Джанфранко Каллигарич

Последнее лето в городе

Gianfranco Calligarich. L'ultima estate in città

© 2019 Giunti Editore S.p.A./Bompiani, Firenze-Milano

© А. Ямпольская, перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО «Издательство Аст», 2025

Издательство CORPUS ®

First published under Bompiani imprint in 2016

Саре Каллигарич

Первая крупная катастрофа, обрушившаяся на живых существ, – не потоп, а то, что после него все просохло.

Шандор Ференци[1]

Он тонул и всплывал,

Погружаясь в пучину, и путь совершил

От смерти к рожденью.

Т. С. Элиот[2]

1

Вот так всегда. Стараешься ни во что не лезть, а потом в один прекрасный день непонятно как вляпываешься в историю, которая ведет тебя прямиком к финалу.

У меня не было ни малейшего желания вливаться в общую гонку. Я знавал всяких людей – и тех, кто чего-то достиг, и тех, кто даже не стартовал, но рано или поздно у всех на лицах появлялось одинаково недовольное выражение, из чего я сделал вывод, что за жизнью лучше просто наблюдать. Я только не учел, что дождливым днем в начале прошлой весны останусь без гроша в кармане. Это было досадно. Остальное, как бывает в подобных случаях, произошло само собой. Сразу скажу: я ни на кого не в обиде, мне раздали карты – я сыграл. И все.

А бухта просто загляденье. На сотню метров в море вытянулся скалистый мыс, где высится сарацинская крепость. Оглядываясь на берег, вижу ослепительную ленту песка, за ней – заросли низкого кустарника. Чуть поодаль – пустынная в это время года трехполосная автострада, туннели которой буравят сверкающую на солнце горную цепь. Голубое небо, чистое море.

Лучшего места не найти, если что.

Я всегда любил море. С детства мне нравилось околачиваться на пляже – наверняка это передалось от деда, который в молодости ходил по Средиземному морю на торговых судах и только потом бросил якорь в угрюмом Милане, наполнив дом отпрысками. Я его знал. Старый сероглазый славянин, умерший в окружении целой оравы правнуков. Его последние разборчивые слова – просьба принести морской воды. Отец как старший сын оставил магазинчик для филателистов на попечение одной из моих сестер, а сам отправился на машине в Геную. Я поехал с ним. Мне было четырнадцать лет; помню, за всю дорогу мы не проронили ни слова. Отец был не очень-то разговорчивым, да и я, не радовавший его успехами в школе, предпочитал помалкивать. Это оказалась самая короткая поездка на море за всю мою жизнь: мы набрали бутылку и покатили обратно; а еще самая бессмысленная поездка: когда мы вернулись, дедушка был уже почти без сознания. Отец смочил ему лицо водой из бутылки, но, судя по дедушкиному виду, тот не слишком обрадовался.

Близость Рима к морю стала одной из причин, по которым я спустя несколько лет сюда перебрался. После службы в армии надо было решать, на что потратить жизнь, но чем дольше я смотрел по сторонам, тем труднее было определиться. У моих приятелей имелись четкие планы: получить диплом, жениться, заработать, но у меня подобная перспектива вызывала отвращение. В те годы в Милане деньги значили даже больше, чем обычно: страна показывала фокус под названием «экономическое чудо», я тоже отчасти сумел им воспользоваться. Случилось это, когда один медицинско-литературный журнал, для которого я пописывал тщательно продуманные и скверно оплачиваемые статейки, решил открыть римскую редакцию, где мне предложили место корреспондента.

Мама всячески меня отговаривала, отец ничего не сказал. Он молча наблюдал за моими попытками встроиться в общество, сравнивал их с достижениями моих старших сестер, рано вышедших замуж за служащих – между прочим, прекрасных людей; я же пользовался его молчанием и сам не раскрывал рта, как когда мы ездили за водой для дедушки. Мы с отцом никогда не разговаривали. Кто в этом виноват – не знаю, не знаю даже, уместно ли говорить о вине, но мне всегда казалось, что, побеседовав откровенно, я причиню ему боль. Война, вторая большая война, занесла его далеко, чего он только не пережил; оттуда возвращаешься другим человеком. Несмотря на гордое молчание, у отца всегда был такой вид, будто он пытался что-то забыть – наверное, то, что он вернулся домой еле живой, что нам случилось увидеть, как его крупное тело корчится под разрядами электрошока. Наверняка так и было, однако мальчишкой я не мог простить ему негероическую профессию, любовь к порядку, чрезмерную бережливость. Я не догадывался, какие страшные разрушения ему довелось увидеть, если, вернувшись с войны, в первый же день он с бесконечным терпением взялся за починку старого кухонного стула. Однако и сегодня, спустя почти тридцать лет, в нем что-то осталось от солдата: терпеливость, умение высоко держать голову, привычка не задавать вопросов; до сих пор, даже если бы он мне больше совсем ничего не дал, я благодарен ему за то, что маленьким ходил рядом с ним и ничего не боялся. И сегодня отцовская походка быстрее всего возвращает меня в детство, и сегодня среди окружающей меня бескрайней водной зелени я, словно по волшебству, оказываюсь с ним рядом, вспоминаю его спокойный и упругий шаг, в котором не чувствовалось усталости, – так он шагал на марше, так в конце концов вернулся домой.

Словом, я уезжал в Рим, и все бы шло своим чередом, если бы отец, внезапно забыв про гордость, не решил проводить меня на вокзал и дождаться на перроне отправления поезда. Это обернулось долгим, изматывающим ожиданием. Широкое отцовское лицо пылало из-за того, что он еле сдерживал слезы. Мы, как обычно, молча глядели друг на друга, но я-то знал, что мы прощаемся навсегда; оставалось только молиться, чтобы поезд как можно скорее тронулся и отец перестал смотреть на меня с отчаяньем, которого я у него никогда не видел. Он застыл на перроне, впервые оказавшись ниже меня, – я заметил, насколько поредели волосы на голове, которой он беспрерывно крутил, поглядывая на светофор в конце платформы. Крупное тело замерло, отец слегка расставил ноги, словно готовясь выдержать сильный толчок, ладони грузами лежали в карманах пальто, на глазах выступили слезы, лицо побагровело. Пока до меня наконец-то доходило, что быть единственным сыном, наследником, что-то да значит, пока я собирался раскрыть рот и крикнуть отцу, что сейчас сойду и мы придумаем, как наладить, а не разрушить нашу жизнь, поезд дернулся и поехал. Так, снова в полном молчании, меня оторвали от отца. Когда поезд тронулся, я увидел, как его крупное тело затряслось. Я удалялся, он становился все меньше и меньше. Он не пошевелился, не помахал мне рукой. А потом и вовсе пропал.

Уважаемое положение я занимал недолго. Через год меня уволили – хотя, если честно, могли сделать это и раньше. От мелкого пассива римской редакции избавились в самую последнюю очередь, незадолго до того, как журнал отдал концы вместе с породившим его экономическим чудом. Контора, где я трудился – добывал для журнала кой-какую рекламу и периодически строчил статейки, чтобы потрафить врачам с их необъяснимой любовью к литературе, – представляла собой обставленную мебелью с обивкой из красного штофа комнату на вилле эпохи Умберто Первого, расположенной сразу за Тибром.

Владельцем виллы был граф Джованни Рубино ди Сант'Элиа, почтенный пятидесятилетний синьор, державшийся непринужденно, хотя чуть манерно. Поначалу он сохранял дистанцию и приходил только распахнуть дверь в сад, чтобы я насладился ароматом сирени, но потом все чаще усаживался в кресло напротив моего стола и вел неспешные беседы, становившиеся тем фамильярнее, чем откровеннее он рассказывал о своем финансовом положении. Когда он признался, что окончательно разорен, мы перешли на «ты».

Граф жил с женой, полноватой блондинкой, которая из-за мужней бедности пряталась в задней части дома; она впускала только посыльного от булочника, но как-то раз, открыв дверь, обнаружила перед собой человека, который пришел забрать за долги великолепный золоченый стол из гостиной, и с тех пор мне приходилось разыгрывать роль недалекого графского секретаря. Впрочем, я делал это охотно. Прежде всего ради графа. Мне нравилось смотреть, как он заходит ко мне, поглаживая седые виски, резко встряхивает руками, и из рукавов пиджака появляются белоснежные манжеты рубашки. «Ну что? – интересовался он. – Как дела? Трудимся?» Я закрывал пишущую машинку чехлом и доставал бутылку. В отличие от миланцев он никогда не говорил о своих денежных затруднениях, лишь о приятном – об аристократах, знаменитостях, но чаще – о женщинах и лошадях. Иногда, поблескивая глазами, рассказывал пошлые анекдоты.

С наступлением лета мы завели обычай перемещаться в гостиную: когда солнце уходило из этой части дома, среди стен, хранящих светлые следы вынесенной мебели, граф играл на рояле «Стейнвей», а я слушал, утонув в подушках последнего оставшегося дивана. Каждый день, как только до меня долетали первые ноты, я звонил в бар, заказывал холодного пива и шел к хозяину. Он уже сидел за роялем с потерянным видом. На графе был поношенный шелковый халат, он перебирал старый репертуар – песенки, которые я слышал от мамы, мелодии Гершвина и Коула Портера; больше всего он любил старую американскую песню «Роберта». Иногда мы пели вместе.

В первый день осени пришло письмо, извещавшее о закрытии римской редакции. Я сообщил об этом графу, тот оперся о рояль и улыбнулся. «Ну что, дорогой, – спросил он, – чем теперь займешься?» Так и сказал, хотя я бы мог догадаться: для него новость стала смертельным ударом. Спустя два дня, когда я собирал свои бумаги, в дверь позвонили – четверо рабочих с решительным видом подняли и унесли рояль. Старый «Стейнвей» с трудом протиснулся в калитку и, видимо, обо что-то стукнулся: с улицы донеслось жалобное стенание, похожее на погребальный звон. Все это время граф не показывался, но, когда я пожал ладонь заметно растроганной графине и тоже ушел, возник в окне и помахал мне рукой. В этом его жесте была такая непреклонность, что я ответил единственным показавшимся мне уместным способом: поставил портфель на тротуар и поклонился.

После закрытия конторы я прожил несколько дней в гостинице, раздумывая о будущем. Все, что сулили заведенные в журнале знакомства, – работа в фармацевтической компании за городом, где мне предстояло с девяти утра до шести вечера сочинять рекламные тексты. Я решил подождать, пока жизнь сама что-нибудь подбросит. Как взятый в осаду аристократ.

Я каждый день ездил смотреть на море. Засовывал в карман книжку, доезжал на метро до Остии и проводил часы за чтением в маленькой траттории на пляже. Потом возвращался в город и бродил в районе пьяцца Навона, где у меня появились друзья – тоже слонявшиеся без дела, в основном интеллектуалы с ожиданием в глазах и физиономиями как у беженцев. Рим был нашим городом, он нас терпел, баловал, в конце концов и я понял, что, несмотря на разовые подработки, голодные недели, сырые и унылые гостиничные номера с пожелтевшей, скрипучей мебелью, которую как будто убила и высушила загадочная болезнь печени, я бы не смог жить ни в каком другом месте на свете. Хотя, думая о тех годах, я вспоминаю немногие лица, немногие события: в Риме есть нечто пьянящее, стирающее воспоминания. Рим – не столько город, сколько тайная часть вас самих, скрытый в вас зверь. С ним вполсилы нельзя: либо вы его обожаете, либо вы из него убираетесь, потому что ласковый зверь требует одного – чтобы его любили. Это единственная пошлина, которую придется заплатить, какими бы путями вы сюда ни попали – зелеными, петляющими по горам дорогами с юга, прямыми, то поднимающимися, то спускающимися дорогами с севера или из бездны вашей души. Полю́бите его – и он покорится вашим желаниям, вам останется лишь плыть, покачиваясь, по убаюкивающим волнам настоящего, до законного счастья будет рукой подать. Рим припасет для вас полные огней летние вечера, нежные весенние утра, скатерти столиков кафе, развевающиеся по ветру, как девичьи юбки, колючие зимы и бесконечные осени, когда город предстанет перед вами беззащитным, больным, ослабевшим, распухшим от сорванной с веток листвы, по которой вы будете бесшумно ступать. Вас будут ждать головокружительные лестницы, стремительные фонтаны, лежащие в руинах храмы и ночное молчание поверженных богов, пока время не утратит всякий смысл, кроме известного детям – толкать вперед стрелки часов. Постепенно и сами вы, если умеете ждать, станете частью Рима. Вы тоже будете его подпитывать. Пока солнечным днем, почуяв ветер с моря и взглянув на небо, не обнаружите, что ждать больше нечего.

То и дело кто-нибудь поднимал паруса. Когда настал черед Глауко и Серены из компании с пьяцца Навона, я перебрался в их квартиру на Монте-Марио. На гостиницу я больше тратиться не мог, не верилось, что теперь у меня был свой угол, а купив за пятьдесят тысяч лир их дряхленькую «альфа-ромео», я решил, что достиг в жизни важного рубежа. Набив пару чемоданов книжками, я переехал в тот же день, когда они улетали. Уехали они потому, что Серена подписала на два года контракт с театром в Мехико, получив место художника-постановщика, но главное – потому что их брак разваливался, Глауко больше не писал картин. Рим их сломал, и они уезжали – теперь их имена звучали здесь нелепо, зато у них была целая гора чемоданов.

– Мерзкий городишко, – сказал Глауко, выглянув на балкон.

– А мне здесь хорошо.

– Неужели? Ты поэтому всегда пьяный?

– Не всегда, – уточнил я, – но часто. Большая разница.

Я взглянул на расстилавшуюся перед балконом долину. Конца ей не было видно, долину рассекал пополам многоарочный мост, по которому несколько раз в день проползал длинный, тихий, похожий на гусеницу поезд. Слева и справа от моста стояли два монастыря, где на закате звонили колокола, ближайшие дома тонули в зелени на фоне далекого горизонта. Много неба и много света. Потрясающее место.

– Теперь все это твое, – объявил Глауко, указывая на комнату, где мы находились.

Необходимости проводить инвентаризацию не было: старое кресло, книжный шкаф и кровать, которая служила диваном. Другие две комнаты были обставлены не с бóльшим шиком: в основном мебель с Порта-Портезе[3], старая и уютная. Одна комната была почти полностью забита холстами, банками с краской и всем, что обычно нужно художникам.

– Останешься на мели – картины не продавай, – предупредил Глауко, как будто кто-то собирался их покупать. И ушел, заявив, что ему нужно кое с кем попрощаться. С собой не позвал, я догадался, что он отправился к подружке. Все знали, что у него была другая. Крепкий, нагловатый, он просто не мог этим не похваляться. Он знал, что нас с Сереной тянуло друг к другу, но спокойно оставлял нас одних, потому что ничего не опасался.

Серена до сих пор была в спальне, заставленной раскрытыми чемоданами. Наверное, боялась, что они ее проглотят, потому что расхаживала, заламывая руки.

– А Глауко? – спросила она.

Я ответил, что он скоро вернется, и она опять заметалась с трагическим видом. Когда Серена в третий раз прошла мимо, я обвил рукой ее плечи – она с потерянным видом прильнула к моей груди. Я сильнее прижал ее к себе, но она напряглась, и я понял, что это значило «нет», что ей хотелось бы ответить «да», но не теперь, а теперь – «нет», теперь было поздно. До возвращения Глауко мы проговорили о Мексике.

– Ну что, поехали? – сказал он.

Меня удивила прозвучавшая в его голосе грусть. Видимо, прощание с подружкой далось нелегко. Он стоял посреди комнаты c обиженным видом, как мускулистый тяжеловес, только что лишившийся чемпионского титула. Впервые я испытал к нему симпатию.

Я проводил их в аэропорт. На прощание мы расцеловались, потом я вышел на террасу – посмотреть, как они улетят. Поднимаясь по трапу, оба оглянулись, ища меня глазами. Пока они не зашли внутрь, мы махали друг другу. Самолет не сразу тронулся с места, но наконец вырулил на середину взлетно-посадочной полосы, постоял, словно выравнивая дыхание, громко зарычал, помчался и привычным движением взмыл вверх. Он взмывал все выше, посверкивая на солнце, пока не скрылся из виду. Только тогда я ушел.

На обратном пути в город стал вспоминать другие сцены прощания. Как прощался с отцом, как прощался с Сант'Элиа, как это изменило мою жизнь. Ничего не поделать, мы такие, какие есть, не благодаря тем, кого встретили, а благодаря тем, с кем расстались. Вот о чем я раздумывал, спокойно ведя старушку–«альфу». Она была нетороплива и фырчала, как кит, – птицы на деревьях умолкали, словно по небу проплывало темное облако. У старушки был завидный список владельцев, чьи имена могли бы заполнить телефонную книгу захолустного городка, в салоне дурманяще пахло кожей и табаком.

Я всерьез решил завязать. Сидел на балконе, грелся на солнышке, читал, а от баров и их завсегдатаев держался подальше. На жаре разбавленное ледяной водой сладкое винишко, которым я поддерживал силы, уже не казалось редкой гадостью, постепенно я даже набрал вес. Хуже всего было, когда я выходил из редакции «Коррьере делло спорт» и понимал, что надо чем-то заполнить мертвые часы с десяти вечера до часу ночи. Выручали девушки. Мне с ними всегда везло, а затеянная мной в эти месяцы борьба с алкоголем пробуждала в них материнский инстинкт. Поэтому я нередко просыпался в чужой постели, один: девушки, с которыми я встречался, обычно работали учительницами или продавщицами, у них было строгое расписание. Если что, мои пробуждения были прекрасны. Я вставал, слонялся по дому, заводил проигрыватель, искал оставленный для меня кофе, почти всегда находил, разогревал. Потом шел в чистейшую ванную, где было полно полотенец, расчесок, шпилек и загадочных баночек пастельных цветов со всякими кремами. Искал и почти всегда обнаруживал соль для ванны, долго нежился в воде. Наконец, вытирался, одевался и уходил, захлопнув за собой дверь, чей грохот отдавался эхом в пустой квартире.

Добывал себе газету, разглядывал книжки на уличных развалах, покупал еды и возвращался домой, по пути решая, как провести день – почитать, сходить в кино или заглянуть в редакцию. Одним таким утром обнаружилось, что в кармане у меня ни гроша. Так уже бывало, и не раз, но теперь все осложнял целый ряд досадных обстоятельств: я окончательно захлопнул за собой дверь той квартиры, накануне вечером оставил машину у черта на рогах, а еще терзало чувство, будто я что-то забыл и, как ни пытался, никак не мог вспомнить что. Видимо, мне предстояло прожить один из дней, когда пуговицы рубашки неожиданно отрываются, теряешь книжку с адресами и телефонами, вылетает из головы назначенная встреча, а всякая дверь превращается в капкан для пальцев. Один из дней, когда разумнее запереться дома и ждать, пока он пройдет. Но я так не мог, поэтому потопал пешком, под дождем.

Ну да, в довершение ко всему пошел дождь. Прекрасно помню его. Весенний дождь, который то затихал, то снова принимался поливать беспамятный, удивленный город, наполняя его все более душистыми ароматами. В моей жизни не было другого дня, столь же насыщенного запахами, как день, когда началась эта история.

2

Когда я дошагал до пьяцца дель Пополо, в животе ныло от голода, ноги совсем промокли. Все вокруг было утыкано припаркованными машинами, с вышины солнечный луч подсвечивал сверкающие террасы Пинчо. В оба здешних кафе набились люди, раздраженные тем, что невозможно сесть на улице. Под навесом «Розати» я обнаружил составленные друг на друга кресла, взял одно и стал оглядываться в надежде встретить приятелей – авось угостят обедом, но, как назло, попадались только знакомые, которых я терпеть не мог. Как только на мокрую мостовую опять закапало, я направился в бар синьора Сандро. Этот пожилой бармен, двигавшийся ловко и несуетливо, держал шикарное заведение с красными кожаными креслами и гравюрами на стенах. Поесть бифштекс с морковью сюда захаживали преимущественно литераторы, поэты, киношники и журналисты радикальных взглядов, однако в тот день и у синьора Сандро, конечно же, не было никого из достаточно близких моих друзей, никого, кто был бы рад угостить. Впрочем, меня здесь обслуживали в долг, поэтому я заказал гамбургер, бокал бароло и стал любоваться излюбленным зрелищем: синьор Сандро готовил коктейли. В одно из таких чудных мгновений в дверях захлопнулся изумительный шелковый зонт и возник Ренцо Диаконо – как раз тогда, когда потребность в нем отпала. Давненько я его не видел – с тех пор, как и он устроился на телевидение.

– Лео! – воскликнул Ренцо, узнав меня.

Он был чрезвычайно элегантен в отличие от своего спутника – бородатого великана, который мгновенно растворился в толпе у барной стойки.

– Что будешь пить?

– Ничего.

– Ничего? – Ренцо как будто собирался что-то прибавить, но затем со свойственным пьемонтцам тактом поинтересовался только, когда я приду сыграть в шахматы. – Ни на что серьезное времени не остается, – посетовал он, указывая на спутника, который уже возвращался с добычей. Вот что мне нравилось в нем. С кем бы ни был Ренцо, он давал понять, что предпочел бы провести время с тобой. – Как жизнь вообще?

– Не знаю, я в ответе только за свою.

– Вот и молодец, – сказал бородатый великан, подходя к нам с бокалом, – очень мудро.

Он поднял руку, показывая, что пьет за мое здоровье. На нем был военный плащ и длинный, почти до пола, шарф, на локте болтался зонтик, мир он созерцал с недостижимых высот серьезной попойки. Улыбка у него была горькая, как у много чего повидавшего ветерана. Ренцо заявил, что он лучший телережиссер, когда трезв, но, видимо, его приятель давно не был в этом состоянии. Тот ухмыльнулся, вместо ответа попросил прощения и пошел снова наполнить бокал.

– Давай увидимся вечером? – предложил Ренцо.

Еще он сказал, что теперь живет по новому адресу, и дважды заставил его повторить, чтобы я точно не забыл. Напрасные опасения. Хотя мы принадлежали к разным поколениям, мне нравилось проводить с ним время: он отлично играл в шахматы, кроме того что был известным историком, а его жена Виола прекрасно готовила. Лучшего завершения для такого лопухнутого денечка придумать было нельзя.

Оставшись в одиночестве, я стал раздумывать, как побороть невезение. Первым делом пойду в газету и добуду денег, потом посижу в кино и, наконец, отправлюсь к Диаконо, но сперва заберу старушку–«альфу». План был настолько простым и убедительным, что я воспрял духом. На улице меня окутал аромат затихающего дождя. Редкие крупные капли разбивались о мостовую, в небе возникали широкие голубые прорехи. Я пошагал по Корсо между мокрых, ослепительно сиявших домов и спустя десять минут вошел в редакцию «Коррьере делло спорт», напевая Ou es-tu mon amour[4] c вариациями Джанго Рейнхардта.

Сидевшие за пишущими машинками девчонки в наушниках приветствовали меня удивленными возгласами: обычно я так рано не появлялся, а когда я спросил про Розарио, указали мне на кабину, из которой как раз в эту секунду выходил мой приятель – физиономия у него была темнее диска, который он держал в руке. «Ура», – сказал он, проскользнув мимо. Я не растерялся: работы явно не было, но в долг-то попросить можно. Розарио это тоже было известно – он попытался исчезнуть, нацепив наушники и взявшись набивать текст на машинке. Я сел и уставился на него, наконец он сдался. «Сколько?» – спросил он, засовывая руку в карман. Дал ровно половину запрошенной суммы и принялся читать мне мораль. И долго я собирался продолжать в том же духе? Разве мне неизвестно, что главред устал от моей необязательности? Место в редакции имелось, почему бы его не занять? Да, это он нашел мне работу, поэтому имел право так со мной разговаривать. Розарио был хорошим другом – печальный южанин с вечно недовольной женой. Он оставил родное селение и омываемый синим Ионическим морем мыс, чтобы перебраться в Рим и стать журналистом, а в итоге набивал чужие статейки, предварительно записав их на покрытый воском диск. Идиотизм подобного занятия омрачал последние годы его молодости, но он не сдавался – маленький, смуглый, понурый, но непокоренный.

Я поднял паруса. На улице был настоящий потоп. Потоки воды выливались на обезглавленные статуи на Форуме, на упавшие колонны и на палаццо, на вымощенные камнем площади, на пустующие днем стадионы, на богато украшенные церкви и, как бы дико это ни выглядело, на переполненные фонтаны. Я потомился под козырьком, куда долетали брызги воды и чертыхание прохожих и где искали спасения другие жертвы потопа. Потом, воспользовавшись затишьем, пробираясь бегом вдоль стен, нырнул в расположенный поблизости небольшой кинотеатр. Показывали фильм с Мэрилин Монро – бедняжка, разве можно смириться с ее смертью, – я посмотрел его два раза, жуя соленые семечки и слушая, как над крышами грохочет гром. Выйдя на улицу, я был в нее безумно влюблен и безумно зол на мир: когда умирает твоя любовь – это само по себе печально, а тут еще и дождь.

В вечере было что-то безжалостное. На улицы хлынула толпа, из-за необычной для этого часа толкучки транспорт встал, в еще полном дождевых туч небе с шипением разлетались искры от трамваев. Газетные заголовки пугали оползнями, подтоплениями и опоздавшими поездами. К северу от города река вышла из берегов и залила поля; люди на автобусных остановках молча вглядывались в небо. Я понял с досадой, что ехать за старушкой–«альфой» поздно, пришлось сразу отправиться к Диаконо. Поплелся было пешком, но скоро пришлось спрятаться на входе еще открытого магазина. Транспорт, как по волшебству, исчез, улица опустела. Под шум дождя радио рассказывало вечерние новости. Обещали, что погода изменится, что в нашу часть земного шара скоро придет весна. Тут показалось такси. Я остановил его, объяснил водителю, в какую сторону ехать, и уселся, разглаживая отвороты брючин. Потом откинулся на сиденье и смотрел на город, пока таксометр не сообщил, что я потратил все свои деньги.

Я уже подходил к окруженному сырым, шуршащим садом дому, как поднялся ветер. Только тогда – наверное, услышав запах мокрой земли, – подумал, что следовало бы принести Виоле цветы, но было поздно, да и ноги от голода подкашивались. Поэтому я двинулся дальше и преодолел последнее испытание – лифт, который угрожающе урчал, пока я поднимался. Я вышел на третьем этаже, пригладил волосы и позвонил в звонок. Появилась удивленная Виола. Прежде чем я успел что-то сказать, она издала странный звук и расхохоталась. Наверное, я выглядел, как переживший всемирный потоп.

– Заходи, Лео, – сказала она, дотронувшись до моей руки. – Господи, я так рада тебя видеть! Как ты нас отыскал?

Так и сказала. А еще, войдя в гостиную, я заметил, что Ренцо вскочил – не иначе, он совершенно забыл о своем приглашении.

– Лео! – громко воскликнул он второй раз за день.

С десяток гостей повернулись к нам с невозмутимым любопытством. Они тонули в таком же количестве кресел, которыми были заставлены широкие ковры, у всех был довольный вид только что поевших людей. Нас представляли, я лишь кивал головой.

– Ты вымок, – сказал Ренцо, пытаясь загладить вину заботой, – садись поближе к огню. Чего тебе предложить?

– Каплю везения, – ответил я.

Но он уже отвернулся и подталкивал ко мне столик с бутылками. Я замер в нерешительности: давно не видел столько алкоголя дома, а не в баре. Выбрал скотч. Пока рука Ренцо пробиралась к цели, столик победно дребезжал. На какое-то время я оказался в центре внимания: Ренцо рассказывал, как здорово я помог ему в работе над книгой о буканьерах[5]. У меня всегда хорошо получалось помогать другим с их работой, но Ренцо хвалил меня с такой убежденностью, будто книгу написал я, а не он. Пришлось даже ответить на пару вопросов по теме, прежде чем спрятаться в ближайшем к камину кресле и предаться занятию, в котором я преуспел, – молчать и приспосабливаться к ситуации. Восстановление анонимности совпало с обнаружением вазочки с орешками. Подошла Виола.

– Эй, – сказала она, – ты как вцепившаяся в добычу обезьянка.

Я опустил вазочку на ковер, Виола присела на подлокотник моего кресла. Я взглянул на нее. За два года, что мы не виделись, нежное лицо почти расплылось, зато ноги остались прежними – красивее я не видел.

– Ты бы согласился на гибернацию[6]? – поинтересовалась она.

– Только если влюблюсь.

– Какой ты милый! – рассмеялась Виола. – Я провожу опрос, по результатам которого приму решение, – прибавила она сокрушенно, – и нечего надо мной потешаться. Лучше поговорим о нас. С кого начнем? – Она взмахнула руками, словно тасуя колоду карт.

– С тебя, – сказал я, чтобы выиграть время и прийти в себя, на время забыв об остальных. В этом я был настоящий ас: поддакивая и покачивая головой, я мог убедить любого, что слушаю крайне внимательно. Так я и поступил с Виолой, на самом деле воспользовавшись паузой, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся в голове с самого утра. Я бы отдал целую вазочку орешков, чтобы узнать, что же я забыл сделать в тот день, но так как ничего не выходило, пришлось довольствоваться долетавшим до мокрых туфель жаром камина, пока огонь и спиртное не произвели расслабляющее действие, делающее их присутствие обязательным в гостиных, где никому и в голову не придет, что огонь способен сжечь дом, а из-за спиртного можно дрожать от холода самым солнечным утром.

– В общем, наши обшарпанные ванные мне надоели, – сказала Виола, словно ставя точку в разговоре, которого я не слышал.

– Наверняка здесь у тебя прекрасная ванная, – сказал я, вспоминая их красивую старую квартиру в районе Кампо-деи-Фьори.

– Настоящий дворец! Ты должен ее увидеть!

Я испугался, что сейчас она схватит меня за руку и потащит силой.

– А ты так и живешь в маленькой гостинице в центре?

Отвечать было необязательно: в эту минуту из кресел раздался голос, требовавший начать общую игру, Виоле пришлось удалиться. Оставшись один, я принялся разглядывать окружающих. Было сразу понятно, что для них дождь лишь предлог, чтобы одеться как положено. Вельветовые брюки, шерстяные рубашки, теплые ботинки. О, этим господам было прекрасно известно, что творилось снаружи, где непрерывно лило и непрерывно случались всякие гадости, но им также было известно, что благодаря стаканчику скотча и дружеской беседе можно не обращать внимания на осадившего крепость неприятеля.

«Нас взяли в осаду, и сами мы осаждаем других, – размышлял я, опустошая второй стакан, – даже изнемогая от голода и тоски по дому». Тем временем взгляд все охотнее скользил к огромному белому бархатному дивану, на котором с отсутствующим видом сидели мужчина и девушка – ни дать ни взять севшие отдохнуть птицы. Мужчина примостился на подлокотнике – скрючился, насколько позволял высокий рост, ладони напоминали два коротких и ненужных крыла: выглядел он как птица, утратившая благодаря долгой эволюции связь с небом. Девушка была настоящей красавицей. Она сидела на диване, как перелетная птичка, опустившаяся на корабельную палубу, чтобы переждать бурю. Отсутствующая, отстраненная, слегка нервничающая.

Стоило мне снова завладеть вазочкой с орешками, как Ренцо подхватил меня под руку, вынудив бросить добычу и проследовать за ним между креслами.

– Ну и куда теперь приглашают? – спросил он, имея в виду левые газеты, где он работал, прежде чем перейти на телевидение.

– Не знаю, я в приглашениях не разбираюсь, – ответил я многозначительно, но он был слишком поглощен собой, чтобы уловить намек.

– Нынче приглашают на телевидение, а не на баррикады. Что ж, я просто понял это раньше других.

Ренцо подождал, пока я согласно кивну. Я кивнул.

– Захочешь попасть на телевидение – дай знать, ты даже не представляешь, какие там работают дураки. Чтобы прослыть гением, достаточно не быть идиотом, – сказал он.

– Ну конечно! – внезапно выпалила свернувшаяся в бездонном кресле дама. С тех пор как я вошел, она слушала одну и ту же пластинку. – Этот твой приятель, – продолжила она, глядя на меня, – совсем не похож на пирата. Скорее уж, на загадочного пассажира Конрада. Из тех, кто запятнал себя страшным грехом и искупает его, странствуя из порта в порт. Боже, я его обожаю!

– Кого? Его? – Ренцо показал на меня.

– Конрада, – ответила она.

Пластинка доиграла, она завела ее с начала. Интересно, подумал я, кто из них доконает другую. Дама снова переключилась на нас. В ней не чувствовалось ни ранимости, ни особой страстности. Держалась она настолько независимо, будто появилась на свет не как остальные, в потугах и крови, а вышла из самой себя, словно бабочка.

– Послушай, Эва! Если будешь все время сидеть, у тебя случится приступ аппендицита! – сказала Виола, присоединившаяся к нам прежде, чем мое молчание стало красноречивым.

Ренцо воспользовался ее появлением, чтобы утащить меня, опять подхватив под руку, словно гостиная была размерами с площадь. Она была просторная, но все-таки не настолько. Сделав несколько шагов, мы почти налетели на спутника девушки. Он слонялся с таким видом, будто внезапно попытался взлететь, но наткнулся на шкаф. Теперь девушка сидела на белом бархатном диване в одиночестве. Пальцы, которые она то и дело запускала в длинные черные волосы, нервно раскладывали пасьянс, словно их обладательница надеялась получить спасительный ответ. Ренцо подкатил к ней столик с напитками. Он поймал мой взгляд и со свойственной ему деликатностью взялся за дело:

– Что будешь пить, Арианна?

Она оторвала взгляд от своей судьбы.

– Все что угодно не слабее сорока градусов.

Потом улыбнулась мне так, будто весь вечер только меня и ждала. Ее улыбка выделяла из общего ряда человека, к которому была обращена, поднимала на высоту, которую тот и не мечтал завоевать. Такая улыбка ошарашивает, сразу становится ясно: этой девушке нет до тебя ни малейшего дела.

– Ну что, мы играем? – спросила она, будто я определял ход вечера.

Я жестом дал понять, что ни при чем.

– Вот он где! – воскликнула Виола, приближаясь с бумагой и карандашом. – Ну-ка, пошли. – Она взяла меня за руку. – Ты же не собираешься изменить мне с какой-то нимфеткой!

Пришлось вернуться в кресло, усевшись в которое я обнаружил пропажу вазочки с орехами. Спустя десять минут воцарилась тишина, слышно было только шуршание карандашей по бумаге, смешки и, как я и боялся, бурчание в моем животе. Вдруг по гостиной разнесся еще один негромкий шум. Та девушка, Арианна, поднялась с дивана и теперь чудом пробиралась между креслами. Она выглядела настолько хрупкой, что всякое ее действие казалось подвигом, даже если она просто пересекала комнату, где было полно друзей. При каждом шаге блестящие резиновые сапоги негромко чмокали у коленок. Она приземлилась на подлокотник кресла Виолы, склонилась и что-то зашептала. Эва не выдержала:

– Ну хватит, Арианна, прекрати! Разве можно быть такой дурочкой? – обратилась она к Виоле. – Утром, надевая блузку, она поцарапала темное пятнышко на коже и из-за этого весь день пытается дозвониться в Венецию своему врачу.

Девушка едва взглянула на нее и объяснила, что слышала о людях, которые умерли из-за того, что поцарапали родинку.

– Да ты что, Арианна… – сказала Виола. – У тебя есть знакомый опытный врач?

Девушка отправилась звонить, а я придумывал отговорку, чтобы удалиться и наконец-то поесть, когда Виола, заметив, что я никак не решусь написать на листочке анонимное послание, задумчиво взглянула на меня и сказала:

– Слушай, не сходишь на кухню за льдом? Прости, сегодня у Эрнесто выходной.

Ага, теперь у них была прислуга. Виола объяснила, как пройти на кухню, предупредила, что там все новое, только холодильник старый. Во мне вспыхнула надежда: два года назад у них в холодильнике еды было больше, чем во всем Риме.

– Старый товарищ! – воскликнул я. – Как поживает?

– Ой, знаешь, – ответила Виола, – он у нас парень холодный, вечно всем недоволен. Эстет.

Но я уже вскочил. В коридоре девушка сидела прямо на полу, поджав ноги, и в темноте разговаривала по телефону. Я перелез через нее и прошел дальше, ощупывая стену в поисках выключателя, чувствуя на себе ее взгляд. Вспыхнул свет, залив ослепительно белую, словно операционная, кухню. Холодильник стоял в углу и выглядел рядом с остальной мебелью слегка пожелтевшим. Дверца в одном месте облупилась, но это походило на узор, в остальном он держался строго, как и подобает важному господину. Впрочем, я не стушевался и, порывшись в буфете в поисках хлеба, решительно направился к нему. Дверца открылась с тихим скрипом.

Внутри было много холодного воздуха и много французских сыров. Придерживая дверцу коленом, я без зазрения совести проглотил половинку камамбера, потом, поддев ножом, принялся выковыривать форму со льдом – холодное алюминиевое сердце поддалось с таким трагическим воплем, что я испугался было, что угробил не только холодильник, но и всю кухню. Не прекращая жевать, сунул форму под горячую воду, потряс, высыпал кубики в ведерко и вернулся к холодильнику. С распахнутой дверцей он выглядел как жертва надругательства. Я покопался в ящике с овощами и обнаружил нежный зеленый цукини. Прикрыл им оставшуюся после изъятия льда рану и захлопнул дверцу с подобающей обстоятельствам физиономией. Наверняка я был не первым любителем прекрасного, заменившим сердце на цукини, и в любом случае из того, что имелось под рукой, цукини вполне заменял морковь, если рассматривать сердце как синоним слова «любовь».

Девушка по-прежнему сидела на полу в темном коридоре, и я уже собрался опять перелезть через нее, когда меня схватили за пиджак. Да так решительно, что внезапно я обнаружил, что стою на коленях рядом с ней, держа ведерко в руке. С изумлением увидел, что она плачет. Надо было что-то сказать, но в голову ничего не лезло, так что я просто оставался рядом, пока чуть насмешливый, пытающийся утешить мужской голос в трубке повторял, что она не умрет. Девушка ничего не говорила. Только плакала и слушала, а когда голос умолк, поднялась, вытерла нос тыльной стороной ладони и исчезла в направлении ванной Виолы, вручив трубку мне. Я не обиделся. Я встречал похожих людей – тех, что просят помощи с таким видом, будто делают одолжение. Повесил трубку и вернулся в гостиную с ведерком льда. Меня сразу пробрал озноб. Я знал, в чем дело: нарушение терморегуляции – одно из неприятных последствий потребления алкоголя. Вернувшись к погасшему камину, я закурил, вскоре вернулась и девушка. Перемена была разительной: никто бы не догадался, что еще минуту назад по гордому лицу ручьями текли слезы. Она взглянула на меня так, что я почувствовал себя чем-то вроде носового платка.

Ближе к трем посиделки закончились. Гости встали из кресел и ушли, словно повинуясь далекому зову. Все произошло настолько быстро, будто мне показали фильм, последние метры которого прогнали на удвоенной скорости. Хотя это тоже могло быть следствием возлияний – не знаю, знаю только, что за четверть часа в гостиной стало тихо-тихо, перед раскрытым окном подрагивала занавеска, среди груды пустых стаканов и полных пепельниц впустую жужжал проигрыватель.

Виола с девушкой шушукались на диване, занятый своими мыслями Ренцо посасывал погасшую трубку, я изучал корешки книжек в шкафу. Потом переключился на развешанные на стенах картины – одна из них, на которой был нарисован стоящий на заброшенных путях товарный вагон, напомнила мне о старушке–«альфе», которую я бросил на другом конце города, о чем и сообщил.

– Сиди, – сказала Виола Ренцо, который уже поднимался, – Арианна его проводит. Весь вечер толкаю их в объятия друг друга, а ты решил все испортить?

Не сказав ни слова, девушка собрала со стола карты и направилась в прихожую. Воспользовавшись этим, Виола выразительно взглянула на меня. Спустя мгновение девушка появилась снова. На ней был красный синтетический плащ, который громко шуршал. Колоду она засунула в карман.

– Я готова, – объявила она, будто шла на казнь.

Наше прощание с Виолой в дверях, как обычно, сопровождалось обещаниями звонить друг другу, а также официальным приглашением на ужин. Главное – прийти вовремя, можно и без предупреждения.

– Придется спуститься пешком, – сказала Виола, – Арианна ненавидит лифты.

Та не проронила ни слова. Мы молча спустились по лестнице, у выхода она остановилась и подождала меня.

На улице то пронизывал холод, то долетали порывы теплого воздуха. Зима и весна обменивались последними ударами. Время года менялось ночью, пока никто не видел, мы стали свидетелями зрелища, которое по масштабу было сравнимо лишь с тишиной, в которой оно разворачивалось. В такую ночь могло произойти что угодно. Стоявшая рядом со мной девушка казалась совсем далекой – стиснутые руки прижаты к плащу, глаза прикрыты, – она жадно вдыхала аромат платанов с довольным видом человека, который находится в своем саду, рядом – случайный гость. Чтобы не выглядеть дураком, я взглянул на небо.

Небо было черное, высокое-превысокое, по нему плыли гигантские облака.

3

Когда мы сели в машину, часы на углах улиц показывали три часа ночи. Город постепенно просыхал на ночном ветру, хотя кое-где еще встречались огромные, словно озера, лужи – маленький английский автомобиль шелестел по их краям. Девушка вела молча, явно гордясь своим профилем, и я уже подумал, что скоро исчезну из ее жизни, как исчезаешь из жизни водителя автобуса – хлопну дверцей, она бросит взгляд в зеркало заднего вида, – как вдруг она тряхнула волосами и спросила:

– Ну и как там тебя зовут?

– Не знаю, как там, а здесь – Лео Гадзарра[7].

– Тоскливое имя, – сказала она немного спустя, – будит воспоминания о проигранных битвах.

Прожитый день не оставил мне сил на то, чтобы парировать подобные выпады, поэтому я молча рылся в карманах в поисках сигарет. Как всегда в этот час ночи, бензиновая зажигалка подвела. Я без толку щелкал ею, пока девушка не велела поискать спички на заднем сиденье, где валялись початая пачка сигарет, «По направлению к Свану» и флакончик французских духов.

– Coeur joiyeux[8], – прочел я на этикетке. – Значит, у тебя есть сердце и оно способно радоваться?

Девушка как будто с облегчением рассмеялась.

– Это мое противоядие, – объяснила она. – Ты живешь один или как?

– Или как.

– Ты всегда так разговариваешь? – поинтересовалась она.

Я не ответил – мы как раз добрались до аллеи, где я бросил старушку–«альфу». Ее не украли, она мирно паслась в одиночестве.

– Вот эта, – сказал я. – Спасибо, что подвезла.

– Не за что. Прости за сцену в коридоре. У меня сегодня истеричное настроение.

Все-таки призналась.

– А почему?

– Так, ерунда, – сказала она и заглушила мотор.

На аллее воцарилась прозрачная тишина. Здания рядом с нами словно пытались раствориться в тротуаре, и хотя небо было по-прежнему черным, без всяких оттенков, чувствовалось, что приближался рассвет: после трех ночь возвращается в свои бездонные глубины и с нее каплями стекают сны. Вам расскажет об этом всякий ночной сторож.

– Будешь? – спросила она, протягивая свои крепкие французские сигареты. – Эти свалят быка.

– Нет, – сказал я, – денек и так выдался не ахти.

– Тогда выкинь его из головы, – сказала она. – Спать хочешь?

Я был уже на пределе, если что, но ответил:

– Не очень.

– А я совсем не хочу. – Она помолчала, потом неуверенно взглянула на меня. – Ты никогда не боишься, что забудешь дышать во сне? – Так и сказала, а когда я рассмеялся, заметно смутилась.

– Ладно, для страхов есть отличное место – бар. Я знаю бар, который открыт всю ночь, хотя туда почти никто не ходит.

– Ой, знаешь, – сказала она так, будто и не ожидала другого ответа, – ночью с определенного часа мои требования становятся очень и очень скромными!

– Это ты про меня?

– Нет, – ответила она, улыбнувшись, – ты милый. Откуда ты? Здесь, в Риме, все откуда-то приехали, ты не замечал?

Удивительно, как быстро у нее менялось настроение. Теперь Арианна вела себя почти несдержанно.

– Жуткий город! – отозвалась она, когда я назвал Милан. Потом, испугавшись, что задела меня, прибавила, что зато в Милане красивые трамваи и, приезжая в Милан, она всякий раз на них катается. Как я уже знал, сама она была из Венеции, точнее с Кампо Сан-Рокко, – я тут же подумал о «Распятии» Тинторетто и о том, чего стоило художнику с уменьшительным именем добиться права написать такую большую картину[9]. Поинтересовался, почему она уехала.

– Почему? Ты что, не читаешь газеты?

– Ты хочешь сказать, что в них написали о твоем отъезде?

– О, только в местных! – засмеялась она. – Все первые страницы в траурной рамке! Из-за моря, – прибавила она чуть погодя, – страшно осознавать, что ты постепенно тонешь в море.

Я взглянул на нее. Мне нравилось ее рассматривать. Глаза были даже чересчур большими, рот – резко очерченным, но вместе они, глаза и рот, как будто говорили: храбрость – последнее, что остается у человека.

– Да она желтая! – воскликнула Арианна, увидев проехавшую мимо машину.

Она знала одну игру, что-то вроде пасьянса без карт, которая начиналась, если мимо проедет желтый автомобиль. Надо загадать желание, сжать кулак и не разжимать его, пока не увидишь белье на веревке, бородатого молодого мужчину, собаку с коротким хвостом и старика с палочкой. В общем, дело небыстрое.

– Слушай, – сказал я. – Это дело небыстрое. Может, лучше выпьем и по домам?

– Ясно, – сказала она, – ты такой же, как все. О господи! Ну почему люди живут так, будто все можно начать сначала?

Если я не хотел выглядеть конторской крысой, ничего не оставалось, как заткнуться. Поэтому, пока мы направлялись к заправке на виа Фламиния, я держал рот на замке. Мимо нас на север неспешно проезжали мощные грузовики, сотрясая землю, прежде чем исчезнуть во тьме.

Не разжимая кулак, Арианна нажала на клаксон. Через несколько минут из павильона появился человек в желтом и направился к нам, потирая рукой лицо.

– Вы отдыхали? – спросила Арианна с наигранным сочувствием.

– Нет, мы пахали, – ответил тот, но Арианна ничуть не смутилась и обратила к нему сияющую улыбку, словно говоря: «Я вне себя от счастья, что именно вы нас обслуживаете». Его это настолько взбодрило, что он по собственной инициативе протер нам стекла.

– Отлично, – сказала она, трогаясь, – но сперва надо поесть. Хочешь горячую бриошь?

– Одну? Да я съем десяток.

Ночной город она знала как свои пять пальцев. Спустя четверть часа мы толкнули дверь пекарни, спрятавшейся во дворе неподалеку от Дворца правосудия, и оказались в белоснежном мучном аду, где трудилась куча народу. Одни брали в руки мягкое тесто и лупили им по столу, словно наказывая за покорность, другие разрезали его на порции, прежде чем отправить в печь. Еще там были женщины в белых платках, мешавшие в больших посудинах крем.

– А вот и наша принцесса, – сказала одна из них. – Чего желаешь сегодня?

Под добродушным взглядом женщины Арианна показала пальцем на разные булочки и печенье, в итоге набрался целый пакет. Арианна взяла его обеими руками – пакет был теплый, держать его было приятно, – но умудрилась вытащить оттуда мадленку и пихнуть меня локтем, когда я пожелал пекарям спокойной ночи.

– Какой еще спокойной ночи! – возмутилась она, когда мы вышли во двор. – Они давно за работой! – И прибавила со вздохом: – Когда я сюда прихожу, мне всегда очень стыдно, но в такой час я за горячую булочку душу отдам. А ты нет?

Булочки были теплые, душистые, совсем не похожие на печальную выпечку, которую через несколько часов остальной город будет макать в положенный служащим капучино.

– Отсутствие социального страхования имеет свои преимущества, – заявил я, но Арианна меня не слушала, она жевала мадленку, водя в такт туфелькой по брусчатке двора. – Что, неровная? – поинтересовался я.

Она не ожидала, что я окажусь глубоким знатоком Пруста[10].

– Не поможет, – ответила она, глядя на меня с любопытством, – нынче мадленки уже не те.

– Нынче все не то.

– Отличное начало, – сказала она, – продолжай.

– Ну да, так и есть. Мы живем в печальное время, но что поделать? У нас не было выбора.

– Точно, не было, – согласилась, она, стараясь не улыбаться. – Ты когда-нибудь задумывался о том, скольких удовольствий лишил нас прогресс?

– А как же. Например, пить молоко из стеклянных бутылок.

– Что ж, – согласилась она, – неплохо. А еще?

Я упомянул об удовольствии перелистывать книжку, с которой перед этим не пришлось сдирать целлофан. Арианна отбила подачу, напомнив, до чего весело взрывать бумажные пакеты, я – о том, до чего здорово нарезать ветчину вручную, она – о том, как прекрасно ходить на резиновой подошве и разбивать елочные украшения. Когда я загнал ее в угол, воспев аромат старых кожаных кресел, она сменила тему.

– Ты бы когда хотел родиться?

– В Вене до заката империи?

– Неплохо, – ответила она, садясь в машину, – а я в Комбре. Давай ты поведешь? Хочу полюбоваться Римом с Капитолия.

Мы доехали за пять минут, прошли и встали у парапета, прямо над Форумом. Перед нами расстилались пустынные площади, отлитые в мраморе базилики грезили об оттепели.

– Как глупо, – тихо проговорила она.

– Что?

– Скучать по тому, чего у тебя никогда не было.

Она обернулась взглянуть на спавших на лавочках бомжей, найти молодого и бородатого, как требовалось по правилам игры, оказалось совсем не трудно.

– На самом деле я им завидую, – призналась она, – они – часть природы. А кем ты работаешь?

Объяснять было долго, поэтому я сказал, что никем.

– Как так – никем? – удивилась она. – Все чем-то занимаются. Даже я, хотя по моему виду не скажешь. Учусь на архитектора, правда, отстала от своего курса. Что же ты делаешь целыми днями?

– Читаю.

– А что читаешь?

– Все.

– Как это – все… Трамвайные билетики, этикетки на минералке и приказы мэра организовать уборку снега? – засмеялась она.

– Да, но чаще книжки про любовь, – сказал я.

Она восприняла мой ответ всерьез и ответила, что сама их терпеть не может: чтобы понравиться ей, у истории должен быть грустный конец, а если конец грустный, книжка ей не нравится. Читал ли я «В поисках утраченного времени»?

– Мне не хватает дыхания, – признался я и заявил, что Пруст из тех писателей, которых читают вслух.

Мысль ей понравилась, она поинтересовалась, кого еще лучше читать вслух. Я назвал первые попавшиеся книжки: Библия, «Моби Дик», «Тысяча и одна ночь». Вполне политически ясный выбор, по-моему.

– Ну у тебя и вкусы.

– А то, – согласился я. – Генри Джеймс Джойс, Боб Дилан Томас, Скотч Фитцджеральд и прочая букинистика.

– Почему букинистика? – удивилась она, не поняв мой тонкий юмор.

– Потому что подержанные книги дешевле, а еще потому, что по ним проще догадаться, стоит их читать или нет.

– Это точно, – согласилась она, усаживаясь на парапет.

Тогда я признался, что ищу между страниц крошки хлеба – мякоти или корки, ведь, если книгу читали и одновременно жевали, она точно стоящая, или ищу жирные пятна, отпечатки пальцев, заломленные страницы.

– Прежде всего проверяю корешок и обложку: если книжку складывали, значит, она хорошая. А если обложка твердая, высматриваю пятнышки, повреждения, царапины – это всё надежные признаки, – объяснил я.

– А если до тебя ее читал какой-нибудь дурак?

– Об авторе тоже стоит хоть что-то знать, – заявил я и принялся рассуждать о том, что с появлением телевидения чтение постепенно вышло из моды, теперь это занятие для относительно умных людей. – Читатели – вымирающий вид. Как киты, куропатки и все дикие животные. Борхес называл их черными лебедями[11] и утверждал, что хороших читателей нынче меньше, чем хороших писателей. А еще он полагал, что чтение – более сложная, спокойная, цивилизованная, интеллектуальная деятельность, чем писательство. Хотя нет, – прибавил я, – опасность в другом. В зависимости от того, в каком настроении их читаешь, книги производят разное впечатление. Книга, которая при первом прочтении показалась пустой, при втором может тебя поразить – не только потому, что за это время ты пережил разочарование, а потому, что совершил путешествие или влюбился. Словом, с тобой что-то произошло.

Что ж, теперь Арианна знала, что связалась с редким снобом. Она слушала меня молча, не отрывая глаз от усыпанной сырой галькой дорожки. Затем приподняла голову.

– А ты забавный, – сказала она. – Когда ты пришел к Виоле, у тебя был такой трагический вид.

– Это от голода.

– От голода?

– Ну да, никогда о таком не слышала?

– А как же, – ответила она со смехом, пока мы возвращались к машине. – Это такое состояние, как у индийских йогов, в которое погружаешься, если выпить аперитив? – Дойдя до машины, она присела на капот и оглянулась. – Было бы здорово поселиться здесь, вот только замуж за мэра не хочется.

– А ты где живешь?

– На виа деи Гличини, – сказала она, оживляясь, – знаешь, где это?

– В районе виале деи Платани.

– Да, там рядом есть улица, которая называется виа деи Лилла́, я ее очень люблю, а еще виа делле Оркидее. – Она произносила названия цветов так, словно улицы были ими выстланы. – Отвези меня домой, – попросила она, уступая мне место за рулем.

– Слушай, давай без шуточек, – сказал я, потому что в похожем месте такая, как она, точно не смогла бы жить.

Вместо ответа она вытянула ноги в резиновых сапогах к ветровому стеклу.

Я был на пределе, силы кончались, но любопытно было узнать, что же она задумала, поэтому я направился в мерзейший район, где находилась виа деи Гличини. Терпеть его не мог. Все улицы там были кривые, и по ним ездили какие-то лопухнутые трамваи – нигде больше таких не видел. Недавно построенные дома уже разваливались, вывески дрянных тратторий чередовались с вывесками магазинов бытовой техники и автомастерских, по улицам c жутким ревом гоняли на мотоциклах-убийцах шайки ребят. Из кинотеатров так несло дезинфекцией, что грохнешься в обморок, и среди всего этого ни единого сквера, ни деревца, ни клумбы, спасающих жителей от палящего летнего солнца, – читая цветочные названия на углах улиц, можно было подумать, что попал в бред сумасшедшего. Что там забыла такая, как она? Ничего не говоря, я катил по длинным и прямым окраинным улицам, залитым тусклым неоновым светом. Слева и справа в ночи возвышались гигантские человейники, похожие на кладбища в форме башен. Арианна молча глядела на них своими огромными глазами.

Проехав мимо бледного луна-парка и ограды техникума, машина начала отражаться в витринах магазинов бытовой техники. Мы долго блуждали в лиловом воздухе, пока я не отыскал виа деи Гличини. Она представляла собой узкий коридор из сохнущего на веревках белья – что ж, мы добрались до места назначения. Вообще же здесь царили нищета и убожество.

– Что мы здесь делаем? – воскликнула Арианна. – Ты ошибся, это не моя виа деи Гличини!

– Других нет.

– Нет, есть, – возразила она.

Потом схватила флакончик с духами, смочила виски и запястья. Наполнивший машину аромат сирени сделал окружающий пейзаж чуть приемлемее. В нашу сторону направлялся ночной сторож в черном, толкая рукой велосипед.

– Поехали отсюда, пожалуйста! – простонала Арианна. – Я жутко боюсь сторожей.

Она вцепилась в мою руку и не отпускала, пока мы не выехали за пределы района. Дело в том, что она не только не жила на виа деи Гличини, но, как призналась, никогда здесь не бывала. Утром ей попалось объявление о том, что здесь сдается двухкомнатная квартира, и она решила, что это симпатичный район с улицами, названными в честь цветов. Взглянув на карту, поняла, что это где-то на отшибе, но кто мог вообразить такую дыру? Ах, до чего же она невезучая! Я ничего не ответил. Видимо, ей очень понравились цветочные названия. Я же задумался, от кого она бежит: было ясно, что она подняла паруса. Интересно, от кого. Позже я узнал, что от сестры. Утром они поругались, и Арианна решила уйти из дома, хотя страшно боялась жить одна. Значит, она ушла, захватив с собой томик Пруста, спички и флакончик духов?

– Еще колоду карт, – с вызовом ответила она, – а что?

Без карт она никуда не ходила, что же до остального, в пылу ссоры она забыла ключи и не могла вернуться домой. В этой истории было что-то знакомое. Я подумал, что тоже зачем-то вышел утром из дома, под дождь, и тут внезапно меня осенило. Точно. Я вспомнил, чтó вылетело у меня из головы. Я провел целый день своего рождения, пытаясь вспомнить, что у меня день рождения.

– Как? Ты об этом забыл?

– Нынче день рождения – не то что раньше, – заявил я, а сам стал вспоминать, чтó же обещал себе сделать, начиная с этого дня. Потом взглянул на небо: когда исполняется тридцать лет, почему-то всегда смотрят на небо.

– Ты сумасшедший, – сказала Арианна, – как можно забыть про собственный день рождения? Я вот за месяц начинаю отмечать дни на календаре! – Столкнувшись с таким удивительным случаем, она позабыла про виа деи Гличини и про все остальное. – И тем не менее надо отпраздновать, – сказала она. – Давай поищем открытый бар.

Чем мы и занялись, пока над городом вставал рассвет. В сером воздухе стайки людей ждали первые автобусы. В этот час желудок того, кто не ложился всю ночь, требует чего-нибудь теплого, руки тех, кто лег, ищут под одеялом руку спящего рядом, сны становятся ярче, газеты пахнут краской, а день посылает вперед себя гонцов – первые звуки жизни. Рассвело, и все, что осталось от ночи, – темные круги под глазами сидевшей рядом со мной странной девушки.

– За все, чего мы не сделали, что должны были сделать и чего так и не сделаем! – сказал я, поднимая чашку с обжигающим кофе с молоком.

Арианна рассмеялась, заметив, что тост получился слишком программным, но ладно, сгодится. Потом потянулась через столик и чмокнула меня в щеку.

– А теперь, – попросила она, устраиваясь поудобнее на железном стуле, – расскажи что-нибудь смешное.

Мы сидели в баре у конечной остановки автобуса. Вокруг вкусно пахло кофе – так вкусно, как пахнет в барах ранним утром; уборщик разбрасывал опилки по полу, прямо под ногами водителей, уткнувшихся в «Коррьере делло спорт». После кофе с молоком мне полегчало, хотя кости по-прежнему ломило. Тогда я рассказал Арианне про собственную виа деи Гличини: одно время я давал частные уроки итальянского компании ребят, которым куда интереснее было стрелять у меня сигареты, чем пытаться увидеть в романе «Обрученные»[12] нечто большее, чем описание сохраненного полового акта. На последнем занятии я должен был объяснить сослагательное наклонение, но поскольку три дня не просыхал, еле держался на стуле. Ребята всё просекли и принялись легонько толкать меня в спину, а я, чтобы сохранить видимость приличия, прикидывался, будто мне весело. Но все-таки не удержался и в конце концов рухнул на пол. Похоже, в гостиницу меня отвез чей-то папаша, водрузив на мотоцикл поперек, как труп индейца, – я точно не помнил, помнил только, что мне не заплатили и за уроки, которые я вел трезвым; потом я долго собирался похитить одного из мальчишек и потребовать выкуп. Арианна хохотала, затем неожиданно посерьезнела и уставилась на меня из-за чашки. Очень внимательно, прищурившись.

– Что такое?

– Ничего. Мне нравятся твои серые глаза. Интересно, смогу ли я в тебя влюбиться.

– Это вовсе не обязательно, – сказал я, зажигая сигарету со стороны фильтра, – можешь все равно поехать ко мне и оставаться сколько захочешь.

– Ты не шутишь? – удивилась она.

Идея ей понравилась, она заявила, что совсем мне не помешает, что мы будем вместе платить за квартиру, потому что она получала ренту – пятьдесят тысяч лир, немного, но лучше, чем ничего, а еще она великолепно готовила шатобриан. Я тоже решил порисоваться и заявил, что вряд ли сумею это оценить: грустно, что поэт вошел в историю благодаря бифштексу. Тогда она спросила, как я отношусь к государственным деятелям, и мы сошлись на «Бисмарке»[13]. Затем она принялась рассуждать о том, чем будут заполнены наши дни. Мы будем читать, слушать музыку, заниматься: ей обязательно нужно заниматься, чтобы получить проклятый диплом и вернуться в Венецию, где она вместе с командой инженеров займется спасением города, вот только, ох… только она никак не может сесть за учебу, она такая неорганизованная, такая неорганизованная! Арианна поинтересовалась, который час, хотя на руке у нее были массивные мужские часы. А, это? Это старинные фамильные часы. Время показывают неправильно, но она их не чинит, зато, когда смотрит на них, всегда удивляется. Сейчас было шесть, часы показывали без четверти восемь неизвестно какого дня.

– Я скоро, – сказала она и направилась в уборную.

Дверь была заперта, пришлось попросить ключ у бармена. Вернулась она с лицом, на котором читалось отвращение.

– Видимо, они запирают из страха, что кто-то туда зайдет и наведет чистоту. Ну, чем займемся?

– Может, поедем домой? – сказал я, с усилием отрываясь от стула, но Арианна замотала головой. Раз мы всю ночь курили, лучше всего поехать к морю – наполнить легкие кислородом. Я так не считал? Интересно, хоть что-то могло свалить с ног ее, такую хрупкую?

Она села за руль, и через десять минут мы мчались по прямой в сторону побережья, среди покрытых росой лугов и пиний, черневших на фоне бледного неба, на котором постепенно проступали краски. Арианна, словно охваченная легким безумием, рассуждала о том, как мы вместе будем проводить целые дни, а я, щурясь на свету, слушал ее голос и представлял, как он будет звучать в глядящей на долину пустой квартире. Боже мой, в этом мире еще было что спасать!

Внезапно в конце прямой дороги возникло море. Мы покатили вдоль него, а оно то показывалось, то пряталось за оборудованными пляжами. С левой стороны пансионы и гостиницы, для которых сезон еще не начался, подставляли блеклые вывески свежему, бодрому ветерку, раскачивавшему пальмы в садах. Царило молчание, даже Арианна притихла. Проехав населенный пункт, мы остановились на обочине. Небо розовело, но море оставалось серым, враждебным.

– У него вечно такой вид, будто оно о чем-то просит, – сказала она, помолчав. – С водой всегда так, дождь тоже как будто о чем-то просит.

Когда мы спустились на пляж, ветер проник под одежду и выдул накопленное в машине тепло. Арианна поежилась.

– Черт возьми, – буркнула она, – холодно.

И побежала по линии прибоя, засунув руки в карманы красного плаща. Мгновение – и она была уже далеко, я же брел по плотному песку, покрытому унылым ковром сухих водорослей и пустых ракушек. Волны дотягивались до моих ног, постепенно под их напором пал последний бастион, мои глаза стали искать красную марионетку в плаще, которым хлопал ветер. Я решил пойти по ее следам. Когда я приблизился, ветер сыграл странную шутку, заставив ее повернуть ко мне прекрасное, опаленное утренним светом лицо; ветер затих, но потом задул с новой силой. Красный плащ опять захлопал и застонал, пока ее руки обвивали мою шею. Я почувствовал холод ее рукавов, и меня тоже пробрала дрожь.

– Замерз? – спросила она, прижимаясь ко мне крепким, маленьким, теплым телом. Негромко смеясь, дохнула мне за шиворот, легко скользнула губами по щеке. – Бедненький… бедненький… бедненький… – тихо повторяла она, поддразнивая меня, – что же тебе приходится из-за меня терпеть, бедному…

Арианна улыбнулась, ее губы помягчели, прижались к моим, язык с нежной настойчивостью пробежал по моим зубам, пробуя их разжать. Затем она медленно-медленно оторвалась и так же неспешно, задумчиво вытерла губы об отворот моего плаща.

– Слушай! – сказала она со смехом. – Ты же не собираешься заняться любовью? Мне эта твоя затея вовсе не нравится.

И ушла, бросив меня в полной растерянности. Подошла к рыбакам, которые вытаскивали на берег сеть. Еще в воде было видно, что улов скудный, рыбаки негромко переругивались, пока небо из розового становилось голубым.

– Глянь! – крикнула мне Арианна. – Ну пожалуйста!

Тут я убедился, что утро и правда волшебное. По пляжу брел старик, чуть не падавший всякий раз, когда он поднимал палку и грозил ею брехливой чумазой собаке с обрубленным хвостом. Арианна раскрыла кулак. Она сжимала его четыре часа.

– Забавно, – сказал я и неуклюже, так, что мне до сих пор стыдно, попытался поймать ее руку, но она быстро сунула ее в карман плаща.

Небоскребы квартала Всемирной выставки уже сияли на солнце. Арианна нетерпеливо тряхнула волосами и опустила солнцезащитный козырек.

– Фу-ух, надо было загадать солнечные очки. Почему я вечно выбираю не то? Мне так хотелось поехать к тебе, а придется вернуться к Эве!

Так и сказала, удивив меня напоследок. Значит, Эва и была сестрой, от которой она сбежала. Но разве можно от кого-то сбежать, проведя вечер вместе? Арианна возразила, что они не провели его вместе. Они за весь вечер ни слова друг другу не сказали, неужели я не заметил? Я не отозвался. Я страшно устал, меня по-прежнему познабливало. Я уже был на пределе и мечтал об одном – оказаться в своей постели, в глядящей на долину комнате. Впрочем, если день – это время с мгновения, когда встаешь с постели, до мгновения, когда ложишься обратно, достаточно было лечь спать, чтобы он закончился. А денек выдался такой, будто я побывал в лапах инквизиции.

– Подбросить тебя до машины? – спросила Арианна, когда мы добрались до центра.

Низкое обжигающее солнце выглядывало из-за крыш, его лучи разбивались на тысячи осколков, отражаясь в окнах домов, фонтанах, металле автомобилей. Улицы уже высохли, то там, то здесь на месте исчезнувших луж виднелись огромные пыльные пятна.

– Да нет, спасибо, – ответил я.

Мы добрались до подножья Монте-Марио и остановились, пропуская идущих гуськом мужчин. Они выходили с рынка, с глупым видом неся огромные букеты цветов.

– Обязательно позвони, – сказала Арианна, когда мы подъехали к моему дому.

Я посмотрел на нее. На такую красоту было больно глядеть.

– А как же, – ответил я.

Потом вышел из машины и пересек двор, чувствуя, как в коридоре у Диаконо, что она смотрит мне в спину. Застыл у двери подъезда, чтобы услышать шум удаляющейся машины. Когда она исчезла, повисла невыносимая тишина.

– Добрый день, синьор Гадзарра! – поприветствовала меня консьержка.

Я что-то ответил и стал подниматься по лестнице на подгибающихся ногах. Ступеньки казались выше обычного, пару раз я споткнулся. Вспомнил, как поутру, ничего не соображая после попойки, карабкался по унылым лестницам гостиниц, где жил. Как и тогда, попав домой, первым делом попытался согреться. Прошел через провонявшую табаком душную квартиру, в сочившемся через жалюзи мутном свете направился на кухню за великолепной, украшенной грифоном и флажками бутылкой Ballantine's, которую хранил на случай, когда сильно мерз. Наполнил ее горячей водой, проглотил пару таблеток аспирина и, прижимая бутылку к животу, рухнул на постель.

Но озноб не проходил. И тогда я сделал страшную глупость: расплакался.

4

С постели я поднялся через четыре дня, жутко чихая, потом сел в автобус и отправился за старушкой–«альфой» с таким чувством, будто машина – часть меня, которую оторвало взрывом. На обратном пути остановился купить еще аспирина, еды и заперся дома, решив не выходить, пока мир не попросит прощения.

Мир старался как мог, если что. Деньки были теплые, небо – обезоруживающе голубое, но почему-то прекрасная погода только усугубляла грусть. Я слонялся по квартире, мучаясь от собственной бесполезности, и побороть это чувство не получалось. Даже когда я усаживался на балконе почитать или покурить, невольно задавался вопросом, зачем все это. По лестнице спускался только за почтой, сам не зная, что надеялся обнаружить в почтовом ящике, помимо обычной рекламы моющих средств, которую засовывал в ящик соседа. Однажды получил открытку от Грациано Кастельвеккьо. Он писал с Крита: «Здесь одни камни, не езди сюда». В другой раз обнаружил письмо от родителей, которое предпочел бы не получать: мама жаловалась, что не видела меня целый год, но главное, отец прислал денег, чтобы я купил ему серию ватиканских марок, а это означало, что придется вскочить ни свет ни заря и выстоять очередь перед тамошней почтой.

Но теперь я мог сделать для него так мало, что уже на следующее утро, зевая до дурноты, стоял среди немногочисленной толпы тихих маньяков-филателистов. Часов в десять, отправив марки заказным письмом, я поддался очарованию утра и решил посидеть у реки, почитать. На причале никого не было, я сел в шезлонг с книжкой на коленях, но сосредоточиться не получалось, в конце концов закрыл книжку и стал слушать негромкий шум сновавших по мостам машин, смотрел на гребцов, большими стрекозами скользивших по поверхности воды. Часам к двум я проголодался и отправился к синьору Сандро. Первой, кого я увидел, была Аннамария.

– Ну надо же! – воскликнула она, заметив меня.

Я не встречал ее с тех пор, как ее выгнали из газеты: в заметке о похоронах важной шишки в перечне скорбящих родственников и друзей, которые шли за гробом, она упомянула имя покойника.

– Как тебя занесло так далеко от дома? – удивился я.

– Да я теперь живу тут рядом, – объяснила она, – на виа… виа…

Порой казалось, что она и собственное имя вспоминает с трудом, впрочем, мы провели вместе не один приятный вечер.

– Планы на сегодня?

– Откуда мне знать. С тех пор как я села на диету, я пользуюсь у мужчин огромным успехом.

– Только у мужчин? – уточнил я, вспомнив, что у нее был роман со знаменитой театральной актрисой.

Она захихикала и спросила:

– Ну а как у тебя с девушками?

У меня и раньше ныло в груди, теперь боль стала острой. Тогда я решился, попросил жетон и пошел к телефону. Ответил учтивый мужчина; когда я попросил позвать синьору, он, как и положено, сколько-то секунд помешкал. Вскоре раздался голос Виолы.

– Это Лео, – сказал я; Виола, как обычно, рассмеялась. – Хватить смеяться всякий раз, когда я тебе звоню.

– Хочу – и смеюсь, – ответила она, – а ты куда запропастился? Всю неделю разыскиваю тебя в твоей проклятой редакции. Ты вообще на работу не ходишь?

– Болел, – объяснил я. – Я болел.

– И знать ничего не хочу. Хочу, чтобы ты приехал сегодня и составил мне компанию. Выпьем чаю. Я тут укорачиваю старые юбки.

Я, собственно, о другом и не мечтал, поэтому в пять часов, как раз когда маркизы приказывают подать карету для выезда, явился к Виоле.

Она сидела у окна и слушала радиоприемник, на ковре валялись горы юбок. Половина белого бархатного дивана походила на спасательный плот. Там-то я и сел выпить чаю.

– Арианна спрашивала про тебя сегодня, – сказала Виола, стягивая юбку, чтобы примерить следующую.

Было такое чувство, что стучавший целую неделю барабан внезапно затих.

– Как она поживает? – поинтересовался я.

– Страшно зла на тебя. Говорит, ты ее грубо бросил и не подаешь признаков жизни.

Что ж, мило с ее стороны представить все в подобном свете.

– А как у нее с сестрой? Все в порядке?

– Разумеется. Они вечно ссорятся, а потом мирятся.

– Она девушка непредсказуемая.

– Она красива, мой дорогой, а красивые люди непредсказуемы. Им известно: что бы они ни сделали, их простят. – Виола подняла с пола другую юбку. – О да! – вздохнула она. – Это даже лучше, чем богатство, потому что красота, мой дорогой, не пахнет трудом, а еще красота дается от Бога, красивые люди – подлинная аристократия. Ты так не считаешь?

– Глубокая мысль.

– Просто констатация факта, – возразила она, – я в эти дни только и делаю, что констатирую факты. Интересно почему?

– Вот уж не знаю. К врачу не ходила?

– Арианна бы пошла, – сказала она со смехом. – Однажды полежав в клинике, она без врачей жить не может. Она даже собиралась замуж за доктора, представляешь? А потом приехала в Рим, и все рассосалось.

– В какой еще клинике? – удивился я.

Что это могла быть за клиника? Наверняка одно из дурацких заведений, куда люди ложатся с легким нервным расстройством, а выходят оттуда кончеными психами. Арианна там только спала да раскладывала пасьянс. Когда Эва узнала об этом, она села в ближайший поезд до Венеции и забрала сестру в Рим. Виола объявила, что я, разумеется, останусь на ужин.

– Хорошо, – задумчиво согласился я.

Мне начинало казаться, что я на самом деле отшил Арианну тем утром.

– Из-за чего они ссорятся? – спросил я немного спустя.

О, поводов куча, один глупее другого. Кроме того, нервы у Арианны действительно не в полном порядке. Она никуда не ходит без флакончика духов и колоды карт. Однажды забыла карты дома и бродила по улицам, рыдая. А я не знал?

– Нет, – ответил я, – не знал.

– Можно готовить ужин, синьора?

День пролетел, в окна лился вечер. Виола вздрогнула и зажгла свет, материализовав человечка с грудным голосом, в полосатом пиджаке. Он долго бездельничал и теперь с кислой физиономией возвращался к обязанностям.

– Похоже, он поругался с помощником пекаря, – сказала Виола, когда он ушел. – Вторую неделю заставляет нас есть магазинные галеты, говорит, от них не толстеют.

Я ее почти не слушал.

– Что случилось? – спросила она.

– Так, ничего, – ответил я, хотя на самом деле очень даже случилось: я воображал, как Арианна в клинике раскладывает пасьянс, а еще мучила тревога, ныло в груди. Пора было что-то менять в моей никчемной жизни.

Еле слышно прощебетал звонок, спустя пять минут появился Ренцо.

– Старик Лео! – воскликнул он, хлопнув меня по плечу. – Целый день мечтаю сыграть партию!

Он был весел, чрезвычайно уверен в себе и в том, что мне тоже хочется сыграть в шахматы. Я неохотно встал с дивана и уселся напротив него. Сражение было коротким и напряженным. После двух осторожных ходов я поддался тревоге, что привело к жесточайшим столкновениям пешек, в итоге я потерял слона. Тогда я пришпорил коней и исправил положение, кое-как взяв короля в осаду. Казалось, он вот-вот сложит чемоданы и отправится на юг, как вдруг королева, пообещав отчаянным пешкам неизвестно какие запретные наслаждения, организовала спасшую королевство вылазку. Ладьи пошли рубиться на мечах, мы обменивались ударами, пока меня не сразили. Ренцо невольно усмехнулся. Потирая руки, позвал слугу и велел принести бутылку шабли.

– Котик, ты молодец! – сказала Виола за ужином, чмокнув его в лоб.

Ренцо изобразил смущение, она рассмеялась. Я глядел на них. Шабли было холодным и бодрящим, но не настолько, чтобы я выдержал мучительную для меня нежную сцену. На протяжении всего вечера, сидя перед работающим телевизором, я страдал от одиночества, пока присутствие слуги, восседавшего в дальнем конце гостиной с кислой миной, не довело меня до точки. Тогда я попрощался и поехал к синьору Сандро.

Да, Аннамария заходила, но ушла десять минут назад.

Месяц заканчивался, пора было опять регулярно появляться в редакции, чтобы заплатить за квартиру и не отвечать по телефону чужим голосом. А потом в один прекрасный день в кабине раздался звонок, Розарио поднял трубку.

– Это тебя, – сказал он с видом человека, который не нанимался мне в секретари.

Звонила Виола, приглашала вечером в театр.

– Оденься прилично, – велела она, – мы все будем чрезвычайно элегантны.

– Не уверен, что хочу пойти.

– Конечно, хочешь, – сказала она.

Пришлось вернуться домой, пробираясь через вечерний поток машин. На двери я обнаружил прикрепленную шпилькой записку: «Я одинока, богата и нравлюсь мужчинам. Давай посмотрим вместе вестерн? Клаудия». Я дважды перечитал ее, сунул в карман и позвонил в прачечную, чтобы мне привезли рубашки. Действовал я весьма неспешно. Первым делом завел проигрыватель, разделся, потом откопал темный костюм, пошитый в краткий период величия у портного графа Сант'Элиа, положил брюки разглаживаться под матрас. В ванной открыл все краны – мне нравится звук текущей воды, улегся и погрузился в размышления. Когда в дверь позвонил посыльный из прачечной, я вылез из ванны и закутался в красный халатик, который Серена забыла взять в Мексику. Проверил, пришили ли все оторвавшиеся пуговицы, заплатил и пошел доставать брюки из-под матраса. Выглядели они идеально. Почистил щеткой – двумя разными щетками – пиджак и ботинки, оделся с тщательностью тореадора.

Супруги Диаконо опоздали, мы вошли в зал, когда стоявшая на сцене девушка оплакивала ушедшую молодость. Это была безнадежно лопухнутая постановка «Трех сестер», любопытная лишь тем, что режиссер и актеры отчаянно пытались испортить пьесу, а та каким-то невероятным образом с иронией сопротивлялась. Кто возьмет верх, было неясно, все волновались и поэтому в антракте ринулись в бар. Разумеется, здесь собрались все приятели наших Диаконо – даже в толкучке, среди нескольких сотен умиравших от жажды людей они каким-то чудом держались вместе. В свете огромной хрустальной люстры Эва как будто подрагивала. Стоявший рядом с ней мужчина-птица держал два бокала – из одного Эва периодически рассеянно отхлебывала. На запястье у мужчины виднелся резиновый браслетик, словно когда-то его поймал орнитолог, окольцевал и выпустил, чтобы отследить миграцию. Арианны с ними не было. Я увидел ее после спектакля, когда пришлось толкаться у гардероба, чтобы добыть плащ Виолы, – не услышь я голос Арианны, я бы ее не заметил. Она была с невысоким толстым мужчиной в очках и шла по фойе, громко требуя водки. Единственным следствием ее появления стало то, что я потерял с трудом завоеванную выгодную позицию и в итоге забрал одежду одним из последних.

– Встречала гардеробщиков и половчее, – посетовала Виола, когда я помогал ей надеть плащ. – Давай быстрее, мы идем к Эве, пропустим по бокальчику.

– Я, наверное, домой.

– Только попробуй, – сказала она, и мы отправились к Эве.

Ее дом, невысокое белое здание, очень походил на дом, где жили Диаконо, но сад был просторнее, за кустами виднелся ожидавший лета бассейн для жильцов. Гостиную, как водится, заполоняли кресла и картины, среди которых были Де Кирико (вероятно, подлинный) и Моранди (вероятно, подделка). В креслах сидели знакомые персонажи: невозмутимый пятидесятилетний мужчина, которого все звали длинным, а не коротким именем, под которым он выступал как писатель-юморист; молодой левый журналист, которого звали Паоло и который, как шептались, знал секретный прием завоевания женских сердец; и седоусый романист, владевший патрицианской виллой во Фриули. Кроме них, здесь присутствовали бывшая жена теледиктора, вынужденная, чтобы получить алименты, всякий раз пытаться покончить с собой; бородатый избалованный поэт, служивший в аппарате компартии; симпатичный спецкор, у которого случился инфаркт в Южной Америке; и актриса, которая болтала только об Айви Комптон-Бёрнетт[14]. Рядышком на диване устроились смахивавший на русского юноша с гитарой, влюбленная в фотографа-гомосексуала топ-модель и разорившаяся аристократка, очарованная пилотом «Алиталии», которого никто в глаза не видел. К этой троице, составлявшей центр компании, на более или менее долгое время присоединялись другие гости, которых компания поглощала, а затем исторгала, повинуясь обеспечивающему непрерывность физиологическому процессу. Обычно такая картина наблюдалась зимой, летом все исчезали в разных направлениях. Курортный роман, путешествие, приключение – всякий повод годился, лишь бы отделиться от стаи. Однако, как только небо теряло металлический отлив и суровость, как только деревья принимались раскачиваться на пригонявшем тучи ветру, а дни завершались глубокими, лиловыми октябрьскими закатами, по всему городу снова звонили телефоны и утомленные члены компании, которым не терпелось поболтать, снова разыскивали друг друга.

– Ну что, искупил свой грех? – поинтересовалась Эва. Я не ожидал подобной фамильярности. – Как Арианна?

Той в гостиной не было, я сказал, что видел ее в фойе.

– А, точно, она была с режиссером спектакля. Вечно впутывает других в свои дела.

Значит, она и Эве все разболтала. Возможно, наутро после того, как мы провели вместе ночь, – возможно, сидя на постели, попивая чай и угощаясь мадленками. Вот молодец.

– Ты знаком с Ливио Стрезой? – спросила Эва, хватая за руку проходившего мимо мужчину-птицу, который высматривал подлокотник, чтобы на него приземлиться.

Имя было мне смутно знакомо, я вспомнил, что так звали знаменитого теннисиста, который уже завершил карьеру. Несколько лет назад он многого добился, даже играл в паре с Пьетранджели[15], а потом внезапно исчез из списков участников официальных турниров. Ага, вот, значит, куда он делся.

Спустя полчаса двери распахнулись и появилась Арианна.

– В Москву! В Москву! – воскликнула она.

Судя по физиономии шедшего следом режиссера, все время, пока они были вдвоем, она только и репетировала эту фразу. Волосы у нее были собраны, выглядела она счастливой.

– Скажите, Кабуткин[16], – произнесла она, опускаясь с трагическим видом в кресло, – вы любили мою мать?

– Скажи, Ирина, – произнесла в свою очередь Эва, подходя к ней, – кто это стучит по полу?

– Это доктор Иван Романович. Он пьян. Какая беспокойная ночь! Слышала? Бригаду переводят!

– О, это слухи, только слухи.

– Останемся мы тогда одни… Моя милая, моя добрая сестра! – продекламировала Арианна, протягивая руки к Эве. – Я уважаю барона, он прекрасный человек. Я выйду за него, согласна, только поедем в Москву! Лучше Москвы нет ничего на свете. В Москву! В Москву!

Сконфуженный режиссер вмешался и объяснил, что она перепутала персонажей. Все еще громче расхохотались. Седоусый писатель закашлялся так, будто поперхнулся, Арианна и Эва наслаждались успехом, у них горели глаза. Они сидели в одном кресле – со счастливым и дерзким видом, словно противопоставляя себя остальным.

– Слушай, Арианна, – сказала Эва, взглянув на меня, – этот твой приятель всегда такой серьезный?

– Он просто голодный, – ответила та.

– На этот раз мне просто хочется спать, – возразил я.

– Что ж, – сказала Арианна, – а я проголодалась. Проводи меня на кухню! – попросила она и протянула мне руку.

Я пошел за ней, мы снова оказались в темном коридоре, потом в кухне, я снова замер у холодильника. Все-таки в жизни есть место стабильности. Набивая закрытый бутерброд остатками курицы, Арианна заявила:

– Знаешь что? Со мной так нельзя. Почему ты не позвонил? Пришлось уговаривать Виолу позвать тебя в театр. Ну что это такое? Нет, погоди, – сказала она, приподнимая свободную руку, – не отвечай. Пойдем ко мне. Ненавижу есть на кухне, чувствую себя кухаркой.

Она отвела меня в узкую комнату, по всей длине которой тянулся шкаф, набитый книжками, модными журналами и дисками вперемешку с нижним бельем. Белье она собрала и, пожав плечами, засунула в комод. В остальном обстановка была убогая: стол, заваленный линейками, угольниками и запыленными книгами по архитектуре, кровать, на стенах – репродукция картины Клее и увеличенная фотография Пикассо перед мольбертом.

– Здесь жила служанка, – объяснила Арианна, – но с тех пор как Эва развелась, мы обходимся без прислуги.

Еще была дверь, которая вела в маленькую ванную. На косяке кнопкой был прикреплен машинописный листок: 8 часов подъем и умывание, 9 часов завтрак, с 10 до 13 часов университет, потом обед, потом до 16 часов сон (не притворяться), 16:30 (перестать притворяться) читать писать письма домой учить нетрудный материал, 18 часов магазин Эвы, 20 часов свобода, 24 часа и не позже В ПОСТЕЛЬ!

– Не воспринимай это слишком серьезно, – сказала Эва, показавшись в дверях, – Арианна целыми днями строит планы.

– Прости, а ты тут при чем? – возмутилась та.

– Еще как при чем, – ответила Эва, – и лучше вам вернуться к гостям. Пока ты живешь в этом доме, ты тоже выполняешь обязанности хозяйки.

– Мне надо поговорить с Лео.

– Лео поймет, – ответила Эва.

Они мрачно уставились друг на друга, пока я умирал от желания оказаться в каком-нибудь другом месте: чего я не переносил, так это семейных сцен. Арианна оторвала глаза от лица Эвы, на котором, казалось, остались две красных отметины.

– Встретишь меня завтра после концерта? – спросила она.

Я уточнил, после какого концерта. Она объяснила.

– Если хочешь, – ответил я.

– Что значит «если хочу»? – В ее голосе послышался шум града. Меня обдало ледяным ветром, и я воспользовался этим, чтобы поднять паруса.

В гостиной я поймал задорный взгляд Виолы, но, кроме нее, похоже, нашего отсутствия никто не заметил. Все собрались вокруг смахивавшего на русского юношу, который пел смахивавшие на русские романсы. Вернувшись, Арианна уселась в кресло, стоявшее дальше всего от окружившей певца компании. В огромных глазах догорал гнев. Я подошел.

– Все в силе? – спросил я, протягивая сигарету.

– Если хочешь, – ответила Арианна, беря ее.

Я заметил, что у нее немного дрожит рука, но, когда она наклонилась к огоньку зажигалки, на лице уже было написано обычное дерзкое выражение.

После обеда, чтобы сохранить спокойствие, я пошел в кино, но фильм был о смерти; впервые бледные лица и тайные махинации бесприютной фауны, которая наполняет кинотеатры в дневные часы, ввергли меня в страшную тоску. Тогда, сжав кулаки, я отправился гулять по окрестным улочкам. До встречи оставалось чуть больше часа, я с пугающей ясностью чувствовал, как всякая уходящая минута вычитает минуту из моей жизни. Без четверти семь я уже стоял перед церковью, где шел концерт. Музыка Моцарта. В семь дверь распахнулась, на улицу потек людской ручеек, сразу же растворившийся в переулке. Я не пошевелился, стоял и ждал. Дверь снова открылась, появились два парня, за ними несколько старушек. Потом дверь застыла. Одним прыжком я оказался на противоположной стороне улицы. Внутри церкви последние оркестранты убирали инструменты в футляры, священник ходил от алтаря к алтарю и гасил свечи. Взглянув на меня, он сказал:

– Концерт закончился.

Я вышел, закрыл дверь и опустился на ступени, не зная, что делать. В городе стало до того пусто, что можно было услышать, как стареют здания.

Часа полтора ничего не происходило. Потом появилась Арианна. Прикатила на машине с Ливио Стрезой.

– Прости, пожалуйста, – сказала она, – мы целый день валялись на постели и болтали, на часы я не смотрела.

Ага, теперь, когда я это узнал, мне должно было полегчать. Я поднялся, отряхивая брюки.

– Ты сердишься? – спросила она, пока я усаживался рядом. – Не говори, что нет, видно, что ты страшно сердит.

Сидевший сзади Ливио Стреза положил мне руку на плечо.

– Надо учесть, – сказал он, – что в назначенный час встречи сестры только начинают краситься.

Его жест меня разозлил.

– А если не краситься? – спросил я.

Он убрал руку и заговорил с Арианной. Разумеется, об Эве, о ее магазине, куда мы и направлялись.

Магазином он назывался условно – квартирка в районе Тринитá-деи-Монти, которая в отличие от большинства антикварных лавок не была забита хламом: здесь выставили лишь несколько предметов мебели. Сразу было понятно, что, продав один из них, можно прожить целый месяц. Мне вспомнился отцовский магазинчик, где он прилежно, с бесконечным терпением продавал бумажных бабочек, вспомнились толстые каталоги, лупы, пинцеты и нежный запах клея, которым от отца пахло даже дома.

– Ты что, мы на когда договаривались? – возмутилась Эва, когда мы вошли.

В небольших креслах сидели молодой левый журналист, писатель-юморист и топ-модель. Очень высокая, куда выше, чем уровень моды в текущем сезоне. Все пили аперитив, Арианна цапнула с блюдечка пару оливок.

– Мы уходим, – объявила она, протягивая мне оливку.

Эва запротестовала, мол, надо вместе поужинать, а когда мы все-таки ушли, даже не попрощалась.

– Эх, – вздохнула Арианна, – ну почему вы друг другу не нравитесь?

Мы отправились в район пьяцца дель Пополо в винный погребок, стены которого были заставлены бутылками. Арианна попросила шерри, но нервничала и все не решалась пригубить.

– До чего же я невезучая, – вздохнула она, – вечно не знаю, как поступить!

– Может, разложишь пасьянс?

Сам не понимаю, зачем я сказал это, да еще таким тоном. Знаю только, что из-за окружавших нас бутылок тянуло выпить, а еще тянуло с кем-нибудь поругаться. Но Арианна не отреагировала. Ничего не сказала. Дерзкое лицо едва заметно дрогнуло, она поставила бокал обратно на стойку. Потом странно кивнула и ушла. Я не пошевелился. Медленно выпил ее шерри, стараясь успокоиться. Немного погодя взял свои вещи, тоже решив уйти, – и на улице застыл перед дверью, глядя, как по тротуару течет людской поток.

– Эй! – Она была почти у меня за спиной, в тени навеса.

– Слушай, – сказал я, – наверное, я тебя люблю.

– Ой, пожалуйста, не надо так говорить!

В это мгновение что-то произошло, что-то негромко взорвалось и рассыпалось, раздался удивленный женский голос, по тротуару покатилось то, что оставалось от набитого апельсинами целлофанового пакета. Женщина попросила помочь, я механически принялся шарить под ногами у прохожих, наши с женщиной руки периодически сталкивались, слышался смех. Когда я закончил, Арианна еще глубже ушла в тень. Я повернулся к ней спиной, мы долго стояли: она – в тени, я – вдыхая оставшийся на кончиках пальцев запах апельсинов, глядя на людскую реку, на берег которой мы выбрались.

– Не смей больше этого говорить, – глухо сказала она, – обещай!

– Ладно.

– Вот и хорошо. – Ее голос звучал из тени, как короткое гитарное соло среди оркестра – сначала робко, но с каждой нотой все ярче. – Куда поведешь меня ужинать?

– К «Чарли»?

Это был самый модный ресторан.

– С ума сошел, – сказала она со смехом, потом подняла забытый на тротуаре апельсин и принялась очищать кожуру. – Пойдем куда-нибудь, просто посидим рядом, этого достаточно.

– Нет, недостаточно, – возразил я.

В кармане лежали деньги на квартиру, так и подмывало их спустить. Мне это почти удалось в ресторане, который находился неподалеку, – красивом и дорогом, с негнущимися официантами в накрахмаленных рубашках. Мы заказали пальмито, бифштекс с перцем и бургундское.

– Здорово быть богатым! – воскликнула Арианна. – Чувствуешь себя так уверенно! В Венеции я об этом не задумывалась, я поняла это только здесь, в Риме. Зато в Венеции у меня была Эва, а здесь – больше нет.

Я даже не представлял, какой была Эва раньше! Теперь она стала снобкой и истеричкой, а раньше, о, в молодости она была совсем другой, разве можно об этом забыть! Боже, как страшно стареть! Она не хотела превращаться в старуху, ни за что! У нас, мужчин, все иначе: чем больше мы стареем, тем очаровательнее становимся. Я на ее вкус был слишком молод, а я не знал? Но женщины! Для женщин стареть – это так страшно! И все равно без Эвы она бы умерла или окончательно сошла с ума, а я не знал? Но разве можно простить то, что она погубила Ливио? Своим кокетством, своей любовью к ночной жизни: не давала ему спать до четырех утра даже в период тренировок, поэтому он бросил теннис, а когда он бросил теннис, она с ним развелась. Да, Ливио Стреза – бывший муж Эвы, а я не знал? Пока Арианна рассказывала, я вспомнил, как он стоял в театральном фойе и держал бокал Эвы, и понял, что жизнь у него сложилась не очень удачно. Но все равно я его слегка презирал. Почему он не уходил окончательно? Что за люди, все время пытаются расстаться, а сами этого ужасно боятся.

– Ладно, – сказала Арианна, растапливая улыбкой строгого официанта, который наливал нам вино, – хватит о грустном. Расскажи мне что-нибудь забавное, как та история про сослагательное наклонение и твое пьянство.

– Нет, – возразил я, – давай лучше уйдем. А то у нас появятся дурные привычки. Хочешь пройтись?

Она сказала, что готова на все. Мы вышли и побрели куда глаза глядят, то и дело останавливаясь перед освещенными витринами.

– Ах, – вздохнула она, увидев шелковое платье в яркий цветочек, сшитое как будто на нее, – почему ты не богат? Мне так нравится покупать платья!

Если у меня и была отдаленная возможность разбогатеть, то ресторанный счет отодвинул ее еще дальше. Я обнял Арианну за талию, и она послушно пошла со мной, пока мы не свернули на узкую улочку, где я остановился и положил раскрытые ладони на ее груди. Они были маленькие, твердые и робкие, прикрытые легкой блузкой. Арианна прислонилась к стене и очень серьезно посмотрела на меня.

– Пожалуйста, – попросила она, – будь со мной нежен.

Потом мы несколько раз медленно поцеловались, всякий раз чуть отстраняясь, чтобы взглянуть друг на друга. Стояла такая тишина, что было слышно, как течет под мостами вода.

– Пойдем ко мне, – сказал я.

Мы снова оказались в тени, и снова из тени раздался ее голос – сначала почти мрачный, потом искрящийся.

– Ты с ума сошел? – ответила она, смеясь. – Я не хочу заниматься любовью, ты разве еще не понял? – Она в последний раз легонько поцеловала меня в губы и сказала, хватая меня за руку: – Пошли, нам обоим полезно прокатиться.

– Ты сердишься? – спросила она, садясь в машину. – Не говори, что нет, прекрасно видно, что ты страшно сердит.

Она по-прежнему улыбалась, и если делала это, чтобы меня разозлить, у нее получилось. Не сказав ни слова, я достал с заднего сиденья Пруста. Судя по всему, книжку в руки не брали.

– Хочу кое-что увидеть, – вдруг объявила она, сворачивая к реке.

Направилась к кварталу, построенному в стиле Умберто Первого, и остановилась перед окруженной просторным садом двухэтажной виллой.

– Чувствуешь? – спросила, выходя из машины. – Это сирень.

Я хорошо знал этот запах, как хорошо знал и виллу. Виллу Сант'Элиа. Проезжая здесь в последний раз несколько лет назад, я заметил красное объявление о сдаче в аренду. Рамы перекрасили, сад выглядел куда ухоженнее. Все дышало спокойствием и сдержанностью, чего в мое время не было; вилла смотрелась совсем иначе. Теперь она мне не понравилась.

– Ну что, это, конечно, не Комбре, но вполне приемлемая замена, тебе так не кажется? – спросила Арианна. – Когда живешь в таком доме, хочется только слушать музыку, ухаживать за сиренью и варить варенье.

С музыкой она более чем угадала, но я не стал ничего рассказывать о рояле Сант'Элиа, к тому же в эту секунду над крыльцом зажегся фонарь. До нас долетел хорал Баха. Арианна прислушалась, вскоре на крыльце показался мужчина в рубашке. Высокий, проворный, с полукругом седых волос вокруг шишковатого затылка. Похож на Пикассо, только выше, моложе, жестче. Он постоял, оглядываясь, затем негромко свистнул. Из глубины сада сразу послышался шум гальки и лай, появились два дога, рванувшие вверх по ступенькам.

– Тихо, – сказал мужчина, сдерживая их напор. – Тихо! – повторил он резче; собаки сели, нетерпеливо поскуливая, пока он не протянул им угощение. – А теперь пошли прочь!

Собаки топтались на месте, а лившийся через открытую дверь баховский хорал становился все громче.

– Прочь! – повторил мужчина; собаки удалились, оглядываясь на него с бесконечной тоской, но он уже отвернулся, мгновение – и все кончилось: мужчина, собаки, свет, музыка.

Я взглянул на Арианну.

– Я приезжаю сюда каждый вечер, – призналась она.

– Зачем?

– Не знаю. Наверное, это такой ритуал, а с ритуалами живется спокойнее. Некоторые из-за этого ходят в церковь. А я приезжаю сюда.

– Кто это?

– Так, один художник.

– Для хорошего художника он слишком похож на Пикассо, – сказал я и в то же мгновение вспомнил увеличенную фотографию Пикассо на стене ее комнаты. Черт, значит, она повесила ее вовсе не из-за Пикассо. Меня переполняла ярость.

– Подбрось меня до машины.

– Прости, – удивилась она, – но тебе не кажется, что еще рано?

– Нет, я устал. А самоублажением займешься одна.

Ее взгляд стал напряженным.

– Мог бы обойтись без грубостей.

– Да, мог бы, – согласился я.

Больше ничего не сказал. Она тоже села в машину и резко тронулась. Когда мы добрались до старушки–«альфы», я сразу пересел, даже не попрощавшись. Арианна хотела что-то сказать, но передумала, хлопнула дверцей и рванула с места так, что завизжали колеса. Я же сидел в машине и смотрел, как она исчезает в конце улицы. Я был на пределе, если что, и направился прямо домой, чтобы не зависнуть в каком-нибудь баре. Первым делом включил радио, освободил от вещей кресло, придвинул его к настольной лампе, закрыл подушкой место, где сиденье было продавлено, положил сигареты так, чтобы легко до них дотянуться, и раскрыл книгу, стараясь подчиниться убедительному внутреннему голосу, которым мы читаем про себя. Если наши души непохожи, значит, и внутренние голоса непохожи; если они одинаковы, значит, и голоса одинаковы. Так или иначе, у каждого есть совершенный, никогда не фальшивящий, нетренированный голос – возможно, он был у нас еще до того, как мы с криком появились на свет.

Когда в дверь позвонили, мне показалось, что дом рушится. Эхо электрического разряда сейсмической волной распространилось в тишине. Я пошел открывать с колотящимся сердцем. Арианна стояла за дверью и улыбалась так, будто я был стариной Богартом.

– Вот это рев! – сказала она, указывая на звонок. – Я позвонила в единственную квартиру без имени жильца. – Зайдя в прихожую, оглядела себя в зеркале. – О! – воскликнула она, встряхнув волосами. – Я очень красивая. Ты не находишь?

Я не ответил, она пожала плечами и прошла в комнату, глядящую на долину.

– Вот, значит, где ты живешь, – сказала она, осматриваясь.

Вокруг царило запустение: из стен торчали розетки, ремни жалюзи свисали до самого пола, по углам – горы газет, телевизор почти погребен под кучей грязных рубашек. На дверных ручках висела пара штанов. Я снял их и швырнул за кресло, но она заметила, вышло только хуже.

– Вот, значит, где ты живешь, – повторила Арианна, продолжая осматриваться. – Не квартира, а берлога. Тебе никто не помогает? Прислуга или кто другой? – Она присела на кровать. – Ты что-нибудь скажешь или как?

– Да. Не нравится – можешь уйти.

Она напряженно застыла на мгновение, затем взглянула на свои странные часы.

– Прости меня, знаю, для визитов уже поздно.

Я заметил, что она успела снять туфли, ей пришлось встать, чтобы поискать их под кроватью. Тогда я подошел и обнял ее со спины. Она не пошевелилась.

– Я пришла переспать с тобой, – сказала она хрипловато.

Мы замерли неподвижно, ожидая, пока что-то случится, один из нас сделает следующий шаг. Наконец я раскрыл объятия, и она, поколебавшись, начала раздеваться. Не глядя на меня, быстро, словно она одна и ложится спать. Когда она сняла трусики, у меня екнуло сердце, впервые в жизни я смутился.

– А ты? – сказала она, натягивая простыню.

Я присел рядом.

– Ты еще сердишься? – ласково спросила она.

Я покачал головой; мои глаза помнили сияние ее тела, я робел. Прежде чем начать раздеваться, погасил свет, а когда лег рядом с ней, рядом с маленьким крепким телом, не дотрагиваясь до него, вдруг почувствовал себя ужасно несчастным.

– Погладь меня, – негромко попросила она, пока радио доносило до нас стенания внешнего мира, – просто погладь, и все.

Я положил ладонь на ее маленький плоский живот, но не смог и пальцем пошевелить. Я был заледеневший, несчастный, во мне не было ничего, ни капли тепла, о котором я мечтал больше всего, – щемящего тепла, которое зародится в животе, разольется по всему телу и подтолкнет к ней. Оттого что она говорила тихо, почти умоляя, было еще хуже. Это не приближало ее, а делало совсем далекой, недостижимой, я чувствовал себя заледеневшим, застывшим, переполненным печалью. Радио еще долго то трещало, то бормотало, то передавало музыку. Когда я поднялся его выключить, было совсем поздно. Арианна сидела на постели. Поджав ноги, прижавшись спиной к стене, молча смотрела на меня. Тогда я сел напротив, и мы долго, внимательно разглядывали друг друга, потом снова легли. Но ничего не изменилось, в конце концов она уснула.

На рассвете посвежело, деревья в долине наполнились птичьим пеньем. Арианна проснулась, мы лежали и слушали птиц, в комнате постепенно светлело. Потом она встала, собираясь одеться.

– Лежи, лежи, – сказала она мне и, как обычно, легонько поцеловала в губы.

Но я подошел к выходившему во двор окну, чтобы еще раз увидеть ее. Она шагала к калитке, чуть сгорбившись, чтобы солнце не светило в глаза. Повозилась с замком, села в машину и уехала. А я вернулся в комнату, глядящую на долину. При виде разобранной постели внутри все сжалось, я сорвал простыни и заново все аккуратно застелил. Но от постели пахло Арианной; я пошел заварить чай.

Пока я ждал, когда закипит вода, включил радио. Передавали старые песенки и новости со всего света. В целом весь свет пребывал в добром здравии.

5

Разбудила меня тишина. Комнату заливал свет, но, хотя был почти полдень, из открытых окон не доносилось ни звука. Что-то еще произошло ночью – что-то, что неумолимо продолжалось. Я встал с постели и пошел на балкон. Долина молчала под грузом прозрачного, неподвижного неба, воздух застыл, словно в ожидании предзнаменования. Я не сразу понял, что дело в жаре. Затем сообразил, как поступить. Странно, что смена времен года рождает желание оказаться в другом месте. Возможно, меняется воздух, наводя на мысль о другом климате, возможно, мы осознаем, что время идет, а сами мы топчемся на месте, – так или иначе, всякий раз, когда погода менялась, меня тянуло поднять паруса. Чаще всего я ничего не предпринимал. Однако тем утром все-таки решил их поднять. Сложил в маленький чемодан несколько рубашек и книг и за завтраком стал размышлять, куда бы поехать на имеющиеся деньги. Их было немного – и денег, и подходящих мест. Кстати, подходящих мест оставалось все меньше.

Я задумался о севере. Не о Милане – домой возвращаться не хотелось, почему-то я подумал об озере Стреза, где в это время полно цветущих азалий и старичков в белом, которые сидят себе в тени величественных гостиниц, пьют апельсиновый сок и читают газеты, пока из-за гор на них поглядывает Европа. После обеда зазвонил телефон. «Да, неплохо, – согласился Грациано Кастельвеккьо, – только на Крит не езди. Там одни камни». Он вернулся накануне или днем раньше – сам точно не помнил, помнил только, что разыскивал меня, это да. «Главное – не принимай поспешных решений. Жду тебя, – сказал он, – здесь такая красота».

Красота была на пьяцца Навона; когда я туда добрался, меня, как обычно, посетила глупая мысль о том, что небо над площадью красивее, чем над остальным городом. Я сразу заметил старого приятеля. Он был в одном из своих легендарных костюмов, сидел в кресле бара «Домициано», подставив солнцу бледное лицо в темных очках. Грациано отпустил бороду, обе руки были заняты: в одной он держал пиво, в другой – скотч.

– Не надо столько пить, – сказал я, подходя сзади, – ты разве забыл, что алкоголь – медленный убийца?

– А я не спешу.

Мы всю жизнь так шутили. Когда расцеловались, я спросил, зачем ему борода. Грациано поднял палец, призывая говорить тише.

– Я здесь инкогнито, с бородой и в темных очках. Как незадачливый исполнитель кул-джаза.

Для полноты картины не хватало наркотиков, но он сказал, что это для университетской публики, что лучше всего – старый добрый тандем: пиво с виски. Когда речь шла о выпивке, он не шутил. Однажды я видел, как он поднес к губам бутылку пива и вылил себе за ворот. Я не помнил, чтобы сам даже в лучшие времена показывал такие классические примеры дисметрии[17].

– Вот ты и выдал себя, – заметил я. – Никто, кроме тебя, не пьет сразу из двух стаканов.

– Неправда, – возразил он, поднимая обе руки, – здесь тоже все изменилось. Теперь никто не держит скотч в левой руке, а пиво – в правой, правильно держать пиво в левой, скотч – в правой, и никак иначе. Я на этом собаку съел. Ну, как дела?

– От кого прячешься?

– От жены, малыш, и помни: ты меня не видел. Только не думай меня заболтать, я спросил, как у тебя дела.

– А как ты думаешь? – сказал я, обводя взглядом площадь. – Все у меня нормально.

В этот час на площади паслись в основном старики, дети на велосипедах и жмущиеся к фонтанам мамаши. В барах, в тени церкви, немногочисленные посетители пили кофе, листая газеты. Не хватало только азалий и озера. Вокруг не было ни одной знакомой физиономии, хотя еще пару лет назад мы бы постоянно наталкивались на друзей, переговаривались между столиками, перемещались туда-сюда вместе с креслами, чтобы их не увели. Прошли те времена, лишь официанты были те же самые, официанты всегда те же самые, что бы ни происходило. Увидев старину Энрико с лицом не пользующегося успехом комика, я заказал апельсиновый сок. Грациано ухмыльнулся.

– Не думай меня заболтать, не надейся обхитрить лучшего друга. Мне прекрасно известно, что на закате ты запираешься в сортире и пьешь бодрящее.

– Нет, – сказал я, – неправда, и тебе это известно.

– Точно, – ответил он, – я вру, зная, что вру. Просто грустно вернуться домой и увидеть, что в твою честь глотают витамины. Расскажешь, почему завязал?

– Боялся, что у меня получится.

– Что получится?

– Отдать концы.

Он помолчал, потом стал раскуривать сигару, что заняло некоторое время. Закончив, повернулся ко мне с обезоруживающей улыбкой.

– Вот молодец, все-то он у нас знает.

Грациано снова положил ноги на стоящее на солнцепеке кресло, разглядывая из-под темных очков двух молодых людей за столиком напротив. У них были длинные, тщательно расчесанные волосы, сандалии, индийские рубахи и ремни. Они пытались играть на флейте. Внезапно Грациано пустил дым в их сторону.

– Тоже мне, бунтари с дудочками, – сказал он.

Ребята перестали играть и переглянулись. Потом тот, что покрепче, показал Грациано флейту и вежливым тоном поинтересовался:

– Хочешь, засуну тебе в задницу?

Грациано улыбнулся из-под очков.

– Звук не сильно изменится.

Тут я поднялся и положил деньги на столик. Я хорошо знал Грациано, он не умел вовремя остановиться.

– Видал, что за гуси? – спросил он, пока мы удалялись под портиками. – Но я их поставил на место, да?

– Конечно, ты им показал.

– А то. Я этих бунтарей с их хреновыми дудками не выношу. Видал, какие красавчики? Зубы такие, что хоть железо грызи.

У него самого зубы были мелкие и гнилые. Из-за этого он выглядел бедняком даже в костюме за двести тысяч лир. Нищее детство выдают зубы, зубы и глаза, а Грациано во время войны наголодался. Его дважды оперировали, прежде чем поняли, что желудок у него болел из-за воспоминаний о том, как он голодал в детстве. Мы сняли пиджаки и шагали по солнцу.

– Ну так что, – сказал я, – на Крите одни камни?

– И ни единой пращи.

– Камни-то большие? – уточнил я, догадавшись, что и на этот раз ему не повезло.

– Большие, маленькие, какие угодно. Надоело! – буркнул он, когда мы входили на Кампо-деи-Фьори.

Мы покружили между прилавками рынка, залитого солнцем и манящего всякой вкуснятиной; один памятник Джордано Бруно стоял угрюмый и молчаливый, но у него на то имелись веские причины. Дойдя до Понте-Систо, Грациано решил не переходить реку, чтобы не слишком приближаться к жене, которая, как и все американки – любительницы фольклора, жила в Трастевере. Я был едва знаком с Сэнди, женщиной лет на двенадцать старше его, с колючим характером. Дочь сосисочного короля, она принесла в приданое «бентли», голубого пуделя, двух пятнадцатилетних дочек-близняшек и слабый запах курева. Грациано поначалу смотрел на нее свысока, но с тех пор, как больше не мог с ней спать, все изменилось. Случилось это во время поездки к ней домой, в Техас, когда до него дошло, что она невероятно богата. С того дня он не мог до нее дотронуться. Как он сам говорил, половое бессилие вследствие изумления. Поэтому они много путешествовали – чтобы Грациано отвлекся, но чем больше он путешествовал, тем больше изумлялся. Поездка на Крит обернулась смертельной скукой. В конце месяца, за который он намеревался дописать роман, Грациано встретил девушку, гречанку по имени Ниаркос, и они вместе подняли паруса, захватив с собой четыре миллиона, принадлежавших его жене. А потом за четверть часа спустили все в казино на Корфу. Планировали удвоить капитал, вернуть деньги Сэнди и спрятаться на каком-нибудь островке в Эгейском море, однако на следующее утро после проигрыша Ниаркос исчезла, пришлось звонить жене, чтобы она вызволила его из гостиницы, где его держали в заложниках, ожидая оплаты счета. Сэнди приехала с близняшками, и когда Грациано в качестве оправдания поведал ей утешительные новости о том, что с ленивым отростком у него все в порядке, его огрели сумочкой так, что чуть не выбили глаз.

– Знаешь, Лео, – сказал он, снимая очки, чтобы показать глаз, под которым все еще был синяк, – это что-то невероятное! Я про Ниаркос. Такая краля, ты даже не представляешь. И ведь не дочь богача, в лучшем случае – родственница крупье. – Он помолчал, вспоминая Ниаркос. – Впрочем, чего ждать от жизни, если, когда появляешься на свет, тебе первым делом дают оплеуху?

– Весьма глубокомысленно, а потом?

– А потом беда, малыш, страшная беда! Хуже, чем попасть в лапы инквизиции. Я-то думал, что после перезапуска ленивый отросток заработает, и, полагая, что есть только один способ успокоить Сэнди, взял и толкнул ее на кровать. Как настоящий мужчина, господи ты боже мой! Да что там, она уже была готова простить всех и вся, а я – ничего. Все вспоминал Ниаркос, как лопухнувшийся финансист.

– Ладно, с кем не бывает.

– Да ты чего, – мрачно сказал он. Потом до него дошло. – Да ты чего, – повторил он. – Неужели и старик Манолете[18] промахнулся?

– Сегодня ночью.

– Бедный малыш, – сказал он, обнимая меня за плечи, – поэтому ты решил поднять паруса?

Отвечать не хотелось, мы уселись на парапет и стали смотреть на реку – грязную, безмятежную, невозмутимую.

– «О богах я не много знаю, – торжественно произнес Грациано, – но река…»

– «О богах я не много знаю, но думаю, что река – коричневая богиня, угрюмая и неукротимая»[19], – сказал я. – Дружок, это Элиот, нельзя его так цитировать.

– Ты думаешь, меня легко заткнуть? Вот, слушай: «угрюмая и неукротимая и все-таки терпеливая», – сказал он, поднимая палец. – Как там дальше про море и реку?

– «Река внутри нас, море вокруг нас».

– Молодец, малыш! Что читаешь?

Когда я ответил, что «Илиаду», он закатил глаза.

– О господи! Ты только послушай. Я претерпеваю адские муки, а он чем занимается? «Илиаду» читает!

– Чтобы нам было о чем поболтать, когда ты вернешься, – сказал я. – Разве ты побывал не на воспетых Гомером морях?

– Скажешь тоже, – вздохнул он, – там одни камни.

– А море? Какое там море?

– Море? – Он на мгновение задумался. – Море было вокруг.

Мы пошагали вдоль Тибра в густой тени платанов. То и дело останавливались полюбоваться видом на берега, менявшимся с каждым поворотом реки, – на купола, мосты, старинные здания, словно пропитавшиеся светом и сберегающие его до сумерек. Наконец показался замок Святого Ангела – темный и массивный по сравнению с окружением, с ржавым ангелом на верхушке.

– Надо что-нибудь замутить, – заявил Грациано. – У тебя какие планы?

– Я же тебе говорил.

– Так не годится, малыш. Никто за тебя не решит. Так больше нельзя.

– И ты туда же?

– А как же, ради спасения твоей души. Так больше нельзя, – сказал он, указывая на ангела. – Что ты ответишь, когда ангел тридцатилетия встанет перед тобой с огненным мечом и в последний раз спросит, на что ты потратишь жизнь?

Я ответил, что напущу на него своего ангела-хранителя.

– Пусть сам разбирается, он и так разъярен.

Грациано задумался и ничего не ответил. Мы дошли до пьяцца дель Пополо, где в каждом баре нас ожидало сообщение от жены Грациано. Он же делал вид, будто ничего не получал, покупая пособничество барменов огромными чаевыми. Расплачиваясь, всякий раз вытаскивал из кармана пиджака вызывавшую изумление пачку купюр.

– Роман умер, – неожиданно заявил он, выходя из бара.

– Так все говорят.

– Мой роман, – уточнил он.

Я огорчился: роман был единственным, что держало его на плаву.

– Слишком трудно и слишком бессмысленно. Надо заняться чем-то настоящим, иначе что мы ответим ангелу? – Он поднял худой палец. – Пора тебе узнать, как на самом деле устроена жизнь. Хочешь, твой лучший друг объяснит, как она устроена?

– С должной осторожностью.

– У меня есть своя теория. Великие изобретения, теории – они куда лучше практики. Оглянись вокруг, – сказал он, пока мы спускались по виа дель Корсо вместе с потянувшимся из контор народом, – ощущаешь ли ты себя частью чего-то? Нет. А знаешь почему? Потому что мы принадлежим к вымершему виду. Мы – те, кто выжил. Точно-точно.

Он остановился, чтобы закурить. Потому что, если я об этом не догадывался, мы родились, когда прекрасная старая Европа предпринимала самую осознанную, продуманную, окончательную попытку самоубийства. Кто были наши отцы? Те, кто убивал друг друга на фронте, защищая уже не существующую родину, вот кто. Нас зачали во время очередной увольнительной, с рук, ласкавших бедра наших матерей, текла кровь – кстати, отличный образ, – а может, наши отцы были старики, больные, впавшие в детство. В любом случае те, кого уничтожили, или те, кто уничтожал. Нам достались самые лопухнутые отцы за всю историю.

– Не надо обобщать, – возразил я, но сразу вспомнил, как отец молча взялся чинить кухонный стул в день, когда вернулся с войны. Оглядываясь по сторонам, я не мог не признать, что по возвращении домой наши героические прародители устроили самые пышные, веселые и пошлые поминки в истории человечества. Они произвели на свет других детей – бунтарей с дудочками, восставших против этих самых стульев, а мы? Мы стали неприятным воспоминанием, теми, кто выжил после резни, и нам оставалось довольствоваться объедками.

– Если повезет, – сказал я, вспомнив вазочку с орешками у Диаконо. Потом вспомнил о старушке–«альфе» и о глядевшей на долину квартире. И правда, все, что у меня было, – чужие объедки. Кроме Арианны, но она мне не принадлежала. – Отлично, – сказал я, – нельзя ли нам, выжившим, материализовать эти объедки в виде сочного гамбургера? Я проголодался.

– Можно, – сказал Грациано, – но когда прилетит твой ангел, как ты поступишь? Предложишь ему котлету с кольцами лука?

– И листиком салата, – уточнил я, – а ты своему что предъявишь?

– Фильм, – сказал он, – давай снимем фильм, а? О человеке, к которому прилетает ангел и спрашивает, на что тот потратит жизнь, а он возвращается домой и убивает собственного отца. – Грациано немного подумал. – Или снимем настоящий вестерн. Что у нас сегодня популярно?

– Вестерн. Я уже придумал название. «Последние из могикан». Как тебе?

– Эх ты, пустозвон, ну как с таким разговаривать о серьезных вещах? Ты можешь хоть раз ответить серьезно?

– Кто даст деньги?

– Ну зачем о грустном? – вздохнул он, усаживаясь на ступеньки лестницы на Испанской площади. – Сэнди, кто же еще? Если предоставить ей необходимые гарантии. У тебя случайно не завалялся резиновый член?

На лестнице цвели азалии, повсюду были расставлены большие горшки с азалиями, а еще здесь были художники, хиппи, туристы и продавцы бус. На крыши опускался прозрачный римский вечер, залетавший под рубашку ветерок доносил аромат цветов. Грациано молчал, разомлев, следя за суетой вокруг фонтана. Ветер трепал его бороду, окрашивал красным кончик сигары, которую он лениво держал во рту. Город ласкал нас. Думать об Арианне становилось все легче. На самом деле ничего непоправимого не произошло. В этом городе вообще не происходило ничего непоправимого, грустное – да, непоправимое – нет. И в любом случае, раз я собрался уехать, надо было с ней повидаться. В этот час она наверняка в магазине у Эвы, раскладывает свой пасьянс.

– Пора поднимать паруса, – сказал я, – у меня здесь неподалеку знакомые, нам нальют.

– Объедки, – проговорил он, – одни объедки.

Потом встал и побрел за мной вверх по лестнице, пока мы не дошли до церкви Тринита-деи-Монти и не двинулись по спускающейся вниз улице, которая вела к магазинчику Эвы. Цепляясь за перила, поднялись по лесенке, толкнули застекленную дверь – она отворилась, звякнул колокольчик. Там были что-то читавший вслух писатель-юморист, модель, Ливио Стреза, а еще Паоло – журналист, который знал действовавший на женщин секретный прием, он сидел рядом с Арианной. Меня поприветствовали так, будто в моем появлении не было ничего удивительного.

Я не расстроился. Начал всех представлять, пока Грациано, внезапно решив соблюдать этикет, пытался попасть в рукав пиджака.

– Как поживаете? – спросил он.

Арианна в ответ улыбнулась. Он на мгновение растерялся, потом, пробираясь к ней, застегнул пиджак, но запнулся за ковер и чуть не упал. Она засмеялась. До этой минуты я не понимал, насколько он пьян.

– Может, присядете? – предложила Эва. – Так будет удобнее…

Но я сообщил, что мы сразу уйдем, у нас дела. Грациано удивленно взглянул на меня, однако решил подыграть и затянулся тем, что оставалось от сигары.

– Точно, у нас куча дел. Мы с ним такие.

– Возвращайтесь быстрее! – попросила Арианна, перестав переворачивать карты на столике. – Пожалуйста!

– Раз у них дела… – сказала Эва.

Остальные молчали, глядя на нас и согласно улыбаясь.

– Но ведь они только что пришли! – возмутилась Арианна.

Что-то в ее голосе поразило Грациано, который в душе был весьма чувствительным, – он опять поглядел на нее, пока на его губах угасала улыбка.

– Чья она? – спросил он, не отрывая глаз от Арианны.

Кто-то прыснул от смеха, он рассердился.

– Что, уже и спросить нельзя?

Потом вдруг умолк и зашатался, ища опору. Единственное, до чего он смог дотянуться, – столик с китайской вазой, который заходил ходуном. У всех на лице было написано: вот-вот раздастся звук бьющегося фарфора. Позеленевшее лицо Эвы меня рассмешило, поэтому я взял Грациано под локоток и подвел к стулу.

– Нельзя садиться, – заявил он, поднимая палец, – вдруг никто не пройдет мимо и не поможет встать! – Он отпихнул меня, чтобы лучше видеть Арианну. – О чем поговорим?

– О сослагательном наклонении? – предложила она.

– О том, куда отправимся ужинать: я, ты и Лео, – сказал Грациано. – Лео – это он. Мой лучший друг.

– Я так и подозревала, – отозвалась Арианна.

– У вас вроде были дела? – спросила Эва, которая опомнилась от испуга, хотя до сих пор сжимала губы.

– А мы их отменили, – ответил Грациано, – все дела отменили. Может, и вы с нами пойдете? Пошли к «Чарли», съедим какие-нибудь объедки. У «Чарли» лучшие объедки в городе.

– Не стоит, – сказал я, – в следующий раз.

– Ты всегда так говоришь. Я тебя знаю, ты хитрее самого черта.

– Точно-точно, – поддакнула Арианна.

– Ладно, – согласился Грациано, поднимая палец, – нельзя настаивать. Это некрасиво. Сейчас я встану, – сказал он, пытаясь подняться на ноги.

Я попробовал помочь, но он меня оттолкнул, все наблюдали за тем, как он отрывается от стула. Получилось с третьей попытки, Арианна захихикала.

– Бог любит троицу, верно?

Он взглянул на нее.

– На Бога надейся, а сам не плошай.

Потом поцеловал руку ей, Эве и модели. Очень любезно, но слишком поздно, чтобы сохранить лицо. Пришлось нам спешно поднимать паруса. Арианна проводила нас до дверей.

– Как ты? – спросила она ласково.

– Да как сказать, – ответил я, – вроде нормально.

Она стояла и смотрела на нас, пока мы спускались по лестнице, что еще больше все осложняло, потому что Грациано постоянно к ней оборачивался. На улице стало легче. Вечерний ветерок привел его в чувство.

– Чья она? – снова спросил он.

– Ничья.

– Быть такого не может. Это не твоя девушка?

– Нет.

– Отлично, – ответил он, – съезжу домой, приму душ и вернусь за ней.

Вместо этого мы отправились в тратторию на виа дель Бабуино. Войдя, Грациано попросил принести нам лучшие фирменные объедки. Потом склонил голову и набросился на огромную тарелку макарон в сливочном соусе. Ел он быстро, молча, с таким видом, будто ему переливали кровь.

– Ты меня не проведешь, – внезапно заявил он, поднимая голову от тарелки, – это твоя девушка.

В полночь мы оказались на дискотеке – темной и шумной, как и все подобные места, где собираются призраки. Столик выбрали подальше от усилителей, но это не помогло: чтобы слышать друг друга, приходилось орать на ухо. Я порывался уйти, но Грациано все поглядывал на стоявший посреди зала огромный фосфоресцирующий куб, на котором выплясывали длинноногие девушки. Одна из них ему нравилась, внезапно он рванул в толпу, ожидая, что я последую за ним. Некоторое время мы танцевали втроем – похоже, девушку это не смущало. На самом деле на дискотеке каждый двигался сам по себе, как конькобежец. Неожиданно из мрака возникла другая девушка, бродившая в одиночестве по залу, нас стало четверо.

Мы уговорили их остаться с нами и, когда музыка ненадолго затихла, вернулись за столик. Грациано заказал шампанское, девчонки пили его как газировку. Они были ничего. Четко знающие, чего хотят, если что.

– Разрешите представиться, – сказал Грациано, – Гадзарра и Кастельвеккьо. Последние из могикан.

Одна из девушек спросила, не выступаем ли мы в каком-нибудь коллективе.

– Да, – подтвердил Грациано, – в авторском. Хотите еще шампанского?

Но им хотелось танцевать, мы пошли следом, решив как следует поразвлечься. Вскоре, воспользовавшись тем, что нас было четное количество, и тем, что мы вместе пили шампанское, мы с Грациано попытались их обнять, но девушкам не нравилось, когда их трогали, они выскальзывали и опять начинали призывно извиваться, что только все ухудшало. Проявив настойчивость, мы ненадолго поймали их, когда диск-жокей, которого потянуло на воспоминания, завел написанную лет десять назад песню Элвиса Пресли.

– Слышишь, Лео? – повторял Грациано, подмигивая из-за плеча своей партнерши. – Старина Элвис!

Девушка раздраженно сбросила его руки.

– Неужели здесь до сих пор заводят пластинки семьдесят восемь оборотов? – сказала она подруге.

Они предпочитали болтать между собой.

– Пластинки – единственное, что замедлил прогресс, – заявил я, пока мы возвращались за столик.

Я думал, это неплохая тема для разговора, но у них был такой вид, будто я заговорил о погоде. Девушки пили, поглядывая в зал.

– Бога ради! – взмолился Грациано. – Давайте о чем-нибудь побеседуем! Мы пьем шампанское, а вы сидите, задрав нос, – я начинаю чувствовать себя лопухнутым семидесятилетним дедом.

Они удивленно взглянули на него и наверняка собрались раскрыть рты, но тут у столика неожиданно нарисовался длинноволосый парень в красном бархате и протянул руки к девушке Грациано.

– Пошли? – сказал он.

Девушка уже вставала, когда Грациано побледнел и, прежде чем я успел вмешаться, бросился на соперника.

В темноте и общей толчее никто не заметил, что за нашим столиком завязалась драка. Впрочем, все закончилось быстро. Грациано потерял солнечные очки и уселся обратно в порванной рубашке.

– Это что за козел? – громко повторял парень, которого удерживали обе девушки.

Нас бросили в одиночестве.

– Я ему покажу, – еле слышно твердил Грациано, – я им покажу, этим бунтарям с дудочками. Я плачу за шампанское, а он уводит девчонок? Это как? Сейчас приму душ, вернусь и разобью ему морду.

Но он был совсем без сил. Откинувшись на стуле, тяжело дышал, даже бокал не мог удержать. Долго приходил в себя, сидел и смотрел в темноту, покусывая губы, потом встал и направился в туалет. Но посреди зала остановился и залез на огромный фосфоресцирующий куб. Залез и застыл. Некоторое время смотрел на пол в паре метров внизу. Я слишком поздно сообразил, что он задумал. Я уже видел этот фокус, но полагал, что он такое больше не вытворяет. Покачиваясь, Грациано замер на краю и ничком рухнул на пол.

Орудуя локтями, я пробрался через толпу. Он лежал лицом на линолеуме, до того неподвижный, что становилось страшно. Кто-то тряс его за плечо – осторожно и брезгливо, как трясут незнакомцев, которым стало плохо на улице. Я как можно бережнее перевернул его на спину. Борода была запачкана кровью.

– «Лаки Страйк», – сказал он спокойно.

В такие минуты он ничего другого не курил. Я передал просьбу стоявшим вокруг официантам, вскоре нам принесли зажженную сигарету. Я сунул ее Грациано в рот.

– Не надо, – сказал я официантам, которые собирались его поднять, – он докурит и встанет.

И действительно, вскоре Грациано попросил меня помочь ему встать. Я проводил его до туалета, подождал за дверью, пока его рвало, потом смочил туалетную бумагу, вытер ему лицо. Прямо посреди лба красовалась лиловая шишка.

– Господи, вот это удар, – твердил он, ощупывая шишку кончиками пальцев, – потрогай, там как будто бьется сердце.

Я попытался оттереть пятна с рубашки, но вышло только хуже.

– Ладно, брось, – сказал он, – рубашек у меня завались.

Чтобы уйти с дискотеки, пришлось опять пересечь зал, но Грациано отказался от помощи. Он шагал вытянувшись, напрягшись. После попытки самоубийства положено держаться с большим достоинством.

От такси он отказался, и мы пошли пешком, но Грациано сразу устал, пришлось опуститься на ступени величественной базилики, возвышавшейся посреди пустынной площади. Он закурил сигару и стал водить взглядом по ограде базилики, пока не заметил дверцу и не поднялся посмотреть, куда она ведет. Мы оказались во внутреннем дворике, окруженном каменными колоннами.

– Господи, – сказал он, – снова камни.

Высоко над нами простирались кирпичные своды; глядя вверх, можно было увидеть звездное небо, поделенное на круги, эллипсы и треугольники, как на картах, где показаны траектории движения планет. Мы стояли и разглядывали своды, как вдруг в тишине кто-то постучал по стеклу, – в окне, где еще горел свет, появился монах.

– Что вам угодно? – спросил он негромко и вежливо.

– На каком этаже живет Бог? – спросил я.

Стоявший в тени Грациано тихо рассмеялся. Монах помолчал, решая, как отнестись к нашему вопросу, потом показал пальцем вверх.

– На чердаке, – сказал он. – Но сейчас Он спит. Ему что-нибудь передать?

– Да, – ответил Грациано. – Скажите, что мы Его искали, но не нашли. Пусть теперь ищет нас сам.

– Попробуйте зайти днем, – сказал монах, – а теперь ступайте, только не забудьте затворить дверь. Доброй ночи!

– Слышал, что он сказал? Да он хитрее черта, – заявил Грациано, когда мы вышли. – Как думаешь, где мы найдем такси? Я на пределе.

Найдя такси, мы рухнули на сиденье. Грациано стал напевать песню Элвиса.

– Ой, ребята, до чего же он крут! – то и дело повторял он. – Другие ему и в подметки не годятся, правда, Лео? А знаешь, что мы сейчас сделаем? Сейчас мы поедем к Сэнди, разбудим ее и скажем, что она должна дать нам денег на фильм.

– Она нас пристрелит.

– Ничего подобного, – сказал он, – она воспитанная женщина, к твоему сведению. Знает, что мужчина в доме – я. По крайней мере, в некотором смысле. И кстати, оружия у нас нет.

Будить никого не пришлось. Сэнди не спала, но не пустила нас дальше прихожей, которую почти целиком занимал стол для пинг-понга. Увидев покалеченного Грациано, она только сильнее разозлилась. Где нас носило? Чем мы занимались? Физиономию Сэнди покрывал толстый слой крема, на голове был платок. Видок еще тот, но ей было наплевать, я с трудом отбивал ее атаки. Грациано с лукавой улыбкой уселся в единственное кресло и молча наблюдал за нами.

– Может, поговорим о серьезных вещах?

– Сейчас не время, Грациано, – ответил я.

– Какие серьезные вещи? – вмешалась Сэнди. – Вот серьезная вещь. Кто платит счет? Кто платит счет каждый день? Я не намерен содержать твои друзья и хочу знать, кто платит счет!

Близняшки, которые тоже не спали и сидели на столе для пинг-понга, молча глядели на нас, жуя жвачку. Грациано заметил их и принялся повторять:

– А вы почему до сих пор не спите?

Он твердил это на все лады – ласково, по-отцовски, заботливо, сердито, властно. Словно актер, репетирующий трудную реплику. Потом внезапно снял ремень. Я было подумал, что он собирается угостить им сидящих на столе жвачных, но он затянул его на собственной голове и свесился с кресла. Так он боролся с выпадением волос.

– Смотри на него, ты! – воскликнула Сэнди, вне себя от злости. – Зачем ему нужны его волосы?

– Не знаю, – ответил я, – чтобы причесываться?

Грациано хихикнул, я тоже невольно улыбнулся. Неплохая острота, в такой-то час. Однако Сэнди ее не оценила и стала орать:

– Козлы! Козлы!

Что ж, пора было поднимать паруса. Я раскланялся и, стоя в дверях, поинтересовался, не желает ли Грациано составить мне компанию. Он так и сидел, свесив голову.

– Нет, Лео, – ответил он, – я только вернулся, Сэнди обидится.

Тогда я оставил его наблюдать за жизнью из более терпимого положения.

Я и сам был на пределе, если что. Оказавшись на тянувшейся в сторону Понте-Систо улочке, принялся пинать и опрокидывать мусорные баки. Река была черной, светивший с Яникула прожектор с равными промежутками облизывал небо вдали. На Кампо-деи-Фьори уже устанавливали прилавки на завтра, я выловил из составленных башней ящиков пару яблок и сгрыз их по дороге к пьяцца Навона. Посреди пустынной площади сверкал неподвижный фонтан с голубоватым дном. В этот час площадь была прекрасна; казалось, она осознает собственное великолепие и то, что никому не нужна. Я сел под портиком и стал любоваться ею, ожидая, пока захочется вернуться домой. Но домой не хотелось, тогда я решил поехать взглянуть на море. Погнал старушку–«альфу» пустынными улицами и меньше чем через полчаса был на месте.

Море было огромное, бескрайнее, темное. Я уселся на самом конце пирса. Вокруг в воде как будто посверкивали монеты, вдали, в темноте, подмигивали рыбацкие фонари. Как там писал старина Кавафис? «Твой город за тобой пойдет, – писал он, – нет, не ищи других земель, оставь надежду, нет ни дорог тебе, ни корабля, не уголок потерян – вся земля, коль жизнь потратил ты, с судьбой напрасно споря»[20]. М-да, старина Кавафис был хитрее черта. Я выкурил пару сигарет, думая, что дома меня ожидает сложенный чемодан. Что ж, я причалил туда, куда было суждено. Оставалось вернуться назад.

Когда я доехал до дома, далекий уголок неба начинал светлеть. Перед калиткой была припаркована маленькая английская машина. Хорошо мне знакомая. Как и сидевшая в ней спящая девушка.

– Арианна, – позвал я, – что ты здесь делаешь?

Она не сразу поняла, где находится. Попыталась улыбнуться.

– О, Лео! А я боялась, ты уже не вернешься.

6

Жара пришла неожиданно рано. В начале мая египетское, без единого облачка небо на несколько дней накрыло город, и мы, как по волшебству, оказались в самом разгаре лета. Бары распахнули стеклянные двери, под шатрами на набережной музыкальные автоматы зачирикали песни, вызревавшие в них всю зиму, из сотен кемперов на руины хлынули орды туристов. Началось долгое, изматывающее римское лето, а я уже все решил. Попросил Ренцо Диаконо устроить меня на телевидение. Он обрадовался и пригласил меня пообедать в «Чарли»: я подпишу заявление, а он расскажет, сколько хорошего я сделаю, когда меня возьмут. Он не сомневался, что я самый подходящий кандидат при нынешнем положении дел. Каком положении, не уточнил, но сомнений в том, что оно сложилось, не было.

Пока я ждал ответа, мы с Арианной каждое утро ездили на море. Она терпеть не могла обустроенные пляжи, всех этих людей, которые лежали под зонтиками и слушали транзисторы; мы предпочитали исследовать побережье, смещаясь на север в поиске тихих мест и прозрачного моря. Чтобы пробраться к нему, нередко приходилось перелезать через ограды вилл, где пока что никто не жил, – там, на бетонном полу залитых солнцем террас или среди скал частных пристаней, мы расстилали полотенца и погружались в чтение, ожидая, когда наступит время искупаться. «Это правда, – говорила Арианна, – на вилле чувствуешь себя защищенным. Думаешь, рано или поздно я смогу купить себе виллу? Мне так нужна вилла», – вздыхала она, растягиваясь на солнце. Поначалу она брала с собой книги по архитектуре, но обычно предпочитала раскладывать пасьянс или просто лежать не шевелясь, поддавшись лени. С того дня, когда я начал читать вслух «По направлению к Свану», книги по архитектуре исчезли из ее пляжной сумки, их сменила подушечка, которую Арианна подкладывала под голову, чтобы было удобнее лежать и слушать. Читать на солнышке было просто чудесно, около полудня я в одних штанах отправлялся на машине в ближайший населенный пункт за пивом и бутербродами. Вернувшись, обнаруживал, что Арианна с любопытством заглядывает в окна виллы или уже плещется в воде, если жара пересиливала страх плавать в одиночку. Она пугалась, видя, как по дну ползет ее тень, и обычно плавала на спине. Уезжали мы часа в три; на некоторых виллах нам было до того хорошо, что мы оставляли на двери записку со словами благодарности.

В городе я ехал в редакцию и просиживал там до ужина, потом отправлялся ждать Арианну на площади Тринита-деи-Монти, среди таксистов, игравших в баккара на капотах машин, продавцов цветов и туристов. Обычно она опаздывала, и чтобы убить время, я читал книжку, которую таскал в кармане. Дойдя до конца страницы, всякий раз поднимал взгляд – проверить, не появилась ли Арианна. И она появлялась, неспешно шагая среди толпы, морщась из-за вони автомобилей, сложив руки и прижимая к груди так и не раскрытую книгу по архитектуре. Она искала меня глазами, а увидев, еще больше замедляла шаг. Сдерживая довольную улыбку, останавливалась перед витриной, дважды обходила вокруг фонаря или оборачивалась, провожая взглядом нелепо наряженного туриста. Наконец, подходила ко мне и рассеянно целовала. «Ну вот, – говорила она, – только не думай, что я тебя люблю».

Иногда мы шли в магазинчик Эвы и проводили вечер со всей компанией. Случалось это нечасто, потому что давно стало ясно: у меня с Эвой не заладилось. После визита в обществе Грациано изменить ничего было нельзя, потому что, о да, Эва готова была терпеть что угодно, кроме пьяных, к тому же она узнала, что раньше я тоже дружил с бутылкой. Когда все собирались вместе, мы с Эвой не разговаривали друг с другом, я проводил время, болтая с семейством Диаконо или с седоусым писателем, а иногда с топ-моделью – ради того, чтобы увидеть, как Арианна бесится, пока я не прекращу. Потом она не разговаривала со мной целый час. Но чаще мы ужинали в какой-нибудь траттории под открытым небом, прежде чем пуститься бродить по городу – свежему, оживленному, где было полно приключений, где перед барами и фонтанами назначали свидания. Обычно мы разыскивали барочные церкви: Арианна решила написать диплом, доказывающий, что Борромини лучше Бернини. Как-то так выходило, что мы неизменно оказывались перед фасадом Ораторио-деи-Филиппини, выглядевшего в свете ночных фонарей бледным, безжизненным и изящным, как дама, которая питается одним чаем. Хотя я не понимал, каким образом барокко связано с задачей спасти Венецию от наводнения, я следовал за Арианной в ее странствиях, целовал ее в укромных уголках церквей в губы – свежие и крепкие, как ее грудь, потом мы приезжали ко мне, спали вместе, на рассвете Арианна уходила, чтобы, проснувшись, Эва обнаружила ее в постели и чтобы подготовиться к поездке на море. Однажды мы попытали счастья на четырех виллах – и везде наткнулись на законных владельцев. Тут мы поняли, что все закончилось.

Как-то вечером, в самом начале июня, Ренцо предупредил, что через два дня я приступаю к работе. На следующее утро я проинспектировал свой гардероб и, не обнаружив ничего подходящего, решил спустить последние деньги на новый костюм. Не знаю почему, но на картинах побежденный всегда выглядит элегантнее победителя – наверное, чтобы его пожалели или, возможно, очень даже возможно, потому что, потеряв все, он твердо знает: внешний вид хоть что-то да значит. Поэтому я решил прогуляться по магазинам в центре. Нашел белый костюм – как у Грациано. Не из такого же льна, наверняка даже не из льна, но выглядел он впечатляюще. Я сразу его надел и отправился к синьору Сандро позвонить Арианне.

– Есть новости. Надо поговорить, – сказал я и объяснил, где меня найти.

– Скажи немедленно, – велела она, – ты думаешь, я вытерплю до нашей встречи?

– Постарайся дожить, – ответил я, – оно того стоит.

Арианна появилась на залитом солнцем тротуаре, опоздав не больше чем на двадцать минут. Сердце забилось, когда я услышал стук ее каблуков. На ней было платье в сине-белую полоску, выглядевшее удивительно свежо.

– Боже, ну и наряд! – воскликнула она, оглядывая меня. – Так что, что же произошло?

– Чем тебя угостить? – спросил я, ничего не прибавив.

Арианна попросила гранатину, она ее обожала, тогда я заказал две фирменных гранатины синьора Сандро: дробленый лед с ромом и соком экзотических фруктов – в зависимости от сладости напиток подавали в кокосовом орехе или в стволе бамбука.

– «Извращенную девственницу» и «Бамбук», – сказал я синьору Сандро, Арианна хихикнула.

– Впечатляющая комбинация, – заметила она.

Я никогда не обращал внимания на то, как эти названия звучали рядом, и тоже прыснул, как дурак, пока синьор Сандро приступал к ритуалу приготовления. Арианна, обожавшая всякие ритуалы, внимательно следила за ним. Старый бармен заметил это, и его рука запорхала еще легче и изящнее. Он поставил перед нами то, что наколдовал, ожидая оценки. Арианна склонилась над трубочкой, пару раз всосала жидкость, потом подняла огромные, чуть прикрытые глаза и улыбнулась. Синьор Сандро улыбнулся в ответ и кивнул. Они друг друга поняли.

– Вот это настоящий бармен, – громко сказала она, когда, замерзнув и немного захмелев, мы вышли на улицу, – я его обожаю!

– Еще бы, – ответил я, – ты ведь обожаешь старичков?

– Короче, что ты хотел мне сказать?

Но я ее еще немного помучил, пока мы шли к пьяцца Сан-Сильвестро. Она так нервничала, что упорно пыталась перейти на красный. Мы заглянули в книжный Remainder's – расхаживали среди прилавков, каждый сам по себе, хотя периодически я поднимал глаза, чтобы на фоне разноцветных обложек увидеть ее профиль, в котором читалось нетерпение, и то, как она отводила рукой мешавшие ей волосы, – и это самое яркое, если не самое теплое воспоминание, которое осталось у меня от всей нашей истории. Наконец, встретились на выходе, словно преодолев длинный лабиринт, и я подарил ей «У подножия вулкана»[21], она эту книгу не читала.

– Ну хватит! – сказала она измученно. – Ты объяснишь, что мы отмечаем?

– Я решил образумиться, с завтрашнего дня работаю на телевидении.

Арианна не сдвинулась с места, уставившись на фотографию на обложке: Лаури на берегу озера в белых поношенных брюках, с печальной бородкой.

– Не знаю, рада я или нет, – сказала она в конце концов.

– Почему? – удивился я.

– Не знаю, ты – это ты.

Этим неопровержимым утверждением она закрыла тему, отказавшись обсуждать ее здесь и сейчас. Чтобы убить время, мы стали бродить, разглядывая витрины на виа Фраттина, но Арианна как будто смотрела и не видела. Она очень нервничала и, когда мы сели поужинать в нашей обычной траттории под открытым небом, почти ничего не ела.

– Зачем ты это делаешь? – неожиданно спросила она.

– Потому что устал кормиться объедками.

– В каком смысле?

– Не хочется объяснять.

Она замолчала, сосредоточившись на бокале. У него было мокрое основание, Арианна как будто ставила им печати, на покрывавшей стол белой бумаге появлялись круглые следы.

– Это точно не ради меня? Не хочу, чтобы ты делал это ради меня.

– Я делаю это ради себя, – сказал я, – исключительно ради себя.

– А, ну тогда ладно.

Мы немного помолчали, хотя мне хотелось кричать; когда я попросил счет, голос прозвучал слишком громко. Арианна перестала играться с бокалом и крепко сжала мне руку.

– Пойдем к тебе? – предложила она.

Ей было страшно, она ненавидела перемены, к тому же мы прожили такой чудесный май. Внезапно меня охватила надежда, что все сложится как надо, что этой ночью все наконец-то пойдет по-другому. Но этого не случилось. В очередной раз мы оказались в моей постели, ласкали друг друга, прислушивались друг к другу, умоляли друг друга, искали слова, которые так и не прозвучали – только не думай, что я тебя люблю, – пока рассвет не застал нас крепко вцепившимися друг в друга, переплетенных телами и неподвижных, словно морские обитатели.

– Черт возьми, ну и ты и вырядился! – воскликнул Ренцо, выходя из мерседеса перед зданием телецентра.

Провальное начало, что тут сказать. На утреннем солнце мой костюм отражался в стеклянных стенах – казалось, он их вот-вот разобьет; меж тем меня окружала толпа служащих в синих пиджаках, с трубками в зубах. Господи, я оказался черной овцой. Внутри дела пошли чуть лучше: в искусственном свете мой наряд не так бросался в глаза. Зато там было зябко, я нервничал из-за костюма, и, пока шел за Ренцо по коридору с множеством дверей, по спине стекал холодный пот. Мы остановились перед дверью с табличкой «Отдел кадров» и вошли без стука.

– Здравствуйте, доктор[22] Диаконо! – навстречу нам направилась девушка. – Здравствуйте, синьор Гадзарра!

Меня явно ждали. Девушка была эффективной служащей: как только мы появились, она вставила анкету в пишущую машинку.

– Фамилия? – спросила она, хотя сама ее только что произнесла. – Имя?

Затем узнала данные моего отца, и я подумал о нем, затем мамы – я подумал о ней. Затем ей потребовалось узнать, где я родился, и я подумал об угрюмом родном городе, затем – дату радостного события, и я подумал о том, как три месяца назад отпраздновал день рождения на рассвете в баре, выпив кофе с молоком на конечной остановке автобуса.

– Вот и все, – сказала девушка с улыбкой, исключавшей обмен репликами.

Было унизительно осознавать, что меня занесли в картотеку. Ренцо похлопал меня по плечу.

– Пойдем в твой отдел, – сказал он, заходя передо мной в лифт, которому предстояло доставить нас туда, где за месяц я должен был заработать столько, сколько не видел за всю свою жизнь.

Кабинет был вытянутый и узкий, там стояли два стола, за одним из которых сидела приятная сорокалетняя дама, – когда мы вошли, она поднялась. Я пожал протянутую мне руку, не разобрав имя, – решил, что со временем как-нибудь запомню. Впрочем, в этом отделе мне предстояло трудиться недолго, рано или поздно я должен был перейти к Ренцо. Некоторое время приятель меня расхваливал. Дама слушала с восхищением, периодически бросая на меня довольные взгляды, на которые я отвечал скромной улыбкой. Я уже думал, что сейчас мы раскланяемся или сделаем что-то в этом роде, но Ренцо, снова похлопав меня по плечу, ушел к себе в отдел, тремя этажами выше.

– Вы окончили университет? – поинтересовалась дама, как только мы остались одни.

– Да, – ответил я, – факультет долготерпения.

– О, тогда вы у нас далеко пойдете, – ответила она со смехом. – Впрочем, знаете, здесь столько дураков, что достаточно не быть идиотом, чтобы прослыть гением.

Видимо, таков был здешний девиз, поэтому я молчал, пока она объясняла, в чем заключаются мои обязанности. Нужно было составлять информационный бюллетень для общенациональных газет, рассказывать о готовящихся программах. Она объясняла, а я думал о мире за окном. Что со мной было не так?

– Здесь холодно, – громко сказал я, потирая предплечья.

– А, ну да, – согласилась она, – у нас мощный кондиционер, все, кто попадают сюда впервые, мерзнут. Ничего не поделаешь, система кондиционирования общая для всего здания.

– Рад, что у вас здесь все общее, – сказал я, но, видимо, у дамы исчерпался утренний запас юмора, моя тонкая шутка не вызвала ни тени улыбки.

Зато она вручила мне пачку бюллетеней, чтобы я понял, в каком стиле писать. Я читал произведения и получше, но продолжал листать бюллетени, пока усталость из-за бессонной ночи с Арианной и здешнего искусственного климата вконец не одолела, меня буквально затрясло от холода. Я подумал: а что, если выпросить в баре пустую бутылку Ballantine's? Но где взять горячую воду? Здесь вообще было хоть что-то горячее? Я бы мог воспользоваться бутылкой тайком, спрятав на животе, под столом. Как старичок, который живет себе и живет, хотя все его приятели померли.

– Знаете, что можно сделать? – сказала моя коллега, пока я глядел наружу, за стеклянную стену, на залитые солнцем улицы. – Можно сходить к доктору Лауренци и попытаться узнать у него о новых телефильмах, которые привезли из Америки.

– Отличная мысль, – отозвался я с должным энтузиазмом, – как мне его найти?

– Кабинет двести двенадцать. Если некогда, все равно подождите.

– У меня времени навалом.

– Я про доктора Лауренци, – уточнила она.

Я встал, покраснев. Если ему некогда – свалю в бар, чего мучиться. Выйдя, я сразу же потерялся в лабиринте коридоров и жмущихся друг к другу кабинетов, где можно было увидеть секретарш за работой и рядовых сотрудников – они сидели, положив ноги на стол, и курили сигары, уставившись в телеэкраны. Куча народу разгуливала по коридорам под ручку, оставляя за собой сладковатый табачный след, пока я толкал двери, которые оказывались окнами, открывал окна, которые оказывались дверцами кладовок, жал на кнопки неработавших лифтов. Потом сдался и замер перед стеклянной стеной, разглядывая внутренний дворик. Передо мной был рыжий прозрачный фасад, напоминавший шахматную доску: каждая клеточка была кабинетом, в некоторых стояли настольные лампы – это были кабинеты руководителей; чем выше, тем больше попадалось ламп – всем известно, что руководить проще сверху. В отчаянии я остановил какую-то девушку и спросил, где находится кабинет доктора Лауренци. Она была из барышень, которые разгуливают с таким видом, будто вокруг вообще никого нет. Взглянув на меня как на дурака, она показала на швейцара, который неохотно оторвался от «Коррьере делло спорт» – о блаженные времена! – чтобы меня проводить.

– Вам чего? – спросил доктор Лауренци собственной персоной, когда я зашел к нему.

Он мог быть моим ровесником, хотя в его взгляде не вспыхнуло ничего похожего на поколенческую солидарность. Пока я объяснял, чего мне, он разглядывал мой белый костюм так, словно это был не костюм, а саван.

– Мне некогда, – сказал он.

Выглядел он как человек, который уже встретил своего ангела и дал ему ответ, которого тот заслуживал. Я объяснил, что подожду.

– Только не здесь.

Я спросил, можно ли подождать его в баре. Мой светский тон его удивил. Он взглянул на часы.

– Да, в баре, через три четверти часа.

Его еще надо было найти, этот бар, но я доверился инстинкту, сел в первый отправлявшийся лифт и нажал на верхнюю кнопку. Когда двери открылись, до меня донеслось успокаивающее позвякивание бокалов и бутылок. Я пошел на зов и очутился в огромном зале, через стеклянные стены которого было видно весь город. Заказал «тандем» и уселся на один из табуретов, стоявших у самой стены. Прошел час с четвертью, Лауренци не появлялся, чем больше проходило времени, тем становилось очевиднее, что и не появится, но раз мне велели ждать, я ждал.

А еще разглядывал толпу у стойки. В основном это были служащие с трубками. Трубка придавала им важности; разговаривая, они постукивали ею о пепельницу, или посасывали ее, закрыв большим пальцем чашу, или с нездоровым упорством тыкали в трубку тампером. Перед глазами мелькали пакетики с табаком и пальцы, которые что-то хватали, сжимали, крутили. До меня долетал приятный запах, пока я разглядывал синие пиджаки, начищенные ботинки, умеренно причудливые галстуки и трубки. Потом отвернулся к стеклянной стене и стал смотреть на город. Солнце освещало Монте-Марио, где находилась моя глядящая на долину квартира с балконом. Там, на улице, на непреодолимом расстоянии шириной в ладонь, за зеленоватым стеклом, наверняка было жарко. Я решил, что вполне заслужил снова выпить бодрящего и уже направился к стойке, когда заметил режиссера, которого встречал вместе с Ренцо у синьора Сандро. На нем был тот же военный плащ, и, судя по всему, он был так же пьян. Не задумываясь о том, узнает он меня или нет, я приблизился. Он с заметным усилием взглянул на меня из-под прикрытых ресниц. Потом спросил:

– Ну что, ты по-прежнему в ответе за свою жизнь?

Он помнил мою остроту, алкоголики прекрасно помнят всякую ерунду.

– Нет, – ответил я, – сегодня нет.

– И то верно, – сказал он, оглядываясь, – это с каждым днем тяжелее. Что пьешь? – Потом увидел два бокала. – Господи, да ты парень не промах.

Сам он пил чистый Pernod. И это в одиннадцать утра. Держа в руках бокалы, мы пробрались через толпу и подошли к стеклянной стене. Он постоянно с кем-то здоровался, кто-то хлопал его по плечу, называя по имени – Коррадо.

– Ты что здесь делаешь? – поинтересовался он, залезая на табурет. Затем пощупал стекло, словно проверяя на прочность.

Я объяснил, что тоже здесь работаю.

– Однажды я стукнул по нему кулаком, – проговорил он задумчиво, – сломал две фаланги. И чем занимаешься?

Я объяснил и это.

– Две фаланги, это тебе не шутка. Хочешь, поедем на киностудию? Вернешься с грузом новостей и славы. Тебя наградят прямо на поле боя, точно-точно.

– Ладно, – сказал я, обрадовавшись возможности вырваться на свободу.

Мы соскользнули с табуретов и направились к лифтам. Одной рукой он опирался о мое плечо, другой, свободной, приветствовал знакомых. В лифте знакомых не оказалось, он прислонился к стене. Когда лифт, легонько подпрыгнув, остановился на первом этаже, его тоже дернуло, он открыл глаза. В просторном холле было пусто, охранники болтали между собой, проверяя пропуска. Я испугался, что мне преградят путь и спросят, куда это я собрался, но ничего подобного не произошло; толкнув стеклянные двери, мы оказались на улице, под палящим солнцем.

Студия находилась в паре километров, мы сели в старушку–«альфу». Коррадо глядел на машины, выставив локоть в окошко, глаза сжались до щелочек. Обдувавший его ветерок наполнял салон густым запахом алкоголя. Сидя рядом, было легко захмелеть.

– Ладно, – вдруг сказал он, – здесь не так плохо, как кажется в первый день. Вот увидишь, у тебя получится.

Удивительно, как он догадался, о чем я думаю. Я ответил, что в худшем случае куплю себе трубку.

– Ага, – сказал он, – похоже, это помогает, но если сунуть ее в стакан – не растворится.

Все-таки Коррадо был на редкость лопухнутым. У ворот киностудии охранники встретили его как родного, внутри продолжалось в том же духе. Все, кто нам попадались, угощали его выпивкой, радовались как лучшему другу, но стоило Коррадо отвернуться, улыбались – хотя он и был величайшим режиссером в истории телевидения, единственным, кто входил без стука в кабинет главного начальника, все, даже самые мелкие сошки, знали, что он человек конченый, и обращались с ним как с конченым человеком. К часу его совсем развезло. В коридорах толпились причудливо наряженные люди: снимали два исторических сериала. У дверей туалета мы заметили статиста в костюме солдата Наполеона.

– Молодец, – сказал ему Коррадо, толкая дверь, – ты сделал это ради своего императора?

Тот взглянул на него, очевидно не догадываясь, о чем речь, и глупо улыбнулся.

– Добрый день, шеф, – сказал он.

– Знаешь историю про солдата Наполеона? – сквозь шорох возни пробормотал Коррадо в соседней кабинке.

– Ага, – ответил я.

Это был анекдот про улана, который во время сражения при Аустерлице шел и шел впереди, среди дыма и летящих пушечных ядер. Ему оторвало ноги и руки, но он не сдавался и как ни в чем не бывало полз, держа флаг в зубах. Вечером, в госпитале, Наполеон наградил его медалью и спросил, правда ли он сделал это ради своего императора. «Нет», – ответил солдат. «Значит, ради флага?» – «Тоже нет». – «Ради отчизны?» – «Тоже нет». – «Тогда почему?» – «На спор», – ответил солдат.

– Отличная история, – заметил Коррадо, – весьма поучительная. – Потом умолк.

Спустя мгновение я услышал глухой удар и стоны. Выскочил из кабинки и заглянул к нему. Он стоял, прислонившись к стене, прижимая к груди распухшую, кровоточащую руку. Он со всей дури стукнул кулаком по кафелю и теперь смотрел на меня полными слез и изумления глазами. Я было хотел ему помочь, но понял, что его вот-вот вырвет. Едва успел наклонить ему голову над толчком.

– О господи, – стенал он, – господи!

Внезапно я осознал, что стенает не он, а я. Коррадо обернулся и чуть не рухнул на меня. Он меня обнял, хотя, если честно, ему просто нужно было схватиться за что-то, кроме унитаза.

– Сядь, – велел я, – пойду позову кого-нибудь.

Но он замотал большой головой.

– Кого позовешь? Некого звать, – плакал он, – у нас ни черта не осталось! Ни черта!

Вдруг он громко, страшно всхлипнул – звук отразился от кафеля. Я посмотрел на него в испуге. Господи, разве можно доводить себя до такого состояния? Я невольно начал пятиться, пока не уперся в дверь.

– Мне пора поднимать паруса, – сказал я Коррадо.

В коридоре я снова наткнулся на солдата Наполеона.

– Иди позови кого-нибудь, – попросил я, прежде чем направиться к выходу.

Немного постоял на тротуаре, греясь на солнышке. Потом запрыгнул в старушку–«альфу» и взял курс на пьяцца Навона.

Площадь заливало солнце. Было время обеденного перерыва, и я уселся в кафе «Домициано» в ожидании двух трамедзино с сыром и появления Грациано. То и дело поглядывал на часы на церкви. Трамедзино оказались вполне съедобными, но при мысли, что мне предстоит вернуться на службу, аппетит пропал. Следя за движением стрелок, я курил одну сигарету за другой. К половине третьего положение стало трагическим, без четверти три, предприняв последнюю попытку встать, я закрыл глаза и досчитал до ста. Открыв их, понял, что уже не успеваю вернуться вовремя, к тому же я решил, что вместо стеклянного дворца отправлюсь в «Коррьере делло спорт». Живо вообразил, как приятная сорокалетняя дама гадает, куда же я запропастился, и повеселел. Заказал еще пива и стал жевать трамедзино, раздумывая, как бы выйти сухим из воды.

– Боже, ну ты и вырядился! – воскликнул Розарио, когда я вошел в редакцию. – Похож на важную шишку.

– Точно, – согласился я, – вылитый Лорд Джим[23]. – Потом спросил, по-прежнему ли они готовы предложить мне постоянное место. Розарио полагал, что да, но надо было дождаться завотделом. Мой друг обрадовался возможности работать вместе: сейчас, в окружении барышень, он чувствовал себя как петух в курятнике, к тому же мы бы поделили ночные дежурства.

Появившийся завотделом тоже обрадовался, что я наконец-то принял решение. Похожий на голубоглазого мастифа, он вцеплялся в подлокотники кресла так, будто того и гляди набросится на собеседника. Я сразу принялся за работу и яростно застучал на машинке, перепечатывая статью за статьей до окончания смены, когда девушки попросили откупорить шампанское.

– Мы тебя взяли в плен! – заявили они, тоже очень мною довольные.

Хуже стало, когда я оказался на улице, не зная, чем заполнить вечер. Пойти домой я не мог – Ренцо наверняка будет меня там искать, а я еще не придумал убедительную отговорку, – поэтому я обошел бары на пьяцца дель Пополо в поисках Грациано, который как будто растворился. Тут я вспомнил о Клаудии. С тех пор как она оставила записку на двери, вестей от нее не было. Хотелось ее увидеть, но отправиться к ней я не решался. Вряд ли она еще сердилась: после окончания нашей истории прошло много времени; я склонялся к мысли, что ее жизнь свернула туда, где мое присутствие мешало. Так бывает. В итоге купил букет цветов и все-таки отправился ждать ее у дверей.

Клаудия жила на маленькой площади, затерянной в улочках Трастевере, и вернулась к ужину, держа набитый съестным пакет. На ней были брюки и голубая футболка. Сабо, которые она всегда носила летом, делали походку еще более танцующей, округлые груди выдавались вперед. Я позволил ей пройти мимо, не заметив меня, последовал за ней по лестнице и выхватил пакет.

– Гадзарра! – громко воскликнула она. – Цветы!

Она обвила руками мою шею, и мы остались стоять так, обнявшись, под взглядом консьержа. Клаудия оторвалась и взглянула мне в лицо; что она там увидела – не знаю, она ничего не сказала. Потом забрала пакет, цветы и пошагала вверх по лестнице. По ее торопливым движениям я догадался, что она действительно рада меня видеть.

В квартире, куда я зашел один, так как Клаудия отправилась к соседке забрать свою дочку Бьонделлу, меня встретил привычный запах табака, стряпни и знакомого одеколона. Я подошел к окну. По площади разливался неспешный летний вечер, официанты торчали у ресторанных столиков в ожидании первых посетителей.

– Ну и костюм! Где ты его стащил? – спросила, входя, Клаудия.

Еще одно замечание по поводу костюма, и я бы разрезал его на мелкие кусочки ножницами для разделки курицы. Клаудия протянула мне девочку, я взял ее и уселся на диван. За эти месяцы она подросла, как растут дети – небыстро, но безостановочно. Поначалу она то ли узнала меня, то ли нет, но потом освоилась, мы стали играть, Клаудия готовила ужин. Вскоре с ловкостью опытного родителя она забрала дочку и положила ее в кроватку. Она обращалась с ней нежно и непринужденно; когда она склонилась, я увидел две сблизившиеся светлые головки и подумал, что парню, который сделал ей ребенка до свадьбы, а потом разбился на мотоцикле, действительно не повезло.

– Как дела в школе?

Она, как обычно, отшутилась:

– Представляешь кота с длинным хвостом среди кресел-качалок?[24]

– Воюешь с другими учителями?

– Воюю, – ответила она, а я подошел к книжному шкафу – посмотреть, нет ли чего новенького. Обнаружил письма Дилана Томаса Вернону Уоткинсу[25].

– Послушать его, так Томас ему всем обязан, – сказала Клаудия. – Правильно говорят: нельзя умирать раньше других. Убери со стола тетрадки, все готово, – попросила она, и я убрал сочинения ее учеников. Мы провели не один прекрасный вечер за их проверкой.

– Какое у тебя вино? – спросил я.

– Лучшее из того, что продавали в розлив.

– Ладно, я сейчас, – сказал я, выходя за дверь.

Спустился вниз и выпросил в траттории уже охлажденную бутылку «Соаве».

– Когда Хемингуэй жил в Венеции, это было его любимое вино. Ты знал? – спросила Клаудия за столом.

Почему-то меня это растрогало.

– Что с тобой? – встревожилась она. – У тебя такое лицо… Хотя нет, – сказала она, дотронувшись до моего предплечья, – не надо ничего объяснять.

Девочка спала, мы ели молча, слушая проникавшие в окно звуки. Когда зазвонил телефон, Клаудия вздрогнула и быстро подняла голову. Глядя на меня, подождала, пока он прозвонит несколько раз. Потом пошла отвечать.

– Привет, – сказала она, подняв трубку; повернулась ко мне спиной и некоторое время отвечала только «да» или «нет». – Да, – внезапно заявила она, – но не сегодня вечером. Мне очень жаль. – На другом конце провода настаивали, она хихикнула. – Мне очень жаль, – повторила она, – но я действительно не могу. Завтра – да. Мне очень жаль.

Трудно было прикидываться дурачком и не подать ей знак, что я ухожу. Еще это было нечестно, но я не мог себе позволить быть честным. Когда она вернулась за стол, лицо у нее пылало.

– М-да, – сказала она, – он меня любит…

Я отчаянно пытался придумать что-нибудь остроумное, но ничего не выходило. Поэтому промолчал.

– Останешься? – спросила она, опять дотронувшись до моего предплечья.

– Если можно.

Она кивнула, посидела, погруженная в свои мысли, потом скрестила руки и рывком стянула облегающую футболку с мягких и полных голых грудей. У меня снова бешено заколотилось сердце. Казалось, оно не билось много месяцев. Не говоря ни слова, Клаудия встала из-за стола, сняла разом брюки и красные трусики, потом танцующей походкой, которая мне нравилась в ней больше всего, прошла мимо Бьонделлы, быстро ее погладив. Нажала на рычаг, диван превратился в кровать.

Я снова почувствовал, как ее руки обвили мою шею, пальцы проникли в волосы. Уткнулся лбом между ее грудей, и мы замерли, пока ее легкие любопытные пальцы не принялись изучать мое тело, вспоминать его. Тут с коротким гневным криком она задвигала бедрами. Неспешное, призывное движение, древнее, как морской прилив, – я почувствовал, как в окоченелом животе рождается забытое тепло.

– О Лео! – тихо сказала она. – Мой милый, милый, милый Лео! – Клаудия замерла на мгновение, за которое я успел ее подхватить, потом снова задвигалась, словно волна, поглаживая меня и медленно призывая: – Ну давай, Лео, давай, давай, милый… – Внезапно ее как будто сразили: по телу пробежала дрожь, она выгнулась и вцепилась ногтями мне в спину.

Я сразу провалился в сон, но ночью несколько раз просыпался. В один такой раз Клаудия молча курила, поглаживая мои волосы, пока в открытое окно с площади доносились голоса, дребезжание тарелок, грустная песня фальшивившей трубы. Я слушал не шевелясь, пока опять не заснул. Проспал допоздна, а когда встал, дома никого не было. Вместе со сваренным кофе обнаружил записку: «Оставайся сколько хочешь». Я думал об этом, лежа в наполненной теплой водой ванне, думал, оставаться или нет, пока не понял, что могу сделать только одно: уйти и никогда больше не возвращаться. Тогда, как много раз до этого, я вылез из ванны, вытерся, допил кофе и ушел, крепко закрыв за собой дверь.

7

Сидя на террасе на фоне алого закатного неба, который расчерчивали сотни ласточек, Ренцо выслушал меня с большим участием. Сказал, что должен был сразу понять: это не для меня. Мне стало неловко: казалось, еще немного, и он попросит у меня прощения.

– Ладно, – сказал я, – это был чудесный сон. Забудем его.

Виола рассмеялась, но как-то натужно.

– Боюсь, Лео, ты действительно неисправим! – заявила она, прежде чем опять сосредоточиться на собственной голой ступне, которой она подталкивала диван-качели, где растянулась, попивая грейпфрутовый сок.

Повисла тишина, я догадался, что эта история обошлась Ренцо куда дороже, чем он давал понять.

– Синьор останется на ужин? – поинтересовался слуга, возникший, по своему обыкновению, бесшумно, словно убийца. Он не скрывал симпатии ко мне и за столом всегда пытался обслужить меня дважды.

– Нет, – ответил я, – у меня дела.

Это было неправдой, но, когда пахнет жареным, удалиться с достоинством – лучшее решение. Ни Ренцо, ни Виола не настаивали, я поднялся и взял пиджак. Ренцо только поинтересовался, когда я приду сыграть в шахматы, Виола проводила меня до дверей.

– Позвони Арианне, – попросила она.

– Что-нибудь случилось?

– Нет, ничего, ты же знаешь: она из всего делает трагедию.

Тогда я отправился в бар к синьору Сандро – собраться с духом и позвонить. Целый день пытался набрать ее номер, но на последней цифре всякий раз останавливался. Несмотря на нехилое бодрящее, у меня опять ничего не вышло, тогда я заглотил гамбургер и отправился в кино. Вернувшись домой, снова погрузился в чтение; было уже два часа, когда, несмотря на бормотание радио, я услышал на лестнице ее шаги. Открыл дверь, пока она не разнесла весь дом ревом звонка. Видимо, Арианна вылила на себя целый флакон духов: я сразу понял, что она не в себе.

– У меня истерика, – объявила она, заходя, и взглянула на меня, – я думала, тебя поставили на телевидении в ночную смену. Прождала внизу до пяти утра.

К чему было разыгрывать эту сцену, ей же было прекрасно известно, чем все закончилось.

– Прекрати, – сказал я, – тебе прекрасно известно, чем все закончилось.

– Мне? – удивилась она. – Мне ничего не известно. – Проходя мимо зеркала в прихожей, она раздраженно махнула рукой: хотя она не могла не посмотреться в зеркало, в эту минуту она была в таком истерическом состоянии, что даже собственное отражение ее бесило. Дойдя до кресла, плюхнулась на раскрытую книгу.

– Ну что? – спросила она, оглядываясь вокруг, хотя, как всегда, это не принесло облегчения. – Как себя чувствует тот, кто решил образумиться?

Меня начинало раздражать то, что люди вокруг повторяли мои слова. Арианна по-прежнему смотрела на меня, а я почти физически ощущал присутствие книги под ее попой. Она прочла мои мысли. Подвинулась ровно настолько, чтобы ухватить книгу, швырнула ее на пол. Я вскипел:

– А ну подними!

– Не подниму.

– Подними книгу! – повторил я.

Она взглянула на меня с вызовом, потом нагнулась за книгой, но, взяв ее в руки, не выдержала, порвала и швырнула обратно на пол. Когда она снова посмотрела на меня, в ней что-то сломалось.

– Ой, прости! – сказала она с полными слез глазами. – Я тебе куплю такую же, ладно? Точно такую же!

Я отвернулся и уставился на стену, пытаясь взять себя в руки.

– Я переживала, – сказала она, – думала, с тобой что-то случилось!

Я сжал кулаки с такой силой, что ногти вонзились в ладони.

– Ничего не случилось, – ответил я, – просто я не справился, вот и все.

Она начала собирать рассыпанные по полу страницы.

– Ох! Неужели нельзя было сделать над собой усилие?

– Ради кого? – спросил я. – И ради чего? Ты же сама говорила, что я – это я.

– Неправда! – ответила она, плача. – Ты не пропащий!

– Кто это сказал?

– Никто, – быстро ответила она, – никто не говорил.

– Я нашел работу журналиста, – сказал я.

Назвать так работенку в «Коррьере делло спорт» было смело, но мне хотелось придать себе веса в ее глазах. Она неуверенно взглянула на меня.

– Правда? Значит, тебя взяли в эту спортивную газету?

Я сказал, что да, она провела рукой по лбу.

– Ну тогда ладно, – сказала она уже спокойнее, потом уселась обратно в кресло. – Можно я останусь? Мне некуда идти.

Значит, поругалась с Эвой.

– Ты поругалась с Эвой? – спросил я.

И тут у котла сорвало крышку. О! У нее больше не было сил! Хватит! Сколько можно слушать арии царицы улья! А я знал, что Эва флиртовала с тем типом, с тем носатым юмористом только потому, что его комедия имела хоть слабый, но успех? Как можно быть такими снобами, такими глупыми снобами? Ливио был просто раздавлен, а она? Что она вытворяла? Обнималась с другим у него на глазах! А еще судила всех вокруг, это она-то! А что это я собрался делать?

– Слушай, – сказал я, перестав раздеваться, – я ложусь спать. – Я был на пределе, если что. – Ты как хочешь. Если тебе некуда идти, кресло в твоем распоряжении, только заканчивай с этим. Мне слушать противно. И не надо потом заявляться и ныть, что ты за меня переживала.

– Я правда за тебя переживала.

– Ну ладно, ладно, – сказал я. – Чем желаешь заняться? Хочешь бриошь? Хочешь поехать полюбоваться на море? Лично я ложусь спать. Я устал работать твоим громоотводом. – Так и сказал, ее глаза снова наполнялись слезами, но я ничего не прибавил и лег, отвернувшись к стенке, чтобы ее не видеть. Ей наверняка тоже не хотелось меня видеть, потому что она погасила лампу. Комната наполнилась лунным светом.

Какая ночь! В открытое окно проникали свежий ветерок и далекий стрекот сверчков, но Арианна не встала с кресла, а я ее не окликнул. Мы провели так большую часть ночи, пока я не задремал и мне не начали сниться сны. Ближе к утру, внезапно проснувшись, я взглянул на кресло. Там никого не было, в комнате витал слабый запах сирени.

И все-таки мне нравилось выходить утром из дома вместе с другими людьми. Это дарило ощущение нормальности. Я спускался на старушке–«альфе» по дороге, которая уходила резко вниз, слева и справа росли деревья с пышными кронами, я будто бы проезжал через лес, потом оставлял машину на парковке, дальше шел пешком. Город под сияющим свежим солнцем выглядел оживленным, ничто в его настроении не напоминало о лихорадочном и натужном ночном возбуждении, в движении машин не было мрачной трагичности, которая ощущается ближе к вечеру. Шайки вырвавшихся из школы ребят играли в тени памятников, продавщицы в дверях магазинов громко болтали, ожидая полуденный зной. Бары казались притихшими – возможно, потому, что из чашек с капучино выливались молочные ручейки, зато от холодных бриошей становилось по-настоящему грустно. Я отказался от удовольствия завтракать дома и теперь пил утренний кофе в баре рядом с редакцией, где меня ждал Розарио, чтобы перед работой поиграть в флиппер. Я смирился даже со своими идиотскими обязанностями, потому что обычно приступал к ним через час после прихода в редакцию, и мы успевали прочитать газеты, покурить, потрепаться с барышнями.

В тот же день, пока я перепечатывал хронику дружеского футбольного матча, который, к превеликому огорчению нашего корреспондента, закончился дракой, я снова услышал запах сирени. Я не отрывал глаз от клавиатуры, уши были закрыты наушниками, для общения с внешним миром оставался нос. Но я не мог ошибиться, это были духи Coeur joyeux. Я резко обернулся. За спиной у меня стояла Арианна. Проходила неподалеку и решила ко мне заглянуть, разве я не рад? «Мы так глупо вели себя прошлой ночью», – сказала она. А что это я печатал? Я встал, чтобы представить Арианну Розарио и заодно увести ее подальше от своего стола. Мы с Розарио были одни в большом зале, где принимали сообщения корреспондентов.

– Работайте, работайте, – сказала Арианна, усаживаясь в кресло заведующего. – А кондиционера у вас нет?

Розарио пришел в возбуждение. А как же, ведь на Арианне было платье в сине-белую полоску и она улыбалась ему так, что он одуревал. Я тоже взбудоражился, но по другим причинам. Боялся, что она поймет: я просто стучу на машинке, как последний лопухнутый идиот. Поэтому торопился перепечатать статью. Периодически поднимал глаза и видел, как они болтали, пока Арианна с любопытством разглядывала кабины с пробковыми стенами и неприличными надписями, коричневые хрупкие диски для аудиозаписи, магниты, которыми их очищали, пишущие машинки с педалями и наушники. Когда зазвонил один из телефонов и Розарио пошел отвечать, Арианна снова выросла у меня за спиной. Ее присутствие становилось все тягостнее по мере того, как она читала выходившие из моей пишущей машинки глупости.

– Это писал не Пруст, – заключила она.

– И не я, – сказал я, сам все испортив.

– Как же так? – удивилась она, когда я объяснил, что перепечатываю чужой материал. – А от себя ты никогда не пишешь? Тебя никогда не посылают увидеть что-нибудь своими глазами, а потом рассказать об этом? Ты никогда не пишешь очерки или, не знаю, колонки?

Она ничего не понимала в газетах, но все равно было трудно ее убедить, что я здесь главный редактор. Возвращение Розарио подарило надежду на спасение. Но спасительный круг оказался из свинца: с ходу понявший, о чем речь, Розарио взялся подробно объяснить Арианне, как работает наш отдел. Я снова застучал на машинке, поглядывая на нее краешком глаза. Она отчаянно пыталась сохранять улыбку, но всякий раз, прежде чем взглянуть на меня, опускала глаза. Я с божьей помощью закончил и присоединился к ним.

– Это для людей с университетским дипломом, – сказала Арианна, а Розарио подтвердил, что в воскресенье, когда работы прибавляется, к нам на подмогу как раз приходит университетская публика.

– Закажи что-нибудь в баре, – попросил я Розарио.

Однако Арианна сказала, что ей пора, надо выполнить несколько поручений. Она уже надела солнечные очки и теперь искала сумочку. Несколько раз прошла мимо нее, пока не нашла. Зазвонил телефон, я пошел отвечать. А когда вернулся, ее уже не было.

– Странная девушка, – сказал Розарио. – Как ты думаешь, что с ней случилось?

– Ничего, а что?

– Казалось, она вот-вот расплачется, ты не заметил?

– Ошибаешься, – ответил я, – не думай об этом.

Но сам ни о чем другом думать не мог. Выйдя из редакции, стал бродить по улицам, понимая, что потерял Арианну. Хотелось напиться, налакаться до потери сознания: я мог вынести все что угодно, но не потерю разочарованной во мне Арианны. Надо было найти Грациано. Ради этого я вознамерился обойти все римские бары: начал с заведений на пьяцца дель Пополо, но там его не оказалось, хотя его видели. Мне сказали, что сегодня он празднует. Один человек сообщил, что видел его с бутылками в карманах пиджака – так он поддерживал силы на пути из бара в бар; другой – что он повязал на ногу шейный платок; третий видел, как Грациано направлялся к пьяцца Навона, хотя он вряд ли был в состоянии туда дойти.

Зная Грациано, я не поверил сказанному и поехал к пьяцца Навона на старушке–«альфе». Оставил ее на парковке, поскольку не представлял, когда за ней вернусь; дальше пошел пешком. Вечер был прохладный, температура воздуха подходила для употребления напитков безо льда, желудок вел себя спокойно. Нам предстояла встреча, которая войдет в историю. Однако еще на набережной я понял: отыскать Грациано будет непросто. Там стояла куча кемперов, а значит, на площади полно туристов. Я надеялся, что туристы не вызовут у него отвращения и он не отправится куда-нибудь еще – например, к Санта-Мария-ин-Трастевере. Хотя нет, вряд ли: там слишком близко жена. На площади толпился народ, я с трудом протискивался среди туристов, рисовавших открытки художников и организованных групп, постоянно на кого-то натыкался. В баре «Домициано» Энрико сказал, что Грациано заходил час назад, искал свободный столик, потом взял стакан и ушел. Наверняка он был где-то неподалеку. Я стал бродить среди мольбертов и прилавков с игрушками; в освещенное фонарями небо поднимались, свистя и извиваясь, огромные надувные шары в форме гусениц.

Я обнаружил Грациано сидящим на бортике центрального фонтана, со стороны церкви, где было меньше народа. Платок был уже повязан на лоб, ноги опущены в голубую воду. Он наливал в стакан скотч и пиво, разводил водой из фонтана и пил. Ему явно требовалась помощь.

– Лео, малыш, – сказал Грациано, глядя на двух фотографировавших фонтан туристов, – грустно чувствовать себя частью фауны.

Он повернулся к ним и поднял бокал.

– От последнего из могикан? – спросил я.

– Да, от последнего и самого лопухнутого из могикан. Когда начнем снимать фильм?

– Завтра, – ответил я, – завтра и начнем. Я серьезно, а теперь давай провожу тебя домой.

– Домой? Я туда не вернусь, – заявил Грациано, поднимая палец.

Я сказал, что он может поехать ко мне, если хочет, и он растроганно взглянул на меня.

– Что бы я без тебя делал?

Я попытался помочь ему встать, но он не хотел уходить.

– Брось, садись-ка лучше рядом. Мне нужно тебе кое-что сказать. Пора тебе это узнать, малыш. Ты когда-нибудь видел бабочек весной? Так вот, с детьми все иначе. Нет, я не о том. Давно собираюсь тебе кое о чем рассказать. О чем же? А, ну да. Хочу тебе кое в чем признаться. Лео, ты молодец. Не спорь, дай мне сказать. Ты большой молодец: чтобы бросить пить, надо быть большим молодцом. Как у тебя получилось?

– Попробуй попросить помощи у Бога.

– Я ни у кого никогда не прошу помощи, – возразил он, – в крайнем случае – прошу об одолжении.

– Ладно, а теперь нам пора поднять паруса.

– Я же сказал: нет. Сказал, что сначала должен кое в чем признаться. А потом поедем к тебе, поедем куда хочешь. Ты молодец, я тебе уже сказал. Ты как кот. Сидишь себе в сторонке, и плевать тебе на этот поганый, грязный, летящий в тартарары мир. Тебе богатая жена не нужна. Кроме шуток, я правда тобой восхищаюсь. Будь я гомиком, я бы в тебя влюбился. Мы были бы отличной парой, правда? – рассуждал он, пока я надевал ему ботинки. – Вот только придаток меня подводит. Мой ленивый придаток. Маятник без обратного хода. Может, я становлюсь гомиком? Иногда я об этом думаю, и мне страшно, что я стану гомиком. Давай ты тоже станешь гомиком? Давай, ради друга. Чего тебе стоит? Станем гомиками, по крайней мере, будем хоть кем-то. А иначе кто мы сейчас? Никто, даже не гомики.

– Давай мы это спокойно обсудим завтра, – сказал я, проклиная себя за то, что оставил машину так далеко.

Я понял, что не дотащу Грациано до парковки, и усадил его на бордюр на краю площади, взяв с него обещание, что он не двинется с места. Потом помчался за старушкой–«альфой». И вернулся нескоро, потому что кемперы туристов куда-то поехали, создав пробки на перекрестках. Когда я наконец добрался до Грациано, он сидел и спал там, где я его и оставил. Я разбудил его – ровно настолько, чтобы не пришлось брать на руки и укладывать в машину, потом поехал домой. Помочь ему пройти первый пролет лестницы, до лифта, оказалось трудной задачей.

– Что бы я без тебя делал? – растроганно повторял он. – Ты лучше мамы, ей-богу.

Наконец я положил его на двуспальную кровать, на которой сам не спал.

– Господи, – пробормотал он, – я на пределе…

И мгновенно уснул, не дав мне времени снять с него пиджак. Из кармана так и торчала бутылка Chivas, я забрал ее с собой в глядевшую на долину комнату. Наполнил стакан, включил радио. Потом рухнул в кресло и начал пить в одиночестве.

На следующее утро я проснулся с чувством, будто голова распухла и заняла всю комнату: отправившись варить кофе, с трудом протиснул ее в кухонную дверь. Сварил на целую ораву и пошел будить Грациано.

– Мы хотя бы повеселились? – спросил он, беря обеими руками чашечку с черным кофе.

Его потрясывало, он попросил банку с сахаром. Съел несколько ложек.

– Мне всю ночь снился наш фильм, – сказал он. – Когда приступим?

– Давай не сегодня, завтра. Сегодня голова не варит.

– Ты выпил? Ну-ка признайся, ты выпил. Старый малыш выпил, это нужно отпраздновать. Осталось хоть немножко? – спросил он, потирая руки.

Остаться-то осталось, но я вылил все в раковину, пока готовил кофе: от одного вида бутылки меня мутило.

– Давай обсудим фильм, – сказал я.

Проблема была в Сэнди, но Грациано пообещал, что возьмет это на себя. Достаточно подарить ей надежду, что маятник без обратного хода опять заработает. Для начала мы решили, что будем каждый вечер ходить в кино, изучать техническую сторону вопроса. Построение кадра, план, контрплан и все такое, сказал он. Начать решили тем же вечером. А пока надо было вернуться домой – успокоить Сэнди. Где телефон? Он набрал домашний номер, но ничего не произнес, послушал только, как Сэнди произнесла «алло», чтобы понять, насколько она зла, потом, заключив, что все очень даже неплохо, принял ванну, причесал бороду и, закурив сигару, ушел.

Я просидел дома, пока не настало время отправиться в «Коррьере делло спорт». Весь день вздрагивал, когда звонил телефон, один раз на другом конце провода молчали, но я не был уверен, что это Арианна. Ближе к вечеру я уже с трудом себя сдерживал, а когда наступил вечер, все-таки сорвался и позвонил ей домой, но трубку не взяли. Попробовал позвонить в магазин. Но ее и там не было, сказала мне Эва, где ее искать, она не представляла. Прибавила, что очень сожалеет.

Арианну я увидел на третий вечер, выходя из кино. Я был с Грациано, она – с Ливио Стрезой, казавшимся в джинсах и тенниске еще более долговязым и тощим. Я хотел к ним подойти, но не сдвинулся с места. Возможно, меня остановило то, что Арианна выглядела слишком бледной, или то, что она слишком прямо держала голову, или то, что они были вдвоем и держались за руки, сам не знаю, знаю только, что невольно замер и долго стоял, глядя, как они удаляются в толпе. Прежде чем сесть в машину, Арианна повернулась в мою сторону, ее огромные тревожные глаза мгновение что-то высматривали в толпе.

– А я ее знаю, – объявил стоявший рядом со мной Грациано, – прекрасный объедок. Что скажешь, может, примем душ и вернемся за ней?

На следующий день я ей позвонил.

– Это ты, – сказала она.

– Мне надо с тобой поговорить.

– Мне тоже надо с тобой поговорить.

Как обычно, я отправился ждать ее на пьяцца Тринита-деи-Монти. На этот раз она не опоздала и не стала кружить у фонарей. Сразу направилась ко мне. На ней были темные очки. Она остановилась рядом и взглянула на лестницу, спускавшуюся к Испанской площади. Там было полно людей, они сидели и ждали вечернего ветерка, пышные кусты азалий поникли из-за жары. Арианна помолчала, крепко прижимая к груди книжку, нервно раскрывая и закрывая ладонь.

– Прежде чем ты что-нибудь скажешь, хочу, чтобы ты знал: я переспала с другим, – объявила она.

Спустя несколько дней, когда в редакции меня поставили в ночную смену, мы приступили к работе над фильмом. Грациано явился ко мне домой в девять утра, без бороды.

– В новую жизнь с новым лицом, – заявил он. – Все бутылки спрятал?

Он поклялся, что, пока мы будем писать сценарий, до шести вечера он не притронется к спиртному.

– Господи, – простонал он, когда я водрузил перед ним апельсиновую газировку, – столько воды мне не выпить. Объедков повеселее у тебя нет?

– А как же твой ангел?

– Ладно, – сказал он, усаживаясь за пишущую машинку, – я понял.

Так мы начали сражение с ангелом тридцатилетия. Предполагалось, что оно продлится долго, почти до конца июля. Почти полтора месяца мы будем работать каждый день до заката, раздевшись догола, чтобы не страдать из-за проникавших в окно потоков горячего воздуха, прерываясь только на обед – проглотить пару бутербродов и подремать в раскаленном солнцем доме. Периодически мы ходили в душ, потом возвращались к машинке. История тридцатилетнего мужчины, который убил своего отца, складывалась; порой Грациано вскакивал, аплодируя и потирая руки.

– Отлично, отлично! – говорил он, приближаясь к бутылкам скотча. – А что, если нам немного взбодриться, чтобы пойти в атаку, лучше соображая, разработав стратегию?

Он говорил так, зная, что я отвечу «нет», хотя было ясно: стоило мне выйти из комнаты, как он тут же этим пользовался и прикладывался к спиртному. Потом, на закате, мы выходили на балкон и любовались долиной, Грациано выпивал свой «тандем».

– Как ты держишься? – удивлялся он.

Я был на пределе, если что, вечером нужно было идти в «Коррьере делло спорт», а я давно не спал ночью больше четырех часов. Я до того вымотался, что иногда засыпал в редакции прямо на пишущей машинке, пока меня не будил телефонный звонок.

Имелось и одно преимущество: возможность не думать об Арианне. Я не хотел думать о ней, но всякий раз, когда дома звонил телефон, сжимал зубы, пока не выяснялось, кто звонит. С того вечера на Тринита-деи-Монти, когда я ушел, ничего не сказав, я больше о ней не слышал. Спустя пару недель в дверь позвонили. Мы с Грациано натянули штаны, гадая, кто бы это мог быть. А это была Арианна.

– Ну что? – спросила она с дерзким видом. – Даже не пригласишь войти?

Я сделал шаг в сторону. Она секунду поколебалась, пожала плечами и вошла, оглядев себя в зеркале.

– Да вас здесь двое! – изумленно воскликнула она, увидев Грациано с бутылкой в руке.

– Не угодно ли чего-нибудь выпить? – спросил он, ничуть не смутившись.

Я забрал у него бутылку, Арианна не сразу узнала Грациано без бороды.

– Слушайте, – сказала она, – мы ведь собирались поужинать вместе, нет?

Она была невероятно красива, как всегда.

– Да хоть сейчас, – сказал Грациано, зачарованно глядя на нее. – Из какого ты фильма?

Она улыбнулась и присела на постель.

– Ну и денек! Встала поздно, три часа мокла в бассейне, потом пару часов опять валялась в постели. Сил больше нет.

Грациано глядел на нее не дыша.

– Продуктивно потрудилась, – заметил он.

– А что? Я произвела кучу кровяных шариков, этого недостаточно?

Грациано на мгновение умолк, потом спросил:

– Когда поженимся?

– Не раньше сентября, – ответила она со смехом, – сначала съезжу на отдых. А вы чем занимаетесь?

– Фильмом.

– Каким еще фильмом?

– Традиционным авангардным фильмом, – объяснил Грациано, – про парня, которому стукнуло тридцать. Он возвращается домой и убивает папашу.

– А можно сделать так, чтобы он укокошил сестру? – предложила Арианна.

Она кокетничала, она обожала кокетничать, но то и дело посматривала на меня. Ничего не говоря, я уселся за пишущую машинку. Но так и не смог выдавить из себя ни слова, когда около семи, прежде чем уйти, она попросила разрешения снова нас навестить. С того дня она приходила каждый вечер. Около шести раздавался звонок в дверь, с обычным дерзким видом влетала Арианна, всякий раз в чем-то новом – блузке, брюках, сандалиях или с необычной прической. Слонялась по комнате, глядясь во все попутные зеркала, усаживалась на постель – разложить пасьянс. Иногда готовила чай, который мы пили на еще горячем от солнца балконе. Без стеснения флиртовала с Грациано, зажигала ему сигары, заботилась о том, чтобы в его «тандеме» был лед, требовала, чтобы он рассказал что-нибудь смешное, слушала, широко распахнув огромные глаза, потом часов в семь уходила, зеркала опять пустели.

– Господи, – возмущался тогда Грациано, – ну почему ты с ней не разговариваешь?

Из окна мне было видно ее машину: на заднем сиденье лежала сумка с теннисной ракеткой, я знал, что она уезжала к Ливио Стрезе.

В последний день, дописав сценарий, мы оба почувствовали страшную пустоту, которую попытались заполнить ужином. Я договорился в редакции, что меня подменят в ночную смену, и направился к синьору Сандро. Там меня уже ждали Арианна с Грациано.

– Как себя чувствуешь? – спросила она.

– Усталый, но недовольный, – сказал я.

Она обрадовалась тому, что я ей ответил.

– Грациано тоже не слишком веселый. Видок у вас обоих порядком лопухнутый, – сказала она, подражая нашей манере выражаться. – Ну так что, вы не кончили?

– Попрошу без неприличных намеков, – сказал Грациано. – Взбодримся? – Он протянул ко мне свой бокал.

– Я – да, – сказала Арианна, – я сегодня напьюсь.

– Почему? – удивился он.

– Потому что Лео меня больше не любит.

Мы сели в ее машину. Было так жарко, как будто мы попали на костер инквизиции; город опустел, зато в Трастевере в уличных тратториях было полно народу и бродячих гитаристов. Мы выбрали модное заведение, где гости сидели на церковных скамьях. Пришлось долго ждать, пока нас обслужат, и чтобы не скучать, мы опустошили пару бутылок. Настроение сразу улучшилось. Арианна тоже много пила, и чем больше пила, тем сильнее сверкали ее глаза. Наверное, они горели ярче, чем свечи на столах, потому что все мужчины в ресторане только на нее и глядели.

– А если она вам откажет? – спросила Арианна.

– Как это? – удивился Грациано. – Я повезу ее в круиз. Если она откажется дать деньги, я откажусь выполнять супружеские обязанности. Что скажешь, Лео?

Он так и не выбрал подходящий момент, чтобы поговорить с Сэнди о фильме.

– Конечно, – согласился я, – если подкатить к женщине в подходящий момент, она ни за что не откажет, а в круизе подходящих моментов хоть отбавляй.

– Только в круизе они и остались, – отозвалась Арианна.

– Ну да, – согласился Грациано, – я попрошу ее лунной ночью, когда мы будем плыть по Балтике. Дорогая, скажу я, не хочешь ли выделить мне финансирование? А ты чем займешься?

– Ох, – ответила Арианна, – точно пока не знаю. Cобиралась поехать с зятем к его друзьям, у них вилла на море. – Так и сказала.

– Все на море уезжают, Лео в городе бросают, – пропел Грациано. – Матерый котяра! Да он у нас хитрее самого черта.

После ужина решили прогуляться по барам. Арианна настояла, чтобы мы оба сели на заднее сиденье. Выпив, она давила на газ.

– Два знаменитых кинематографиста и оказывающая им моральную поддержку прелестная ассистентка трагически погибли, разбившись на машине у Муро-Торто, – объявил Грациано, перестав напевать песню Элвиса. – Слушай, что я придумал! Давайте поедем на ту дискотеку – навестим наших подружек. Что скажешь, Лео?

Внезапно он умолк и вцепился в сиденье: Арианна на полной скорости вылетела на улицу с односторонним движением. Мы чудом увернулись от нескольких машин и почти доехали до перекрестка, когда нас остановил красный жезл. Сразу появились два карабинера с приставленными к фуражкам ладонями, но этим их вежливость исчерпывалась.

– Права, – сказал один из них Арианне.

– Пожалуйста, – ответила она и начала рыться в бардачке.

Рылась долго, куда дольше необходимого, карабинеры молча ждали. Наконец она все-таки решила найти права и протянула их в окошко одному из карабинеров.

– Ты уверена, что отдала их тому, который умеет читать? – спросил Грациано с невозмутимым видом.

В итоге мы загремели в комиссариат. Дело в том, что они тоже знали этот анекдот про карабинеров и попросили Грациано повторить, что он сказал, – он выполнил просьбу, со вкусом рассказав анекдот. Вместо того чтобы поржать, они забрали его к себе в машину. Мы поехали следом. На светофоре Грациано махал нам рукой, разок даже выглянул в окно. «У них совсем нет чувства юмора, – посетовал он. – Слушай, Лео, может, рассказать им анекдот про старушку и электрика?» Когда мы приехали в комиссариат, я попытался зайти вместе с ними, но меня не пустили.

– Не волнуйся, Лео! – сказал Грациано, пока один из карабинеров уводил его под руку. – Если меня станут бить, я закричу. И позаботься о моих близняшках!

Мы остались ждать. Арианна страшно нервничала.

– Что с ним сделают? – спросила она. – Нельзя было помолчать?

Я не ответил, продолжая разглядывать фонари. Я чувствовал ее запах, а еще ее тяжелый взгляд. Она смотрела прямо на меня. Приходилось делать усилие, чтобы не повернуться и не взглянуть на нее. Она все смотрела и вдруг тихо, осторожно спросила:

– Лео, ты меня любишь?

– Нет, – ответил я, по-прежнему разглядывая улицу. Обыкновенную улицу, каких много.

– Неправда, любишь, – сердито сказала она.

– Нет, – повторил я.

Мне казалось, что всю оставшуюся жизнь я буду твердить «нет».

– А я говорю – «да».

– А Стреза что говорит? – поинтересовался я.

Потом ясно услышал, что она перестала дышать. Раздался почти плачущий голос:

– Кто тебе сказал? – спросила она с отчаяньем.

В это мгновение из комиссариата появился Грациано. Он улыбался и махал рукой, словно прося не аплодировать.

– Я их обманул, – сказал он, садясь в машину.

– Как тебе удалось? – поинтересовался я.

– Попросил у них прощения. Ну, где отпразднуем вновь завоеванную свободу?

– Я – домой, – сказала Арианна, глядя прямо перед собой с дерзким видом.

– Почему? – удивился Грациано, но ему не ответили; спустя некоторое время он сказал: – Ладно, раз так. – И закурил.

До пьяцца дель Пополо никто не проронил ни слова. Арианна подождала, пока я выйду, по-прежнему глядя прямо перед собой. Грациано немного поколебался, пожевал сигару и тоже вышел. Потом стоял и смотрел, как маленькая английская машинка исчезает в дальнем конце площади.

– Ладно, – повторил он, – лучшие всегда уходят первыми.

– Давай присядем, – сказал я, указывая на обелиск.

На площади было пусто, слышалось журчанье фонтанов. Мы сели, повернувшись спиной к Пинчо.

– Что с тобой, Лео? – спросил Грациано.

– Устал, – ответил я, – очень устал.

– Все устали, – сказал он, – что поделать? – Потом вытащил из кармана скотч, сделал долгий глоток, с отвращением взглянул на бутылку. – Что-то бодрящее все меньше бодрит. – Засунул бутылку обратно в карман. – Вот беда, – прибавил он, вновь обводя взглядом пустынную площадь, – похоже, я тоже влюбился в Арианну.

8

Настал август, черный месяц. Под смертоносным солнцем город превратился в пустыню: безлюдные улицы, гулкие площади с покрытой раскаленной пылью брусчаткой. Воды не хватало, фонтаны трескались, являя признаки дряхлости – гипсовые заплатки, торчащие из щелей пожухлые кустики. Коты прятались в тени автомобилей, люди показывались на улице ближе к вечеру, чтобы в ожидании ветерка потолкаться у прилавков с арбузами. В газетах писали, что это самое жаркое лето за последнее десятилетие.

Для меня же это был самый ненавистный месяц. Друзья разъехались, траттории закрыты – хоть с голоду помирай; у кого взять в долг, чтобы дотянуть до сентября, – непонятно. Хотя в этом году у меня была работа, опустевший город не должен был бы меня пугать. Но я остался совсем один. Об Арианне никаких вестей, Грациано наверняка отправился в свой круиз, семейство Диаконо перебралось в дом у моря. Иногда я все равно набирал их номера, воображая, как в пустой квартире звонит телефон. Спал до полудня, потом отправлялся в бассейн – валялся у воды и читал. Два постоянных посетителя играли в шахматы, иногда я бросал вызов победителю, но партии выходили скучные. Ближе к четырем возвращался домой – отдохнуть и поесть фруктов, пока не наставал час отправиться в редакцию. Пару раз, поднимаясь по лестнице, слышал телефонный звонок, но не успевал ответить. А потом однажды телефон зазвонил, когда я отпирал дверь. Я поднял трубку. Раздался незнакомый голос. Мне сообщили, что Грациано умер.

Когда я прибыл, дежурный полицейский в больнице встал и уселся обратно только после того, как я опустился на стул. Полицейский был крайне любезен. Разговаривал, как и полагается в таких случаях. Сказал, что Грациано скончался утром, в одиннадцать часов, пробыв два дня в коме. Они разыскивали меня с тех пор, как он попал в больницу: при нем нашли записку, где было сказано, что, если с ним что-то случится, надо связаться со мной. Они звонили много раз и уже решили, что меня нет в городе. В тот раз, когда я ответил, полицейский позвонил мне сам, по собственной инициативе: ему было досадно, что человек может умереть один, как уличный пес. Я поблагодарил его. Не стоит, ответил он. Я спросил, как это произошло, и он рассказал, что в понедельник днем Грациано нашел консьерж – тот лежал в углу двора, под окном гостиной. Нашел случайно: в те дни почти никого из жильцов в городе не осталось, консьерж зашел полить цветы в квартире, хозяева которой отбыли на отдых. Несчастье случилось вечером в воскресенье, спустя несколько часов после отъезда жены Грациано и ее дочерей. Консьерж слышал звук удара, но не придал этому значения – решил, что шум донесся из соседнего дома.

Значит, Грациано, еще живой, всю ночь и весь день пролежал в вымощенном камнями дворе. Я хорошо помнил эти камни – маленькие, овальные, между ними пробивалась трава. «Мы два дня пытаемся найти жену, – объяснил полицейский. – Не знаете, где она может быть?» Я ответил, что она наверняка уехала в круиз, он все записал, потом спросил, есть ли у Грациано другие родственники, как с ними связаться? «Отец», – ответил я, но, когда он собрался записать и это, пообещал, что сам его извещу. Полицейский поблагодарил и спросил, хочу ли я побеседовать с врачом. Вскрытие должно было уже закончиться. Я ответил, что хочу.

Полицейский повел меня по больничному коридору. Пациенты высовывались в окна, спасаясь от духоты. День был очень жаркий, в коридоре без толку шумели вентиляторы. Мы на мгновение остановились перед дверью с двумя створками – полицейский снял головной убор. Он был очень воспитанный. Послышалось: «Заходите». Голос принадлежал сидевшему за пишущей машинкой медбрату. За столом побольше сидел врач. Он держал в руке бумаги и обмахивался ими, как веером. Он был толстый, а толстяки хуже переносят жару, чем худые. Белый халат был надет на голое тело, в вороте проглядывала пухлая грудь без растительности. «Минуточку», – сказал врач, снимая очки и вытирая глаза платком. Заглянув в бумаги, которыми обмахивался, снова принялся диктовать печатавшему на машинке медбрату. Полицейский указал мне на стул, я сел. «Верхние резцы, – продолжил доктор, – отсутствуют вследствие удара. Перелом нижней челюсти и третьего шейного позвонка, ушиб левой ключицы с обширной гематомой, повреждение грудной клетки с переломом третьего и пятого левого ребра. Смерть наступила вследствие кровоизлияния в мозжечок. Причина: падение». Он взглянул на нас. «Невероятно, на руках никаких переломов. Обычно все пытаются закрыть лицо и ломают руки, а он – нет». Полицейский объяснил ему, кто я такой, врачу стало неловко, он предложил мне сесть, хотя я и так сидел. «Хотите его увидеть?» – спросил он.

Я не ответил, доктор подал знак медбрату, тот встал. Я тоже встал. Прежде чем попрощаться со мной, полицейский поинтересовался, займусь ли я организацией похорон, – я ответил, что да. Потом пошел за медбратом по коридору, в окна которого высовывались больные. В конце коридора была лестница, которая вела на залитый солнцем и заставленный машинами двор, – мы с трудом протиснулись между ними, направляясь ко входу в низкое, покрытое вьюнами здание. Внутри было холодно – по крайней мере, мне так показалось после нагретого солнцем двора. Дверь вела в просторное помещение. Внутри по углам были свалены простыни. В самом центре стоял только один стол, на нем лежало что-то тоже завернутое в простыню. Я приблизился. На полу виднелись темные, похожие на кровь пятна. Глядя на них, я подумал, что, прежде чем положить на стол, его тащили по полу.

Там, в простыне, лежал Грациано. Лицо было непокрыто, часть страшно вздыбленной грудной клетки тоже. Все, что мне было видно, раздулось. На мгновение я подумал, что это ошибка, это не он, он, как и собирался, уехал в круиз. Его было трудно узнать: волосы убраны назад, лоб открыт. Но я все же узнал изгиб носа, тонкие, неподвижные губы, швы от операций на животе. Подступили слезы, но я не заплакал. Чувствовал, что в дверях меня ждет медбрат, надо было сказать ему, чтобы ушел, но я не мог выдавить из себя ни звука. Тогда я протянул руку к простыне и подвинул ноги Грациано. Там, под простыней, они были холоднее, чем воздух в помещении. Освободив место, я присел на мраморный стол. «Нельзя, запрещено», – сказал медбрат. Я взглянул на него. Он был маленький, щуплый. Cобрался было еще что-то сказать, но только махнул рукой и вышел. Я был рад остаться один. От мрамора шел приятный холодок, я закурил, глядя на Грациано. «Кто там?» – спросил я, услышав, что дверь снова открылась. Среди сваленных в кучи простыней ко мне приближался монах с массивным лиловым крестом на одеянии. «Слезай оттуда, сынок», – сказал он, взяв меня за локоть. От его бороды пахло воском. На каком этаже живет Бог? Я высвободил руку. Чтобы не глядеть ему в лицо, опустил голову, сигаретный дым лез в глаза. «Попроси помощи у Господа», – сказал монах. «Я ни у кого никогда не прошу помощи, – ответил я, – в крайнем случае – прошу об одолжении». Глядя на меня, монах замер, сложив руки на животе, потом покачал головой и удалился. В тишине я услышал жужжание мухи. Видимо, она залетела, когда монах открыл дверь. Сделав пару кругов, муха села мне на ладонь. Я прогнал ее, тогда она села на грудь Грациано. Я снова прогнал ее, но она вернулась, на этот раз села ему на губы. Тогда я слез со стола, закрыл ему лицо простыней и ушел.

Старушка–«альфа» раскалилась, как печка; чтобы не обжечься, пришлось вести, не прислоняясь к спинке сиденья. Я поехал домой к Грациано. Консьерж был на месте, вне себя от отчаянья. Не мог простить себе, что, услышав шум, не пошел взглянуть. «Я ведь не знал, что в квартире кто-то есть, – объяснил он, – думал, синьор уехал вместе с супругой». Я попросил ключи и поднялся на четвертый этаж. Перепробовал все ключи в связке, пока не нашел нужный. В квартире было открыто только одно окно – в спальне. Оно выходило во двор, я не стал приближаться. Начал рыться повсюду, пока не обнаружил в прихожей, под столом для пинг-понга, телефонную книжку. Пролистал, но номера отца не нашел – видимо, Грациано помнил его наизусть или никогда ему не звонил. Зато нашел номера тех, с кем тоже был знаком, в основном шапочно, а еще номера общих друзей. Мой номер там тоже был. Я позвонил по всем номерам по телефону в гостиной, но никого не застал. Тогда сунул телефонную книжку в карман и отправился в «Коррьере делло спорт».

– Чего так рано? – удивился Розарио. – Что-то случилось?

– Да нет, ничего, – ответил я, взял телефонный справочник Флоренции и обзвонил всех Кастельвеккьо. Но все, кто подняли трубку, не имели к Грациано никакого отношения. Тогда я сделал ручкой пометку рядом с номерами, по которым никто не отвечал, чтобы перезвонить позже, и сказал Розарио, что он может идти. Думал сразу взяться за работу, но как только он исчез, понял, что совершил ошибку. Я был слишком вымотан, чтобы мириться с идиотизмом наших корреспондентов, но отступать было некуда, пришлось отвечать на звонки. Всякий раз, закончив печатать материал, звонил во Флоренцию.

Ближе к полуночи я дозвонился до отца Грациано. Он водил такси и закончил смену в одиннадцать. У него был голос старика, чем-то похожий на голос сына. Он молча выслушал все, что мне пришлось ему рассказать; когда я закончил, продолжал молчать. А когда заговорил, плакал. Сказал, что немедленно выедет, договорится в таксопарке и сразу выедет, но я объяснил, что можно выехать утром, сейчас лучше отдохнуть. Только поговорив с ним, вспомнил, что еще не звонил в похоронную контору. Нашел в телефонной книге фирму с самой пышной рекламой. Они были чрезвычайно любезны, даже ночью, в такой час, обещали, что поедут в больницу и успеют все подготовить. Больше ничего делать было не нужно. Телефоны молчали. Я подошел к окну – покурить, посмотреть на пустынную улицу и фонари. Периодически проезжала какая-нибудь машина, нарушая ночную тишину. Потом небо медленно, почти незаметно начало светлеть, пока не настал час вернуться домой.

Похороны прошли на следующий день. Все утро я проторчал у телефона с записной книжкой Грациано в руке, но никого не застал и в конце концов бросил это занятие. Его отец приехал ближе к полудню, на своем такси. Нервный маленький человечек – бледный, с покрасневшими глазами. Он захотел сразу увидеть сына, я оставил его в морге, сам ждал во дворе. Между припаркованными машинами бродили коты. На солнце вышел мужчина, вытирая лоб платком. Он был из похоронной конторы, сказал, что взять костюм, в котором Грациано был в день смерти, не получится: он выпачкан кровью. Спросил, не купить ли новый? Я ответил, что нет, и опять поехал домой к Грациано. Костюмами был забит целый шкаф. Я выбрал белый и вернулся в больницу, где вручил его потевшему мужчине. Потом уселся рядом с отцом Грациано на гранитную скамью, стоявшую у увитой плющом стены. Он смотрел на разгуливавших между автомобилями котов. «У него не было идеалов, – сказал он. – А без идеалов нельзя». Я увидел у него на лацкане серебряный нагрудный знак инвалида войны и ничего не ответил. Это его мы убили в нашем с Грациано сценарии, этого старика. Мы сидели и молча ждали, потом появился знакомый полицейский. Извинившись, протянул мне какую-то бумагу и сверток с вещами, которые были в карманах у Грациано, когда его доставили в больницу. Связка ключей, свернутые банкноты, шелковый платок с инициалами, недокуренная сигара и увядшая гвоздика, напомнившая мне про Сант'Элиа – возможно, из-за того, что стебель обрезали, чтобы вставить цветок в петлицу. Я расписался и отдал все отцу Грациано, только гвоздику засунул в карман.

Подошел человек из похоронной конторы, сказал, что все готово. Мы последовали за ним в траурный зал. От цветочных букетов шел невыносимый запах, жужжал направленный на Грациано вентилятор, воротничок рубашки колыхался. «Он без обуви», – заметил я, человек из похоронной конторы сказал, что туфли ему не передали, но он может послать их купить. Однако я снова ответил «нет». Не хотелось заставлять их ждать, но я все-таки сел в старушку–«альфу» и вернулся в его квартиру. Найдя туфли, стал искать табачную лавку. С трудом нашел открытую. Потом вернулся в морг, с туфлями и сигаретами. Отец Грациано опять сидел в тени под плющом. Я отдал туфли человеку из похоронной конторы, который еле надел их на Грациано, – я отвернулся, чтобы не смотреть, пока он не закончит. «Можно закрывать?» – спросил он. Тогда я положил в гроб пачку «Лаки Страйк».

«Закрывайте», – сказал я, подумав, что эти слова полагалось произнести отцу, но он стоял неподвижно, не в силах вымолвить ни слова; когда я повернулся к нему, он только кивнул в знак согласия. Появились три парня в футболках, принесли газовую горелку. Пламя шумело и воняло, я предпочел выйти во двор.

Ехать от больницы до церкви оказалось недолго. Отец Грациано был не в состоянии вести такси, поэтому я сел за руль и пристроился за фургоном. Заходить в церковь не стал – впрочем, служба оказалась короткой. Я ждал, сидя на бортике сухого, потрескавшегося фонтана. Здесь тоже было полно развалившихся в тени котов. Ко мне подошел человек из похоронной конторы. «Жара страшная, – сказал он, – в таких случаях лучше поторопиться. Понимаю, сейчас не самое подходящее время, – продолжил он, – но кто покроет расходы…» Я ответил, что все сделаю сам, что меня можно найти в редакции «Коррьере делло спорт». Он согласился и сел обратно в фургон. Вскоре из церкви вынесли гроб. Видимо, отцу Грациано стало плохо: его поддерживали двое парней в футболках. Он опустился на заднее сиденье такси. Бледный как полотно. «Всю ночь не спал, – объяснил он, – а потом еще дорога». Я опять сел за руль. Кладбище находилось далеко, но на залитых солнцем улицах никого не было, фургон ехал быстро. Однажды даже проскочил на красный, но на улице и правда не было ни души.

На кладбище стояла не такая жара, зато из-за гниющих цветов было невозможно дышать. Утопленные в земле мраморные плиты выглядели как валяющиеся на песке гигантские панцири каракатиц. Священник и два служки благословили опускавшийся в могилу гроб. Я удивился, почему эти ребятишки в городе и выполняют такие отвратительные обязанности вместо того, чтобы уехать на каникулы, как все остальные. Когда гроб опустили, священник раскрыл книгу, но я попросил его ничего не читать и взял в руки «Последнего из могикан». Мне даже не пришлось отмечать нужное место, я собирался прочесть почти самые последние строки. Подошел к залитой солнцем могиле, отец Грациано оперся о тележку с сухими цветами. Я стал читать вслух: «Зачем печалятся мои братья? – сказал он, смотря на скорбные, угрюмые лица окружавших его воинов. – О чем плачут мои дочери? О том, что молодой человек пошел на счастливые поля охоты, что вождь с честью прожил время своей жизни? Он был добр, он был справедлив, он был храбр. Кто может отрицать это? Маниту нуждается в таком воине, и он призвал его. Что же касается меня, сына и отца Ункаса, то я – лишенная хвои сосна на просеке бледнолицых. Род мой удалился и от берегов Соленого Озера, и от делаварских гор. Но кто может сказать, что змей племени позабыл свою мудрость!»[26] Потом захлопнул книгу и ушел.

Аллея перед кладбищем была пустынной. Я поискал глазами автобусную остановку: старушка–«альфа» осталась у больницы, надо было ее забрать. Но я никак не решался уйти. Не верилось, что я больше ничего не могу сделать для Грациано. Хотя я действительно больше не мог для него ничего сделать. Совсем ничего.

В середине августа ласточки улетели. Они никогда не улетали так рано; когда на закате я выходил на балкон, ожидая появления ветерка, в небе теперь было пусто и тихо. В газетах писали, что они улетели из-за скопившегося над городом смога, но это было какое-то детское объяснение. На самом деле сверху всегда лучше видно.

Я больше не читал, не ходил в кино, просто бездельничал. Проводил целые дни, ожидая, пока настанет время пойти в редакцию, гордился одним – тем, что не пил. Я даже купил бутылку Ballantine's и водрузил ее на стол, на самом виду, но не притрагивался к ней. А потом, за десять дней до сентября, пришло письмо от Арианны. «Милый, милый Лео! Ну что? Где ты? Чем занимаешься? С кем? Ничего о тебе не знаю, тревожусь. Здесь все очень добры ко мне, но я пережила ужасные минуты. Просыпалась ночью, боясь задохнуться, хотела во что бы то ни стало вернуться в клинику. Всю первую неделю Эва с утра до ночи трезвонила Ливио. Потом явилась. Устроила безобразную сцену, в конце концов они уехали вместе. К черту обоих. Теперь у меня все хорошо. Все время жую, страшно боюсь растолстеть. Еще я плаваю и совершаю чудесные морские прогулки на чудесной лодке. Оказалось, я обожаю лодки. Но сегодня дождик, мне грустно. Чувствую себя такой одинокой в этом огромном и страшном мире. Куда податься – не знаю. Что мне делать со своей жизнью? Давай ты поднимешь паруса и приедешь за мной? Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!»

На конверте был адрес, спустя два дня я попросил в редакции отгул и отправился в путь на машине. Не по автостраде – самое замечательное в автострадах то, что они разгружают обычные дороги. Старушка–«альфа» ревела, карабкаясь к Кастелли-Романи среди дикой, высохшей растительности, уже окрасившейся в нежные краски осени. За Кастелли начался длинный спуск, наконец после бесконечно долгой, обрамленной платанами прямой дороги появилось море. Я ехал не спеша под полуденным солнцем. Чем дальше продвигался на юг, тем красивее становилось побережье. Широкая скоростная дорога, пересекавшая голые каменистые горы, тянулась высоко над морем, которое сверкало внизу, в скалистых заливах, но иногда спускалась и шла вдоль белых пустынных пляжей. Затем начали попадаться возвышающиеся над водой сарацинские башни. Тут-то я и увидел бухту.

Она была просторнее других, взгляд обнимал километры голубой воды и суши, тянущейся слева и справа в море. Пляж от дороги отделяла полоса низкого кустарника, над выступающими из воды скалами темнела на солнце громада башни. Я остановил машину, разделся. Босиком вошел в заросли, ища проход к пляжу. Песок обжигал, но вода была прохладной и чистой. Я нырнул и поплыл, сколько хватило дыхания. Потом лег на спину и замер, слушая шепот воды у самых ушей. Мне было хорошо, я уже и не помнил, когда мне было так хорошо. Поплыл к берегу, неспешно направляясь к горам. Обсох на солнце, прежде чем сесть обратно в машину и продолжить путь. Я вел босиком, высохшая вода оставила на коже соленый след. Проголодавшись, остановился в придорожной траттории поесть рыбы. Отправился дальше, спрашивая дорогу во всех населенных пунктах, которые проезжал. Наконец один парнишка сказал, что знает нужную виллу, и предложил проводить меня за тысячу лир.

Виллу построили впритык к другой сарацинской башне – невысокую, белую-пребелую, прячущуюся в тени приморских сосен и олеандров. У калитки стояли спортивные машины и автомобили представительского класса. Я примостил рядом старушку–«альфу», которая больше не была ни спортивной, ни представительской, и потянул за цепочку, свисавшую из стены. Вдалеке зазвенел колокольчик, залаяли собаки. Спустя пять минут появился слуга в белом пиджаке.

– Никого нет, – сказал он, – все катаются на лодке. Доктор у себя в кабинете, но его нельзя беспокоить.

– Джакомо, кто это? – раздалось из башни.

– Это к синьорине! – крикнул в ответ Джакомо, тогда обитатель башни велел меня впустить.

Меня проводили по бетонной дорожке к выходящей к морю террасе. Она была заставлена белыми шезлонгами c причудливыми узорами и яркими подушками.

– Хотите лонг-дринк? – спросил слуга.

Я продолжал потягивать напиток, когда спустя четверть часа появился хозяин дома. Я его знал, хотя видел во второй раз в жизни. Его звали Арлорио, его картины – морские пейзажи, парусные лодки, грузовые вагоны и Арлекины – висели в гостиных доброй половины Рима. Он был таким, каким я его и помнил, – высоким, поджарым, шишковатую макушку обрамляли полукругом седые волосы. Походил на Пикассо, но был выше ростом и жестче, без ослепительной улыбки Пикассо.

– Все уплыли, – сказал он, – придется вам подождать.

– Ладно, – ответил я.

У него были сверкающие подвижные глаза, как у хищника, и длинные узловатые пальцы, как у человека, который умеет обращать в свою веру. Загорелый, в коротких плавках с белыми и красными цветами. Колени украшали старые шрамы – следы детских баталий, которые ни с чем не спутать. Не верилось, что когда-то и он был ребенком. Садясь, он защипнул ткань на бедрах так, как обычно защипывают брючины. Будь я в веселом настроении, я бы улыбнулся.

– Как погодка в Риме? – поинтересовался он.

– Август.

– Понятно, страшная жара. Но мне непонятно, зачем Арианне туда возвращаться. Она совершенно непредсказуема, – сказал он, найдя самое подходящее определение. – Насколько я понимаю, вы близкие друзья. Это так?

– Так.

– Просто друзья? – уточнил он.

Я взглянул ему в глаза, и он рассмеялся – правда, не вполне искренне.

– Она говорила, что вы журналист. «Коррьере делло спорт», если не ошибаюсь. И как, нравится? – заговорил он быстро. – У меня много друзей-журналистов, думаю, я бы мог вам помочь.

– Очень нравится.

– Тем лучше, – ответил он и развел руки, огляделся, – тем лучше. Хотите выпить?

Я ответил «нет», он улыбнулся. Потом извинился, сказал, что ему еще надо поработать, но я могу чувствовать себя как дома. Если захочу искупаться, можно попросить плавки у Джакомо. Впрочем, остальные скоро вернутся. Ну все, ему было действительно пора. Он опять извинился и ушел, посвистев собакам. Вскоре из башни полился хорал Баха.

Часа в четыре в море началось какое-то движение. Постепенно стало видно лодку, оказавшуюся внушительной яхтой. Она остановилась у причала между скалами, несколько человек в одинаковых купальных костюмах с рисунком из белых и красных цветов сошли на берег. Среди них была и Арианна с распущенными волосами. Ее гармоничное, нежное девичье тело казалось темным и поблескивало. Выглядела она очень счастливой. Пока они поднимались по выбитой в скале лестнице, я услышал ее голос. Она жаловалась на усталость, светловолосый юноша в ожерелье из ракушек приобнял ее за плечи. Они исчезли среди растительности, а когда появились, голоса звучали совсем близко. Внезапно они возникли на террасе. Арианна не ожидала меня увидеть.

– Боже мой! Все кончено! Все кончено! – театрально воскликнула она и спросила, чмокнув меня в щеку: – Как поживает Грациано?

– Хорошо.

– Ты подлый мерзавец, – заявила она, – даже открытки не прислал. Что это ты напялил? – Она взглянула на мои штаны в стиле милитари. – А джинсов у тебя нет? Пойдем представлю тебя остальным. Ты уже познакомился с Мауро? – спросила она, имея в виду Арлорио.

Я принялся пожимать руки. Все были расслабленные, загорелые. Тут на вершине башни появился Арлорио и благословил нас широким жестом. Господи, это выглядело как Introibo ad altare Dei[27]. Все засмеялись, только Арианна на мгновение посерьезнела, прежде чем взять меня за руку и улыбнуться.

– Вы уже познакомились, полагаю, – задорно сказала она.

Арлорио торжественно кивнул, а потом благословил и меня.

– Надо собрать чемодан, – сказала Арианна, – пойдем ко мне?

Мы немного прошли обратно по бетонной дорожке среди олеандров, свернули на другую, совсем короткую дорожку, ведшую в отдельное помещение. Большое окно выходило на море, комната была залита светом. Обстановка состояла из стола, старинного трюмо и кровати, покрытой той же тканью с белыми и красными цветами, что и купальные костюмы. Пока Арианна молча набивала чемодан, я смотрел на нее. Она вела себя так, будто меня рядом не было, и когда сняла купальник, я почувствовал себя униженным. Надела прямо на голое тело вытертые джинсы и прозрачную кружевную блузку. На ноги – красные резиновые вьетнамки.

– Я готова, – сказала она.

Мы вернулись на террасу. Все уже растянулись в белых шезлонгах и, увидев нас, хором запротестовали.

– Ну что за капризы, – возмутилась одна девушка, – уехала бы, как и все, в воскресенье.

Арлорио, стоявший у парапета, за которым виднелись скалы, улыбнулся и предложил нам обоим остаться до воскресенья. Арианна мрачно взглянула на него и начала прощаться со всеми по очереди. Это заняло некоторое время, поскольку она назначала встречи и принимала приглашения увидеться по возвращении в Рим. Последним попрощалась с Арлорио. Он по-прежнему улыбался, ее это злило.

– Пока, – сказала она ему. Потом обернулась – слуга принес чемодан. – Поднимем паруса? – сказала она мне, собираясь уйти.

Когда мы дошли до конца террасы, снова послышался голос Арлорио.

– Арианна! – позвал он громко. – Ты ничего не забыла?

– Что я забыла, по-твоему?

– Сама знаешь, – ответил Арлорио, протягивая руку.

Арианна на мгновение уставилась на него своими большими глазами, потом стала рыться в карманах. Джинсы были узкие, она с трудом вытащила колоду карт. Отдала слуге, который, в свою очередь, вручил их Арлорио. Тот взял карты, взвесил их в руке и, не прекращая улыбаться, выбросил за спину – вниз, на скалы. Тогда и Арианна улыбнулась.

Мы молча последовали за слугой. Дойдя до старушки–«альфы», я обогнал его, чтобы открыть багажник. Слуга положил туда чемодан, отряхнул руки.

– До свидания, синьорина, – сказал он, – надеюсь увидеть вас в Риме.

Арианна в ответ кивнула и села в машину. Первые сто километров никто из нас не раскрыл рта. Тогда-то я и обнаружил, что молчать вдвоем куда тягостнее, чем молчать в одиночестве. Арианна глядела в окно на скалистые горы, которые постепенно темнели на закате. Море же становилось жемчужным. Дни стремительно укорачивались, и в этом было что-то печальное. Словно желание исправить то, что уже не исправить. Я с тоской подумал о сентябре, когда спадет беспощадная жара.

– Зачем ты попросила тебя забрать? – спросил я.

Она не сразу ответила. Потом сказала:

– Ты прав, извини.

На самом деле я все прекрасно понимал. Ей захотелось показать меня Арлорио – так же как она показала мне его тем вечером у ограды виллы Сант'Элиа. У Арлорио было преимущество: он об этом не догадывался. Что ж, одним преимуществом больше или меньше, все козыри и так были у него. Для меня же все было кончено. Теперь шоссе тянулось вдоль железнодорожных путей. Стемнело. Молчать в темноте было вовсе не трудно. Обрамленная деревьями прямая дорога наполнилась тенями, в окна залетал свежий ветерок. Мы увидели свет в первом селении в районе Кастелли, остановились в траттории и быстро перекусили. Сразу поехали дальше и уже через час были на окраине Рима.

– Отвезти тебя домой? – предложил я, но она заявила, что к Эве ни за что не вернется. – А куда тогда?

– Не знаю, – сказала она, – я думала пожить у тебя. Несколько дней.

– Нет, – ответил я.

– Ты все правильно понял? – сказала она и попыталась улыбнуться.

Город постепенно оживал. С каждым днем людей прибывало, вскоре все станет как прежде. В этом городе ничего не меняется, совсем ничего. Я сказал, что отвезу ее в гостиницу.

– Ладно, – согласилась она, копаясь в сумочке. В машине запахло сиренью. – Прости меня, – прибавила она, – мне очень жаль.

9

Я не просыхал. Как в добрые старые времена, если что. Дни текли сами собой, лето сменилось осенью, а осень постепенно сменялась зимой. Единственной пыткой, достойной инквизиции, было пробуждение: тошнота с утра – одно из самых неприятных следствий обильных возлияний, в остальном было грех жаловаться. Я по-прежнему ходил в «Коррьере делло спорт», хотя из-за трясущихся рук печатать на машинке почти не мог. Пальцы попадали между клавиш, ногти постоянно ломались. Чаще всего я неподвижно сидел перед машинкой, а диск крутился впустую. Когда барышням надоело работать за меня, они нажаловались начальству. Мастиф поначалу изобразил понимание, потом, ничего не добившись, заявил, что в конце ноября мне придется уйти. Впрочем, в мире есть справедливость: за две недели до того, как истек мой срок, истек и его. Нет, он не умер, просто в кадровой службе произошла маленькая революция – слухи о ней доходили до меня и раньше; в результате начальника сняли, его место занял Розарио. Теперь я был как у Христа за пазухой.

Вечером я ходил к синьору Сандро и, подогревшись до нужного градуса, выскакивал на улицу ругаться с полицейскими. Всю жизнь терпеть не мог людей в мундирах, а выпив, ощущал острую потребность заявить им это в лицо. Я набрасывался на всякого человека в форме, даже на водителей трамваев, хотя на втором месте после полицейских были гостиничные портье. Домой возвращался на последнем издыхании. Утром, если держался на ногах, брал сценарий фильма и обходил кинопродюсеров. Не только ради Грациано, но и ради себя самого. Я до сих пор не расплатился с похоронной конторой, которая потребовала бешеных денег. Мне не везло. Редко удавалось поболтать с кем-то поважнее секретарши, хотя с парой секретарш я вроде даже переспал. А потом однажды все-таки сумел проникнуть в кабинет продюсера.

Продюсер был молодой энергичный южанин, за душой ни гроша. Он прочитал сценарий и пришел в восторг. С ним в кабинете находился еще один человек – в джинсах и свитере, по профессии режиссер. Я видел некоторые его картины – вовсе не такие паршивые вестерны, как можно было судить по названиям, так что мы мило побеседовали. Режиссер сказал, что сценарий ему нравится, хотя его придется немного поправить, не меняя сути дела. Многое зависит от величины гонорара, осторожно сказал продюсер. Я ответил, что это не проблема, они повеселели, и мы опять заговорили по-дружески. У них даже был на примете подходящий актер – молодой поп-певец, начавший сниматься в кино. Конечно, он был слишком юн, но одно из предложений режиссера как раз заключалось в том, чтобы сделать героя лет на десять моложе.

– Я вижу его одним из нынешних волосатиков, – сказал режиссер, – этаким молодым пацифистом из приличной семьи. Тогда убийство отца становится куда символичнее.

– Пусть он играет на флейте на пьяцца Навона, – сказал я.

Режиссер прикрыл глаза, обдумывая мое предложение. Оно ему понравилось. Мы еще поболтали – все более дружески по мере того, как бутылка на столе пустела. Когда виски кончился, я подтолкнул к ним бутылку, объяснив, куда им ее засунуть и почему. Они рассвирепели и даже полезли на меня с кулаками, но я успел поднять паруса – целый и невредимый, размахивая бутылкой. Очутившись на улице, решил сдать ее в ближайший бар. Денег за нее давать не хотели, я долго повторял, что стекло – не пластмасса, оно еще ценится на бирже. Но они оказались невеликими специалистами в финансах, так что я ретировался ни с чем. Первым, кого увидел на улице, был полицейский, выходивший из дежурной машины. Когда он высунул голову, я что есть силы навалился на дверцу. Позднее я узнал, что он лишился двух зубов.

Сам же я проснулся на железной кровати – в нескольких сантиметрах надо мной нависало лицо женщины с грубоватыми чертами и терпеливым выражением, под белой шапочкой. Сразу после я почувствовал, как в руку вошла игла. В шприце была красная жидкость. Слева и справа я заметил ремни. Спросил, привязывали ли меня.

– Только в первую ночь, – сказала медсестра.

– Давно я здесь?

– Четыре дня.

– Отдайте одежду, – попросил я, садясь в кровати.

Мы находились в просторной палате, где было полно коек, заняты были только две – мной и каким-то типом у двери. Я хотел поговорить с врачом и поднять паруса, но, когда попытался встать, голова закружилась, колени подогнулись. Хотя вдоль облупленной стены были установлены батареи, я до смерти замерз.

– Сейчас принесу еще одно одеяло, – сказала медсестра, помогая мне лечь обратно в постель. – С доктором поговоришь завтра. Надо кому-то сообщить, что ты здесь?

Я не ответил и натянул одеяло до самых ушей. Проспал до следующего дня, а когда проснулся, чувствовал себя прекрасно, только очень хотелось выпить. Медсестра – не та же самая, другая – заявила, что о выпивке придется забыть, но, если я хочу, можно побеседовать с доктором. И то лучше, чем ничего. Я сказал, что желаю немедленно с ним увидеться и сразу уйти. Теперь почти все койки в палате были заняты. Меня проводили в кабинет со стеклянным шкафом и столом. За столом сидел старичок с грубоватыми манерами. Первое, что он спросил, когда я уселся перед ним, – хочу ли я умереть.

– Нет, – ответил я.

– Тогда взгляни, – сказал он и протянул мне какую-то бумажку.

Я не взял. Посмотрев на меня, он положил бумажку на стол.

– Знаешь, что такое сумеречное расстройство?

Я помотал головой, он начал читать. Там было что-то про помрачение сознания, деградацию личности, ажитацию, состояние ступора, автоматизм, навязчивый бред и ложные воспоминания. Ложные воспоминания мне особенно понравились.

– Ты когда-нибудь видишь мышей? – поинтересовался он.

Вопрос меня напугал. Каких еще мышей, все-таки я до такого не дошел. Я не ответил, но он прочел мои мысли и отодвинул листок.

– Помнишь, как в баре кинул в зеркало пустую бутылку и как напал на сотрудника полиции? На тебя завели дело.

Я помнил только про полицейского. Врач долго смотрел на меня, потом уронил карандаш на стол и вынес вердикт:

– Тебе нельзя ни капли алкоголя, печень не выдержит. Будь осторожен. Одним можно пить, а другим нет. Тебе – нет. Заруби себе на носу, если хочешь жить. Иначе как знаешь.

– Я больше не буду пить.

– Тебе решать.

– Я больше не буду пить, – повторил я, – можно мне идти?

– Если ты в состоянии, – сказал он.

Я поблагодарил и направился к двери. Пока я ее открывал, он снова заговорил:

– Гадзарра…

Я обернулся, на этот раз его голос звучал иначе, добрее.

– …тебе будет тяжело, – сказал он, когда я взглянул на него.

– Знаю, однажды я уже пробовал.

Вдруг захотелось плакать.

– Понадобится помощь – возвращайся.

Я закрыл дверь и пошел по коридору. Медсестра толкала тележку с красными шприцами. Тележка позвякивала, словно на ней стояли бутылки. Я остановил медсестру и попросил отдать мои вещи. Вернулся в палату, в ожидании присел на кровать. Когда медсестра принесла одежду, спросил, какое сегодня число. До Рождества оставалось десять дней.

Когда бросаешь пить, кажется, будто весь мир только и ждал, чтобы обрушиться на тебя, однако в моем случае так было на самом деле. На следующее утро дома меня разбудил негромкий монотонный шум, которого я прежде не слышал. Подойдя к окну, я понял, что долине конец. На холодном декабрьском солнце экскаватор выдирал с корнем деревья, оставляя на лугу похожий на рану темный след. Что-то строили и, как водится, для начала решили все уничтожить. Так продолжалось день за днем, периодически к равномерному грохоту экскаватора прибавлялся треск падающих деревьев – впрочем, дома я теперь только ночевал.

Я еле держался на ногах. Алкоголь ушел из вен, осталась пустота, которую нечем было заполнить. Мне следовало есть побольше мяса и овощей, как рекомендовалось в листочке, полученном при выписке вместе с голубыми таблетками, но я мог влить в себя лишь немного чая или апельсинового сока. Как-то вечером, решив, что в компании есть будет легче, позвонил Диаконо. Ответила Виола, на заднем фоне звучали знакомые голоса, поэтому я спасовал и пообещал навестить ее на следующий день.

Войдя в гостиную, увидел за белым бархатным диваном громадную новогоднюю елку – почти такую же, как в «Ринашенте»[28].

– Весь Рим сошел с ума, – сказала Виола. – Ты бывал в эти дни в центре?

Я этого старательно избегал. Чего терпеть не мог, так это украшенных улиц и стоящих перед магазинами белобородых Дедов Морозов. Я и новогодние елки терпеть не мог с тех пор, как их начали делать из пластмассы, но не сказал этого – не только потому, что у Диаконо стояла настоящая елка, пахнущая елкой и все такое, а потому, что мне было хорошо, хотелось помолчать. Я следил за слугой, который ходил туда-сюда, накрывая на стол. Царила уютная домашняя атмосфера, мы ждали Ренцо, который должен был вернуться с телевидения. Но было еще кое-что. Я увидел сложенные в коридоре разноцветные коробки и вспомнил далекое празднование Рождества в Милане: сырой холодный воздух, запах тумана и мандаринов, а главное – магазины, нарядно убранные гастрономы с горами свежих сыров и гирляндами из колбасок, обжигающие сочные сардельки. На Рождество отец заказывал огромные корзины с продуктами, весь день накануне праздника к нам приходили посыльные – звонили в дверь и выгружали кучи всяких вкусностей на кухонный стол под восторженные визги сестер, которые уже начинали потихоньку все пробовать, выводя из себя маму: она боялась, что девочки испортят красиво разложенные угощения. Господи, до чего же мы были счастливы! Мне вдруг страшно захотелось поехать в Милан.

– Раньше Рождество было домашним праздником, – сказала Виола, – а сейчас превратилось в безумие. Знаешь, сколько Ренцо потратил на рождественские подарки?

«Это – тебе, – говорил мой отец, раздавая подарки, – это – тебе, а это – тебе». Почему-то он никогда не называл нас по имени.

– Не знаешь, как там Арианна?

– Арианна? – Я с такой силой нажал на нож, что он почти согнулся. – Наверняка выращивает сирень.

– С ума сойти, – сказала Виола, не догадавшись, что я имею в виду, но ведь она не бывала на вилле Сант'Элиа, – этот человек, Арлорио, запрещает ей видеться с сестрой, а значит, и с нами. Эва в отчаянии. В ужасном состоянии. – Виола посмотрела на меня. – Ты ведь знал, что Арианна теперь с Арлорио, да? – спросила она неуверенно.

Я ответил, что нет, Виола стала кусать губы, тогда я сказал, что догадывался, и она успокоилась. Задумалась.

– Почему все так закончилось, Лео? – спросила она, я не стал отвечать. Мне и так было трудно об этом не думать, а уж если про нас судачат другие…

Однако Виоле хотелось поболтать.

– Больше всех виновата Эва. Она жутко ревновала. Я не про Ливио – по-моему, это было чистым безумием, я про то, что было раньше, про тебя. Эва не могла смириться с тем, что Арианна тебя любит.

Так я узнал о том, что она меня любила. Мне по секрету пересказали сплетню, похожую на правду, и я узнал, что она меня любила. Из-за меня закатывали громкие сцены. Эва не могла взять в толк, как Арианну угораздило влюбиться в такого лопухнутого парня. Сестры все время ругались, но самая ужасная сцена разыгралась, когда я сбежал с телевидения. Они ужинали все вместе, и Арианна, которую мучили обычные страхи, то и дело вскакивала, звонила мне, пока Эва не взорвалась. Они стали бить тарелки, рыдать, в конце концов Арианна ушла, заявив, что будет жить у меня. Но, не застав меня дома, в пять утра явилась к Диаконо. Она была в таком состоянии, что пришлось вызвать врача. «Она задыхалась», – объяснила Виола. Я ничего не сказал. Подумал о следующем вечере, когда она пришла, а я отвернулся и заставил ее просидеть всю ночь в кресле.

Появился Ренцо и, как обычно, похлопал меня по плечу.

– Смотрите, кто пришел! – воскликнул он. – Как тебе наша елка?

– Лео по-прежнему ведет себя как дикарь, – со смехом ответила Виола, – он на нее даже не взглянул.

Диаконо начинали меня раздражать. Я вспомнил, что сказала Виола, провожая меня до дверей в тот вечер, когда я сбежал с телевидения. «Позвони Арианне, ты же знаешь: она из всего делает трагедию» – вот что она тогда сказала. После всего, что произошло, после того как она видела Арианну в подобном состоянии, так и сказала. Что с них было взять? Они ни к чему не относились серьезно. Поверхностные, самоуверенные. Острили, буквально уничтожали человека и как ни в чем не бывало шли дальше, чтобы плюхнуться в первое свободное кресло. Что ж, пора и их квартиру вычеркнуть из списка. Пришлось сделать усилие, чтобы поддерживать беседу за ужином. Потом еще одно усилие – сыграть с Ренцо в шахматы. Я думал о Милане. Хотелось снова пожить серьезной, приземленной жизнью, которой жили в моем угрюмом городе. Я устал от остроумия и от гостиных, где убивали, не проливая крови, всухую, словно люди сводились к надетой на них одежде.

Когда я вышел, ледяной ветер, от которого стыли руки, вылизывал город, небо сияло так, что сжималось сердце. Я поднял воротник пальто и сел в старушку–«альфу». Спрятавшись от ветра, пересчитал оставшиеся деньги. Их хватало. Поезд отходил в час, я еле успел. Ехал всю ночь. Поезд был битком набит, в купе – нечем дышать. Тогда я вышел в коридор и сел на откидное сиденье, прислонившись лбом к окошку. Было неудобно, но я все-таки уснул, прислушиваясь к голосам, которые доносились из погруженных во мрак купе. Последнее, что я услышал в тишине какой-то маленькой станции, – девичий смех; потом провалился в сон и не чувствовал даже холод стекла. Дважды просыпался. Первый раз среди ночи, когда поезд пересекал Апеннины. Горы были покрыты снегом, я долго смотрел на них и курил. Второй раз – почти на рассвете, пока мы неслись по равнине. Спустя два часа я уже был в Милане.

Свинцовым утром я сошел с поезда. Я был на пределе, от меня воняло железной дорогой – как всегда, когда проводишь ночь в поезде. Являться домой без чемодана, да еще в таком виде, было нельзя. Тогда я решил принять душ на вокзале. Увидев в зеркале свою рожу, понял, насколько все бессмысленно. Меня выдавали глаза – опухшие, покрасневшие, а еще щеки – дряблые, впавшие, как у старика. Я помылся, заглянул к цирюльнику, но это несильно помогло. Попытался позавтракать, но кофе был мерзкий и слишком горячий, завернутую в пленку бриошь как будто изготовили на шинном заводе, бармен походил на суетливого мойщика посуды. Потребовались все силы, чтобы не сесть обратно в поезд, а уйти с вокзала.

Я узнал запах здешнего воздуха – в Милане зимой всегда пахнет туманом и жжеными ветками. Накануне выпал снег, по краям тротуаров еще лежали обледенелые грязные кучки. Дома окутывала приглушавшая звуки прозрачная дымка, которую то и дело освещало уже заходившее солнце. Было холодно. У меня по-прежнему ныло все тело, когда я сел в трамвай – зато в Милане красивые трамваи – и опустился на блестящее, гладкое деревянное сиденье. Вокруг разговаривали со знакомой, давно забытой интонацией, люди выглядели бледными, понурыми, готовыми к ежедневной смертельной борьбе.

Потянулись улицы родного квартала. С того времени, когда я здесь жил, появилось много новых магазинов, улицы я узнавал почти исключительно по названиям. Тем утром я острее обычного замечал перемены, и все же кое-что медленно проступало из прошлого: остерия с зеленой вывеской и белой фигуркой танцовщицы, китайские магазинчики, табачная лавка, куда забегали поболтать и причесаться проститутки, – все это сопротивлялось, выдерживало натиск новых магазинов с их блестящими витринами. Потом я вдруг вообще перестал что-либо узнавать. Куда делась уродливая барочная церковь? Я решил было, что у трамвая изменился маршрут, и невольно начал читать названия улиц. Названия были те самые, но церкви больше не было – и не только церкви, как я обнаружил, выйдя из трамвая, но и холма перед моим домом. Поросшего деревьями холма, с гранитными лестницами и длинными спусками – когда я был маленьким, а зимы – долгими и студеными, я с них катался и однажды сломал руку. Холм исчез. Его сровняли с землей, на его месте построили невысокий крытый рынок. Но опешил я не из-за этого. А из-за того, насколько быстро это произошло – меньше чем за год. Сойдя на остановке, я побродил по рынку. Там было полно всего, особенно фруктов и составленных по углам елок, от которых удивительно пахло лесом. Купил винограда, начал жевать. Ягоды были холодными, зубы ныли. Я смотрел на свой дом. Он совсем не изменился, но я по-прежнему ничего не чувствовал. Все портила улица. Раньше она была чистенькой, а теперь превратилась в черт знает что. Я выкинул общипанную кисть и уже собрался перейти дорогу, направляясь домой, но остановился.

Из подъезда вышел отец. Я хотел было его окликнуть, потом решил пойти за ним, как ни в чем не бывало подхватить под руку, устроить ему сюрприз, – но не сдвинулся с места. Внешне он не изменился – грузное тело в пальто, уверенный, пружинистый шаг, – но я-то знал, что, заглянув ему в глаза, обнаружу, что он постарел. Я так и стоял, пока он подходил к машине. Открыл дверцу, обернулся к дому. Я посмотрел в ту же сторону и увидел в окне маму. Он махнул ей рукой, прощаясь и одновременно веля закрыть окно, чтобы не замерзла, но она не шелохнулась и все улыбалась, в свою очередь маша ему рукой, чтобы уезжал. Я никогда не видел этого ритуала. Возможно, он возник, когда они остались одни. Отец сел в машину, терпеливо подождал, пока прогреется мотор, – так проявлялось поразительное уважение к вещам. Все это время мама стояла у окна, которое она все же закрыла, поэтому я не мог ее разглядеть, понять, как она. Когда машина, чихая, наконец-то двинулась и поехала к перекрестку, мама в окне тоже исчезла.

Я по-прежнему не мог шелохнуться. Прежде никогда не видел их такими безмятежными. Они, конечно, не думали обо мне, зачем же их беспокоить? До Рождества оставалось два дня, наверняка они уже все подготовили для праздничного обеда с дочерями, их мужьями и детьми. Все достойные люди, при чем тут я? Я уже чувствовал на себе молчаливые взгляды отца, слышал мамины вопросы и комментарии сестер с высоты скромного и невыдающегося, но уважаемого положения – с вершины, где они свили гнездо. Я так давно уехал, зачем же являться прямо на Рождество? И все-таки следовало что-то сделать, хотя бы подвигаться. Было слишком холодно, чтобы стоять на месте. Я решил поискать гастроном, долго бродил, пока не попался подходящий. Внутри убранство было пышнее и богаче, чем в соборе. Я заказал бутерброд с горячей сарделькой, попросил положить в него квашеной капусты и горчицы, потом, жуя на ходу, направился на вокзал. Сардельки были просто объедение. Ради них одних стоило приехать в Милан, если что. Странно, но мне не было грустно. По крайней мере, не очень. Чувствовал, что лопухнулся, это да. Потом сел в трамвай. Если повезет, думал я, мне попадется в вокзальном киоске хорошая книжка и не слишком забитый поезд. Мне повезло. Книжка оказалась хорошей, поезд – почти пустым. Грусть навалилась, когда он тронулся. Когда я понял, что, отправься я в другом направлении, в любом другом направлении, ничего бы не изменилось.

В конце января пришло письмо от Глауко и Серены. Первое за два года – увидев его, я сразу догадался, что и последнее. Они возвращались. Написали дату и номер рейса – я решил, что нужно их встретить. Два дня приводил квартиру в порядок. Позвал на помощь консьержку: в долине уже работало много экскаваторов, из-за пыли было трудно дышать, как в казематах инквизиции. Последние месяцы я не занимался квартирой, и пришлось попотеть, чтобы все три комнаты выглядели прилично.

Когда Глауко и Серена вышли из самолета, я увидел, что они изменились. Не сразу нашел их в толпе пассажиров, потом узнал боксерскую походочку Глауко и, рядом с ним, стройную фигуру Серены в пончо. Они поспешили ко мне, размахивая руками. Глауко первым набросился на меня. Он растолстел и стал куда приветливее, чем до отъезда. Видимо, отвоевал свой чемпионский титул. С жаром пожал мне руку. Зато Серена поцеловала в губы.

– Не смотри на меня, – сказала она, – дорога была тяжелая.

На самом деле она прекрасно выглядела, а увидев старушку–«альфу», весело расхохоталась.

– Ты что, – спросила она, – до сих пор ездишь на этой старой калоше? Как мило!

Погрузив чемоданы, мы все втиснулись спереди. Больше всех был доволен Глауко. Он устроил две выставки в лучших галереях Мехико. Что касается Серены, критики сходили с ума по ее костюмам и декорациям к «Андре Шенье» и «Травиате». Знал ли я, как их называли? Два гениальных итальянца, не больше и не меньше! А какие устраивали приемы! Обалдеть сколько военных и политиков! Правда, какой-то студент оплевал Глауко, но к этому времени они уже научились не обращать внимания на бунтовщиков. Тех, которые несут всякую околесицу. Только и умеют, что выбегать на площадь и подставляться под пули.

– В общем, – сказала Серена, – мы заработали кучу денег, мечтаем поскорее туда вернуться. А здесь как дела?

– Все как обычно, – ответил я.

– Как же вы здесь живете, бедные? – спросил Глауко. – Мы, как только сможем, сразу вернемся в Мехико. Правда, солнышко?

Они не заметили, что я привел квартиру в порядок, который, впрочем, был сразу нарушен наплывом чемоданов. Серена достала из одного мексиканский халат, сходила в душ и уселась в кресло с купленной во free shop бутылкой текилы.

– С текилой ничего не сравнится, – сказала она, – текила – это fuego[29]! Ну что, давай рассказывай про себя!

– Все как обычно, – ответил я, – хотя нет, я бросил пить.

– Разумеется, оставайся у нас сколько хочешь. Ты как в воду опущенный.

– Пусть остается навсегда, – сказал Глауко, выходя из душа в трусах. – Ты ведь не собираешься и дальше здесь жить. – При этом он ничего не сказал про бетонный скелет, занявший в долине место деревьев.

– Вернусь в гостиницу, я их уже предупредил. Мне дадут прежний номер. Но только завтра, если вы не против.

Они были не против и, допив текилу, принялись разбирать чемоданы, вешать одежду в стоявший в спальне платяной шкаф. У всякой вещи, которую они брали в руки, была своя история, им хотелось непременно ее рассказать.

– Это тебе, – сказала Серена, протягивая маленькую бронзовую статуэтку. – Бог плодородия.

Мрачный, скрюченный, вместо глаз – красные камешки.

– Старый развратник, – сказал Глауко, присаживая на кровать. – Интересно, сколько их побывало в моей постели. Как у тебя с женщинами? Никогда не понимал, почему они к тебе липнут. А как друзья?

– Грациано умер, – ответил я.

– Ой, господи, да ты что, как жалко, он был одним из наших.

А то. Я уже собирался раз и навсегда объяснить Глауко, что я о нем думаю, как появилась Серена с красным халатиком в руке.

– Ты сохранил эту тряпку? Почему ты его не выкинул? – спросила она и поцеловала меня в губы.

Было все тяжелее выносить их присутствие, я уже пожалел о том, что сказал, будто номер в гостинице освободится только на следующий день, но надо было что-то придумать с книгами и одеждой, так что еще один день мне точно требовался. Чтобы избавиться от их компании, я поехал в «Коррьере делло спорт», хотя у меня был выходной.

Вечером, когда я вернулся, они смотрели телевизор. Починили его в тот же день. Я посидел с ними ровно столько, сколько ушло на то, чтобы выкурить сигарету, и удалился к себе. Впервые закрыл дверь. С трудом уснул: с тех пор как завязал, я страдал от бессонницы. Было слышно, как они ходят по квартире – то в ванную, то по коридору; потом, недолго, их голоса – Серена смеялась, он обозвал ее дурочкой. Наконец они тоже закрыли дверь спальни. Вскоре заскрипели пружины матраса. Тогда я включил свет и решил почитать. Когда Серена пошла в ванную, она наверняка заметила сочившийся из-под моей двери свет, потому что захихикала.

Рано утром Глауко ушел искать съемную мастерскую, Серена принесла мне кофе в постель. На ней был красный халатик, распахнутый на груди.

– Ну-ка подвинься, – велела она, усаживаясь на кровать, пока я пил кофе. – Зачем ты его сохранил? – Она теребила край халатика.

– Думал, тебе пригодится.

– Эта тряпка? – спросила она со смехом. Потом погладила одеяло. – Вид у тебя неотдохнувший.

– Я мало спал.

– Я тоже мало спала, – сказала она.

– Наверное, устала с дороги, – сказал я, вспомнив, как два года назад обнял ее, стоя среди чемоданов.

– Можно и так сказать, – ответила она, посмеиваясь.

Тогда я объявил, что еще не все книги собраны, – намекнул ей, что пора поднимать паруса. Она помедлила в нерешительности, пожала плечами и опять засмеялась.

– Странный ты, – сказала она. – Из приятелей Глауко ты всегда был самым странным.

Оставшись в одиночестве, я заглянул в чашечку с кофе. На донышке еще оставалось немного, я допил. Потом опять растянулся на постели и стал слушать шум экскаваторов.

10

Из всех гостиниц, где когда-либо останавливался, больше всего я любил гостиницу за Кампо-деи-Фьори. Нравилось возвращаться туда вечером, проходя тесными улочками, пересекая молчаливые пустынные площади. Это было древнее каменное сердце города, возведенное пять столетий назад прозорливыми архитекторами по приказу суровых пап; целый сонм зажатых между домами церквей тянул ввысь травертиновые гребни, напоминая о том, сколь безжалостны небеса. Днем район походил на муравейник, но вечером чувствовалось, что мы ниже реки, каменные таблички на стенах указывали, докуда в прежние времена поднималась нахлынувшая на город вода. Теперь, когда берега реки укрепили, район словно высох. По стенам домов тянулись заметные трещины, штукатурка отваливалась; идя по улице, можно было заглянуть в окно и увидеть осыпающиеся расписанные потолки. Ремесленники в лавках как будто вечно что-то чинили.

Я часто виделся с девушкой, которую звали Сандра. Ей было двадцать два года, мы встречались на пьяцца Навона и отправлялись ужинать или в кино. Она очень любила авторское кино, но обычно показывали фильмы, которые я уже видел, и когда я в конце концов поставил ее перед выбором – авторское кино или я, – она выбрала авторское кино. Еще я каждый день ходил в «Коррьере делло спорт», хотя больше не работал с Розарио. Статья, которую я написал, заменив приболевшего коллегу, открыла мне двери редакции. Я не видел причин отказываться, но Розарио обиделся: теперь я занимался тем, о чем он сам всегда мечтал, и к тому же зарабатывал больше него. Я сожалел о том, что друг стал со мной холоден, ведь он помогал мне в самые тяжелые минуты, поэтому я старался как можно чаще наведываться к нему в отдел. Но он только сильнее злился, так что я перестал приходить.

Весной редактор, занимавшийся теннисом, напечатал интервью с Ливио Стрезой. Тот решил опять выступать на турнирах, и редактор задавался вопросом, можно ли чего-то добиться в сорок лет, после долгого перерыва. Турнир проходил в Риме, я следил за ним по хронике, которую публиковала наша газета. Ко всеобщему удивлению, Стреза отлично играл и, благодаря небольшому везению, вышел в финал, где ему предстояло сразиться с двадцатилетним поляком, выбившим из борьбы сильнейшего претендента на победу. Я подумал-подумал и решил пойти на матч.

Стоял чудесный весенний денек, места для почетных гостей занимали киноактеры, режиссеры, писатели, журналисты, самые красивые девушки в городе и женщины, чьи фотографии печатали в иллюстрированных журналах. Все были возбуждены и расхаживали туда-сюда, стараясь занять лучшие места. Я поискал глазами знакомую компанию на центральной трибуне, на самых дорогих местах, но не нашел. Они обнаружились на нижних ступенях дальней трибуны – оттуда можно было следить за матчем, не вертя головой, и болеть почти за спиной игрока. С забавными белыми кепочками на головах, почти все были в сборе: семейство Диаконо, Эва, русский юноша, модель, юморист и седоусый писатель, который зимой выпустил книгу, так и не получившую важной премии. Не хватало только Арианны. Когда Стреза вышел на поле, они вскочили и закричали, но он очень нервничал и едва взглянул на них.

Встреча была выматывающей, на износ. Стреза держался молодцом, вел игру спокойно и расчетливо; белокурый поляк, который очень нравился дамам, играл почти с остервенением. Сразу стало ясно: победит тот, кто дольше продержится. Почти три часа компанию болельщиков Стрезы бросало то в восторг, то в уныние. Всякий раз, когда Стреза играл на ближней к ним стороне поля, они так горланили, что арбитру приходилось их утихомиривать. Впрочем, матч действительно захватывал, и когда в начале пятого сета Стреза начал, отбивая мяч слева, попадать в сетку, я тоже стал его подбадривать. Не знаю зачем. Наверное, потому что я выздоровел, или потому что он жестоко и почти незаметно страдал – как страдают теннисисты, обреченные на молчание и одиночество, или потому что я помнил, как он держал в театральном фойе бокал Эвы, или потому что теперь, среди кричащей толпы, он выглядел не как потерявшаяся птица, а как боевой петух с обагренными кровью шпорами. Или потому что мы оба держали в объятьях Арианну и оба ее потеряли.

Последний гейм проходил в напряженном молчании, игроки обменивались смертельными ударами. Стреза отбил мяч, тот приземлился сразу за сеткой, поляк рванул, взял мяч и подбросил его – ровно настолько, чтобы продолжить игру. Я увидел, как стоявший у задней линии Стреза, не пошелохнувшись, закрыл глаза. Раздался крик. Я узнал голос Эвы. Потом с трибун донеслись разряжающие напряжение аплодисменты, в это мгновение у поляка не выдержали нервы, он разрыдался. Стреза нашел в себе силы улыбнуться, обнял его за шею и поздравил. Я был доволен, что болел за него. Всегда уважал тех, кто умеет проигрывать.

Вместе с толпой я направился к выходу. Почти у самых ворот услышал, что меня зовут. Это была Эва. Наверное, потеряла остальных, потому что шла одна.

– Ты что, – сказала она неуверенно, – даже не поздороваешься?

Поскольку нас оттесняли назад, к трибунам, ей пришлось повиснуть у меня на руке.

– Боже, я их боюсь! – сказала она со страхом. Ее лицо покраснело от солнца, в темных очках отражалась окружавшая нас толпа.

– Я тебя не заметил. Жалко Ливио, он отлично играл.

Но она собиралась говорить не о Стрезе. Ее пугала давка, она нервно оглядывалась.

– Ты что-нибудь знаешь об Арианне? – спросила она, не отпуская мою руку. – Знаешь, что он не хочет, чтобы мы с ней виделись? Знаешь, что она меня ненавидит? Я так надеялась, что она сегодня придет!

Я тоже огляделся по сторонам. Заметил спутников Эвы. Толпа их разъединила, они искали друг друга, перекрикивались. Эва по-прежнему не отпускала мою руку.

– Ты точно о ней ничего не знаешь? Прошу тебя! Если знаешь, скажи! – простонала она, пока в стеклах очков продолжалась массовая схватка.

– Нет, – ответил я, – мне ничего не известно. Знал бы, я бы тебе сказал.

Я не врал, я бы правда сказал. Она кивнула.

– Да, ты бы сказал. Ты ведь все понимаешь. – Она мгновение поколебалась, протягивая руку. – Не хочешь пожать мне руку?

Я пожал, тогда она сказала:

– Прости меня, я очень хочу, чтобы ты меня простил.

Тогда, не знаю почему, я тоже попросил у нее прощения. Кто-то выкрикнул ее имя. Прежде чем уйти, она еще раз повернулась ко мне, а потом толпа выплеснулась из стекол очков и поглотила ее.

Я знал, что увижу Арианну. Чувствовал. Это случилось днем, неделю спустя. Она лениво шагала по виа Фраттина, разглядывая витрины. Я только что вышел из редакции и возвращался пешком в гостиницу. Арианна меня заметила.

– Быть того не может! – воскликнула она с восторгом.

– Может. Я все-таки выжил.

– Никогда тебе этого не прощу. Ну и что ты натворил? – спросила она, хватая меня за запястья. – Эй, да у тебя даже шрамов нет. – Она пристально взглянула на меня. – Я страшно рада тебя видеть, тебе это известно?

Ее голос звучал иначе, но я его узнал. Я бы узнал его среди тысячи голосов, спустя тысячу лет, в каком бы мире ни очутился. Мы помолчали, разглядывая друг друга. Разумеется, она была невероятно красива, но мода изменилась, а вместе с модой изменилась и Арианна. На ней была длинная, до щиколоток, юбка и шелковая блузка с черным бантом на груди. Волосы были собраны на затылке, большие глаза словно заслоняли все остальное лицо. Вид у нее был спокойный, не дерзкий, она чем-то напоминала дам со старых коричневых фотографий.

– Взбодримся? – предложила она.

– Я больше не пью.

– Опять? Это становится дурной привычкой, – сказала она, заходя в бар напротив.

Заказала шерри, поблагодарила бармена ослепительной улыбкой. Он был немолодой и напомнил ей синьора Сандро.

– Синьор Сандро больше не работает, вышел на пенсию, – сказал я.

Она поинтересовалась, куда он уехал, я ляпнул первое, что пришло в голову, – про старую гостиницу в Стрезе.

– Пожалуйста, давай без имен, – сказала она. – Чем занимаешься?

– Все тем же, а как у тебя с архитектурой?

– Обожаю романский стиль, – ответила она как ни в чем не бывало, – а что?

Мы засмеялись и вышли из бара поглазеть на витрины магазинов.

– Помнишь, мне нравилось воображать, как я покупаю наряды? – спросила она.

Я помнил.

– Теперь мне скучно, но ему хочется, чтобы я хорошо одевалась, хорошо одевалась! – сказала она раздраженно.

– Ты его любишь? – спросил я.

Она ответила, что в конце лета они поженятся.

– Хорошо.

– Какое еще хорошо! Тебе положено сказать «плохо»!

– Плохо.

Она пожала плечами и бросила меня, забежав в магазин. И тут я понял, что никогда в жизни не полюблю другую. Я вошел следом. Арианна нервно перебирала платья на длинной вешалке.

– Здесь никогда не найти ничего стоящего, – проворчала она, не обращая внимания на продавщицу.

Потом нырнула в соседнюю дверь. Мы обошли шесть или семь магазинов, прежде чем она выбрала красное платье, за которое выложила столько, что этими деньгами можно было бы откупиться от самой инквизиции. В сумочке у нее лежала толстенная чековая книжка, в магазинах, пока она спрашивала моего совета, продавщицы таращились на меня.

– Сегодня он меня убьет, – сказала она со смехом, – он такой ревнивый!

– Ну тогда я пошел.

– Почему? – удивилась она. – Я не боюсь умереть. К тому же это было бы так романтично! – И она повисла у меня на плече, прижавшись щекой. – Твой запах… от тебя всегда так вкусно пахнет! Похоже на запах твоей машины. Ты ее еще не сменил?

– Нет, – ответил я, и вдруг на меня обрушились картины прошлогодней жизни. Меня увлек поток забытых переживаний, воспоминаний о том, как мы с ней провели мое последнее лето. Я больше ничего не сказал, она тоже, но наверняка подумала о том же, потому что, когда мы случайно дотронулись друг до друга, наши пальцы сплелись. Ее ладошка в моей казалась совсем крохотной и очень холодной. Лица у людей вокруг расплывались, они проходили мимо со светлыми овалами на плечах.

– Слушай, – сказал я, – пойдем ко мне в гостиницу и перережем вены.

– Если уж нам непременно нужно в гостиницу, может, займемся чем-нибудь повеселее? – ответила она. – Ты больше не живешь в той квартире?

– Нет, не живу. Да и квартира уже не та.

– Конечно, – сказала она, – меня ведь там давно не было. – Она замерла перед книжным. – Хочу сделать тебе подарок, но только не книжку. Что-нибудь серое, как твои глаза.

– Нет.

– Ну пожалуйста! – сказала она.

Я пожал плечами, и она стала таскать меня из одного магазина в другой, пока не нашла серую шелковую рубашку.

– Полагаешь, он может себе это позволить? – поинтересовался я.

– О, он много чего может себе позволить, – ответила она, ничуть не рассердившись. – По крайней мере, пока у него покупают картины.

– Особенно уродливые.

– Да, – согласилась она, немного подумав, – они уродливые. Ему это тоже известно.

– Полагаешь, он может позволить себе и это? – спросил я тогда, указывая на брюки из ткани с серебристым рисунком. В жизни не видел таких лопухнутых штанов, Арианна тоже засмеялась.

– Полагаю, он может себе позволить даже несколько пар, а что ты имеешь против брюк с красным рисунком?

Я ничего не имел против, в итоге мы их купили. Потом купили дорогущие английские туфли с узором «ласточкин хвост», два десятка китайских галстуков с драконами и всем полагающимся, а в заключение – кардинальские тапочки[30]. Вышли из магазина, обвешанные пакетами. То и дело что-нибудь роняли, нам на это непременно указывали, пока раздраженная Арианна не обернулась и не попросила оставить нас в покое – мы не из тех, кто подбирает упавшее.

– Голубой смокинг, – сказала она, замерев посреди улицы и глядя поверх крыш, – цвета неба.

– Такой непросто найти, – заметил я.

– Тогда дождемся заката, – предложила она. – На Испанской площади я видела розовый. Что скажешь о тяжелом серебряном портсигаре с инициалами? Или золотом брелоке для ключей от машины? Знаешь, такие кошмарные брелоки, с маркой автомобиля?

– Главное, чтобы был из чистого золота, иначе не заведется, – ответил я. – Но я бы предпочел трубку.

– Всего одну? – спросил она, заходя в табачную лавку.

Мы выбрали семь, на каждый день недели. Увидев трубку с головой быка и инкрустацией, Арианна почему-то согнулась пополам от смеха.

– А ему? – спросил я. – Невежливо не вспомнить о нем. Полагаешь, он может позволить себе коробку сигар?

– Даже две, – сказала она, – не жадничай.

– Который час? – поинтересовался я, указывая на маленькие золотые часы у нее на запястье.

– Настолько точные, что даже противно, – ответила Арианна, скривившись. – Время пить чай.

Поблизости находилась красивая чайная, но мы не могли отправиться в подобное заведение, обвешанные пакетами. Вызвали такси, погрузили в него покупки и послали ко мне в гостиницу.

– Разве можно по-настоящему пить чай, не имея таксы? – спросил я, останавливаясь у зоомагазина, в витрине которого сидела такса.

– Точно, – отозвалась Арианна с воодушевлением, – по-моему, она достаточно гадкая. – И решительно вошла в магазин. – Дайте мне того уродца, – велела она.

Уродец стоил кучу денег, генеалогическое древо у него было попышнее, чем у графа Священной Римской империи. Выглядел он жалко, как обычная такса, и потрусил за нами, шарахаясь от машин.

В чайной было полно обвешанных драгоценностями старушенций. Мы заказали две чашки апельсинового чая, бриошей и печенья – всех видов, что у них были. Имелись и мадленки.

– Размочим их в чае! – предложил я. – Ты дочитала Пруста?

– Я не читала всю зиму, – ответила она, протягивая мадленку собаке. – Пробовала читать вслух, но ему это очень мешало!

– Вкуснятина, – сказал я, беря еще одну мадленку, – совсем как в былые времена.

– Конечно, – согласилась она, – теперь их только здесь и найдешь. По крайней мере, в это заведение еще можно ходить.

– Таких с каждым днем все меньше.

– Ах, милый, нас манит суеты избитый путь![31] Что с нами станется?

Мы оба обожали эту игру. Я ответил, что ясно вижу будущее.

– Мы будем тайно встречаться в чайных, пока я не познакомлюсь с богатой старухой, не убью ее, не заберу ее украшения и не сбегу с тобой в Вену.

Она улыбнулась и слегка поморщилась.

– Старики нынче не те, видел бы ты его, наряженного как хиппи. – Она отодвинула чашку. – Ну и гадость эти мадленки, – прибавила она, ставя блюдечко перед собакой. – Как ты думаешь, в этой забегаловке принимают чеки?

Я подозвал официанта и все ему повторил – и про мадленки, и про забегаловку, и про чек. Он слушал меня так, будто его побивали камнями, а он стоял, привязанный к столбу, и только слегка кривил рот. Чек брать отказался, позвал директора. Тогда мы расплатились таксой и удалились под ледяными взглядами старух.

– О, – воскликнула Арианна, откинувшись на сиденье такси, которое везло нас в гостиницу, – я так не веселилась с того дня, когда он сломал ногу, поскользнувшись на лестнице виллы. – Так и сказала, пока я раздумывал над тем, что все-таки Бог существует. – Сегодняшний день начался так скучно! Он запрещает мне смеяться, запрещает плакать, просто не знаю, чем с ним заняться! До чего же я невезучая! – Она поникла и, когда я обнял ее за талию, спряталась у меня на груди. – Боже, как я тебя любила! – сказал она. – Как любила! – повторяла она, покрывая поцелуями лацкан моего пиджака.

– Ты всегда это отрицала.

– Я была такой глупой! Всего боялась, даже слов. Ну, где эта твоя гостиница? – спросила она, продолжая целовать мой пиджак.

– Не знаю, понравится ли тебе. Она очень скромная.

– О, я обожаю скромные гостиницы, это он вечно селится в шикарных отелях. А шлюхи туда приходят?

– По субботам и воскресеньям, – ответил я.

Она поинтересовалась, чем же я занимаюсь по субботам и воскресеньям. Ей непременно нужно было знать, чем это я таким занимаюсь по субботам и воскресеньям, – твердила она, целуя меня в губы, осыпая меня легкими, словно капли дождя, поцелуями.

– Ты опьянела от чая, – сказал я. – Тебе известно, что от чая можно чудовищно опьянеть?

– Да, да, раз ты так говоришь, это правда. Господи! – воскликнула она. – Я же без документов! Меня пустят?

Но в холле никого не было, мы поднялись по лестнице на последний этаж. Первое, что мы увидели, зайдя в номер, – сваленные на кровати пакеты. Я подошел к окну и открыл его. Было видно крыши, деревья на набережной, гребни церквей. Вдали, на медленно гаснувшем небе, толпились темные облака. Я почувствовал руки Арианны у себя на груди, она прижалась головой к моей спине.

– А ты похудел, – сказала она, – я только сейчас заметила.

– У тебя есть пластинки? – спросила она, распуская волосы перед зеркалом.

Я нашел пластинку с прошлогодними песнями и завел переносной проигрыватель, который забрал из глядевшей на долину квартиры. Она уселась на постель, сбросив пакеты на пол. Когда я обернулся, улыбнулась и похлопала раскрытой ладонью по покрывалу.

– Иди сюда, – Арианна подвинулась, освобождая мне место, – хочу вспомнить твой запах.

Мы легли рядом. Она продолжала улыбаться.

– Хочу тебя поцеловать, – сказала она, скользя губами вниз по моей шее.

Я почувствовал, как ее пальцы расстегивают мне рубашку, ее дыхание у себя на груди – влажное, свежее. В окне виднелось постепенно терявшее краски небо. Арианна возилась с пряжкой моего ремня. Расстегнув, снова принялась меня целовать, тогда я приподнял ее голову и начал раздеваться сам. Она тоже разделась, скинув юбку и блузку на пол. На теле еще остался бледный след от купальника. Со смехом запрыгнула на постель. Потом уже не смеялась, голос стал глухим, она быстро бормотала слова, которых никогда прежде не говорила. Я повернулся к ней и крепко поцеловал. Она умолкла, а когда я коснулся губами ее груди, замерла, прислушиваясь. Снова полился поток хриплых слов, злость во мне сменилась бесчувствием, о котором я так мечтал, находясь рядом с ней. Поняв это, она засмеялась и прижалась ко мне животом.

– Сейчас, – быстро сказала она, – сейчас!

Когда я поднялся опять завести проигрыватель, небо уже было темное.

– Мне нравятся песенки, – сказала она, – я так устала от этого несчастного Баха!

Ее голос словно мерцал во мраке комнаты, но в нем появилось что-то еще. Как будто по инструменту с прозрачным звучанием пробежал потаенный стон истерзанных струн. Я подошел к окну. Над зданиями нависли облака, падали капли дождя. Люди в переулке спешили, то и дело со скрипом опускались жалюзи магазинов.

– Дождь пошел, – сказал я.

– Тебе грустно, – сказала Арианна, – я чувствую, что тебе грустно.

– Нет.

– До чего же я невезучая, – сказала она. – Вечно выбираю не то. Сейчас приду домой и швырну ему в лицо все эти пакеты. Все равно они его.

– Нет, – повторил я.

– Почему нет? – У нее задрожал голос.

– Мы не можем себе этого позволить, – ответил я.

Я чувствовал, что она моя. Никогда прежде я настолько остро не чувствовал, что она моя, как теперь, когда она принадлежала другому. Что за невезение. Я понимал, что это значило: чтобы принадлежать мне, она должна быть с кем-то другим. Чтобы и она превратилась в объедки с барского стола. Арианна молча заплакала.

– Не плачь.

– О, хоть ты оставь меня в покое, – ответила она сердито.

Тогда я подошел и сел на постель.

– Мне стыдно, так стыдно. Я веду себя как шлюха.

– Не говори глупостей.

– Нет, так и есть. Это он меня научил, сам-то все время ходит по шлюхам.

Я не ответил. Мы уже были такими старыми, было уже так поздно, все так неудачно сложилось.

– Грациано умер, – сказал я почти с жестокостью, – ты знала?

Из темноты донесся стон, голос Арианны как будто треснул, она отчаянно зарыдала. Я сразу понял, что такого голоса, как прежде, у нее больше не будет. Только об этом и думал – о том, что сломал ей голос. Она долго плакала, цепляясь за мою руку, а я все думал об ее умершем голосе. Постепенно она успокоилась. Сказала:

– Хочу вернуться домой.

В переулке дождь загрохотал так, будто что-то внезапно упало. Мы молча оделись, пока проигрыватель мурлыкал прошлогодние песенки. Когда спустились в холл, портье не оторвал глаз от «Коррьере делло спорт», но лицо Арианны все равно напряглось.

На улице уже было сухо, мы молча направились к стоянке такси. Сев в машину, я понял, что не могу вот так с ней расстаться. Хотелось все объяснить, что-то сказать, но, даже когда мы застряли в пробке и я обнял ее за плечи, нужные слова не нашлись. Потом она расслабилась, с усталым видом опустила голову на сиденье.

– И все это за один год, – тихо сказала она, – год – это так мало. – Закрыла глаза. – Иногда мне хочется вернуться в клинику, только на этот раз никто за мной не придет.

– Я бы пришел.

– Да, ты – да, – согласилась она.

Когда такси наконец выбралось из пробки и остановилось перед виллой Сант'Элиа, она не захотела меня поцеловать. Быстро, с дерзким видом выскочила из машины. Открыла калитку, я увидел, как она взбегает по ступенькам, звонит в звонок, ждет, окутанная ароматом сирени. Она ни разу не обернулась. Зашла. Тогда я взглянул на таксиста – он спросил, куда меня отвезти. До гостиницы было недалеко, хотелось прогуляться. Я расплатился и пошел пешком. Падали редкие капли, от города пахло пылью.

На следующее утро я вышел из гостиницы, чтобы отправиться в «Коррьере делло спорт». Ночью наконец-то прошел сильный дождь, воздух был прозрачный и свежий. Застряв на набережной, среди бешено сигналящих машин, я стал разглядывать деревья. Проклевывались первые листочки, я подумал, что скоро наступит лето, потом осень, потом зима, потом опять весна и так далее – до бесконечности или, по крайней мере, бессмысленно долгое время, которое покажется бесконечностью. А я чем займусь? Вдруг я понял: пора поднять паруса. Все их поднимают рано или поздно. Главное правило: не становиться исключением из правила. Я свернул на первую свободную улицу и поехал обратно в гостиницу.

Чемоданы собрал не больше чем за час. Их было три: один – для одежды, еще два – для книг, с которыми я не расставался и перевозил из гостиницы в гостиницу, с места на место. Старое издание «Улисса» из серии «Медуза», «Моби Дик» в переводе Павезе, Конрад, дешевое издание «Великого Гэтсби» – пожелтевшее, но не развалившееся; еще я взял «Мартина Идена», Набокова, старика Хема, стихи Элиота и Томаса, «Мадам Бовари», «Вчерашний мир», Чандлера, «Александрийский квартет» Даррелла, Шекспира и Чехова. Все уместилось в двух чемоданах.

– Вот так всегда, – ответил я консьержу на вопрос, выезжаю ли я из гостиницы, – лучшие уходят первыми.

Он помог погрузить чемоданы в старушку–«альфу». Мой отъезд его огорчил, теперь ему придется покупать «Коррьере делло спорт». В возмещение убытков я подарил ему все пакеты и пакетики Арианны, которые оставил в номере. Подумал, что надо бы позвонить в газету и попрощаться с Розарио, но вдаваться в объяснения не хотелось. Решил никому ничего не говорить и написать позднее – попросить выплатить то, что мне причиталось. Пока что на дорогу и на первое время, где бы я ни очутился, хватало. Где мне предстоит очутиться, я совершенно не представлял. Задумался об этом, кружа наугад по городу, прощаясь с ним. Если честно, я не испытывал к Риму ненависти, но и сожалений тоже, – осознавать это было печально. Я смотрел на высокие лестницы, церкви, столики уличных кафе и ничего не чувствовал.

Добрался до окружной. Проехал ее целиком, читая названия на указателях, – мне было все равно куда направиться, так что я решил выбрать между севером и югом. Выбор пал на юг, потому что там было солнце, дорога тянулась вдоль моря – та самая, по которой я ездил за Арианной. Я ехал и ехал, пока указатели с надписью «Рим» почти не перестали попадаться, потом остановился заправиться. Пейзаж изменился. Я видел его выжженным солнцем, теперь он был зеленым, нежным, пышным. Прекрасное утро для путешествия. С приближением к морю климат становился мягче, в какой-то момент я опустил все стекла. Когда же наконец появилось море, я подумал, что было бы здорово искупаться в бухте с крепостью.

Она предстала передо мной спустя час во всей невероятной красе. Бухта оказалась еще просторнее и пустыннее, чем я ее помнил. Видимо, накануне был шторм: на песке виднелись какие-то обломки, чернели на солнце стволы деревьев. Справа возвышалась темная громада сарацинской крепости, на фоне равнодушного голубого неба скалистые горы казались острыми. Я оставил старушку–«альфу» и пробрался через заросли. На пляже валялись ящики из-под фруктов, оторванные дощечки, банки, кучки гниющих цветов. Я подошел к воде. Она была не холодная. Тогда я вернулся к старушке–«альфе» и начал раздеваться. Стянув рубашку через голову, вдруг осознал, что никогда не видел такого красивого места, что никуда дальше не поеду, что приехать мог только сюда. Сел в машину, закурил и стал раздумывать о том, как осуществить единственное, что мне оставалось.

Загвоздка была в том, чтобы не поплыть. Я сразу вспомнил о чемоданах. Чемоданы с книжками были тяжеленные, пришлось тащить их к морю по одному. Я поискал в багажнике старушки–«альфы» веревки. Нашел только одну, но изловчился ее разорвать, потерев о крыло машины. Уже закрывая дверцу, подумал, что плавки для этого не очень годятся. Порывшись в чемодане с одеждой, достал белый костюм, надел его на голое тело, закатал штаны и пошел на пляж. Привязать второй чемодан к другому запястью оказалось непросто, я помогал себе зубами. Попробовал поднять. Чемоданы весили тонну, но так и было задумано, иначе бы они не выполнили свою задачу и все бы только усложнилось. Я ступил в воду. Ногам стало холодно. Взглянул на бухту. На ее тянущиеся вправо и влево оконечности, расплывавшиеся в солнечном свете. Я был на пределе, если что.

Ну вот и все.

Я же говорил, что ни на кого не в обиде. Мне раздали карты – я сыграл. Никто меня не принуждал. Я ни о чем не жалею. Порой я думаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы тем утром, когда все началось, я бы не попал под дождь или у меня в кармане были бы деньги и все такое, но только вот не получается ничего вообразить. Еще я думаю о своем городе, о нашем городе, о деревьях на набережной, о гребнях церквей на фоне неба. Думаю о фильме Грациано и о записках, которые прикрепляла на дверь Арианна, пытаясь упорядочить свои дни, думаю об ушедшей юности и о старости, которой у меня не будет. Обо всем, чего я не сделал, о мертворожденных детях, об ангелах, о так и оставшихся в фантазиях любовных историях, о мечтах, которые разбиваются на рассвете, думаю о том, что навсегда погибло, о массовых убийствах, о срубленных деревьях, об уничтоженных китах, обо всех вымерших народах. Думаю о первой рыбе, которая выжила, выйдя из воды, корчась и перерождаясь. Думаю о том, что все тянется к морю. О море, которое все принимает – все, что так и не сумело родиться, все, что навсегда умерло. О дне, когда разверзнутся небеса и все это – впервые или в очередной раз – обретет законное основание.

Примечания

1

Перевод А. Ямпольской. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Перевод Я. Пробштейна.

3

Порта-Портезе – римский рынок, знаменитый своими старьевщиками.

4

«Где ты, любовь моя» (фр.) – песня Ива Монтана.

5

Буканьеры – пираты, нападавшие на испанские корабли в Карибском море во второй половине XVII в.

6

Гибернация (в медицине) – искусственно созданное состояние замедленной жизнедеятельности организма, напоминающее зимнюю спячку животных.

7

От итал. Gazzarra – громкий шум, грохот, в том числе грохот оружия и крики празднующих победу воинов.

8

«Радостное сердце» (фр.).

9

Итал. Tintoretto – уменьшительная форма слова tintore (красильщик), этим ремеслом занимался отец художника.

10

Отсылка к роману Марселя Пруста «Обретенное время».

11

То есть редкими птицами.

12

«Обрученные» (1827) – роман классика итальянской литературы Алессандро Мандзони.

13

«Бисмарк» – традиционное немецкое блюдо из маринованной сельди.

14

Айви Комптон-Бёрнетт (1884–1969) – плодовитая британская писательница.

15

Никола Пьетранджели (род. 1933) – итальянский теннисист, тренер.

16

У Чехова это Иван Романович Чебутыкин, военный доктор.

17

Дисметрия (мед.) – нарушение координации движений.

18

Манолете (Мануэль Лауреано Родригес; 1917–1947) – легендарный испанский матадор.

19

Строки из «Четырех квартетов» Т. С. Элиота. Перевод А. Сергеева.

20

Из стихотворения К. Кавафиса «Город». Перевод Е. Смагиной.

21

Роман английского писателя Малькольма Лаури (1947).

22

В Италии доктором уважительно называют человека с университетским дипломом.

23

Лорд Джим – герой одноименного романа Джозефа Конрада (1900).

24

Ср.: Nervous as a long-tailed cat in a room full of rocking chairs (англ.).

25

Дилан Томас (1914–1953) – валлийский поэт, прозаик, драматург; Вернон Уоткинс (1906–1967) – валлийский поэт, переводчик, близкий друг Томаса.

26

Перевод Е. М. Чистяковой-Вер и А. П. Репиной.

27

Псалом 42:4: «И подойду я к жертвеннику Божию, к Богу радости и веселия моего…» Раньше этими словами начиналась католическая литургия.

28

«Ринашенте» – сеть дорогих универмагов в Италии.

29

Огонь (исп.).

30

Кардинальские тапочки – домашние тканевые туфли с небольшим язычком.

31

Отсылка к сонету У. Вордсворта «The world is too much with us…». Перевод Г. Кружкова.

Content

Джанфранко Каллигарич
Последнее лето в городе

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания