуститься к дороге, идущей вдоль берега залива, как на ней показался еще один джип. Хотя, возможно, это была та же машина, что гналась за беглецами еще из Подлесья.

Савельев свернул влево, проскочил мимо угольного склада и направил снегоход в лес, по тропинке, образованной следами лыж. Их собственными следами, почти занесенными снегом со времени похода в Косую Губу.

С сухим звонким стоном лопнул ствол сосны слева: преследователи открыли огонь из «гранатомета», но беглецы уже углубились в лес и скрылись из глаз стрелка, следующие энерготрассы их миновали.

Вскоре показалась поляна, где друзья испытывали «супермаузер», а еще через несколько километров снегоход вырвался на берег Косой Губы с ее мертвыми подводными лодками, среди которых пряталась и странная подлодка с грузом оружия. Денис остановил машину возле колючей изгороди, оглянулся.

— Жив, инженер?

— Что ты хочешь делать?

— У нас остался только один выход — добраться до той лодки и вооружиться чем-нибудь помощней. Иначе не отобьемся.

— Ты что, воевать собрался?!

— А у тебя есть предложение получше?

— А если за нами охотится ФСБ? Или милиция?

— Какая разница? Главное, что им нужны наши трупы, а не умные головы. Не любят ребята свидетелей.

— Но мы же не виноваты в… — Николай не договорил.

В лесу послышался воющий треск мотора, это приближался джип, и Савельев сквозь дыру в заборе направил снегоход на лед Косой Губы.

Скорее всего до лодки добраться они бы не успели.

Джип выбрался на берег бухты и открыл по юркой машине огонь из «гранатомета», проделывая во льду огромные парящие полыньи. В одну из них едва не влетел на полном ходу снегоход. Савельев резко вильнул влево, машина опрокинулась, седоки вылетели на снежные торосы. Затем в скользящий по льду снегоход врезался огненный конус и превратил его в прозрачно-серый дымный смерч. Николай, лежа на снегу, перевернулся на спину, нашел глазами мчащийся по берегу джип, невольно зажмурился. Каюк! — мелькнула задавленная страхом мысль.

И в этот момент в происходящее вмешалась третья сила, о которой не подозревали не только беглецы, но и сами преследователи.

Откуда-то со стороны — друзьям показалось — с неба, — берег бухты стегнула яркая зелено-синяя плеть, перечеркнула джип. Николай, ждущий конца, открыл глаза и ахнул: машина вдруг на ходу разделилась на две части! Одна — передняя — взорвалась, загорелась, вторая продолжала двигаться по инерции, но уткнулась в изгородь и застыла. С грохотом лопнули огромные колеса машины. В момент разделения джипа из его кабины посыпались на снег люди. Двое остались лежать неподвижно, двое бросились бежать в лес, одетые все в те же знакомые пятнистые полушубки, однако берег бухты перечеркнула еще одна огненная плеть, и бегущие, разрезанные пополам, зарылись в снег.

Наступила тишина. Лишь гудело и постреливало искрами пламя, пожирая переднюю часть джипа.

Савельев зашевелился, встал на четвереньки, глядя куда-то вдаль, нашарил рукой неподалеку выпавшее «ружье».

Николай тоже поглядел туда и увидел на одном из снежных торосов две бликующие, как жидкое зеркало, фигуры. Одна из них сделала жест, приглашая беглецов к себе. Друзья переглянулись.

— Я мог бы их снять… — прошептал Савельев одними губами.

— Не дури! — таким же сдавленным шепотом отозвался Ващинин. — Они нас спасли…

Послышался тихий свистящий гул. Из-за спин людей в бликующих комбинезонах взмыл в небо необычный аппарат в форме соединенных краями половинок эллипсоида, двинулся к берегу, завис над телами убитых пассажиров джипа на минуту и скользнул к лесу, исчез за сопками. Тела убитых исчезли.

Николай закрыл рот, дернул Дениса за рукав.

— Пошли…

Они поднялись и поплелись к ожидавшим их незнакомцам, лица которых прятались под непрозрачными пластинами шлемов. Один из них протянул руку. Савельев, поколебавшись, отдал ему «суперкарабин». Николай торопливо сунул свой «супермаузер». Незнакомец повернулся и, скользя по склону сугроба, как на лыжах, понесся вниз к видневшейся неподалеку подлодке с тремя буграми рубок. Второй сказал металлическим голосом:

— Спасибо за помощь. Теперь уходите.

— Кто вы? — поинтересовался Савельев.

Незнакомец повернулся к ним спиной, и тотчас же с треском, гулом и грохотом из-подо льда начал вылезать корпус подлодки, в которой скрылся спутник незнакомца с экспроприированным оружием.

Подводная лодка вылезала медленно, ломая и кроша лед, торжественно и неумолимо, пока не показалась над задымившейся полыньей вся: метров двести в длину и около пятнадцати в высоту. Формой эта «подлодка» больше всего напоминала увеличенный до гротеска коленвал.

— Мать моя женщина!.. — пробормотал Савельев.

Незнакомец начал спускаться с тороса. Денис в порыве любознательности догнал его, тронул за плечо и отдернул руку: бликующий комбинезон чужака щипался электричеством.

— Извините… может быть, все-таки скажете, кто вы?

Незнакомец остановился, поворачиваясь, стекло его шлема разошлось пластинками веера, и на людей глянули узкие, длинные, фиолетовые, светящиеся глаза.

Савельев отшатнулся, сглотнув слюну. Николай вздрогнул, также делая шаг назад.

Лицо человека было смуглым, широким, вполне человеческим, но имело другие пропорции: нос начинался не от переносицы, а ниже, губы напоминали две серебристые складки, подбородок отсутствовал вовсе, но больше всего поразили друзей глаза, излучающие силу и нечеловеческое спокойствие.

— Мы из… скажем, из службы безопасности, — прежним металлическим голосом сказал незнакомец. — И успели вовремя. Что вам нужно еще?

Денис облизнул пересохшие губы, оглянулся на потрясенного Ващинина.

— Мы хотели бы… но ведь вы… не люди?!

Блестящие губы незнакомца раздвинулись, что, очевидно, означало улыбку.

— Мы люди, но из другой реальности Земли. К сожалению, наш мир тоже пока не совершенен, и не свободен от негативных процессов типа агрессивных разделений, терроризма и бандитизма. Одна из таких групп захватила унбанх…

— Что?

Незнакомец махнул рукой на висящую над водой и льдом коленвальчатую «подводную лодку».

— Мобильный сдерживатель пограничных инцидентов. Так вот они «перегнали» унбанх в вашу реальность и прятались здесь после набегов на наши города. В ваших местных разборках они поучаствовать, к счастью, не успели. Хотя намеревались. Повторяю, мы успели вовремя.

— Амблиринх, — раздался со стороны «подлодки» высокий лязгающий голос.

— Иду, — отозвался незнакомец.

— Вы шли по их следу? — догадался Савельев.

Новая улыбка скользнула по необычным губам пришельца из «иной реальности».

— Мы помогли некоторым вашим соотечественникам найти унбанх, они взяли несколько образцов оружия, как и вы, в частности, и заставили террористов выдать себя, гоняясь за ними и за вами.

— Но ведь нас могли убить!

Незнакомец отвернулся, заскользил прочь, достиг корпуса унбанха и прыгнул в образовавшееся отверстие люка.

— Прощайте, — донесся его голос. — Не поминайте лихом, как принято у вас говорить.

Над лесом показался аппарат из двух половинок эллипсоида, с ходу вонзился в раскрывшееся отверстие в корпусе унбанха. «Подлодка» поднялась еще выше, оделась слоем голубовато-фиолетового пламени и стала бледнеть, таять, исчезать.

Люди на вершине тороса остались одни.

— Вот сволочь! — пробормотал Савельев. — Они же нас специально подставили…

— А чего ты ожидал от спецслужбы? — пробормотал в ответ Ващинин, затрясшийся в ознобе. — Во все времена силовые структуры действовали одинаково подло… Единственное, чего я не понимаю, так это почему они нас не убрали, как свидетелей…

— Потому что нам никто не поверит, — усмехнулся Денис, засовывая руки в карманы шубы. — Но у меня предчувствие, что эти парни еще вернутся.

— С чего ты взял?

Савельев кинул взгляд на гигантскую полынью на месте бывшей «подлодки» и вытащил из кармана состоящий из наплывов и зализанных выпуклостей предмет черного цвета с красной искрой. У предмета имелась рукоять и короткое толстое дуло.

— Что… это?! — прошептал изумленный Николай.

— Пистолет, конечно, — пожал плечами Денис.

— Ты с ума сошел!

— Я хотел отдать, а он не спросил. Останется на память.

— А если вернутся те… кто охотился за нами?

Савельев легкомысленно отмахнулся.

— Не бери в голову, Коля, отобьемся. Если никому не расскажем, никто и не узнает, с кем мы столкнулись. Ну, что, пойдем, постреляем? Надо же испытать этот пистолетик.

Ващинин сунул в рот горсть снега и не почувствовал холода. Мысль, пришедшая в голову, была полна обреченности: их снова подставили! Незнакомец из другой реальности Земли, по имени Амблиринх знал, что у них остался образец оружия, но не стал его забирать по одной простой причине: в окрестностях Североморска остались в живых террористы, земляки Амблиринха, которых надо было выловить «на живца». Таким «живцом» теперь стали они с Денисом.

— Ты что? — посмотрел на него, побледневшего, Савельев.

— Ты идиот! — прошептал едва слышно Николай, озираясь по сторонам. — Охотники не ушли. Неужели не понял? Нас снова оставили в качестве приманки…

Где-то далеко за сопками послышался стрекот вертолетных двигателей.

Глаза Дениса расширились. Он оглянулся…

ПЕРЕВОРОТ

1.

Эти люди не знали, что передают и кому, а некоторые из них вообще не были посвящены в тайну процесса передачи. В их задачу входило «обслуживание» передатчика и приемника, то есть собственного мозга, а какую информацию они ретранслируют, кому она предназначена и для каких целей, их не должно было волновать. Главным оставалось сохранить ретранслируемые «пакеты» знаний неискаженными. За качественное исполнение функций ретранслятора они получали неплохое вознаграждение: здоровье, долголетие, благополучие, достаток, моральное удовлетворение, наслаждения — в меру этических соображений данной страны или племени. Однако случались и накладки, в результате которых силам, ответственным за поддержание каналов связи между вселенными, приходилось устранять последствия…

2.

В отличие от многих коллег, занимавшихся тем же самым бессознательно, Константин Алексеевич Лемехов вполне понимал свою роль, однако своей осведомленностью не тяготился и шел по жизни, что называется, с высоко поднятой головой.

Во-первых, он закончил Дальневосточный университет и стал юристом. Во-вторых, в наследство от деда с бабкой ему досталась неплохая трехкомнатная квартира во Владивостоке на улице Ломоносова. В-третьих, ему сравнительно легко удалось пережить период ломки государственного строя и в двадцать восемь лет стать преуспевающим адвокатом. В-четвертых, у него была жена — красавица и умница, единственным недостатком которой муж мог признать только отсутствие у нее кулинарных способностей. И, наконец, Константин был очень здоровым — никогда ничем не болел — и сильным человеком, способным гнуть пальцами гвозди и подковы. Правда, воинскими искусствами он не занимался, хотя спорт любил: два раза в неделю ходил на тренировки по минифутболу в спорткомплекс «Дальневосточник».

И еще он был посвященным второго уровня — принципалом, то есть человеком, соблюдающим принципы, который знал об истинном предназначении разумных существ больше, чем рядовые граждане. Посвящение произошло еще в двадцать один год, когда он учился на третьем курсе университета и стал сначала слышать голос, а потом видеть странные сны, большинство которых не помнил потом, но точно знал, что это — информация не для него. Для тех, кто подсоединялся к морфеосфере Лемехова, к его подсознанию, как к телефонной линии.

3.

Беда пришла нежданно, хотя сам Константин не был виноват ни в чем: что-то случилось там, в горних высях, откуда по незримому лучу приходили сигналы и куда потом уходили, после усиления в «генераторе», коим служила голова Лемехова. А может быть, причиной сбоя оказался и сам инструмент ретрансляции, то есть тот же мозг, позволивший Константину создать измененное состояние сознания, в результате чего он впервые в жизни запомнил сон. Удивительный, необычный, яркий и цветной сон.

Начался сон с ощущения полета: Константин мчался сквозь пустоту и мрак с огромной скоростью, пронизывая космос и попадавшиеся на пути плотные скопления материи, пока спустя несколько мгновений не вонзился в сияющую голубизной и золотом сферу, которая вдруг развернулась в планету.

Планета оказалась Землей, судя по ландшафту, представшему перед глазами Константина. Он приземлился на берегу неширокой прозрачной реки, покрытом крупнозернистым опаловым песком. За спиной Константина начинался угрюмоватый елово-сосновый лес, другой берег был выше и весь одет в розового цвета каменные плиты, над которыми возносился частокол жутких статуй.

Здесь были драконы с почти человеческими головами, гигантские полульвы-полулягушки, ягуары со слоновьими ногами и кошмарные твари, либо похожие на помесь гигантских насекомых с земноводными, либо вообще не похожими ни на одно живое существо. Но самым высоким среди них было каменное изображение лемура с умными, словно живыми, глазами, взиравшего на статуи пониже с видом утомленного полководца.

Каково же было удивление Константина, когда эта каменная скульптура вдруг ожила и, повернув к нему голову, посмотрела на человека с высоты трех десятков метров. Затем протянула через реку длинную лапу, покрытую блестящей серо-седой шерстью, с тремя золотыми ажурными браслетами, и раскрыла почти человеческой формы ладонь, на которой лежал мерцающий прозрачный кристалл с мигающей сиреневой искрой внутри.

— Передай преемникам, — гулко пророкотала «статуя» лемура.

Константин в ответ протянул свою невероятно удлинившуюся руку и, не спрашивая ни о чем, взял кристалл, превратившийся вдруг в мохнатого таракана. В данный момент он знал, что это за «таракан» и кому предназначена информация.

В следующий миг его подхватила неведомая сила и унесла в космос. Сон закончился. А когда Константин проснулся, внезапно обнаружил, что помнит его, а главное, знает, что именно должен был передать каким-то «преемникам» гигантского лемура. Это был массив информации о готовящемся на Земле «биологическом перевороте». Человек должен был исчезнуть, как господствующий интеллектуальный вид, а его место должен был занять другой разумный вид — насекомые.

И еще одну интересную вещь осознал Лемехов: статуи на другом берегу реки в его сне означали программу смены цивилизаций на Земле. Каждая из них представляла цивилизацию, канувшую в небытие. Гигант-лемур был очередным представителем господствующего вида. А за его спиной стоял незримый режиссер смены видов, облик которого был так ужасен, что сознание Константина отказывалось его воспринимать.

4.

Его прошиб холодный пот.

Рядом заворочалась жена.

— Что случилось?

— Ничего… — пробормотал Костя, пытаясь справиться с чувствами. — Сон плохой приснился…

— Обними меня… все пройдет… спи…

Однако до утра Константин уснуть так и не смог. Потому что мозг то и дело включал развернувшийся в глубинах психики «кристалл» информации, перед глазами оживали картины будущей экспансии Земли преемниками людей, и душа Лемехова корчилась и сжималась от страха, так как гибель человечества была действительно запрограммирована.

Утром он, автоматически, по давно заведенной привычке сделал зарядку, позавтракал, попрощался с женой, не заметившей его отрешенного вида, и поехал на работу. До обеда разбирался с делом одного из клиентов, встречался с коллегами из прокуратуры, поражая их отсутствующим выражением лица, из головы не шло ночное открытие канала связи, его раздражала каждая мелочь, особенно зудящие в кабинете мухи, и в конце концов Константин плюнул на дела и поехал к отцу, работавшему в университете завкафедрой лингвистики. Посоветоваться больше было не с кем, приятели и друзья Лемехова едва ли поверили бы ему.

Отец Константина Алексей Петрович Лемехов, профессор и доктор наук, выслушал сына внешне спокойно. Затем вызвал секретаря, попросил приготовить кофе и посмотрел на сына из-под широких черных бровей. Чем-то он напоминал артиста Юрия Яковлева в роли Ивана Грозного.

— Ну, что? — криво улыбнулся Костя. — Я тебя шокировал?

— Почти что и нет, — качнул тяжелой кудлатой головой Алексей Петрович. — Я знал, что ты ретранслятор, потому что сам в свое время был им.

Брови Константина прыгнули вверх.

— Ты… серьезно?! Почему же никогда мне об этом не рассказывал?

— Ты был не готов. Но время, кажется, пришло. То, что ты узнал, к сожалению, правда. Человек слишком сильно вмешался в Природу, чтобы она позволила ему бесчинствовать и дальше. Хочешь приведу статистику?

— Давай.

— Ежегодно на Земле площадь лесов сокращается на одиннадцать миллионов гектаров, возникает шесть миллионов гектаров пустынь, теряется двадцать шесть миллиардов тонн плодородной почвы. В течение ближайших двадцати лет пятая часть всех живых видов исчезнет, парниковый эффект неизбежен, а в связи с ним — таяние ледников и подъем уровня морей. Еще?

Константин молчал.

— Могу добавить, — продолжал старший Лемехов. — За короткий срок человек создал огромный запас токсичных веществ, из-за пестицидов и диоксинов постоянно увеличивается число детей с генетическими отклонениями, человечество радикально глупеет и шизеет, особенно в индустриально развитых странах. Компенсаторные способности природы практически утеряны. Человека не спасут никакие новые технологии, а тем более — компьютерные.

— Что же делать? — тихо спросил Константин.

— Нужны новые заповеди, новое мировоззрение, базирующееся на новых запретах. Захочет человек реализовать его и терпеть запреты — выживет. Если нет…

Костя кивнул, скептически поджал губы:

— Шанс невелик.

— Поэтому и прошла информация о смене разумного вида. Такие, какие мы есть, мы Природе не нужны.

— Вряд ли речь идет о Природе, нами кто-то управляет… извне… я это почувствовал.

Взгляд Алексея Петровича стал острым.

— Ты видел… Его?

— Кого ты имеешь в виду? Никого я не видел, я же говорю — почуял присутствие. И меня смущает смысл послания. Почему именно насекомые должны сменить человека?

— На Земле сменилось два десятка цивилизаций, и ни одна не смогла реализоваться этически. Новый виток эволюции не всегда отказывает в праве жить старым видам. На нашей планете уже была эпоха разумных насекомых, пусть и более масштабная, но видать Творцу снова захотелось поэкспериментировать с ними. Через сто лет мы исчезнем, и на сцену выйдет коллективный разум пчел, ос, муравьев и комаров.

Константин усмехнулся, поежился.

— Хорошо, что это будет только через сто лет. Но что мне делать сейчас?

— Прежде всего никому и ни при каких обстоятельствах не рассказывай о том, что узнал. Если там, наверху, не спохватятся, все останется на своих местах и ты будешь работать тем же, кем работал до сих пор. Но если утечка информации обнаружится…

— Что тогда?

— Тебя нейтрализуют.

— Что это означает? Меня… убьют?

Алексей Петрович усмехнулся.

— Вовсе необязательно. Я ведь остался жив?

Костя непонимающе посмотрел на отца.

— Ты хочешь сказать…

— Я в свое время тоже получил несанкционированный доступ к секретной информации. Со мной поговорили, и я согласился не оглашать сведения. С тех пор я молчу.

— И никогда ни с кем не пытался поговорить на эту тему?

— Никогда.

— Да, па, ты терпеливый человек! Что же ты узнал, интересно? Не расскажешь?

— Может быть, позже, когда помирать буду, — Алексей Петрович засмеялся и посерьезнел. — Обещай молчать, как молчал я.

— Но мне никто не…

— Обещай!

Константин поежился под взглядом отца, кивнул нехотя.

— Хорошо, обещаю. Хотя не понимаю, что в этой информации секретно. Мне ж никто не поверит, даже если я об этом книгу напишу.

— Ты забыл об одном: силы, пересылающие знания через мозги ретрансляторов, принадлежат разным уровням разума, причем зачастую конкурентным. Если о полученном тобой файле узнают другие, тебя просто ликвидируют.

Константин вздрогнул.

— Я не знал…

— Теперь знаешь.

— Ничего себе подарочек судьбы! На фига мне это? Я же не просил…

— Никто из нас не просил, но свобода выбора не в наших руках. Эту свободу надо заработать.

Константин с интересом заглянул в глаза отца.

— Не следует ли это понимать, что ты уже… заработал?

— Иди, мне надо подготовиться к встрече. Вечером поговорим. Но помни, что я тебе сказал. Никому ни слова!

Костя кивнул, посидел еще немного и вышел из кабинета Лемехова-старшего.

Перед глазами стоял необычной расцветки мохнатый таракан из сна, переданный ему лемуром. Преемник человека.

5.

Два дня он крепился, пребывая в состоянии творческого ступора, не делясь новостями даже с женой, что было немедленно замечено и оценено как попытка скрыть от нее увлечение другой женщиной. Загнанный в угол Константин попытался объяснить свое поведение неудачами на работе, потом плюнул и рассказал Лере все, что знал сам. Таинственный курьер, которому он должен был передать полученный пакет информации, не появлялся ни в снах, ни наяву, и Костя решил, что о нем забыли.

Рассказ на жену не произвел особого впечатления, она просто не приняла объяснения мужа всерьез и, обидевшись, в тот же вечер уехала к маме в Уссурийск. Лемехов остался наедине со своими мыслями, переживаниями и открытием, ценность которого сам он определить был не в состоянии. А ночью, в начале второго, когда он задремал, к нему заявился гость.

Сначала Костя не понял, что его разбудило — какой-то странный звук, напоминающий дребезжание погремушки. Проснулся, прислушиваясь к тишине спальни, и снова услышал тот же тихий звук, доносившийся со стороны трюмо. Затем послышалось шуршание и шипение, блеснули две желтые звездочки, похожие на чьи-то глаза. Облившись потом, Костя дернул за шнур торшера, вспыхнувший свет раздвинул границы мрака и высветил стоявшую на хвосте на трюмо огромную змею. Это был ромбический гремучник, укус которого смертелен, а дребезжание создавал его хвост, состоящий из роговых чехликов.

Константин сунул руку под подушку, где у него лежал пистолет (он — имел право носить оружие), и тут же отдернул, так как змея мгновенно соскользнула на пол и выросла над краем кровати, угрожающе поводя из стороны в сторону ромбовидной головой. Костя замер, млея. Мыслей не было, в душе гнездился темный страх, а в ушах раздавался голос отца: «Тебя нейтрализуют… молчи… никому не говори…»

Не надо было рассказывать жене, мелькнула запоздало трезвая мысль. Все бы и обошлось…

Раздалось шелестящее дребезжание — заработал хвост гремучника. И вдруг Константин с ужасом осознал, что это дребезжание складывается в подобие слов. Прислушался, не веря ушам.

— С-с-слуш-ш-шай… — Отчетливо прозвучало в ночной тиши. — С-с-смот-три с-с-сюда… мы с-с-созна-ем… с-с-скоро с-с-соберутс-ся с-с-обраттья… от-тдай с-с-сознание… будеш-ш-шь ш-ш-шжить…

— Какое знание? — пискнул Константин.

— Ты вс-с-се с-с-сзнаеш-ш-шь с-с-сам… с-с-сон… ш-ш-шжди… мы вернемс-с-ся…

Дребезжание прекратилось. Змея перестала гипнотизировать человека и струей жидкого металла пересекла спальню, исчезла. Константин расслабился, вытер слезящиеся глаза, сказал глубокомысленно:

— Бред!

Но явление гремучника не было ни бредом, ни сном, и он вполне осознавал это. А главное, Костя понимал, что змея представляла ту силу, которой информация не предназначалась, но которая была весьма заинтересована в ее получении, не меньше тех, кому он должен был передать полученный файл.

Но как они узнали?! — в смятении подумал Константин. И получил трезвый ответ собственного второго «я»: стены тоже имеют уши. Раз произнесенное слово живет, колебля не только воздух, но и вакуум. Имеющий уши (или соответствующую аппаратуру) да услышит.

Гадая, когда ждать визита собратьев ядовитого гада, Константин поплелся на кухню, включил свет, увидел на столе нечто вроде пупырчатого черно-коричневого подноса, подумал: вечно жена забывает прибрать кухонные принадлежности, — и вдруг с омерзением и ужасом понял, что идеальной формы «поднос» — на самом деле скопище тараканов!

Стоило ему подумать об этом, как круг «подноса» распался, тараканы разбежались по столу и тут же собрались в новую конфигурацию. Слабея от нахлынувших чувств, Константин ошеломленно раскрыл рот: насекомые образовали слово «Привет».

— Привет, — вслух проговорил он, сглатывая горький ком в горле.

Тараканы сломали строй, засуетились и сложились в целую фразу:

«Просим прощения получился сбой».

— Не по-понял… — выдавил Костя.

Новая перестановка.

«Тебе нельзя было делиться информацией».

— Я никому… только жене…

«Мы заберем информацию после достижения объема».

— К-какого объема?

«Объема памяти эгрегора данного дома не хватает для перезаписи твоей информации мы соберемся вместе жди».

— Вы хотите сказать, что все… э-э, тараканы соберутся у меня дома?!

«Для создания эгрегора потом мы уйдем».

— Сколько же вас соберется?

«Полноценный эгрегор объединяет десять в двенадцатой степени ячеек памяти».

— Господи, биллион, что ли?!

«Жди мы собираемся ни с кем не контактируй иначе погибнешь».

— Как вы докажете, что информация должна быть передана именно вам… то есть насекомым?

На стол высыпала еще одна «толпа» тараканов, сложность составляемых ими фраз увеличилась.

«Произошел подпороговый переход твоя система связи разбалансирована с этого времени ты выбываешь из сети ни с кем не контактируй пострадаешь ты и твои близкие».

— Я понимаю… я готов… сколько вас ждать?

«Уже недолго ляг в постель вспоминай сон».

Константину показалось, что тараканий эгрегор внимательно, с нажимом, посмотрел на него, как бы пытаясь подчинить волю. И Костя понял, что шансов выжить у него почти нет. В его памяти содержалась исключительно важная информация о том, как легко и просто уничтожить человечество, не прибегая к силовым методам типа ядерной войны. Эту информацию нельзя было передавать никому. Людям нужно было дать шанс воссоединиться с Природой планеты, сохранить ее и выжить самим.

В прихожей раздался звонок.

Костя вздрогнул, спотыкаясь на пороге спальни, подумал: наверное, это отец, — и пошел открывать. Но это был не отец.

6.

Дверь распахнулась от удара ногой, в прихожую ворвались двое мужчин в одинаковых темно-синих костюмах с пистолетами в руках, оттерли хозяина в кухню, один быстро осмотрел комнаты квартиры, вернулся и позвал кого-то с лестничной площадки:

— Заходите, Владислав Адамович.

В прихожую шагнул еще один гость, невысокого роста, но очень широкий, с квадратным мясистым лицом и редкими волосами. Глаза у него были прозрачные, бледно-голубые, умные, мерцающие иронией.

— Здравствуйте, Константин Алексеевич, — сказал он негромко, — делая жест рукой; ворвавшиеся первыми мужчины бесшумно вышли из квартиры, закрыв за собой входную дверь. — Поговорим?

— П-проходите, — промямлил Костя, вспоминая, что у него под подушкой лежит пистолет.

Они прошли в гостиную, Константин включил торшер, гость сел, кивнул на второе кресло:

— Присаживайтесь.

Костя сел.

— А теперь выкладывайте все, что знаете.

— Что я знаю?

— Не прикидывайтесь, Константин Алексеевич, вы принципал, и знаете, о чем я говорю. Вы получили интенсионал о некоем событии, мы хотим знать, что содержится в этом интенсионале. Вопрос понятен?

— По-понятен. — Костя с трудом удержался от нервной зевоты, вдруг замечая вползающую в комнату скользкую текучую струю: гремучник уже был здесь и привел с собой свою «гвардию». — А если я откажусь?

— Тогда мы предпримем кое-какие меры, чтобы узнать нужную информацию. У нас есть необходимая аппаратура. В результате мы все равно добьемся своего, а вы в лучшем случае станете идиотом. Подходит вам такая перспектива?

— Нет, — сжал челюсти Костя. — Кого вы представляете?

— Какое это имеет значение? Ну, скажем, конкурирующую структуру.

— Конкурирующую с кем?

Гость нахмурился, почувствовав в голосе хозяина какие-то подозрительные нотки торжества, огляделся.

— Мы чего-то не учли, Константин Алексеевич? Что-то вы оживились.

— Вы многое не учли, — кивнул Лемехов, наблюдая краем глаза за передвижением змеи. — Например, вмешательства еще одной конкурирующей структуры.

Гость внимательно поглядел на Константина, сунул руку подмышку, но достать пистолет не успел: гремучник сделал выпад и укусил его в подбородок.

Короткая агония, хрипы, конвульсии. Представитель неведомой конкурирующей структуры сполз на пол и застыл.

Константину стало плохо, мысли в голове бежали торопливо, но бестолково. Он не мог остановить ни одной дельной, вспоминая все те же слова отца: никому не говори о том, что узнал… Оставалось практически одно средство, гарантирующее срыв передачи тараканам или змеям полученной информации: самоубийство. Но очень хотелось жить!

— Там… на лестничной площадке… — сипло проговорил он, — двое других…

Змея остановилась напротив, заработала погремушка хвоста:

— Вс-с-се в порядке… они нейттрализованы… мы с-с-собралис-сь…

— Вовремя вы собрались, — пробормотал Константин, и тут его посетила гениальная идея. Можно было попытаться натравить змей на тараканов. Пусть воюют. А он посмотрит, чем это все закончится. Терять ему все равно нечего, кроме жизни.

— Вас ждут еще одни конкуренты, — сказал Константин, кивая на кухню.

Гремучник повернул голову в ту сторону. Он услышал шуршание прибывающих тараканов.

7.

«Собственно, с этого и началась великая битва двух ждущих своего часа царств: земноводных и насекомых. Вы знаете, чем она закончилась».

Поставив точку, Хмар-а-Птах спрятал коготь, которым писал на пробковом листе историческое исследование, подошел к выходу из пещеры и с высоты речного обрыва посмотрел на реку, над которой со свистом и писком металась стая молодняка. Пора было давать свисток на урок, начинался новый учебный год. Год третьего тысячелетия после Исхода, то есть после полного исчезновения змей, насекомых и людей. Год осознавания Летучими Мышами своего великого предназначения.

Александр АНДРЮХИН

ПРОГРАММА МИНИМУМ

1

Перед въездом в город их не заметила даже автоинспекция. Они пролетели мимо в ту минуту, когда сонный лейтенант тормознул у поста тяжело груженный КамАЗ, и четверо мотоциклистов в глухих дымчатых шлемах и кожаных куртках проскочили за грузовиком абсолютно незамеченными ни для водителя КамАЗа, ни для работников ГАИ. Орлы въехали в северную часть города и свернули к парку, переходящему в лес.

Часы показывали около десяти вечера, но было уже безлюдно. В этом городишке прохожие всегда исчезают засветло, и любая машина в такой час огромная редкость.

Они летели по бугристой, плохо асфальтированной дороге, не освещаемой ни одним фонарем и которая фактически являлась границей города, отделяющей окраинные дома от лесопосадки. По пути им опять-таки никто не встретился, кроме местной кривоногой татарки, которая с лопатой и ведром пыталась перейти дорогу. Они просвистали в сантиметре от ее носа, и она крикнула им вслед:

— Шайтан вас за ногу!

Мотоциклисты внезапно свернули с дороги и въехали в гущу лесопосадки. Они заглушили моторы и некоторое время сидели тихо, как бы прислушиваясь.

— А кто такой шайтан, и почему, собственно, за ногу? — серьезно спросил самый молодой, освобождаясь от шлема.

Трое других хмыкнули и стали сползать с мотоциклов. Тот, который интересовался шайтаном, зажег фонарик и отправился в гущу леса. Остальные зашуршали целлофановыми пакетами.

— Вот мы и на месте, — огласил поляну густой мужской бас.

И если бы не тьма собачья, то у того, который это произнес, можно было бы заметить благородную седину на висках и великолепные пшеничные усы. Кроме того, прямая спина выдавала в нем бывшего военного, а голову украшала солидная лысина. На вид ему было не более сорока. Другой был спортивного вида, лет тридцати пяти, прилично накаченный с короткой спортивной стрижкой. Несмотря на хиповую куртку и жеребячьи мышцы, лицо его было открытым и приветливым. При пристальном рассмотрении в нем улавливалась некоторая застенчивость, так свойственная русскому интеллигенту. Третьей была белокурая девушка лет двадцати. Это можно было разглядеть и без фонарика. Несмотря на юный вид, глаза ее были не по возрасту умны, и в них ютилась непонятная извечная печаль.

Мужчина закурил сигарету и как-то очень меланхолично вздохнул:

— А знаете ли вы, милостивые государи, в какое уникальное место мы прибыли? Это единственный в своем роде город, где еще продолжают строить коммунизм. Но главная достопримечательность в другом: это захолустье всегда славилось пышными красотками, да-да, Рахметов, вам, вероятно, будет любопытно, как холостяку, а тем паче любителю спать на гвоздях: так вот этот невзрачный сонный городок в прошлом веке был главным поставщиком невест для обеих столиц. Кстати, небезызвестная мерзавка Сушкова, так жестоко мытарившая Лермонтова, тоже была родом отсюда.

— Что вы такое говорите? — усмехнулся качок, хрустя в темноте галетами.

— И Княжну Мэри Михаил Юрьевич писал ни с кого попало, а именно с симбирской княжны Киндяковой. Подозреваю, что и Печорин был родом отсюда. Во всяком случае, герой поэмы «Сашка» истинный симбирянин. Об этом Лермонтов пишет прямым текстом. Но и это не все. Оказывается, и наша несравненная коллега, также из этих мест, — тонко усмехнулся патрон, покосившись на девушку.

— Просто фантастика!

Мужчины громко рассмеялись, а девушка нахмурилась. Это почувствовалось даже сквозь темноту. Но к счастью, среди кустов обозначился худощавый силуэт четвертого. Ему было лет двадцать пять, черноволос, строен, лицо не лишено артистического обаяния.

— Тут недалеко есть подходящая канавка, — произнес он.

И все как по команде поднялись с травы и поволокли свои машины в чащу вслед за парнем. Они бросили на дно канавы огромный кусок целлофана, скатили на него мотоциклы, туда же побросали шлемы и куртки, накрыли все это брезентом и тщательно завалили сухими ветками.

— Кажется, все! — отряхнул ладони бывший военный и вытащил из сумки цивильный джемпер. — Выходить будем по двое. Вы, Рахметов с Волковым, следуйте за нами метрах в пятидесяти. Как говорится, на всякий пожарный. А когда дойдете до трамвая, садитесь во второй вагон. Это для вашей же безопасности.

Они перешли дорогу и вошли в парк. На окраине парка находилось кольцо трамвая. Сквозь шелест листвы и едва уловимое дуновение ветра слышалась полуночная жизнь скучного волжского городка с привычным гулом городского транспорта.

— Мне кажется, шеф неравнодушен к нашей коллеге, — насмешливо произнес юноша с артистическим лицом, едва мужчина с девушкой скрылись из виду.

— Скажу больше, ради нее он бросил жену и двоих детей, — отозвался его товарищ. — Кроме того, он организовал ей побег из следственного изолятора. И сам бежал с ней. Точнее, за ней. Словом, история темная. Не советую интересоваться. Кстати, еще не советую ухаживать за этой мадам, нарвешься на полное непонимание. Еще не вздумай называть ее уменьшительно ласкательно. Нарвешься на грубость. А вообще, она баба ничего, если относиться к ней чисто по-деловому. Все прочее не бери в голову, тем более, что завтра понедельник.

2

Для Маскитова тот понедельник тоже был тяжелым. Точнее сказать, он ненавидел всякий понедельник, поскольку первый день недели всегда ассоциировался с больной головой и прорвой дел. Именно по понедельникам Маскитов активно ненавидел всех. Правда, и по другим дням он не пылал ни к кому особой любовью, но по понедельникам его ненависть приобретала неистовые оттенки.

Ровно в семь он встал угрюмей обычного и подошел к окну. За окном простиралась все та же невеселая картина: несколько тощеньких молодых яблонь и высокий бетонный забор, наглухо отгораживающий его от всего внешнего мира. В это утро небо как-то неожиданно заволокло тучами, хотя весь сентябрь стояла прекрасная солнечная погода. И надо же было исчезнуть солнцу именно в тот день, когда и без того на душе было точно кошки нагадили.

«Как я все ненавижу», — подумал он устало и саданул кулаком по подоконнику. Все плохо, очень все плохо. Приезжала из деревни мать и не выразила никаких восторгов по поводу его краснокирпичного коттеджа и новенького «Форда» в гараже. Два дня она смотрела на бетонный забор, а на третий заявила, что хочет опять в свои родные гнилушки с общим огородом.

Маскитов подошел к холодильнику, достал баночку пива и крепко задумался. Почему так скверно? Перепил. Это понятно. Но тут дело совсем в другом.

Он отхлебнул из блестящей жестянки и некстати вспомнил, что сегодня садиться за руль. Хотя пора привыкать к тому, что уже совсем скоро любой мусорок на перекрестке за одни номерные знаки будет заискивающе козырять Маскитову.

От такой мысли сделалось теплее, но тяжесть на душе осталась. Что еще? Ах, да! Вчерашняя телка в сауне. Эта малолетняя длинноногая тварь, еще не раздевшись, принялась гадать по руке, а он как олух развесил уши. И во всем виноват Канаев. У него такая привычка — подбирать девиц подобного рода.

Проститутка нашептала, что Маскитов в ближайшее время встретится с коварной женщиной, имеющей умысел погубить его, и, судя по всему, ее попытка увенчается успехом, поскольку у него, у Маскитова (самого крутого рэкетира в городе), слабый характер.

И черт с ней, с коварной женщиной, но сказать в присутствии Канаева про слабый характер — это высшая степень наглости. Канаев — тупой мужлан, который больше мешает, чем помогает в делах, однако у него власть. В конечном итоге молодость возьмет свое, Маскитов разделается с ним, но только после того, как утвердится в Москве.

Рэкетир с размаху врезал проститутке по лицу, и кровь фонтаном брызнула из носа. Она залила кровью весь предбанник и всем испортила настроение. За такие вещи убивают. Маскитов сильно помрачнел, и у него пропал интерес ко всему. Он покинул предбанник, сел за столик и стал пить рюмку за рюмкой. Это у него-то слабый характер, у Маскитова, который держит в кулаке весь малый и средний бизнес. Вот именно, что малый. А крупная рыба опять плавает вне его поля зрения.

Было заметно, что этот случай прекрасно поднял настроение Канаеву. Он очень завистлив и при случае всегда предаст.

Маскитов подошел к зеркалу, отразившему его угрюмую сущность, и едва узнал себя в этом опухшем сердитом существе. Выглядел он весьма несвеже и весьма немолодо: красная дряблая физиономия с коричневыми мешками под глазами, черные густые волосы ежиком, растущие почти от самых бровей, колючие, черные глазки, заплывшие со всех сторон. А ведь ему только двадцать шесть.

Он попытался пригладить ежик, щедро полив его одеколоном, и подумал, что неплохо бы бросить пить. Но разбуженная злоба опять накатила на него. Дела идут день ото дня хуже. Из трех свиноферм, оставленных в наследство от Хвостова, две пришлось закрыть, поскольку добыча желудей обходится дороже. Он закрыл бы и третью, но в столице требуют, чтобы продолжал работу. От трансплантации органов он имеет сущие гроши, хотя холодильники переполнены и размещены на его личной земле. Скорей бы стать депутатом. Тогда Маскитов будет ходить в шикарном галстуке и черном костюме от Кардена. Он будет холеным, чистеньким. Будет ездить на машине с личным шофером, и все вокруг будут почтительно расступаться и испуганно заглядывать в глаза. Но главное, у него отпадет необходимость подчиняться высокопоставленным дядям из столицы, которые много требуют и мало платят, хотя бы за кровавые потасовки. А небось сами за свежие трупы срывают хорошие денежки. Конечно, депутатство — совсем другой уровень бытия. Не зря же и ныне покойный Хвостов домогался депутатского мандата.

Маскитов отхлебнул еще пива и решил наконец принять душ. Что же еще такого змеилось в душе и никак не вылуплялось наружу? Уж не сегодняшний ли сон? Хотя из него он не помнил ни фрагмента, но холодное ощущение неслыханной мрачности отпечаталось внутри.

Почему все вокруг так мерзко? — думал он под душем и в столовой, когда пытался проглотить какую-то мерзость из блестящего пакета. — Что же так невесело и нелегко жить в этом паршивом местечке даже с приличными деньгами? Ничто не скрашивает жизнь: ни красивые барышни, ни золотые побрякушки, ни скупленная за бесценок недвижимость. И только власть, полная официальная власть над этим быдлом, именуемым народом, может успокоить душу.

И когда бандит выезжал из гаража на своем новеньком серебристом «Форде», еще большее уныние охватило его. Над головой беспросветная мгла, вокруг качающиеся полуобнаженные деревья, которые уже через месяц будут голыми, корявыми и уродливыми, а земля будет продрогшей, унылой и тоже до чертиков серой, и плохо одетые люди со скучными тупыми физиономиями будут шнырять, словно крысы, на фоне таких же серых «хрущевок», и промозглые ветра будут свистать и таскать всякий мусор по тротуарам. И такое мерзкое, холодное, неуютное зрелище наблюдается в этой полосе восемь месяцев в году.

Он застонал и неожиданно вспомнил, что сегодня ночью ему снилась змея, которая холодно скользила по его дряблому и почему-то старческому телу.

Маскитов поежился и выжал полный газ. Почему же ему так фатально не повезло. Почему он родился именно здесь, в убогом среднем Поволжье, а не где-нибудь на теплых берегах Франции или Греции? Чем он хуже хотя бы тех же негров или индейцев, имеющих возможность ежедневно купаться в океане и ходить в бордели?

Он катил на своем «Форде», глядел по сторонам и активно ненавидел все: неказистые домишки, покосившиеся заборчики, лишенные пышности деревца, но больше всего — прохожих. Вот кого бы давить и давить, и расчленять потом на органы, думал он с ядовитой усмешкой… и вдруг на трамвайной остановке улицы Чернышевского неожиданно увидел ее.

3

Приблизительно в это же время на той же улице в трехкомнатной холостяцкой квартире известного репортера Закадыкина просыпались вчерашние гости. Самый молодой из них, оторвав от подушки голову, заметил, что его наставник давно бодрствует и бодрствует чисто по-обломовски, не вставая с дивана. Рахметов по обыкновению пожирал очередную книгу, бесшумно переворачивая страницу за страницей, и зрачки его бешено бегали, словно ловили ту самую неуловимую русскую мысль, которая то куда-то бесконечно убегает, то к чему-то с кровью в горле призывает. Юноша спал на раскладушке и по причине ее сильной скрипучести часто просыпался, поэтому не очень хорошо выспался. Рахметов же выглядел бодро.

— Который час? — спросил Сережа.

— Отдыхай, — отозвался Рахметов. — Нам приказано не высовываться из квартиры. А жаль. Говорят, здесь пиво отличное.

— Мы одни? — повертел головой юноша, нашаривая на стуле брюки. — Шеф, как я понял, опять на задании с нашей коллегой.

В голосе стажера звучала едва уловимая ирония, но товарищ ее не поддержал.

— Ты прав, коллега уже работает. А шеф, я думаю, решил показаться семье.

— Он тоже из этих мест?

— Тоже! Я же тебе рассказывал. Майор помог ей бежать из следственного изолятора. И сам, разумеется, бежал. А куда деваться? Ведь он и был тем следователем, который вел ее дело.

Стажер присвистнул и в некотором замешательстве отправился в ванную. Когда минуту спустя он возвратился бодрым и умытым, то спросил полушепотом, с опаской поглядев на дверь:

— Что же она совершила?

Рахметов оторвался от книги и, внимательно взглянув на юношу, со вздохом изрек:

— Не старайся познать непознаваемое. История тут не простая. Если говорить коротко, она перерезала горло одному местному мафиози, да-да, тому самому, ради чьего наследства мы сюда прибыли.

Глаза юноши стали такими круглыми, что его товарищ расхохотался. Ему вдруг вспомнилось, как этого пацана с отчаянным лицом и самодельным плакатом на груди он встретил у метро Новослободской. На плакате, разрисованном разноцветными фломастерами, было написано: «Бескорыстные патриоты, откликнитесь!»

Патриоты не только не откликались, но даже не подымали глаз на явно спятившего парнишку. Они озабоченно прошмыгивали мимо, и им не было никакого дела до разваливавшейся Родины. Рахметов, понаблюдав немного, отвел пацана к своим в катакомбы.

— За что же она его, если это, конечно, не военная тайна? — продолжал допытывался стажер.

— Наверное, как и ты, решила побороть мафию в одиночку. Но это абсурд, дорогой коллега! Мафию обслуживают профессионалы из госбезопасности, те самые, которых упразднила новая власть. Только они никуда не делись. Они нашли свою нишу в криминальных структурах. Но и патриоты никуда не делись. Запомни это! И пускай мы вынуждены сидеть пока под землей, но это до поры до времени. Я имею в виду истинных патриотов, любящих национальную культуру, а не тех идиотов, орущих на площадях о нуждах своих хозяев.

— Это я уже слышал! — ответил Серега.

— Прекрасно! Тогда давай пожуем.

Они отправились на кухню, залезли в холодильник, но, кроме яиц, ничего не нашли. Это их не обескуражило. Друзья бодро поджарили глазунью из шести яиц, накрошили в нее лук, посолили, поперчили и жирно намазали горчицей. Затем все это уплели в один присест, облизали вилки и поставили на плиту чайник. Потом, когда сыто отвалились на спинки стульев, Рахметов, как бы продолжая незавершенный разговор, произнес:

— Так ты толком не рассказал, что у тебя стряслось на личном фронте?

— Но и ты не рассказал, что у нее с нашим шефом?

— Абсолютно ничего, — пожал плечами Рахметов. — Он просто ходит за ней хвостом, а она девица умная. Ничего себе не позволяет ни с ним, ни с кем-либо другим. А тебя, как я понял, патриотом Родины сделала личная обида?

— Почему же обида? — нахмурился стажер. — Может, у меня сердце болит за Отчизну?

— Отчизна отчизной, но именно личные обиды делают историю, а не «души прекрасные порывы». Про порывы сердца сочиняют историки, а что мы видим на практике? Обиженного Македонского, обиженного Цезаря, обиженного Наполеона! Еще неизвестно, состоялся бы Сталин, как диктатор, если бы над ним так не потешались товарищи по партии? Еще неизвестно, был бы двадцатый съезд, если бы Хрущева так не унижал Иосиф Виссарионович. Да и Ленин, честно говоря, не с хорошей жизни ринулся в революцию, он с позором проиграл два адвокатских дела. Кстати, и Гитлер если бы состоялся как художник, то вряд ли бы занялся политикой. Потому что политика, друг мой, — удел обиженных или крутых неудачников. Словом, выкладывай! Я пойму.

Пунцовая краска залила лицо молодого парня. Он отвернулся к окну и выдавил из себя через силу:

— В общем, история банальная. Жена у меня актриса, женщина красивая. Жили мы с ней на две актерские зарплаты, а какие сейчас у актеров зарплаты, тем более в провинции. В общем, узнаю я в один прекрасный день, что мою жену взялся спонсировать один из «новых русских». А сам понимаешь, за какие услуги эти животные могут отваливать деньги! Словом, в тот же вечер собрал я свой чемоданчик и укатил в Москву.

— И даже не поговорил с ней?

— О чем?

— М-да, — пробормотал Рахметов после неловкого молчания. — Может, не следовало пороть горячку? Может, все не так страшно, как тебе вообразилось? Должно быть, и дети есть?

— Дочь.

В эту минуту закипел чайник, и старший коллега не спеша сыпнул в чашку заварки. Затем налил кипятка и поставил на середину стола пакет со слипшейся карамелью.

— А почему, собственно, ты сразу решил ринуться в борьбу, а не на сцену какого-нибудь столичного театра. Ведь ты же талантливый актер с дипломом ГИТИСа.

— Кому это теперь нужно: разумное, доброе, вечное? — махнул рукой Сережа. — Толпе нужны «мыльницы» и порнухи. А «новых русских» нужно давить как тараканов.

Умудренный опытом товарищ укоризненно покачал головой и печально произнес:

— Благодари Бога, что встретил меня, а не какого-нибудь прохиндея. А то тусовался бы сейчас с уголовниками или либерал-демократами. Ведь из обиженных легче всего лепить пельмени для пушек. А давить не рекомендую, даже во имя добра. Ради чего, собственно, брать на душу грех? Убивая даже во имя справедливости, ты берешь на себя карму убитого.

— А как же бороться? — пробурчал Сережа.

— Вот чем! — ответил Рахметов, указывая на лоб. — Ибо только дурак берет на службу армию, а умный берет на службу мудрость, — сказал кто-то из древних. А Достоевский сказал, что отдать за Родину жизнь — это самое простое, а ты посвяти десять лет учебе, а потом своими знаниями принеси человечеству реальную пользу! Только тебя пять лет учебы ничему не научили. Свое образование использовать для терроризма — по меньшей мере глупо! Привыкни к мысли, что мы не революционеры и не узколобые националисты. Мы истинные патриоты, которые хотят, чтобы вся духовность и мудрость, накопленные нашей историей, не ушли в небытие.

— Только я хотел бы знать, как все это будет осуществляться на практике, — недоверчиво покачал головой актер.

— Скоро увидишь…

4

В ту же секунду девушка на остановке одним своим видом повергла в прах всех голливудских и Канарских красоток из цветных американских журналов. Пролетев мимо и трижды оглянувшись, Маскитов со вздохом подумал, что вот ведь какие рыбки еще попадаются в среднем Поволжье, можно сказать, ничуть не хуже, чем на импортных видеокассетах. И внутри у него все съежилось и закололо от какого-то приступа дикой обезьяньей грусти. О нет, она не его поля ягодка.

Но почему же? — запротестовала козлиная сущность. — Разве у него не достаточно денег? Разве он не хозяин этого заспанного клочка земли? Неожиданно свернув в ближайший закоулок и описав порядочный круг, Маскитов снова поехал по той же улице. Даже из-за угла было видно, что красавица еще не уехала, хотя трамвай уже, кажется, прошел. Почему-то лоб бандита покрылся испариной, и в коленях он почувствовал мелкую дрожь. Маскитов элегантно тормознул и широко распахнул дверцу.

— Девушка, подвезти? — произнес он вульгарно внезапно осипшим голосом.

Перезревшего вида женщины дернулись было с места, но весьма вовремя шевельнули своими средневолжскими извилинами. Вся остановка с любопытством уставилась на «Форд», и он, досадуя на сорвавшуюся глотку, с ужасом подумал, что если девушка откажется, то его самолюбие этого не переживет.

Красотка не отвернулась презрительно, по примеру местных барышень. Она оказалась воспитанной, тонко улыбнулась и без жеманства ответила:

— Спасибо, я на трамвае.

— Зачем же на трамвае? Я вас довезу, не бойтесь! — воскликнул рэкетир, позорно покрываясь пунцовой краской.

Девушка посмотрела в ту сторону, откуда должен появиться трамвай и вдруг спросила:

— А вы в Киндяковку?

— Да куда же еще!

— Тогда, пожалуй…

Бандюга почувствовал, как возликовало у него все внутри, а птичка, сделав элегантный жест, означавший «все равно ни черта не дождешься», изящно опустилась на переднее сиденье.

Вот теперь она моя! — воскликнула его гнилая сущность, и владелец «Форда» выжал полный газ.

Первые пять минут ехали молча. Маскитов никак не мог побороть в себе позорное смущение и краем глаза поглядывал на пассажирку. Ее загорелые, выбивающиеся из-под плаща ноги были непростительно соблазнительными, но сама она не походила на легкомысленную милашку, обожавшую шмотье и шоколад.

Такую бы взять в жены, мелькнула мысль, и снова невыносимо засосало под ложечкой.

— Вы студентка? — прервал молчание водитель.

— Да, — ответила девушка.

— Учитесь в университете.

— В Казанском.

— Так вы в гостях?

— У тетки.

Он тут же смекнул, что исчезни она сейчас, ее не скоро хватятся искать. А вообще, девица до того сногсшибательна, что даже увозить неловко. Но если бы дело было только в красоте. Куколка, кажется, очень не проста. Да и не дура.

— На каком факультете вы учитесь, если не секрет?

— На математическом, с уклоном в астрономию.

Он бросил в ее сторону удивленный взгляд и с провинциальным простодушием воскликнул:

— Может, вас там учат и сны разгадывать? К чему, например, снится змея?

— К коварной женщине.

Маскитов криво усмехнулся, заключив про себя, что коварная женщина в сто крат лучше этой ядовитой мерзости, символизирующей ее. Но змеи все же не так гнусны, как эти проклятые жирные свиньи, снившиеся ему уже пятый год подряд.

Он прибавил скорость и подумал, что такую куколку действительно не всякий решится увезти. Еще он подумал, что впервые сидит рядом с дамочкой, котирующейся первым сортом. Конечно, обладать такой было бы вершиной его идиотских мечтаний. Маскитов с тоской перебрал всех своих многочисленных молоденьких телок и заключил, что все они, по сравнению с ней, беспородные дворняги.

Позавчера он подобную подобрал на центральной трассе и даже не стал с ней вести разговоров: просто набрал скорость и повез за город на виллу к Канаеву. Она же, после бессмысленных угроз, распахнула дверь и пригрозила, что выпрыгнет. Можно было врезать по физиономии, но любопытство взяло верх. Маски-тов прибавил газ, и она действительно выпрыгнула. Было смешно смотреть в зеркальце, как кубарем покатилась она по асфальту, а потом с окровавленным лицом распласталась на обочине. Что ж, сама так захотела. Он было притормозил, чтобы вернуться и прихватить ее на запчасти, но не захотел возиться.

— Значит, учитесь на астрономическом, — повторил он задумчиво. — А сколько интересно астрономы получают?

— Понятия не имею.

Он улыбнулся, догадываясь, что его ежедневный доход равен годовому доходу астронома. Безусловно, это огромный козырь в руках того, кто имеет слабость к красивым девушкам. Но красивая девушка не интересовалась его доходами, и это было обидно. Сейчас бы взять и рвануть за город. И к черту все! Уж она-то не будет устраивать истерик и распускать нюни. Она переживет все молча и гордо, как полагается крале такого сорта. Девушка станет тихо презирать его, и не будет в мире ничего ужасней, чем ее молчаливое презрение. И снова пронеслось в голове, что таких, если увозят, то только на Канары, где уже ожидают океанская яхта и просторная вилла с прислугой.

— Остановите у паровоза, — попросила она.

И сердце его замерло. Остановить, значит, выпустить птичку из рук. Но это невозможно! Ведь у него, у Маскитова, наверняка не хватит финансов на виллу с прислугой.

От мысли, что уже через полчаса он будет обладать этой феей, на лбу выступила испарина и дико перехватило дыхание. Птицей перелетев перекресток, он на полном ходу ударил по тормозам. Они едва не врезались лбами в лобовое стекло, и от дико взвизгнувших шин вздрогнули люди на остановке. Красотка не испугалась и не удивилась. Она улыбнулась восхитительно милой улыбкой и произнесла:

— Лихо вы тормозите.

И снова в какой уже раз за сегодня невыносимо сладко засосало под ложечкой. Прежде чем милашка успела взяться за ручку дверцы, он страстно ухватился за плащ и умоляюще пробормотал:

— Но как ваше имя, девушка?

— Софья, — ответила она.

5

Два часа спустя они собрались на конспиративной квартире репортера, и майор был чем-то сильно озабочен. В глазах же Софьи светился охотничий блеск.

— Представьте, он клюнул! Попался, как олух. И сразу же пригласил за город…

— В самый их гадюшник? — произнес майор.

Он хмурил брови и был непривычно рассеян. Никто не знал, как у него прошла встреча с семьей.

— Но я предупредила, что приеду с братом, — засмеялась девушка, покосившись на актера.

Рахметов едва заметно усмехнулся, а майор почему-то занервничал:

— Уже приняла решение, не согласовав с начальством. Но во-первых, Сережа еще стажер, а во-вторых — это не шутка забуриться к ним на блат-хату. И потом, одно дело находиться с бандитом в машине, а другое — за бетонным забором в компании отпетых уголовников. К тому же, не забывайте, коллега, Маскитов привык к вседозволенности.

— Он прав. Маскитов — типичная уголовка, — вмешался хозяин квартиры. — Человек для него — тьфу, червяк, которого можно раздавить ботинком.

— А мы сюда приехали не на курорт, — покраснела девушка. — Мы приехали делать дело. К тому же, не столь страшен черт… и мне даже кажется, что в Маскитове брезжит что-то человеческое.

— Что? У этого чмо? — поморщился Закадыкин. — Конечно, это в вашей компетенции — провоцировать ублюдков на праведные поступки, но не забудьте, что у него в личном пользовании три загородных морга и свиноферма из бывших людей. Человек для Маски-това такой же товар, как компьютеры или холо-. дильники. И если Маскитова терпят местные отцы, то исключительно из-за того, что его поддерживают в центре.

— Вот это любопытно, — оживился Рахметов. — За что его так любят в столице?

— В основном за то, что сбывает тут всю их зарубежную дребедень. Причем сбывает чисто по-коммунистически. Уж если в область везут американские куриные ляжки, то все местные куриные фабрики тут же прекращают работать. Как ему удается их останавливать: взятками или угрозами, непонятно, но факт остается фактом. Конкуренции для «окорочков» больше не существует. Скажу больше, по той же причине в области не работает большинство предприятий, потому что мафии нужно реализовывать залежалый импорт.

— А что народ?

— Народ, как всегда, безмолвствует.

— Одним словом, — заключила девушка, — приглашением следует воспользоваться. Мы можем убить сразу двух зайцев: пошуровать в его моргах и выведать насчет миллиарда. А за меня не беспокойтесь. Не в таких переделках была.

— Я тоже «за»! — кивнул Рахметов, поднимая обе руки.

— Не знаю, не знаю, — замотал головой майор, — честно сказать, опасаюсь я что-то за нашу коллегу. Словом, мы это еще обмозгуем, а сейчас давайте расходиться по своим делам.

Они с репортером тут же выскочили из-за стола и начали торопливо одеваться. По озабоченному виду патрона было заметно, что с семьей у него что-то не клеилось, но не все еще было потеряно.

— А вы, — кивнул он Рахметову с Волковым, — можете проветриться, только не особо привлекайте внимание.

Майор хотел добавить еще что-то насчет конспирации, но устало махнул рукой и хлопнул дверью. Когда немного спустя после них конспираторы вышли на воздух, актер спросил:

— А кто такой Маскитов, и что нам от него нужно?

Рахметов не без любопытства поглядывал по сторонам и с наслаждением вдыхал ветреный осенний воздух. Было заметно, что его мозги работали только в одном направлении, где купить пива? Тем не менее он пояснил, что местный бандюга унаследовал от своего шефа один страшный медицинский препарат, при помощи которого человек за шесть недель может сэволюционировать в свинью. У его предшественника, которому перерезала горло их коллега, было целых три свинофермы.

— Ты меня разыгрываешь? — засмеялся Серега.

— Чтоб я сдох! Но не ради этого мы сюда прибыли.

И Рахметов рассказал, что, по их данным, параллельно со свинофермой Маскитов широко развил торговлю внутренними человеческими органами, преимущественно детскими. Видимо, из местных детдомов.

Актер поймал взгляд своего товарища, но так и не определил, смеется он или говорит серьезно.

— Но это чудовищно!

— Более того! Подобный бизнес здесь настолько процветает, что высокопоставленные дяди из столицы, собираются отвалить Маскитову миллиард. На развитие!

— Ты издеваешься! Таких следует убивать из-за угла! И даже фамилию не спрашивать…

Рахметов громко расхохотался и указал пальцем на магазин.

— Чувствую, что пиво там.

И пиво действительно оказалось там. Они взяли по паре бутылок и уютно расположились на лавочке в одном детском скверике.

— Да-да, — пробормотал Рахметов, задумчиво прикладываясь к бутылке, — иногда действительно хочется взять в руки автомат. Но запомни, добро не должно пользоваться теми же методами, что и зло. Вот наше оружие! — указал на лоб Рахметов. — В нашем случае с Маскитовым тебе не мешало бы усвоить одну истину, что тот, кто утверждает свои волчьи законы, тот и сам неукоснительно должен следовать им. Иначе смерть! Как раз Полежаева, наша очаровательная коллега, и пытается спровоцировать волка на какой-нибудь несвойственный ему поступок. Усекаешь?

— Пока нет, — сдвинул брови актер.

— Потом усечешь, — махнул рукой Рахметов.

6

Чувство животной тоски весь день не покидало Мас-китова. Если он больше не увидит этой девушки, то ему незачем будет жить. И такое заключение по поводу собственной никчемности не столько удивляло, сколько пугало неотесанного рэкетира. Так целый день раскатывая по городу в прескверном настроении, он продолжал ненавидеть все с новой силой, и его архаровцы на заднем сиденье, чувствуя, что с шефом творится что-то неладное, угрюмо сопели и не приставали с разговорами.

Сегодня патрон был особенно щепетилен. Объездив все просроченные фирмы, бандит ни одной из них не сделал поблажки и выгреб из сейфов все до последнего рубля. У кого не было денег, тем включил счетчик. После чего поехал чистить мелкие шопы. Маскитов не пропустил ни одной даже самой задрипанной лавки, безжалостно выгребая мелочь даже из кассовых аппаратов. Не побрезговал он и киосками. Но такое обилие урожая опять-таки не подняло настроения. Он сильно жалел, что выпустил на волю пташку и без конца себе клялся, что в другой раз не будет играть в такую глупую игру, как благородство. А ведь красавица как будто приняла его предложение насчет вечеринки, правда, обещала прибыть с братом, но брат не помешает, если это действительно брат.

При этом глаза Маскитова мутнели от ревности, хотя никаких прав он еще на нее не имел. Да и будет ли иметь? Последний вопрос повергал беднягу в отчаяние, и он всерьез подумывал, а не пустить ли по ее следу архаровцев. Эти найдут. Из-под земли достанут, если приказать. Но как бы своей грубостью они не испортили дела.

— Эх, какую я утром бабенку подвез, — бросил через плечо Маскитов, не вынеся звериной тоски.

— Ну и как она? — оживилась компания сзади, и глаза у подонков залоснились отвратительным нечистым блеском.

Маскитов ощутил к ним такую неприязнь, что готов был расстрелять их из револьвера, но, к счастью, усек между домами мужика с двумя полосатыми сумками.

— Ну-ка тряхните! — приказал он.

И архаровцы переглянулись. Никогда раньше шеф не опускался до такой позорной мелочевки. Они вывернули торгашу карманы и урвали себе по джемперу. И когда сели в машину, Маскитов понял, что всегда ненавидел челноков. Именно они, проклятые коробейники, сбивают цены на самый ходовой товар. Еще он понял, что люто ненавидит и тех, которые покупают у челноков, потому что круто недоплачивают. Но особенно хозяин кипел ненавистью к хитрецам, приспособившимся покупать с машин. Когда он станет губернатором, то под страхом смерти запретит торговлю в конторах, а рынок обнесет железобетонным забором, чтобы ни один козел не смог проникнуть туда, не раскрыв своего кошелька. «Это быдло должно платить за все!» — прошептал он, позеленев от злости, и отпустил архаровцев по домам.

А ночью опять снилась змея, зловеще извивающаяся на его проваленной груди. Она была скользкой, блестящей, с ядовито раздвоенным язычком, и сатанинский ужас мешал стряхнуть с себя эту ползучую гадость. Наутро, когда бедняга встал и увидел за окном железобетонный забор под таким же железобетонным небом, то внезапно подумал, что не хочет быть губернатором в этом сонном захолустье. Лучше быть последним босяком в Лос-Анжелесе, чем первым богачом среди этого средневолжского сброда. К тому же заработок тут однодневный. Сегодня не урвешь, завтра будет поздно. От свинофермы одни убытки. Мясо синюшников отдает тухлятиной, и теперь его не покупает ни одна область. Четыре года никто не жаловался, а на пятом распробовали. Скоты! Вот мясо новобранцев, симулирующих от армии, было отменным. Только где напасешься столько дезертиров в мирное время? Правда, московское начальство обещало развязать войну, но оно много чего обещает. А пока остается промышлять мелким рэкетирством.

Такая невеселая действительность окончательно испортила настроение, и Маскитов поклялся расшибиться в лепешку, но непременно переехать в Лос-Анжелес, даже если ему придется превратить в свиней всю многомиллионную российскую армию. Ведь если они действительно развяжут войну, то сразу откроются новые возможности для экспорта органов в Европу. В этом случае Маскитов нащупает собственный канал для сбыта.

Плюнув на ладони и зловеще усмехнувшись, бандюга наконец решил принять холодный душ. Мылся он долго и тщательно, не жалея дорогого шампуня. Ведь сегодня он увидится с ней, если она, конечно, не обманула.

Но если обманула, то круто об этом пожалеет. А через день он встречается с одной очень важной столичной персоной, которая давно приглядывается к его свиноферме. Персона собирается отвалить ему миллиард для строительства еще четырех свиноферм. Значит, война неизбежна!

Но Маскитов подумает, как лучше распорядиться деньгами. Он может слинять с ними на острова, где его никто никогда не найдет. Он прихватит с собой Софью и заживет как король. Ведь сколько же можно, наконец, возиться с этими чертовыми трупами! А губернаторство в этой дыре его больше не привлекает, потому что теперь у него есть она…

7

В назначенный час в назначенном месте двое молодых людей (она — очень юная и очень привлекательная блондинка и он — высокий парень с умными глазами, несколько мешковатый на ее фоне) с нетерпением поджидали серебристый «Форд» негласного хозяина города. Оба заметно нервничали, и девушка сквозь зубы пыталась наставлять юношу:

— Не озирайся так затравленно, ты же актер. Помни, что твои родители из бывшей номенклатуры, а сам ты избалован, не глуп и закончил с отличием МГУ, факультет международной журналистики.

— Но я ни бельмеса в английском, — возражал юноша.

— Неважно, — отвечала она. — Там, куда мы едем, и на русском изъясняются с трудом. Итак, ты мой младший брат и должен во всем мне повиноваться.

— Мы же договорились, что старший.

— Тогда — тем более. Кстати, едет! Встань как-нибудь повальяжней и натяни улыбку!

После того как перед ними тормознул серебристый «Форд», актера нельзя уже было ни в чем упрекнуть. Он небрежно обнимал сеструху и снисходительно разглядывал пунцового рэкетира, неуклюже вывалившегося из машины с корзиной роз. Бандит с корзиной выглядел типичным идиотом, поскольку подобную процедуру проделывал впервые. Он сам не ожидал от себя такой светскости и от этого был несколько сконфужен.

— А я уж подумывал, что вы не придете, — сказал он дурацкую фразу, расползаясь в широкой улыбке, и в его интонации чувствовалась бесконечная инфантильность.

Бесконечно инфантильно глядел он на свою возлюбленную, и сочетание восторга с гордостью за себя делало его еще глупее. Хозяин потянулся губами к ее ручке, но вперед выступил братец и развязно протянул ладонь:

— Альфред! А это моя сестра.

Маскитов осклабился и любезно тряхнул руку. Девушка из вежливости понюхала розы, после чего бросила корзину на заднее сиденье, и молодые люди поехали.

На актера напало вдохновение. Он всю дорогу балагурил и тонко иронизировал над сентиментальностью в доску втюрившегося рэкетира. До Маскитова не доходило, а сестренка то заливалась журчащим смехом, то толкала актера локтем. Тем не менее оба очень четко запоминали дорогу и чувствовали, как за ними на приличном расстоянии следуют два мотоцикла.

Ровно через полчаса компания прибыла на место, и девушка не могла не вздрогнуть от мрачного вида железных ворот и глухого бетонного забора под колючей проволокой. Ведь она тут уже была. Актер с нескрываемым любопытством поглядывал по сторонам, и ничто не обошло его внимание: ни огромные черные собаки, звенящие цепью в глубине двора, ни двое шкафообразных парней, покуривавших у ворот с пистолетами на поясе, ни мощная сигнализация, которой был обнесен этот дом. Во дворе уже стояло несколько иномарок, и из двухэтажного дома с колоннами доносилась блатная музыка.

Остановив машину, Маскитов тут же поспешил выпрыгнуть и открыть даме дверцу. Дама уткнулась в розы, чтобы подавить улыбку, а актер закатил глаза.

Когда они поднялись в полутемную гостиную, где уже было несколько мужчин и женщин, девушка тут же определила, что здесь собрался редкостный сброд. Мужчины сплошь из рода аля-лопахиных, из-под модных костюмов которых пробивалась полузвериная сущность, женщины одна вульгарней другой, в полуобнаженных платьях и с фантастическими причесонами. Юная гостья сразу ощутила на себе сальные взгляды.

Зала была огромной и щедро устелена толстыми коврами. Девушка узнала и ее. Но картин на стенах уже не было, а вместо них висели роскошные светильники из чешского стекла. С потолка свисала огромная театральная люстра. Из угла вопил магнитофон. Посередине стоял стол а ля форшет, но в отличие от европейского, на нем, кроме бутербродов и салатов, были еще фарфоровые кастрюли с дымящейся ухой из осетрины. Вообще, стол был завален весьма разнообразно: от диковинных африканских фруктов до малосольных огурцов.

Гости сидели в креслах, переговаривались, покуривали и опустошали свои рюмки. Серега не без тревоги замечал, как мужская половина обволакивает недобрым взглядом его дорогую «сестренку». Когда подопьют, будет трудно, подумал он и пожалел, что послушал Рахметова и не взял с собой пистолет.

Маскитов, прежде чем усадить гостей в кресла, подвел их к хозяину дома, Канаеву. Про него тоже инструктировали. Он был кем-то вроде крестного отца. Именно Канаева актер опасался больше всего. Его же милая коллега не опасалась никого.

Крестный папа был среднего роста, лет сорока пяти, лысый, толстый и несколько обрюзгший от бесконечных пьянок. Папа долго чмокал ручку новоявленной, и нечистый взгляд его говорил, что он желает такую же кралю. При этом Серега думал, что неплохо бы слинять отсюда до того, как хозяин напьется.

Маскитов глядел на свою гостью обожающими глазами, и счастливая улыбка ежеминутно озаряла его неотесанную физиономию. Он петухом гарцевал вокруг ее кресла и, угощая даму шампанским, сам пил рюмку за рюмкой.

Впрочем, в какую-то минуту пить начали все, словно объявили «на старт, внимание, марш!» Пили жадно, много и без разбора. При этом пихали в рот все подряд, неаккуратно роняя крошки на собственные рукава и бархатные юбки дам. По мере того как шло время, эта великосветская орда все более теряла первоначальный облик. Мужчины делались пунцовыми, женщины все более развязными. Многие уже не пользовались вилками, стоя у стола, и лазили в тарелки руками, а потом их облизывали или обтирали о штаны. И чем больше вечеринка превращалась в общенародную попойку, тем наглее и сладострастней становился взор Канаева. Весь вечер не сводил он с девушки глаз, и Серега был начеку. Единственно, что не давало актеру повода для паники, железное спокойствие коллеги.

Наконец, когда быстрые танцы с визгом и задиранием юбок миновали и потные гости попадали в кресла, Маскитов пригласил мадемуазель на медленный. Он был уже достаточно пьян и совершенно обалдевал от ее юного запаха. Влюбленный бандит ухватился за девичью талию, как за нечто священное и ощутил, как у него изнутри рвется наружу что-то небывало героическое. Это удивляло его. Она же едва сдерживалась.

— Это ваши друзья? — спросила девушка, отворачиваясь от пьяной физиономии.

— Это все козлы! — ответил он. — А вон тот, что мнит из себя крутого мафиози, всем козлам козел!

Маскитов кивнул в сторону Канаева, и Софье стало не по себе. К этому времени в гостиной уже было достаточно оживленно. Гости шумно переговаривались, пытаясь перекричать магнитофон, кое-откуда уже доносилась откровенная матерщина, а некоторые мужчины, не стесняясь присутствующих, тискали хохочущих женщин. Гостья делала вид, что ничего не замечает, а лицо Маскитова изображало отвращение.

— Как меня все это забодало, — вздохнул он сердито. — С кем мне приходится общаться по долгу службы.

— А где вы служите? — неловко спросила девушка.

И Маскитов не мог не улыбнуться ее вопросу. Немного помолчав, он серьезно ответил:

— Возглавляю один инвестиционный фонд.

Маскитов действительно мечтал открыть подобную контору, куда бы люди несли свои сбережения сами и при этом холуйски заискивали. Все-таки те ребята оказались поумней. А вот он немного припоздал.

— Но ведь все инвестиционные фонды — сплошное жулье, — ужаснулась девушка и даже негодующе отпрянула от него.

— Что вы! — заверил он добродушно. — У нас все честно. Вкладчики очень довольны!

Маскитов улыбался ее детской наивности и думал, что когда увезет ее на острова, то сделает все возможное, чтобы она никогда не узнала, чем пахнут настоящие деньги?

— Но, сказать откровенно, я не возражаю против таких фондов, которые прикарманивают деньги вкладчиков, — произнес он мягко. — Ведь, по совести сказать, не фонды обманывают людей, а это люди обманывают сами себя. Люди не хотят работать, а хотят, чтобы за них работали другие.

— Что вы такое говорите! — воскликнула девушка, делая ужасные глаза.

— Да-да, Софьюшка! Люди должны сказать спасибо таким компаниям, которые учат уму разуму. Учение, как известно, стоит дорого. Ведь эта наша национальная тупость расплодила жуликов подобного рода.

— Да это же гнусно! — топнула ножкой гостья, и в ее глазах блеснули слезы.

— Но я в поте лица зарабатываю деньги, — заверил бандюга, — и зарабатываю немало.

Тут Маскитов не выдержал и стал отвратительно хвастать про то, какую бешеную прибыль можно иметь благодаря талантливой постановке дела, и что у него трехэтажный коттедж в городе, но он еще строит белокаменный дворец за городом, да такой, что канаевская вилла по сравнению с ним — жалкий сарай и что у него тут все схвачено, куплено и содержится под строгим контролем.

Девушка слушала затаив дыхание и своим наивным хлопаньем ресниц поощряла его откровенность. А хвастун не мог остановиться и продолжал бить кулаком в грудь, что деньги ему валятся на голову сами. Вот скоро, к примеру, ему на счет упадет миллиард.

— Так уж сам и упадет? — недоверчиво покачала головой гостья.

— Сам! — воскликнул пьяно Маскитов, выкатывая глаза и снижая голос до шепота. — И упадет не позднее, чем послезавтра…

На этом моменте Серега заметил, как сильно побледнела девушка, как быстро поднесла ко лбу ладонь и безжизненно закатила глаза. Случилось что-то из ряда вон выходящее, — смекнул актер и ветром вылетел из кресла.

8

За всем этим хозяин наблюдал очень внимательно и, разумеется, догадывался, что гости Маскитова не так просты, как кажутся на первый взгляд. А когда милашке сделалось плохо, Канаев насторожился, догадавшись, что здесь что-то не то. Последнюю сцену, с вынесением гостьи из залы, ему досмотреть не удалось: помешал вошедший банкир из старой гвардии. Канаев всей душой ненавидел Маскитова. Старая гвардия была милей, но Маскитова активно поддерживал центр, и именно на него в Москве ставили основную ставку. Маскитовы были из тех, кто не только дышали в затылок, но уже и грубо наступали на пятки. Эти втрое ненасытнее, поскольку из босяков. Для таких нет ничего святого.

— Проклятое шампанское, — лепетала девушка, закрывая лицо ладонями, и актер, включившись в игру, выговаривал ей с укором:

— Говорил, сестричка, не пей! У тебя же аллергия…

Бедняжку внесли на руках в соседнюю комнату, осторожно уложили на диван, и больная сквозь растопыренные пальцы указала глазами на дверь. Стажер все понял, театрально распахнул окно и с отчаяньем воскликнул:

— Ей срочно нужен компресс.

— Компресс? — переспросил Маскитов, чувствуя как сердце переполняется дурацкой самоотверженностью. — Сейчас сделаем!

Он пулей вылетел из комнаты, и девушка вскочила с дивана.

— Нам надо сматываться, там мой отец!

Актер без лишних расспросов метнулся к выходу и, обнаружив пустой коридор, потащил коллегу в сторону лестницы.

— Туфли на каблуках с детства ненавижу, — прошептала девушка, едва ее каблучки зацокали по ступеням.

Она остановилась, сняла обе туфельки и босиком понеслась за Сережей через темный канаевский двор. Не успели они отдышаться за машинами, как в комнате на втором этаже, из которой они только что сиганули, ярко вспыхнул свет. Молодые люди притворились невменяемыми и вразвалочку направились к воротам. Сзади загремел цепью огромный дог, и навстречу вышел охранник с кобурой на боку.

— Отворяй, командир! — вульгарно крикнула девушка, и добавила, запинаясь, как бы обращаясь к братцу: — Мы его должны встретить сами, а то обидится!

Она подняла кверху палец и начала с хохотом валиться на спутника. Охранник недоуменно осмотрел их с головы до пят и, когда его пальцы опустились на рацию, у актера на лбу выступил пот. Стажер тут же вцепился в кобуру охранника и радостно закричал:

— Салютуем, командир! Дай бабахнуть!

Парень молча оторвал его от пояса и сделал знак сидящему в будке. В ту же секунду ворота бесшумно отворились, и девушка возмущенно закричала:

— Его еще нет! Смотрите, какой мерзавец!

Пьяная парочка, покачиваясь и что-то невнятно бормоча, вышла за ворота и вскоре их нечленораздельные голоса затихли в густой темноте. Охранник пожал плечами, взглянул в бинокль и спросил напарника:

— Ворота прикрыть или как?

— Прикрой, — ответил напарник и включил радиоприемник.

А в эту минуту девушка с юношей во весь дух неслись вдоль забора к березовой роще, где за колючими кустами их товарищи оставили гоночный мотоцикл.

— Ну что? Где он? — нервничал стажер, обдирая руки о проклятые кусты.

— Здесь. Не психуй! Я, кажется, во дворе обронила туфельку.

Молодые люди запрыгнули на мотоцикл и рванули через рощу к дороге. Через мгновение они уже неслись по шоссе в сторону города. А между тем Маскитов пьяно носился по обоим этажам канаевской дачи и тщетно взывал к возлюбленной. И чем чаще натыкался он на пустые комнаты, тем отчаянней становилось его лицо. Он скрежетал зубами и проникался лютой ненавистью к хозяину дома, так слащаво чмокнувшему пальчики его гостье.

Пунцовый и вне себя от злости спустился он в залу, где продолжалась отвратительная вакханалия под опостылевшие Дерибасовские мотивы. Встретившись с насмешливым взглядом Канаева, зарвавшийся гость пошел прямо на него.

— Где Софья? — спросил он сквозь зубы, чувствуя как глаза его наливаются кровью.

— Сбежала? — улыбнулся Канаев, злорадно осматривая его с головы до ног. — Поздравляю!

— Да я тебя за нее… — заревел Маскитов, хватая Канаева за грудки.

Дрожь и испуг прокатились по залу. Гости все как по команде притихли, смирно потупили взоры, и только магнитофон продолжал так же хрипло и нагло надрываться. Канаев с презрением отодрал от себя потные руки и, встряхнув Маскитова, прохрипел ему в самое ухо:

— Держи себя в руках, идиот!

9

Приблизительно в это же время другая половина мотоциклистов во главе с Закадыкиным сползала с железобетонного забора загородного морга Маскитова. Все трое были ошеломлены и раздавлены.

— Дай сигарету, шеф! — произнес некурящий Рахметов, в изнеможении валясь на траву.

Закадыкин дрожащими руками извлекал из кинокамеры кассету и сквозь зубы гневно бормотал:

— Вот сволочи! Я знал, что они сволочи. Но не до такой же степени. Даже запереть как следует не сызволят.

Бывший санаторий «НАФ-НАФ» имел за колючей проволокой три огромных каменных здания и несколько летних деревянных домиков. Домики были не заперты, и друзья обнаружили в них кучи всякой ношеной одежды. В одном сарае отважная тройка вздрогнула от неожиданности. Пол был сплошь усыпан детской обувью разных размеров. На дверях зданий висели амбарные замки.

Друзья надели черные маски и вошли в сторожку. На их шаги с топчана нехотя поднялся дремучий старикашка, воняющий пивом и свиньями. В его сонном взгляде было столько равнодушия, что майор даже не стал надевать на него наручники, а только оборвал телефонный провод. Над топчаном висел ящик с ключами, но старик и не подумал препятствовать, когда Рахметов потянулся за ними. Он, ни слова не говоря, снова лег на топчан и повернулся на другой бок.

Когда тройка вошла в огромный холодильник, находившийся в здании, с репортером сделалось плохо. Он выронил из рук камеру и стал медленно сползать по стене.

В морге в ужасном беспорядке валялись горы расчлененных трупов. Тут же в соседней комнате находилась лаборатория для их обработки и упаковочный цех. То же самое мотоциклисты обнаружили и во втором здании. А в третьем, более прибранном и комфортабельном, под белыми простынями лежали замороженные дети.

— Ну суки, ну сволочи, — бормотал без конца За-кадыкин, чувствуя тошноту в каждой клетке своего тела. — Вы заметили, как все здесь аккуратно оборудовано? Прямо маленькая фабрика по производству консервов!

— Ты заснял усыпальницу? — мрачно перебил патрон.

— Я все заснял. И усыпальницу в первую очередь. Как в ветеринарной лечебнице — специальная зала для усыпления. Усекаете, Рахметов, трупы сюда завозят полуживыми…

Через пятнадцать минут два мотоцикла уже бешено рассекали темноту центральной трассы, ведущую на Родину вождя мирового пролетариата. Только перед въездом в город их пути разделились. Один мотоцикл с двумя пассажирами стремительно полетел в аэропорт, другой — на тихую улицу Чернышевского.

10

На следующий день на конспиративной квартире за чаем был созван срочный консилиум.

— Как же мы не учли твоего отца? — удивлялся майор, вглядываясь в голубые глаза коллеги. — Как же он умудрился выпасть из нашего расчета?

— Честно сказать, я сама про него забыла, — виновато хлопала ресницами девушка. — Я и вообразить не могла, что он докатится до такой жизни. Представляете, танцую я с этим бандюгой, который вот-вот уже готов расколоться про свой разнесчастный миллиард, и вдруг, глазам не верю: входит мой родной отец, смотрит и не узнает. Я сразу закрываюсь руками и начинаю валиться в обморок. Слава Богу, сработало! Да и Сережа вовремя сориентировался.

— Тебя он точно не узнал? — недоверчиво переспросил шеф.

— Кажется, нет! А то бы бросился на шею, а не встал к нам спиной.

Майор задумался и рассеянно вытащил из пачки сигарету:

— Может, оно и к лучшему, что так произошло. Еще неизвестно, чем бы все это вчера закончилось. Главное, что программу минимум мы выполнили. Морги отсняли. И Закадыкин уже находится на полпути в Мюнхен. Через пару дней начнется международный скандал и кое-что просочится на НТВ. Но вот какая неприятность. Мы оставляем здесь вещественное доказательство. Я имею в виду туфельку. Если мы везде будем оставлять подобные следы, то неровен час провалим всю организацию.

— Но не все так страшно, шеф! — вмешался Рахметов. — Маскитову никогда в голову не придет заподозрить Софью в шпионаже. А если говорить о программе минимум, то мы еще не разведали, на что Маскитову спускают миллиард.

— Маскитов не заподозрит, а вот Канаев может догадаться, — произнес сквозь зубы шеф, думая о своем. — А впрочем, раз так случилось, давайте вместе подумаем, как сделать, чтобы туфелька сыграла в нашу пользу. Значит, дорогая коллега, говоришь, миллиард он получит послезавтра, то есть уже завтра? А во сколько, интересно, прибывает из Москвы самолет?

В эту же минуту в блестящей голове патрона возник остроумный план. Когда он был изложен, мужчины расхохотались, а девушка потупила взор. После чего майор стал торопливо бриться.

— Опять к жене, — подмигнул Рахметов.

И стажер понимающе поднял бровь. Девушка тоже стала собираться, но патрону это не понравилось.

— Ты куда? — спросил он сурово.

— На кладбище, — ответила она, и глаза ее повлажнели.

Когда они ушли, Рахметов завалился с книгой на диван, а стажер включил телевизор.

— Как тебе вчерашнее общество?

— Точно дерьма наелся.

— Привыкай! Это будущая Российская власть.

— Окстись! — замахал руками стажер. — Я думал ты оптимист.

— Я реалист, — отозвался Рахметов. — А для дела быть холодным реалистом, куда предпочтительней, чем восторженным оптимистом. Уж поверь мне! Мудрый Аристотель говорил, что каждый народ имеет то правительство, которое заслуживает. Так что, дорогой мой, дело вовсе не в коррупции, а дело в самом народе. Допускаю, что и Россией когда-нибудь будут править достойные отцы, но только тогда, когда народ поумнеет. А нынешняя бандитская власть ненавидит и боится свой народ.

— Неужели боится? — покачал головой актер.

— Естественно! Потому что слишком свирепо его ограбила. Обрати внимание, какие иезуитские решетки ставят на окнах своих коттеджей так называемые «новые русские». Это от страха, мой друг! Они сами посадили себя за эти решетки и, должно быть, завидуют последнему нищему, который гуляет под их окнами без охраны и все, заметь, о чем-то думает. Ты спросишь, почему вчерашняя номенклатура так неистово поносит нынешний режим, хотя именно этот режим и дал ей возможность хапнуть всю народную собственность. Это опять-таки от страха! Ведь ее мечта — полицейское государство, которое бы взяло под контроль все, даже мысли, и мысли в первую очередь, особенно тех самых нищих, что слоняются под их окнами.

— Значит, народное возмездие все-таки грядет? — улыбнулся актер.

— Когда-нибудь, да грядет, — серьезно ответил Рахметов, вспоминая вчерашние распотрошенные трупы. — Ничто в этом мире не вечно, а тем более народное терпение…

11

Схватить за грудки самого Канаева — это не шутка. Маскитов понимал как никто другой, но это его мало беспокоило. Канаев же интуитивно унюхал, что тому, на кого в столице ставят ставку, кажется, пришел конец. Хозяина дачи крайне встревожили и неожиданные гости Маскитова, так внезапно исчезнувшие, несмотря на охрану и сигнализацию. Странное сообщение охранников, что девушка с парнем не вязали лыка и ждали какую-то машину, еще больше насторожило Канаева. Не иначе, как профессионалы, подумал он и тут же позвонил в Москву кому, следует. На том конце провода долго расспрашивали про необычных гостей Канаева и тоже сильно занервничали. Они велели следить за Маскитовым и ждать дальнейших указаний.

Маскитов же в тот милый вечерок никак не мог смириться с исчезновением Софьи. Он готов был рыдать и рвать от тоски волосы. Как сумасшедший бандюга рыскал по двору, звал возлюбленную и дико скрежетал зубами. Наконец наткнулся в темноте на крохотную туфельку и, узнав по запаху кому она принадлежит, вожделенно поцеловал ее в носочек. Канаев, наблюдавший эту сцену из окна, сплюнул на пол и приказал орлам ехать за ним.

На следующее утро бандит проснулся в упадническом настроении. С трудом продрав глаза, он неожиданно понял, что дальнейшее существование без этой девушки не только будет лишено какого-либо смысла, но вообще станет невыносимо гадостным. Он осторожно снял с тумбочки туфельку, вдохнул ее божественный аромат и тут же поклялся отыскать чаровницу во что бы то ни стало. Бедняга бодро принял душ, побрился, выпил рюмку коньяку и, сунув туфельку под рубашку, уже собрался спуститься в гараж, но раздался телефонный звонок.

Звонили из Москвы. Они ставили в известность, что намерены прилететь завтра и чтобы он, будущий губернатор, был у Канаева в пятнадцать ноль-ноль как штык, что опаздывать они не советуют, а неявку рассмотрят как увиливание от соглашения.

Подобный суровый тон удивил Маскитова, ведь о встрече было договорено заранее. И вдруг он вспомнил, что вчера, когда вернулся домой, на сигнализационном табло горели четыре красные лампочки. Это означало, что в его загородном морге кто-то полазил. Только кто посмел сунуться туда, под колючую проволоку, в этой безмозглой безропотной дыре? — подумал он спьяна и, сославшись на неисправную сигнализацию, не стал звонить архаровцам.

Но тревожные мысли занимали не более минуты. Ведь сегодня он должен будет разыскать ее. А завтра он сделает все возможное, чтобы заполучить миллиард и укатит с ним и со своей невестой на острова.

Сердце бандита сильно защемило, когда он представил себя летящим с Софьей в самолете на какие-нибудь Багамы или Канары. Маскитов судорожно вдохнул сырого сентябрьского воздуха и вихрем вылетел вон.

Он поехал на остановку Чернышевского, где увидел Софью впервые. Своим архаровцам хозяин приказал высматривать хорошеньких блондинок, а сам помчался в Киндяковку, где пару дней назад высадил у паровоза свою очаровательную пассажирку. По пути пришлось снять с маршрутов людей и расставить на трамвайных остановках.

Целый день без устали носился Маскитов от машины к машине и не замечал, как мрачнели его орлы. Один из них пробормотал как бы про себя:

— Чувствую, что вернусь домой с пустыми карманами.

Но Маскитов не обратил внимания. Через час тот же лоб спросил у патрона прямо:

— Чего я буду иметь за мое дежурство?

— Вот, чего! — прохрипел главарь, поднося к его носу кулак.

Только на большее не было времени. Хозяин снова понесся на остановку, где стоял паровоз, предварительно приказав архаровцам задерживать всех красивых блондинок с размером ноги тридцать пять. Только к вечеру, когда он уже отчаялся и устал как собака наконец сообщили, что на остановке Чернышевского орлы поймали ту, которую он ищет. Как невыносимо затикало в висках, как потемнело в глазах и оборвалось сердце! Черт! И влюбленный олух на скорости сто двадцать километров полетел к дежурному автомобилю. Но когда на заднем сиденье «девятки» увидел двух крашеных ПТУшниц, глаза его налились кровью.

— Идиоты! — возопил он. — Я же сказал с размером ноги тридцать пять, а не сорок два.

Патрон отпустил всех по домам. И орлы, не заработав за день ни рубля, отбыли в необычайном унынии. Но и через такое обстоятельство перешагнул негласный хозяин города. Он был настолько измотан, что не нашел в себе сил поужинать и раздеться. Выпив баночку пива, Маскитов повалился на кровать прямо в одежде, прижав к груди эту крохотную очаровательную туфельку. И ночью ему снился престранный сон.

А снилось ему, будто Софья берет его за руку и ведет в роскошный просторный коттедж под серебристой крышей. И удивлению влюбленного бандита не было конца, потому что этот загородный дворец он начал строить только недавно, а ведь вот уже как вымахал, и даже стекла вставили в пустые рамы. Маскитов отчетливо чувствовал запах своей прелестницы, чувствовал прелесть ее волос, но почему-то не ощущал никакого счастья, а ощущал тревогу. Софья собственноручно отворила двери, но сама в дом не вошла, а пропустила хозяина. И когда хозяин переступил порог этого странного дома, возлюбленная с ехидной улыбкой сделала ручкой и захлопнула дверь. Ну уж нет, — подумал во сне Маскитов, — со мной такие штуки не проходят. Несчастный начал молотить по дубовой двери, но дверь оказалась запертой наглухо. Точно крышка гроба, угрюмо подумал он и проснулся.

Рэкетир потрогал туфельку, пахнущую Софьей, и сказал себе твердым голосом: «Сегодня я ее найду. Расшибусь, но найду!» Он резво вскочил с постели и, как обычно, поспешил под душ. Но не успел и ступить шагу, как опять зазвонил телефон. Почему-то сердце его перестало стучать, и когда он в страшном волнении поднял трубку, то не поверил собственным ушам. Это была она.

— Привет! Извините, что звоню так рано. Когда мы с братом уезжали от вас, я потеряла туфельку. Мы очень спешили. У нас было заказано такси… Вы не знаете, где она?

— Она у меня! У меня! Я подобрал ее во дворе, — воскликнул бандит радостно. — Как приятно, что ты звонишь. Но откуда ты знаешь телефон?

— Вы мне сами сказали, когда мы танцевали. Видите ли, мы завтра уезжаем в Казань. Не сможете ли вы сегодня встретиться со мной и передать туфельку?

— Где и когда? — задохнулся Маскитов, чувствуя, как перехватывает дыхание от того, что она уезжает.

— Если вам не трудно, в Больших Ключищах у магазина. Я буду в три. Сможете?

— Конечно, смогу! Только почему в Больших Ключищах, и почему в три? Я могу хоть сейчас подъехать к твоему дому.

— Извините, но сейчас страшно некогда. Я собираю чемодан. А в три мы поедем к тетке в деревню. Итак, жду в три в Больших Ключищах. Не забудьте туфельку!

Она положила трубку, не дав ничего произнести, и Маскитов задохнулся от распирающих его чувств. Вот же черт! Сон, оказывается, был в руку. Он сунул туфельку за пазуху и, окрыленный, помчался в гараж.

12

Еще никогда в жизни время для Маскитова не тянулось с такой неохотой. Целый день носясь по делам, он без конца поглядывал на руку и проникался подозрением, что часы неисправны. Орлы на заднем сиденье недоуменно переглядывались и не говорили ни слова. Бригада объезжала фирмы, магазины, мелкооптовые лавки и везде вырисовывалась одна и та же картина: не было денег. Маскитов либо потерял нюх, либо прикидывался шлангом, потому что понимающе кивал и с глупой улыбкой разводил руками. Он никому не грозил, не бил морду, не включал счетчик, а только снова озабоченно поглядывал на циферблат. Даже когда на рынке они увидели крытый газик, нагло торгующий курами, и тогда Маскитов махнул рукой и не стал останавливаться. Такого еще не было. Архаровцы снова недоуменно поглядывали друг на друга и угрюмо помалкивали. День опять обещал быть безденежным. Ко всему прочему, орлы заметили, что за ними следят красные «Жигули» с темными окнами. От этого сделалось совсем не по себе. Маскитов же ничего не хотел замечать. Он тоже был молчалив, но не так, как обычно — угрюмо и зло, а как-то по-особенному — сам себе на уме. И когда в два часа дня патрон высадил парней у телецентра, только тогда головорезы вздохнули свободно.

Где-то через час на самой окраине города рэкетир тормознул у дверей магазина Больших Ключищ, но не увидел ни единой души. Он посмотрел на часы и сильно разнервничался. Прошло минут десять, прежде чем дверь магазина широко распахнулась, и на крыльце появился сияющий Адьфред с буханкой хлеба под мышкой. Слава Богу! — вздохнуло гнилое нутро рэкетира, и Маскитов поспешно выпрыгнул из автомобиля.

— Сеструха пять минут назад укатила на рейсовом, — развел руками Альфред, — и конечно, дико извиняется…

— Но куда, куда она уехала? — затрясся Маскитов, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— К. бабке в Красный Гуляй!

Бандюга, не уточняя деталей, кинулся обратно в автомобиль. Бросив Альфреду туфельку, он выжал было полный газ, но вдруг неожиданно вспомнил, что сегодня в три должен встречаться с московским гостем.

«Черт!» — воскликнул Маскитов и резко ударил по тормозам. Машину с визгом развернуло и, ехавший сзади «Икарус», едва не врезался в капот. Только чудо помогло вырулить бедному водителю автобуса, который не замедлил обложить владельца иномарки чем-то трехэтажным, но тот пропустил мимо ушей.

Вот это влип. Такого с ним еще не было. На размышление бедняга дал себе ровно минуту и решил ехать дальше. По пути он позвонит Канаеву и все объяснит. Не зверь же? Поймет.

Сумасшедший сорвался с места и полетел что было скорости к Красному Гуляю, резво обгоняя попутные машины. Да где же, черт возьми, здесь может быть телефон? — думал он, вертя головой. Но вокруг были только фермы и одинокие деревянные домишки. Ну хорошо, пусть Маскитов позвонит не сейчас, а через полчаса, ничего от этого не изменится. Подождут.

Шоссе было плохо асфальтировано, с ухабами и мелкой галькой, которая звонко билась о дно машины, но скорости он не сбавлял. И каждый раз, когда бандит обгонял очередной автобус, сердце его предательски замирало: ведь в автобусе могла сидеть она. Маскитов жадно вглядывался в пассажиров и снова что было силы давил на газ. В считанные минуты долетел он до деревни и, лихо затормозив на автобусной стоянке, возбужденно вбежал в здание вокзала.

Кассирша долго не могла врубиться в суть вопроса, наконец сообщила ленивым голосом, что рейсовый автобус прибудет через десять минут, а телефона у них не было сроду.

— А где есть? — спросил Маскитов.

— В правлении.

Но на дверях правления висел полупудовый замок, и Маскитов, проклиная это глухое совдеповское гнездо, опять полетел на автостоянку. Подскочил он весьма вовремя: над горой клубилось густое облако пыли, а с горы, важно покачиваясь, съезжал старый обшарпанный Пазик. Маскитов сильно перенервничал, пока дождался, когда автобус нехотя скатится вниз и распахнет свои протезные двери. Но когда пассажиры с огромными узлами и корзинами выползли из душного салона, Маскитов с ужасом увидел, что Софьи среди них нет. Бедняга с отчаянной физиономией подбежал к шоферу и спросил, не помнит ли он красивой блондинки, севшей в Больших Ключищах? Шофер махнул рукой и проворчал:

— Да разве всех упомнишь в такой давке?

Впрочем, он посоветовал поискать на горе, потому что там сошла основная масса. Маскитов с ревом полетел наверх, но никого там уже не застал. К. счастью, домов на горе было не так уж и много. Он стучался в каждую калитку и с отчаянием в глазах вопрошал, не сюда ли завернула Софья, прибывшая к бабушке из Казани. Но везде отвечали одно и то же, что таких сроду не было и знать они таковых не знают.

Может, она приехала на другом автобусе, на проходном? — не сдавался Маскитов и вихрем полетел вниз тормошить угрюмую кассиршу. Но та ответила, что, возможно, его знакомая припылила на такси. И с раздражением заперла кассу.

И снова Маскитов ездил от дома к дому, стучал в ворота и умоляюще расспрашивал про бабушку, которую навещает на каникулах очаровательная студентка Казанского университета. Но все отрицательно качали головой и сочувственно вздыхали.

Совершенно изможденный и в доску расстроенный Маскитов поехал назад, и если бы не был так влюблен, то, вероятно, заподозрил бы обман. Но ничего такого он даже близко не допустил, и решил, что Альфред что-то напутал. Пустяки. Завтра он отловит ее на вокзале и тогда уже ни за что от себя не отпустит. Рэкетир хотел пощупать под рубашкой туфельку, но вспомнил, что туфельки уже нет, и проклятый холодный ком непрошено подкатил к горлу. И вдруг совершенно некстати Маскитов вспомнил, что тут неподалеку строится его загородный коттедж, который виделся ему сегодня во сне. Заехать посмотреть, чего они там налепили? — подумал Маскитов и нехотя свернул с проезжей части. Смеркалось. Трасса уже почти была безжизненной. И если бы он не был таким подавленным, то наверняка бы заметил, как вслед за ним потихоньку свернул красный неброский «Жигуленок» с темными окнами.

13

Когда стажер вошел в квартиру Закадыкина и победно поднял туфельку, вся орава дружно зааплодировала.

— Фокус удался? — спросил майор, вытягивая из пачки сигарету.

— Рванул как наскипидаренный!

Рахметов щелкнул пальцами и повернулся к девушке:

— Поздравляю, Полежаева! Это твоя заслуга.

Девушка нежно улыбнулась и шутливо поднесла ручку для поцелуя.

— Вот и славненько, — произнес майор, задумчиво потирая лоб. — С наступлением сумерек можно уматывать.

С наступлением сумерек трамвай высадил всю компанию в северной части города, и они отправились друг за другом в глубь парка, шурша осенней листвой и хрустя сухими ветками.

Группа молча добрела до ямы, быстро разгребла листья и вытащила на свет Божий спортивные мотоциклы, шлемы и кожаные куртки. Ни слова не говоря, они облачились в свою рокерскую одежду, молча попрыгали в седла и, как по команде, завели моторы.

Мотоциклисты с ревом вылетели из леса и, не включая фар, на огромной скорости понеслись по ночному шоссе. Тормознув у перекрестка, они повернули на ту дорогу, где нет поста ГАИ. За городом мотоциклисты включили фары и, дав полный газ, полетели по трассе, ведущей в Казань.

Так, ни разу не остановившись и не снижая скорости, они ехали всю ночь. Только перед самым рассветом перекусили бутербродами в какой-то глухой рощице и улеглись на плащ-палатки подремать.

Когда друзья проснулись, уже вовсю сияло солнце и стрелки часов показывали десятый час. Шеф цокнул языком и первый прыгнул на мотоцикл.

У самого въезда в Казань девушка отделилась от своих попутчиков, чтобы подкатить к киоску со свежими газетами. Она долго высматривала что-то из-под своего темного шлема, наконец найдя нужную газету, вскользь пробежалась по сенсационной новости на первой полосе, о том, что немецкая телевизионная компания располагает новыми кинодокументами об экспорте из России внутренних человеческих органов, затем, отыскав раздел криминальных сообщений средневолжского региона, стала сосредоточенно водить по столбцам пальцем. Ее ноготь уперся в нужную строчку, и девушка медленно прочла: «Вчера вечером в Ульяновской области в районе Старого Гуляя у своего недостроенного коттеджа был убит автоматной очередью двадцатишестилетний предприниматель Юрий Маскитов…»

Не дочитав подробностей, мотоциклистка потрясла над головой газетой, и ее товарищи на мотоциклах дружно закивали головами. Один из них произнес густым басом:

— Ну что, Рахметов, программа минимум как будто выполнена, хотя мы так и не узнали, на что мафия спускала будущему губернатору миллиард.

— Во всяком случае, не на нужды трудящихся, а скорее — на морги для тех же трудящихся, ибо, как я понял, высокопоставленные чины уже нацелились на гражданскую войну.

Они спустили сцепления и с диким ревом понеслись в город той самой дорогой, где нет поста ГАИ.

Джек РИТЧИ

ПОХИТИТЕЛЬ-ГУРМАН

Нам сообщили о похищении лишь после того, как похитители получили выкуп, а жертва вернулась в родной дом, поэтому мы могли никуда не спешить.

— Сколько они запросили? — спросил Ральф.

— Пятьдесят тысяч долларов, — ответил Каннингхэм.

Я удивился. Всего пятьдесят тысяч? Довольно скромная сумма для наших дней, учитывая, что поместье Каннингхэма занимало сотни и сотни акров ухоженных лугов и лесов, а жил он в роскошном особняке.

Беседовали мы в гостиной, в которой без труда разместилась бы вся моя квартира, а потолки были в два раза выше. Каннингхэм и его дочь, Стефани, сидели бок о бок на диване, напротив нас.

Каннингхэм тем временем посвящал нас в детали.

— В понедельник вечером я вернулся из города примерно в восемь часов и остановил автомобиль перед цепью, которой мы перегораживаем подъездную дорожку. Когда я вышел из машины, чтобы отомкнуть замок, из-за кустов выступил незнакомый мне человек и наставил на меня пистолет.

— Вы можете описать его? — спросил Ральф.

— Обычный человек, никаких особых примет, за исключением окладистой бороды. Как я потом понял, при лучшем освещении, накладной.

Я счел необходимым отметить бороду.

— Очевидно, он не хотел, чтобы потом вы его опознали.

Каннингхэм какое-то время смотрел на меня, потом продолжил.

— Он повел меня по дороге к другому автомобилю, припаркованному на обочине в сотне ярдов от цепи.

— Вы не разглядели номерной знак? — в глазах Ральфа блеснула искорка надежды.

— К сожалению, нет. Уже стемнело. Он приказал мне лечь на пол у заднего сиденья, где связал мне руки и завязал глаза темной тряпкой.

— В кабине никого не было?

— Нет. Меня похитил один человек. Ехали мы больше часа.

Я сочувственно покивал.

— Время поездки нам ничем не поможет. Он мог возить вас кругами, чтобы вы никогда не догадались, куда он вас привез.

Каннингхэм согласился.

— Когда автомобиль остановился, он развязал меня, но с глаз повязку не снял. Мы вошли в дом, спустились по лестнице. Тут он снял повязку, и я увидел, что мы в комнате размером десять на двенадцать футов. Стены из шлакоблоков, окон нет, дверь одна, тяжелая, обитая металлом, и, естественно, запирающаяся снаружи.

— Обстановка? — спросил я.

— Кровать, стол, стул и маленький электрообогреватель.

— Чтиво? — спросил я.

— Нет, читать мне ничего не давали. Я проводил дни и ночи, лежа на кровати.

— Жаль. Вам следовало попросить что-нибудь почитать. Лучше бы журналы.

Естественно, отец и дочь воззрились на меня.

Я хохотнул.

— Вполне возможно, что похититель подписывается на журналы, как и большинство из нас; непохитителей. Без задних мыслей он мог принести вам кипу старых журналов, забыв, что на обложке каждого печатается адрес получателя. Если б он это сделал, мы бы знали его фамилию и адрес.

Стефани Каннингхэм ослепительно улыбнулась.

— С другой стороны, если бы мой отец получил эти журналы, а похититель вспомнил, что на них имеется его фамилия и адрес, ему скорее всего пришлось бы убить отца, чтобы обезопасить себя.

Теперь она улыбалась отцу.

— Папа, ты понимаешь, что ты спас свою жизнь, не попросив у похитителя этих журналов?

Я откашлялся.

— Вы слышали какие-нибудь звуки? Которые позволили бы определить местоположение дома, в котором вас держали? Гудки железнодорожного локомотива? Рев самолетов? Лай собак?

— Нет. Насколько я помню, ничего такого я не слышал.

— Сколь долго вас продержали в этой комнате? — спросил Ральф.

— Три дня и почти четыре ночи. Я вышел из нее только в пятницу, в пять утра. Меня отвезли в сельскую местность и оставили у дороги, связанным и с повязкой на глазах. Мне понадобилось пять минут, чтобы освободиться, я дошел до ближайшей фермы и оттуда позвонил Стефани. Часом позже она приехала за мной.

Я отвел Ральфа к дальней стене, откуда они не могли услышать наш разговор.

— Ральф, я не знаю, каков мотив, но мне представляется, что все это лажа. Этого человека никто не похищал.

— Почему ты так думаешь, Генри?

— Описание комнаты.

— А что тебе не понравилось?

— Каннингхэм говорит, что просидел в ней три дня и четыре ночи. Заявляет, что ни разу не выходил из комнаты. Однако ничего не сказал о естественных надобностях. Не мог же он три дня и четыре ночи… — я сознательно оборвал фразу на полуслове.

Ральф задумался, посмотрел на меня.

— Я спрошу его, был ли там туалет.

— Ральф, — предупредил я, — если ты задашь прямой вопрос, он, разумеется, поймет, что допустил ошибку и скоренько выдумает мифическую ванную, примыкавшую к его комнате. Нет, Ральф, спрашивать надо по-хитрому, чтобы загнать его в угол.

Мы вернулись к Каннингхэмам.

Каннингхэм заговорил первым.

— Между прочим, я забыл упомянуть о биотуалете, который стоял в углу. Из тех, что люди обычно приобретают для охотничьих или рыбацких домиков.

Я вновь откашлялся.

— Вот что меня смущает. Вы сказали, что вас высадили из машины в сельской местности в шестом часу. Вы добрались до ближайшей фермы и позвонили. Ваша дочь забрала вас часом позже, то есть примерно час потребовался ей и на обратную дорогу. Другими словами, вы вернулись домой раньше восьми, однако позвонили в полицию лишь после одиннадцати.

Каннингхэм какое-то время молчал, потом вздохнул.

— Честно говоря, я долго колебался, звонить мне в полицию или нет. Похититель не такой уж плохой человек. Очень вежливый, постоянно заверял меня, что беспокоиться мне не о чем. Сказал, что в конце недели отпустит меня, даже если выкуп и не заплатят.

Я пожал плечами.

— Несомненно, только для того, чтобы исключить попытку побега.

— Возможно. Однако он убеждал меня считать эти пятьдесят тысяч долларов займом. Обещал вернуть их с процентами, — Каннингхэм вновь вздохнул. — Вернувшись домой, я долго думал о случившемся. Надо ли мне создавать этому человеку дополнительные трудности? Судя по всему, он отчаянно нуждался в деньгах. А что такое, в конце концов, пятьдесят тысяч долларов?

Мы с Ральфом переглянулись.

— Для меня, — добавил Каннингхэм.

Стефани улыбнулась.

— В конце концов мы решили, что наш долг, как законопослушных граждан, заявить в полицию, исходя из того, что похищение людей — антисоциальное деяние, какие бы благие мотивы за ним ни стояли, — она взглянула на часы. — Пора перекусить. Не составите нам компанию?

— Ну, разве что выпьем кофе, — ответил Ральф.

В столовой, однако, стол уже накрыли на четверых. Мы возражать не стали.

Я намазал маслом тонкий ломтик белого хлеба.

— Вы говорите, у этого мужчины была накладная борода. А без нее вы его не видели?

— Ни разу. Без бороды я бы его не опознал. Хотя…

Я тут же подобрался.

— Хотя что?

— Что-то в нем мне показалось знакомым. Глаза и лоб. Однако я уверен, что никогда раньше не видел его.

— Вы уверены, что ваш похититель мужчина? — спросил я. — В конце концов, бороду может нацепить кто угодно.

Каннингхэм взял ломтик ржаного хлеба.

— Иногда он приходил ко мне в футболке.

Ральф намазал мармелад на белый хлеб.

— Он всегда был один? Никаких сообщников?

— Я их, во всяком случае, не видел.

Стефани тоже остановила выбор на белом хлебе, хотя и обошлась без масла и мармелада.

Три куска белого — один ржаного. Почему я заострил на этом внимание? Что меня насторожило?

Новую порцию информации мы получили от Стефани.

— Мне позвонили около полуночи. Мужчина сказал, что он похитил моего отца и хочет получить за его возвращение пятьдесят тысяч долларов. Естественно, в мелких купюрах. Сказал, что дает мне три дня на сбор указанной суммы. Обещал перезвонить еще раз и сказать, куда я должна отвезти эти деньги. В полицию звонить запретил. Предупредил, что в противном случае ему придется убить отца.

— Он извинился передо мной за эту угрозу, — добавил Каннингхэм, — поскольку в сложившейся ситуации не мог без нее обойтись.

Стефани согласилась.

— Я собрала деньги, и он позвонил в четверг вечером, то есть вчера. Велел сложить деньги в «дипломат» и ехать на запад по шоссе 94 до съезда на Ионию. На выезде из транспортной развязки найти знак «Стоп». Оставить «дипломат» в густой траве у знака. Что я и сделала. Потом нашла въезд на шоссе 94. Честно говоря, я видела, как похититель брал деньги. Он, должно быть, ждал моего приезда.

Я нахмурился.

— Вы видели, как он забирал «дипломат»?

— Да. С шоссе. Я огляделась, а съезд там освещен. И я увидела бородатого мужчину, который подхватил «дипломат» и направился к стоящему на обочине автомобилю.

— А вы не последовали за ним? Не запомнили номерной знак?

— Нет. Я не хотела пугать его. Все-таки мой отец все еще находился у него в руках.

Я повернулся к Каннингхэму.

— Этот похититель произвел на вас впечатление интеллигентного человека?

Он мигнул.

— Разумеется, ай-кью[1] я у него не проверял, но я бы сказал, что изъяснялся он вполне грамотно.

Я обратился к Стефани.

— Кто еще, кроме вас двоих, знает о похищении?

— Никто. Я не говорила даже слугам. Они полагают, что отец отъезжал по делам.

Мой взгляд задержался на куске ржаного хлеба в руках Каннингхэма.

— А чем вас кормили в эти дни? Гамбургерами? Хотдогами? Полуфабрикатами, приготовленными в микроволновке?

— Нет. Дело в том, что подавали мне исключительно деликатесы. Мой похититель оказался превосходным поваром. Я съедал все, что он мне приносил.

— Вам похититель готовил сам? Откуда вы это знаете?

— Он мне сказал. В среду, отобедав венским шницелем, я попросил его передать мои комплименты повару, а он ответил, что готовит сам.

— Мистер Каннингхэм, у вас аллергия на белый хлеб?

— Нет.

— То есть вы отдаете предпочтение ржаному?

— Да. Не нравится мне вкус белого хлеба, — он на мгновение задумался. — Аллергия у меня на помидоры. Они вызывают у меня сыпь.

Я не позволил ему отклониться от темы.

— Вы упомянули, что во время заключения съедали все, что он вам приносил. В том числе и белый хлеб?

— Белого хлеба не было. Только ржаной.

Я покивал.

— Вам подали три завтрака, три ленча и три обеда? — Да.

— Каждый раз с тем же салатом?

— Нет. С разными.

— И в шести салатах вы не обнаружили ни одного ломтика помидора?

— Нет.

— Интересно. И вам подавали только ржаной хлеб? Ни кусочка белого?

— Только ржаной.

— Вы просили ржаной хлеб?

— Нет.

Я победоносно улыбнулся.

— Мистер Каннингхэм, мы живем в обществе почитателей белого хлеба. К каждой трапезе белый хлеб подается автоматически. Однако вам его не принесли ни разу. Более того, вам скормили шесть разных салатов, и все без помидоров, — я потер руки. — Ситуация начинает проясняться.

— Это прекрасно, — улыбнулась мне Стефани.

Я кивнул.

— Прежде всего, вам не показалось довольно-таки странным то обстоятельство, что похититель выпрыгнул из кустов, чтобы забрать деньги, еще до того, как задние огни вашего автомобиля скрылись в темноте? Не следовало ли ему выждать какое-то время, чтобы не угодить в полицейскую западню? Откуда он мог знать, что полиция не поставлена в известность?

Ни один из них, разумеется, не нашелся с ответом.

— Он знал, что полиция не в курсе событий, потому что получал всю необходимую информацию от своего сообщника. Который живет в этом самом доме.

Затянувшуюся паузу нарушила Стефани.

— Но в доме о похищении знала только я, и именно я не позвонила в полицию. Вы хотите сказать, что я участвовала в похищении отца, потому что получаю жалкое месячное пособие и мне срочно потребовались деньги?

Каннингхэм нежно ей улыбнулся.

— Видите ли, по нашему уговору, у Стефани не будет свободных денег, пока ей не исполнится тридцать или пока она сама не сумеет чего-то добиться. По моему разумению, иначе в нашем мире не выжить.

Стефани никак не хотела угомониться.

— Вы намекаете, что похитителем мог быть один из моих приятелей, раз уж он показался отцу знакомым, несмотря на накладную бороду, а я была с ним заодно?

— Ну что вы, что вы, — я замахал руками. — Я ловлю совсем другую рыбку. Давай-ка вернемся к инциденту с «комплиментами повару». Когда вы произнесли эти слова, мистер Каннингхэм, похититель не моргнул, прежде чем ответить, что пищу готовил он?

— К чему ты клонишь, Генри? — спросил Ральф.

Я раскрыл карты.

— Похититель знал вкусы мистера Каннингхэма. Знал он и про аллергию на помидоры. Мистеру Каннингхэму не пришлось говорить ему об этом.

Мой вывод не произвел на Ральфа никакого впечатления.

— Значит, он навел кое-какие справки о мистере Каннингхэме, прежде чем похитить его.

Я покачал головой.

— Такого быть не может, Ральф. Какой похититель рискнет своей анонимностью, задавая вопросы о вкусовых пристрастиях потенциальной жертвы? Если уж его так заботит здоровье жертвы, скорее он задаст их после похищения. Мистер Каннингхэм, кому известно, что вы едите ржаной хлеб и у вас аллергия на помидоры?

— Наверное, многим моим друзьям. Я же не отшельник, часто встречаюсь с людьми.

— Еду вам приносили горячую?

— Да.

Я хохотнул.

— Знаете, почему ваш похититель моргнул, прежде чем признаться, что пищу готовил он?

Каннингхэм потер подбородок.

— Откровенно говоря, я не помню, моргнул ли он.

— Заверяю вас, сэр, обязательно моргнул. На то есть очень веская причина. Когда мы попросили передать комплименты повару, ваш похититель внезапно осознал, что по вкусу пищи вы можете догадаться, кто ее готовил. И попытался перевести ваши мысли на другое.

— По вкусу пищи я мог догадаться, кто ее готовил?

Я кивнул.

— Вы знакомы с подвалом вашего дома? Знаете, сколько там помещений, как они выглядят?

— Пожалуй, что нет. И в самом доме немало комнат, в которые я ни разу не заходил.

На этот раз молчание нарушил Ральф.

— И как ты до всего этого дошел, Генри?

— У похитителя наверняка есть сообщник. Который точно знал, что мистер Каннингхэм ест, а чего — нет. Который мог приготовить вкусную еду и проследить за тем, чтобы ее подавали горячей. А проживая в доме, сообщник знал также и о том, что полиции о похищении ничего не известно, и деньги можно забирать без опаски.

Тут я и подвел черту.

— Я не знаю, как ее зовут. Я никогда не видел ее, но, готов спорить, придя на кухню, вы застанете вашу кухарку с мечтательной улыбкой на лице. Она уже думает о том, как потратит свою долю от пятидесяти тысяч долларов.

На лице Каннингхэма отразилась глубокая задумчивость.

Я поднялся.

— Не пора ли допросить кухарку? Кстати, как ее зовут?

— Матильда, — ответил Каннингхэм. Он уже собрался с мыслями. — В вашей версии есть только один прокол, сержант Тернбакл.

— Какой же?

— В подвал мне приносили потрясающе вкусную еду. А Матильда готовит ужасно.

Стефани это подтвердила.

— Откровенно говоря, нам давно следовало уволить ее, но человек она хороший и старается изо всех сил.

Я посмотрел на тарелку. По ходу разговора я боролся с жестким стейком по-швейцарски. В картофельное пюре перелили воды. К брокколи не хотелось притрагиваться. Да уж, сомнений быть не могло: Матильда — отвратительная повариха.

Я пригубил кофе, горьковатый.

— С другой стороны, в эти три дня Матильда могла прыгнуть выше головы, чтобы сбить нас с толку.

Ральфу, похоже, тоже есть не хотелось.

— Пожалуй, нам пора в участок.

В машине я продолжал рассуждать.

— И все-таки возможно, что похищения не было. А если и было, то Стефани в нем замешана. Надо бы посмотреть, на что она тратит деньги, которые выдает ей отец.

В понедельник, по окончании смены, Ральф, кстати, уже уехал домой, в нашей комнате зазвонил телефон. Я огляделся, в тщетной надежде, что трубку снимет кто-то еще. Пришлось отдуваться мне.

Звонила Стефани Каннингхэм.

— Как продвигается расследование?

— Мы делаем все, что в наших силах. Надеемся на скорый успех.

— Я так и думала. Ухватиться вам не за что. Не желаете отобедать у нас сегодня вечером?

Тут меня осенило. А ведь мы не проверяли, как готовит Стефани! Вдруг она не уступает первоклассному шеф-повару? Может, я хитростью уговорю ее…

— Мы вновь начали приглашать гостей, — пояснила Стефани. — У нас новый повар, настоящий ас.

— Он?

— Да. Отец переговорил с Матильдой вскоре после вашего отъезда, и совершенно случайно выяснилось, что у нее есть брат, который работает в ресторане в Шебойгане. Отец съездил туда и сразу нанял его.

— А Матильда не возражала?

— Мы же не выкидываем ее на улицу. Она теперь его помощник или что-то в этом роде. Франц намеревался открыть свой ресторан, но папа убедил его поработать у нас. Папа от Франца в восторге и говорит, что уже заплатил ему за два года вперед.

В особняке Каннингхэмов я нашел возможность заглянуть на кухню.

Увидел невысокого коренастого мужчину со светлыми волосами и чуть выпуклым лбом, весело колдующим над кастрюлями и сковородками.

Увидел невысокую, коренастую женщину со светлыми волосами и чуть выпуклым лбом, радостно нарезающую лук.

Пририсовал им обоим бороды. Да, выпуклые лбы вызывали некие ассоциации, которые скорее всего ускользнули от внимания Каннингхэма, пока я не записал в похитители Матильду.

Была ли она сообщником Франца?

Я в этом сомневался. Иначе не стала бы сама говорить о том, что в Шебойгане у нее есть брат.

Но она и Франц, несомненно, частенько встречались, и всякий раз Франц узнавал новые подробности о вкусовых пристрастиях Каннингхэма. А после похищения (Каннингхэм, вероятно, сидел в подвале в окрестностях Шебойгана) ежедневно звонил Матильде и как бы между прочим выяснял, известно ли кому из слуг о похищении и привлечена ли к расследованию полиция.

Каннингхэм предъявил Францу ультиматум? Тюрьма или работа у него на кухне?

Разве я мог заставить Каннингхэма свидетельствовать против его нового повара? Разве у людей, которые чего только не сделают, чтобы заполучить хорошего повара, может возникнуть желание засадить его за решетку?

Разумеется, нет.

Так что на расследовании я спокойно поставил крест.

А вот вкус стейка, поданного на обед с китайскими черными грибами, мне не забыть до конца жизни.

Перевел с английского Виктор Вебер

Лоуренс БЛОК

МУЖСКОЕ ДЕЛО

Летом, в воскресенье, за несколько минут до полуночи у дверей клуба «Клио» на Бродерик-авеню девушка подала черную шляпу Томасу Кэрроллу, он же Счастливчик Том. Счастливчик сунул девушке в руку хрустящую долларовую купюру, подмигнул и вышел в теплую, лунную ночь. В пятьдесят два года он выглядел на сорок пять, а считал, что ему не больше тридцати девяти. Отбросив недокуренную сигару, он направился к автостоянке клуба, где его дожидался очень дорогой, очень большой автомобиль.

Сев за руль, Счастливчик вставил ключ в замок зажигания и только тут почувствовал, что он не один.

Когда за его спиной щелкнул затвор, Кэрролл замер, а потом невысокий мужчина, что сидел на заднем сиденьи, шесть раз выстрелил ему в голову. Еще не утихло эхо выстрелов, когда невысокий мужчина уже выскользнул из автомобиля, засовывая револьвер в карман пиджака, и засеменил ножками вдоль улицы, на ходу снимая белые перчатки с миниатюрных рук. С перчатками в руке он выглядел совсем как Белый кролик, спешащий на встречу с Герцогиней.

Первичный осмотр места преступления провели Финни и Маттера. Вокруг уже толпились зеваки, но ни Финни, ни Маттера не разделяли их интереса к происходящему. Они приехали, посмотрели, убедились, что свидетелей нет, то есть допрашивать некого, и отправились в «Белый замок» выпить по чашке кофе. Пусть эксперты попотеют в поисках черной кошки в темной комнате. Отпечатки пальцев? Улики? Мотивы? Потеря времени.

— Полагаю, киллер уже в самолете, — заметил Финни. — Прилетит на западное побережье еще до того, как остынет тело.

— Не стану спорить.

— Все-таки Счастливчик Том схлопотал свое. Хорошо хоть выбрал такую удачную ночь. Не хотелось бы вылезать из участка в дождь. А с такой луной можно и полюбоваться его трупом.

— Да уж, на улице сейчас благодать.

— Ты прав, — Финни отпил кофе. — Слушай, а у кого могло возникнуть желание замочить его?

— Хороший вопрос, — усмехнулся Маттера. — В конце концов, ну что он такого сделал? Вооруженное ограбление, разбой, похищение, три убийства, в которых мы не смогли его уличить, хотя и знаем, что убивал он…

— Действительно, ничего выдающегося.

— Истинный владелец клуба «Клио», трех подпольных казино…

— Четырех, — поправил напарника Финни.

— Четырех? Я знаю только о трех, — Маттера допил кофе. — Ростовщик, номер два в банде Барри Бейера, вот, пожалуй, и все. Лет восемь тому назад его еще обвинили в изнасиловании.

— Добропорядочный гражданин.

— Образцовый.

— Признанный лидер.

— Иначе и не скажешь.

— Работал, несомненно, профессионал. Шесть пуль в голову. Как думаешь, месть?

— Похоже на то, — кивнул Маттера.

— Между Бейером и Арчи Москоу черная кошка не пробегала?

— Вроде бы нет. Они давно живут в мире и согласии. Две банды потрошат город, вместо того, чтобы сводить счеты друг с другом.

— Разумный подход. У нас правят закон и порядок. И нам остается лишь гордиться тем, что мы служим этому закону и поддерживаем этот самый порядок.

— Заткнись, — бросил Маттера.

Примерно через два дня и три часа трое мужчин вышли из дома 815 по Камерон-стрит. На доме не было никакой вывески, однако каждый таксист города знал, как к нему проехать. Чтобы не травмировать добропорядочных читателей, не стану упоминать, чем занимались за его стенами. Скажу лишь, что жили в нем семь миловидных женщин, но не медицинские сестры или студентки.

Трое мужчин направились к их автомобилю. Стоял он у пожарного гидранта: похоже, мужчины не сомневались, что любой патрульный, взглянув на номерной знак, не станет их штрафовать за парковку в неположенном месте. Все трое работали у мистера Арчера Москоу. В дом 815 они заезжали, чтобы забрать недельную выручку и проверить качество обслуживания клиентов.

Едва они достигли бордюрного камня, как рядом возник видавший виды автомобиль с откидывающимся верхом. Водитель перегнулся через сиденье пассажира и из ружья-обреза выстрелил в грудь мужчине, что шел посередине. Затем схватил с сиденья автоматический пистолет и застрелил его компаньонов, всадив в каждого по три пули. Проделал все это он очень быстро, и мужчины упали на тротуар уже мертвыми.

После чего резко вдавил в пол педаль газа, и автомобиль буквально сорвался с места. Поворот он прошел на двух колесах и тут же сбросил скорость до двадцати пяти миль в час. Невысокий мужчина проехал четыре квартала, остановил автомобиль у тротуара, поднял верх. Разобрал ружье, положил вместе с пистолетом в черный «дипломат». Выдернул проволоку из замка зажигания и вылез из кабины. После чего снял белые перчатки и сунул в тот же «дипломат». Его автомобиль стоял за углом. «Дипломат» он бросил в багажник, сел за руль и поехал домой.

С этим преступлением также разбирались Финни и Маттера. И в этот раз они не могли пожаловаться на погоду, а вот хлопот им заметно прибавилось. Потому что троицу убили при свидетелях. А где свидетели, там головная боль. Один свидетель показал, что киллер подошел к убитым, но его версия не получила поддержки. Остальные утверждали, что стреляли из автомобиля. То ли с откидывающимся верхом, то ли из седана, то ли из грузовичка. Кто что увидел. С числом киллеров также не было ясности. Один утверждал, что стреляли трое, другой — один. Большинство полагало, что убийц было двое. Финни и Маттера склонялись к тому, что в преступлении участвовали трое: один стрелял из ружья, второй — из пистолета, третий вел машину. Они спросили свидетелей, сможет ли кто опознать убийцу или убийц, и свидетели разом вспомнили, что убийство гангстерское. А так как все хорошо знали, какая судьба ждет свидетелей, запомнивших приметы киллера, то скоро выяснилось, что разглядеть убийц не удалось никому.

Финни пришлось задавать глупые вопросы, Маттере — записать глупые ответы, так что прошел час, прежде чем они смогли выпить кофе в «Белом замке».

— Свидетели так ненадежны, — вздохнул Финни.

— Толку от них — ноль, — согласился Маттера.

— Истинная правда. Еще три достопочтенных гражданина…

— На этот раз — три достопочтенных гражданина Арчи Москоу — Джо Дэнт, Чарли Вейсс и Большой Нос Марчисон. Ну и имечко у него, Большой Нос.

— Сейчас ему ничего не унюхать даже большим носом, — заметил Финни. — Похоже на войну, не так ли, сэр?

— М-м-м-м-м, — протянул Маттера. — Странно все это. Уж какие-то слухи должны были до нас дойти. В этом преимущество копов. Мы слышим такое, о чем обычный горожанин не имеет ни малейшего понятия. Не всегда реагируем, но уж слышим-то обязательно. Собственно, мы и носим эту форму, потому что она дает нам ощущение сопричастности к происходящему.

— А я думал, что все дело в бесплатном кофе, — вставил бармен.

Финни и Маттера поднесли чашки ко рту, притворившись, будто не расслышали его слов.

— Перспектива у нас безрадостная, — покачал головой Финни. — Если Москоу и Бейер начнут склоку, кровь польется рекой, а о шансах раскрыть хоть одно такое убийство говорить не приходится, — он улыбнулся. — Наемные убийцы зачастят в наш город, число нераскрытых преступлений будет расти как на дрожжах, газеты, пожалуй, отметят, что наш полицейский участок не лучший в мире.

— Всем известно, что мы работаем на совесть, — пробурчал Матгера.

— Ты абсолютно прав, — покивал Финни.

— Меня тревожит другое, — продолжил Матгера. — В этой войне будут гибнуть невинные люди. Такие, как Большой Нос.

— Столпы общества.

— Нам будет их недоставать.

На следующий день мистер Арчи Москоу позвонил по личному номеру мистера Барри Бейер, предварительно получив заверения специалистов, что линия не прослушивается.

— В этом не было никакой необходимости.

— Необходимости в чем?

— Я о Дэнте, Вейссе и Большом Носе. Ты же знаешь, со Счастливчиком Томом разобрались без меня. Напрасно ты начал мстить.

— Кто прикончил Счастливчика Тома?

— Откуда мне знать?

— Тогда откуда мне знать, кто прикончил Дэнта, Вейсса и Большого Носа?

Последовала долгая пауза. Первым заговорил Москоу.

— Мы много лет были друзьями. Держали ситуацию под контролем, прекрасно обходились без стрельбы. И не устраивали групповых побоищ из-за того, кто-то рассчитался со Счастливчиком Томом.

— Если бы я думал, что ты рассчитался со Счастливчиком Томом…

— Этот трутень не стоит пули.

— Если бы я думал, что рассчитался с ним ты, я бы не стал возиться с такой шелупонью, как Дэнт, Вейсс и Большой Нос. Знаешь, что бы я сделал?

— Что?

— Я бы начал с головы! Убил бы тебя, трутень ты этакий.

— Негоже так говорить со мной, Барри.

— Как хочу, так и говорю!

— Да? — в голосе Москоу послышалась угроза.

— Да.

В тот же вечер некий господин Розуэлл Спун повернул ключ в замке зажигания, после чего сильнейший взрыв переправил его из этого мира в мир иной. Невысокий мужчина с миниатюрными ручками и белыми перчатками наблюдал за этим процессом из таверны на другой стороне улицы. Мистер Спун работал казначеем в организации Барри Бейера. Через два часа после безвременной и быстрой кончины мистера Спуна парни Бейера угнали машину «скорой помощи» из гаража больницы. Пятеро сели в салон, шестой, в белом халате за руль. Он-то, включив сирену, и погнал машину по улицам города. «Как в прежние времена, — вспоминал потом один из парней, — когда главным аргументом был револьвер».

«Скорая помощь» остановилась перед рестораном в Вест-Сайде, где кучковалась команда Москоу. Задние дверцы распахнулись, пятеро смелых выскочили на мостовую с автоматами в руках и залили ресторан свинцовым дождем. Восемь верных соратников Арчи Москоу остались на полу, из пятерки автоматчиков погиб лишь один.

Москоу вернул долг на следующий день, разгромив два карточных притона Бейера, избив до полусмерти двух торговцев наркотиками да пристрелив заместителя Бейера, когда тот вышел из банка в половине третьего. Киллер, совершивший последний подвиг, забежал в переулок, где и угодил на новичка патрульного, который тут же и пристрелил его. Парень служил в полиции только три месяца и едва не наложил в штаны при мысли, что его упекут за решетку: он напрочь забыл о двух предупредительных выстрелах в воздух. Вместо этого его сразу повысили, переведя в младшие детективы.

На второй неделе войны боевые действия поутихли. Главари обеих банд начали понимать, что состояние войны требует адекватных мер безопасности. Какие уж тут посещения ночного клуба или казино. К любовнице, и то не пойдешь без телохранителей.

Кое-кто, конечно, оказался недостаточно бдительным. Магзи Лопеса нашли в багажнике автомобиля, с галстуком из рояльной струны. А Крошку Логана выловили из собственного бассейна со связанными руками и ногами и несколькими квартами хлорированной воды в легких. Бенни Бенедетто заглянул под капот своего новенького автомобиля, обнаружил бомбу, проводки от которой тянулись к замку зажигания, снял ее и, посмеиваясь над подрывниками-любителями, уселся за руль. Не заметив второй бомбы, сработавшей от прикосновения к педали газа. Потом Бенни оттирали от пола по всему гаражу.

Газеты бесновались. Отцы города рвали и метали.

Комиссар полиции вопил, как резаный. Финни и Маттера работали по две смены и пытались объяснить женам, что идет война. Жены не желали их понимать.

Война длилась три месяца. Переходя из горячей в холодную, когда ползли слухи о личных встречах Арчи Москоу и Барри Бейера, которые вроде бы нашли компромисс. С неделю город жил без убийств, затем кого-то резали или пристреливали, и боевые действия разгорались снова и снова.

К концу третьего месяца вновь пошли слухи о перемирии, правда, никто не воспринимал очередное перемирие всерьез. Но пять дней в городе не убивали. К этому времени число погибших достигло восьмидесяти трех. Нескольких ранило, пятеро угодили в тюрьму, двое пропали без вести. Обе банды понесли одинаковые потери. Бейер потерял сорок штыков, Москоу — сорок три, пропало по одному бандиту с каждой стороны.

В ту ночь, как обычно, Финни и Маттера выехали на замершие в тревожном ожидании улицы города на патрульном автомобиле без опознавательных знаков. Но их ждал сюрприз: они поймали невысокого мужчину в белых перчатках.

Маттера заметил его первым. В автомобиле на Пикеринг-роуд, стоящем с потушенными огнями и работающим мотором. Поначалу он решил, что в кабине обнимаются школьники, но приглядевшись, увидел, что там только один человек, увлеченный каким-то, только ему ведомым делом. Маттера остановил патрульный автомобиль и тоже выключил свет.

Невысокий мужчина сделал все, что хотел, заглушил мотор, открыл дверцу, вылез на мостовую и только тут заметил Финни и Маттеру с револьверами наизготовку.

— О, — выдохнул невысокий мужчина.

Финни прошел мимо него, заглянул в кабину.

— Ловко придумано, — прокомментировал он увиденное. — Маленький пистолет привязан к рулевой колонке, проволока от спускового крючка тянется к педали газа. Ты нажимаешь на педаль, пистолет стреляет, и ты получаешь пулю в грудь. Именно таким способом кого-то убили в Техасе. Профессиональный подход.

Маттера посмотрел на невысокого мужчину и покачал головой.

— Хорош профессионал. Очкастый старикан. Чья это машина, дружище?

— Ушастого Кэррадайна.

— Человек Москоу. Ты работаешь на Барри Бейера?

У невысокого мужчины отвисла челюсть.

— Разумеется, нет.

— А где же ты работаешь?

— В «Абердин Фармацетикэл». Я химик.

— Кто?!

Невысокий мужчина снял белые перчатки.

— Наверное, мне лучше все вам рассказать. С самого начала.

Финни признал, что идея недурна. Невысокий мужчина предложил поговорить в патрульном автомобиле.

— Меня зовут Эдуард Фич, — начал невысокий мужчина. — Обо мне вы, естественно, не слышали, но, возможно, вспомните моего сына, Ричарда Фича. Я звал его Диком. Рич Фич как-то не звучит. Надеюсь, вы со мной согласитесь.

— Ближе к делу, — вставил Маттера.

— Так вы его вспомнили?

— Не вспомнил.

— Он покончил с собой в прошлом августе. Повесился на шнуре от электрической бритвы. Бритву подарил ему я. Несколько лет тому назад, на день рождения.

— Что-то такое припоминаю, — признал Финни.

— Тогда я не знал, почему он покончил с собой. Странный, знаете ли, поступок. Но потом я выяснил, что он проиграл непомерную сумму…

— Непомерную, — Финни сочувственно покивал.

— Да, если я не ошибаюсь, пять тысяч долларов. Он пытался занять эти деньги, но сумма росла с каждым днем. Набегали проценты.

— Набегали, — вздохнул Финни.

— Он решил, что выхода нет, это характерная ошибка молодых, и свел счеты с жизнью, — мистер Фич выдержал паузу. — Дик задолжал деньги Томасу Кэрроллу. Он же назначил эти немыслимые проценты, он же обыграл Дика.

Теперь челюсть отвисла у Финни.

— Вы про Счастливчика Тома… — подал голос Маттера.

— Да, — мистер Фич помолчал, потом печально улыбнулся. — Наведя справки, я понял, что привлечь его к ответственности по закону невозможно, а потому мне не остается ничего другого, как убить этого человека. Вот я…

— Вы убили Счастливчика Тома!

— Да, я…

— Шестью выстрелами. В затылок.

— Я хотел, чтобы полиция решила, что работал профессионал. Не хотелось попадаться к вам в руки.

— А на следующий вечер Бейер нанес ответный удар, и началась война, — понимающе кивнул Финни.

— Не совсем так. Есть дела, которые мужчина должен брать на себя. Понимаете, не укладываются они в рамки закона. Убив мистера Кэрролла, я понял, что убийство это всеми расценено как месть. Газеты назвали его гангстерской разборкой. Вот я и подумал, что неплохо стравить обе банды. Всех их я убить, естественно, не мог, но стоило положить начало…

— И вы продолжили убивать, — прервал его Маттера.

— И один в поле воин, — добавил Финни.

— Я расстрелял ту троицу на Камерон-стрит и подложил бомбу в автомобиль мистера Спуна, но в дальнейшем вмешивался лишь в те моменты, когда война начинала утихать. Так что убил я не так уж многих.

— Скольких же?

Мистер Фич вздохнул.

— Скольких вы убили, мистер Фич?

— Пятнадцать человек. Я не люблю убивать, знаете ли.

— Если б любили, вы бы стали опасным для общества, мистер Фич. Значит, пятнадцать?

— После этой ночи их стало бы шестнадцать.

В кабине повисла тишина. Финни закурил, дал сигарету Маттере, протянул пачку мистеру Фичу. Тот объяснил, что не курит. Финни хотел что-то сказать, но в последний момент передумал.

— Мистер Фич, а чего вы, собственно, добивались? — спросил Маттера.

— По-моему, это очевидно, — мягко ответил мистер Фич. — Я хотел стереть с лица земли эти банды, этих гангстеров.

— Стереть, значит, — покивал Финни.

— Вы понимаете, вынудить их перебить друг друга.

— Перебить друг друга, — эхом отозвался Финни.

— Совершенно верно.

— И вы полагали, что ваш замысел удастся?

На лице мистера Фича отразилось изумление.

— Но все ведь к тому идет, не так ли?

— Пожалуй…

— Мне вспомнились анархисты начала века, — продолжил мистер Фич. — Разумеется, малоприятные личности, но логика у них была интересная. Они верили, что надо убивать побольше королей, чтобы в конце концов не нашлось желающих надеть корону.

— Действительно, интересная логика, — согласился Финни.

— Вот они и убивали королей. И сейчас их не так уж и много. Можно сказать, буквально единицы. О, я понимаю, тому есть и другие объяснения, но все-таки…

— Да, тут есть о чем подумать, — вставил Маттера.

— Ты прав, — кивнул Финни. — Мистер Фич, а что произойдет после того, как вы покончите с гангстерами в нашем городе?

— Полагаю, что мне придется переехать в другой.

— Другой город?

— Вроде бы у меня призвание к этой работе, — ответил мистер Фич. — Но теперь ничего не получится, не так ли? Вы же меня арестовали. Я пойду под суд. Сколько они мне дадут?

— Они должны дать вам медаль, — ответил Маттера.

— И поставить вам памятник перед зданием Городского совета, — добавил Финни.

— Я серьезно…

— И мы не шутим, мистер Фич.

Вновь наступила тишина. Маттера думал о том, что городу куда лучше без тех преступников, которые три месяца назад чувствовали себя в полной безопасности, а теперь лежали в могилах. Финни пытался подсчитать, сколько осталось королей. Не много, решил он, да и те лишь только числятся королями.

— Полагаю, вы сейчас отвезете меня в тюрьму, — подал голос мистер Фич.

Маттера откашлялся.

— Я хочу вам кое-что объяснить, мистер Фич.

Полицейские — люди очень занятые. Мы не можем тратить время на фантастические истории, которые нам время от времени рассказывают. Нам с Финни надо ловить преступников.

— Маттера хочет сказать, мистер Фич, что такому милому старичку, как вы, пора бай-бай. Побеседовать с вами одно удовольствие, но мы с Маттерой очень заняты. Преступники по ночам не спят. За ними нужен глаз да глаз… Так-то! А вы идите домой и отдыхайте.

— Благослови вас Бог! — только и ответил мистер Фич.

Они проводили его взглядом, покурили, долго молчали.

— Все-таки он чокнутый, — вздохнул Маттера.

— Несомненно.

— С таким я сталкиваюсь впервые. А ты?

— Я тоже.

— Ну и старичок. Так долго выходить сухим из воды!

— Пятнадцать-ноль в его пользу.

— Вот-вот. И еще семьдесят, которых они уложили сами.

На другой стороне улицы на крыльце дома вспыхнула лампочка. Открылась дверь, мужчина направился к своей машине. Мужчина с ушами, как у слона.

— Ушастый Кэррадайн, — сразу опознал его Маттера. — Надо бы остановить его, пока он не сел за руль.

— Вот и останови.

— Слушай, ты ближе.

Кэррадайн остановился, чтобы закурить, отбросил спичку.

— Несколько лет назад я прижал его к стенке, — пробурчал Финни. — Вооруженное ограбление. Три свидетеля дали показания против него.

— От этих свидетелей только головная боль.

— На суде двое изменили показания, а третий исчез. Его не нашли до сих пор.

— Все-таки скажи ему.

— Забавный способ придумал этот старичок. Читать я об этом читал, но наяву не видел. Изящно, знаешь ли.

— Он садится за руль.

— Как ты думаешь, сработает?

— Сейчас посмотрим. Тебе следовало бы предупредить его, да ночь сегодня безумная, не так ли?

— Может, он заметит пистолет.

— Может, и заметит.

Не заметил. Они услышали, как заурчал мотор, потом хлопнул выстрел, и Ушастый Кэррадайн упал на руль.

Маттера повернул ключ зажигания, патрульный автомобиль отвалил от тротуара.

— Как тебе это понравилось? Сработало, как часы.

— Шестнадцать, — подвел итог Финни.

Перевел с английского Виктор Вебер

Джеймс НОБЛ

ЛЮБИМЫЙ ПЛЕМЯННИК

— Тетчер, помоги! — донесся из прихожей голос Винни. Она стояла у порога, левое ее колено было перевязано, а в руках она держала сумку и мокрую туфлю с отломанным каблуком. Тетчер взял сумку и туфлю, осторожно провел Вйнни в комнату, усадил в кресло и спросил:

— Что произошло?

— Я была в поместье Кэлвина Хаскетта, шла в сторону обрыва, оступилась и угодила в эту дыру… как ее?

— Трещина на асфальте?

— Вот именно.

— А чего это тебя понесло к обрыву?

— Хотела выяснить, как погиб Хаскетт. Впрочем, обо всем по порядку. Кэлвин Хаскетт был вдовцом, да еще бездетным, и собирался оставить все свое состояние любимому племяннику, Джулиусу Баркеру. Но узнал, что тот прожигает жизнь, и пригласил его к себе, чтобы поговорить по душам в надежде убедить Джулиуса остепениться. Вообще-то Кэлвин жил в городе, а в поместье уезжал только в конце августа, но, решив побеседовать с племянником с глазу на глаз, выбрал для этой цели поместье, хотя сейчас ранняя весна. Вся прислуга оставалась в городе, потому что он собирался провести в горах всего несколько дней. Туда он послал только повара, который должен был привезти продукты и достать из морозильника все, что могло понадобиться.

Нынче утром у дяди и племянника кончилась выпивка, и Джулиус поехал в магазин. Но, купив все, что надо, не вернулся домой, а заглянул в местный бар. Там он принялся играть на бильярде и забыл, сколько времени пробыл в баре.

Тем временем несколько человек в горах видели, как машина Кэлвина, выехав из ворот, не повернула у обрыва влево, а покатила прямо и свалилась в пропасть. Это произошло без четверти три. Свидетели уверяют, что за рулем был Кэлвин. Они тотчас сообщили в полицию, но та приехала только в четыре. Машину и труп Кэлвина подняли наверх около шести часов. Примерно в то же время в баре разыскали Джулиуса… который все гонял шары. Согласно результатам вскрытия, предположительное время смерти — три часа дня плюс-минус тридцать минут. Значит, он умер, когда свидетели наблюдали аварию. Раскроил себе череп.

Я указала полицейским на несколько странных обстоятельств, и они от удивления даже предложили мне подключиться к расследованию. Ведь я славлюсь умением подмечать мелочи.

— И какие же мелочи ты подметила?

— Например, следы покрышек и показания свидетелей. Они заявили, что машина Кэлвина сверзилась со скалы, и он даже не пытался затормозить или свернуть в сторону. Отпечатки покрышек свидетельствуют о том же. Никакого тормозного пути.

Тетчер почесал подбородок.

— Похоже, машина была неисправна.

— Я тоже так подумала, — сказала Винни. — Но, когда машину выволокли наверх, оказалось, что и рулевое управление, и тормоза были в превосходном состоянии. И это неудивительно. Посмотри, что я нашла в машине. — Она достала из сумки несколько листков желтой бумаги.

— Квитанции из ремонтной мастерской, — проговорил Тетчер.

— И очень хорошей.

Тетчер изучил счет за произведенные работы.

— Бумаги подтверждают, что машина прошла техосмотр, тормоза в порядке, колеса сбалансированы, кондиционер исправлен… Машину даже помыли и отполировали.

— А теперь посмотри, кто отогнал машину в мастерскую, — сказала Винни.

— Здесь стоит подпись клиента — Джулиус Баркер.

— Именно. Я уже спрашивала Джулиуса. Он ответил, что сделал это, потому что машина была в жутком состоянии.

— Он всегда следил за машиной дядьки?

Винни покачала головой.

— Никогда.

Тетчер разложил квитанции на кофейном столике.

— Если машина была исправна, почему Кэлвин даже не тормозил?

— Я уверена, что он уже был мертв, когда машина упала в пропасть, — ответила Винни и взяла с соседнего стула свое вязание. — Кэлвина ударили по голове, засунули тело в машину и пустили ее в сторону крутого поворота у обрыва. Дорога там идет слегка под уклон.

— Джулиус не мог этого сделать, — сказал Тетчер. — Он был сначала в магазине, потом в баре. Его видели несколько человек.

— Я знаю, — Винни вздохнула. — И все же не сомневаюсь, что это дело его рук. Только он выигрывает от смерти дядьки. Правда, пока я не знаю, как он это проделал.

— У тебя есть какие-нибудь догадки?

— Очень смутные. Я обратила внимание на громадный морозильный шкаф, попросила повара приехать и посмотреть, все ли в нем в том виде, в каком он оставил. Повар говорит, все переложено.

Тетчер понимающе кивнул.

— Теперь я вижу, куда ты клонишь. Ты полагаешь, что после убийства тело лежало в морозильнике, и, когда убийца усадил труп за руль, он разлагался медленнее обычного. Это могло ввести врачей в заблуждение при определении времени смерти.

— Что ты думаешь по этому поводу? — спросила Винни.

— Думаю, версия весьма сомнительная. У тебя есть другие улики?

— Конечно. Ты заметил, что последние дни стоит на редкость теплая погода?

— Да, — ответил Тетчер.

— А кондиционер в машине Кэлвина работал на полную мощность. Почему?

— Возможно, он включился, когда машина упала с обрыва. Винни улыбнулась.

— А почему кондиционер был настроен на максимальное тепло? И почему при теплой погоде все окна машины были закрыты? Для совпадения это слишком. Все свидетельствует о том, что кто-то умышленно создавал жару, чтобы сбить врачей с толку, и смерть наступила много раньше, когда Джулиус еще был в доме.

Тетчер снова принялся рассматривать квитанции.

— Нашел что-нибудь интересное?

— Да, починка кондиционера стоит первой в списке необходимых работ, — Тетчер помолчал. — Ты случайно не проверила, был ли теплым мотор, когда машину вытащили?

— Проверила. Холодным он не был.

— И это через несколько часов после аварии. Если Кэлвин свалился в пропасть, едва отъехав от дома, мотор не мог нагреться. По-моему, Винни, ты на верном пути. — Тетчер вздохнул. — Предположим, Джулиус убил дядьку и сунул труп в машину. Но как он мог отправить машину с откоса, если бьи в баре в нескольких милях от места происшествия?

Винни молчала, сосредоточенно думая о чем-то, потом вдруг воскликнула:

— Знаю! Знаю, как Джулиус убил своего дядьку! Ответ дает моя туфля.

— Туфля? — Тетчер поднял ее с пола и осмотрел. — Не понимаю.

— А ты подумай. Почему моя туфля мокрая?

— Ты уже говорила. Попала в трещину, где была вода.

— Но ведь несколько дней было сухо и тепло. Почему в трещине была вода? Тетчер открыл рот и тут же закрыл его.

— Неужели не понимаешь, Тетчер? Джулиус убил дядю в усадьбе, отсюда беспорядок в морозилке и вода в трещине. Морозильник был нужен ему не для хранения тела, а для льда. Требовалась большая глыба льда. Во всяком случае, увесистый кусок. Джулиус сделал его в ведре или мусорном баке.

— Зачем ему лед?

— Убив дядю и затолкав тело в машину, Джулиус подложил кусок льда под колесо, потом запустил мотор, чтобы заработал кондиционер, сам сел в свою машину и уехал. Алиби готово.

— Но ведь дорога шла под уклон, и машина столкнула бы глыбу в сторону.

— Да, если бы льдина не была закреплена в трещине асфальта. Через полтора часа лед подтаял, и машина поехала. Тогда-то свидетели и видели, как Кэлвин Хаскетт покатил прямо под откос, не пытаясь свернуть.

— Молодец, Винни! — сказал Тетчер. — Теперь понятно, почему мотор был теплым и два часа спустя. Пока мотор работал, кондиционер нагревал труп. Неудивительно, что мотор сильно накалился.

Винни удивленно посмотрела на Тетчера.

— Я думала, что кондиционер должен охлаждать.

— Принцип взаимосвязи мотора и кондиционера я, дорогая, объясню тебе в другой раз.

Винни кивнула и принялась орудовать спицами.

Перевел с английского А. Шаров

МИР КУРЬЕЗОВ

ГЛУПЫЙ? ЖАДНЫЙ?

КАК БЫ НЕ ТАК!

Скандально известный царь Мидас прославился в веках своей алчностью (если вы помните, он упросил Диониса сделать так, чтобы все, к чему притрагивается царственная длань, тотчас обращалось в золото) и глупостью. Об этом последнем качестве красноречиво свидетельствовали ослиные уши, которыми Мидаса увенчали за безграмотное судейство состязания, в наши дни, надо полагать, получившего бы название конкурс эстрадных исполнителей.

Однако новейшие открытия американских археологов опровергают расхожее мнение о царе и с блеском подтверждают поговорку, гласящую, что истину следует искать не где-нибудь, а в вине.

Ученые из Археологического музея Пенсильванского университета обнаружили, что 2700 лет назад в Малой Азии на поминках по усопшему Мидасу рекой лился некий диковинный напиток (сейчас его назвали бы коктейлем) — смесь пива, вина и меда.

Вероятно, современный выпивоха не преисполнился бы воодушевления при мысли об этом нектарчике. Но дотошный химический анализ показал, что точно такой же грог, или пунш, поглощали греки на Крите времен Миноса, а в Бронзовом веке его пивали жители Микен — города, мифический правитель которого, Агамемнон, командовал греческим войском в Троянскую войну.

По мнению ученых, находка «коктейля» в гробнице Мидаса в центре современной Турции, близ Анкары, свидетельствует о том, что миф об этом царе хотя бы частично соответствует действительности. Его подданные, фригийцы, оказались вовсе не выходцами с Ближнего Востока, а европейцами из мест, которые ныне зовутся северной Грецией.

Дело в том, что упомянутый выше коктейль принадлежит древней европейской питейной традиции. Его остатки находили в раскопах на скандинавских землях и даже в Шотландии, где обнаружены следы материальной культуры пятитысячелетней давности.

Когда в VIII веке до нашей эры царь Мидас воссел на фригийский трон, ближневосточные народы уже пять тысяч лет курили вино. А вот в Греции оно появилось только в античные времена.

Археологи Пенсильванского университета уже полвека ведут раскопки столицы Фригии, Гордиона, знаменитого, помимо прочего, пресловутым Гордиевым узлом. В 1957 году они сумели отыскать деревянный саркофаг Мидаса с хорошо сохранившимся скелетом царя, но лишь совсем недавно им пришло в голову сделать полный химический анализ содержимого найденных в гробнице глиняных сосудов, и выяснилось, что участники поминальной трапезы лакомились жареной бараниной и козлятиной, приправленными средиземноморскими травами, и какими-то стручковыми растениями, скорее всего, чечевицей. А в бронзовом бочонке с изображением льва и агнца оказались высохшие остатки того самого «коктейля».

Если верить мифу, Мидас был македонским царем и жил во дворце, окруженном садом, в котором произрастали едва ли не одни розы. Как раз на этом этапе его биографии бог Дионис и наделил царя обманчиво полезной способностью обращать в золото все, к чему прикасалась его рука. Вскоре Мидас понял, что сглупил, попросив Бога дать ему столь неудобный дар, и принялся умолять взять эту способность обратно. Дионис уважил и эту просьбу, но обставил согласие некоторыми условиями, и Мидасу пришлось отправиться в Азию, где его усыновил бездетный фригийский царь Гордий.

По мнению ученых, фригийцы были индо-европейским народом, выходцами из Греции, которые пересекли Средиземное море в самом конце первого тысячелетия до нашей эры или чуть раньше и осели в Малой Азии, покорив господствовавшие там хеттские племена. А Мидас, который был вовсе не алчным глупцом, но храбрым и искусным воителем, правил Фригией во времена ее наивысшего экономического и ратного могущества. Соседние ассирийские племена знали его под именем Мита и называли царем-воителем.

Приблизительно в 700 году до нашей эры Мидас скончался без посторонней помощи в возрасте 60–65 лет. Примерно тогда же греки впервые записали тексты Гомеровских поэм «Илиада» и «Одиссея».

Однако существует и другая гипотеза, сторонники которой утверждают, что фригийцы пришли с востока. Об этой теории упоминал еще древний летописец Геродот, утверждавший, что, по мнению египтян, фригийцы были древнейшим народом Земли.

Историки предполагают, что миф о Мидасе был создан с целью сугубо практической — чтобы объяснить неимоверное богатство династии Мита. Но археологи не нашли в Гордионе золота и иных сокровищ. Зато здесь обнаружено много красивой резной деревянной мебели, едва ли не самой древней на Земле. Правда, и свидетельств того, что Мидас вел полуголодное существование, тоже нет. Он ел мясо, пил «коктейль» и, судя по состоянию скелета, при жизни не страдал никакими серьезными недугами. И, разумеется, не носил ослиных ушей.

В конце концов Фригия перешла под власть Лидии, а та, в свою очередь, была захвачена персами, потому что лидийский царь Крез не нашел ничего лучшего кроме как внять бездумному и безответственному, мягко говоря, совету дельфийского оракула и напал на Персию. А в итоге уничтожил одну из величайших империй древности — свою собственную.

ПОБЕГ… В ТЮРЬМУ

Заключенному Генри Трейсу удалось совершить побег из тюрьмы Эйберн в штате Дакота (США) и пробраться на вокзал в городе Бисмарке. Там он укрылся в пустом товарном вагоне и, усталый, заснул. Когда на следующий день Трейс проснулся и выглянул наружу, то к своему ужасу увидел, что вагон находится на территории… тюрьмы Эйберн.

ПЬЯНОМУ РАЗРЕШЕНО

«Если человек в нетрезвом состоянии идет по проезжей части улицы и толкает впереди свой автомобиль, он не может рассматриваться как пьяница за рулем, и никто не смеет отобрать у него за это водительские права». Такое решение вынес суд в Ольденбурге (ФРГ). Пьяного, который толкал свой автомобиль и был задержан полицейским, оправдали.

НЕПОНЯТЛИВАЯ КАССИРША

Гангстеру, пытавшемуся ограбить банк в Филадельфии, крупно не повезло. Когда он просунул голову в окошко кассы и подал листок бумаги, на котором было написано: «Это ограбление! Все деньги сюда!», кассирша не смогла разобрать его почерк. Гангстер нетерпеливо объяснил ей: «Я — грабитель банков!» Человек, стоявший позади него в очереди, мгновенно выхватил пистолет: «А я — полицейский!» Преступнику пришлось пойти в полицию.

НАПРОКАТ

Только из газет узнали некоторые родители в Париже, что их детей, находившихся в яслях, ежедневно «брал напрокат» один жулик. Он использовал малышей как приманку для собирания «пожертвований». Разоблачила его на улице женщина, которая не могла поверить, что двадцатитрехлетний парень — уже «многодетный вдовец».

ПРИВЫЧКА — ВТОРАЯ НАТУРА

Тобиаш Векслер отбывает пятилетний срок заключения в тюрьме Ворвуд Скрабе (Англия). Он осужден за финансовые махинации. До этого Векслер занимался спекулятивными сделками по строениям. Учитывая, что тюрьма, в которой содержится Векслер, занимает земельный участок в восемь гектаров в западной части Лондона, весьма перспективной для строительства, преступник предложил… продать ему тюрьму.

ФАТАЛЬНЫЙ СЛУЧАЙ

Лондонской полиции удалось недавно арестовать многоопытного взломщика сейфов, которого долго и безуспешно разыскивали. Последние полгода он работал мойщиком окон в… Скотлан-де-Ярде.

INFO

3 (254)

2000

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художники

Иван ЦЫГАНКОВ

Александр ШАХГЕЛДЯН

Верстка

Сергей ФИЛАТОВ

Технолог

Екатерина ТРУХАНОВА

Адрес редакции 125015, Москва,

ул. Новодмитровская, 5а,

офис 1607

Телефоны редакции 285-8884, 285-4706

Телефоны для размещения 285-8807, 285-4706 рекламы

Служба распространения 361-4768, 362-8996, 285-8807

E-mail iskatel@orc.ru

Свидетельство Комитета Российской Федерации

по печати о регистрации журнала

№ 015090 от 18 июля 1996 г

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в других странах.

Учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Издатель

ООО «Издательство «МИР «ИСКАТЕЛЯ»

© «Издательство «МИР «ИСКАТЕЛЯ»

ISSN 0130-66-34

Подписано в печать 16.02.2000. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 8,4. Тираж 22000 экз. Лицензия № 071275. Заказ № 29286. Адрес редакции: 125015, Москва, Новодмитровская ул., 5а. Телефон: 285-88-84. Отпечатано с готовых диапозитивов в типографии АО «Молодая гвардия» 103030, Москва, К-30, Сущевская ул., 21

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2025

Примечания

1

IQ (intelligence Quotient) — коэффициент умственного развития.

5 «ИСКАТЕЛЬ» № 3'2000

Content

ИСКАТЕЛЬ 2000
№ 3

Содержание:

Станислав ЗОТОВ ВСПОЛОХ ВЕЛИКИЙ

Анна МАЛЫШЕВА БЕГЛЕЦ

Василий ГОЛОВАЧЕВ

ПОСЛЕДНИЙ ДОВОД

ПЕРЕВОРОТ

Александр АНДРЮХИН ПРОГРАММА МИНИМУМ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Джек РИТЧИ ПОХИТИТЕЛЬ-ГУРМАН

Лоуренс БЛОК МУЖСКОЕ ДЕЛО

Джеймс НОБЛ ЛЮБИМЫЙ ПЛЕМЯННИК

МИР КУРЬЕЗОВ

ГЛУПЫЙ? ЖАДНЫЙ? КАК БЫ НЕ ТАК!

ПОБЕГ… В ТЮРЬМУ

ПЬЯНОМУ РАЗРЕШЕНО

НЕПОНЯТЛИВАЯ КАССИРША

НАПРОКАТ

ПРИВЫЧКА — ВТОРАЯ НАТУРА

ФАТАЛЬНЫЙ СЛУЧАЙ

INFO

Примечания