Марк Олейник

КриБ, или Красное и белое в жизни тайного пионера Вити Молоткова

© М.Олейник, текст, 2019

© ООО «Издательство «Розовый жираф», 2019

Глава первая

Красный дом

Сегодня седьмое ноября – «красный день календаря», как говорит мой папа, который в этот день родился.

Он утверждает, что раньше это был выходной и можно было не идти ни в гимназию, ни на работу. В нашей семье седьмое ноября и сейчас выходной – папа остается дома и мама тоже. Ей несложно. Она хорошо если раз в неделю из дома выбирается. Мы с сестрой не учимся. Раз папа сказал, что выходной, вот мы и отдыхаем.

Работает как ненормальная в этот день «наша помощница» по имени Дуня. Я как-то раз случайно назвал ее прислугой, но папа так накричал на меня, что я запомнил: этого делать нельзя. Ни‐ когда.

– Дуня не прислуга! – орал он, и лицо у него было красным, как флаг, висящий в его кабинете. – Это у буржуев прислуга, а Дуня нам помогает! Помогает! Запомни!

Я от ужаса что-то лепетал и думал, как бы язык не вывалился изо рта. Почему-то у меня от страха всегда язык вырастает и едва ворочается.

Папа продолжал кричать, и даже уши у него стали пунцовые, а рядом на полусогнутых дрожала бледная и испуганная Дуня, как всегда одетая в белую кофточку и черную юбку. Я, когда был маленький, думал, что она школьница. В гимназии, где я учусь, так принято: белый верх, черный низ.

Седьмое ноября – самый главный праздник в нашей семье, даже более главный, чем Новый год. Седьмое ноября у нас как несколько десятков Новых годов.

Во-первых, в этот день украшается «большая комната». Не вздумайте назвать ее «столовой» или «гостиной», если придете к нам в гости, – папа вас сразу убьет. «Большая комната» и правда большая, в ней метров сто, и все стены в ней в этот день в красных звездах. Звезды эти, правда, не стеклянные, как та одинокая штучка, которую надевают на макушку елки, но зато их много – не меньше тысячи.

Звезды лежат в специальной коробке в одной из кладовок и достаются раз в год. Папа привез их откуда-то из-за границы, и сделаны они действительно хорошо: все время как новые, их легко прицепить к стене и так же легко отцепить – следа не остается.

Моя старшая сестра Клара, она уже студентка, каждый год попрекает меня тем, что раньше, когда я еще не родился, ей приходилось эти звезды вешать одной. Как будто я родился после нее потому, что задержался где-то, заболтался с приятелем! При этом я ее понимаю: и вдвоем-то развесить все звезды не просто.

Стол на седьмое накрывается такой, что любо-дорого посмотреть. Дуня перед праздником не спит, еще и ночью готовит, собираются толпы гостей, спать меня рано не отправляют, но самое главное – в этот день все без исключения получают подарки. Папа очень щедрый.

– Мы, – говорит он, – коммунисты, должны делиться со своими товарищами всем, что у нас есть.

Папа у меня коммунист. Очень богатый коммунист. В этом нет никакого противоречия, потому что если капиталист разорится, то он будет бедный, а если коммунист разбогатеет, то будет богатый. Хотя, в принципе, я об этих материях много не думаю – какая разница, во что верит твой папа, если он щедрый. Кроме того, у него есть и другие качества, которые мне нравятся. Но про них потом.

Но вернемся к началу, а то я могу долго болтать. Итак, Дуня наверняка чем-то там шипела на кухне, но я этого не слышал: кроме «большой» у нас в квартире еще двенадцать комнат, это если не считать ванных и туалетов, гардеробных и кладовок. Я не хвастаю, просто, во-первых, это не очень весело – брести через всю эту огромную квартиру к своей комнате, к слову сказать, вполне маленькой, а во-вторых, часто я вообще не знаю, что происходит в других углах – например, есть кто-нибудь дома или нет. У нас как в лесу.

Впрочем, почти всегда дома сидит сиднем моя мама. «Сидит сиднем». Так про нее папа говорит. «Раньше, – говорит, – порхала, как фреза, а теперь сидит сиднем». Я толком не знаю, что такое фреза, а слово «сиднем» напоминает мне тесто, хотя я и в нем тоже не очень разбираюсь.

Мама на тесто не похожа. Наоборот, она похожа на фарфоровую статуэтку – вроде тех, что она коллекционирует. У нас в квартире есть отдельная комната, где вдоль всех стен стоят стеклянные витрины, а в них сотни или тысячи статуэток. Я как-то пробрался туда и вытащил одну, хотя это категорически запрещено. Но мне показалось, что она похожа на маму – такая же холодная и стройная.

Странно, но мама сразу обнаружила пропажу. На меня все набросились, а я не признался. Дело в том, что к этому моменту у статуэтки отвалилась голова. Как – ума не приложу.

Маму зовут Елена – ей очень идет это имя. Оно сияет на ней, как новенькая этикетка. Я вообще думаю, что мама никогда не постареет. Это у меня будет седая борода, а она останется все такой же.

Папа и мама очень подходят друг другу. Он – невысокий, коренастый, с большим животом, но не рыхлым, а твердым, будто бронированным. Голова у папы квадратная и немного лысая, а нос и уши большие, так что он немного похож на очень энергичного слона. Это я не критикую его внешность, а пытаюсь описать ее так, чтобы вы могли представить моего папу наилучшим образом.

Мама стройная, как я уже сказал, и высокая. Никто не знает, о чем она думает. Она похожа на Аленушку, которая ждала-ждала Иванушку, а потом просто забыла, зачем вообще тут сидит. Мама, получается, как лед и камень, а папа – волна и пламень. Они дополняют друг друга, и это отмечают все.

Мы с Кларой еще не успели до конца оклеить стены звездами, а уже стали появляться первые гости, что я лично считаю свинством. Может быть, потому, что самый первый гость всегда приходит еще до того, как Дуня накроет на стол. А может, про свинство я думаю потому, что гость этот кажется мне похожим на свинью.

Я знаю, так думать нельзя, тем более что это папин ближайший, как он говорит, «соратник», его заместитель на заводе, а заодно и парторг. Когда я услышал это слово впервые, то сразу представил себе продавца, который торгует парами обуви. Теперь-то я уже знаю, что он на папином заводе главный коммунист, «партийный организатор», а не лавочник. Зовут это чудо Климент Серпов. Если вы думаете, что таких имен в наше время не бывает, то готов поспорить на щелбан. Я уже спорил с пятью одноклассниками, они тоже не очень верили, можете у них спросить, умею ли я эти самые щелбаны бить.

Мама проводила Серпова в папин кабинет, куда можно попасть из большой комнаты, и я наклеил последнюю звезду в тот самый момент, когда дверь за ним закрылась. Закрылась, но не до конца, и я случайно стал подслушивать.

– Владимир, – начал Серпов.

Да, забыл сказать, что зовут моего папу Владимир, хотя теперь вы это и без меня знаете. А полностью – Владимир Ильич.

– Владимир, – Серпов со скрипом уселся в кресло. И это не кресло скрипело, а он сам. – Я должен сказать тебе правду. Лучше всего тебе на время уехать. Положение сам знаешь какое.

– Что? – папа начал ходить по комнате, и полы стали немного дрожать: весит папа больше ста килограммов. – Так плохо? Так опасно?

– По-пролетарски скажу… – и на этом месте дверь закрылась.

– Что? – язвительно сверкнула глазками-булавками Клара. – Не удалось подслушать?

Мне оставалось только промолчать, потому что подслушать действительно не удалось.

За закрытой дверью папа и товарищ Климент – он настаивает, чтобы именно так его называли, – провели полчаса. За это время Дуня умудрилась соорудить стол человек на тридцать-сорок – меньше у нас в этот день не бывает. Мы помогали, конечно.

День особенный, поэтому и блюда на столе особенные, со смыслом. Преобладать должен красный цвет, так что избежать винегрета, багрового заливного, селедки под шубой, красной рыбы и икры – тоже, понятно, красной – никак невозможно. Подается все это в красной посуде, а главное блюдо, тушенная в помидорах баранина с красным перцем, помещается в центр стола в отлитой на заказ большущей емкости в виде красной звезды.

Несложно догадаться, что взрослые пьют клюквенную и красное вино. Мне и остальным детям и недорослям полагается малиновый морс.

Мне нравится, когда приходит столько гостей, я был бы даже не против, чтобы они пожили у нас немного, заняли лишнюю площадь. Постепенно стало шумно, появились посторонние запахи, ведь каждый из гостей принес свой, – в общем, получилось радостно и от всеобщего мельтешения приятно рябило в глазах.

Наконец из кабинета вышел Серпов, и его приветствовали собравшиеся – в основном папины «коллеги, единомышленники, соратники», ну и, конечно, подчиненные. Попробовали бы они не любить папиного заместителя, не говоря уже о самом папе.

Мама вышла к столу в красном платье, и ее тоже поприветствовали. Папа в кумачовом галстуке сорвал ожидаемый аплодисмент и приготовился говорить речь. Потом все остальные тоже будут говорить и поздравлять, но начинать есть можно только после папиных слов.

– Товарищи! – сказал он, вставая. – Разрешите в этот особенный для всех нас день поздравить вас с годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции! Ура, товарищи!

Товарищи согласно и с энтузиазмом слаженно крикнули «ура» и выпили. Я тоже выпил морса и потянулся было к винегрету, но вскочил товарищ Климент, и моя рука глупо зависла на полпути.

– Товарищи! – взволнованно произнес тонким голосом товарищ Климент, держа в руке вилку с нанизанным на нее куском. – Предлагаю сразу поднять бокалы за второго виновника сегодняшнего торжества, за нашего любимого Владимира Ильича…

– Ленина! – лязгнули остальные гости и захохотали.

Почему-то я каждый год забываю про то, что папин заместитель обязательно вылезет сразу за ним и скажет эти слова, всегда одни и те же, которые закончатся одной и той же шуткой.

Папа мой никакой не Ленин. С другой стороны, Леной зовут мою маму, следовательно, папу все-таки можно назвать Лениным, раз он муж мамы. Мне эта шутка кажется глупой, и, наверное, поэтому я про нее забываю.

Я люблю папу и считаю лишним и даже противоестественным давать ему посторонние имена, когда у него есть свое собственное.

– Что ж, – сказал папа и взял половинку яйца с горкой красной икры сверху (это сооружение символизировало на празднике победу красных над белыми). – Что ж, – повторил он и откусил половину.

Гости начали энергично жевать. Я – тоже. За столом плохо ели два человека. Это моя мама и Клара – обе берегут фигуру. Смешное выражение. Чего, спрашивается, «беречь» фигуру? Как будто она может убежать или упасть и разбиться.

Я не очень люблю смотреть, как едят чужие люди. Точно так же не люблю, когда смотрят на меня, когда я жую. А еще из-за того, что вся еда на столе была красного цвета, рты у всех тоже стали красными – в общем, все это выглядело как вечеринка у вампиров. И мой папа был на ней главным.

Вы спросите, стесняюсь ли я его. Считаю ли идиотом. Нет. Хотя многие со стороны решили бы, что мой папа именно идиот, я утверждаю, что это не так. Просто папа искренне верит, что все люди на земле должны и могут быть счастливы. Если же вы думаете, что желать счастья другим людям, вам в том числе, – идиотизм, то будьте здоровы, как говорится, не хотел бы я быть вашим знакомым.

Гости зашумели, я поднял глаза от тарелки и оценил обстановку. Сейчас начнутся тосты, во время которых есть нельзя. Я быстро ухватил кусок рыбы. Я на этих праздниках присутствую с самого рождения и к своим одиннадцати годам все тосты выучил наизусть. Мог бы сам прочитать их. Вслух, как стихи.

Кстати, о стихах. Всем известные слова «а из нашего окна площадь Красная видна» – это прямо про нашу квартиру. Я даже сейчас со своего места могу поглядывать на мавзолей.

После площади я прошелся взглядом по комнате и привычно наткнулся на портрет Ленина – в этот раз настоящего, он висит над входом из коридора. Там у нас двери большие, двустворчатые, со стеклами.

Про настоящего Ленина папа говорит, что он самый главный революционер на свете. Я не то чтобы не верю, но мне странно, что старенький дяденька вообще может быть революционером. Ведь революционер – это прежде всего герой. А где вы видели старого лысого героя со смешной бородкой и в пиджаке?

Я мысленно закрыл лысину Ленина волосами, потом удлинил их и немножко завил – наверное, потому, что напротив сидела тетенька с кудрями. Дальше я увеличил и распушил Ленину бороду и перекрасил ее в черную, так что она стала торчать, как зловещий веник.

Добавил ему один шрам на щеку и парочку на лоб, но потом стер: очень страшно получилось, и вообще нездоровый вид, как будто это не революционер, а разбойник. Пиджак я заменил на кожаный плащ до пола и стянул его в талии так, что она стала тонкой, а плечи у Ленина выросли и надулись. В одну руку я вложил ему красный серп, а в другую – красный молот.

– За серп и молот! – заорали в этот момент гости, и я отвлекся.

Лица у гостей стали красные, и крики были в очередной раз в честь папы, революции и еще удачного сочетания фамилий. Как я уже говорил, фамилия папиного заместителя – Серпов, а папина, то есть, конечно, и моя – Молотков. Все этому из года в год радуются как ненормальные. Хлопают друг друга по плечам, целуются и говорят, что в братстве серпа и молота вся сила. Из чего следует, что мой папа с Серповым вроде как братья, но это бред. К которому приводит, вероятно, чрезмерное употребление винегрета.

Приближался самый тяжелый момент. Теперь, когда все поели и как следует выпили, папа должен был взять баян и начать извлекать из него ревущие звуки, под которые все будут хором орать и, что еще хуже, танцевать.

Раньше я делал вид, что пугаюсь толстых дяденек и тетенек, которые скачут, как слоны с бегемотами, – они и вправду могли меня задавить, не заметив, – и прятался под стол. Теперь этот номер не пройдет, так что я приготовился страдать, но, как выяснилось, зря.

Возникла странная пауза, и в тишине стало слышно, как столовые приборы лязгают о зубы гостей, а потом Серпов своим тонким голосом, совершенно не вяжущимся с его толстыми щеками, произнес:

– Италия?

Именно так, с глупой вопросительной интонацией, словно все знают, о чем речь, и тотчас начнут соглашаться или спорить.

– Слишком буржуазно, – отозвался папа.

– Тогда в Китай, – товарищ Климент скривился так, как будто сказал что-то очень умное.

– Оппортунисты, – сказал папа в ответ, и я понял, что он ругается. Если он кого называл оппортунистом, это означало одно: пиши пропало, кто-то «сильно проштрафился» – еще одно папино выражение.

Так сложилось, что папа в свой красный день сидит во главе стола с одной стороны, а мы с мамой и Кларой – с противоположной. Поэтому сначала я увидел, как стали что-то понимать в происходящем ближние к папе и Серпову гости, потом те, что рядом с ними, и постепенно смысл доплыл и до нас, как лодка по реке.

– Не волнуйтесь, товарищи, – пропищал Серпов. – Дело в том, что нашему дорогому Владимиру Ильичу нужно на время уехать из страны, потому что недоброжелатели не дремлют.

Я попытался представить себе этих недоброжелателей и не смог. Думаю, и вы не смогли бы, если бы были знакомы с моим папой. Папа вообще похож на памятник. При виде папы любому недоброжелателю лучше задремать.

– Таиланд? – предложил кто-то из гостей.

– Да вы что, – Серпов грозно посмотрел на него. – Там же у власти король. Негоже коммунисту находиться в стране, стонущей под лапой монархии.

– Кто стонет под лапой? – не поняла дама с кудрями, сидевшая напротив.

– Бразилия?

– Слишком далеко, и они там все футболисты.

– Вопрос в том, наши футболисты или не наши.

– Наши – те как раз совсем никуда не годятся. Стон один.

– А! – обрадовалась кудрявая дама. – Так это футболисты стонут. Но почему под лапой? Может быть, под лампой?

– Япония?

– К империалистам не поеду, – отрезал папа.

– Чехия! Англия! Индия! Гондурас!

– Но-но! – гневно пискнул Серпов. – Нехорошо при женщинах выражаться.

– Ничего, – тетенька напротив тряхнула кудрями. – Я же понимаю, что это медицинский термин. Значит, футболисты просто болеют, э-э-э, дурасом.

Тут я стал от смеха сползать под стол. Гости продолжали выкрикивать названия стран, смеяться было больно, и, по-моему, никто уже ничего не соображал.

– Стоп, – рявкнул папа, и все так и застыли в разнообразных позах. – Я решил, – продолжил он уже нормальным голосом, – мы поедем в Марокко.

Кто это «мы»? Я перестал смеяться и вылез из-под стола.

– Мы, – папа посмотрел на нас с мамой и Кларой. Это был удивительный поворот.

– Я не могу уехать в середине семестра, – капризно и одновременно жалобно, так только она умеет, сказала Клара. Сестру назвали в честь Клары Цеткин, но чем знаменита та Клара, я вам не скажу. Хотя сердце подсказывает, что она была революционеркой. Ох, ведь и меня могли назвать Карлом.

– Я же вообще не выхожу из дома, – удивилась мама. Голос у моей мамы особенный, гулкий, словно она говорит в пустой бидон. Странный голос для фарфоровой статуэтки.

– Что вы! – закричали все. – Владимир Ильич никак не может ехать в ссылку без семьи! – И я понял, что все с радостью поехали бы в эту ссылку вместо мамы и Клары.

Но не вместо меня.

Я к такой ссылке готов с раннего утра и до самого позднего вечера. Даже когда я сплю – тоже всегда готов. Как пионер.

И, кстати, все забываю сказать – меня зовут Витя. Я – пионер Витя Молотков.

Глава вторая

Белая старушка

В Марокко оказалось жарко. Я понимаю, что вы знаете, что в Африке должно быть жарко, но сообщаю, чтобы подтвердить: так и есть.

Теперь о наших делах. Седьмое ноября прошло, и на следующий день мы уже вылетели в Марокко. О котором, скажу честно, я вообще ничего не знал. Как и о том, из-за чего заварилась вся эта каша.

Только в самолете папа рассказал, что какие-то плохие люди (вероятно, буржуи, а может, оппортунисты) хотят отнять его завод, и защиту завода должен организовать товарищ Климент Серпов. Почему не сам папа, я не понял, но спросить побоялся: завод для папы – самое ценное, что есть в его жизни. Кроме, конечно, нас и коммунизма.

Давным-давно, еще во времена СССР, папа пришел на этот завод простым рабочим. И много лет что-то вырезал на токарном станке. В этом смысле я считаю, что мне повезло с папой, потому что, уверен, в нашем классе никто не знает, чем токарь отличается от слесаря.

Так папа работал, пока не вступил в коммунистическую партию – он говорит, что это было сложно и брали не всех. После этого его назначили мастером, потом начальником цеха, одновременно папа заочно окончил институт. Чтобы вас совсем не забалтывать, расскажу финал: когда папа стал директором завода, Советский Союз закончился, о чем папа грустит до сих пор, ну и я вместе с ним.

Я не жил в СССР, и про то время сейчас всякое рассказывают, но если папа из простого рабочего к тридцати годам стал директором целого завода, то, наверное, кое-что было неплохо.

Папа с этим своим заводом намучился сначала – там случилась разруха, например вообще не было денег. Но потом все наладилось и папа страшно разбогател, но так как он человек принципиальный, то у него все работники получают часть прибыли – они все собственники завода. Словом, бедных работников у папы нет. На работе у них бесплатная столовая, для детей бесплатный детский сад, и в отпуск на море они тоже ездят бесплатно.

Рабочие папу ценят и любят, можно сказать, даже обожают, но я, наверное, не буду токарем. А на директора я не похож внешне. Я где-то посерединке.

Ну вот, теперь, когда картина для вас еще немного прояснилась, можете полюбоваться, как мы сидим в самолете. Папа у окна. Он любит смотреть в окно во время полетов, так же как и я – я сижу прямо перед ним и наслаждаюсь видом облаков. Рядом с папой сидит мама с бледным лицом: она летать боится, и ее мутит.

Я про нее толком ничего не рассказал, но особенно и нечего. Они познакомились с папой, когда он уже стал директором, а она просто продавала на улице мороженое. Папа купил у нее пломбир и тут же влюбился. После свадьбы она уже больше никогда не работала, хотя я считаю, что продавать эскимо и пломбир на улице – это хорошая работа. И веселая.

Мама сидит дома с таким же выражением лица, как и в самолете. Радуется она только в тот момент, когда протирает свои десять тысяч фигурок из фарфора.

Рядом с мамой – Клара, тоже бледная. Но она сидит, вцепившись в телефон, смотрит в экран не отрываясь и так жадно, что, кажется, еще немного, и она его съест.

Это был уже второй самолет на сегодня, так что мама бледнее обычного в два раза, а мы с папой довольны. Каждый год мы с ним летаем в Сочи, а мама с Кларой едут туда на поезде. Но до Марокко на поезде не доедешь. Африка все-таки.

Пересаживались мы с самолета на самолет в Риме, где я бегал по аэропорту вдоль и поперек – это пока папа ел, а мама с Кларой сидели и не шевелились, как скрепки. Мне вообще нравится все новое, тем более когда на голову сваливаются неожиданные каникулы. Восторг и воля.

У меня такой же телефон, как у сестры, но я по нему только звоню. В игры я наигрался пару лет назад, а все остальное мне скучно. Вы не поверите – я люблю читать книги. Белая ворона, так про меня говорят.

Но вот наконец посадка – это, конечно, не так интересно, как взлет, но тоже ничего. В общем, мы приземлились в Африке, и там было жарко.

Мне сразу понравилось в Марокко. Мы приехали в город Марракеш, что, как оказалось, значит «марокканский».

Мы ехали по этому Марокко в квадрате, здания вдоль дороги были невысокие, в основном красно-бурого цвета.

– Правильный выбор, – довольно сказал папа, и я удивился сходству цвета его лица и марокканских кирпичей. – Красный, – солидно подытожил он, – в сердце каждого простого человека.

Хотелось чего-нибудь африканского кроме жары, но ни слонов, ни обезьян, даже захудалого попугая – и того не было. Ни жирафов с зебрами. Было много желтых такси, но у нас они тоже попадаются.

В гостинице все было отделано плиткой, пестрой и в основном красной. Двери номеров выходили на галерею, которая шла вокруг крытого внутреннего двора, тоже украшенного плиткой. Над двором висела здоровенная кованая люстра, лампочки в которой работали слабо, а внизу был фонтан, который работал хорошо.

До вечера все спали, а я мучился. Пока не удрал потихоньку и не вышел на улицу, где у красной стены стоял очень рыжий осел и жевал что-то пыльное. Он и сам был пыльный и немного похожий на нашу учительницу по русскому языку. Только с более добрыми глазами.

Я вернулся в гостиницу, и когда настал вечер, небо стало синим. Мама с Кларой остались страдать в номере, а мы с папой пошли гулять по старому городу.

Людей было полно. Они были загорелые, как будто провели на пляже всю свою жизнь, отдыхая с пользой для здоровья. Одеты местные люди в основном были как обычно, хотя попадались и в странных шапочках, а кое-какие дяденьки и в белых платьях ниже колен. Все направлялись в одну сторону.

Папа радовался. Обычно он немного хмурится, даже когда все хорошо, а он сидит в тренировочном костюме и пьет чай у нас на кухне. Но вот кухня осталась далеко, как будто ее вообще никогда не было. Исчез и тренировочный костюм. И получилось, что никакой Москвы и Красной площади теперь нет, как корова языком слизнула – или вот тот самый рыжий осел слизнул. Был Марракеш и площадь, на которую мы вышли.

– Джема-эль-Фна! – радостно произнес одетый тетенькой дяденька и протянул папе руку ладонью вверх.

Папа не растерялся, пожал ему руку, и мы шагнули в водоворот.

Первым аттракционом, который нам попался, была гадалка, энергично бросавшая карты перед собой. Дальше встретился жонглер. А вот уже после него – ловля веревочной петлей на длинной палке больших пластиковых бутылок. За горлышко. Я думал, что после изобретения компьютерных игр такие штуки должны были устареть, но нет: в этой параллельной реальности не устарели. Вокруг ковра с десятком бутылок стояла плотная толпа, и все сильно сопереживали.

Люди кричали, смеялись, даже немного выли от восторга. Конечно, ни у кого не получалось как следует зацепить бутылку, но за дело взялся мой папа. Я и глазом не успел моргнуть, как он сунул мне в руки пиджак, схватил удочку с петлей и давай ее накидывать.

Сначала у него, как у всех нормальных людей, не получалось, но папа очень волевой, он здорово вспотел, но с десятой или двадцатой попытки петля на горлышке бутылки с розовым лимонадом все-таки затянулась.

Настал решающий момент. Теперь бутылку нужно было поднять и вынести за пределы ковра. Глядя на папу, я и сам немного вспотел, и показалось, вся толпа вокруг тоже немного вспотела от волнения. И совершенно зря: я ни разу не видел, чтобы у папы что-то не получилось.

Зарябила барабанная дробь – хотя, наверное, это просто птичья стая пролетела над площадью. Площадь напыжилась, глядя, как бутылка отрывается от пыльного ковра и повисает в воздухе, выдохнула, стала недоверчиво таращиться, и я подумал, что мой папа первый, у кого получается этот трюк.

Еще я понял, что никто не верил своим глазам до последнего и, может быть, даже надеялся, что розовая бутылка все-таки шлепнется, что вызовет у всех веселое облегчение и смех. Но если папа решил: надо – значит, надо.

Короче говоря, бутылка выехала за пределы ковра и приземлилась не хуже того самолета, на котором мы прилетели.

– Ура! – или что-то вроде того закричали все местные жители, а их к этому моменту собралось не меньше миллиона человек. – Ого-го! – кричали они, и топали ногами, и хлопали руками – в общем, выражали настоящий восторг. В центре стоял папа и улыбался, прижимая к животу свой приз – бутылку розового лимонада.

Я встал к папе поближе. Мне хотелось, чтобы всем было понятно, что мы вместе. Хотя это и так было очевидно – кроме нас белых лиц больше не было. И всем, конечно, было ясно, что это мой папа и с него, так сказать, стекают на меня ручейки славы.

Так мы и стояли, как памятник победителям, пока с другой стороны к папе не пристроился еще один мальчик, чумазый и сразу мне не понравившийся.

На всякий случай я пристально посмотрел на него – постарался отшвырнуть его взглядом.

Я не раз думал, что лучшее место для того, чтобы любить всех людей на земле, – это собственная квартира. Или даже диван, на котором ты лежишь с романом Сименона в руках.

Такие мысли я держу при себе и папе про них никогда не говорю. Он мне сто раз объяснял, что пионер – это интернационалист. И что дети всех стран равны. А если это страдающие дети пролетариата, грязные и несчастные, то их я прямо должен любить особенно сильно.

В этот момент грязный мальчик показал мне кулак, а следом сделал что-то совсем невозможное. Он засунул руку в папин карман, вытащил бумажник, нахально улыбнулся мне, еще более нахально подмигнул, сплюнул сквозь зубы и исчез в толпе.

Вот так номер! Нужно было сразу броситься за ним, догнать, отнять! Но у меня как-то не вышло. Я только глупо хлопал глазами и дергал папу за рукав – но он был так занят своим триумфом, что не обращал на меня внимания.

Наконец все разошлись.

– Папа! – сказал я несчастно. – У тебя украли бумажник.

– Да ну, – широко сказал счастливый папа, хлопнул себя по карману, но почему-то улыбаться не перестал.

– Это был мальчик, – объяснил я. – Такой неприятный, грязный немного. Он незаметно залез к тебе в карман.

Договорить я не успел. Папа положил мне на плечо свою тяжелую гранитную руку, и слова застряли у меня в горле, как монеты в окошке возврата монет.

– Ничего, – сказал папа и потрепал меня по затылку, чего я терпеть не могу. – Наверное, тому мальчишке просто есть нечего. Наверное, у него младшие братья и сестры сидят голодные. Мать родная. Пусть поест – а мы не обеднеем.

Я очень люблю своего папу, уважаю его, даже немного боюсь. Но иногда он говорит так, словно повторяет за кем-то слова. Они, эти слова, конечно, ему нравятся, но лично мне бумажника было жалко. К тому же было понятно, что папе сегодня еще попадет. И от мамы, и от Клары.

К тому моменту, когда мы вернулись, мама и Клара уже выспались, отдохнули, так что действительно взялись за папу всерьез. Они хотя и не похожи внешне, но ругаются почти одинаково. Только если мама – пилит, то Клара – сверлит.

Папа обычно не обращает на весь этот визг никакого внимания, вот и на этот раз не стал. Мама и Клара, конечно, тоже сверлили скорее по привычке. Во-первых, потому, что, как я уже говорил, папа у меня напоминает памятник, в тени которого мы все обретаемся и нам очень спокойно и хорошо от этого. А во-вторых, пилить папу – только пилы тупить.

– Давайте, – сказал он, – лучше пить лимонад. Видите, какой он розовый, почти по-пролетарски красный.

Лимонад оказался невкусный, но и это не испортило папе настроение. Он отправился спать с улыбкой на лице, и я тоже перестал расстраиваться.

На следующий день полагалось осматривать город Марракеш. Мы прошли через вчерашнюю площадь, позавтракали толстыми четырехугольными блинами в кафе, выпили холодного апельсинового сока и отправились бродить по узким улицам.

Скоро стало жарко, мама и Клара надели шляпки и принялись ныть. Но ныли они недолго, потому что, как оказалось, весь центр Марракеша – это сплошной базар. Бесконечные торговые ряды и продавцы, навязчивые и липкие, как леденец без фантика.

Мама и Клара энергично принялись за покупки, папа терпеливо ждал и платил, а я глазел по сторонам – мне было интересно видеть всю эту пестроту и вдыхать новые запахи. Я не особенно следил за мамой и Кларой, зная, что за ними следит папа, но все же заметил, что моя старшая сестра направилась куда-то одна.

Потом Клара не могла объяснить толком, почему ее потянуло в этот проход, только пролепетала что-то про «хорошенький платочек». А дальше произошло вот что.

Я видел, что Клара сомнамбулически удаляется, и кто-нибудь вроде бы должен ее остановить, но не останавливает, – на этом-то я полминуты и потерял. Клара успела скрыться в проходе среди развешанных ярких ковриков и не менее ярких тарелочек, а когда я нырнул туда – ее уже не было. Пропала!

Мне нужно было разорваться и одной половиной бежать к родителям, а второй – на поиски Клары, но разорваться не вышло, и я побежал за сестрой.

Ряды ковриков и тарелочек были бесконечными, и, несмотря на волнение, я подумал, где же взять такую прорву туристов, чтобы все это продать. Ясного ответа не было, зато базар неожиданно закончился, и я оказался на пыльной, выжженной солнцем улице, со всех сторон запакованной в глиняные дома. На этой улице я обнаружил Клару. В большой и зловещей компании.

– Привет, – жалобно и капризно пролепетала Клара, и я увидел, что компания, окружившая ее, не такая уж и большая: четыре черных маленьких чертенка, а если без художественности – просто четверо мальчишек, один из которых был вчерашний папин вор.

Я узнал его, а он узнал меня.

– Германия? – нахально спросил он и еще более нахально показал на светлые волосы Клары, так что я даже подумал, что есть в Кларе, действительно, что-то германское.

– Нет! – ответил я гордо, вспомнив вчерашние папины слова. – Мы из России! Мы коммунисты!

– Мы любим Россию, – сказал голодающий мальчик и протянул руку ладонью вверх. – Бакшиш!

Никогда такого слова не слышал, но почему-то сразу понял, что он хочет денег. И еще я сразу понял, что он не голодающий, а совсем наоборот. Кроме того, я ужасно струсил, потому что не знал, что делать дальше, а никаких денег, конечно, давать не собирался. Их у меня даже и в помине не было.

Клара стояла неподвижно, как будто происходящее ее не касалось.

– Пойдем, – сказал я.

– Ладно, – пискнула она капризно, но с места ей двинуться не дали. Приятель нашего вора схватился за Кларину сумочку, так что я прямо обомлел.

Солнце светит, улица, глина – вроде всё понятные вещи, но в голове какой-то колокольный ужас.

– Бакшиш! – с угрозой крикнул вчерашний мальчик.

Клара вырвала сумочку, я же, подумав, что сестра иногда на удивление решительна, взял да и ударил, несколько кривовато, мальчика в нос. После чего вообще перестал соображать.

Конечно, нужно было бежать именно в этот момент. Но, на свою беду, мы остались.

Мальчик-разбойник вытер кровь под носом и страшно засмеялся. Смеялся он неспроста. Его дружки в этот момент раскричались – это я слышал, но от волнения плохо, – и из соседних домов повалили люди, как будто только этого и ждали. Казалось, их не меньше, чем было вчера на площади, когда папа совершал подвиг с бутылкой.

«А кстати, – медленно подумал я, глядя, как толпа уже не маленьких, а совсем взрослых и даже немолодых разбойников, с бородами, в белых своих разбойничьих одеждах, окружила нас со всех сторон, – если сейчас не придет папа, то нам конец».

Солнце пекло, и все вокруг стало белым: и глиняные дома, и воздух. Даже все разбойники перестали быть смуглыми и чернобородыми – мы оказались в окружении совершенно белых теней, если вы представляете.

Можно сказать, конечно, что это я рехнулся от страха, но тогда вы поймете, почему я ни капельки не удивился, когда толпа расступилась и к нам, как на сцену, вышла маленькая старушка – вся в белом, понятно, да еще с белым же кружевным зонтиком.

– Что случилось? – спросила она тихо, но очень внятно.

– Почему вы говорите по-русски? – изумился я.

– Потому что я русская, – ответила старушка. – Расскажи очень коротко, что тут у вас за катавасия.

Ох как я обрадовался, услышав такое родное слово!

– Вчера он украл у папы кошелек, – я показал на маленького араба со слегка опухшим носом. – А сегодня… – словом, я действительно постарался быть предельно кратким.

Я тараторил, и во мне расцветала надежда, что старушка в белых кружевах что-то сможет сделать со всей этой шайкой.

Шайка, кстати говоря, тоже не молчала. Взрослые разбойники расспрашивали маленького, тот размахивал руками, злобно показывая то на меня, то на Клару. Взрослые в ответ шевелили бородами. Кольцо сжималось вокруг нас.

Когда я затылком уже чувствовал их жаркое дыхание, старушка заговорила. И как это она исхитрилась выучить арабский язык? Но выучила хорошо, говорила без остановки, уверенно, я бы даже сказал, напористо, и зонтик в ее руке сновал, словно парус над волнами.

Что она говорила? Мы с Кларой слушали очень внимательно. Я даже рот открыл, но, в отличие от разбойников, которые тоже слушали не отрываясь, не понимал ни слова. Если бы я знал, что мне так понадобится арабский, я бы ночей не спал, а выучил.

Старушка закончила свою речь, и тут произошло удивительное. Один разбойник, самый старый, подошел к мальчику с опухшим носом и дал ему такую затрещину, что тот свалился, а я подумал, что сейчас и мне несдобровать. Но ничего подобного: всхлипывающего мальчика разбойник схватил за ухо и поволок прочь, тот разрыдался, и стало его мне жалко, как самого себя.

Толпа загалдела, и тут откуда ни возьмись появились папа с мамой. Папа от волнения был совершенно красный и дымился, как паровоз, и даже мама покраснела слегка – не то тоже от волнения, не то от белого солнца.

– Что такое, товарищи? – закричал папа, вскочив в середину толпы и с облегчением увидев нас. – Все в порядке, товарищи! – продолжил он, а собравшиеся уже расходились. – Ну вот! – обрадовался он. – Я знал, что простые люди сердцем понимают, что мы такие же, что мы на одних баррикадах.

– Папа! – зарыдала Клара и бросилась в объятия к маме, успев показать в броске на старушку. – Это она нас спасла!

– Спасибо! – грянул папа. – От всей души. Я Владимир Ильич. Красный директор, – он протянул старушке руку.

Она величаво наклонила голову и тоже протянула папе руку… ладонью вниз. Словно ожидала, что папа ее поцелует!

– Очень приятно. Княгиня Зинаида Андреевна Трегубова.

– О господи, – пролепетала мама.

А папа взял и поцеловал княгине руку.

Глава третья

Изменение в нашей жизни

Вот чем может закончиться невинная прогулка по узким улицам магрибской медины. «Магрибская» означает «североафриканская», а «медина» – в прямом переводе просто «город», на самом деле – его старинный центр. Это все объяснила мне моя знакомая княгиня. Которая… но лучше, как она говорит, начать ab ovo, то есть «от яйца» – в смысле с самого начала.

Завязку вы уже знаете, но не знаете, что все мы, обалдевшие от знакомства со всамделишной княгиней, прямо вцепились в нее. Это же как с персонажем из книги познакомиться! Например, с Бабой-ягой. Хотя в нашем случае совсем наоборот, потому что кроме удивления нас переполняло еще и сильное чувство благодарности.

Вся наша семья скакала вокруг княгини восторженными зайцами. Потом папа отвел всех в ресторан, и мы сели, разглядывая ее и желая задать сразу сто тысяч вопросов.

– Дело в том, – сказала княгиня, – что я прожила здесь всю жизнь и хорошо знаю местных людей. Они без зазрения совести украдут у вас деньги, но обижать женщину здесь не принято, и вы, мон шер, – это она обратилась ко мне, – сделали единственную возможную и правильную вещь, встав на защиту чести своей сестры.

У меня аж коленки задрожали от удовольствия! Меня еще в жизни никто не называл моншером, а тем более не хвалила настоящая княгиня. Я зашмыгал носом и, наверное, покраснел.

– Когда я им это объяснила, исход дела был решен, – закончила она.

– Но как? – удивилась мама. – Как же это вы прожили здесь всю свою жизнь? – мамин бидонный голос выражал удивление страшной силы.

Белая старушка дотронулась до броши на кружевной блузке и улыбнулась.

– В этом нет ничего странного, – сказала она. – Мои родители бежали и оказались в конце концов в Касабланке. В «белом городе», в котором уже очень много лет назад родилась я.

– А от чего, от чего бежали ваши родители? – не унималась мама.

– Как же? – удивилась княгиня Трегубова. – Конечно, от большевистского мятежа. От диких красных орд.

«Вот так номер», – подумали мы разом и уставились на папу, который молчал и пламенел, как стяг. Удар был силен: называть мятежом диких орд любимое, можно сказать, святое для папы предприятие! Я подумал было, что папа сейчас задушит нашу спасительницу, что будет не очень вежливо. С другой стороны, я порядочно растерялся. Пусть я и не такой, как папа, певец коммунизма, но если самая родная душа прославляет именно такое дело, значит, и я за него.

Папа поднялся, навис над княгиней, как утес, и сказал:

– Буду очень рад, если вы составите нам компанию в путешествии. Конечно, если у вас есть свободное время.

– С удовольствием, – ответила княгиня. – К несчастью, свободного времени у меня хоть отбавляй.

Вот так Зинаида Андреевна стала не только нашей знакомой, но через некоторое время почти членом семьи.

Она проехала вместе с нами по марокканской земле и столько всего интересного показывала и рассказывала, что рот у нас четверых почти никогда не закрывался. Разве что иногда во время еды или во сне – хотя последнее точно не известно, ведь никто себя во сне не видит.

«А как же папа?» – спросите вы. Ну или я сам спрошу, потому что, не скрою, его предложение княгине присоединиться к нашей компании поразило меня до глубины души. А папа молчал, несмотря на то что все ему задавали разные вопросы, – и я тоже задавал. Все мы немного волновались, ожидая какой-нибудь неожиданности или даже взрыва.

В общем, он промолчал целый день и заговорил, только когда мы оказались в Легзире – это такой курортный поселок на берегу Атлантического океана.

Мы с папой гуляли по пляжу, прошли под знаменитой каменной аркой – в общем, было красиво и удивительно. И тогда папа сказал:

– Я молчал целый день, потому что хотел разобраться.

– Ну и как? – поинтересовался я. – Как твои успехи?

– Хорошие, – папа рубанул ладонью. – Подходящие успехи. Не могу же я воевать со старушкой, пусть и дворянского происхождения. Потому что я готов бороться с эксплуататорами и белогвардейскими бандитами, но не со старой женщиной. Красные – люди хотя и простые, но благородные.

– Понятно, – протянул я, хотя мне не все еще было ясно. Радуясь, конечно, что взрываться папа не будет. – Так ведь она чуждый элемент, – вовремя вспомнил я одно из любимых папиных выражений.

И вот тут он меня совсем огорошил.

– Понимаешь, – сказал он, – эта белогвардейская старушка никогда не была на родине и не видела, например, мой красный завод. Как же у нее могут глаза открыться? Как же она может узнать, что коммунизм – это счастье для всех людей в мире?

– Конечно, – согласился я. – Конечно, не может.

– Но мы это поправим, – папа снова энергично махнул рукой, словно давая кому-то по шее. – Мы ее увезем с собой в Москву, я ей покажу завод, и глаза у нее обязательно откроются.

А тут как раз подошли мама, княгиня и Клара, которая под влиянием Зинаиды Андреевны стала поживее и перестала без конца пялиться в телефон. Папа орлиным взглядом окинул атлантический закат и сделал свое предложение.

– Я всю жизнь мечтала побывать на родине, – сказала княгиня. – Но, к сожалению, у меня недостаточно для этого средств.

– Средства?! – захохотал папа. – Мы, коммунисты, всегда готовы прийти на помощь своим товарищам!

– Боюсь, – сказала княгиня, – слово «товарищ» ко мне не очень применимо.

– Папа щедрый, – пискнула Клара. – Он и господам помочь может. – Щеки и лицо стали у нее цвета заката, потому что фраза получилась довольно глупой.

В общем, так или иначе, а княгиню мы уговорили, и я оттого, что она согласилась, преисполнился такого энтузиазма, что никак не мог заснуть, вылез в конце концов в окно и долго бродил по пляжу. Слушал шуршание прибоя и смотрел на яркие белые пятнышки в воде: то ли это звезды отражались, то ли какие-то фосфоресцирующие существа вели свою ночную жизнь.

– Я должна кое-что объявить, – сказала Зинаида Андреевна на следующее утро за завтраком, когда в окно лился свежий океанский бриз, сияла белизной крахмальная скатерть, а тосты с апельсиновым джемом упоительно хрустели. – Дав согласие поехать, – продолжила княгиня, – я поддалась чувствам, не в последней степени связанным с тем, что я привязалась к вам и полюбила вашу семью. Однако щепетильность подсказывает мне, что все-таки я не могу принять такое щедрое предложение без условий.

– Какие условия? – удивилась мама.

– Самые простые, – княгиня обвела нас всех взглядом. – Я поеду с вами, только если смогу отплатить чем-либо. Поэтому я предлагаю, – обратилась она к родителям, которые сидели рядом, словно собрались фотографироваться, – свои услуги в качестве бонны. Так это называлось прежде. На современном языке – если вы примете меня няней для ваших детей. Я могла бы кое-чему научить их. От манер, – я шмыгнул носом и моментально убрал локти со стола, – до французского, немецкого или арабского языка, которыми я владею свободно.

– Ах, – пролепетала Клара, а я с неуместным хрустом откусил еще кусок тоста, после чего замер. Я давно знаю: если начать слишком веселиться, то даже совсем близкая радость может улететь, как бабочка.

– В целом, – бидон маминого голоса зазвучал таинственно, и все поняли, что дальше она еще не придумала, что сказать. – В целом, – повторила мама и строго посмотрела на папу.

– А я не против, – произнес папа залихватски, словно собирался следом запеть или бросить шапку на пол. После чего подмигнул как-то всем сразу. – Мы, коммунисты, за знание и обучение. Это нам завещал великий Ленин. Кстати, – снова подмигнул папа, – и арабский пригодится.

– Да, – гулко подтвердила мама, поняв, куда ветер дует. – Чтобы общаться с угнетенными. Правильно?

– Правильно! – сказал папа. – А теперь купаться. Закаляйся смолоду! – В этот раз он подмигнул мне индивидуально. И мы пошли к океану.

Мы плавали и брыкались в волнах, которые тоже брыкались, как сильные рыбы, а на берегу в кресле, принесенном из отеля, сидела княгиня. Вся в белом. Я не описал ее толком, но если вы в состоянии представить себе стопроцентную княгиню – то да, вот именно так она и выглядела.

Глава четвертая

Удивительный гоголь-моголь

Мы вернулись домой. В нашу краснознаменную квартиру. Здорово было оказаться в своей комнате, увидеть все то же, что и всегда, но при этом понимать, что жизнь изменилась к лучшему. Это я, конечно, про княгиню.

Зинаида Андреевна получила комнату недалеко от моей, и, по-моему, комната ей понравилась. А теперь спросите меня: чего это я, можно сказать, стал обожать странную белую старушку? Которая, если честно, совершенно не подходила, если можно так выразиться, к интерьеру нашей большевицкой квартиры, к нашему ясному и безоговорочному быту.

– Как интересно, – сказала она, когда по приезде мы все вместе впервые торжественно вошли в большую комнату, – как много красного цвета вокруг. В прежние годы у нас он в таком количестве появлялся только на Рождество. Но на праздник вообще все украшалось. А у вас, – она с нескрываемым удивлением снова обвела взглядом все вокруг, – такое ощущение, что праздник каждый день.

– Трудовые будни – праздники для нас! – ответили мы хором. Искренне, ведь эта веселая фраза означала просто, что у нас все хорошо и что у нас и в самом деле каждый день праздник.

– Поразительно! – Зинаида Андреевна подошла к окну и увидела Кремль. – Неужели это Кремль? – в этот раз ее удивление прозвучало восторженно, так что я возгордился и даже немного приосанился. – Значит, вы очень состоятельная семья, как я и думала. Но все-таки, – видно было, что она обдумывает фразу, – для настоящего праздника нужно предварительно много работать. Думать, делать… по крайней мере, прежде так было принято.

– Это мы тоже умеем, – папа тоже радовался произведенному впечатлению. – Кто не работает, тот не ест!

– Да? – в этот раз удивление княгини хвалебным не было. – Мне раньше не приходилось слышать столь оригинального высказывания.

Ну теперь-то вы хоть немного меня понимаете? Наша жизнь перестала быть окончательной, что ли, у нее, у жизни, открылись другие горизонты, распахнулись створки, и, мне кажется, вся наша семья стала больше думать. О чем? Сейчас расскажу.

Все началось на второй день, когда княгиня отчитала Дуню. Хотя начала с папы.

– Простите великодушно, – обратилась она к папе, который появился на кухне, как обычно, в тренировочном костюме, – но отчего у вас завтрак подают здесь, а не в столовой?

Не ожидавший такого поворота, папа ответил не сразу.

– Ну как же, – пробормотал он, – поближе к народу.

– Безусловно, – сказала Зинаида Андреевна ясно, – прислуга имеет свои права, но главное, как и у всех нас, это обязанности. Которые она выполняет не лучшим образом.

– Как? – изумление папы было так велико, что даже не могло перейти в раздражение. – Дуня наша помощница – она помогает…

– Я понимаю, – обратилась княгиня в этот раз к Дуне, – что быть кухаркой и горничной одновременно очень хлопотно, но отчего же вы готовите для всей семьи одинаковые блюда? Ведь вы, наверное, знаете, что для мальчика в гимназическом возрасте обязательны особые кушанья?

– Знаю, – если уж папа смешался от такого поворота событий, то что говорить о Дуне – она просто блеяла и растворялась на глазах.

– Замечательно, – похвалила княгиня кисель, в который превратилась Дуня. – Значит, условимся, что с завтрашнего утра наш юный герой будет получать гоголь-моголь.

– Какой еще моголь? – на кухне появилась мама, тоже, как обычно, одетая в спортивный костюм, только у папы он красный с полосочками, а у мамы красный с чем-то блестящим вроде сияющих бус.

И как это только удалось Зинаиде Андреевне? Она еще не сказала ни слова, но мамин великолепный наряд сразу поблек, словно попал под грозовую тучу, так что мама и сама слегка уменьшилась.

– Как говорят, – строго сказала княгиня, – этот десерт придумала графиня Потоцкая, но даже если и не она – значения не имеет. Просто он очень питателен и прекрасно подходит юным созданиям, овладевающим знаниями и идущим в жизнь. – Княгиня милостиво улыбнулась Дуне. – Я сейчас же научу вас, а вы, – обращаясь уже к папе с мамой, – вы, милостивые государи мои, соблаговолите выходить к завтраку одетыми как полагается. Глядя на вас, воспитываются ваши дети.

– Значит, завтра накрывать в столовой? – пошевелилась Дуня.

Взгляд княгини был таким, что, будь я в этот момент на месте Дуни, я бы тотчас накрыл в столовой, а потом лег на стол и умер. Завтрак прошел в молчании.

В школе, а точнее в гимназии, где я учусь, всем, конечно, было интересно узнать, куда это я исчезал, но я решил помалкивать. Во-первых, никто не поверит, а во-вторых, я и сам вдруг засомневался, что все это происходит с нами. Вот приду домой, а никакой Зинаиды Андреевны, никакой княгини, а только красные звезды привычно мигают с Кремля.

Уроки закончились, я кинулся домой, как будто за мной гналась дикая собака, бежал и трусил, а когда влетел, потный и встревоженный, то тут же наткнулся на княгиню.

– За тобой гналась дикая собака динго? – спросила она, а я, мокрый и жалкий, просто сопел и радовался.

На завтрак следующим утром все собрались как на парад. Папа – в костюме и при галстуке, мама – в платье в цветок под названием мак, заспанная Клара, которая вечером допоздна советовалась с мамой, что ей надеть, и я, которому было проще всего. У нас в гимназии форма.

Стол был застелен белой скатертью, и надо было как-то за столом размещаться. Поначалу мы сгрудились на одном конце рядом с папой – так казалось безопаснее, тем более что стол, как вы знаете, у нас здоровенный.

– Нет, – сказала мама, озирая практически бесконечное белое поле. – Зачем мы собрались как бедные родственники?

– А кто-то еще будет? – зевнула Клара и быстро захлопнула рот. – Может быть, мы с мамой сядем с той стороны, а вы с папой с этой? – почему-то обратилась она ко мне.

Я посмотрел на молчащего папу и кивнул. Ничего другого в голову не приходило. Мама с Кларой сместились и сидели теперь так далеко, что хотелось пригласить почтового голубя для общения.

– Середина не занята, – наконец принял участие и папа. – Рассядемся, чтобы занять как можно больше места.

В результате папа и мама сидели друг напротив друга по длинной стороне стола, а мы с Кларой по короткой. Образовались, так сказать, параллель и меридиан.

Дуня же бездействовала. Она стояла в дверях большой комнаты, слегка притоптывала и немного постанывала, что выглядело, конечно, смешно, но сильно хотелось есть. Что отвлекало от комичного Дуниного поведения.

Разгадка настала с появлением Зинаиды Андреевны. Дуня выпрямилась, развернула плечи, выпятила грудь и зачем-то выпучила глаза.

– Можно подавать? – спросила она молодецки.

– Конечно, – удивилась княгиня, – давно пора подавать. Почему же это вы так замешкались? Так из-за вас все опоздать могут.

Мы все были совершенно не виноваты, но пока княгиня говорила все это Дуне, захотелось выпрямиться и даже немного выпучить глаза. Тут как раз и на нас обратили внимание.

– О господи! – княгиня даже поднесла ко лбу руку, так, вероятно, ее поразило зрелище того, как мы красиво и аккуратно расселись. Потом она с серебряным звуком засмеялась. – Очень величественно, – наконец сказала она. – Но ведь это завтрак, а не торжественный молебен. Почему бы вам не сесть просто как кому хочется?

– А мне здесь нравится, – храбро сказал папа.

– И мне, – слаженно поддержали папу Клара и мама.

Что мне оставалось делать? Пришлось сидеть и ждать, пока Дуня принесет мне гоголь-моголь. Он оказался густой и сладкий, так что тут же захотелось добавить соли, горчицы или хрена. Я поднял глаза над стаканом, встретился взглядом с Зинаидой Андреевной и понял, что ничего не выйдет. Придется мучиться.

Глава пятая

Клара в огне

У Клары есть ухажер.

«Ухажером» или «молодым человеком» его называет мама, хотя, по мне, это просто нудный длинный и нечесаный тип, который приходит к Кларе без всякого дела и сидит.

Ухажер носит очки и имя не то Владик, не то Славик. То есть, может быть, он Станислав, или Владислав, или еще как-нибудь, но я про себя зову его Власик. Наверное, из-за длинных волос или потому что он немного скользкий. Как шампунь.

Он со мной даже не здоровается, а только шипит и криво улыбается. В университете Власик не учится, он работает программистом, да и то не каждый день. Собственно, этот его удивительный график стал причиной идеологических боев мамы с папой.

Папа считает, что Власик «эксплуататор и бездельник». Ну, собственно, раз бездельник, то и эксплуататор. Папа уверен, что все должны работать, а кто не работает, тот эксплуатирует труд других людей. Он все это сто раз говорил маме, которая как раз не работает, но это его не смущает. Считается, что мама нас воспитывает.

Мама же, как неработающий элемент, Власика привечает. Власик в ответ маму любит, а папу боится. Понятно, что и Клара Власика любит, а я вот не очень. Если бы у нас в доме имелась баррикада, мы из-за этого типа были бы по разные ее стороны.

Была среда, я вернулся домой, а по одному из боковых коридоров слонялся Власик, вяло улыбался и блестел очками. Я наткнулся на него случайно, разминуться было невозможно, пришлось подойти и поздороваться.

– Привет, – прошипел Власик так снисходительно, что сразу захотелось его стукнуть, но я сдержался. И прошел бы уже мимо, но он остановил меня вопросом: – А что это за бабуся у вас поселилась? Родственница, что ли?

Ну, вы понимаете, как я разозлился, прямо разбушевался. Каким нужно быть недоразвитым типом, чтобы княгиню назвать бабусей! Но опять сдержался: как раз вчера Зинаида Андреевна объясняла мне, что громко выражать свои эмоции можно только в очень редких, особых случаях. В общем, за своими эмоциями я стал следить.

– Нет, – сказал я холодно. – Это не наша родственница.

– А кто же? – ухмыльнулся Власик, и я испугался, что эмоция может оказаться сильнее меня.

– Это наша няня, – ответил я твердо, давая понять, что разговор окончен.

– Няня? – Власика скрючило вдвое, так что я даже испугался, не аппендицит ли это, но, как выяснилось, у болвана просто случился приступ смеха. – Няня? – прошипел он, когда возможность шипеть вернулась к нему. – Это для тебя, что ли? Для маленькой деточки? А я думал, ты уже обходишься без соски.

Я прямо онемел от Власиковой невообразимой наглости, щеки у меня загорелись, как лампочки, но тут, на мое счастье, появилась мама.

– Ах! – сказала она, радуясь Власику, который был несомненный негодяй, только она этого почему-то не видела. – Вы к Кларе? А она еще не вернулась с занятий. Но вы можете подождать в ее комнате.

– Нет, спасибо, я попозже зайду, – сладко прошипел Власик, и вот тут я впервые подумал о том, что даже не то важно, что неизвестно кто пустил его в дом, а то важно, что он бродил по квартире, хотя должен был сразу узнать, что Клара еще не пришла. Впрочем, мысль эта как-то сразу улетучилась.

Вечером было очередное столкновение на почве Власика.

– Ну что? – спросил папа, когда все уже поужинали и нацелились пить чай. – Опять приходил твой нечесаный эксплуататор? – спросил он у Клары. Папа поел, вид у него был добродушный, но Клара все равно вспыхнула. Лицо у нее загорелось, но уже не как лампочка, а как костер в осеннем лесу. То есть кроме алых огненных появились на ее щеках багровые и иных красивых цветов пятна. Еще она стала похожа на факел. Гневно посмотрела на папу и вышла, не соизволив ответить. Вся она в этом – удивительное сочетание внешней хилости и решительной гневности. Кисейная барышня, у которой неожиданно отрастает наган.

Вот тут вступила мама.

– Что же ты делаешь, Владимир Ильич? – мамин голос-бидон был укоряющим в наивысшей степени. – Ты желаешь лишить собственную дочь единственного ухажера. Видишь, как она вспыхнула. Значит, у нее пожар чувств.

– Я желаю, – добродушно, но по-тигриному ответил папа, – чтобы этот тип постригся для начала, тогда будет понятно хотя бы, на кого он похож. Ведь сейчас за метлой у него на голове нельзя ничего разобрать.

А на следующий день с утра я впервые увидел, как плачет Дуня. Слезы текли и капали прямо как из крана – в смысле, непрерывно, и кран этот нужно было срочно закрыть, потому что в таком темпе Дуня бы просто вытекла из себя целиком. Мы все бросились ее утешать и расспрашивать. Стояли, толкались, галдели, но проку никакого не было.

– Не реви, – просто сказала появившаяся к этому моменту княгиня, и Дуня тут же прекратила.

– Я не брала, – первое, что она смогла сказать.

Речь, оказывается, шла о серебряной солонке – пожалуй, единственном буржуазном предмете, который был у нас дома. Если не считать маминых фарфоровых легионов, конечно. Эту солонку папа подарил маме на свадьбу, и в этом можно было бы увидеть скрытый смысл, но я его не видел. Солонка была похожа на шишку, и я к ней привык.

– Ну, напугала, – гулко сказала мама. – Найдется еще.

– Нет, – капризно звякнула в ответ Дуня. – Как же она найдется, когда я приготовилась на стол ее отнести к завтраку, а ее нигде нет. Значит, выходит, что я ее взяла.

Стало понятно, что сейчас она снова заплачет. Но Зинаида Андреевна не дала.

– Не нужно плакать, – сказала она. – Нужно еще раз хорошо посмотреть. Ведь в доме не бывает чужих людей.

«Как это не бывает?» – вихрем пронеслось в моей голове.

– А как же Кларин ухажер? – сказал я вслух. Хорошо, что Клара сегодня ушла рано, иначе не быть мне живым после таких слов.

– Так у Клары есть воздыхатель? – спросила княгиня, и по ее взгляду я понял, что слово «ухажер» не вызвало у нее восторга.

– Есть, – обрадовалась мама.

– Нечесаный бездельник, – подтвердил папа.

– И он вчера здесь был, – я был настроен мстительно.

– И что же? – спросила княгиня. – По вашему мнению, он мог взять чужую вещь?

– Да, – сказали мы с папой, мама же, естественно, сказала «нет».

– Ну тогда, – подвела черту Зинаида Андреевна, – давайте все займутся своими делами, Дуня подаст завтрак, а после мы вместе с ней поищем пропажу.

В общем, я продолжал радоваться весь день, потому что наша княгиня, по моему разумению, должна была быть гораздо умнее, чем всякие выдуманные старушки из детективных романов, и, следовательно, Власик вскоре будет пришпилен к позорному столбу. О Кларе я тоже думал. Вот если она не ест, «бережет фигуру», чтобы понравиться Власику, то, значит, делает одну глупость ради другой глупости. Да и не должны такие, как Власик, нравиться Кларе, для меня это очевидно.

С трудом я дождался ужина, за которым, как я предполагал, должно было состояться разоблачение. Съев, как обычно, пару ложек супа, от бараньей котлетки Клара отказалась, выпила компот и собралась уходить.

– Посиди еще с нами, – попросил папа, и Клара остановилась. – У нас разговор про твоего…

– Молодого человека, – быстро вставила мама, оберегая Клару от травмы, которую готовился нанести папа.

Маневр удался не вполне, потому что Клара все быстро поняла.

– Вы к нему цепляетесь! – капризно сказала она. – А он хороший.

– Он бездельник, да еще, оказывается, и проходимец, – сделал выпад папа, и Клара покраснела. Сплошное загляденье, а не цвет лица.

– Владимир! – кинулась на выручку мама, и вот уже оставался лишь шаг до скандала, как вступила княгиня.

– Я прошу вас остыть, – сказала она тихо, и в очередной раз волшебным образом все послушались. И даже цвет Клариного лица стал более розовым, подугас, в общем. – Прежде всего, – продолжила Зинаида Андреевна, обращаясь к Кларе, – вы должны знать, что кое-что произошло. А именно – пропала семейная реликвия, серебряная солонка.

– Неужели? – чирикнула Клара, и ее почему-то снова бросило в жар.

– Так вот, – княгиня была невозмутима, – из посторонних людей в доме был только ваш знакомый, так что невольно подозрения пали на него.

«Подозрения пали» – чертовски хорошо это было сказано! Подозрения, так я сразу вообразил, в виде тяжелого старого чемодана с книгами свалились на Власика, и теперь ему оставалось только стонать, валяясь, и шевелить лапками.

– Но… – лицо Клары можно было принять за красный сигнал светофора.

– Но, – не дала ей продолжить Зинаида Андреевна, – никаких доказательств его вины нет, следовательно, согласно презумпции невиновности и благородству, которое мы должны проявлять в любой ситуации, счесть его замешанным мы не можем. Тем более не выслушав его самого.

Как по заказу, прямо в этот момент в дверь позвонили. А потом на пороге столовой появился Власик – длинный и жалкий.

– Прошу садиться, – сказала ему княгиня, но он даже не пошевелился.

– Не хочу, – прошипел он. – Вообще не понимаю, зачем вы меня позвали.

– Прошу вас, – так же спокойно повторила Зинаида Андреевна, и Власик все-таки пополз к столу, как змея за дудочкой.

Мы сидели в тишине, посматривая друг на друга, и я все ждал, что княгиня сейчас разразится речью в стиле Эркюля Пуаро, маски будут сорваны, а преступник прямо на месте умрет со стыда. И действительно, кое-кто от стыда почти что умер.

– К сожалению, – Зинаида Андреевна обвела взглядом всех нас, пока не остановила его на мне, отчего сердце мое подпрыгнуло и шлепнулось, как калоша в лужу. – К сожалению, – сказала она, – в этой ситуации мы все повели себя довольно неосторожно.

Ничего себе! Я посмотрел на Власика, который сидел и сопел как ни в чем не бывало.

– Взять хотя бы вас, мон шер, – княгиня указала рукой на меня, и я почувствовал, что на меня перекинулся Кларин пожар. – Вам, я вижу, не по душе друг вашей сестры, но все же непременно нужны доказательства, твердая уверенность, что кто-то совершил проступок. Вы понимаете меня?

– П-понимаю, – кивнул я. Щеки мои пламенели, потому что как-то неожиданно оказалось, что я едва не сделал что-то очень некрасивое. Или сделал?

Экзекуция тем временем продолжалась.

– Прошу меня простить, – в этот раз княгиня обратилась к папе. – Вы взрослый человек, но, право, ваши оценки и выводы совсем как у гимназиста. Ведь, насколько я знаю, вы ни разу даже не поговорили… – плавный жест рукой в сторону Власика, – и имеете самые поверхностные представления о характере этого человека, принципах и прочем. Не так ли?

Ого! Я смотрел, как папа краснеет. Если так пойдет дальше, мы все превратимся в краснокожих, а точнее, красноголовых. Папа кивал, наливаясь как синьор Помидор, а эстафету приняла мама.

– То же самое, – неожиданно объявила Зинаида Андреевна, обращаясь на этот раз к ней, – я могу сказать и про вас, сударыня. Довольно легкомысленно полностью доверять воздыхателю собственной дочери, основываясь только на том, что он ей нравится.

Пожаролицая мама попыталась что-то сказать, но у нее не получилось. Ненавистный Власик довольно поглядывал сквозь очки на наше Ватерлоо. Я видел, что все рушится, что нужно как-то спасать положение. И не нашел ничего лучше, как выпалить:

– А он – он! – я ткнул пальцем во Власика. – Он болтался по коридору, хотя, я уверен, быстренько выяснил, что Клары нет дома!

– Туше. – Странным образом в этот раз княгиня не ругала меня, хотя не очень-то сдержанно я повел себя.

Все воззрились на Власика.

– Я, – прошипел он, – я, – было видно, что он давится словами, – я, – наконец выдавил он, – я просто заблудился. А вот этот, – он изрезал меня взглядом, – вообще меня ненавидит. – Власик вскочил и выбежал из комнаты. Следом за ним, сверкнув в мою сторону взглядом, больше похожим на стилет, конечно, бросилась Клара.

Взрыв и немая сцена.

– Вот видите, – довольно сказала Зинаида Андреевна, – как оказывается, всему есть объяснение.

– Я не очень много из всего этого усвоила, – призналась мама и даже сама, по-моему, удивилась.

– Все очень просто, мои дорогие друзья, – улыбнулась княгиня. – Воздыхатель вашей прелестной Клары – робкий и неуверенный в себе юноша, а вы к нему либо предвзяты, либо относитесь безразлично.

– Но он же работает не каждый день, – не захотел сдаваться папа.

– Помилуйте, – удивилась Зинаида Андреевна, и я впервые в жизни заподозрил, что папа может быть неправ, – вы разве не осведомлены, что есть профессии творческие, связанные с вдохновением, когда обыкновенное сидение за столом ровным счетом ничего не приносит? Дело в том, что когда человек думает – а это очень большая работа, – никто этого не видит.

– Ладно, – согласился папа, потому что давно пора было капитулировать, – но где же солонка? Если ее не взял ваш творческий бездельник, тогда, может быть, она куда-нибудь закатилась? Давайте осмотрим все комнаты.

На последних словах в комнату стрелой влетела Клара. Глаза ее горели, а про щеки я уже сто раз сказал.

– Не нужно ничего осматривать, – княгиня опустила руку в карман своего домашнего платья и достала серебряную шишку. – Вот пропажа.

– Как прекрасно! – обрадовалась мама.

Румянец спал с ее фарфорового лица – оно стало выглядеть как обычно.

– Ничего не понимаю, – папа тоже стал обычного цвета, но до конца не утихомирился. – Куда же она делась? То есть откуда она взялась?

Княгиня поставила солонку на стол.

– Поверьте, – сказала она, – никто ее не похищал и даже не планировал. И, скажем так, я случайно нашла ее.

– Но где? – папа настаивал, а я увидел умоляющий взгляд Клары. Догадка, словно шуруп, двинулась было в моей голове, но тут же застряла.

– Я позволю себе, – ясно сказала княгиня, – не раскрывать эту крошечную тайну.

Спорить было бесполезно, вот папа и не стал. Родители вышли – остались княгиня, я и Клара.

– Уйди, – сказала она жалобно и капризно, но я из вредности не послушался.

– Я думаю, – Зинаида Андреевна была серьезна, – брат сохранит вашу тайну.

«Сохранит, – думал я напряженно, – конечно, сохранит, только знать бы, что это за тайна».

– Если ты, – угрожающе сказала Клара, – хоть кому-нибудь хоть когда-нибудь скажешь, что я ем у себя в комнате, я тебя…

«Ах вот что! – я был потрясен. – Значит, за столом Клара не ест только для вида, а на самом деле она – лопает! Когда никто не видит! Вот это да!»

– Угрозы ни к чему не приводят, – остудила Зинаида Андреевна Клару, лицо которой впервые за весь вечер приобрело нормальный вид. – А благородный человек всегда будет хранить чужую тайну. Даже если узнал ее случайно. Не правда ли?

Я постарался кивнуть как можно благороднее.

Глава шестая

Папа в заводе

С раннего детства слово «завод» меня очень интересовало. Я знал, что можно завести часы, можно – машину, а потом вдруг всплыло, что есть такая большая железная штука, которая называется «завод». То есть она как бы воплощение процесса.

Посещение завода – это тоже процесс. Папа очень любит водить туда гостей, потому что завод – дело его жизни и квинтэссенция идеологических и философских воззрений. Это он так говорит. Не каждый с первого раза такую фразу запомнит.

Если простыми словами, папа заводом гордится и считает его воплощением коммунизма, то есть натурального счастья на земле. А он там главный.

Папа всем рад демонстрировать свою славу, и радость, и все остальное. Но в случае с княгиней Трегубовой завод еще и главное оружие, чтобы победить ее белогвардейские представления.

Когда наступила суббота, папа встал, наверное, раньше всех, чтобы как следует подготовиться. К тому времени, когда я оказался в столовой, он уже позавтракал и теперь сидел как чересчур заведенный будильник, то есть как будто немного подпрыгивал на стуле. Мне даже показалось, что он волнуется, а такого я ни разу в жизни не видел.

Наконец и все остальные позавтракали, но остались дома – только папа в красном галстуке да княгиня в своем неизменном белом наряде отправились на торжественную экскурсию.

Вы можете спросить: чего же это мы, то есть я, например, не поехали? Ответ – я на папином заводе был бессчетное число раз, знаю даже такие редкие слова, как «шпиндель». Шпиндель вертится – вращает кусок металла, из которого выходит красивая деталь. Шпиндель – это часть станка, которых на заводе много и производство идет полноводной рекой. Скажу еще, что на фоне других удивительных устройств, которые есть у папы, шпиндель – это каменный век.

Рабочий день на папином заводе короткий, потому что все очень стараются и производительность труда «погуще, чем на их буржуйском “Боинге”».

Везде царят чистота и порядок. Заводская столовая даст фору «многим буржуйским ресторанам». Там каждый день готовятся три разных меню: для тех, кто ест мясо – то есть не капризничает; для тех, кто ест исключительно овощи; для тех, кто ест что-то совсем с вывертом – вроде соевых котлеток или салата из одуванчиков. Папа, конечно, призывает «сплотиться и быть как все, но при этом соблюдая плюрализм».

На территории завода есть бассейн, поликлиника, кегельбан и клуб, где устраиваются представления и все время выступают артисты «согласно пожеланиям рабочего человека». Если у вас есть сомнения в том, что завод может быть прекрасным, приезжайте и посмотрите – и на золотистый песок на дорожках, и на верхушки разросшихся деревьев. И даже на три банановые пальмы! Жаль только, бананы на них не растут. Зато на елках всегда есть шишки.

Нравится ли всё, что напридумывал мой папа, его рабочим, инженерам и, положим, бухгалтерам? Или, может, они работают из-под палки? Конечно, нравится. Поэтому папу, который искренне считает, что счастье должно быть «общедоступным и повсеместным», так же искренне любят и рабочие, и инженеры, и бухгалтеры. А товарищ Серпов без конца говорит, что папа ему как старший брат, хотя вот это уже несусветная глупость.

Время шло – папа, наверное, уже вовсю прыгал вокруг княгини и, заливаясь соловьем, показывал мощь и красоту своего завода. Где все было хорошо, но, надо признаться, кроме бассейна и кегельбана, там водились еще несознательные элементы. Кто-то прогуливал, кто-то опаздывал, кто-то, страшно сказать, умудрялся отставать в социалистическом соревновании. Как будто в соревновании все могут одновременно выиграть.

Все эти лодыри и отстающие тоже любили папу, может быть даже больше остальных, но с ними нужно было что-то делать.

Их брали за манишку. В моем представлении – старомодный, со множеством складок белый накрахмаленный широкий галстук.

Так вот, нарушителя брали за этот галстук и тащили на партсобрание – нужно ли говорить, что все на заводе, конечно же, члены коммунистической партии?

На партсобрании, которое проходило у нас дома, нарушителя «пропесочивали» и «прорабатывали». Присутствовали кроме папы товарищ Серпов и члены парткома. Не совсем понятно, зачем всю эту инквизицию разводить у нас дома, но есть у меня одна догадка. Я думаю, что таким образом папа боролся с «буржуазной негой», проще говоря – брал работу на дом.

Из-за закрытой двери папиного кабинета в такие дни раздавались рык и стоны, так что казалось, это древнеримские львы терзают гладиатора. Я мысленно подыскивал другие сравнения, когда на меня насела Клара со своими глупостями. Ей нужно было, видите ли, придумать, как заманить назад ее ненаглядного Власика. Нашла с кем советоваться.

– А ты пригласи его на ужин в свою комнату, – брякнул я неблагородно, и последующие два часа прошли для меня быстро в интенсивной ссоре со старшей сестрой.

К обеду мы помирились, а когда уже сидели за столом и Дуня осторожно, как спящего младенца, вносила в столовую супницу, появились наши экскурсанты. Мне ужасно интересно было узнать, какое впечатление на княгиню произвел папин завод.

Однако пришлось подождать – как всем нам объяснила Зинаида Андреевна, не следует начинать разговоры «с самого начала трапезы», потому что «прежде надлежит утолить голод». Правило сразу показалось мне очень разумным – ведь действительно, особенно не поболтаешь, когда есть хочется. Кроме случая, когда тебя самого съедает любопытство.

Я ел суп и поглядывал на папу – вид у него был по-прежнему утренний, «заведенный», то есть несколько нервный и даже взвинченный. Правда, на папином аппетите это не сказывалось.

– Ну что же, – наконец прервала паузу княгиня Трегубова. – Отменный суп ты сварила сегодня, – она улыбнулась Дуне. Та зарделась. – И вообще, – Зинаида Андреевна обвела нас взглядом, – сегодня на редкость хороший день.

«Ага, – подумал я, – значит…»

– И ваша фабрика, – княгиня обратилась к папе, – мне действительно очень понравилась. Вы очень рачительны и хорошо заботитесь о работниках.

«Ура», – подумал я и удивился, почему же папа не расцветает.

– Спасибо, – буркнул он, – вы это мне уже говорили. Но вы не поняли главного. То, что вы видели, это не просто отличная фабрика, – папа с отвращением выговорил, как будто выплюнул неприятное ему слово. – Так вот, это не просто фабрика – это коммунистический завод. Это и есть коммунизм на земле.

– Ну просто царство божие, – рассмеялась княгиня.

Как же мне нравилось, как она смеется. Как будто ей не двести лет – как будто она моя одноклассница. Папе смех княгини, наверное, тоже нравился, но не в этот раз.

– Бога нет, – сказал он сердито.

– Вы это точно знаете? Из верного источника? – глаза у княгини прямо заискрились, видно, папа своим утверждением добавил ей веселья. – Впрочем, – тут же посерьезнела она, – говоря о вашей фабрике. Почему вы считаете, что она какая-то особенная? Почему вы называете ее воплощением?

– Ну как же, – папа выглядел просто оглоушенным. – Как же, – видно было, что он не может подобрать слова, а может, даже и мыслей в голове нет. Это был нокдаун. Неожиданный. Впрочем, как и любой нокдаун.

– Понимаете, – милостиво пришла ему на помощь Зинаида Андреевна, – у вас действительно прекрасно все налажено и даже роскошно устроено. Даже, мне кажется, с избытком. А нужен ли он? Например, когда ваши рабочие ходят играть в кегли? Во время перерыва? Но разве они не хотят просто отдохнуть?

– Мы устраиваем соревнования, – просипел папа, который, кажется, вдобавок к мыслям и словам стал терять еще и голос.

– Да? – в голосе княгини прозвучало сомнение. – А что же, многие из ваших рабочих так любят эту игру? Далее, – не дождавшись ответа, продолжила она, – вы мне показали прелестный концертный зал, где, по вашим словам, выступают известные артисты, которых вы приглашаете.

– Я могу себе позволить самых лучших. Мне для людей ничего не жалко.

– Я понимаю, – Зинаида Андреевна попыталась успокоить папу. – У вас большое сердце. Но, видите ли, ведь каждому человеку нравится свое, и даже очень известный исполнитель не может нравиться всем.

– Концерты бесплатные, – отрезал папа.

– Да, конечно, – соглашаясь, кивнула княгиня. – Вы широкий, щедрый человек… но, простите меня ради бога, я вижу во всем этом пусть красиво окрашенную, но деспотию, некоторое тиранство.

– Что?! – грохнул папа и схватился за голову. Потом он вскочил и стал бегать по комнате, громко стуча каблуками, так что можно было подумать, что мы завели лошадь.

Так продолжалось довольно долго, пока он не запыхался и не свалился на стул. Мы все переживали за него, и княгиня тоже – она с сочувствием смотрела на взмокшего папу.

– Вы ничего не поняли, – наконец сказал он. – Мой завод – коммунистический, а следовательно, самый справедливый, лучший, какой только может быть для людей. Поэтому они все счастливы.

Папа хорошо это сказал, искренне, я верил ему, я знал, что он прав, но все равно было страшно интересно, потому что, кажется, княгиня вовсе и не думала сдаваться. Теперь они с папой расположились друг напротив друга по длинной стороне стола метрах эдак в десяти друг от друга. Мы же сгрудились по бокам и только вращали головами – сопереживали, в общем.

Ленин с портрета тоже следил, смотрел немного неприязненно – наверное, осуждал этот мелкобуржуазный спор.

– Ну что вы, – Зинаида Андреевна улыбнулась папе, – не следует так волноваться, тем более что я с вами и не спорю вовсе. Счастливые люди, счастливые работники – что может быть лучше для их хозяина?

– Кто хозяин?! – папа взвился и, казалось, ненадолго повис в воздухе от возмущения. – Я хозяин?! Это неправда! Это искажение! Я – вместе со всеми! Все люди равны! Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

– Ну что вы! – княгиня сделала очередную попытку нежной улыбкой погасить вспышку. – Давайте лучше поговорим о другом.

Не могу сказать, был ли у нее хитроумный план. Может быть, она действительно хотела перевести разговор на другое. Внешне ее вопрос был совершенно невинным, однако его хватило, чтобы окончательно расшатать папины позиции. Нанести укол, миновав доспехи, если художественно выразиться.

А дело было вот в чем. Как я уже упоминал, у папы на заводе водятся несознательные элементы, и нужно же было такому случиться, что ровно во время парадного визита, когда папа важно выхаживал по песчаным дорожкам, показывая княгине красоты и банановые пальмы, под одной из них был обнаружен рабочий Иванов.

Про него было известно, что он «очень талантлив», но «чрезвычайно безалаберен». На этот раз рабочий Иванов просто напился водки или еще чего-то и заснул прямо под бананом.

Вам эта картина может показаться смешной, но папе было не до смеха.

– Что вы собираетесь сделать с тем нетрезвым рабочим? Как поступите? – спросила княгиня про Иванова, который, вероятно, продолжал в этот момент спать и знать не знал, в каких высоких сферах обсуждается его непутевая жизнь.

– Пропесочим, – буркнул папа.

– В который раз? – кротко поинтересовалась княгиня.

– Партком разберется, – папе, вероятно, казалось, что слово «партком» должно произвести какое-то особое впечатление.

Не произвело.

– Значит, не в первый, – заключила Зинаида Андреевна. – А раз так, мой друг, то правильнее всего было бы этого рабочего уволить.

– Нет! – выкрикнул папа и снова забегал вокруг стола, а так как я следил за ним не отрываясь, скоро у меня закружилась голова и стало немного подташнивать. – Я не эксплуататор! Я пролетария на улицу не выкину. Чтобы он там подох под кустом, как собака? – в ажитации папа может сильно выразиться.

– Конечно, – княгиня поднялась. – Может, под кустом, а может, под пальмой. Но я думаю, что вы оказываете ему дурную услугу, потакая непростительной слабости. Выгоните его – возможно, он одумается и жизнь его хорошо наладится.

Зинаида Андреевна поднялась, извинилась и, сославшись на усталость, вышла. А за ней потянулись и мы. И только папа как заведенный то присаживался, то вскакивал, то разным аллюром пересекал столовую.

Глава седьмая

А бог есть?

К сожалению, я про бога ничего не знаю. Кроме того, что, будучи совсем маленьким, я считал, что он живет в церкви, у него длинная седая борода и к нему ходят старушки, потому что они вместе могут вспоминать молодость и надеяться на будущее.

Старушки, думал я, носят богу яйца и куличи, бог радуется, ест, и у него в бороде застревают сладкие крошки и скорлупа.

Раз в год у нас дома тоже красили яйца и делали куличи. Ни то ни другое особенно вкусным мне не казалось. То есть можно было бы без всего этого обойтись, но, как мне объяснила мама, все дело в традиции.

Папа бога не любил, но к куличам и яйцам относился сдержанно, идеологическому разгрому их не подвергал. Требовал только, чтобы яйца красили исключительно в красный цвет. Сахарная корка на куличах тоже, понятно, была не белой, а красной.

Словом, я про бога не думал и жил себе довольно спокойно, не переживал. Не переживали, как мне казалось, и все остальные, пока Клара не стала поступать в университет. Тотчас выяснилось, что она не блещет, то есть во время приемных испытаний преподаватели не стонут от удовольствия. Я имею в виду, не стонут при виде Клариных знаний.

В какой-то момент было не ясно вообще, возьмут ли ее в студентки или она останется сидеть дома как дура. Этого никому не хотелось, и мама с Дуней пустились в авантюру. Они не нашли ничего лучше, как замаскироваться платочками и отправиться в ближайшую церковь, где получили консультацию у торговцев «опиумом для народа» (папины слова) и поставили свечки у подходящего портрета.

Вот написал, и самому смешно стало: портрет-то пишут с настоящего человека, а не с выдуманного. Однако сработало – ну или приемная комиссия оценила унылый Кларин вид. Она – комиссия, – вероятно, решила, что если ее не принять, то она – Клара, не комиссия – бросится с моста в Москву-реку. Приняли, в общем.

На радостях дело со свечками и опиумом всплыло, потому что Дуня разболтала новоявленной студентке, та кинулась к маме, и вот когда они втроем радовались и ликовали, тут-то папа их и накрыл. Грохоту было, как во время Бородинского сражения. Всю квартиру заволокло дымом и пулями – папа, что называется, был в ударе. Он так орал, что треснула ваза, разрисованная чем-то первомайским, – ее потом пришлось безвозвратно убрать в кладовку.

По папиным утверждениям, все попы – жулики, и я думаю, если человек соглашается, чтобы его всю жизнь называли попом, то согласиться на это он может только из корысти, видя, так сказать, выгоду. Хотя и это тоже папины слова.

Попы не работают, а только ходят в женских платьях и рассказывают наизусть какие-то стихи или прозу, которые все равно никто не понимает. Будучи бездельниками, попы вызывают у папы бешенство.

Другой вид бешенства попы вызывают у папы тем, что, по его словам, они рассказывают небылицы, проверить которые, ясное дело, невозможно, потому что всем этим небылицам сто тысяч лет в обед.

Главное – папа считает, что человек сам кузнец своего счастья и судьбы, так что соваться в церковь за сомнительной помощью не следует никогда и ни за что. С таким же успехом, говорит папа, можно сходить в музей и попросить колбасы у картины, на которой колбаса нарисована.

Это я все рассказываю к тому, что в воскресенье с утра Зинаида Андреевна засобиралась в церковь. Казалось бы – что здесь такого? Княгиня – человек других нравов, привычки у нее соответствующие, но папа с неубывающей энергией решил продолжить открывать ей глаза. Не отставал от нее, в общем.

– Зачем в церковь? – спросил он ехидно Зинаиду Андреевну прямо за завтраком. – Давайте я вас лучше в планетарий отведу. Там есть телескоп, через который можно видеть планеты и звезды за миллионы километров отсюда. Это интересно, а заодно и вашего бога поищете. Может быть, он где-нибудь там притаился.

– Хорошо, – улыбнулась княгиня, глядя на папу как на расшалившегося школьника. – Я с удовольствием схожу на экскурсию в обсерваторию, это должно быть очень интересно. – Она сделала небольшую паузу. – Но сначала в церковь.

Так что зря папа в первый момент обрадовался.

– Но зачем? – как-то даже обиженно сказал он. – Люди давно в космос летают, а вы попам верите.

– При чем здесь попы? – удивилась Зинаида Андреевна. – Я иду в церковь за покоем. Вспомнить умерших, поговорить с ними. Я чувствую радость от этого.

– А что, – не унимался папа, – дома нельзя с ними поговорить? А потом, как это – разговаривать с умершими? Если у нас, у коммунистов, кто-нибудь умер – например, даже великий Ленин, – мы всегда память о нем будем хранить в нашем сердце. Но разговаривать не будем. Хотя, конечно, Ленин живее всех живых.

– Странная у вас религия, – покачала головой княгиня. – А насчет разговоров – видите ли, так вышло, что никто из живых не знает, что будет после смерти. Вот я верю, что ничего не исчезает и я встречусь когда-нибудь с близкими и дорогими мне людьми.

– Бога нет, – твердо сказал папа. – И никакого загробного мира тоже нет.

– А если все-таки есть? – Княгиня улыбалась, ее, кажется, веселил разговор с папой. – И там, на том свете, через какое-то время вы сможете встретить всех. Ну хотя бы вашего великого Ленина. Допускаю, что вы такой встрече обрадуетесь. Разве нет?

Это был апперкот. Папа впал в ступор, так что я даже забеспокоился, что навсегда.

– А еще, – продолжила Зинаида Андреевна. – я хожу в церковь молиться о чуде, если случится какое-нибудь несчастье и человеческих сил будет уже недостаточно.

– Человек может все, – наконец разморозился папа. – При правильном планировании никаких чудес не нужно.

– Вы счастливый человек, – княгиня похвалила папу, – если совсем не нуждаетесь в чудесах.

– Я коммунист, – гордо ответил папа, и на этом разговор закончился.

Я немного подумал, на чьей я стороне, но, так как с богом не знаком, выбрал папу: я твердо знал, что он действительно верит во все, что говорит. Живой папа не мог не победить выдуманного старичка с крошками в бороде.

Княгиня ушла в церковь, но экскурсия в планетарий так и не состоялась. Дело в том, что папин завод работает и в воскресенье тоже, а там что-то случилось, и папе пришлось уехать.

Мама занялась своими фигурками, Клара засела в одной из ванных комнат, что означало, что теперь она там просидит примерно целую вечность, разглядывая нос или что-нибудь еще с целью улучшения до состояния невозможной красоты. Чтобы Власик или еще кто-нибудь увидел Клару и сразу умер. Я остался, как обычно, один и стал думать о чудесах.

Не то чтобы эта тема никогда меня не интересовала, но экспертом я в ней не являюсь. Если говорить правду, то я ни разу не видел настоящее чудо. Из чего следует, что оно случается крайне редко. Редкость! Я стал думать о том, что именно она делает событие чудом. Опьяненный этим значительным открытием, я побрел по квартире, по гулкому коридору на кухню, очень мне захотелось что-нибудь слопать, как вдруг распахнулась дверь в мамино фарфоровое хранилище.

Все произошло стремительно. Мама вылетела из- за двери, держа в руках целое семейство статуэток, наткнулась на меня, я, словно шайба, понесся в сторону, а мама потеряла равновесие и рухнула. Фигурки веселой компанией описали в воздухе дугу и должны были неминуемо превратиться в неинтересные осколки, но я, оказавшийся к этому моменту на полу, поднял руки – и самым чудесным образом фигурки поймал. Одна прыгнула в правую руку, другая в левую, а третья шлепнулась мне на живот и еще подскакивала там, как на батуте.

Мама к этому моменту уже сидела и смогла оценить картину.

– Чудо! – ее голос-бидон выразил восхищение. – Настоящее чудо.

«Вот оно, – отметил я, – я думал о чуде, и оно случилось». Настоящее редкое событие – ведь даже упругость моего живота оказалась подходящей, иначе статуэтка могла оттолкнуться и совершить смертельное сальто, «мортале» на итальянском. Я посмотрел на фигурку – это был пастушок, играющий на дудочке. Его фарфоровое личико выражало признательность.

– Чудо, чудо, – продолжала гудеть мама. Появились Дуня и даже Клара со своим начищенным длинным носом. Меня подняли, отряхнули, по-моему, даже похвалили, но я не слушал, потому что думал о том, что все-таки чудо – это когда ты хочешь чего-то очень сильно, понимаешь, что произойти это никак не может, а оно вдруг происходит. Но тогда получалось, что случившееся только что – это не чудо, а просто редкая удача.

– Я хочу есть, – сказал я Дуне, и она побледнела.

– А ведь нету ничего, – проговорила она потекшим голосом. – Совсем ничего. Редкий случай.

И я начал думать о том, что существует, значит, в природе и античудо – оно тоже само по себе редкость, но при этом не удача.

Я бы еще отшлифовал формулировку и подумал поподробнее, но входная дверь распахнулась, и на пороге появился папа.

Наверняка произошло нечто из ряда вон, потому что он был не просто очень взволнован – его лицо выглядело архиудивительно: одна половина ярко-красная, а другая белая, как медицинский халат.

– Что случилось, Владимир? – прогудела мама, а Клара капризно повторила вопрос. Мы с Дуней промолчали.

Папа бросил пальто на стул, прошел, не снимая ботинок, на кухню и потребовал водки. Вот это да! Мы стояли кругом и смотрели, как папа выпил шесть или семь рюмочек вишневой подряд. Цвет лица у него выровнялся, взгляд стал более осмысленным.

– Петров, – наконец произнес папа. – Рабочий Петров упал на конвейер.

Вот что оказалось. Как я уже говорил, утром папу вызвали на работу. На заводе остановился самый главный конвейер, и нужно было как-то его починить. Так что вызвали не только папу, но и лучших механиков, среди которых Петров. Который починил конвейер, а потом на него же и свалился. На неработающем конвейере Петров мог бы лежать сколько угодно без всякого вреда для своей жизни. А так его должно было намотать на починенные им шестерни.

Итак, Петрова неумолимо затягивало туда, откуда нет возврата, а остановить конвейер было невозможно – нужный рычаг находился в другом конце цеха, где, как назло, никого. Ни добежать уже времени не было, ни стащить Петрова – он там зацепился чем-то.

В этот момент появляется известный вам Иванов, и, вообразите, снова пьяный. Он оказывается рядом с нужным рубильником, все кричат ему как сумасшедшие, но он ничего не понимает, потому что его мозг окутан алкоголем.

А потом он упал. Натурально свалился, как куль. И свалился ровно на нужный рычаг и ровно в тот момент, через секунду после которого Петрова было бы уже не спасти.

– Получается, произошло чудо? – сказала княгиня. Она появилась незаметно и теперь вместе со всеми нами улыбалась папе.

Папа тяжело помотал головой и, ничего не говоря, пошел в кабинет. Наверное, спрашивать свою партийную совесть, было это чудо или все-таки есть шанс объяснить все материалистически. Например, тем, что правильно он не уволил пьяницу Иванова.

– А бог есть? – спросил я Зинаиду Андреевну.

– Не знаю, – просто ответила она. – Но раз есть чудо, значит, мы можем надеяться.

Глава восьмая

Беседа о балете

Как яблоко, покатилась следующая неделя. Я потихоньку стал привыкать есть не только вилкой, но исключительно вилкой и ножом, хотя поначалу это было сложно и совершенно непонятно, зачем мучиться.

– Как зачем? – недоумевала княгиня, глядя, как мы с Кларой недовольно сопим, я – разделывая кусок отбивной свинины, а Клара – пытаясь поймать на своей тарелке зеленый отварной горошек. Мама и папа от занятий были освобождены. Мама – по причине головной боли, папа – понятно, по идеологическим соображениям. – Как зачем? – Зинаида Андреевна была искренне удивлена. – Но ведь быть воспитанным человеком – это так приятно, это так очевидно достойно.

– А почему нельзя есть ложкой? Это ведь так удобно, – сказал я и понял, что сморозил глупость. Глупость на то и глупость, что слетает с языка прежде, чем успеваешь подумать.

– О боже! – княгиня всплеснула руками. – Но ведь ложкой едят только суп да разве вот еще варенье. Как тебе такое могло прийти в голову?

– А китайцы едят палочками, – решила подать голос Клара.

– Я не говорю сейчас о других народах, – поправила ее княгиня. – Положим, в Африке, где я провела всю жизнь, незазорным считается есть руками, но это ведь совсем другое дело.

– Почему это? – упорствовала Клара, и я подумал, что зря она следит за фигурой. Лучше бы ела нормально за столом, а не лопала бутерброды в спальне. Это я к тому, что капризный и жалобный ручей ее голоса совершенно очевидно вытекал из ее пустого желудка. – Почему? – упрямо повторила она, и мне наконец удалось отрезать от отбивной кусочек нужного размера.

Тренировками с ножом и вилкой наше воспитание не ограничивалось. Зинаида Андреевна придумала, что я должен каждое утро стоять у стены, так чтобы мой затылок, лопатки, локти, нижняя часть спины и пятки касались стены. Одновременно! В этой неудобной позе я должен был находиться примерно десять минут – по ее словам, это «упражнение моряков британского флота» поспособствует выработке у меня благородной осанки.

За столом нам с Кларой запрещалось сутулиться, и Кларе приходилось тяжелее, потому что, во-первых, она длинная и тощая, так что ее все время пригибает к тарелке, словно у нее голова перевешивает. Во-вторых, тренировки, конечно, британского моряка из меня не сделали, но держать спину прямой стало привычнее, хотя и наваливалось желание скособочиться.

Клара сегодня выглядела не просто как плакучая ива, но еще и под порывами ветра. Я даже начал опасаться, что в какой-то раз она свалится под стол.

– Почему другое дело? – ясно было, что Клара затеяла бунт. Ну а коль скоро это понял даже я, то уж Зинаида Андреевна и подавно.

– Говоря «другое дело», – ласково остановила она бунтовщицу, – я имела в виду, что вряд ли нам, европейцам, следует брать пример с африканцев в смысле манер.

– Но почему? – повторяла Клара как попугай. – Почему нам не брать пример с африканцев? Они такие же люди, как мы. Папа вообще говорит, что все люди братья. Особенно пролетарии. И должны делиться последним куском хлеба. А его, между прочим, – было видно, что Клара случайно набрела на этот удачный поворот, – едят именно что руками, как африканцы. А не вилкой и ложкой, как некоторые.

Для усиления эффекта Клара готова была показательно расстроиться, но ей не дали.

– Конечно, моя милая, – парировала княгиня, когда из маленьких глаз Клары уже выступали слезы-бусинки, а белый нос начал краснеть на самом кончике, что означает крайнюю взволнованность, – обычный приемчик. Это зрелище из раза в раз деморализует не только маму, но даже и папу. Чем Клара, конечно, с удовольствием пользуется.

У вас может сложиться впечатление, что я не люблю свою сестру или считаю, что она дура набитая. И то и другое неверно. Просто я к ней критически отношусь, как ко всякому близкому человеку. У нас вся семья такая: мы очень разные, но втайне любим друг друга, как рыбы-прилипалы. Сильно, в общем.

– Конечно, все так, – Зинаида Андреевна, как всегда в белом, излучала покой и доброжелательность. – Но, знаете, мысль, что все люди братья, кажется мне не совсем точной. Хотя бы потому, что это слишком простая мысль.

– Вы хотите сказать, что не все люди братья? – Клара продолжала выжимать из себя слезу, но та не шла.

– Естественно, – зачем-то решил я прийти на помощь княгине. – Не все люди братья, потому что некоторые люди – сестры.

Княгиня засмеялась, наклонив голову, а потом сказала:

– Мы как-то очень далеко ушли от ложки с вилкой, тогда как только по тому, как человек пользуется столовыми приборами, вы сможете сделать определенные выводы. В частности, уважает он вас и себя или нет.

– То есть вы хотите сказать, что все, кто ест ножом и вилкой, – это хорошие люди?!

– Конечно нет, – ответила Зинаида Андреевна, – я всего лишь утверждаю, что люди, которые едят ножом и вилкой, заслуживают большего уважения на том одном основании, что нужен труд для того, чтобы этому научиться.

Клара надулась и замолчала, я же ел отбивную, чувствуя большое к себе уважение.

– Попробую объяснить по-другому, – произнесла княгиня. – Как вы думаете, почему вы чем-то восхищаетесь, хотите чему-то подражать, почему одно вам кажется более достойным, чем другое?

– Потому что оно красивее, – брякнула Клара. А потом подумала и добавила: – А еще если он добрый.

Всем стало ясно, что это она про Власика. Ну или еще про свои бусы и другие цацки, с которыми она носится… как с тем же Власиком. Настала моя очередь – я просто вынужден был сказать что-нибудь умное.

В голове ничего путного не было. Такое часто бывает: заглянешь туда, а мысли разбегаются, как мыши, так что я неожиданно для себя сказал:

– Мне нравятся легкость и удача. – Я задумался, что же это я имел в виду, и на всякий случай уточнил: – Как будто взял и приз выиграл. Ловко эдак, и пошел по своим делам.

Мысль выглядела явно неидеальной, но Зинаида Андреевна посмотрела на меня так, словно у меня был повод гордиться.

– Ты очень точно сказал, – похвалила она меня, и предательский румянец потек по моим щекам, потому что было совсем непонятно, за что выдали награду. Кларе тоже было непонятно. – Если другими словами, – продолжила княгиня, – ты имел в виду легкость и совершенство, которые именно и вызывают восхищение.

– Как это? – не поверила Клара своим ушам, которые, кстати, вслед за моими щеками тоже стали розоветь, но только от возмущения. Легко же она загоралась. – Никогда не слышала такой чепухи. Я про бессмыслицу, которую Витька сказал.

– Нет-нет, моя дорогая, – попыталась успокоить Клару Зинаида Андреевна. – Когда мы видим нечто готовое, целое, например картину, книгу, фильм, когда мы видим гимнаста, совершающего великолепный прыжок, или слышим виртуозного музыканта, к нам приходит ощущение, что мы лицезреем совершенство. А потом мы вспыхиваем от восторга, наблюдая, как внешне легко это совершенство дается.

Отлично было сказано, и я подумал, что, когда вырасту, обязательно стану умным взрослым. А может быть, даже очень умным. Картина такого блистательного будущего заставила меня внутренне трепетать, но в это удивительно приятное состояние вторглась моя старшая сестра.

– Ладно, – капризно и, как всегда, недовольно процедила она. – Я все понимаю, но при чем тут все-таки вилки и ложки? Зачем этот труд? Он только силы отнимает!

– Так я к этому и веду, – заулыбалась Зинаида Андреевна. – Мы оцениваем человека прежде всего, конечно, по его успехам, они виднее всего, но на самом деле по количеству труда. Чем больше труда человек вкладывает в свое занятие, в образование, в воспитание себя – тем лучше результат. А труд словно бы исчезает – остаются лишь легкость и красота! Тогда мы видим совершенство в полной степени, и оно единственное оправдывает наше существование.

Сказано и на этот раз было великолепно. Мне захотелось сразу начать трудиться, и я даже представил… но Клара влезла снова. Упорная, надо сказать, у меня сестрица. Если убрать маскирующее хныканье, то хорошо виден ее настоящий характер. Тайное его железо.

– Хорошо, – сказала она. – Я, кажется, поняла все. Папа тоже говорит, что труд всему голова, но вилки, вилки, при чем тут вилки?

– Ну как же, – удивилась Зинаида Андреевна. – Человек должен быть хорош со всех сторон. А вилки… Что вилки, это ведь совсем простая вещь.

Я посмотрел на Клару, понял, что сдаваться она не собирается, и обрадовался ужасно, потому что мне очень хотелось и дальше слушать княгиню, смотреть, как она перевоспитывает Клару. И той, уж конечно, придется сложить, так сказать, оружие. Так что она, дурочка, только продлевала свою агонию, а я неблагородно наслаждался этим.

– Что же, – княгиня немного подумала, – приведу другой пример. Давайте поговорим о балете.

На Кларином месте я бы удивился такому повороту, впрочем, я удивился и на своем. Клару проняло даже сильнее – она замерла и перестала наконец скрести металлом по тарелке.

– Я не говорю сейчас про мальчиков, среди которых всегда было распространено прискорбное заблуждение, что балет не для них. Но вы девушка, и красота классического танца не может оставить вас равнодушной. Не правда ли?

– Неправда, – быстро и глупо ответила Клара.

И было от чего смутиться: насколько я знаю, моя старшая сестра за всю свою более длинную, чем у меня, жизнь не видела ни одного балета! А княгиня тем временем продолжала с воодушевлением:

– Вы – принцесса! На вас красивое бальное платье, играет оркестр, горит, переливаясь огнями, огромная люстра, вокруг вас – роскошный театр. Сотни и тысячи нарядных и доброжелательных людей смотрят на вас в ожидании, когда вы начнете танец. Наконец на сцену выходит принц.

Ох как хорошо говорила Зинаида Андреевна! Я прямо увидел и зал, и сцену, и как играет оркестр.

– Принц берет вас за руку, флейта начинает вести мелодию, ее подхватывает скрипка, а потом и другие струнные. Вы двигаетесь так красиво, что зал замирает.

Ага, я заслушался и не обратил внимания, как моя старшая, надо сказать, довольно противная сестра раскраснелась, как будто и в самом деле стала танцевать. Глаза ее заблестели, мысли в них не было никакой – Клара была очевидно счастлива в своем воображении. Немного портил картину Власик, которого она, вероятно, представляла. Ну какой из него принц?

– Ну-с, – спросила княгиня, – теперь, надеюсь, вы понимаете, что, будучи принцессой, вы не можете позволить себе неправильно пользоваться столовыми приборами?

– Понимаю, – промямлила Клара, не в силах выйти из сомнамбулического состояния, куда ее ввергла Зинаида Андреевна. – А откуда вы все это знае‐те? – все же потихоньку расколдовываясь, спросила она.

– Это же так просто, – княгиня откинулась на спинку кресла. – Все мы заняты в этом представлении. Кому-то достаются главные партии, кто-то танцует в кордебалете, но каждый из нас выходит на сцену, и то, как мы к этому готовы, сделает нашу партию если не блестящей, то по крайней мере достойной. Это и есть жизнь, собственно.

– Я понимаю, – Клара выпрямилась, румянец на ее щеках не пропадал. Она растопырила локти и снова принялась вилкой ловить горошек на тарелке.

О, какие мечты поселились в ее голове! Смешно было даже подумать.

Глава девятая

Разговоры про Ленина и пионеров

Зима в этом году к нам запаздывала, хотя по календарю, конечно, была еще осень. Я это к тому, что у нас все-таки не Марокко и обычно к концу ноября уже идет снег, поселяется холод, от которого даже собаки воют, и настроение скорее не приподнятое, а наоборот.

В этот раз все было иначе. И солнце светило, хотя и похолодало, и настроение было замечательное – казалось, что Зинаида Андреевна жила с нами всегда. Казалось, что она – после долгой разлуки наконец найденная бабушка, что все теперь на своих местах, хотя, спроси меня раньше, я бы ни за что не согласился, что в моей жизни чего-то не хватает.

«С другой стороны, – думал я, – может быть, теперь у меня избыток, и поэтому жизнь стала похожа на воздушный шарик».

Не я один испытывал подобные чувства. Папа, хотя и пропадал, как обычно, на заводе, с удовольствием поглядывал, как мы учимся и приобретаем новые навыки – радовался за мое блестящее пионерское детство и Кларину прекрасную комсомольскую юность.

Клара теперь каждую свободную секунду проводила на балетных спектаклях и даже по дому передвигалась пританцовывая и напевая. Мама тоже была довольна – чем именно, я не знаю, но в ее голосе появились новые ноты, словно бидон потихоньку стал превращаться в тромбон.

Итак, все шло плавно и красиво, и меня совершенно не смущало, что у нас с сестрой, у пионера и комсомолки, вдруг образовалась няня из дворян. Собственно, думать о таких вещах – это папина обязанность и радость. Хотя, наверное, о чем я догадался не сразу, его потому и устраивала вся ситуация, что целая княгиня находилась у пионера с комсомолкой как бы в услужении.

Чтобы не углубляться в папины возможные мысли, которые иногда мне кажутся не самыми справедливыми и красивыми, объясню-ка я лучше, чего это мы с Кларой носим такие старомодные звания.

Было время, как нам рассказывают родители, все без исключения мальчики и девочки должны были вступать в пионеры, а с четырнадцати лет еще и в комсомольцы. Я несколько раз расспрашивал папу, что значит «пионер». Но слышал в ответ только «пионер – значит первый», «пионер – всем ребятам пример». Из чего следовало, что все-таки не все мальчики и девочки прежде были пионерами. Иначе кому бы стал пример этот самый пионер. Вот такие неожиданные стихи получились.

Про комсомол я вообще ничего не знаю, мне о нем думать еще рано – об этом можете поговорить с Кларой. Хотя, по-моему, она тоже не слишком разбирается. Несложно догадаться, что раз в наше время вся эта пионерско-комсомольская история мало кому известна и не распространена, то мы в нее попали потому только, что на папином заводе, как в оазисе коммунизма, существуют свои внутренние, можно сказать, тайные организации. Так что любуйтесь: перед вами тайный пионер Витя Молотков.

Который является для остальных не только примером, но еще и примером тайным. О чем я разболтал княгине, так сказать, в приватной беседе.

– Ну что ты, – сказала она. – Ты о мальчиках в шортах и рубашках с закатанными рукавами? Поверь, они были еще тогда, когда носить галстуки красного цвета никому и в голову не приходило. Если я не ошибаюсь, в ходу были синие, может быть, черные. А твои пионеры назывались просто скаутами, что, как ты знаешь, по-английски означает «разведчик». Мальчики играли в разведчиков – это ведь так естественно.

Я стал думать, естественно ли для меня играть в разведчиков, коли я мальчик. Выходило вроде похоже, но ползти куда-нибудь не хотелось. Равно как и подслушивать и вынюхивать. Хотя, может быть, у меня превратное впечатление о разведчиках. Может быть, я их путаю со шпионами. Или… словом, я бы еще порассуждал на эту тему, но тут княгиня стала задавать мне вопросы.

– Скажи мне, пожалуйста, – сказала она, – а чем вдохновляются пионеры? В чем суть этого занятия? Если это не просто игра.

Вот так задачка. Ведь все это – папины затеи, я лично понятия не имею, чем эти замшелые пионеры занимались когда-то.

– Они, – стал я напряженно вспоминать и придумывать, – собираются и ходят строем.

Зинаида Андреевна милостиво кивнула.

– Еще они бьют в барабан и трубят в горн. И у всех должна быть одна форма. Красные галстуки, белые рубашки и синие шорты.

– Неплохое сочетание, – согласилась княгиня. – Это цвета русского и французского флагов. А что, эти твои пионеры кроме того, что ходят, стучат и трубят, может быть, и говорят что-нибудь?

– Да! – с восторгом вспомнил я. – Они говорят: «Будь готов!» и отвечают: «Всегда готов!»

– Ты меня запутал, – засмеялась Зинаида Андреевна. – Кто кому говорит, что он всегда готов?

– Один пионер другому пионеру, – в этот момент я понял, что на самом деле не знаю ответа. – Нужно еще руку в этот момент поднять, чтобы она была наискосок перед лицом.

– Приветствие поднятой рукой не оригинально. Например, – уточнила княгиня, – подобный жест был у древних римлян.

Про неоригинальность, конечно, было не очень приятно слышать, но представить себе древнеримских пионеров оказалось смешно. В общем, я не успел за пионеров обидеться.

– Вот! – неожиданно всплыло в моей голове. – Эта фраза целиком звучит как «к борьбе за дело Ленина будь готов!».

– Понятно, – кивнула Зинаида Андреевна. – А что ты знаешь про Ленина? И, конечно, хорошо бы знать точно, что у него за дело. Хорошее ли оно? Достойное ли?

– Конечно, – успел я обидеться за Ленина. – Вот же, – я показал на портрет, потому что наша содержательная беседа проходила в столовой. – Вот же, – повторил я, – вот Ленин, он – вождь мирового пролетариата.

– Как мило, – княгиня внимательно изучала изображение вождя. – Он похож на чиновника, – сказала она. – И довольно полный. Для вождя особенно. Хотя, конечно, я имею в виду индейских вождей с их звучными именами. Быстрый Орел, Гремучий Змей – как там было у Фенимора Купера?

Быстрый и гремучий Ленин с классовой ненавистью посмотрел на княгиню.

А в моей голове все пошло кувырком. Ведь с самого раннего возраста я только и слышу дома, какой Ленин великий и какой он прекрасный. Мудрый, добрый, бессребреник и невероятно прозорливый. Его взгляд с добрым прищуром – это взгляд человека, который все на свете знает и всех на свете любит. В общем, Ленин в моем незрелом воображении долгое время был просто как дедушка всего человечества. Кроме, конечно, буржуев. И вот моя прекрасная княгиня иронизирует, смеется над Лениным, и что же мне в этой ситуации прикажете делать?

– Зря вы смеетесь, – решил я защитить вождя. – Ленин хотел счастья для всех людей.

– Я знаю, – неожиданно для меня сказала княгиня. – Он уверовал в модные тогда немецкие идеи и втравил страну в такие передряги, что многим пришлось бежать, а тем, кто остался, пришлось еще печальней. Видишь ли, человеку естественней и надежней самому заниматься своим счастьем, строить свою судьбу самостоятельно. Дело в том, что не может быть счастья для всех одинакового. Что для одного хорошо, для другого может быть непереносимо.

Это был аргумент. Я, например, не могу есть жареный и вареный лук. Совсем не могу, до икоты, хотя я совсем не неженка. А вот другой человек может есть лук, даже любить это занятие, хотя мне такое даже представить сложно.

– Когда за человека начинают решать, что для него лучше и как он должен жить, жизнь у него сразу портится, приходит в негодность, – сказала княгиня.

Все было так, как она говорила, я это чувствовал, я верил ей, но как будто только одной половиной головы. Вторая половина, папина, отказывалась верить, она твердо знала, как обстоит дело, и счастье, за которое боролся вождь пролетариата, представлялось ей чем-то совершенно очевидным, вроде рассвета.

– Возможно, он добросовестно заблуждался, – продолжала Зинаида Андреевна. – Но он привел Россию к гражданской войне, когда живущие в одной стране люди стали убивать друг друга, а это чистая катастрофа и настоящее горе. Он не мог этого не видеть. А если видел и продолжал свое, то у него нет души.

Бамс! – взорвалась в моей голове бомба. Конечно, как вы догадываетесь, в той красной, папиной половине, и на этот взрыв холодно взирала половина другая – белая. Я чувствовал не просто раздвоение – я чувствовал начало гражданской войны, когда одна моя половина вот-вот должна была накинуться на другую с кулаками!

Я с надеждой посмотрел на Ленина, ожидая, что он, может, подмигнет, кивнет или еще как-нибудь покажет, что все же он добрый, симпатичный, а не такой разбойник, как про него говорила Зинаида Андреевна.

Надежда не оправдалась – Ленин принял отсутствующий вид, как будто это вовсе не о нем речь, а потом вроде как даже задремал. Ах вот как! В сердцах я пририсовал Ленину воображаемую вязаную красную шапку с помпоном, которая выглядела действительно по-дурацки. «Ну а что, – сказал я себе, – если пионер должен быть всегда готов, то и вождю было бы неплохо». А вместо этого в тот единственный раз, когда он по-настоящему понадобился, проку от него оказалось ни на грош. «Эх, Ленин, Ленин», – подумал я с негодованием, и чаша внутренних весов стала склоняться на белогвардейскую сторону, чего я прежде, конечно, не мог бы и вообразить. Ленин молчал.

– Мне кажется, – глядя на портрет, сказала княгиня, – что этот человек любил войну, смерть, он был жесток и всегда настаивал на своем. Но что правда – вид у него довольно добродушный, и это может ввести в заблуждение.

«Ладно, – подумал я, – если ты молчишь, придется вступиться мне». И я сделал еще одну попытку оправдать Ленина.

– А может, он был все-таки хороший, – сказал я. – А буржуи, помещики и белогвардейцы сами виноваты, потому что они и дальше хотели угнетать трудовой народ.

– Это интересная мысль, – Зинаида Андреевна отвела глаза от портрета. – И небезосновательная. Потому что, конечно, террор был с обеих сторон. И конечно, русская революция действительно была единственной всемирной, как утверждал этот господин, – она кивнула в сторону Ленина. – С этим невозможно спорить. До этой революции было много несправедливого именно во всем мире, не только в России. Жизнь во всем мире во многом изменилась к лучшему после русской революции. К сожалению, в нашей стране она унесла слишком много жизней. У Ленина и его последователей страсть к террору была безумна, как безумна сама мысль, что для постройки нового старое нужно разрушить до основания. Ведь «старое» – это не только твои «буржуи и помещики», – княгиня улыбнулась. – «Старое» – это еще и традиции, это жизни людей, среди которых, поверь, даже если они были буржуи и эксплуатато‐ры, было очень много порядочных и талантливых.

– Но этого не может быть, – промычал я. Кроме как мычанием эти лишенные ясной интонации и дикции звуки назвать было нельзя.

– И все-таки это так, – мягко произнесла Зинаида Андреевна. – А вот этот господин, – Ленину сегодня доставалось как никогда еще в нашем доме, – этот прекраснодушный и очень жестокий господин, – княгиня атаковала, – навязал нашей замечательной стране мысль, что одно лишь занятие делает человека хорошим или плохим, хуже того, хорошим или плохим, по его мнению, человека делает вера в те или другие вещи.

В голове моей рвались снаряды. Это уже было не разделение на таких понятных красных и белых – точности ради надо сказать, что Зинаида Андреевна была первым живым эксплуататором, которого я встретил в своей жизни. Это был конец простой и привычной ясности – я почувствовал страшной силы желание не думать обо всем этом и тут же понял, что не думать уже невозможно.

Я уже говорил, что жизнь с появлением княгини изменилась, но вот оказывалось, что тогда это было только начало. Зачем только она встретилась на нашем ясном пути?

Мне стало себя жалко. Наша большая красная квартира, словно корабль, освещенный изнутри, стала как будто отплывать от меня, а я остался на чужом и незнакомом берегу, где все нужно начинать заново. А корабль уходил, на нем было тепло и горел свет – там ходили мои родные, самые близкие люди, их жизнь была понятна и легка. И дедушка Ленин смотрел на них с удовольствием. Я попытался было встретиться с ним глазами, напомнить, что я тоже существую, но он смотрел куда-то вкось в своей красной вязаной шапке с помпоном – дедушка, оказавшийся вдруг совершенно чужим, поддельным.

– Я вижу, ты расстроился, – княгиня улыбнулась. – Но, знаешь, все, о чем мы говорили сегодня, дело в большой степени прошлое. Человек побеждает самые страшные и даже самые красивые идеи. Хотя, конечно, ты должен быть готов к тому, что тебя попытаются сбить с толку. Каждый раз ты должен быть готов сопротивляться, должен думать в первую очередь. Как ты думаешь, ты готов?

– Всегда готов, – сказал я и отправился спать.

Было о чем подумать.

Глава десятая

Катастрофа

Переживания, описанные в предыдущей главе, на следующий день не то чтобы исчезли, но закатились, как монетки под комод; на сцену выкатились другие. Помасштабнее.

Первым выкатился папин сподвижник – товарищ Климент Серпов, что-то давно его видно не было. Он явился вестником несчастья, и я сразу подумал, что вид у него сейчас даже еще более встревоженный, чем когда он советовал папе уехать на время в ссылку, спрятаться от врагов.

Как я уже рассказывал, лицо у него скроено скорее как свиное, а не как человеческое, из-за чего обычные человеческие эмоции отображаются на нем плохо. Это легко понять. Ведь никто не видел задумчивую или радостную свинью, а тем более свинью в крайнем волнении.

Вам может показаться, что я недолюбливаю товарища Климента, раз сравниваю его со свиньей. Но даже Пушкина сравнивали с обезьяной, я читал, а Пушкин не обижался.

Так и товарищ Серпов не обижается на мое сравнение, тем более что он о нем ничего не знает. Он ворвался в нашу квартиру, как пушечное ядро в корабельный трюм, и стал метаться по коридору с такой страстью и силой, что едва не повредил Дуню, а заодно и меня.

Он бегал, гремя башмаками, и его насупленное багровое лицо теперь уже напоминало не свинью, а именно опасный раскаленный снаряд, который искал интенсивно, куда бы выплеснуть свою смертоносную энергию.

– Ой, – воскликнула Дуня, когда мечущийся Серпов все-таки наступил ей на ногу, – ой, – и она спряталась на кухне.

Мне же пока удавалось счастливо уворачиваться от него, но энергия его не ослабевала, и мне вдруг почудилось, что я на арене, что я тореадор и что еще немного – и товарищ Серпов меня забодает. Этот момент настал поразительно быстро. Я кинулся вправо, он тоже, я влево…, но вдруг отворилась дверь из соседней комнаты и на пороге возникла княгиня – как обычно, вся в белом.

Я трусливо подумал, что быки больше реагируют на красное и, значит, Зинаида Андреевна никак не отвлечет это грохочущее свиноподобное ядро с рогами, когда она спросила только:

– Отчего такой шум? – и Серпов нажал на тормоза.

– Беда, – пропищал он. – А Владимира Ильича нету нигде. Нету Ленина нашего.

– Что за беда? – спросила Зинаида Андреевна.

– Беда, беда! – тонкий голос товарища Климента, словно сверло, взмыл вверх и продырявил бы, наверное, потолок, но на этот раз нас спасло появление мамы и Клары. В общем, Серпову удалось за короткое время собрать все население нашей квартиры. Даже Дуня снова набралась смелости и высунула нос из-за кухонной двери.

– Да выразитесь же вы наконец внятно, – княгиня строго посмотрела на товарища Климента, и он замер озадаченно, вновь приобретя сильное сходство с замолчавшей свиньей. И бык, и ядро из его внешности куда-то делись моментально.

– А что? А кто? – наконец смог он извлечь из себя, и я вдруг понял, что он впервые видит Зинаиду Андреевну. Впрочем, как и она его.

– Это наша знакомая княгиня, – незамысловато объяснила ситуацию мама, и лично я бы ничего не понял, но Серпову даже такой нескладной информации вполне хватило.

– Ах, вот в чем дело! – запищал он как полоумный. – Вот, значит, где притаились змеи подколодные!

– Кто змеи? – удивилась мама бидонно. – Я змея? Не ожидала от вас, товарищ Климент. И почему во множественном числе? Вы кого имели в виду – Клару или Дуню?

Товарищ Климент в ответ захохотал как ненормальный, и я понял, что это у него такая неожиданная для всех реакция была на княгиню. Парторгам положено ненавидеть княгинь, иначе что это за парторги. Серпов попробовал пронзить Зинаиду Андреевну взглядом, но ничего не вышло.

– Итак? – спокойно сказала Зинаида Андреевна. – Что за несчастье приключилось?

Несложно было догадаться по сердитому виду товарища Климента, что душа его просит сказать что-то прямое, пролетарское, возможно, грубое, может быть, с оттенком ругательного. Но даже на простое «не ваше дело» его не хватило. Вернее, рапира княжеского взгляда просто отсекла ненужное и некрасивое сразу. Так что изо рта Серпова выпало только одно слово:

– Дело, – выронил он, после чего как-то сразу сдулся, поскучнел и сказал, что будет ждать папу в его кабинете.

Пришлось разойтись и немного поволноваться, потому что папа на звонки не отвечал и на заводе его действительно не было. Это быстро проверила мама, которая неожиданно распереживалась, что, как вы понимаете, фарфоровой статуэтке не очень свойственно.

Папа появился только через час и тоже сильно взволнованный. Мы не успели ничего спросить, он бросился в кабинет, как в прорубь.

Что же произошло? Я знаю, завод хоть и коммунистический, но все равно «живой организм, где нужен глаз да глаз, потому что дисциплина может ослабнуть или еще что-нибудь случится из-за неспокойной политической обстановки». Это папа так говорит. Имея в виду, что на заводе все время что-то происходит. И не всегда приятное, между прочим.

Я было предположил, что рабочий Петров снова свалился куда-нибудь или что несознательно напился рабочий Иванов, но нет – тут явно было что-то другое. Оставалось только подслушать.

На цыпочках выбравшись из комнаты в пустынный коридор, я, беспрерывно оглядываясь, скользнул к столовой, откуда, как вы знаете, можно попасть в папин кабинет. Дверь открылась без звука. Спиной, чтобы не быть неожиданно пойманным с тыла, я вступил в столовую, бросил последний взгляд в коридор и обернулся. Чтобы увидеть следующее: у двери в папин кабинет, приникнув к ней ушами, как два бледных моллюска прилепились Клара и мама.

Они тоже увидели меня, побледнели еще больше и в два голоса молча раскричались, выражая негодование, а также, вероятно, опасение, что папа их застукает, как застукал я. В этот момент дверь кабинета решительно распахнулась, и половина моей семьи оказалась на полу, а между этими удивительными кеглями энергично прошел папа, а за ним Серпов.

– Занять оборону! – провозгласил папа. – Забаррикадироваться и стоять насмерть!

От неожиданности я не нашелся что сказать. Ма‐ ма с Кларой тоже молчали, при этом на верхней части лица у каждой из них закрепилось жгучее любопытство, а на нижней – улыбка, которая должна была означать, что они тут случайно валяются и все это шутка.

– Они устроят диверсию! – пропищал товарищ Серпов.

– Отстоим, – не глядя на него, а глядя на валяющуюся маму, грохнул папа. – Сожмем штык мозолистой рукой.

Тут наконец папа все объяснил. Оказалось, что на завод напали буржуи и их прихвостни. Они, то есть в первую очередь прихвостни, стали усиленно предлагать рабочим отдать им, прихвостням, доли в заводе. Некоторым сулили деньги, а кому-то просто грозили морду набить.

Кто-то согласился и перешел в стан врага, а кто-то не сдался, остался верен делу Ленина и партии. Среди последних были рабочий Петров и рабочий Иванов, который, впрочем, просто ничего не понял, потому что был пьян.

Вы спросите, почему же все, кто так папу уважает и любит, от главного инженера до счетовода, не выступили единым фронтом. Как же так, откуда завелось предательство в красных сердцах? И я отвечу, что и главный инженер, и счетовод, и слесари с токарями все-таки живые люди, хотя и коммунисты. Таится в них за стальной броней убеждений мягкое и личное.

Итак, Серпов советовал переговоры – папа требовал войны. Мама, которую вместе с Кларой подняли с пола, страшно обеспокоилась, так что лицо у нее стало красным, и тоже выступила за переговоры.

– Никакой войны! – мамин бидонный голос возвысился до колокольного. – Только через мой труп!

Услышав такие страшные слова, взяла и как маленькая разрыдалась Клара. Выползшая из кухни Дуня, видя такое дело, разрыдалась тоже.

Совещание, если можно так назвать крики, вопли и рыдания, продолжалось в том же духе еще, наверное, час. Пока все не осипли окончательно. Нужно было найти решение, но его не было.

Мне было ужасно жалко папу и его завод, конечно, в который он вложил и душу, и тело. Представить, что завод отнимут, было трудно, но все-таки, глядя на папино разбомбленное, в руинах лицо, я понимал, что это может произойти. Мне хотелось ему помочь – но как?

– Как брата прошу, – не пропищал, а скорее просвистел тоже порядком вымотанный Серпов. – Если они возьмут заводоуправление, то нам конец.

– Не возьмут, – устало отмахнулся папа, – ты же знаешь, там бронированная дверь. Проще сейф в банке взломать.

– Это да, – согласился Серпов, – но акции, акции. Если эти мерзавцы продолжат выкупать их у рабочих, то они так или иначе войдут в правление. Ты это понимаешь?! Ты понимаешь, что у нас на заводе окопались социал-предатели?

– Понимаю, – вздохнул папа. – Прокрались.

Княгиня появилась, как обычно, незаметно.

– О ком вы говорите? – поинтересовалась она. – Что за предатели? Никогда не могла себе представить, что предателей может быть сразу много. Это, знаете, как много влюбленных сразу. Люди все-таки не перелетные птицы, чтобы всем вместе одновременно взять и что-то сделать. Предательство человек может совершить лично, да и то, как мне представляется, при крайне неудачных обстоятельствах.

– Вот они и пришли, эти обстоятельства, – пискнул Серпов. – И вообще, это не ваше дело, – грубость, таившаяся в нем, как зевок, все-таки вылезла наружу.

– Вы плохо воспитаны, – Зинаида Андреевна посмотрела на товарища Серпова неодобрительно. И всем стало очевидно, что с воспитанием у товарища Климента действительно не очень.

Папа решил загладить серповский моветон и вкратце объяснил ситуацию.

– Понятно, – сказала княгиня, дослушав. – А что же, те акции, о которых идет речь, ваши рабочие, конечно же, выкупили у вас в свое время?

– Да вы что, – возмутился папа из последних сил, что у него еще оставались. – Это же мои товарищи. Я раздал бесплатно.

– Думаю, в этом все дело, – Зинаида Андреевна присела на стул, и я наконец тоже смог сесть. Я, конечно, пока не могу похвастаться отменным воспитанием, но учусь понемножку и уже знаю, что если в комнату входит княгиня, мама, Клара или «любая другая особа женского пола, то мужчины должны встать и стоять, пока пришедшие особы не сядут». – Видите ли, – продолжила княгиня, – совершенно точно известно, что человек ценит только те вещи, за которые он заплатил. Может быть, не деньгами, но обязательно заплатил – тогда он будет эти вещи беречь и так просто с ними никогда не расстанется.

– У наших рабочих есть пролетарская сознательность, – встрял Серпов и попытался испепелить княгиню взглядом, чего Зинаида Андреевна не заметила.

– Знаете, – сказала она просто, – похоже, сознательность в вашем понимании – это когда люди обязаны делать какие-то вещи, не получая вознаграждения, даром то есть. А ведь до этого речь шла именно о деньгах.

– Для пролетария деньги не важны, – пропищал возмущенно Серпов, – ему нечего терять, кроме своих цепей.

Тут я некстати подумал, что цепи тоже, наверное, вещь не бесплатная. Подумал и устыдился, потому что в цепи пролетария, по версии товарища Климента, заковывали как-то сразу, они полагались каждому безвозмездно.

– Не знаю насчет цепей, – задумчиво проговорила княгиня, обращаясь к папе, – но мне кажется, что самым разумным в этой ситуации было бы вам самому выкупить акции у ваших работников. А те, кто пробовал смошенничать, увидят, что цели им не достичь, и, скорее всего, продадут свои акции вам же. Они им попросту станут не нужны.

По тому, как стало восстанавливаться из руин папино лицо, по тому, как против своей воли кривовато заулыбался Серпов, мне стало ясно, что Зинаида Андреевна предложила настоящий выход. И завод останется у папы. И негодяи будут посрамлены.

– Кстати, – сказала княгиня, – на мошенников нужно обязательно заявить в полицию. Чтобы им неповадно было.

– Да ладно, – махнул рукой повеселевший товарищ Климент. – Ваша полиция – та еще шайка буржуазных наймитов.

Глава одиннадцатая

Пир победителей

Нет в конце ноября всенародных праздников, к которым каждый мог бы присоединиться: не летит в небо салют, не бьют по-новогоднему куранты на Спасской башне, не реют майские флаги.

Меня всегда волновал этот беспорядок с праздниками. Почему с ними то густо, то пусто?

С одной стороны, мне нравится, что большинство праздников у нас собирается вокруг Нового года, когда хочешь не хочешь, а все равно будешь радоваться. И на начало мая – потому что в мае уже становится тепло и вместе с температурой поднимается настроение. С другой – крайне несправедливым видится отсутствие праздников в октябре и апреле: в эти месяцы нередко думаешь, что они никогда не закончатся и жизнь в них застынет, как клей.

В ноябре мы празднуем красный день календаря, это вы, я думаю, не забыли. Остается сентябрь, но на нем все-таки лежат летние блики. И в сентябре только кажется, что наступили суровые будни.

В этом году ноябрь выдался мировой. Он еще не закончился, а в нашем доме уже второй за месяц праздник – победа над буржуями, которые хотели отнять папин завод, но их буквально моментально удалось «нейтрализовать, разоружить и принудить к бегству».

Папа трепетал радостно, как папильон, что на французском означает «мотылек» (вы, конечно, догадываетесь, из какого источника эти знания). Вместе с папой трепетала и мама. Немного трепетали и мы с Кларой, но больше всех трепетала и даже вертелась Дуня, на которую опять легла обязанность организовать праздничный стол не хуже краснокалендарного.

Вообще, было полное ощущение, что седьмое число повторяется. И папин красный галстук, и звезды на стенах, и торжественный приход многочисленных гостей. Пролетарский пир на весь мир. Гуляй, душа и классовая справедливость.

Весь завод, весь наш дом, всякий наш знакомый веселился, как бодрый дельфин, понимая, что наша победа именно справедливая. Мне всегда нравилось, что в красной идее мало про деньги, про корысть, зато много про справедливый праздник, который мы можем устроить, если соберемся вместе. На манер седьмого ноября – самого красного дня календаря.

Отличий от предыдущего застолья было два. Одно несущественное, а второе – весьма. Первое – присутствие Власика, которого притащила Клара, – но его могли и не заметить. Но вот не заметить княгиню? Я переживал и надеялся, что обойдется без классовых недоразумений.

Наконец стол был завален разной едой, гости рассажены и даже налиты первые бокалы, и пора было бы выпить и поесть, но папа медлил. Ожидали княгиню. Гости, папины «соратники и сподвижники», знали обстоятельства истории и роль Зинаиды Андреевны в ней. Наша столовая, и без того в основном красного цвета, рдела и даже пунцовела различными оттенками любопытства.

Княгиня появилась на пороге – гости начали радостно кричать. Вместе у них выходило что-то вроде «да здравствует», но что именно да здравствует и как это прикрепить к Зинаиде Андреевне – никто толком не понимал, отчего крики быстро утихли.

Место ей было приготовлено рядом с папой, так что она оказалась во главе стола и на нее были устремлены все взгляды.

– Товарищи! – поднялся папа с рюмкой в руке. – Счастлив представить вам нашего товарища, – он немного помолчал. – То есть не товарища, – папа помолчал еще немного. И наконец сказал: – Нашего товарища княгиню. Зинаиду Андреевну.

Получилось нескладно, зато окончательно. Что все и отметили, радостно зазвенев посудой.

– Я очень рада, – княгиня с улыбкой посмотрела на папу. – Я очень рада, что вы победили.

– Коммунизм всегда побеждает! – крикнул кто-то из толпы гостей.

Может быть, он просто не подумал или рассчитывал смутить Зинаиду Андреевну, но на нее это не произвело ровно никакого впечатления.

– В самом деле? – спросила она.

– Именно так, – встрял товарищ Климент. – Во- первых, революция продолжается. А во-вторых, будет продолжаться, пока коммунизм не победит во всем мире. Об этом знают даже младенцы.

– Неужели? – так же ровно спросила княгиня. И тут к нашей компании присоединился Власик. Он всегда опаздывает. Но в этот раз оказался просто ложкой к обеду.

– Здравствуйте, – сказал Власик и попробовал спрятаться за своими длинными волосами, так он смутился и покраснел. Еще бы – в него вонзились взоры всей общественности.

– Попался, голубчик, – произнес товарищ Климент единственную уместную в этот момент фразу. – Отвечай-ка прямо, – продолжил он голосом победителя, – верен ли ты делу Ленина и коммунизма?

Понятно, что тут Власик совсем смутился и смог промямлить только самое короткое:

– Нет.

Воцарилась гробовая возмущенная тишина, а товарищ Климент начал недовольно сопеть.

– Я бы предложила новому гостю занять место за столом, – обратилась к папе Зинаида Андреевна.

Папа кивнул и мотнул головой, показывая несчастному, куда тот должен пройти. Мне было совершенно очевидно, что Власик с удовольствием просто удрал бы в этот момент, но влезла Клара, и спастись бегством ему не удалось. В полной тишине Власик добрался до места рядом с моей сестрой, и та принялась хлопотать, накладывая ему на тарелку столько всего, будто он не ел год и мог прямо сейчас умереть.

Все остальные тоже принялись за еду, но молчание за столом не рассасывалось. Было ясно, что поесть Власику, конечно, дадут, но потом, вероятно, сразу и прикончат.

Когда была дожевана последняя котлета, Серпов хищным вороном тут же налетел на беднягу.

– Нуте-с, молодой человек, – сказал он угрожающе, – почему же это вы не желаете идти коммунистическим путем?

– А куда? – ответил Власик, и я впервые проникся к нему симпатией, потому что прозвучало действительно смешно.

– Как куда? – не растерялся парторг. – В светлое будущее.

– А мне и здесь неплохо, – тоже не растерялся программист.

– Ладно, – товарищ Климент решил зайти с другой стороны, – знаете ли вы, молодой человек, в честь кого названа девушка, за которой вы ухаживаете?

– В честь Карла? У которого она украла кораллы?

В тишине смех княгини прозвучал особенно мелодично. Власик нравился мне все больше и больше.

– Какая прелесть, – сказала Зинаида Андреевна. – А что, в этом марксистском пантеоне действительно есть кто-то по имени Клара?

– Конечно, – буркнул набычившийся папа, – я назвал дочь в честь Клары Цеткин.

– Второй вариант был, – услужливо подсказала мама, – назвать нашу дочь в честь Розы Люксембург.

– Люксембургская роза – красиво звучит, – кивнула княгиня. – А чем же знаменита та первая Клара?

– Странно, – пискнул товарищ Климент. – Вы, можно сказать, уже в почтенном возрасте, а не знаете таких простых вещей. А между прочим, Клара Цеткин боролась за права женщин, за то, чтобы они могли работать так же, как мужчины.

– Да? – в очередной раз удивилась Зинаида Андреевна. – А я всегда считала, что у мужчин и женщин должны быть разные занятия. Среди сугубо мужских, например, – говорить женщинам комплименты. Даже пожилым.

Если папин парторг и сообразил, что его посадили в лужу, то не только ничуть не смутился, но и продолжил там интенсивно бултыхаться.

– Сейчас мы проверим, – горячился Серпов, – сейчас от некоторых камня на камне не останется! А ну-ка, – обратился он к подрасслабившемуся Власику, – отвечайте, каких женщин-революционеров вы знаете?

– Никаких, – надулся Кларин ухажер, и даже очки у него сердито заблестели. – Никого не знаю… хотя нет, была там одна с дурацкой фамилией. Не то Фонтан, не то Карман. Она вот этого вашего Ленина любила, – Власик мотнул головой в сторону портрета Ильича, – а потом он полюбил Крупскую, и она его застрелила. А, вспомнил, – Власик наконец улыбнулся, – эту революционерку звали не Карман, а Каплан.

Тут мне показалось, что все мы вместе со столом и клюквенным морсом неожиданно провалились в бездну и лететь нам теперь тридцать лет и три года. Каждую секунду умирая от страха, а потом все равно треснуться и разбиться в лепешку.

– Как интересно, – княгиня нашлась первой, вероятно, потому, что просто не могла оценить масштаб святотатства. – Скажите, – спросила она, – откуда вы взяли вашу историю?

– Ниоткуда, – скучно ответил Власик, – где-то в интернете картинки видел. Вроде комиксов. Это же шутки. Может быть, на самом деле это Крупская Ленина застрелила, а Каплан была его мамой. Я не в курсе.

Товарищ Климент зевал, как рыба перед смертью, и глаза у него потихоньку закатывались. Остальные гости сидели с суровыми лицами. Я тоже сидел и думал, что хорошо, что про этих самых женщин стали спрашивать не меня. Если честно, я не очень владею материалом. С мужчинами проще. Там были Троцкий, Щорс, Фрунзе, Ворошилов, Бухарин и Буденный – этих последних было легче всего запомнить, потому что оба они на «бу». А еще были Дзержинский и Сталин – и все эти граждане носили усы, а кое-кто и бороды. Наверное, в революционеры без волос на лице не брали.

Возможно, эту моду завел даже не Ленин, а Фридрих Энгельс или, это скорее всего, Карл Маркс. Папа показывал мне его портрет, когда я был маленький, и я разрыдался, потому что решил, что это дикий человек с острова Борнео. Такой он был на вид неистовый и волосатый.

– Господа, – обратилась сразу ко всем собравшимся Зинаида Андреевна, – отчего у вас такие грустные лица? Из-за того, что кто-то не знает имен ваших героев? Но ведь каждый выбирает себе героев сам, не правда ли, господа?

«Господа» молчали и изучали тарелки у себя под носом.

– Ну право же, – рассмеялась княгиня, – ведь вы же победители. И сегодняшний пир – это пир победителей. Так давайте же радоваться, – она с веселым вызовом посмотрела на папу.

Деваться было некуда. Папа подумал-подумал и сказал:

– В самом деле, пора, товарищи.

И праздник завертелся, как юла.

Глава двенадцатая

Роковая глава

Невозможно не отметить, что все-таки многие люди верят в приметы. У меня в классе есть приятель, который любит рассказывать, как жизнь его поразительно меняется в соответствии с тем или другим предзнаменованием.

Он без конца упоминает черных кошек, сообщает, что значит споткнуться на левую или правую ногу, в какую сторону нужно плевать для обезвреживания всего этого дела и сколько раз. В общем, он специалист, но меня его рассуждения всегда смешат. Просто хотя бы потому, что я лично не помню, когда видел на улице черную кошку, а плеваться как при людях, так и в одиночестве не кажется мне элегантным. В этом смысле княгиня меня крепко подтянула.

Папа мой, тот вообще считает, что все приметы – к грядущему коммунизму.

Маму, Клару и особенно Дуню я в расчет не беру, потому что именно в этом порядке они, как мне кажется, олицетворяют снижение ясности ума и стремление к мистике. Но поскольку с кошками и спотыканием у нас дома плохо, они, можно сказать, сидят на голодном пайке.

Дуня, правда, как-то разбила блюдце и заявила, что это к простуде, но папа тут же в ответ разбил два и сказал, что простуда отменяется, а впереди только светлое будущее.

Сам я считаю, что в жизни полно случайностей, поэтому в приметы не верю. Это ведь не уроки, тут расписания нет. А жаль! Вот знать бы, что у тебя завтра в семь утра смех и прочее счастье, так проснулся бы даже без будильника.

С другой стороны – как подготовиться к неприятностям? Например, к тому, что завтра заканчиваются каникулы. Ничего не выйдет: нет сил готовиться к такой несправедливости. Нетути.

Мне срочно нужно было с кем-нибудь об этом поговорить, и я пошел к княгине.

– Слушаю тебя, – сказала Зинаида Андреевна ласково, и сердце мое согрелось. – Что стряслось?

– Я думаю, как подготовиться к неприятностям, – ответил я и признался себе, что часто мысль, пока она болтается в голове, выглядит куда симпатичнее, чем когда выскажешь ее вслух. Может быть, на воздухе с некоторыми мыслями происходит химический процесс? И они, вступив, например, в реакцию с кислородом, немного портятся?

Как бы то ни было, княгиня поняла меня.

– Видишь ли, мон ами, – сказала она, – нет никакого смысла готовиться к неприятностям. Просто нужно знать, что они существуют, и понимать, как вести себя, если они настанут. Но вот чего не следует делать ни в какой момент жизни, так это предаваться унынию.

– Почему? – удивился я. – Меня, например, очень сильно тянет предаться унынию иногда. Особенно когда я вижу, сколько мне предстоит выучить уроков назавтра. Или когда на десерт кисель, который я терпеть не могу.

– Да, – Зинаида Андреевна широко улыбалась, глядя на мой расстроенный вид, – иногда бывают огорчения. Должна тебе признаться, я тоже кисель с детства не переношу. Из-за того, что его не получается проглотить сразу.

– Точно! – обрадовался я. – А еще он очень сладкий и липкий.

– Но согласись, – кажется, княгиню забавляли перемены моего настроения, – кисель – это даже не неприятность. Кисель – это всего лишь крошечное неудовольствие. Просто ерунда, если быть честным.

– Но я все равно впадаю в уныние, – сказал я откровенно.

– Уныние – это грех, – пояснила Зинаида Андреевна. – Небольшой, но все равно грех.

– Но почему? – мне вдруг стало нестерпимо интересно. – Разве не естественно расстраиваться и вешать иногда нос?

– Конечно, естественно, но с этим надо бороться. Вешать нос нельзя.

– Но почему?! – я прямо уже собрался рассердиться, когда княгиня остановила меня.

– Видишь ли, – сказала она, – уныние – это не что иное, как недоверие. И если ты, например, веруешь в бога, то своим унынием ты как бы говоришь: «Ты, бог, что-то сделал плохо, неудачно, криво, так себе». Ты споришь с богом, ты ему не доверяешь, считаешь, что бог неважно делает свою работу.

– Знаете, – сказал я, – я не верю в бога.

– Ничего страшного, – в глазах Зинаиды Андреевны мерцали искры. – Если он есть, ему должно быть все равно, веришь ты в него или нет. Дело в другом. Если бога нет, а ты сидишь повесив нос, значит, ты не веришь, что этот мир прекрасен, значит, ты не веришь в свои силы. Значит, ты себя не любишь. Значит, ты себя жалеешь.

– Как же, как же, – я захлопотал голосом прямо как мама, – как же это не жалеть себя? То есть надо быть к себе безжалостным?

Я не на шутку растревожился. Потому что, сообщаю вам по секрету, иногда я просто упиваюсь жалостью к себе. Лежишь себе и думаешь, что умрешь прямо сейчас, после того как на тебя наорали из-за какого-нибудь пустяка. Представляешь воочию свое бледное и благородное лицо, и слезы несправедливых родителей, и слезы этой дурочки Клары. И Дунины, понятно, тоже. Так что в душе начинает звучать тонкая и высокая нота. Становится разом и жутко, и сладко, и страшно красиво.

И что бы вы думали? Только я вспомнил про воображаемые Дунины слезы, только я изготовился услышать ясный княгинин ответ, как в столовую, где шла беседа, вовлеклась Дуня, которая действительно рыдала.

– Что стряслось, моя милая? – спросила Зинаида Андреевна.

– Примета, – Дуня зарыдала самым длинным и отчаянным образом, какой только можно было представить.

– Да что же в самом деле произошло? – встревожилась княгиня, ну и я с ней заодно. – Говори яснее и прекрати, пожалуйста, плакать.

– Не могу, – сказала Дуня, но плакать перестала.

– Итак, – подбодрила ее Зинаида Андреевна.

– Я зеркало разбила, – проговорила Дуня, и из ее широко открытых страдальческих глаз потекли крупные, как черешня, слезы.

Небольшая ремарка. Кто придумал повесить на нашей кухне зеркало, я не знаю. Подозревал я сначала Клару, так как она любит вертеться перед зеркалом в любой час дня и ночи. Но мама как-то сказала, что зеркало было на кухонной стене еще до рождения Клары, и я автоматически стал подозревать маму, но она всегда отнекивалась. Запутанная, в общем, история.

Зеркало висело сразу за входом на кухню на каком-то чрезвычайно хлипком гвозде, и периодически папа торжественно объявлял, что рано или поздно зеркало обязательно грянется об пол. Этот день настал.

– Ужасная примета, – голосила Дуня. – Ведь на мелкие кусочки разлетелось. Умрет кто-то у нас, – апокалиптически выплыло из ее круглого рта, который она тут же принялась мелко крестить.

Вот это да! Я тут же подумал, что Дуне хорошо бы играть в театре. В ролях, где требуется плакать и ужасаться, она смотрелась бы очень натурально.

– Перестань, – строго сказала Зинаида Андреевна. – Верить в приметы глупо, тем более взрослому человеку. Еще глупее делать какие-то немыслимые выводы, когда зеркало – это просто амальгама и стекло.

Дуня слушала, кивала и продолжала плакать.

– Ну хватит же, дорогая, – княгиня поднялась, подошла к Дуне и взяла ее за руку. – Я тебе скажу, почему ты плачешь на самом деле. Тебе просто очень жалко себя. Потому что тебе отчего-то кажется, что тебя накажут. Верно?

– Да, – неожиданно быстро согласилась Дуня и тут же перестала плакать – как кран закрыла.

– Ну вот и прекрасно, – похвалила ее Зинаида Андреевна. – И никто тебя ругать, конечно, не будет.

Дуня вышла, и я поспешил поделиться с княгиней только что сделанным открытием.

– Выходит, Дуня не должна была плакать, потому что это жалость к себе, грех и глупость?

– Можно и так сказать, – Зинаида Андреевна вернулась в свое кресло. – Конечно, это глупость – так расстраиваться по пустякам. Но имей в виду, что судить людей – это тоже грех, хотя и меньший, чем жалеть себя.

– Но это же очень сложно! – я был по-настоящему обескуражен. Как же так – с одной стороны, себя, самого близкого себе человека, жалеть, видите ли, нельзя. А какого-нибудь Власика, видите ли, считать болваном – тоже нельзя! Это же прямо ловушка какая-то. – Это как-то не по-человечески, – сказал я вслух.

Зинаида Андреевна не успела прояснить мне это огорчительное открытие, потому что на этот раз наш волнующий разговор прервала Клара, влетевшая в столовую с совершенно красным лицом и тоже в слезах. Если так можно назвать единственную каплю, которая художественно висела на кончике ее носа.

– Что случилось? – деловито спросил я, подозревая, что у всех сегодня что-нибудь да случается. Просто день такой – специальный.

– Я споткнулась, – выдавила Клара страшно расстроенным голосом. – А потом у меня каблук в щели между плиткой застрял. И я на автобус не успела. А потом на метро. И… я опоздала на свидание…

– Понятно, – прервал я сестру, – знаем мы твоего… воздыхателя. И что – он не дождался тебя и удрал? Или его арестовали, потому что у него подозрительный и шпионский вид?

До начала обильного слезотечения оставались считанные мгновения. Буквально в последний момент я умудрился замолчать, а Зинаида Андреевна – быстро спросить:

– А что же, он и на звонки не отвечает?

– Не отвечает, – капризный и жалобный Кларин голос вонзался в пространство, словно игла.

– Ну, тогда его точно арестовали, – не удержался я, поражаясь собственному неблагородному поведению. Единственное мое оправдание было в том, что я искренне считал странным расстраиваться из-за волосатого и шипящего Власика.

– Никуда он не денется, – я попытался утешить Клару. – А телефон он просто забыл где-то.

– Ты дурак, – коротко и емко ответила сестра. – Я расстраиваюсь не потому, что он не отвечает, и даже не потому, что опоздала, и не потому, что он меня не дождался. И не…

– Понятно, – похвалил я ее. – Не в каблуке дело.

– Нет, – Клара махнула головой, и капля, мирно висевшая у нее на носу, сорвалась и улетела. – Все дело в том, что я споткнулась на правую ногу, и все-все сразу стало плохо. Плохая примета.

Я бросил значительный взгляд на княгиню.

– Это потому, что ты жалеешь себя.

– Что? – спросила Клара с недоумением и некоторой злостью. – Это в каком смысле?

Тут нужно было ясно, по-княжески, четко все объяснить Кларе, обнаружить и предъявить свои новые знания. Но вместо этого я взял и неожиданно выпалил:

– Все дело в том, что ты грешница.

– А ты болван, – Клара вскочила и, пылая гневным лицом, выбежала из комнаты.

Зинаида Андреевна, глядя на меня, неодобрительно покачала головой.

– Твоя сестра абсолютно права.

– Как? – я был искренне поражен в очередной раз. – Но вы же сами сказали, что верить в приметы, расстраиваться из-за этого – не что иное, как жалость к себе. То есть грех.

– Это только поверхностный смысл, – ласково сказала княгиня. – Суть же в том, что достойный человек старается понять другого, старается хорошо к нему отнестись в любой ситуации. Это же касается и самого себя. Человек должен стараться любить себя.

Новый поворот, и я опять перестал понимать хоть что-нибудь. Хотя я совсем не болван, что бы там Клара про меня ни говорила.

Папа и мама зашли в столовую вместе. Естественно, краснолицые и расстроенные.

– Как же так? – сказал папа.

– Как же, как же? – гулко и с некоторым завыванием сказала мама. – Зачем же вы от нас уезжаете?

– К сожалению, – Зинаида Андреевна поднялась им навстречу, – мне действительно нужно вернуться в Касабланку, в мой родной «белый город». Так сложились обстоятельства.

Сердце мое упало и разбилось. Жалость к себе мигом заполнила освободившееся пространство.

А еще говорят, приметы ерунда. Вот она, зловещая роковая глава. Вот она, проклятая.

Глава тринадцатая

Как жить?

Впервые в жизни я подумал о смерти всерьез. Над тобой закрывается крышка гроба – и все. Никто уже не выпустит тебя погулять, пообедать или поехать в Сочи. Лежи себе смирно и ничего не жди.

Такие мысли овладели мной после того, как затворилась за княгиней входная дверь. Дверь захлопнулась, выпустив ее, и Зинаида Андреевна исчезла, как будто никогда и не было.

Полный печальных дум, я побрел к себе в комнату, улегся на кровать и даже сложил крестом руки на груди – начал как бы репетировать.

Но это на следующий день. Предыдущий, а вернее, конец его, поздний вечер, прошел в разговорах.

– Да что это? Да как это? – узнав страшную новость об отъезде княгини, я превратился в собственных папу с мамой разом и принялся, грохоча, бегать по комнате, раскрасневшийся, гневный и гулкий. – Как это, как это? – шумел я интенсивно и звонко, как пресс, штампующий на папином заводе мелкие детали. – Какого черта!

Я так бушевал, что полностью поглотил внимание всех присутствующих, включая Дуню. Она и не подозревала, наверное, что и вправду не нужно было ей шлепать зеркалом об пол. Ведь вслед за этим известие княгини полностью разрушило мое сердце. Разбило на мелкие осколочки. Я даже вскользь подумал, что, может быть, приметы и барахло, но только если они не совпадают с особыми моментами. Не привлекают к себе зловещего внимания.

Но это вскользь. А так я продолжал бегать и взволнованно голосить, пока не надоел всем окончательно и бесповоротно.

– Хватит! – рявкнул папа, и я перестал скакать по всей столовой, но начал бить чечетку, словно цирковой жеребенок впервые на арене.

– Прекрати! – мамин голос-бидон вылил на меня добрый ушат холодного негодования, но меня не проняло.

– Да хватит же, – подключилась Клара, которая, видать, дозвонилась до своего ненаглядного Власика, потому что вид у нее был спокойный против прежнего и даже довольный.

– Не могу, – изничтожил я взглядом Клару, а заодно и Дуне досталось. – Как не бунтовать, если Зинаида Андреевна уезжает?!

Странное дело, но произнесенные слова как-то охладили меня – в том смысле, что я смог заткнуться и просто грустно замолчал. Может быть, силы кончились, может, сказать больше было нечего, может, это накатило на меня ужасное уныние. Греховная, как сказано было, жалость к себе.

Сначала мне показалось, что княгиня смотрит на меня презрительно, и то место, где у меня прежде было сердце, еще немного защемило. Но потом я понял, что ошибся. Конечно, это было не презрение, а совсем наоборот. Она молчала, но взгляд ее посылал мне бодрость. Выпрямилась спина. Тем не менее нос перевешивал и свисал все ниже на манер тех бананов, которые никак не могли вырасти на папиных заводских пальмах.

– Подождите, – княгиня обратилась ко всем сразу. – Давайте я все объясню, и вы меня поймете.

Тут мы, конечно, все вместе всплеснули руками, и на лицах наших отразилось даже некоторое возмущение, но тем не менее Зинаида Андреевна закончила:

– Только, если позволите, разговаривать с каждым из вас я буду по отдельности, потому что, выражаясь иносказательно, на этом обеде каждого ждет особенное блюдо.

– Я после семи не ем, – как всегда быстро и опрометчиво вылезла Клара.

– Вот и отлично, – улыбнулась княгиня. – Тогда с тебя и начнем.

Мы – все остальные – послушно разбрелись по своим комнатам. Папа – в кабинет с флагом на стене, с портретами вождей и вымпелами победителя социалистического соревнования. Мама – в свой музей, где тысячами, как сосульки в строю, стоят любимые ее фарфоровые фигурки. Дуня – понятное дело, на кухню, а я сделал вид, что иду в свою комнату. Чтобы, естественно, стукнуть дверью и ловким индейцем кинуться подслушивать.

Я рисковал: как вы знаете, подслушивать у нас в доме умеет каждый. Могли спокойно меня застукать. Но, во-первых, я был уверен, что от волнения все будут вести себя честнее, чем обычно. А во-вторых… как бы это получше объяснить… мне больше других нужно было знать все детали. Если еще более конкретно, я очень надеялся, что Зинаида Андреевна, белая княгиня, никуда не поедет, а если и поедет, то буквально на недельку. Даже на пару коротких, как спичка, деньков.

Подслушивать было неудобно. В смысле, я ничего разобрать не мог. Все какие-то «кря» да «кря». Можно подумать, за дверью пруд с утками. Потом стало похоже на утробные рыдания, но, наверное, это оттого, что, проходя через дверь, звуки искажались. Потом Клара возмущенно крикнула: «Я не хочу!», чему я совершенно не удивился. Ведь ждать от нее чего-то другого – это как надеяться, что на верхушке светофора расцветет сирень.

Я так увлекся, представляя эту картину, что едва не погиб. Клара резко открыла дверь, и меня буквально сплющило в лепешку, но, к чести моей сказать, я не издал ни звука. Кроме того, порывистость Клары принесла пользу: я оказался прикрыт дверью, за которой и скрывался преспокойно до тех пор, пока в столовую не прошагала моя мама, длинная и бледная.

Я снова стал прислушиваться. Монотонное гудение голосов, а потом – представьте себе! – снова то же «кря» да «кря»! Соображать в моих условиях было сложно, про пруд с утками я уже думал, так что некоторое время я сидел с пустой головой.

И напрасно расслабился: дверь снова резко открылась, и меня опять сплющило, так что я даже стал сомневаться, узнаю ли себя в зеркале после всех этих упражнений.

Мама удалилась, шагая ровно посередине коридора, и я подумал, что очередной сеанс «кряканья» в папином исполнении я вполне могу пропустить. Не сидеть на полу, растирая шишки, а просто отдохнуть немного в своей комнате. Привести себя, так сказать, в порядок после всей этой встряски.

Кряхтя, я уже опустился на четвереньки, когда дверь вновь распахнулась. Это было неожиданно: папа, уединившийся в кабинете, должен был попасть в столовую напрямую, не используя тот вход, возле которого я окопался. Тем не менее кто-то вышел, и в поле моего зрения оказалось нечто белое. Я без труда признал платье княгини.

– Вставайте, мон анж, – сказала она, – я приглашаю вас принять участие в разговоре.

Сложно быть элегантным или красноречивым, если стоишь на четвереньках, поэтому я просто мотнул головой, поднялся наконец и немного скованно, боком, но шагнул в комнату.

Папа сидел у окна с видом на красные кремлевские звезды, и лицо его было недовольным и немного выпученным, как переполненный живот.

– Подождите, мой дорогой, – произнесла княгиня как раз в тот момент, когда папа был готов уже разразиться. – Думаю, вашему сыну следует присутствовать, и вот почему.

Я сел на краешек стула и приготовился слушать. Было напряженно, но все равно интересно.

– Я поговорила с вашей прекрасной Еленой и очаровательной Кларой, – начала Зинаида Андреевна. – И попыталась ответить на все вопросы, попыталась объясниться. Надеюсь, мне это удалось. Но вот о вашей супруге заботитесь вы, а в отношении дочери недалек тот момент, когда о ней начнет заботиться мужчина, которому вы доверите ее судьбу.

«Власик?! – вспыхнуло у меня в голове. – Да я ему даже чашку не доверю, а не то что Клару. Во-первых, чашку он сразу потеряет, а во-вторых, если не потеряет, то разобьет. Ведь он же не человек, он программист!»

Пока я внутренне возмущался, папа молчал, а княгиня продолжала:

– Другое дело – ваш юный наследник. Он пока растет, но годы идут быстро, и вскоре ему самому предстоит заботиться о других людях. На том простом основании, что он мужчина. Именно об этом я хотела с вами обоими поговорить.

– Не знаю, – наконец вступил папа. – И чего это вам занадобилось в ваш белый город, когда вон – выглянул в окно, а там Красная площадь. Если нужно помочь, то только скажите. Вы ведь теперь не чужая, вы теперь – родная.

– Спасибо, – рассмеялась княгиня. – Я думаю справиться сама. Но все равно спасибо. Так что вы скажете о нашем юном…

– …пионере, – папа ожидаемо не дал ей закончить. – Что сказать? Витька, конечно, лодырь, но крепкое пролетарское нутро в нем есть. Стержень пролетарский. Он не согнется, если только не попадет под тлетворное влияние.

– Под чье же? – с интересом спросила Зинаида Андреевна.

– Как под чье? – удивился папа. – Тут есть выбор. В смысле, врагов много. И они все вокруг нас. Во-первых, капиталисты-эксплуататоры, во-вторых, меньшевики, троцкисты и прочие оппортунисты, в-третьих, мировая закулиса во главе с США, в-четвертых, недобитые белогвардейцы внутри страны и за ее пределами…

– Это вы обо мне, вероятно, – без тени насмешки произнесла княгиня.

– Да, – кивнул папа, который сосредоточенно загибал пальцы. – Не говоря уже о декадентах.

– Вот так новость, – Зинаида Андреевна всплеснула руками. – Чем же вам декаденты не угодили?

– А не понятно ничего, – самым понятным образом объяснил папа.

– Ага, – княгиня улыбнулась, – значит, вы их читали.

– Знай врага в лицо, – с папой спорить то же самое, что с пулеметом.

Больше Зинаида Андреевна не смогла произнести ни слова, потому что папа загрохотал в полную силу. Княгиня задела его за живое.

Из него вылетали фамилии, комната наполнилась Маленковыми, Кагановичами, Луначарскими и Бонч-Бруевичами. Все эти бруевичи клубились под потолком, так что создавалось впечатление, что в комнате накурено.

Дальше папа прочел короткую, но пылкую лекцию про Днепрогэс и Беломорканал, про электрификацию и первые пятилетки – лекцию, из которой любознательный человек мог бы получить немало ценной информации.

Я все эти рассказы слышал сто раз, они отдавали сказочным размахом, хотя это вовсе не значит, что я не доверяю папе или считаю его вруном. Тем более что, рассказывая, он прямо-таки впадал в некий транс – в кумачовый коммунистический транс. Папа говорил так ярко, так пылко, как Отелло, и будь он в такой момент на сцене, то занавес и даже декорации непременно вспыхнули бы и сгорели дотла. Доведя театр до погорелого состояния.

Это была сила, равная природе. Я очень люблю его в такие моменты.

– Вот так воспитывалась молодежь Страны Советов! – гремел папа. – Так закалялась сталь!

– Следовательно, вы хотите, чтобы ваш сын стал рабочим? – спросила княгиня.

– А можно и рабочим, – смело скрестил клинок папа. – Можно и летчиком, а можно и шахтером. Главное – приносить пользу людям.

– Мне кажется, из вашего сына не получится хороший шахтер, – я бросил на Зинаиду Андреевну благодарный взгляд. – Я бы сказала, что больше пользы можно принести тем, к чему ты склонен, тем, что у тебя лучше всего получается.

– Как? – удивился папа и вспомнил о моем существовании. – Почему это ты не хочешь быть шахтером?

– Я книжки люблю, – ответил я по возможности размыто и так, чтобы папу не обидеть.

– Только не говорите, что Сартра можно читать после смены в забое, – предварила княгиня папино возмущение.

– А почему это нельзя? – все равно возмутился папа. – И этого вашего буржуазного Сартра можно. И «Капитал» Маркса. И «Анну Каренину» – там про железную дорогу. Человек может все. Особенно наш – крепкий, коммунистический. Мы покорили космос, и мы создадим рай на земле.

– Все дело в том, мон ами, что вы романтик, – сказала княгиня, – иногда это мешает ясно видеть. Подумайте над этим.

И папа стал думать. Наверное, впервые в жизни его назвали таким образом, что было непонятно, как с этим жить.

Глава четырнадцатая

Дунин бунт

Княгиня уехала, и на следующий же день возникло ощущение, что мы все вместе смотрели не то кино, не то один на всех сон про Зинаиду Андреевну.

Я нашел этому следующее объяснение: мы так сильно переживали из-за отъезда княгини, что у нас кончились эмоции – как вода в кране. В общем, было ощущение некоторой опустошенности.

Но оно не продлилось долго. Почувствовав, что пали вериги, оживилась к активной деятельности Клара и была поймана на ночном челночном рейсе из кухни в свою комнату с контрабандой в виде бутербродов. Следом мы довольно быстро съехали из столовой на кухню.

В первый раз еще сильно стесняясь, папа появился в Дуниных владениях в своем красном спортивном костюме. Лицо его вопрошало разрешения, и мама выдала ему мандат: тоже надела свой красный спортивный костюм с бриллиантами или с чем там он у нее был.

Дуня, которой теперь не нужно было сновать с супницами и соусниками в столовую, как будто должна была быть довольна, но нет. Вернее, даже наоборот. Откуда-то поселилась у нее на лице несильная, но явная мрачность, на правой его половине. Левая же половина выражала обычную безмятежность, из-за чего казалось, что Дуня спит, когда даже разговаривает с вами. Все мы, обращаясь к бывшей горничной, а ныне вновь помощнице, выбирали из двух этих половин левую, привычную.

Про себя. Мне кажется, я держался дольше остальных, но вот поймал себя на том, что сижу, удобно сгорбившись за столом, и норовлю есть котлету ложкой. В момент, когда я это обнаружил, меня объял ужас, я быстро выпрямился, осмотрелся – не заметил ли кто мое несуразное опрощение? Но Клара уткнулась в телефон, а всем остальным тоже было все равно.

Оживился Власик. Он теперь приходил к нам каждый день, о чем-то секретничал с Кларой, папа на него немного рычал, мама безвольно улыбалась – складывалось впечатление, что все решили расслабиться, что всех отпустило.

Один я жил, охраняя тайное знание. Преисполненный значительности, я некоторое время упивался его обладанием, но потом стал немного тяготиться, не зная, что в результате мне с этим знанием делать.

После того разговора с княгиней, когда папа, обескураженный тем, что его назвали романтиком, ушел к себе, мы с Зинаидой Андреевной остались вдвоем.

– Когда вы вернетесь? – спросил я ее.

– Когда подует северо-восточный ветер, мой дорогой, – княгиня улыбнулась. – Но это всего лишь шутка. Я ведь не Мэри Поппинс. Скажем так – как сложатся обстоятельства.

– А что это за обстоятельства? – я, конечно, знал, что не следует быть излишне настойчивым, но какие тут манеры, когда пришла разруха.

– Как обычно, денежные вопросы, – ответила Зинаида Андреевна. – Очень скучная и запутанная материя. Если повезет, то все устроится быстро. И тогда…

– И тогда вы возвратитесь? – спросил я с надеждой в голосе.

– Я понимаю, – сказала княгиня, – что ты не хотел бы расставаться. Мне это тоже не приносит радости. Но помнишь, я рассказывала вам с сестрой, что жизнь похожа на балет. Так вот, – продолжила она после того, как я закивал, словно ученый пингвин, – перед началом балета звучит увертюра. Это предисловие, то, что задает настроение всему произведению. И так как человеческая жизнь не существует в готовом от начала и до конца виде, а пишется, как книга, то и состоит она в том числе из череды увертюр. Словом, несмотря на то что знакомство было приятно нам обоим, теперь начинается другая жизнь, и она не менее важна и интересна, чем предыдущая. Ты понял меня?

Конечно, я понял и снова покивал по-пингвиньи, но на душе лучше не становилось. Именно в этот момент выросло холодное ощущение, что мне передали на хранение важное, но довольно неудобное и очень тайное знание.

Итак, когда Зинаида Андреевна оставила нас, быстро стало привычно и скучно. Пока, в полном соответствии с предсказанным, Дуня не затеяла свою увертюру. В общем, не выкинула антраша.

Случилось это субботним утром, когда все были дома. В полном составе мы сидели на кухне и завтракали. Папа вкушал бутерброд с маслом и колбасой, мама щипала омлет с зеленью, я с аппетитом резал сардельку, не забывая о картофельном пюре, а Клара куксилась. С ненавистью разглядывая на своей тарелке цветную капусту с помидорами, приготовленные исключительно для нее.

– Не буду, – наконец выдавила она и покраснела, воображая, вероятно, что враждебный мир ополчился против нее, коли подсунул ей на завтрак такую дрянь.

– Может, омлетика? – обеспокоенно прогудела мама и подсунула свою тарелку Кларе под нос, но тарелка была сердито отвергнута.

– Хлеб с маслом лучше всего на свете, – папа доедал уже шестой бутерброд. – Хлеб всему голова, – папа засунул оставшийся кусок себе в рот, и голос его звучал теперь глуше, как из-за кулис, – а в масле полезный жир и элементы.

– Не хочу, – показалось, что Клара даже глазами умудрилась пискнуть недовольно. – Не хочу ваш жир с элементами и омлетик не хочу.

– А чего же ты хочешь? – я решил тоже принять участие в разговоре, который, если сугубо между нами, происходит за завтраком по меньшей мере семь раз в неделю. Такое ежедневное утреннее шапито, а не разговор.

– А ты вообще молчи, – Клара выспалась, и сил у нее было больше, чем в будние дни. – Лопай свою сардельку и не лезь, когда взрослые разговаривают.

Теперь, сказав свою единственную предусмотренную реплику, я свободен был лопать сардельку, уже не отвлекаясь на последующее вялое переругивание, которое должно закончиться вместе с завтраком. Так и происходило обычно, но не на этот раз.

– Вы бы поели, барышня, – неожиданно для всех сказала Дуня, – ведь специально для вас готовила. Допрежь поесть надо, а потом пререкаться.

Воцарилось глубокое, как ведро, молчание. Так все были ошарашены тем, что Дуня заговорила.

Все дело в том, что Дуня молчит. Нет, конечно, если ее спросить что-нибудь, она ответит. «Как погода сегодня?» – «Хорошая», – вне зависимости от того, что творится за окном, услышите вы. Или вот: «Как настроение?» – «Хорошее», – скажет Дуня и продолжит молчать, тихо улыбаясь.

Когда я прочел про восточные религии, где полагается медитировать, то есть погружаться в свой внутренний мир, то сразу подумал, что именно там, во внутреннем мире, Дуня по большей части и находится, только иногда всплывая к поверхности, чтобы глотнуть свежего воздуха, а затем вновь погрузиться в глубины.

Дуня живет у нас очень долго, можно сказать, с незапамятных времен. Когда-то я думал, что она наша родственница, пока не узнал, что она «наша помощница», как потом выяснилось, «прислуга», а теперь просто кто-то очень привычный и родной. Я, конечно, любил ее, потому что мог безотказно получить любую посильную помощь. Она покрывала меня даже в случае самых страшных преступлений – например, незаметно выносила осколки вазы или других хрупких предметов, которые я разбивал без всякого злого умысла, но довольно часто.

Я никогда не думал о ней, вероятно, из-за того, что моему неокрепшему сознанию Дуня представлялась существом совершенно на своем месте во всех смыслах, от внешности и до манеры говорить или стоять. Можно сказать, она олицетворяла для меня гармонию. Когда я начал читать про античный мир, мне стало казаться, что Дуня – ожившая немногословная статуя. Грация коротких и предсказуемых реплик. А тут такое.

– Нехорошо, барышня, – припечатала Дуня, и все мы одновременно подумали, что, наверное, это морок, сон наяву, обман, мираж, потому что звук пролетел, а Дуня стояла со своим обычным скучным видом как ни в чем не бывало. Лишь правая, новая половина ее лица мрачностью своей намекала на возможное продолжение.

– Это, – наконец собрался с силами папа, который дожевывал очередной бутерброд. – Ты чего это сказала?

На «ты» к Дуне обращаются все в нашей семье. А она, конечно, ко всем на «вы». Кроме детей. То есть если к тебе обращаются на «ты», можешь не сомневаться – ты еще маленький. Если на «вы» – готово дело, ты уже взрослый. Дуня сама определяет переходную черту.

– Это, – повторил папа. – Зачем это? Зачем ты, Дуня, ругаешь нашу Клару?

– Затем, – четко ответила Дуня, ничуть не смутившись и не зардевшись, чего от нее ожидали все. – А только когда была в доме наша княгинюшка, так мило-дорого. А сейчас, – Дуня набрала полную грудь воздуха и закончила, – а сейчас – прости господи!

Начиная с Клары, мы все по очереди захлопнули рты, раскрывшиеся во время Дуниного выступления, – было немного похоже на цирковой номер в исполнении нескольких остолбеневших пеликанов. Но главный, то есть папа, снова нашелся и ловко сказал:

– Но, Дуня, что же тебя не устраивает, когда мы все твои пролетарские братья и сестры?

– Неправда ваша, барин, – ответный выстрел прозвучал, и папа вздрогнул, подбитый, хотя и не насмерть.

– Как «барин»? – цвет отхлынул от его мужественного выпуклого лба и больших ушей, так что я впервые в жизни увидел бледного, просто белого папу. – Какой же я тебе барин? – простонал он.

– У меня просто слов нет, – гулко подтвердила мама.

– Может, ты белены объелась? – незамысловато и, как всегда, разрушительно в своей простоте выразилась Клара. Я же страшно заинтересовался и промолчал.

Чего зря болтать, когда разворачивается у тебя перед глазами такое фантастическое зрелище.

– Конечно, барин, – невозмутимо и даже как-то гордо произнесла Дуня. – И жена ваша – барыня. Дочка – барышня. А сынок – барчонок.

«Ну и ну, – пронеслось у меня в голове, – может, Дуня действительно чего-то объелась?» Слово «барчонок» звучало обидно и толсто. Как будто было производным от взрослого, крупного, но тоже обидного слова. Ну вот как «кабан» и «кабаненок». Хотя, как я уже упоминал, мой папа больше походит на небольшого слона. Я никогда не думал, буду ли я похож на папу, когда вырасту, но не исключено, что подобная внешность ждет и меня.

– Дуня! – бидон маминого голоса отвлек меня от мыслей и немного оглушил всех присутствующих, так раскатисто он прозвучал. – Ты нас обижаешь, Дуня! – мама покраснела, как помидоры на Клариной тарелке. – Очень неожиданно и очень несправедливо, – закончила она.

– И при чем тут княгиня? – папа поспешил на помощь маме.

– Как при чем? – покраснела на этот раз Дуня, и всем стало ясно, что она разозлилась. Это было очень странно, как если бы разозлилась гладильная доска или, скажем, ваша любимая тарелка. – Как при чем, когда при Зинаиде Андреевне порядок был. К столу одевались как люди, а не как шантрапа из подворотни. Улыбались, раскланивались, скатерть на столе в столовой без морщиночки – как посмотришь, одно удовольствие.

Мрачность правой половины Дуниного лица заняла теперь и левую сторону, как грозовая туча, накрывшая луг.

– Подумаешь, – папа думал, как обычно, несложным, быстрым и мощным ударом решить проблему, – Зато у нас по-простому, по-нашему, по-народному. По-пролетарски.

– По какому по такому «по-народному»?! – взвилась Дуня. – Вы – миллионщик! У вас дом лопается от достатка! У вас жена не работает! У вас одних комнат в квартире двенадцать штук – тоже мне пролетарий!

– Как! – вскричал ошеломленный папа. – Но ведь и ты здесь живешь! Это же все и твое тоже!

– Враки это, барин, – обронила Дуня, и мне почему-то сразу стало ясно, что это именно они и есть, враки. – Не мое это, а ваше. По правде если. А я ваша прислуга. Если опять же правду сказать.

Лучше бы она опрокинула буфет. Или витрину со статуэтками, хотя об этом страшно было даже подумать. Почудилось, что над мощной папиной лысиной показался завиток сизого дыма.

– То есть, – с трудом сдерживая пружину гнева и медленно роняя слова, произнес папа, – получается, что княгиня тебе ближе, чем мы? Мы, которые всю жизнь тебя ровней считали. Мы…

– Глупости все это, Владимир Ильич, – не дала досказать ему Дуня. – Не равные мы. И вообще, все разные. И пусть каждый своим делом занимается. Вы своим заводом, а я – кухней. Только уж попрошу, чтобы ко мне с уважением, как и я к вам. Я вам – чисто-нарядно. Ну и вы уж уважьте, чтобы в галстуке, да на скатерти, а не в тренировочных штанах. Чай не пацан уже.

Оставалось только хлопать глазами и вспоминать тайну от Зинаиды Андреевны про увертюры, из которых состоит наша жизнь. Дуня, творец сегодняшнего сочинения, мрачно жмурилась и ковыляла по кухне боком. Устала, наверное.

Сложное дело – увертюры сочинять.

Глава пятнадцатая

Нерабочая свадьба

Любимая папина картина называется «Свадьба на завтрашней улице». Ее репродукция висит в папином кабинете, и нарисовал ее художник Пименов, которого никто не знает. Впрочем, его картину про свадьбу знаем помимо папы я, моя мама, моя старшая сестра Клара, Дуня, партком папиного завода во главе с товарищем Серповым, те рабочие, которых вызывали на партком и которые с тоской картину рассматривали, пока их пропесочивали. Получается, художник Пименов не так уж неизвестен.

На картине изображена свадьба, и жених и невеста идут как бы вам навстречу. Идут они по доскам, которые лежат в грязи, а кругом стройка. Справа, например, от счастливой пары навалены трубы большого диаметра.

Кроме того, справа и слева вдалеке виднеются два только что построенных дома. Один желтоватый, другой зеленоватый. Дополнительно украшают картину пара подъемных кранов и ретрансляционная вышка. Вышка нужна, вероятно, для того, чтобы передавать сигналы счастья, испускаемые молодыми влюбленными, на всю огромную страну. Хотя, может, это просто третий подъемный кран, но он все равно передает.

Кроме молодоженов на картине есть еще персонажи. В частности, несколько по-летнему одетых девушек, которые безрассудно идут и даже скачут по грязи. Кроме того, имеется толпа в глубине картины и самая странная фигура сразу за молодоженами слева.

Собственно, эта фигура и делала картину для меня таинственной и интересной. Художник Пименов предложил загадку, которую очень хотелось разгадать. Вот вы, к примеру, что бы сказали по поводу мужчины в черном костюме, который изображен либо без ног, либо ушедшим в строительную грязь прямо по пояс?

Думаю, вы бы решили, что молодой человек – вероятно, свидетель со стороны жениха – несколько отвлекся, засмотрелся на счастье своего друга и действительно провалился. Или это не грязь, а зыбучие пески? Как в романе Уилки Коллинза?

Но дело в том, что на лице у провалившегося нет ни капли волнения, испуга или гнева. Победно развевается чубчик, и молодой человек ясно смотрит вдаль.

Однажды я подумал, что это человек-гриб. То есть он на этой грязи вырос и попал в кадр. Либо, подумал я в другой раз, это не настоящий человек, а плакат, на котором по пояс изображен кто-то близкий для жениха или невесты. Таким образом отсутствующий как бы на свадьбе присутствует.

Много у меня было разных догадок разной степени причудливости, но ни одна не устраивала меня полностью. И вот, как показалось, я нашел ответ. Ног у этого человека не то чтобы нет, просто они сзади – ведь он летит над стройкой, трубами и грязью! А летит потому, что он переодетый бог любви. Простой советский Гименей.

Папа картину любит – зря, что ли, она висит у не‐го в кабинете? Ему в этой картине все близко: и стройка, и грязь, и светлое будущее. А про бога Гименея он, вероятно, никогда не думал, а зря.

К чему это я? А все очень просто и неожиданно одновременно. Случилось, что тот ли, а может, и какой другой бог любви посетил нашу семью. Жертвой его выступила Клара, объявившая о желании связать свою жизнь с Власиком.

Что сказать? Когда я впервые услышал об этом, то решил, что уж на этот раз небо точно упадет на землю и вымрут многие виды млекопитающих, земноводных и членистоногих. Не говоря, конечно, о самой Кларе, а тем более о ее ненаглядном.

Как вы знаете, мнения по поводу Власика в нашей семье были долгое время прямо противоположными. Мама и Клара его любили и привечали, а папа и я относились к Клариному дружку без любви, с легкой ненавистью. Хотя в основе этого отношения у папы лежало классовое чутье, а у меня обычное – Власик казался мне неотесанным болваном. До тех пор, правда, пока не обнаружилось его чувство юмора, с каким он бился с напористым и недалеким товарищем Серповым. А если у человека имеется чувство юмора – значит, он не совсем пропащий. Значит, его можно попробовать полюбить.

Что Клара и сделала, причем еще тогда, когда я лично не замечал во Власике и кванта чего-либо достойного. Или лучше сказать не кванта, а бита?

Ведь если брать в целом, то все в нем было лишним и неудачным. И долговязость, и очки, и длинные волосы, которыми он каждый раз целил прямо в тарелку с супом. И его шипение вместо нормального голоса, и ухмылки, и даже общий абрис, похожий на покосившийся вопросительный знак.

В общем, опоздавшая Клара вошла в столовую, когда мы все ужинали, и прямо с порога обратилась к папе, который допивал компот.

– Папа, – сказала она, – как ты относишься к программистам?

Сытый папа был тяжел и доволен, как заходящее солнце.

– Программисты-коммунисты, – песенно промычал он, пытаясь пальцами выловить из стакана из-под компота разбухшую вишню. – Надо верить, любить беззаветно… а что случилось? – спросил папа, не поднимая глаз, потому что вишня уворачивалась и выскальзывала.

– Я его люблю, – невразумительно, но пылко ответила Клара.

– Ага, – папа наконец схватил вишню. – Любить беззаветно… кого? – он отправил вишню в рот и с интересом посмотрел на собственную дочь. Папа еще ничего не понял.

Тут бы Кларе остановиться, в смысле, остановить кино – ведь был еще шанс. Это был тот самый случай, когда молнию, ударившую в дуб, от чего загорелся овин, а после дом, а также произошли прочие всякие несчастья, можно было обезвредить. Бросить, например, на землю какую-нибудь металлическую мелочь. Вилку со стола. Она сыграла бы роль громоотвода, молния змеей ушла бы в землю, и все овины и заборы были бы целы. Но не тут-то было.

– Ты ничего не понимаешь! – Кларин нос моментально покраснел, а из глаз брызнули ожидаемые фонтанчики слез.

– Я?! – удивился папа и едва не подавился вишневой косточкой. – Чего я не понимаю?

– Ничего! – хором ответили мама и Клара. Их голоса сплелись воедино, и получилось отлично – словно цапля недовольно запела со дна колодца.

– Ничего?! – грозно удивился папа, которому за самое короткое время удалось рассвирепеть.

Вообще папа не склонен к скандалу, просто на этот раз все произошло слишком быстро. Я имею в виду скорость поступления ошарашивающей информации. Или, может быть, дело в коммунистических эриниях – богинях мести? Которые подкрепляли папу в нужный момент идеологически. Ну, и лишали его иногда разума.

Словом, папа сложил два и два.

– Что?! – заорал он неистово. – Что из того, что ты любишь своего программиста?!

– А то, – храбро ответила красноносая Клара, опираясь на маму морально, – что я хочу за него замуж.

Дальше папа стал кричать длинно и слитно, бегал по столовой, грозил кому-то кулаком – разобрать хоть слово было невозможно. Мы все с напряжением ждали, когда к нему вернется дар складной речи.

– Этой свадьбе не бывать! – наконец вырвалось из папиной груди. Он вытер свое раскрасневшееся лицо и рухнул на стул. – Тебе всего восемнадцать лет, тебе еще рано, он эксплуататор, бездельник, программист…

– И оппортунист, – помогла мама и добавила: – Зато хороший.

– Неважно, – папа махнул своей толстой мускулистой рукой. – У него ничего нет.

– Ага! – восторжествовала Клара. – А как же те двое, которые у тебя на картине в кабинете? У них тоже небось ничего нет.

– Не путай, – папа снова махнул рукой, как будто давал сигнал начинать. Или прекратить. – На картине комсомольцы идут вперед. Их сердца открыты будущему. Где только всеобщее счастье и светлые дали.

– То-то там грязь нарисована, – съязвила Клара.

– Дура, – поставил папа непедагогичное клеймо. – При чем здесь грязь, когда завтра на этом месте будет улица? Ведь в названии так и сказано. А еще студентка.

Может быть, папа хотел обидеть Клару, назвав ее студенткой. Может быть, хотел укорить тем, что не приносит дивидендов вложенное в Клару воспитание. Как бы то ни было, но если Клара и покраснела гуще, то скорее от злости.

– Из грязи в князи, – припечатала она, и я, конечно, моментально подумал: как жаль, что нет под боком Зинаиды Андреевны. Она бы живо навела порядок.

Я надул щеки и стал напряженно думать, как поступить, чтобы все стало красиво и благородно. Неплохо бы Власика и правда постричь. Потом подумал, что, вероятно, папу раздражают Власиковы очки и что их тоже лучше снять. Одевается Власик неряшливо – что правда, то правда, и, мысленно примерив на него черный пиджак с белой рубашкой вместо вытянутого свитера, я остался доволен результатом. Не то чтобы Власик стал похож на юного князя, но выглядел явно человекообразнее. Но как быть с тем, что он программист?

А папа и Клара кричали друг на друга, как две сильно возбужденные собаки. Только и слышалось:

– Гав-гав!

– Сам гав-гав!

– Я тебя породил, я тебя и гав-гав!

– У тебя гав-гав коротки!

И еще мама стонала, как бидон на ветру. В целом все выглядело смешно и совсем не благородно.

Я подумал, что все-таки, наверное, ошибся в отношении загадочного персонажа с папиной картины. Это не был пролетарский Гименей. Это был Власик, которого напомадили, принарядили, но он все равно не сгодился в женихи. У него, как говорится, оказались ноги коротки.

Глава шестнадцатая

Капитан Немо

Мало кто обращает внимание на то, что капитан Немо залез под воду, чтобы не только изучать дно Мирового океана, но и, говоря простыми словами, мстить. И жизнь положил на это. В этом он похож на графа Монте-Кристо, который тоже был мстителен до чрезвычайности. И если бы его обидчики знали, что имеют дело со столь упертым типом, то, конечно, с ним не связались бы ни за какие коврижки. Это я к тому, что если человек так обидчив, то лучше обращаться с ним нежно и лишний раз его не тревожить.

Еще капитан Немо боролся за освобождение Индии, и если бы дожил до наших дней, то при виде независимой Индии сердце его обрадовалось бы. Мне иногда кажется, что мой папа похож на капитана Немо. Потому что он тоже способен радоваться сразу за многих людей. Только он, конечно, совершенно не обидчивый, а наоборот.

Даже ссора с Кларой не оставила на папе никакого отпечатка, и на следующий день он, как бодрый воробей, весело полетел на работу. Сравнение годится, если, конечно, представить себе по-настоящему увесистого воробья. Воробья-великана. Директора-воробья.

Мама к завтраку не вышла, а про Клару Дуня сообщила, что та улепетнула из дома совсем рано утром. И я подумал, что, может быть, навсегда. Наслаждаться Власиковым обществом и дуться на весь мир. Размышляя, хорошо это или плохо, если Клара никогда больше не переступит порог родного дома, я пришел к выводу, что насовсем она уйти не могла, конечно.

И не только потому, что любит комфорт и негу, а в основном потому, что жалость к себе нуждается в просторе. Нуждается в людях, которые должны мириться с твоими водопадами настроения, и комнатах, где хорошо уединяться, чтобы насладиться слезами, льющимися от чрезвычайной несправедливости мира. Ну или энергически и злобно скакать по тем же причинам.

Не исключено, правда, что Клара нужным ей образом воздействует на Власика и тот совершит ради нее подвиг – заработает на дворец вроде нашего, чтобы Кларе было где упражняться. Это я все думал, пока ел овсянку, – Зинаида Андреевна настаивала на том, чтобы мы ели разные каши.

Когда я перешел к булочке с маслом и вареньем, мысли мои вновь вернулись к книжным героям, обидчивым вроде Клары. Раз они еще и делом занимались, то, получается, двигателем их свершений была не дававшая им покоя месть?

Я в жизни никогда никому не мстил. Мне вообще это чувство не близко. Хотя если мой враг, например, упадет в лужу, то я позволю себе небольшое злорадство. Но чтобы с помощью мести устраивать всю свою жизнь – увольте, для этого нужно быть чрезвычайно зловещим типом.

Капитан Немо зловещим типом не выглядел, и поэтому, запив булочку молоком, я рассудил, что, вероятно, им двигала не месть, а красивая, как свежевымытое окно или иллюминатор, жажда справедливости.

Чего не скажешь про графа Монте-Кристо, который мне представляется все-таки довольно зловещим. Я перестал о нем думать, как только вышел из дома.

День в гимназии прошел как обычно. Если не считать того, что один мой болван-приятель решил подшутить и подсказал мне чепуху вместо правильного ответа. Я эту чепуху как попугай повторил, потому что думал о своем, и в результате все стали радоваться тому, какой я оказался доверчивый болван. Даже учительница радовалась, хотя из педагогических соображений могла бы и сдержаться.

В результате получилось, что в классе два болвана, но один явный, то есть я, а второй неявный. Сразу захотелось ему отомстить, так что домой я вернулся с пылающими щеками. Пройдя Красной площадью как революционный мститель. Или граф Монте-Кристо.

Признаюсь, эти два персонажа, граф и капитан, волнуют меня уже давно, так что я даже как-то обратился за разъяснениями к папе.

– Кто такие? – спросил папа, который не то чтобы блещет начитанностью, хотя, с другой стороны, он, конечно, имел право забыть содержание детских книжек.

Я, как мог, пересказал сюжет будоражащих мой ум сочинений.

– Ну понятно, – папа не стал впадать в задумчивость. – Твой капитан – наш человек. Вырвать Индию из лап английских империалистов – дело хорошее и правильное. Поднимем красное знамя и на дне океана!

– Ладно, – мне хотелось более развернутого ответа, но я сдержался. – А что насчет графа?

Ответ и тут был ожидаемым, потому что эта литературная беседа происходила еще до встречи с княгиней, подарившей всей нашей семье, а особенно папе, открытие, что аристократы – это тоже люди.

– Графа? – переспросил он с легким отвращением. – Граф нам не брат. Граф – это не рабочий человек, – сформулировал мой папа, красный директор.

– Но вначале он ведь был рыбаком, – вступился я за Монте-Кристо. – И несправедливо пострадал.

– Рыбак – это пролетарий моря, – согласился папа. Так с его слов получилось, что граф и капитан Немо – это в какой-то степени коллеги. Ведь последнему без труда можно было присвоить звание инженера моря. Морского инженера. Так что они оба не только были мстительны, но и вместе работали.

В общем, мое любопытство удовлетворено не было, и я продолжил разбираться сам. Что ж, мне не пристало жаловаться. Как настоящему пионеру. Хотя и тайному.

Явно же после возвращения домой хотелось двух вещей – во-первых, поесть, а во-вторых, придумать план мести для моего одноклассника-болвана. Непростительным образом я начал с первого, а когда налопался, то оказалось, что о мести думается плохо. Выходит, месть лучше обдумывать полуголодным, а то и на пустой желудок. Так же как сдавать кровь на анализ. Результат будет более выпуклым.

Сытость смазывает желание уничтожить противника, думал я сыто и, можно сказать, вполглаза. Сытость способствует непростительной щедрости в отношении любых негодяев.

Всё.

Мысль моя на этом закончилась, потому что, изможденный обедом, я добрел до своей комнаты, свалился на кровать и заснул так, словно вернулся не то со дна Тихого океана, не то из замка Иф, где провел долгие годы, изучая алгебру, ботанику и другие нужные для побега науки.

Снилась мне жареная рыба, которая бессовестно смеялась надо мной, ускользая средь волн, а я догонял ее.

В нашей квартире бывает не только как в лесу, но и как на дне. Ни звука. Я проснулся, полежал немного, увлеченный морским сравнением, и решил отправиться на экскурсию. Словно отважный капитан Немо.

Первой мне встретилась Дуня, c белым лицом и с выпученными глазами. Я сразу подумал, что Дуня сегодня похожа на придонного осьминога, бледность которого объясняется малым количеством солнечных лучей.

– Витенька, – сказала Дуня-осьминог, – ты бы пошел к папеньке. Повлиял как можешь. А то как бы беды не случилось.

Я слушал ее, но понимал не до конца – наверное, не совсем проснулся.

– Убьет ведь он его, – череда новых слов закружила вокруг меня хороводом, но ясности не прибавилось.

– Кого убьет? – спросил я недоуменно.

– Не знаю точно, – таинственно ответила Дуня. – Или его, или ее.

– А мама знает?

– Так маменька битый час его успокоить пыталась. Пока ты спал, золотце. Да ничего не вы‐ шло.

И я увидел, как из конца нашего длинного парадного коридора идет, вяло шевеля ногами, длинная мама. Я мог бы и ее сравнить с глубоководным обитателем, но становилось не до фантазий.

Мама прошла мимо нас прямиком в свое фарфоровое хранилище – и исчезла. «Странно, – подумал я. – Почему это у меня уши немного закладывает? Ладно, если я капитан, то и действовать должен соответственно». Войдя в столовую, я твердым шагом приблизился к двери в папины чертоги и, не постучав, вошел.

Папа сидел за столом с красным и надутым лицом.

– Что случилось? – спросил я смело, по-капитански.

– Убью, – сказал папа, и уши у меня уже не закладывало. Я просто перестал им верить.

– Не убьешь, – попробовал я расколдовать ситуацию.

Стало полегче.

– Это почему же?

– Потому что ты справедлив и добр, как красный командир, – быстро нашелся я. – Как товарищ Фрунзе.

– Может, как Ворошилов? – папа посмотрел на меня пристально.

– Как товарищ Сталин, – бросил я на стол козырную карту.

Тут надо сказать, что товарища Сталина папа не любит. Несмотря на партийную дисциплину, мой коммунист папа коммунистического вождя Сталина как-то даже ненавидит. От всей души. Это с одной стороны. С другой стороны, папа признает его величие, говорит, что тот – отец народов. Я, конечно, киваю, но про себя не соглашаюсь. В первую очередь потому, что внешне Сталин похож на тетеньку с усами. Какой же он отец?

Папа говорит, что этот самый Сталин уничтожил коммунистов больше, чем любой Гитлер, так что восхищаться им никак не получается. Словом, от сравнения со Сталиным папу, конечно, сразу передернуло, и мысли его сошли с привычных на тот момент рельсов.

– Хотя расстрелять всех было бы хорошо, – наконец произнес он.

Все было очень необычно, но я терпеливо ждал. Всем известно, что сильные эмоции плохо переделываются в слова, они норовят выразить себя громкими нечленораздельными звуками. Но вот папа заговорил. Хотя лучше бы продолжал молчать.

Первое – выяснилось, что Клара таки отмочила фортель и действительно ушла из дома сидеть в шалаше с Власиком. Понятно, я сразу же стал горевать и радоваться одновременно. С одной стороны, отсутствие Клары должно повысить качество моей жизни (это я о придирках и насмешках, так хорошо знакомых тем, кто имел удовольствие жить со старшей сестрой). А с другой – мне было очень жалко папу и маму. Которые воспитывали-воспитывали, да недовоспитывали свою Кларочку.

Выставила их Клара, так сказать, на мороз одиночества и мыслей о неправильно прожитой жизни. И опустились они на самое дно своей души, где разве что один капитан Немо и бродит.

Но все-таки главным было не это.

Глава семнадцатая

Граф

Я уже рассказывал, что, представляя свое будущее, понял, что рабочего из меня не выйдет. Не быть мне передовиком производства, не выиграть социалистическое соревнование.

Такая перспектива совсем не печалит меня, хотя, если верить папиной трактовке, начинать всякому человеку лучше с завода, с пролетарской закалки. Я на папином заводе был тысячу раз и со временем пришел к выводу, что там как раз особой закалки не получишь. Я имею в виду отсутствие трудностей, ведь, согласитесь, сложно испытать лишения среди пальм и кегельбанов.

Вторая папина священная корова – это трудовой коллектив. То есть когда все вместе по гудку заходят, по гудку выходят, а между гудками трудятся великолепно да еще подбадривают друг друга, чтобы отстающие подтягивались и бежали в ногу с передовиками. Учитывая наличие на папином заводе конвейерной линии, я с определенного момента усомнился и в этом. Ведь если кто-то работает в два раза быстрее, то вся конвейерная симфония рушится!

Главными, впрочем, по мнению папы, тут являются отношения. То есть, говоря по-мушкетерски, когда один за всех и все за одного, но в хорошем смысле: чтобы все вместе сознательно повышали производительность труда, подтягивая друг друга до самых небес производственной ловкости.

Теоретически, особенно если брать как пример мушкетеров, мне эта идея не кажется такой уж глупой. Вернее, не казалась. Пока я в один прекрасный вечер не сообразил, что все-таки у мушкетеров отношения были личные, дружеские, а вот смогу ли я подружиться со всеми, кто работает на конвейере, – тут уверенности нет.

Если сказать еще короче, то я совершенно не коллективист и даже построения на линейку в пионерских нарядах даются мне с трудом. С книжкой дома гораздо интереснее.

Папа настаивает, что все люди на земле делятся на пролетариев и эксплуататоров. Тут все просто: если ты не пролетарий, значит, кровосос на народном теле. Правда, можно быть пролетарием умственного труда, что меня немного утешает. Но полной ясности я еще не добился. Вот как с тем же Власиком, например. Он хотя и работает головой, но, с папиной точки зрения, не пролетарий.

Так что программистом я тоже вряд ли стану. Для этого нужно любить компьютеры, а мне нравится читать и путешествовать, купаться в море, и можно было бы перечислять и далее, но об этом молчок. Если папа заподозрит у меня такие мысли, то он сразу обнаружит во мне скрытого белогвардейца, и тогда только держись.

Чтобы было немного яснее, что означают для него эти самые белогвардейцы и прочие дворяне, скажу только, что папа готов воевать с ними день и ночь, если только понадобится. Когда он поет, что «от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней», хорошо слышно, что слово «Красная» он произносит с самой большой буквы.

С появлением в нашей жизни княгини Зинаиды Андреевны Трегубовой папа смягчился, конечно, но остался настороже, потому что, как показывают дальнейшие события, ни в коем случае не следует терять классовое чутье, товарищи.

Итак, папа сидел мрачнее тучи, размышляя, вероятно, какой из казней предать бежавшую дочь и коварного ее соблазнителя. И я уже приготовился сказать успокаивающую фразу того рода, что Клара хоть и дура, но не в такой степени, когда папа неожиданно протянул мне какую-то карточку.

Это была визитка, на которой значилось: «Клеман Круассан, граф». «Странное дело, – мелькнула мысль, – может быть, это знакомый княгини? Представитель, так сказать, высшего света. И тоже из-за границы». Все оказалось вовсе не так. А гораздо смешнее и страшнее одновременно.

– Что скажешь? – спросил папа.

– Не знаю, – сказал я. – А кто это?

– Вражина белогвардейская, – ответил папа прямее некуда, но я все равно ничего не понял.

– Фамилия смешная, – сказал я, – даже для белогвардейца.

– Почему это? – мне удалось хоть на секунду, но отвлечь папу. – Что может быть смешного в этом белополяке?

– Ну тогда уж в белофранцузе, – мне действительно было смешно. – Потому что «круассан» – это такая французская булочка. Мы их ели в Марокко.

– Марокканский народ выгнал французских колонизаторов, – с выражением объяснил папа. – Значит, вот откуда ветер дует, – закончил он и снова задумался.

Я терпеливо ждал, размышляя, что пора бы уже делать уроки на завтра, но, как выяснилось, уроки в очередной раз готовилась преподнести сама жизнь.

– Этот твой Булочкин, – мрачно проскрежетал папа, – хочет наложить свою графскую лапу на мой завод.

Ну тут, конечно, голова у меня пошла кругом на манер вентилятора.

Вы, конечно, помните тот мрачный эпизод, когда на папин завод уже покушались. И только своевременное вмешательство Зинаиды Андреевны позволило не допустить классового сражения и жертв.

– Чего это, – промямлил я для того, чтобы промямлить хоть что-нибудь. – И ничего не мой это Булочкин, а уж скорее твой.

– К сожалению, сынок, не только, – с глубоким вздохом произнес папа, и у меня заныли уши, что бывает каждый раз, когда я слышу что-то архинеприятное. Точнее, как раз когда уши противятся изо всех сил, но без успеха. – Дело в том, что…

Граф Круассан явился ниоткуда, как мираж, но явился не лично, а в виде письма, где сообщал, что он-де француз, потомок русского дедушки, который когда-то папиным заводом владел. Ясно, что до революции.

– Стоп, – я попытался остановить локомотив рассказа. – А при чем тут его белофранцузский дедушка? Когда ты сам мне сто тысяч раз говорил, что мы всех буржуев и прочую плесень выгнали, а их награбленное добро национализировали? Поделили, в общем. Откуда у этого графа такое невообразимое нахальство?

– Не знаю, – честно и грустно ответил папа. – Может быть, его нахальство как-то особенно развилось за границей. Может быть, его там взлелеяла мировая контрреволюция.

В целом получалось, что якобы дедушка этого хлебобулочного графа построил когда-то завод. Который потом достался народу, а от народа папе, хотя изначально был графским, на чем граф и настаивал. И аристократ оказался не то чтобы просто в кружевах и со всякими смешными висюльками вроде шпаги. Он оказался, как настоящий спрут-капиталист, оснащен еще и адвокатами, которые стали забрасывать папу бумагами, от которых он не успевал отбиваться.

Кроме того, у Круассанова обнаружился «высокий» покровитель, власть, которая в данном случае встала на сторону дворянского графа против моего пролетарского папы.

– А что товарищ Серпов? – спросил я про парторга. – Что твой верный соратник?

– А! – папа недовольно махнул рукой, как раздраженным шлагбаумом. – Как обычно, советует переговоры и капитуляцию. Стар стал наш парторг, угасает в его сердце огонь борьбы.

Я тут же вспомнил папиного «партийного организатора» с внешностью грустной свиньи и понял, что да, огонь там не бушует.

– Будем бороться, – ответил папа на мой незаданный вопрос. И мы пошли бороться.

На следующий день за завтраком обнаружилось поразительное изменение пейзажа. Такое, конечно, происходит каждый год, но в этот раз я усмотрел во всем большой символический смысл: Красная площадь стала белой. Ее засыпало снегом. Наступила быстрая и колючая зима. С шапками, скользкими ботинками и неповоротливым туловищем.

На улице сразу стало противно, что компенсировалось возросшим уютом внутри дома. Правда, мы практически перестали видеть папу. А так как все мы были в курсе его борьбы с Круассаном, то понимали, что папа на передовой. Бьется, как Чапаев с белогвардейскими цепями, надвигающимися на нас, как каток.

Все были в тихом напряжении, оно не вырывалось на поверхность, но таилось внутри на манер кораллового рифа. Разговаривать мы стали шепотом, смотрели чаще всего в пол, в воздухе разлилась нарочитая вежливость.

Сводки с фронта приходили нерегулярно, но все-таки приходили. И содержали сведения в основном обнадеживающего характера. Никто из нас не сомневался, конечно, что папа ни в какой момент не собирается сдаваться, но волнение все-таки было. Одно дело отбиваться от родных, можно сказать, хорошо знакомых жуликов и прохиндеев, а другое – бороться с прохиндеем заграничным, насквозь иностранным.

Одно дело отбиваться от собаки, другое – от веерообразной гадюки.

Граф Круассан, впрочем, тоже сдаваться не собирался, разлагая рабочих радужными обещаниями и призывая объявить папе забастовку. Изнеженные бассейном, кегельбаном и концертами, некоторые рабочие поддались – им показалось, что от одного счастья они могут перейти к другому, получше, поновее.

Видя такое разложение и предательство, неожиданно перестал пить рабочий Иванов, объединился с рабочим Петровым, вместе с которым они отлупили парочку предателей. Навешали им кренделей. Сделали они это от души и по справедливости, но политически неграмотно, потому что в результате коллектив разделился на две части, так что даже конвейер остановился. В этот трудный момент пора было вмешаться парткому, чтобы объединить людей, но партком не вмешался.

Это было странно и невообразимо, так что папа притащил партком к нам домой, можно сказать, за уши, и крик в папиной комнате стоял такой, что в другом конце квартиры бледная Дуня стояла, опершись о стену, хватаясь за сердце обеими руками.

Желающие, то есть мама, Клара и я, могли не таиться под дверью, подслушивая в неудобных позах. И так все было слышно. Папа ревел, как море, а товарищ Серпов верещал тоненько, словно электролобзик. Папа крыл партком последними словами, а тот ничего внятного ответить не мог. Ссылался на несознательность пролетариата.

– Что за глупости! – заорал папа, услышав последний аргумент в таком роде. – У пролетариата не может быть несознательности! Она у него в душе, в жилах и в сердце!

– А вот нету ее там! – голос взволнованного Серпова звучал в два раза неприятнее обычного. – Продали они свою сознательность за байки о сладкой жизни!

– Байки байками, – напирал папа, – но куда партком смотрит, почему не проводит разъяснительную работу, почему не занимается пропагандой и наглядной агитацией?! Саботируете?!

Дальше я перестал слушать, потому что крик пошел по кругу в десятый раз, а мне захотелось погрустить. Пожалеть в очередной раз, что так не вовремя покинула нас Зинаида Андреевна. Как же ее не хватало! Может, она транслирует мне какую-нибудь удачную мысль, так что я зайду молодцом в комнату и сразу всем помогу?

В общем, я не придумал ничего лучше, чем начать повторять про себя считалочку. «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана…» – ну и так далее. Зинаида Андреевна научила меня этой считалочке на французском языке.

Прозрение пронзило, как только я произнес первую строчку. Знаете, как «месяц» по-французски? «Круассан». Удивительно, правда? И я тоже удивился, когда узнал об этом. И сразу спросил княгиню, чего это французы рогалик месяцем назвали?

– Ну что ты, – улыбнулась тогда Зинаида Андреевна. – Круассан – это не столько месяц, сколько просто серп. Месяц – лунный серп. То есть булочка в виде серпа.

Серпа!!! Вы понимаете, серпа!!! То есть Круассанов по-русски получается…

Я распахнул дверь в папин кабинет так неожиданно, что партком и папа вместе с ним замерли, остановив движенье тел и звуков. Красный флаг на стене придавал композиции вид не то предреволюционный, не то скорее адский, потому что казалось, что вся комната в огне.

– Папа! – вскричал я и показал на Серпова. – Вот он! Вот веерообразная гадюка! Вот твой главный враг! Вот он, граф Круассан.

Занавес.

Глава восемнадцатая

Полыхает гражданская война

Про войну мне известно то же, что и всем остальным моим друзьям-приятелям. Особенностей у любой войны две. Первая – это существование неприятных и коварных врагов, которых мы при любом раскладе разбиваем в пух и прах. Вторая – главного героя могут ранить, но несерьезно. В любом случае его дождутся мать родная, друзья, на худой конец, какая-нибудь девица. Правда, госпожа Бонасье, дождавшись Д’Артаньяна, тут же и померла, но это редкость, а обычно после войны наступает счастье или семейная жизнь.

Во время двух мировых войн мы сначала воевали с немцами, а потом с фашистами. И в первый раз как-то глупо проиграли, а во второй ослепительно выиграли. Мне кажется, что с немцами мы больше воевать не будем. Наигрались, так сказать. Хотя если объявятся фашисты, то полной уверенности у меня нет.

Раньше мне очень нравилась Гражданская война. Белые, красные, шашки наголо, тачанка-ростовчанка. Белая армия, черный барон – в этой строчке очевидная ошибка, потому что барон, конечно же, тоже должен быть белым.

С появлением в моей жизни княгини Трегубовой пыла по поводу победы красных над белыми у меня поубавилось. Зинаида Андреевна объяснила, что, говоря простыми словами, выиграть в гражданской войне нельзя, можно только напортить. Ну то есть как воткнуть ножик в левую ногу от имени правой. И радоваться, что теперь там будет гангрена.

Я спорил с ней, приводил в пример гражданскую войну в Соединенных Штатах Америки, где в результате освободили рабов. Про себя я, конечно, отмечал, что там белые воевали с белыми за черных, а у нас красные воевали с белыми за счастье всех людей. Получается, и за счастье черных граждан тоже. Словом, в проигрыше они не остались.

В результате княгиня сказала, что, может быть, в Америке гражданская война и обернулась чем-то хорошим, но верится в это с трудом – смотри пример про ножик в левой ноге. Я для себя решил, что гражданская война действительно не конфета, но иногда ее не избежать.

Теперь вернемся к нашим боевым действиям. Феноменальный прохвост, он же граф Серпов, он же товарищ Круассан, когда все раскрылось, отнекиваться не стал. Заявил нахально, что он-де действительно граф и всю жизнь ненавидел советскую власть, которая отняла у него все. Что они, дворяне, цвет земли русской, что все здесь создано их руками и умом, а узурпаторы взяли все и присвоили. Я не сразу сообразил, что это он моего папу называет узурпатором.

Дальше стали всплывать подробности, из которых следовало, что еще в раннем детстве маленький Серпов-Круассан затаился среди рабочего класса, выучился плеваться, играть на гармошке, лузгать семечки и разговаривать так, что его стали принимать за своего не только высококвалифицированные рабочие. Но даже самые низкоквалифицированные.

Следующим шагом хитрый дворянский отпрыск вступил в пионеры, продвинулся по комсомольской линии и так пылко клялся в верности коммунистической партии и лично товарищу Ленину, что смущались даже старые большевики. Итог вы знаете – представитель старинного графского рода долгие годы был бессменным парторгом на заводе, который он наконец решил прикарманить, показав свое истинное лицо. А точнее говоря, оскал. Решил, что пришло время мстительного реванша.

Вы спросите: откуда такие сведения про этого современного Монте-Кристо? Все просто – ведь мой папа вместе с тайным аристократом воспитывались в одном детском доме. Так что папа видел все своими глазами и мог бы написать обо всем этом книгу.

Не знаю, умеет ли мой папа писать книги, тем более такие толстые, как Дюма-отец, но сейчас заниматься этим он уж точно бы не стал. Схватка поглотила его, как воды Мирового океана поглотили «Наутилус».

Небольшое отступление. Я давно ничего не сообщал про маму с Дуней, так что теперь исправляюсь. Они восприняли происходящее так же, как и я, близко к сердцу, но по-своему. Дуня зачастила в церковь, изводя свое жалованье на всякие сомнительные свечки и записки. Кроме того, Дуня кланялась и шептала специальные слова, которые должны были подталкивать фортуну в направлении к моему краснознаменному папе.

Мама перестала разговаривать и пропала в фарфоровом хранилище, засела там, как улитка в раковине. Я было начал волноваться, что она совсем перестала есть, но Дуня сказала, что по ночам из кухни пропадает еда. Выходит, Кларина привычка лопать в неурочное время бутерброды не с неба свалилась.

Мне было очень интересно, что же мама делает в своем музее, и я, улучив момент, когда она вышла, ястребом кинулся внутрь и обнаружил удивительнейшую картину. Бесконечные белые фарфоровые фигурки покинули стеллажи и теперь выстроились на полу. Роты и батальоны пастушек и балерин, Аленушек и трубадуров, гимнастов и лебедей, призванных под ружье, приготовились к бою. Хрупкие, белые, они были готовы умереть, и я поразился такой самоотверженности.

Клара появилась среди пожара как дуновение зефира, как перышко голубки, случайно залетевшее на раскаленную кузню.

– Витька, – сказала она капризно, когда мы с ней столкнулись, – вы что тут все, с ума сошли?

Вопрос, как и всегда в Кларином исполнении, был быстрый и непонятный.

– Нет, – сказал я на всякий случай. – А к чему ты спрашиваешь?

– Ну как же, – жалобно и недовольно произнесла моя сестрица. – Я тут вроде из дома ушла. А никто ни гу-гу.

– Какие-такие гу-гу?! – возмутился я и вдруг понял, что Клара, окутанная пеленой мелкобуржуазных переживаний, совершенно не в курсе того, как неприятно изменилась вселенная.

Вероятно, что-то в моем взгляде подсказало Кларе, что не следует начинать скандал вот так сразу, не разобравшись, поэтому, хотя она и испепелила меня взглядом, словно вулкан Кракатау, но все-таки спросила:

– А что, неужели еще что-то случилось?

Теперь вы понимаете степень эгоцентричности моей сестры. В ее кружевном воображении кроме нее самой и ненаглядного Власика ни для чего и ни для кого не было места – маловато пространства.

– Вот именно, – ответил я сурово и рассказал все как есть.

Тут это и случилось. Перышко голубки обернулось пером стимфалийской птицы.

– Что? – сестрин нос ожидаемо покраснел, глазки превратились в булавочные головки, но в этот раз не фонтанчики слез брызнули оттуда, а сверкнули и вылетели наружу два тонких, чрезвычайно сердитых луча. – Какой такой граф? Как это он хочет папин завод отнять? А не хочет ли он голову потерять на этом деле? – провела Клара голосом, как стеклорезом.

Словом, Клара стала бушевать, как упомянутый Кракатау, чем дальше, тем неистовей. Она кричала на меня, как будто это я во всем виноват, и я подумал, что сильные эмоции во всякое время нуждаются в зрителе, отсюда, вероятно, когда-то и возник театр.

Извержение продолжалось добрых двадцать минут, я даже подустал. Уйти и бросить родную сестру в ажитации возможности не было, так что я размышлял о многогранности человеческой натуры.

Клара, Клара! Длинная, тощая, бледная, как молоко на тарелке, и вот надо же. Где это все в ней таится? Какая страсть, какой огонь, выходит, скрывается за капризными фразами. И самое главное – когда же она настоящая? Когда хнычет или когда взрывается, как осколочная граната? Или это и вправду извержение спящего вулкана, которым она не управляет, потому что вулкан не велосипед и управлять им затруднительно?

– О чем ты думаешь? – грозно спросила Клара.

И я ответил искренне:

– Ты так раскричалась, как будто на войну собралась.

Клара посмотрела на меня пристально.

– Дурак ты, Витька. Это и есть война. Неужели ты до сих пор не понял?

– Война? Какая война?

– Какая? – Клара возмутилась. – Гражданская! Все как в песне: белая армия, черный барон.

– Белый, – поправил я Клару. – И не барон, а граф.

– Какая разница, – Клара с досадой махнула рукой. – Думаешь, граф симпатичнее барона будет? Думаю, что они два сапога пара.

– Точно, – согласился я. – Этот товарищ граф мне никогда не нравился. И если остальные графы похожи на него, то правильно сделали красные командиры, что выгнали их после революции к чертовой матери.

– Не выражайся, – строго сказала Клара. – Как видишь, всех выгнать не удалось. И они снова тянут свои хищные щупальца.

– И не говори, – вздохнул я. – Что делать будем?

– Не знаю, – Клара задумалась. – Можно было бы его отравить, конечно, этого Серпова-Круассана. Но ведь к нему не подберешься теперь. Да и яда у нас нету. Нам нужен план, – заключила она.

– А я знаю, что делать. Я напишу письмо княгине. И она даст нам совет.

– Отлично придумано, – похвалила меня Клара. – Мне это и самой в голову приходило.

– Врешь, – сказал я ревниво, потому что нет ничего обиднее, чем когда у тебя похищают личные прекрасные задумки. – Врешь как сивый мерин, – усилил я обвинение.

– Сам ты мерин. Только мерин мог придумать послать письмо, не зная адреса.

Это был поворот и удар. Я вдруг понял, что про княгиню Зинаиду Андреевну Трегубову знаю только то, что она живет в Касабланке – белом городе, а больше – ничего. Идея на поверку оказалась негодной, а другой в голове не было.

Краснолицый папа влетел в квартиру с мороза, как сердитый снегирь. Не глядя на нас, он прошагал в кабинет, откуда тут же послышались энергичные восклицания – папа заговорил по телефону. В другой раз мы с Кларой застыли бы перед дверью, но сейчас было не до реверансов. Мы просто вошли в кабинет, дождавшись паузы в криках.

Папа был мрачен и задумчив и похож на большое дерево с дуплом, в котором сидит филин тяжких мыслей.

– Что случилось? – спросили мы с Кларой. – Плачет ли граф-негодяй?

– Не знаю, – папа ответил не сразу. – Но боюсь, что не плачет. А радуется, вражина.

– Не может быть! – воскликнули мы.

– Может, – вздохнул папа. – Его белогвардейские подручные подделали документы и заложили завод в банке. Кредит, который выдал банк, исчез, и теперь завод могут забрать в любой момент.

– Как! – услышанное ранило нас прямо в сердце. – Значит, все кончено?! Значит, катастрофа?!

– Если не удастся доказать, что документы поддельные, то дело плохо, – ухнул папа.

– Ах! – я был в отчаянии. – Нет нам ниоткуда помощи. Никто не спешит нам навстречу.

– Откуда ты знаешь? – таинственно произнесла Клара. – Может быть, он уже близко? Тот красный отряд, что идет на выручку. И зря радуются буржуины.

Тут я понял, что у нее появился план, про который я ничего не знаю. И папа не знает. И мама с Дуней. И вообще никто про него, кроме Клары, не знает. Лишь она видит, что не закончилась еще гражданская война. Вовсю полыхает.

Глава девятнадцатая

Как достойно встретить неприятности

Если вы помните, я этот вопрос уже обсуждал с княгиней. Зинаида Андреевна тогда сказала, что к неприятностям готовиться нечего, а просто нужно знать, как их достойно встретить.

Ну вот они и настали. Неприятности. Вместе с зимой, которая заносила снегом все подряд по самые глаза, вместе с холодом, вместе с ощущением, что будет только хуже. Я сидел на подоконнике, смотрел на белую Красную площадь и думал, как вести себя достойно в этих паршивых обстоятельствах.

Собственно, Зинаида Андреевна рассказала мне в двух словах, как быть. Сейчас предстояло применить это на практике.

Итак, первое. Как я запомнил, если вас накрыло, то главное дело – не выглядеть несчастным. Лучше, конечно, улыбаться, но если сил на это не хватает, то хотя бы не рыдать в голос.

Второе – из той же оперы. Не надо никому жаловаться. Потому что таким образом вы поставите людей в неудобное положение или заставите переживать, от чего сопереживающие могут начать плохо есть или спать.

Наконец, третье – самое сложное. Княгиня сказала, что по-настоящему благородный человек сам пойдет навстречу опасности. То есть не будет прятаться за диваном, думая, что все закончится как-то само по себе.

«Теоретически», – сказал я себе и дунул теплым воздухом на окно, оно тут же запотело. Первые две цели были легко достижимы. Я протер стекло и посмотрел на собственное отражение. Даже в расплывчатом виде несчастным я не выглядел. Ясно, что я не светился, но все было в порядке: и глаза, и уши с носом отнюдь не трагическим.

Про жалобы. Признаться прямо, конечно, хотелось бы с кем-нибудь поговорить. Можно ли назвать это желанием жаловаться – кто знает. Просто во всей этой истории у меня внутри как будто свалялся тяжелый ком и улегся, как в ведре на дне колодца темной ночью.

Ком этот беспокоил меня, потому что я носил его повсюду. Но когда пробовал выбросить, избавиться, вытянуть из живота-колодца, то он поднимался медленно и все равно застревал в горле. А стоило чуть расслабиться, так он снова падал на дно в свое ведро и сбивал равновесие. Отчего постоянно хотелось сидеть. Я еще не знал, что это тоска и что она имеет круглую форму.

А куда в этой ситуации идти, чтобы получилось в направлении опасности, я так и не решил толком. С одной стороны, получалось, что идти нужно в сторону парторга, который обернулся графом, но сделать это непросто, потому что, как вы знаете, в Москве живет много людей и среди них легко затеряться. С другой стороны, я не раз пробовал представить себе такую встречу.

Я:

– Сударь, вы подлец!

Граф смеется и уходит.

То есть было бы неплохо вызвать его на дуэль, если уж быть окончательно благородным. И там, на дуэли, проткнуть его шпагой, как толстую любительскую колбасу. Да только нет ни шпаги, ни шансов. Ведь парторг не только выглядит как свинья, но и весит как настоящий боров.

Можно также отправиться на папин завод. Что будет вполне опасно, потому что негодяй Серпов выставил вокруг каких-то толстых мужиков в форме. У них дубинки, и просто так пройти невозможно. Я подумал: поможет ли папе, если меня треснут дубинкой? Стану ли я от этого выглядеть достойнее? И пришел к выводу, что вряд ли.

Про папу было известно, что он забаррикадировался в дирекции и решил отстреливаться до последнего. Дуня с мамой прямо извелись, представляя, как он там сидит впроголодь. Эти волнения завели их так далеко, что совместным умственным усилием они родили мысль прорыть от дома до папы подземный ход. Чтобы передавать ему теплые булочки и кефир.

План был плох оттого, что папа заперся на втором этаже, да и наша квартира – на шестом. Нескладно получалось. Непродуманно. Однако с папой нужно было как-то повидаться, хотя бы просто узнать плохие новости. Или хорошие, что во много раз предпочтительнее.

– Ну что, – сказала мне Клара, появившись на третий день папиного сидения. – Сидишь, нюни распустив?

Как я уже рассказал вам в предыдущей главе, ее поведение изменилось и на сцене теперь была революционная, боевая ипостась Клары. Краснознаменное издание. Из птички колибри сестра превратилась в неуловимого мстителя, и не было ей удержу.

– И ничего я не распустил, – ответил я злобно. Даже будучи еще птичкой колибри, Клара умела сказать что-то настолько обидное, что хотелось ей стукнуть по носу. Но то раньше, когда она еще не была красным дьяволенком, а сейчас я вообще едва сдержался, скрежеща про себя, как ножик по сковороде. Кстати, кто-нибудь знает, что такое «нюни»?

– Тогда пойдем на завод, – бодро продолжила Клара, – раз ты такой смельчак.

– А нас не пропустят, – сказал я. – Там толстые с дубинками.

– Врагов бояться? На завод не ходить? – как мне показалось, излишне радостно удивилась Клара.

– Не в этом дело. – Я стал объяснять, что нас с Кларой на заводе хорошо знают, можно сказать, каждая собака. Увидят, что это мы, сразу поймут, что к папе, и не пустят.

– Ладно, – сказала Клара, – тогда мы замаскируемся. Тебя нарядим девочкой, а меня наоборот.

Я, конечно, ничего не смог сказать в ответ, потому что стоял как громом пораженный. А Клара заметалась по квартире, собрала кучу старых тряпок и давай меня вертеть, все это на меня напяливать. Ошалев от такой бесцеремонности, я терпел некоторое время, и, как видно, зря. Словом, только я открыл рот, как Клара его мне закрыла.

– Во-первых, – сказала она, – девочку дубинкой никто колотить не будет. А во-вторых, ты будешь как маленький красный разведчик, как Гекльберри Финн, которого описал Марк Твен, любивший простых людей. А потом, – в голосе Клары змеиным языком промелькнула язвительность, – разве ты не помнишь, как Зинаида Андреевна велела идти навстречу опасности, если ты благородный че‐ ловек?

Я снова было открыл рот, но понял, что не отвертеться.

Когда переодевание было закончено, на меня из зеркала смотрело нечто действительно похожее на девочку в красной нахлобучке.

Взгляд у этой особы был недовольный, с унылыми нотками.

Под юбку поддувало, и пока мы добирались до завода, я немного продрог. Меня била дрожь, но не было сил признаться, что это в основном от волнения. Идти навстречу опасности оказалось удивительно страшно и противно. Я бы даже сказал, противоестественно.

Вероятно, я был очень бледен, когда, скребя по асфальту одетыми в колготки ножками, прибрел в компании Клары к проходной. Два толстяка охраняли ее, и было видно, что им скучно.

– Чего надо? – спросил один из них так лениво, как будто рыбу изо рта вынул.

– Ничего, – храбро сказала Клара фальшивым басом. – Нам нужен рабочий Иванов или рабочий Петров. Это мои братья.

От такой импровизации даже я раскрыл рот, как ворона с сыром. Что же говорить про толстых белогвардейцев, которые от такой околесицы просто онемели.

– А это кто? – наконец расколдовался один из них и показал на меня толстым пальцем.

– А это моя сестра, – не моргнув глазом, сказала Клара. – Красногвардейская Шапочка. Вы же видите, в какой она шапочке.

– Видеть-то мы видим, – недоверчиво протянул белогвардеец. – А почему в красной?

– А потому что не в белой, – уверенно ответила Клара, и мы беспрепятственно проникли внутрь.

Еще один заградотряд скучал у двери в дирекцию. Тут уже я набрался наглости и вышел, так сказать, на сцену.

– Пропустите нас, пожалуйста, – пропищал я жалобно.

– Не положено, – белогвардейским хором ответили нам очередные толстяки. Тут должна была подключиться Клара и своевременно соврать что-нибудь, но в меня как бес вселился. – Кем это не положено?! – своим обычным, а не девчачьи-шпионским голосом заорал я. – Вашим Бубликовым недоразвитым?!

Беляки удивились. Тень мысли стала медленно двигаться внутри их выпуклых мутноватых глаз.

– Это ты о ком, мальчик? – спросил один из них.

Тут я, конечно, сообразил, что провалил всю операцию, но меня уже было не остановить. Я был как пуля, которая летела навстречу неприятностям и ничуть не боялась.

– О вашем фальшивом парторге! – заорал я так громко, что сам почти оглох. – О вашем графе Круассане, у которого двойное дно! Хотя, может быть, он и не парторг, и не граф, а еще кто-нибудь?! Например, фальшивомонетчик!

Отлично было сказано, но мой триумф продолжался недолго.

– А зачем ты, мальчик, оделся как девочка? – спросил беляк номер два и быстрым движением сорвал с меня красногвардейскую шапку.

– Ага! – от неожиданности закричала Клара, а я бросился на абордаж. В смысле, попытался с разбега протаранить белогвардейский живот.

Вот никогда бы не подумал, что бывают такие твердые животы. От удара меня швырнуло на пол и одновременно в бездну отчаяния. Конечно, раньше надо было думать о том, что вряд ли нас просто так отпустят. А скорее всего, отдадут на съедение злобному негодяю Круассану. Который нарежет нас на тетрадные листики.

Мимо меня что-то мелькнуло – это Клара ногой наподдала второму толстяку повыше ботинка. Сработало! Он заверещал как маленький, мысль, что рано еще отчаиваться, сверкнула, но тут же пропала из глаз, потому что, даже продолжая верещать, этот балбес возьми да и заграбастай Клару!

Ярость подбросила меня, как волна, и я врезал белогвардейскому бандиту так, как будто бил по воротам в финале чемпионата мира по футболу. В общем, решительно и с чувством ударил, только не учел того, что я в юбке.

Вы можете подумать, что мы с Кларой так себе исполнители тайных миссий – и это правда. Просто мы очень хотели помочь папе. А вместо этого попались, как котята. Давешняя тоска заполнила тяжестью весь мой живот и упорно поползла вверх, как холодная лава. Я понял, что, когда она доберется до горла, я разрыдаюсь как девчонка.

И в этот самый трагический миг подоспела неожиданная помощь. Дверь дирекции, за которой томился папа, отлетела, как под порывом урагана с красивым женским именем. Из-за двери вылетел слон. Не подумайте, что папа в целях украшения быта рабочих еще и слона завел. Слон – это и был папа. Похудевший, потому что не ел несколько дней, бледный от гнева, папа был неудержим. В общем, он как-то раскидал толстяков по углам и увел нас в комнату, с пылью и грохотом захлопнув дверь. Хотелось плакать, но уже от радости.

– Зачем?! Зачем?! – воздев руки, произнес слон, снова превращаясь в папу. – Ведь я даже маме позвонить не могу. Коварный граф отнял у меня телефон. Я один был в ловушке, а теперь еще вместе с вами.

– Нет, папа! – неожиданно провозгласила Клара и достала из-под полы какую-то бумажку. – Вот доказательство поддельной сделки! Его нашел…

«Неужели Власик?» – мелькнуло у меня в голове, и я подумал, что в этой ситуации мне все равно. В смысле, если бы нам помог хоть сам кардинал Ришелье, я бы только обрадовался.

– Как?! – не поверил папа и схватил бумажку.

– А вот так! – снова провозгласила Клара. – Потому что сейчас если у тебя есть знакомый хороший программист, который тебя любит, то можно найти в интернете все что угодно!

– Вот это да, – папа сел на стул. Вид у него на этот раз стал не бледный, а серый, что характерно для слона, но не для красного директора.

– Значит, мы можем смело отправляться домой? Прочь из заточения? – спросил я.

И мне никто не ответил, потому что это и так было ясно.

Глава двадцатая

Белый волк

Содержание двух предыдущих глав не радует меня, я бы эти две главы просто выбросил. Но тогда вы перестанете что-либо понимать. Вообще, о неприятном писать сложно. Когда сам находишься в процессе, то более или менее ясно, где было начало, но совершенно не ясно, где будет конец. Любую кочку можно принять за финиш. И ошибиться. Так произошло в случае с нашей прекрасной победой, которой поспособствовал Власик, за что ему, конечно, низкий поклон. Бывает и от программистов польза.

Значит, папа показал бумажки графовым адвокатам, они раскраснелись как раки, ведь ничто не предвещало поражения. Папа посмеялся над ними, мы с Кларой тоже, что было очень приятно, а потом мы все вместе поехали домой.

Дом встретил нас Дуниным огненным борщом, что особенно нужно было папе, который впитывал борщ, как пустыня Каракумы газированную холодную воду. И стал на глазах розоветь – как восход над той самой пустыней.

Тут бы, как говорится, и сказке конец, тут бы и ленточка и лавровый венок, но нет.

Неприятности не закончились, напротив, они навалились стремительно, и прежний ход событий приходилось признать медленным и авантажным, как менуэт. Слово «авантажный» мне подарила княгиня. Значит оно в переводе с французского «привлекательный», и вот – наконец пригодилось.

В общем, не успели мы вздохнуть, как привлекательная медленность закончилась. Я сделал открытие, что именно стремительность делает неприятности такими гадкими. Это во-первых, а во-вторых, именно стремительность, разогнавшись как следует, делает из неприятности беду. Глазам не веришь, а вся эта дрянь происходит именно с тобой.

А ведь только что все было так замечательно.

Говоря коротко – бывший парторг нажал на своего высокого покровителя чрезвычайным и специальным способом, в очередной раз что-то подделал, кого-то подкупил, и у папы просто отняли завод, так что он на этот раз даже шелохнуться не успел. Ни вздохнуть, ни чирикнуть. Завод как слизнуло.

Никто из нас, включая Дуню, поверить в это не мог, и мы ходили печальные и слегка недовольные, как бывает во время сна, когда показывают что-то неудачное, но проснуться отчего-то не получается.

За завесой этой пелены мы пробыли недолго. Потому что следом за заводом у папы отняли все деньги, и мы остались на бобах. Это стало совершенно ясно в тот момент, когда утром во время завтрака папа сказал:

– Дуняша.

– Да, Владимир Ильич, – отозвалась наша помощница, стоявшая посреди столовой в своем черно-белом, что так хорошо контрастировало со скатертью и белой площадью за окном.

– Настала пора нам прощаться, – твердым, даже чересчур твердым голосом сказал папа, и я понял, что для некоторых фраз можно использовать голос только самых твердых пород. Иначе звук изо рта не пойдет, а будет только бульканье, как у аквалангистов.

– Это зачем? – спросила Дуня, как будто услышала какую-то глупость. Мне и самому так показалось.

– Нет, – твердо продолжил папа, – я не сошел с ума. Просто я не могу тебе больше платить. Я банкрот.

И вот сидим мы все за нашим бескрайним столом. На столе фарфор и пряники. Мама, Клара, я с прямой спиной сидим и не верим ушам своим. В первый момент. На одну секунду. Но время не остановить, и вот уже холодная белизна скатерти становится снежной равниной, на которой все мы тихонько замерзаем. И на тысячу верст вокруг нет никого, кто бы мог нам помочь.

– Пусть, – сказала Дуня, – пусть, Владимир Ильич. Но если вы банкрот, то и я с вами тоже. Хорошо, что я недавно пуд соли купила. Не пропадем.

– Ладушки, – сказал папа совершенно неожиданное слово.

Я подумал, что у меня как-то сами собой завелись любимые и нелюбимые слова. Я не имею в виду какие-то их группы, я про отдельные экземпляры. «Жир» – неприятное мне слово. «Архипелаг» – приятное.

Поначалу казалось, что дело в звуках. Но потом я понял, что скорее в сочетании смысла и звука. Когда я поделился этими размышлениями с княгиней, она объяснила, что существуют специальные и даже страшные слова, которые нам кажутся неприятными еще и потому, что мы редко их употребляем. Они не для каждого дня.

Банкрот. Я не знаю немецкого, кроме некоторых слов. Среди них, конечно, есть слово «красный», потому что это слово в нашей семье частоупотребимое. По-немецки – «рот». Следовательно, «банкрот» оборачивался «красным банкиром», и было не совсем ясно, почему папа грустит по этому поводу.

Не ясно в первый момент, а во второй я неожиданно понял, что слово «банкрот» как раз из тех, про которые говорила княгиня. Это было слово страшное, редкое, оно как капкан. И нет в нем ничего красного, оно белое и холодное, как кусок рельса с зубами.

В общем, к нам пришел белый волк. Он стоял и выл за окном, и металась по бывшей Красной, а теперь Белой площади его тощая и длинная фигура, расписываясь языками метели. И было страшно, так что впервые с того времени, когда я был совсем маленький, не выдержав, я включил перед сном настольную лампу в изголовье.

Белый волк терзал мое воображению всю ночь. Я знал, что белые медведи гораздо опаснее и сильнее обычных наших мишек. Так и белый волк рисовался мне страшнее обычного. Величиной с дом, он вихрился, вздымая белым пушистым хвостом стога снега, выл, заглядывая в окно, и наутро я был совсем болен.

У меня был жар, который неприятно сочетался в моей голове со словом «жир». Я не люблю карусели из мыслей, отчего, наверное, разозлился и снова заснул.

Проснулся я от тишины во всем доме.

Изгнав наконец белого волка, но слабый ото сна, я побрел босиком искать кого-нибудь. Жар оставил меня, я не тлел больше, и полы мне казались холодными. Как-никак зима.

Повсюду было пусто, и, помня свой ночной страх, я и на кухне, и в других комнатах выглядывал в окна, опасаясь увидеть волка уже при дневном свете. Волка не было, и я выпил стакан молока.

Вдруг в гулкой пустоте огромной квартиры очень далеко, на краю света появился звук – это беседовали два человека, но кроме писка ничего разобрать было нельзя.

Голоса приблизились, я узнал папин голос. Он был быстрым, как ручей, и я даже засомневался в первый момент. Второй голос я тоже узнал сразу. В папином кабинете под попранным им красным знаменем сидел не кто иной, как самый настоящий белый волк, бывший парторг, а ныне граф. Волк в свиной шкуре.

Он сидел напротив папы, они смотрели друг другу в глаза, и только губы шевелились на их неподвижных, как лед, лицах. Мне казалось, что они пытались убить друг друга взглядом. Я встал рядом с дверью, но никто не обратил на меня внимания. Это была схватка.

– Кукиш тебе, – нанес удар папа.

– Ерунда, – холодно парировал граф. – Ты знаешь, что я, может быть, и уйду ни с чем. Но только сегодня. Потом я вернусь, и тебе будет не справиться.

– Я буду бороться, – папа наклонил голову и стал похож на быка. – На моей стороне справедливость.

– Конечно, – граф противно хихикнул. – Ты мо‐ жешь так думать. Сейчас, когда нас никто не слышит, я соглашусь с тобой, Владимир Ильич. Все правда, все. Я обвел тебя вокруг пальца, Владимир Ильич, я обманул тебя. Я использовал твое доверие, Владимир Ильич. Я силой забрал у тебя твое дело. А что касается справедливости, – Круассан повращал немного своим тонким носом, – вся справедливость в том, Владимир Ильич, что красные проиграли белым. И все ваши дурацкие комиссары в пыльных шлемах и сабельные атаки были ни к чему. И все ваши коммунисты, которые тысячами умирали в ваших же лагерях. И красный флаг над Берлином. Вся ваша борьба. Для блага людей во всем мире. Сейчас уже никому нет дела до вашей справедливости. Вы так радовались, раздавая все, что у вас было, что у вас самих ничего не осталось. Вы го‐ лодранцы.

– Красная идея не может умереть, – храбро ответил папа.

– Может, – граф заговорщицки подмигнул папе. – Каждая идея может умереть. И за всю историю люди чего только не придумывали, чтобы восторжествовала справедливость. Все эти декабристы и Робеспьеры. Не прижилось. Чучело старика Ленина пылится в мавзолее.

– Я буду бороться, – папа не сдавался.

– Глупо, – Серпов сверлил папу взглядом и ехидно улыбался. – Ты можешь даже умереть, как и другие так называемые борцы, – толку в этом как в печке, где погас огонь. Ты сгоришь, а печка все равно остынет. Знаешь почему?

Я замер.

– Потому, – произнес граф самым зловещим голосом, – что у каждого человека внутри вместо сердца кусок льда. Кусок белого льда. Человека интересует только он сам. И это ледяное сердце в конце концов остужает даже самую горячую кровь. Белое всегда побеждает красное.

– Ледяное сердце у буржуев и эксплуататоров, – папа выдвинул вперед нижнюю челюсть, но я сразу понял, что это вряд ли произведет впечатление на Круассана.

– Болтовня, – сказал парторг презрительно. – Я сам говорил это всю жизнь. Просто бессмысленные слова. Итак, что ты решил?

Я напрягся, как тетива индейского лука, потому что понял: все, что я слышал до этого, – присказка, сказка впереди. Большей беды, чем свалилась на папу прежде, представить было сложно, но оказывается, имелись в наличии варианты.

– Последний раз предлагаю, – снисходительно и самоуверенно произнес граф. – Ты, Владимир Ильич, прямо сегодня, сейчас, не привлекая лишнего к себе внимания, берешь и покидаешь эту квартиру. Не буду называть ее твоей, потому что она по праву моя. Мои предки жили в ней, когда твои еще в навозе ковырялись. А тебе пора в ссылку. Думать о судьбах трудового народа. Да и самому поработать. Хватить тебе, Владимир Ильич, командовать.

«Странно, – подумал я, – почему папа не убьет графа? Завод таким образом, может, и не вернешь, но самое время пронзить мозолистым штыком рыхлое чуждое тело».

Папа молчал, а парторг был явно, даже как-то слишком, жив для негодяя.

– Иди сюда, пионер, – позвал он, и я не сразу понял, что это мне. – Иди же, – спина графа выразительно и приказным образом дернулась. Я вошел в кабинет.

Самое странное, что стоило мне сделать шаг через порог, как я перестал управлять своим взгля‐ дом. Остальные тоже. Я с ненавистью сверлил графов затылок. Граф приклеился взглядом к папиному лицу. А папа, папа смотрел на меня. Я этого не видел, просто чувствовал теплоту, в которой жила надежда.

– Каков молодец, – похвалил Круассан, и меня передернуло, как затвор. Что, конечно, было странно – ведь я знал его с пеленок и, можно сказать, с тех пор и не любил. Но чтобы ненавидеть? С другой стороны, не ручку же ему целовать. Даже воображаемый, такой поцелуй вызвал у меня приступ дурноты.

– Давай спросим молодую поросль нашей страны, – обратился парторг к папе. – Что скажешь, пионер? Как поступить Владимиру Ильичу Ленину? – это он уже мне кинул.

– Я думаю, что он должен вас проткнуть. Потому что вы классовый враг.

– Ну конечно же классовый, – хихикнул товарищ Климент. – Непримиримый. Тебе даже и не снилось, какой классовый. Самый первоклассный. И поэтому, если понадобится, – я увидел, как у него на затылке зашевелились редкие волосы, – я твоего папу проткну с легкостью. А вот он меня – никогда не сможет.

– Почему это? – против воли спросил я. Против воли, потому что, чем спрашивать у врага, лучше косточкой подавиться.

– А потому, что твой отец неисправимый романтик, малыш, – брякнул товарищ Климент. – Твой отец, мой мальчик, круглый идиот, как и все, кто верит в возможность счастья сразу для всех. Стараться надо прежде всего для самого себя, а не устраивать счастье посторонних нищих. Счастье – имущество личное, им нельзя делиться. Так что помоги своему отцу, дай ему хороший совет. Сейчас он в моей власти, и я сделаю с вами все что захочу. Так что подумай прежде. Ты ведь не с коммунистом имеешь дело. – Граф тихо захихикал, и я увидел, как пух у него на затылке леденеет в белую и острую волчью шерсть.

– Папа, – сказал я и посмотрел на папу под его красным флагом и такой большой надеждой на счастье всех людей, даже нищих, – мы должны уйти. Чтобы спасти маму и Клару.

– Браво, пионер! – Круассан тоже отклеился от папы и подарил меня приятной улыбкой. – Своя шкура ближе к телу.

Было трудно жить, и я попробовал дышать.

Глава двадцать первая

Красная шапочка

Если вы мне скажете, что всю жизнь мечтали жить в Северном Рухине, то я вам не поверю. Хотя, наверное, есть места и похуже. Это с какой стороны посмотреть.

Если смотреть со стороны Красной площади, то мы – наша семья – двигаемся теперь в сторону какого-то другого значимого ориентира. Так как от главной площади страны мы отдалились порядочно. Может быть, мы движемся в сторону Мурманска и Архангельска? Кольского полуострова? Может, в сторону Северного полюса? Из Северного Рухина, похоже, дорога только туда.

Следующая вещь, которая вас, возможно, заинтересует, – чего это я вдруг стал рассуждать о Северном Рухине. Так мы теперь здесь живем! Вся наша дружная компания, за исключением Клары, которая с нами наполовинку. Вторая обретается у Власика, который не бросил богатую невесту в тот момент, когда она стремительно обеднела. Молодец программист.

Также нужно упомянуть Дуню, у которой оказалось свое жилье, о чем я прежде не думал вовсе. Для человека, который родился в двенадцатикомнатной квартире, такие мысли были неестественными. Очевидным для меня было, что наша помощница должна жить в комнате при кухне. Словом, Дуня, конечно, продолжала бы жить с нами, но стало негде. Мы оказались в жилище, где была веранда, она же кухня, и две комнатки, в которых в дореволюционное время мог бы жить со всей семьей холодный сапожник, болеющий туберкулезом и пьющий водку.

Почему сапожник холодный, а, например, не теплый, я не знаю, и папа тоже не знает. Но уверяет, что было такое выражение. Так что пришлось додумывать самому, и я вообразил, что сапожник все время мерз, отчего, собственно, болел и пил водку для согрева.

В нашем новом жилище есть место, где совершенно не холодно. Тот, кто построил этот деревянный дом, видно, был большой выдумщик и хозяйственный к тому же. Он построил дом так, что через одну из комнат проходит отопительная магистраль. С нее сняли изоляцию, и можно сказать, что в нашей лачуге имеется гигантского размера радиатор. Жить в этой комнате невозможно.

Граф Круассан – из мести, вероятно, – лишил нас всего, включая настенные алые звезды, портрет Ленина и тысячи маминых фарфоровых фигурок. Оно и к лучшему, потому что в новом жилье найти для них место было бы крайне затруднительно. Правда, у нас теперь есть сарай и два плодовых дерева на участке. Папа утверждает, что это слива, но сейчас зима, плодов на ветвях нет, нет и полной ясности с папиным утверждением.

Признаться, ясности нет и с перспективами нашей дальнейшей жизни. Папа ищет работу слесаря или токаря, но с этим сложно: ему отвечают, что он так давно не работал, что, вероятнее всего, полностью потерял квалификацию. Мама, конечно, могла бы продавать мороженое, но от пережитых волнений она все время болеет, тем более что наша хижина как нельзя лучше устроена, чтобы заполучить простуду. В ней или марокканская жара, или ледяные сквозняки.

Клара, как я уже сказал, бывает у нас наскоками и продолжает учебу в университете. Она единственная, кто сохранил свой статус. Вы спросите: а как же я? Отвечу искренне и прямо, по-пионерски. Жизнь моя повернулась не к лучшему. В прежнюю гимназию мне теперь стало далеко и не по карману, так что хожу в обычную школу неподалеку. Где, конечно, тоже люди, но все-таки страшновато.

Я пошел работать. Даже написав эту фразу и даже прочитав ее пятнадцать раз, до конца поверить в этот факт я не могу. А это факт упрямый, как зима. Которая навалила горы и овраги снега, и для того, чтобы добраться до работы, мне неплохо было бы разжиться лыжами, но на них я пока не заработал.

В целом то место, где мы сейчас живем, даже и на город не очень похоже. Деревянные заборы, дым из труб, одноэтажные, с облупленной краской домики. Собаки брешут. И этот отвратительный сон никак не заканчивается.

Про работу. Меня взяли убирать посуду в некое кафе, которых много по всей Москве. Так много, что даже в нашем захолустье тоже открыли филиал.

Работа несложная. Мне нравится, что деньги платят каждый день, так что зарплата течет постоянным ручейком. Как результат, у нас в доме теперь горячая еда, и это прекрасно. Не нравятся мне в моей работе две вещи. Во-первых, я работаю с середины дня до позднего вечера, так что домой приходится пробираться не только по сугробам, но еще и в кромешной темноте. Второе, и, как ни странно, самое главное, – это униформа, которую я вынужден на работе надевать.

Форма эта вся красная. Так что на мне красная рубашка, красный фартук и, что самое унизительное, – шапка красного цвета, по форме напоминающая урезанный поварской колпак. «Что же в этом плохого?» – спросите вы. Отвечаю: я сам себе в этом наряде кажусь похожим на персонажа из «Трех мушкетеров».

Все из-за красного цвета. В книжке про мушкетеров его много: и кровь, и анжуйское, и красная мантия кардинала, и трактир «Красная голубятня». А поварской колпак на голове намекает на то, что я трактирщик, даже скорее поваренок, а совсем не мушкетер. Клоун вместо героя.

Вам может показаться странным, что я болтаю о всяких пустяках, вместо того чтобы описывать, какие чувства я испытываю от того, что моя жизнь и жизнь моей семьи оказались разрушены. Чего это, спрашивается, я бодрюсь?

Все просто. Перемены оказались такими грозными и жуткими, что я онемел как будто. Меня словно заморозили, но по непонятной причине я продолжаю двигаться, говорить, есть и даже шутить. Наверное, так чувствует себя голова, когда ее только что отрубили.

Дальше еще несколько описаний, чтобы вы почувствовали себя на моем месте, хотя именно этого я вам совсем не желаю.

Для начала удивительная новость: в мире, полном хищников, есть хорошие люди. Которые пришли к нам на помощь совершенно неожиданно.

На то, чтобы покинуть дом родной, времени нам граф выделил сущую малость – он издевался и торопил.

– Вот, – говорил Серпов-Круассан, – вот так же большевики выкидывали из домов наших графьев и баронов. Прямо на мороз и в неизвестность. Пришла пора исторического реванша. Пора и коммунистам почувствовать на себе несправедливость и тяготы, – граф получал большое удовольствие, глядя, как мы корячимся.

Мамины фарфоровые щеки потрескались, когда она поняла, что происходит. Теперь она могла только сидеть согнувшись, и я подумал, что, вероятно, она надломилась, будучи статуэткой.

Папа метался, как раненый зверь, но толку от этого было ровно никакого. Нам нужно было куда-то переехать, но было непонятно куда. В этот самый момент на пороге возникли люди, которых я не знал. В общем, произошло чудо.

Вы будете смеяться, но это оказался поп из той церкви, куда ходила княгиня. Откуда он узнал о нашей катастрофе? За суетой мне так и не удалось поговорить с ним.

С попом явились его помощники, уж не знаю, как они там в церкви называются. Как с неба свалились рабочие Петров и Иванов. Вся эта компания моментально сложила наши пожитки в мешки и коробки, и, не успев опомниться, мы оказались в избушке, которую я уже описал.

– Жилье хоть и неудобное, но на первое время сгодится, – сказал поп и исчез вместе с помощниками, а с ними и Петров с Ивановым. Которые выступили в этой истории просто загадочными ангелами, молчаливыми и прекрасными.

Так что можете меня резать и пытать, но кому принадлежит наше пристанище, я не знаю и не знаю, что означает это самое «первое время».

Эмоции улеглись, движения стали пунктирными, все стало коротким как вздох, каждая секунда. За этим очень коротким первым временем зияла голая и наглая, как ловушка, неизвестность.

Наступило двадцать четвертое декабря.

Сегодня утром, когда я пришел в школу, один из одноклассников, имени которого я пока не запомнил, задал мне вопрос.

– А что, – спросил он с гадким выражением в голосе, как будто знал, что я дам неправильный ответ, – вы сегодня идете в церковь на Рождество?

Сказать правду, я не очень в курсе, что такое Рождество и празднуют ли его в церкви. Но, как я уже усвоил в своей новой жизни, выделяться сильно не следует. Поэтому ответил утвердительно.

– Конечно, – сказал я.

– Ага, – одноклассник засмеялся некрасиво, – я так и знал, что ты не православный. Сегодня другой бог родился – неправильный. Сегодня празднуют буржуи.

– Сам ты буржуй, – я мог бы продолжать, ибо возмущение вскипело во мне, но безымянный одноклассник дал мне в нос, и стало не до разговоров.

Ясное дело, нас отвели к директору школы, который учинил над нами суд. Когда дошло до меня, я объяснил, что я пионер, пусть и тайный. Но в любом случае считающий слово «буржуй» оскорбительным. Еще я добавил, что не верю в бога.

– Понятно, – сказал директор, – то-то ты похож на красного командира. – Это он намекал, наверное, на то, что грудь моя в белой рубашке была живописно забрызгана кровью. – Значит, оба вы от уроков на сегодня отстраняетесь, а завтра жду вас и ваших родителей прямо с утра.

С разбитым носом я прибрел по снегу домой, и тут оказалось, что требование директора невыполнимо. Некому было завтра прийти со мной.

Мама, скрючившись, лежала в комнате и молчала. А папа, как оказалось, все-таки устроился на работу – и пошел туда сегодня первый раз. Да только правы были те, кто сомневался в его квалификации.

Движения его стали неточны, чем моментально воспользовался станок – полоснул папу по обеим рукам. И сидел теперь папа в нашей кухне-веранде, и руки его были замотаны бинтами по локоть. И проступала через их белизну алая кровь. И составили мы с папой гармоничную красно-белую компанию.

– Скажи мне, папа, – сказал я. – Получается, что мы проиграли белякам? Кончились патроны в наших наганах, сломались клинки у наших красногвардейских сабель. И лошади наши ушли на другие луга, щипать траву предательства. Бросили нас, потому что никому не нравятся слабые и ненужные. Так?

Папа молчал и только глядел на меня грустными глазами, которых я прежде никогда у него не видел. Это было так странно, что просвистело в моем мозгу дикое предположение, что папу подменили. Но следом я понял, что случилось. Это просто папин тайный внутренний человек вышел на поверхность. Он стал явным. Со всеми своими страхами, сомнениями и неуверенностью, которые, как оказалось, никакими плакатами и транспарантами не скроешь. Папа оказался одинок, когда все соратники и единомышленники растворились в тумане. Из памятника вышел человек, который не знал, куда ему идти.

Я зашел к маме. Она молча лежала, как выброшенная кукла. Через трещины на ее фарфоровых щеках так же проступала белая грусть ее тайной сердцевины.

Смотреть на них дальше было выше моих сил – сердце разваливалось, как сырник под вилкой, и я пошел на работу.

В три часа дня пошел снег. Когда мы жили в самом центре Москвы, я такого количества снега никогда не видел. Получалось, что там и тогда, в той прошлой жизни, снег не то сразу быстро убирали, не то, скорее всего, не допускали. В Северном Рухине для снега была полная свобода.

Несмотря на то что окна быстро законопатило белыми пуховыми перинами и подушками, публика валила в наше заведение. Приближался конец года, и люди тренировались к празднику – так это выглядело. Может, конечно, дело было в чем-то другом, мне неведомом, но так или иначе все ели и пили как в последний раз.

Я совсем забегался, нося стопки грязной посуды, и за этим делом даже отвлекся. И от окровавленных папиных рук, и от надломившейся маминой фигуры, и от погребенного, наверное, теперь по самые уши нашего маленького домика с тощей дымовой трубой.

Подходил к концу белый день, но не снег, что сыпал теперь пушистым водопадом. Ушли последние едоки и пьяницы, оставалась только девочка в белой шубке, будто ее кто-то забыл. Я даже начал немного волноваться, но вот и она исчезла.

Переодевшись, я вышел в неправильную рождественскую ночь и, только отойдя порядочно от трактира, обнаружил, что на голове у меня дурацкий красный полуколпак.

«Хорошо, – сказал я себе, – пусть так. У меня хватит воображения представить, что на самом деле это широкополая мушкетерская шляпа с плюмажем».

Голос возник из кружащего снега внезапно.

– Здравствуй, дружок, – произнес кто-то, и слова тотчас превратились в снежинки, и их унес ветер.

«Что за болван решил дразнить мушкетера?»– разозлился я.

– Не молчи, дружок, – произнес снежный голос, и я подумал, что это не просто болван, а болван зловещий. С довольно страшным голосом. – Не надо молчать в ночь перед Рождеством.

– Почему это? – спросил я неизвестно кого и на всякий случай пнул белую мглу.

Конечно, внутри никого не было. Как в белом киселе.

– Потому что под Рождество черная ночь становится белой. Она превращается в белую бездну. И если ты не хочешь утонуть в ней, то ты не должен молчать.

Голос обдал меня снежинками с другой стороны, и я поежился, подумав о том, что в такую метель недолго и заблудиться.

– А вы кто такой? – спросил я и подумал, что все это похоже на дурацкую рождественскую историю. В неправильное Рождество не известного ни одной науке бога.

– Я – несчастливый конец этой истории, – ответил голос, с удовольствием задувая мне за шиворот снег.

– А если я не буду молчать? – спросил я с вызовом. – Если я вас спрошу, о какой такой, черт побери, истории идет речь?!

– Тебе нельзя ругаться, – голос звучал осуждающе. – Ты еще слишком маленький. А такие слова даже взрослые люди говорят в редких случаях.

– Потому что это специальные слова? Знаю, – я снова пошел вперед, но не продвинулся, потому что ветер встал предо мной стеной, холодной и жесткой. – Ладно, – наконец выкрикнул я. – Я не буду выражаться. Но все-таки, что за история?

– Это особая и очень страшная история, – обрадовался голос. – Про одиночество.

Сердце мое затрепетало, как воробей, застрявший в стылых ветвях. Стараясь спокойно вдыхать ледяной воздух, я спросил, притворяясь незаинтересованным:

– Это какое же такое одиночество?

– Такое же, сякое же, – глумливо передразнил меня белоснежный голос. – Сам же знаешь и сам же спрашиваешь. Смотри-ка.

Как увидеть белое среди белого? Да еще в полной темноте. Оказывается, это возможно.

Сначала я разглядел что-то вроде пятнышка света, которое приближалось ко мне на манер одинокой фары.

Пятнышко росло-росло, выросло – и остановилось. И я увидел давешнюю девочку, которая стояла в конусе падающего на нее света, как на сцене. Ее нельзя было не узнать, хотя бы по белой шубке на узеньких плечиках. Казалось, это концерт, где девочка сейчас исполнит нечто трогательное, а темнота вокруг полна белых глаз замерзших, но сопереживающих зрителей.

Я испугался. Сами подумайте – идет снег, кто-то невидимый с вами разговаривает, чего, естественно, быть не может. Следовательно, у вас плохо с головой, что тоже не радует. Плюс девочка под снегом, как замерзающее деревце. Что бы вы сделали?

Снеговой заряд ударил мне в лицо – и я вдруг понял, я догадался моментально! Так вот зачем мне красная шляпа на голове! Затем, чтобы в трудную минуту я смог проявить свои лучшие качества и спасти малютку. Благородный человек, мушкетер и тайный пионер, иначе я поступить не мог.

– Пойдем, – протянул я девочке руку и двинулся к ней.

Но она не откликнулась, а как была, то есть отвернувшись от меня, стала отдаляться. Будто кто-то сдвинул сноп света, в котором она стояла, и она сдвинулась вместе с ним.

Дальше начались безумные страшные пятнашки, потому что стоило мне кинуться к девочке, как она ловко увиливала в сторону. И чем быстрее двигался я, тем быстрее двигалась она.

Я вспотел, я запыхался, я не знал уже, где нахожусь. И может быть, это было уже не Рухино, а чистая Арктика. Ведь всюду, куда мы только не перемещались, был только снег и ничего кроме.

Передохнув, я ринулся к ней снова, а снежный голос летал за мной, кружил, хохотал и свистел. И так до тех пор, пока все эти звуки не слились в жутковатую считалочку:

– Криб, краб, пуля, чтобы все уснули. Криб, краб, пуля, чтобы все уснули.

Криб, краб… девочка остановилась внезапно, и я почти налетел на нее.

– Пойдем, – я взял ее за ледяную руку, она наконец обернулась, и я увидел ее бледное лицо.

Бледное лицо не девочки, но старушки.

Глава без номера, потому что последняя

Финал фаталь

С легким сердцем приступаю я к последним тактам этой истории. Примерно такую фразу я мог бы написать, если бы уже вырос и сочинял книгу, например, про мушкетеров. Не исключено, что так и случится в неведомом и далеком будущем, но не сейчас.

Сейчас я вернусь к встрече с девочкой-старушкой, которая явилась мне среди страшной вьюжной погони и напугала до полусмерти.

Что все это было – мне совершенно не ясно. Морок, слишком большое напряжение всех моих невеликих сил, утомление, фантазия? Может, я впал в провидческое состояние?

Как бы то ни было, я вернулся в обычный мир замерзшим и усталым, как полярный путешественник. Не слишком при этом хорошо понимая, где нахожусь. Рядом, понятное дело, уже не было ни девочки со старушечьим лицом, ни голоса. Были фонарь и глубокая темнота, по которой я отправился вперед, имея в виду достигнуть дома. Говоря о провидческом состоянии, я на самом деле не подразумеваю ничего мистического. Просто я думаю, что предсказывать будущее может каждый. Если постоянно и сосредоточенно думать о каком-то человеке, ждать, когда он появится, то непременно будешь знать, если он приблизился. Так мушкетер в карауле предчувствует смену.

Осторожно, как канатоходец, я шел через большие и малые буераки. Иногда падал. Из темноты запахло дымом, стали выстреливать короткие и хриплые собачьи трели. Среди метели появилось пятно фонаря – я вышел к обжитой части окружающего мира.

Было удивительно безлюдно вокруг. Я привык, что, когда поздно возвращаюсь домой, улицы пустынны, но сегодня казалось, что они пустынные вдвойне. Я представил, что остался один на всей земле или вот хотя бы в этом нашем Северном Рухине, что я сирота, ищущий в рождественский вечер окошко, в котором можно увидеть счастливых людей.

Что-то дореволюционное было в этом настроении. Но ведь у меня есть папа и мама, и никакой дореволюции я себе и представить не мог. Откуда что берется?

Я подумал, не начинается ли приступ болезненного воображения, но нет, девочка-старушка не появилась. Не засвистали зловещие криб, краб, пули. Только метель мела.

Вот наконец и наш скособоченный домишко. Дым из трубы не шел, зато ярко горели окна – и, что странно, сразу все, как фонарики на елке. Что-то праздничное было в этом, что-то очень необычное.

Я даже остановился у калитки, прежде чем войти во двор. Какой праздник, зачем иллюминация? Но очень уж сильно я замерз и только сейчас обнаружил, что красный колпак сдуло с моей головы. Нет моей мушкетерской шляпы. А есть – вместо головы – неизвестный насквозь промерзший предмет.

Я подошел к окну той комнаты, где жил у нас исполинский радиатор. Никого. Только странное чувство, будто кто-то только что вышел. Словно горсть разноцветного конфетти взмыла воздушной волной и растворилась. Я перебежал к соседнему окну. И там то же дело. Пустая комната, кем-то только что покинутая. И то же конфетти. Но кем поки‐ нута?

В этой комнате обычно лежала надломленная фарфоровая мама. Не могла же она так стремительно выпорхнуть. Невозможно это.

Сосулька вместо головы ответа не давала, и, обогнув дом по узкой, выбитой в снегу дорожке, я кинулся к окну в частом деревянном переплете на веранде. Уж здесь-то, на кухне, на веранде, все и должны быть. Тем более что других комнат, не считая чудовищно маленького туалета с душем, у нас не было.

Все должны были быть здесь. Но никого не было. Лишь таяло в воздухе конфетти. Повернув ключ, я взялся за липкую от мороза железную дверную ручку, дернул ее – входная дверь разбухла и поддавалась с трудом, – дернул, но дверь даже не дрогнула. «Ослабел», – подумал я и сделал еще несколько попыток. Безрезультатно.

«Что же это такое, товарищи, – сказал я себе. – То морок, то… опять морок». Я мог, хотя и с трудом, предположить, что вся моя семья решила прогуляться по стылым рухинским улицам, совершить оздоровительный моцион. Но зачем свет повсюду, зачем это ощущение праздника, зачем конфетти, которое так упоительно таяло в воздухе?

Сил у меня хватило предположить только, что дело в переутомлении с переохлаждением и что надо искать место, где можно отдохнуть и согреться. Для этого годились полицейский участок или станция метро. Или церковь.

До станции было примерно полчаса, это если быть полным сил. Где остальные присутственные места, я изучить еще не успел. «Ладно, – подумал я, – поброжу вокруг дома еще немного. В крайнем случае выбью стекло, а дырку потом можно будет закрыть подушкой». Подушки у нас не отняли. Мы были с подушками.

Бодро растерев уши, я двинулся в обход дома с другой стороны. Миновав растопыренные черные сливовые деревья, я прошел глухой стеной и вышел к окну в мамину комнату. Еще даже не заглянув в него, я понял, что внутри что-то поменялось. Свет, падавший из окна, казалось, нес конфетти наружу. Разноцветные пятнышки вылетали сквозь стекло и верткими маленькими бурунами проходились по темному воздуху, чтобы с мелодичным шелестом исчезнуть.

«Это у меня от холода галлюцинации», – мелькну‐ ла мысль, и я не без трепета заглянул внутрь комнаты.

Так и есть. В по-прежнему пустой комнате теперь стояла елка. С таким видом, что и она сама, и весь серпантин, и игрушки, и звезда на верхушке стоят здесь испокон веков. Конфетти водоворотами раскладывалось то там, то сям, что было очень красиво, но совершенно непонятно.

В комнате с радиатором тоже что-то изменилось. Я смотрел в окно, оно на глазах покрывалось морозными узорами, и я не мог понять, что же не так.

Все на месте, все предметы, и в первую очередь толстый ствол радиатора в углу комнаты. Ствол! У меня перехватило дыхание, хотя после такого времени на морозе я думал, что это уже невозможно. Я прижался к стеклу, не веря своим глазам. Толстая труба радиатора теперь была покрыта корой, кое-где торчали сучки – это был ствол огромной ели, уходивший в сторону кухни-веранды!

Прямо перед моим носом внутри комнаты произошло извержение конфетти, и я отпрянул. Все это было чересчур.

Трясясь от разных сильных обуревавших меня чувств, я не побежал, а как-то запрыгал, словно заяц, вокруг дома. А когда допрыгал до входной двери, понял, что дело совсем плохо.

Свет с трудом теперь проникал через стекло рядом с дверью. Виновата в этом была еловая хвоя, которая закрывала окно изнутри. Я с яростью дернул за дверную ручку, и… о чудо! Дверь отлетела в сторону, давая мне проход!

Слишком сильно это было сказано, ведь на моем пути вырос настоящий пахучий, зеленый и колючий лес.

Смело раздвинув ветви руками, я стал протискиваться, проталкиваться, пролезать ужом и селедкой, пока не застрял окончательно, задыхаясь и радуясь теплу. Тепло было так приятно, что я перестал думать, что именно означают все эти чудеса и все ли у меня в порядке с головой.

А потом перед моим носом возникла елочная игрушка. Обычный синий шар с блестящим боком. В нем отразилась моя физиономия, растянутая самым потешным образом, и я подумал, что раз я вижу свое отражение, значит, держусь еще, не свихнулся окончательно.

Дальше игрушек становилось все больше. Шары разных цветов, раскрашенного стекла фигурки, завернутые в золотистую бумагу орехи, флажки, мишура, которая щекотала мне кожу. Довольно быстро я сбился с курса. Если вначале я двигался от входной двери прямо, то теперь явно криво. И хотя в ветвях было лучше, чем на улице, участь белки меня не очень прельщала. Воли хотелось.

Ориентир возник, когда я остановился и принялся вертеть головой, надеясь на подсказку. И она была мне явлена в виде… красной звезды. Игрушечной, конечно.

Когда же все это было? В моей памяти, как на экране старого, толстого и пыльного телевизора, пошли кадры седьмоноябрьского праздника. Люди, тосты, красные звезды. Я подумал, что прошлое – это сон, который мы уже видели, а будущее – сон, который нам еще не приснился.

Я пополз к будущему в виде красной звезды, а когда добрался до нее, то у самого моего носа вдруг объявилась чья-то рука. «Была не была», – решил я ничему не удивляться и схватился за эту руку. Последовал рывок, и меня, как репку из грядки, выдернули наружу, где не было еловых веток, а был свет и воздух.

Свет был такой яркий, что в первый момент я ослеп, а когда наконец вернулась способность видеть, то вместе с глазами у меня автоматически открылся заодно и рот, таково было мое удивление.

Первым делом я обнаружил, что исчез лес, через который я пробирался. Увидел сквозь открытую дверь маленькую наряженную елочку в маминой комнате. Увидел, что гигантский радиатор в другой комнате выглядит как обычно. Увидел, что вся наша кухня-веранда заполнена людьми.

Здесь была мама, которая уже не выглядела надломленной и на фарфоровых совершенно новых и целых щеках которой появился румянец. Здесь был папа – уже не грустный, как грустный слон, а веселый, как слон веселый. Здесь была Клара, которая раскраснелась и улыбалась счастливо. Здесь был Власик, и я понял, что именно его рука пришла мне на помощь в еловой чаще. Именно она дружески выдернула меня. Здесь была даже Дуня!

И, наконец, – лицом к лицу ко мне стояла княгиня!

Я зажмурился, но, когда снова открыл глаза, она не исчезла.

– Здравствуй, мой дорогой, – сказала Зинаида Андреевна. – Мы все очень рады тебя видеть. А я рада особенно.

– Знаете, – сказал я. – Мне все-таки нужны доказательства того, что вы все существуете на самом деле, что я не сплю и не рехнулся.

– Ну разве можно так выражаться, – княгиня недовольно покачала головой. – Настоящий благородный человек всегда следит за своей речью.

Мне следовало, конечно, сдержаться, но уж очень я натерпелся в этот рождественский вечер.

– Может быть, я благородный, а может, и нет. Невольно, знаете, засомневаешься. Когда полночи пытаешься спасти девочку в белой шубке от снежного волка. А потом теряешь красную шапку и не можешь попасть в дом, потому что на пороге у тебя настоящая тайга.

Все заулыбались, хотя я причин для радости не видел.

– Ну что ты, – сказала Зинаида Андреевна. – Сегодня просто рождественский вечер. Когда происходят разные чудеса. И ты можешь неожиданно оказаться внутри сказки.

– Да? – меня по-прежнему не покидало недоверие. – И что же это была за сказка? С хорошим концом?

– Конечно, – княгиня улыбалась, и остальные не уставали улыбаться вместе с ней. – Может быть, в этой сказке ты был юным Новым годом, который спасает Снегурочку от страшного волка. Или это была сказка про Рождество, когда твой дом превращается в наряженную ель.

– Не уверен, – буркнул я, – конечно, теперь я знаю, что всякое бывает, но в сказки не верю. Не маленький. А потом – сегодня буржуйское рождество. Оно неправильное.

– Да нет же, – удивилась Зинаида Андреевна. – До революции в России Рождество так же, как и во всем мире, праздновали до Нового года. И было бы хорошо вернуться к одному и тому же календарю. Так будет больше порядка, и Россия будет веселиться не отдельно, а вместе со всеми.

Я ожидал папиных возражений, но они не прозвучали.

– Ладно, – сказал я, – что касается Рождества – мне все равно, но вот что касается старого Нового года, тут я не согласен. Два Новых года точно лучше, чем один.

– Это действительно забавный обычай, – согласилась княгиня. – Можно и второй раз праздновать, если уж так хочется.

Папа продолжал молчать, улыбаясь вместе с остальными. Все это было очень странно, и я решил задать самый прямой вопрос.

– Ладно, – сказал я, – предположим, сегодня праздник, когда могут случаться всякие чудеса. И вы, – я строго посмотрел на княгиню, – взяли и просто волшебным образом у нас появились. Прилетели на ковре-самолете.

Княгиня засмеялась, а с ней все остальные.

– Конечно нет, – наконец произнесла она. – Все объясняется самым обыкновенным образом. Дуня ходит в ту же церковь, куда ходила и я. Она рассказала священнику про ваши несчастья, а он уже связался со мной. Он же нашел вам это временное жилье и помог с переездом. Так что никакого чуда.

– Понятно, – сказал я. – Чуда нет, а есть сплошные несчастья, разбитый нос, папины порезы, мамина простуда и отсутствие денег. Так почему же все так радуются?

– Потому что, – сказала Зинаида Андреевна, – сейчас мы отправляемся праздновать. Под елку и за накрытый стол.

– Куда? – не поверил я.

– В вашу красную квартиру, – сказала белая княгиня, – к вам домой.

Все весело смотрели на меня, а я стоял и думал только об одном – лишь бы все происходящее не было поддельным.

А еще о том, что, может, я и не мушкетер, но провидческое мое настроение было точно неспроста. Уж очень я ждал княгиню.

Глава окончательно последняя

Тайна девочки-старушки

В подкативших машинах было тепло, они быстро и умело помчали нас по Москве, которую готовили к праздникам и вся она светилась и была донельзя нарядной. Все это было необыкновенно, тем более что за рулем нашей машины оказался рабочий Петров. А за рулем второй, как несложно догадаться, рабочий Иванов.

Было очень приятно видеть бывших папиных рабочих и ехать на бывшей папиной машине. Утомленный переживаниями такого длинного и такого невероятного дня, я старался не думать, по-настоящему ли все это происходит. Мы подъехали к нашему бывшему дому.

Прекрасные бывшие папины рабочие подхватили елочку, какие-то коробки, ящики и пакеты, откуда приятно пахло, и мы действительно прошли в подъезд, в так хорошо знакомый шикарный вестибюль. Он был мне всегда родной, но вот за короткое время стал чужой. Я вдруг подумал, что в таком доме, наверное, живут очень богатые люди. Не мы.

Смутился и оторопел не один я. Вся наша семья сгрудилась, словно компания сирот, впервые попавших в барский дом, и озиралась смущенно.

– Что же вы медлите? Вперед, друзья мои, – скомандовала Зинаида Андреевна, и мы смело заняли лифт.

Кабина вознесла нашу компанию, и вот мы уже толпились в коридоре бывшей квартиры. Квартира была огромна, гулка и… опасна, поэтому мы были настороже. Никто не пошел сразу в темное нутро коридоров и комнат. Застряв в прихожей, мы топтались нерешительно, пока в храбрую экспедицию не двинулись Иванов с Петровым и Дуней во главе. И за каждым их шагом все дальше и глубже стал вспыхивать свет.

Тотчас возникло праздничное настроение, и улыбки вновь вернулись на лица, обращенные к Зинаиде Андреевне Трегубовой, весь вид которой говорил, что все происходит как надо и удивляться – только время терять.

– Итак, милостивые господа, – сказала она тоном распорядителя, – немедленно приводить себя в порядок. Принимать ванну, совершать все, чтобы выглядеть как цивилизованные люди, сообразно тому, чтобы встретить праздник.

– Какой? – выскочила Клара, которая никогда особой сдержанностью, как вы помните, не отличалась.

– Как же? – Зинаида Андреевна всплеснула руками. – Давайте сегодня праздновать Рождество. Ведь если можно праздновать старый Новый год, то почему не праздновать новое старое Рождество?

– Мы не празднуем поповских праздников, – неуверенно ляпнула Клара и посмотрела на папу, а потом на меня. Я же, наученный жизнью, молчал. Папа тоже.

– Глупости, – ласково остановила мою старшую сестру княгиня. – Рождество на самом деле уже давным-давно никакой не церковный праздник, а просто семейный. Да и в этом ли дело? – Зинаида Андреевна встала. – Давайте просто устроим праздник. Ну же, всем готовиться. Другие объяснения после.

В горячей воде, сидя в такой знакомой и такой уже незнакомой ванне, я не то чтобы думал, как мне относиться к происходящему. Пусть незнакомая ванна, но, друзья мои, друзья! разве это важно?! Горячая вода в таком непомерном количестве – это такое счастье! Такая роскошь! Пусть через час меня выгонят вновь на мороз бегать от снежного волка. Сейчас это не имело значения.

Время шло, и я бы с удовольствием остался жить в ванной, но меня оттуда вынули, как шатающийся молочный зуб. То есть я, конечно, сопротивлялся, не желая покидать такое уютное, такое теплое местечко. Но деваться было некуда.

За то время, пока я блаженствовал, многие мысли пронеслись в моей голове, но, с интересом следя за ними, я не уловил ни одной.

Я обрядился в мою старую, но теперь новую одежду, которая, как я думал, пропала в руках врагов. Одевшись, я ощутил себя странно – это был я и не я в то же самое время. Словно прошлое вернулось, но не вселилось в меня окончательно, и я наполовину остался сторонним наблюдателем, не до конца себе доверяющим. В этом настроении я вышел и увидел, что квартира ожила.

Свет горел теперь повсюду. Из столовой доносилась радостная музыка – вальсы Штрауса. Я их сразу узнал, чувствуя, что действительно быстро возвращаюсь к состоянию цивилизованного человека. Комнаты наполнились запахами – пахло хвоей, елочными игрушками, серпантином и едой.

Столовая, к двери в которую я подошел все-таки еще несмело, совсем не изменилась с прежних праздничных времен. Стол сиял скатертью, и на нем были расставлены блюда с разной едой. Чего тут только не было! Хотелось немедленно заткнуть салфетку за воротник, вооружиться приборами и приняться есть, ликуя от наслаждения.

Откуда-то взялась не наша обычная для таких случаев красная посуда, а посуда белая, что было неожиданно и тоже показалось праздничным.

Дуня пронесла мимо меня огромное блюдо с гусем, запеченным с картофелем, яблоками и каштанами. Шлейф запаха захватил меня, и я едва не упал, в последний момент сообразив, что совсем не помню, когда ел в последний раз.

Раздался звонок в дверь – это пришли гости. В оцепенении я подумал было, что сейчас увижу товарища Климента, других папиных «соратников и единомышленников», но вместо этого явился давешний поп с помощниками. Кроме того, в дверь заходили еще какие-то люди, много молодых. И я не сразу понял, что это Власиковы друзья и Кларины подруги – легкомысленные студентки и живущие в неизвестном мире программисты.

Кроме Иванова с Петровым были другие рабочие с папиного бывшего завода, и были еще инженеры, те и другие с женами.

Весь этот веселый кавардак перемещался во всех направлениях сразу, и я потерялся среди людей, как в лесу. Звенели радостные голоса, и только иногда из разных мест доносились до меня знакомые то Кларины трели, то веселое шипение Власика, то бидон маминого голоса. Полный бидон радости.

Наконец вся еда оказалась на столе, а вокруг еды распределились гости, по привычке в большинстве своем глядя на папу. Румяный папа отразил взгляды, отослал их через весь стол, и теперь они сосредоточились на Зинаиде Андреевне. Она сидела напротив. Вся, как обычно, в белом. У нее за спиной переливалась огнями елка, я же пристроился рядом. Карауля, чтобы она не исчезла.

Княгиня не стала мучить ожиданием.

– Господа, – сказала она, вставая и поднимая бокал, в котором играло и пенилось резвое вино. – Мы позвали сегодня всех вас, чтобы отпраздновать Рождество.

Все слушали так внимательно, что было слышно, как позвякивают на елке игрушки.

– Как мы уже договорились, – княгиня опустила мне на плечо свою легкую руку, – дело не в том, верите ли вы в бога, и даже не в том, знаете ли вы вообще эту библейскую историю. Суть праздника в другом. – Она немного помолчала. – В этот вечер, – продолжила Зинаида Андреевна, – на землю, на всех нас снисходят покой и радость. Ведь каждый из нас верит, что справедливость и радость есть именно на земле и именно при жизни, а не после нее. И когда одновременно так думает очень много людей, я считаю, мир меняется к лучшему. И все мы радуемся, что можем это сделать.

Сказано было хорошо и торжественно. И я подумал сразу о тысяче вещей, которые хорошо бы именно чтоб были справедливыми и радостными для самых разных людей. Даже для того балбеса одноклассника, которого, наверное, обижает какой-нибудь другой балбес, отчего он страдает, а это совсем несправедливо.

Вот как на меня подействовали слова княгини, а ведь совсем недавно я мечтал этому однокласснику вилку в ногу воткнуть.

Не я один был впечатлен.

– Совсем как вы нам говорили, – обрадовался рабочий Иванов, обращаясь к папе.

– Да? – улыбнулся тот.

– Конечно, – еще больше обрадовался рабочий Иванов, – вы всегда говорили, что, когда коммунизм победит на земле, настанут справедливость, радость… и все остальное. Может быть, уже?

– Может быть, – мягко и неожиданно сказал папа, лицо которого было грустным и веселым одновременно. В этом лице было хорошо знакомое явное и недавно узнанное мной тайное. В этом лице, спрятанное за белыми облаками, светило красное солнце, так что облака выглядели как розовые слоны. Ну или как толстые фламинго, что ли.

– Рождество, – не удержалась и стремительно влезла Клара, – это потому, что рождается что-то хорошее? – И тут я подумал, что быстро можно сказать в том числе и что-то совсем неглупое.

– Да, – кивнула Зинаида Андреевна, – в Рождество кроме прочего рождается еще и надежда.

– Ура! – крикнул рабочий Иванов.

– Ура! – крикнули все остальные, и мы наконец стали есть.

Бывают иногда совпадения. Не просто вкусная еда и хорошая компания. Не только удивительно приятная неожиданность, но и в самый нужный момент. Не только белый волк за окном, но и тепло и радость внутри дома. Когда все сразу, но и еще больше. Хотя вроде так не бывает. Я чуть не подавился куском гуся, потому что почувствовал потребность сказать кому-то невидимому спасибо за все за это.

Неужели я стал верить в бога?

– Послушайте, – в этот момент Клара напала на попа. – Почему вы не возражаете? Почему вы не говорите, что счастье будет только потом… после… когда мы уже не сможем жевать? – подобрала она неуклюжий эвфемизм.

– А я не знаю, что потом будет, – простодушно ответил поп, не особенно отвлекаясь от студня. – Зачем спешить?

Я проглотил кусок и решил, что для начала скажу спасибо ему и всем остальным. Их я знаю, а с богом пока не знаком. Надеюсь, он на меня не обидится.

– Если что, то можно попробовать его переформатировать и перезагрузить, – по-своему помог в вопросе с богом Власик.

Дальше все стали уже шуметь не только радостно, но и дружно, так что столовая под завязку наполнилась звуками.

Снова были Штраус и танцы. Каково же было мое удивление, когда папа прошелся с княгиней в туре вальса. Это было так поразительно, что рабочий Иванов от избытка чувств налил себе полный стакан водки, но рабочий Петров остановил друга и стал аплодировать, что было совершенно уместно, и все присоединились к нему.

Тогда рабочий Иванов не растерялся и стал показывать фокусы, что было тоже удивительно и очень смешно, потому что ни один фокус у него не получился, за что все были ему благодарны и хохотали как угорелые. Я тоже хохотал и чуть было не погиб, потому что пища перекрыла мне поступление воздуха.

Мама тоже прошлась в туре вальса, так же как и все остальные, кто умел проходить в этом самом туре. Среди не умеющих, естественно, оказались Власик с Кларой вместе со своими друзьями и подругами. Княгиня сказала, что если у них будет желание, то она всех научит, и, к очередному моему большому удивлению, Власик и другие нечесаные программисты тут же согласились. Что уж говорить о студентках.

В общем, свет не видывал такого замечательного праздника и таких веселых людей.

Окончательное окончание последней главы

Княгиня подошла ко мне, когда я уже не мог есть и почти не мог смеяться.

– Пойдем, – сказала она просто. – Нам нужно завершить сегодня одно дело, – Зинаида Андреевна сделала знак рукой, и папа, тоже бросив танцы, зашагал к нам.

Встретились мы у закрытой двери в его кабинет. Странно, что папа даже не заглянул туда. Может быть, он, как и я, чувствовал себя немного в гостях, не в своей, так сказать, тарелке, а в чужой.

Княгиня Трегубова повернула ручку, мы зашли в темноту, вспыхнул свет, и я не поверил глазам своим. Под червонным коммунистическим стягом, за папиным столом и в папином кресле сидел верный папин соратник граф Климент Серпов. Лицо соратника выражало такую форму безразличия, что его можно было спутать с какой-нибудь другой частью тела.

– Сейчас я все объясню, – ответила на наш безмолвный вопрос Зинаида Андреевна. – Прошу садиться.

– Уж пожалуйста, – проронил товарищ Климент недовольно. – Вы убедили меня пустить этих, – он резанул по нам взглядом, – людей в мою квартиру, сказав, что у вас есть какие-то очень важные сведения.

– Да, – остановила его княгиня, – еще я сказала, что вы можете потерять все, если не согласитесь сделать, как я велю.

– Ну так говорите быстрее, в чем дело, и пусть все выметаются отсюда сейчас же, – грубо сказал граф.

– Не спешите, – княгиня разговаривала строго, – я повторяю еще раз – вы можете потерять все.

Парторг надулся, но спорить не стал. Зинаида Андреевна умела окоротить даже такого бандита.

– Итак, господа, – начала она. – Вся эта история началась во время русской революции в 1917 году. Ее героиню звали так же, как и меня, – Зинаида, Зиночка. Она была из хорошей семьи, и вот в это не самое удачное время она влюбилась.

Граф было фыркнул, но княгиня сурово посмотрела на него, и он замолк.

– Ее избранником стал молодой человек тоже из хорошей дворянской семьи со значительным состоянием. Им, в частности, принадлежал завод здесь, в Москве. Однако все рушилось, нужно было бежать, и надо же было так случиться, что Зиночка разминулась во всей этой неразберихе не только со своим возлюбленным, но и со своей семьей. Это была трагическая случайность, они должны были уехать без нее. Если бы промедлили, их бы убили, конечно.

– Кто? – не выдержал я.

– Солдаты, матросы, тогда было много людей с оружием. Так Зиночка осталась одна, без поддержки, а кроме того, в положении – она носила под сердцем ребенка.

Я представил себе зиму семнадцатого года. Я увидел снег и красных солдат со штыками. Я попытался представить себе, что одни люди убивали других, безоружных, и не смог это представить.

– В стране моментально началась разруха, – продолжила Зинаида Андреевна, – кончилась еда и нечем было топить печи. Словом, Зиночка или уж, во всяком случае, ее мальчик должны были погибнуть, но вмешалось провидение и произошло чудо. Она встретила на улице сына кузнеца из своего подмосковного имения. Он вырос, пошел на германскую войну, за храбрость был произведен в прапорщики и награжден Георгиевским крестом. А когда фронт развалился, оказался в Петрограде, где слушал Ленина, который выступал с балкона дома балерины Кшесинской, и уверовал в революцию.

– Все это очень интересно, – товарищ Климент демонстративно зевнул. – И очень скучно. Скуки намного больше. При чем здесь я? Предупреждаю, если вы пришли морочить мне голову, я не буду вызывать полицию. Я вызову охрану. Личную, мою. Она вас всех поколотит.

Княгиня продолжала так, словно граф предлагал монпансье, а не грубил как кочегар.

– Словом, они поженились, и после первого мальчика через год у них родился второй.

– Тили-тили-тесто, – глупо сказал парторг. – Не вижу связи.

– Это очень просто, – Зинаида Андреевна поправила брошь на блузке. – Сводные братья выросли, оба воевали, но во время Второй мировой не погибли. Они, их жены, обе семьи, попали в авиакатастрофу в совсем мирное время. Это было ужасное совпадение. Хотя, наверное, так было лучше, чем гибель на каторжных работах.

Я подумал, что слово «каторжный» ассоциируется у меня с белым морозом. Когда от холода светло и трескаются деревья.

– Мужа Зиночки репрессировали еще в тридцать седьмом. А вот ей повезло: во время командировки в Париж – она была специалистом по французской словесности – ей встретился прежний возлюбленный и буквально силой не пустил ее назад. Я не помню всех деталей, – княгиня Трегубова задумалась на секунду. – По-моему, он ее даже закрыл на ключ. И в результате правильно сделал. Иначе бы ее ждала судьба мужа.

– Повторяю – какая скука, – граф потянулся, как мальчишка. – Значит, он ее спас. Она обрадовалась?

– Она его прокляла, – ответила княгиня. – И они расстались, чтобы никогда не видеться.

– К делу, – Климент Серпов поднялся и навис над старой княгиней. – Вы намекаете на то…

– Да, – прервала его Зинаида Андреевна. – У одного из братьев был сын. Который выжил после крушения самолета.

– Не может быть! – Круассанов комически выпучил глаза и стал выглядеть еще более отвратительно. – Вот так новость! – Серпов всплеснул руками, призывая зрителей смеяться, но смешно нам не было. – Так-так-так, – зататакал граф, – и где же этот чудесный мальчик? Вуаля, – парторг раскланялся. – Он перед вами. Именно поэтому, – граф сменил тон на издевательский, – я и претендую на завод, который принадлежал до вашей революции моим дорогим и незабвенным родственникам. А теперь выметайтесь! Не знаю, зачем я на вас трачу время. Хотя вы и улучшили мое настроение. Ток-ток-ток, – затотокал он довольно.

– Это не конец истории, – Зинаида Андреевна тоже заулыбалась, и будь я на месте графа, тотчас бы насторожился.

Но он был очень легкомыслен и не прозорлив. Ведь даже я стал пусть смутно, но догадываться, что…

– У второго брата тоже был сын? – спросил я.

– Браво, мон анж, – княгиня Трегубова требовательно посмотрела на товарища Климента. – Неужели вы до сих пор не поняли? Ведь второй ребенок, к счастью, тоже выжил. Так бывает, что провидение во время катастрофы спасает самых беспомощных.

– Что? – рухнул тот в папино кресло. – Чего я не понял? Какой ребенок? – в его голосе еще была угроза, но уже угроза с трещиной.

– Ваш брат, – произнесла княгиня, и у меня зачесалось в горле и стало жутко и сладко одновременно. Я как будто летел в воду и, изнемогая от страха, восторгался. В темный омут головой.

– Он перед вами, – княгиня повернулась к папе, который сидел ни жив ни мертв, так мне показалось. – Ваш двоюродный брат. С которым вы, будучи еще совсем маленькими, оказались в детском доме.

– Мой брат? – парторгово лицо выражало одновременно недоверие и какую-то грустную ненависть. – Враки, – не подобрал он лучшего слова.

– Не может быть, – наконец и папа решил принять участие.

За стеной раздался взрыв хохота. Вероятно, там у рабочего Иванова не получился очередной фокус.

– Ничего из ваших фокусов не выйдет, – Климент-Клеман снова поднялся грозно. – Плевать я хотел на ваши угрозы и на родственников, которых вы мне приписываете и навязываете.

– Потрудитесь выражаться как положено, – не испугалась княгиня. – Я не угрожаю вам, а всего лишь проясняю положение дел.

«Мама дорогая, – думал я, глядя на парторга. – Если все это правда, значит, это вот мой дядя?! Хорошо, пусть не родной, но… честное слово, я выбрал бы что-нибудь получше». Я с тоской подумал, сколько на земле есть других людей. Попытался найти в нем хоть какое-нибудь сходство с папой. Но нет и нет, слон свинье не товарищ.

– Да поймите же, – разъярился граф, – пусть даже он мне и брат, хотя у вас нет никаких доказательств. Что с того?! – Товарищ Климент так раскраснелся, что я с надеждой подумал, что его сейчас хватит удар и все счастливо закончится. – Хватит! – заорал он. – Уходите немедленно!

– Сейчас, – по-прежнему спокойно сказала Зинаида Андреевна. – Осталось совсем чуть-чуть. Могу я видеть бумагу, где сказано, что вы наследник владельцев завода?

– Что? Да пожалуйста! – видно, что граф Клеман был готов на что угодно, лишь бы мы действительно ушли прямо сейчас. – Вот! – он выдернул из ящика папиного стола белую бумагу с красной печатью. – Вот! – рявкнул бывший папин единомышленник, а теперь нежданный родственник. – Вот! Красным по белому здесь все написано!

Княгиня встала, взяла бумагу и внимательно прочла ее.

– Юридически все оформлено правильно, – наконец сказала она. – Все указано верно. Значит, никаких вопросов и быть не может.

– Конечно, – устало кивнул парторг. – Проваливайте. Какие вопросы.

– Кроме одного, – Зинаида Андреевна положила бумагу на стол. – Вы уверены, что граф Серпов, ставший во Франции Круассаном, это ваш предок?

Серпов выразительно покрутил пальцем у виска.

– Конечно уверен, – хмыкнул Серпов. – Потому что я – Серпов.

– Конечно, – согласилась княгиня. – Но откуда вы знаете, что вы Серпов?

– У меня есть документы из детского дома, – граф прямо смеялся над княгиней.

– Конечно, – снова согласилась она. – Но почему вы думаете, что в этих документах правда?

Все было страшно захватывающе, тем более что я перестал что-либо понимать и смотрел на происходящее как на экран в кино, ожидая развязки.

Она наступила.

В красивых позах товарищ Климент и княгиня Трегубова стояли друг напротив друга. Веселый звон бокалов из столовой только подчеркивал драматизм происходящего. Мы с папой были зрителями и одновременно участниками. Такое положение дел заставляло внутренне трепетать.

– У меня есть документы, – сказала Зинаида Андреевна, – доказывающие, что в детском доме бумаги двух братьев были перепутаны. И графа от потомка кузнеца отличает только одна примета.

Граф Климент побагровел, потом побледнел, а потом зашипел. Не как Власик, но как веерообразная гадюка.

– Врете вы все, ваше благородие, – вырвалось из него несуразное. – Сочиняете.

– Нет, – княгиня Трегубова смотрела прямо в глаза Круассану, так что он даже изгибался немного. – Не сочиняю. Зиночка бежала из Франции от немцев и оказалась в Касабланке. Наша семья приютила ее, и она была моей няней. А потом и подругой. Перед смертью она рассказала мне все.

– Так, – прошипел парторг, – значит, кроме вас, никто этой приметы не знает?

Конечно, мне нужно было вскочить и остановить княгиню. Слишком она рисковала – это было так очевидно. Серпов кинулся за ней вокруг стола, растопырив руки, его намерения были ясны… как и то, что у него помутилось сознание. Убийство на глазах двух свидетелей – что может быть безрассуднее и глупее?

Я смотрел на происходящее, открыв рот, когда в схватку вступил, а точнее, вбежал, ворвался мой папа, рыцарь герба Красного Слона. Он напрыгнул на графа герба Белой Свиньи, и завязалась жестокая битва.

Они с остервенением мутузили друг друга, княгиня, которая так и не сдвинулась ни на сантиметр, смотрела на поединщиков с холодным неодобрением. Я в своем углу волновался и прыгал, как потерявшая покой обезьяна.

Наконец папе удалось заехать парторгу в ухо как следует. Тот отлетел, врезался в стену и сполз на пол, после чего его накрыло свалившимся со стены красным знаменем имени счастья всех людей на свете.

– Хватит, – остановила дуэль Зинаида Андреевна. – Вы же не гимназисты. Тем более что у меня для вас предложение. Которое всех устроит.

Круассанов поднял красный полог и выглянул оттуда злобно. Папа был тоже больше нацелен на потасовку.

– Итак, – княгиня Трегубова требовательно и холодно посмотрела на папу с графом. – Я никому и никогда не покажу тех документов, о которых только что сообщила. Но при одном условии: завод останется в вашем общем пользовании. Это будет справедливо. Думаю, именно этого хотела бы Зиночка. Согласны?

– А если эта примета у меня? Как она, кстати, выглядит? – коварно спросил из-под красного знамени белый граф Круассан.

– А если не у вас? – Зинаида Андреевна не поддалась на его примитивную хитрость. – Хотите рискнуть? Воля ваша.

– Не хочу, – пробурчал товарищ Климент, поднимаясь медленно и неуклюже, как шкаф.

– И, конечно, вы теперь же покинете этот дом. Потом вы сможете приходить сюда. Когда помиритесь. Вы ведь братья. А значит, вам не суждено расстаться. Вас будут ждать, когда вы поймете это.

– Он там всех напугает, – папа мотнул головой в сторону бездумно веселящейся столовой.

– Надо его замаскировать, – предложил я.

И все прошло довольно гладко. Хотя некоторые все же успели испугаться. Ведь на выход из папиного кабинета прошла фигура с головой, закутанной в революционное знамя. И такую фигуру можно было принять за призрак. Например, за призрак коммунизма – Ленин с портрета посмотрел на него одобрительно.

Ну вот, собственно, и все. В смысле – конец истории. Хотя сейчас я, конечно, уже умный и знаю, что жизнь может повернуться неожиданным боком за самое короткое время. Я немного поговорил об этом с княгиней, когда она зашла ко мне в комнату перед сном. Гости уже разошлись, и квартира остывала после того, как ее искренне и радостно взбудоражили.

– Я хочу показать тебе кое-что, – сказала Зинаида Андреевна, присаживаясь на стул. – Смотри.

Она поставила на тумбочку фотографию в рамке. Старую фотографию в облупившейся рамке. На фото была молодая женщина, которая мне сразу кого-то ужасно напомнила. Кого же, кого? Девочку-старушку из белой метели, за которой охотился белый волк, вот кого!

– Кто это? – спросил я, зная ответ.

– Это твоя прабабушка, – просто ответила княгиня.

– Она очень похожа на одну мою знакомую, – не нашел я лучшего определения.

– Может быть, – улыбнулась Зинаида Андреевна, – я, например, нахожу, что твоя старшая сестра тоже очень на нее похожа.

– Что же, – удивился я, – значит, все правда?

– Ну конечно, – княгиня Трегубова удивилась в свою очередь. – Все, что я рассказала, – чистая правда. За одним крошечным исключением.

– Никакой приметы нету? Нет родимого пятна в форме двуглавого орла или красной звезды?

– Ты поразительно догадлив, мон ами, – похвалила меня Зинаида Андреевна. – Сознаюсь, про примету я все выдумала. Как говорят англичане – это был блеф.

Княгиня ушла, оставив фотографию, а я засыпал, поглядывая на нее. Иногда мне казалось, что прабабушка улыбалась мне из тех страшных и далеких времен, в которых она жила. Иногда превращалась в девочку то в красной, то в белой шапочке, и я с удовольствием думал, что завтра всей семьей, включая Власика и Дуню, мы улетаем в Касабланку, где прабабушка жила когда-то.

Там, скрестив ножки, мы будем сидеть у больших окон и смотреть на розовый восход над океаном. И чувствовать, как переворачивается новая страница нашей жизни.

Мои, то есть Вити Молоткова объяснения слов, имен и названий для мальчиков и девочек, в тайных и явных пионерах не состоящих

Седьмое ноября – то же самое, что раньше 25 октября – день, когда случилась революция 1917 года, но по календарю, который был в России до нее, до революции. Календарь съехал вперед на тринадцать дней, но революцию все равно оставили октябрьской. «Красным днем календаря» этот день назвал поэт Самуил Маршак в одном стихотворении, потому что красным в календаре отмечали праздничные и выходные дни. А заодно он так обозначил красную, то есть революционную сущность этого праздника.

Красный – то есть новый, коммунистический. Так после революции стали называть фабрики, заводы, города и всё на свете. Например, «Красный пищевик» – это просто кондитерская фабрика. Красными называли и людей, которым революция понравилась. Например, красных командиров.

Товарищ – революционная замена обращения «господин», так как после революции господа исчезли и остались только товарищи.

Октябрьская революция – она же Великая Октябрьская социалистическая революция. Почему Великая – это понятно, потому что в результате изменился весь мир. Почему социалистическая – не очень. Построить-то хотели коммунизм, но получился социализм, такая промежуточная станция между старым миром и новым.

Коммунизм – общественный строй, при котором, как ожидалось, деньги исчезнут и работать нужно будет только в короткое, свободное от отдыха время.

Красная звезда, серп и молот – коммунистические символы. Красная пятиконечная звезда символизировала единство пролетариата на пяти континентах, а серп и молот – единство рабочих и крестьян.

Парторг – «партийный организатор», то есть тот, кто организует коммунистов. Конечно, не в том смысле, чтобы они не разбредались, а чтобы думали правильно.

Ленин, Владимир Ильич – человек, который, как считалось, разбирался в коммунизме лучше всех и мечтал, чтобы коммунизм победил во всем мире, причем под его руководством. А для начала возглавил Октябрьскую революцию.

Оппортунист – ругательное слово для обозначения коммуниста, который думает о себе больше чем нужно. Например, нужно революцию совершать, а он не идет. Потому что ему, видите ли, срочно сырников захотелось. Или в кино.

Вступить в коммунистическую партию – стать коммунистом официально. Для этого нужно было сдать экзамен и найти других коммунистов, которые сказали бы, что ты годишься. Предполагалось, что все коммунисты очень хорошие люди, самые лучшие. Хотя, конечно, это было не так. Ведь даже не все учителя умные.

СССР – Союз Советских Социалистических Республик. Здесь та же история, как с Октябрьской революцией. Это такие республики, в которых хотели построить коммунизм, но дальше социализма не продвинулись.

Интернационалист – человек, выступающий за дружбу между народами. Интернационалисту полагалось считать, что все народы братские, особенно те, что победнее.

Пролетариат – это люди у которых ничего нет, кроме умения что-нибудь делать. К пролетариям могут относится и писатели, и рабочие у станка, но рабочие все же больше.

Белогвардейцы, белые – люди, которым революция не понравилась и которые хотели, чтобы было как раньше. Поэтому они воевали с красными, но проиграли.

Чуждый элемент – человек с неудачным происхождением. После революции единственно правильным стало считаться рабочее или крестьянское происхождение. Если у человека папа был, к примеру, барон или мама – дочь генерала, то его даже никуда не брали на работу.

Угнетенные – после революции появилась новая терминология, когда самыми лучшими людьми считались пролетарии, потому что у них ничего не было. Все остальные, у кого что-нибудь было, считались угнетателями пролетариата.

Большевицкая – от слова «большевик», которым называли себя сторонники Ленина. Это были самые коммунистические коммунисты, а тех, которые думали немного по-другому, чем Ленин, называли меньшевики, и их, ясное дело, было меньшинство, а потом совсем не стало.

Буржуйский – обозначение чего-то плохого, противоположное пролетарскому.

Партсобрание – собрание коммунистов с целью пообщаться и решить, как жить дальше. На партсобрание вызывали тех, кто плохо работал, например, и ругали. Может быть, там кого-нибудь и хвалили, но об этом точно неизвестно.

Опиум для народа – так называл религию Карл Маркс, немецкий философ, которого очень уважал В.И. Ленин.

Гражданская война – когда на нас никто не напал, а мы все равно воюем. Например, чтобы истребить всех наших буржуев. Или других граждан, которых сочли врагами.

Социал-предатель – предатель социалистических интересов. А раз революция была объявлена социалистической, то и ее, революции, предатель.

Наймит – наемный работник. Только это слово устарело, и если сейчас менеджера, например, назвать наймитом, он может обидеться.

Клара Цеткин и Роза Люксембург – подруги и революционерки.

Лев Троцкий – организовал Октябрьскую революцию и Красную армию, которой командовал, пока та не победила белых. Так что красные победили белых, потому что на белом свете был такой человек – Троцкий.

Николай Щорс, Михаил Фрунзе, Климент Ворошилов, Семен Буденный – красные командиры.

Николай Бухарин – революционер. Имел свои представления о том, как надо строить коммунизм. За свои мысли и слова был расстрелян на полигоне с революционным названием «Коммунарка».

Феликс Дзержинский – революционер. Руководил Красным террором, когда несогласных с Октябрьской революцией уничтожали или помещали в концентрационные лагеря.

Иосиф Сталин – революционер. Руководил СССР почти тридцать лет. Устроил Большой террор и всякие другие штуки, так что погибло и пострадало очень много советских людей, которые хотели построить коммунизм. Как будто гражданская война всё продолжалась, и теперь уже коммунисты убивали друг друга.

Фридрих Энгельс – друг Карла Маркса, тоже философ, написавший вместе с ним «Манифест Коммунистической партии» еще в 1848 году.

Днепрогэс – электростанция на реке Днепр. Построена примерно через десять лет после Октябрьской революции. Таких станций ни в России, ни в Европе тогда не было. Стоимость электричества, которое давала станция, была самой низкой в мире.

Беломорканал – канал между Белым и Балтийским морями. Длина – 227 километров. Вырыт вручную за два года силами заключенных ГУЛАГа.

Электрификация – «Коммунизм – это есть советская власть плюс электрификация всей страны», – любил говорить Ленин. Так что все старались, и за десять лет после революции электричества в стране стало примерно в десять раз больше, чем до революции.

Первые пятилетки – после революции придумали, что всё в СССР должно развиваться по плану. А чтобы не было путаницы, планы придумывали на каждые пять лет. Иногда получалось их выполнить, иногда – нет.

«Как закалялась сталь» – книга Николая Островского про революцию. Самая издаваемая книга в СССР.

Мандат – разрешение сделать что-то в какой-то серьезной ситуации. Разрешение, понятно, от того, кто может разрешить.

Партийная дисциплина – речь о том, что в организации коммунистов отдельный коммунист должен был отказаться от своего мнения, если оно противоречило мнению большинства или начальства.

Василий Чапаев – легендарный красный командир. Настолько легендарный, что через какое-то время ему даже перестала быть нужна фамилия. Достаточно было сказать «Василий Иванович», и каждый нормальный человек понимал, что речь шла именно о Чапаеве. Погиб от рук белых.

Content

Марк Олейник
КриБ, или Красное и белое в жизни тайного пионера Вити Молоткова

Глава первая Красный дом

Глава вторая Белая старушка

Глава третья Изменение в нашей жизни

Глава четвертая Удивительный гоголь-моголь

Глава пятая Клара в огне

Глава шестая Папа в заводе

Глава седьмая А бог есть?

Глава восьмая Беседа о балете

Глава девятая Разговоры про Ленина и пионеров

Глава десятая Катастрофа

Глава одиннадцатая Пир победителей

Глава двенадцатая Роковая глава

Глава тринадцатая Как жить?

Глава четырнадцатая Дунин бунт

Глава пятнадцатая Нерабочая свадьба

Глава шестнадцатая Капитан Немо

Глава семнадцатая Граф

Глава восемнадцатая Полыхает гражданская война

Глава девятнадцатая Как достойно встретить неприятности

Глава двадцатая Белый волк

Глава двадцать первая Красная шапочка

Глава без номера, потому что последняя Финал фаталь

Глава окончательно последняя Тайна девочки-старушки

Окончательное окончание последней главы

Мои, то есть Вити Молоткова объяснения слов, имен и названий для мальчиков и девочек, в тайных и явных пионерах не состоящих