Гэри Шмидт

Обретая Юпитер

Copyright © 2015 by Gary D. Schmidt

Published by arrangement with Clarion Books/HarperCollins Children's Books, a division of HarperColling Publishers

© И. Свердлов, перевод на русский язык, 2014

© ООО «Издательство «Розовый жираф», электронное издание, 2025

* * *

один

– ПРЕЖДЕ ЧЕМ Джозеф к вам переедет, – сказала миссис Страуд, – вы должны кое-что узнать.

Она выложила на кухонный стол папку с надписью «Департамент здравоохранения и социального обеспечения штата Мэн».

Мама внимательно посмотрела на меня, потом на отца.

– Пусть Джек тоже знает, что нас ждет. – Отец положил руку мне на плечо. Потом повернулся ко мне: – Может, тебе это еще нужнее, чем нам.

Мама кивнула, и миссис Страуд открыла папку.

Вот что она нам рассказала.

Два месяца назад Джозеф находился в ювенальном центре Адамс-Лейк, и там в мужском туалете ему подсунули какую-то дрянь. Джозеф зашел в кабинку и ее проглотил.

Его долго не могли найти, а когда воспитательница его обнаружила, он завопил что есть мочи.

Воспитательница велела Джозефу немедленно выйти из кабинки.

Он продолжал кричать.

Воспитательница велела ему немедленно выйти – или ему не поздоровится.

Тогда он вышел. И чуть ее не убил. Хотя Джозеф так себя вел под воздействием той дряни, что ему подсунули, его все равно отправили в Стоун-Маунтин. Никто не стал ни в чем разбираться.

Джозеф никогда не рассказывал о своей жизни в Стоун-Маунтине. Но после возвращения оттуда он не носит ничего оранжевого[1].

Никому не позволяет стоять у себя за спиной.

Никому не дает к себе прикасаться.

Не заходит в слишком маленькие комнаты.

И не ест консервированные персики.

– Мясной рулет он тоже не особо привечает, – и миссис Страуд закрыла папку с надписью «Департамент здравоохранения и социального обеспечения штата Мэн».

– Ну уж от консервированных персиков моей мамы он точно не откажется, – заметил я.

– Посмотрим, – улыбнулась миссис Страуд, а затем добавила: – Джек, я должна рассказать тебе еще кое-что. Твои родители уже в курсе…

– Что?

– У него есть дочь.

Я чувствовал на плече руку отца.

– Ей почти три месяца, но Джозеф никогда ее не видел. Душераздирающая история.

Миссис Страуд протянула папку маме:

– Оставляю это вам, миссис Хёрд. Изучайте, а потом решите. Позвоните мне через несколько дней, когда определитесь.

– Мы уже всё обсудили, – ответила мама. – И уже приняли решение.

– Вы уверены?

Мама кивнула.

– Уверены, – подтвердил отец.

Миссис Страуд посмотрела на меня.

– А ты, Джек?

Рука отца все еще лежала у меня на плече.

– Когда он приедет? – спросил я.

ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ, в пятницу, миссис Страуд привезла Джозефа к нам домой. Он выглядел как обычный восьмиклассник из Истхэмской средней школы.

Черные глаза, черная челка почти до бровей, рост чуть меньше среднего, вес чуть меньше среднего, а все остальное среднее.

Так и вправду мог бы выглядеть любой другой восьмиклассник из Истхэмской средней школы. Вот только у него была дочь. И он не смотрел на вас, когда говорил – если вообще говорил.

Выйдя из машины миссис Страуд, он ни с кем не поздоровался. И не позволил маме обнять себя. И не пожал руку отцу. А когда я привел его в нашу комнату, он закинул свои вещи на верхнюю койку и забрался наверх – все это молча.

Я тоже улегся с книгой на нижней койке и читал, пока отец не позвал нас доить коров.

В Большом хлеву мы с Джозефом распотрошили три тюка с сеном и наполнили все кормушки – я объяснил ему, что начинать надо всегда с кормушки Квинта Сертория,[2] который жил в Малом хлеву, потому что он старый конь и не любит ждать, – а потом началась дойка.

Отец сказал, пусть Джозеф для начала просто посмотрит, а помочь еще успеет. Джозеф встал, прислонившись спиной к стене. Коровы повернулись и посмотрели на него, молча. Даже Далия. Все жевали сено, как обычно. Похоже, он им понравился.

Когда очередь дошла до Рози, отец спросил Джозефа, не хочет ли он ее подоить.

Джозеф покачал головой.

– Она смирная. Всем разрешает.

Джозеф промолчал.

Но когда отец закончил доить и вынес пару полных ведер, чтобы вылить молоко в охладитель, Джозеф подошел к Рози сзади, протянул руку и почесал ей спину над хвостом. А ведь он даже не знал, что Рози обожает всех, кто чешет ей крестец. Когда она замычала и завиляла задом, Джозеф быстро отступил на пару шагов.

– Она просто говорит тебе, что… – начал было я.

– Мне плевать, – и Джозеф вышел из хлева.

Однако на следующее утро, когда мы втроем пришли на дойку в Большой хлев, Джозеф первым делом подошел к Рози и снова почесал ей крестец. И Рози промычала Джозефу, что он ей нравится.

Тогда я впервые и увидел, как Джозеф улыбается. Ну типа того.

Раньше Джозеф никогда не прикасался к крупу коровы. Или к ее вымени. Правда. Так что доил он ужасно. И хотя, пока Джозеф пытался доить Рози, я все время чесал ей крестец, она очень разнервничалась и в конце концов опрокинула ведро – а Джозеф не догадался загородить его ногой от копыта. Но ничего страшного, все равно в ведре почти не было молока.

Джозеф поднялся, и тут вошел отец.

Отец посмотрел на опрокинутое ведро и пролитое молоко.

Потом на Джозефа.

– Я думаю, тут хорошо бы кое-что закончить, Джозеф.

– Если вам так нужно молоко, то поблизости наверняка есть магазин, где все нормальные люди его покупают.

– Не нужно мне молока, – отец указал на Рози. – Но ей нужно, чтобы ты ее подоил.

– Да с чего это?..

– Ты ей нужен. – Отец отставил в сторону два своих ведра и поправил под Рози ведро Джозефа. – Садись на табуретку.

Хоть и не сразу, но Джозеф подошел и сел, а отец опустился рядом на колени и просунул руку под вымя.

– Показываю еще раз. Большим и указательным пальцами зажимаешь сосок у основания – вот так, а потом всеми пальцами плавно сцеживаешь молоко – вот так.

Струя молока ударила в металлическое дно. Еще одна. И еще. Отец поднялся.

Прошло несколько секунд. Много секунд.

Потом Джозеф нагнулся и попробовал доить.

Не выдоил ни капли.

– Сожми в кольцо большой и указательный пальцы, сильнее, и веди рукой плавно вниз.

Джозеф попробовал снова.

Отец принялся чесать Рози крестец.

Она замычала, показались первые капли. Медленно и неуверенно, но Джозеф доил, и вскоре уже слышался не звон молока о металл, а плеск молока в молоке.

Отец посмотрел на меня и улыбнулся. Потом стал обходить Джозефа со спины, чтобы подобрать свои ведра.

И вдруг – бац! Джозеф вскочил, будто под ним что-то взорвалось. Ведро снова опрокинулось, и табуретка тоже, а Рози испуганно замычала. Джозеф стоял, прижавшись спиной к стене, подняв руки в защитной стойке, смотрел на нас (хотя обычно он ни на кого не смотрел) и дышал так часто и тяжело, словно во всем мире внезапно закончился воздух.

Я заметил в отцовских глазах то, чего никогда раньше не видел. Печаль, что ли.

– Извини, Джозеф, я постараюсь не забывать, – он наклонился за ведрами. – Я сам здесь все закончу. А вам, ребята, лучше вернуться в дом и вымыться. Джек, скажи маме, что я скоро приду.

Когда мы с Джозефом вышли на улицу, уже почти рассвело. Лучи солнца спускались с освещенных вершин на западе на наши убранные и перепаханные, готовые к долгой зиме поля. Пахло холодным воздухом и печным дымом. По краям пруда появилась наледь, сердившая гусей, и было слышно, как в Малом хлеву фыркает Квинт Серторий, а в Большом – мычит Рози. В сером дворе все постепенно приобретало цвет: сараи – красный, ставни – зеленый, дома и курятник – желтый, полосатый кот, устроившийся на заборе, – огненно-рыжий.

Джозеф не остановился. И ничего этого не увидел. По-прежнему тяжело дыша, он вошел в дом. Дверь за ним захлопнулась.

И все же в тот день вечером он снова пришел в Большой хлев. И почесал Рози крестец. И она замычала. А потом он ее доил. Долго-долго, и выдоил все до капли.

– Как думаешь, Джозеф у нас освоится? – спросила меня мама позже.

– Рози он понравился, – ответил я.

Мама сразу все поняла. Ведь корова хорошего человека чует.

В ПОНЕДЕЛЬНИК мы с Джозефом попробовали доехать до школы на автобусе. Проще простого, я проделывал это миллион раз. Ждешь в темноте и на холоде, подходит автобус, мистер Хаскелл обычно не здоровается и даже не смотрит на тебя, потому что и ему холодно и темно. Он, знаете ли, не то чтобы всю жизнь мечтал быть водителем автобуса, так что тебе лучше заткнуться и сесть. Ты затыкаешься, садишься, и автобус катит в среднюю школу Истхэма.

Проще простого, как уже было сказано.

Но в то утро, когда мы садились в автобус – сначала я, за мной Джозеф, – мистер Хаскелл посмотрел на него и сказал:

– Да ты тот ребенок, у которого есть ребенок. – Тут Джозеф замер на ступеньках автобуса. – Я не поверил, когда мистер Кантон рассказал нам об этом. Не рановато ли?

Джозеф повернулся и вышел из автобуса.

– Эй, если хочешь прогуляться, мне по барабану. Три километра, валяй, парень. А ты-то что творишь?

Последние слова были адресованы мне, потому что я тоже вышел из автобуса.

– Спятили оба, – буркнул мистер Хаскелл.

Я пожал плечами. Может, и так.

– Послушай, я не имел в виду ничего такого. Просто хотел с тобой познакомиться.

Джозеф не двигался. Буравил водителя своими черными глазами.

Мистер Хаскелл насупился.

– Ну как хотите, на улице минус шесть.

Он закрыл дверь и включил передачу. Я видел, как из окон автобуса на меня пялились Эрни Хапфер, Джон Уолл и Дэнни Нэйшенс. Все были в наушниках, а выражение лиц такое, будто я самый большой придурок на свете, раз собрался идти в школу пешком, когда на дворе минус шесть. А потом автобус укатил, на дороге осталось только облако выхлопного газа.

Я медленно выдохнул пар изо рта. Минус шесть, говорите?

– Ты зачем вышел? – спросил Джозеф.

– Не знаю, – ответил я.

– Тебе надо было остаться в автобусе.

– Может.

Джозеф снял свой рюкзак. Практически пустой, так как у него еще не было учебников.

– Дай мне что-нибудь, понесу, – сказал он.

Я дал ему две книжки: «Современную физику» и «Словесность нового века» (очевидно, не такую современную, ведь с начала века уже прошло двенадцать лет). Потом вытащил свою спортивную форму. Но Джозеф отказался – тряпки мои таскать он не станет – и взял «Октавиана Пустое Место»[3]. Прочтя заголовок, он вопросительно посмотрел на меня, и я сказал:

– Ну да, чтение не из легких.

Джозеф пожал плечами и сунул «Октавиана» в свой рюкзак. Затем он перекинул рюкзак через плечо, кивнул в сторону дороги, и мы потопали – три километра, и было никакие не минус шесть, а гораздо холоднее.

Джозеф всю дорогу шел немного позади меня.

Не могу передать, как задубели у меня пальцы, когда мы свернули к старой Первой конгрегациональной церкви[4].

Я оглянулся. Уши у Джозефа покраснели настолько, насколько могут покраснеть уши, прежде чем отвалиться и вдребезги разбиться о дорогу.

– А вот как бы ты узнал, что здесь надо свернуть? – поинтересовался я.

Он пожал плечами.

Когда мы добрались до школы, звонок уже прозвенел и в коридорах никого не было – только завуч Кантон. Мистер Кантон из тех, кто на самом деле мечтал служить в Иностранном легионе, но упустил свой шанс. И теперь патрулирует коридоры средней школы.

– Вы опоздали на автобус? – спросил он.

– Не совсем, – ответил я.

– Не совсем? – повторил мистер Кантон.

– Мы сошли, – уточнил я.

– Почему сошли?

– Потому что водитель автобуса – придурок, – объяснил Джозеф.

Мистер Кантон как-то сразу вырос. Честно. Распрямился, расправил плечи и упер руки в бока.

– А это, наверное, мистер Брук? Похоже, одна из твоих проблем – недостаток уважения к старшим.

Джозеф молча расстегнул рюкзак и протянул мне обратно мои книги. Все, кроме «Удивительной жизни Октавиана Пустое Место».

– Выговор за опоздание обоим. Понятно?

– Да, сэр, – ответил я.

Мистер Кантон ждал ответа, но Джозеф просто застегнул рюкзак и встал.

– Марш в класс, Джексон. А ты, Джозеф, пойдешь со мной, ознакомишься с расписанием. У тебя, между прочим, есть расписание.

Джозеф ничего не ответил. Он пошел за Кантоном, немного позади него.

За ужином я сказал своим, что теперь мы с Джозефом будем ходить в школу пешком. Джозеф продолжал есть. Он даже бровью не повел.

– Что, правда? – отец перевел взгляд на Джозефа, но тот по-прежнему не поднимал глаз, и отец добавил: – Тогда вам, мальчики, понадобятся теплые варежки и шапки. И, возможно, свитера потолще. На дворе уже холодно. Похоже, нас ждет лютая зима.

К утру мама все для нас приготовила.

И очень своевременно: на этот раз температура была намного ниже шести.

Когда автобус проезжал мимо, обогнав нас на повороте у старой Первой конгрегациональной церкви, Эрни Хапфер, Джон Уолл и Дэнни Нэйшенс в наушниках с болтающимися проводами опустили окна и прокричали, что мы полные идиоты, на улице минус двенадцать.

Когда они проехали, Джозеф окликнул меня:

– Эй!

Я оглянулся. Он сбросил рюкзак, подобрал камень с обочины и швырнул его в прямо в колокольню.

Я никогда раньше не слышал звона этого колокола.

Я тоже снял свой рюкзак. Промахнулся на первом броске. Трудно бросать в варежках.

И на втором броске тоже промахнулся. И на третьем. Где уж мне?..

– Выставляй ногу вперед. И бросай с размахом из-за спины.

Так я и сделал и со второго раза довольно точно попал в колокол. Со второго!

– Вот видишь?

Я кивнул. Говорить не получалось, у меня все лицо заледенело.

А Джозеф?

Улыбнулся во второй раз. Типа того.

Теперь мы каждый день ходили в школу вместе. Вроде как вместе. Он всегда держался немного позади.

Мы шли вдоль Аллайанса – темной и быстрой в это время года реки и жутко холодной. Мы останавливались у старой церкви, чтобы ударить в колокол. Если от церкви свернуть направо, попадешь на мост, перекинутый через реку, по крайней мере, так было раньше. Но теперь большинство досок были сломаны и стоял знак «Проезд закрыт». Мы же поворачивали налево, к школе. И хотя мы почти не разговаривали, похоже, Джозеф был рад моей компании.

А вот учителя нашей Истхэмской средней школы, похоже, были не рады Джозефу.

На уроках обществознания, у мистера Оутса, и на уроках литературы, у миссис Хэллоуэй, Джозеф сидел за последней партой во втором ряду, а я – за последней в первом. Хотя он был в восьмом классе, а я – в шестом. Джозеф был силен в математике и ходил на начальную алгебру в восьмой класс к мистеру д’Ални. Мистер Коллум в свой восьмой класс на естествознание его не пустил, так что лабораторные по физике мы делали вместе. Физкультурой у тренера Свитека Джозеф занимался с восьмым классом, в противоположном – от шестого и седьмого – конце зала. Однажды из своей шеренги он посмотрел на меня и недовольно покачал головой. Он не любил, когда ему отдают команды, но старался все выполнять. А еще мы вместе с Джозефом должны были ежедневно проходить офисную практику, помогая завучу Кантону с административными делами.

Учителя обращались с ним осторожно – по крайней мере, на тех уроках, где я мог за ним наблюдать. Не то чтобы его боялись… Они же не слышали, как он бормотал по ночам, как вскрикивал: «Отпусти, отстань, ты…» – а потом слова, которых я даже не знал. Или как он плакал во сне и все повторял чье-то имя – так, словно сделал бы все что угодно, лишь бы найти этого человека. Может быть, учителя и стали бы бояться Джозефа, услышав его ночные крики.

Но все же они вели себя с ним осторожно. Наверное, им хватало того факта, что Джозеф чуть не убил воспитательницу в ювенальном центре. Зачем средней школе Истхэма такой ученик?

Уверен, именно так думала и миссис Хэллоуэй каждый раз, как на него смотрела.

Иногда Джозеф вынимал из бумажника и рассматривал какую-то фотографию. Он держал снимок так, чтобы никто другой не мог его увидеть. Даже я. На второй день пребывания Джозефа в школе на уроке литературы миссис Хэллоуэй сделала ему замечание, что он невнимателен, подошла к его парте, последней во втором ряду, протянула руку и потребовала отдать ей то, что он разглядывал. Джозеф не отдал. Он положил фотографию в бумажник, бумажник – в задний карман, а потом уставился на свою парту. Миссис Хэллоуэй не выдержала и убрала протянутую руку. Опустила глаза, вернулась к своему столу, что-то записала в блокноте, спрятала блокнот в верхний ящик и снова забубнила про Роберта Фроста, каменные стены и прочую дребедень[5].

И больше не щурилась на последний стол второго ряда.

И еще завуч Кантон.

Через неделю после того, как мы опоздали в школу, мистер Кантон подошел ко мне, когда я пытался открыть свой шкафчик. Руки у меня так замерзли, что пальцы не слушались. Вот что бывает, когда снимаешь варежки, чтобы попасть в колокол старой Первой конгрегациональной церкви.

– Мистер Хаскелл сказал, что тебя сегодня снова не было в автобусе, – сказал мистер Кантон.

– Я шел пешком.

– С Джозефом Бруком? – уточнил мистер Кантон.

Я кивнул.

– Какая последняя цифра? – спросил он.

– Восемь.

Мистер Кантон прокрутил комбинацию на восемь и открыл шкафчик.

– Послушай, Джексон, – сказал он. – Я уважаю твоих родителей. Правда уважаю. Они пытаются изменить мир к лучшему, забирая в нормальную семью таких детей, как Джозеф Брук. Но такие дети, как Джозеф Брук, не всегда нормальны, понимаешь? Они ведут себя так, как ведут, потому что их мозг работает иначе. Они думают не так, как мы с тобой. Они могут делать такие вещи…

– Он не такой, – возразил я.

– Нет? Джексон, когда тебя в последний раз вызывал завуч? Когда ты в последний раз опаздывал?

Я не ответил.

– В прошлый понедельник, – продолжил мистер Кантон. – А с кем ты был?

Я снова промолчал.

На завуче были коричневые туфли, которые выглядели так, будто их чистили десять минут назад. Ни единой крапинки. Даже на мысках. Как это возможно – носить обувь без единого пятнышка?

– Советую тебе быть поосторожнее с Джозефом Бруком. Ты ничего о нем не знаешь.

И мистер Кантон удалился, сверкая своими чистыми ботинками.

– Он не такой, – прошептал я.

После занятий я встретил Джозефа на стоянке школьных автобусов, он меня ждал. Мистер Кантон наблюдал за нами с крыльца. Он кивнул мне с таким видом, как будто у нас с ним есть общий секрет.

И Джозеф пошел следом за мной с таким видом, словно у него тоже есть секрет, но им он ни с кем не поделится.

Когда мы миновали старую Первую конгрегациональную церковь, я остановился и обернулся.

– Ты в порядке? – спросил я.

– Что?

– Ты в порядке?

– А почему бы и нет?

– Послушай, а как зовут твою дочь?

Он посмотрел на меня. Своими черными глазами.

– Не твое де…

– Я просто спросил.

Он долго молчал. Было очень холодно. Может быть, минус шесть, может, минус семь или еще ниже. Автобус проехал мимо, и Джон Уолл постучал в окно, чтобы я не забывал, какой я придурок.

– Юпитер, – ответил наконец Джозеф.

Видок у меня, наверное, был ошарашенный.

– Это наша любимая планета, – пояснил он.

– Наша?

Джозеф кивнул.

– Ты хочешь сказать, твоя и…

Он снова кивнул.

Джозеф шел за мной до самого дома. Потом мама повезла его к психологу, и, когда они выезжали со двора, он сидел в машине с закрытыми глазами.

УЖИН был теплым и уютным. Моя мама любит иногда устраивать нам ужины при свечах. Вот и в тот вечер мы тихо сидели в мерцающем желтом свете. А позже, на улице, было холодно и очень светло. Луны не было видно, но зато звезды сияли так ярко, что мы не стали включать свет на крыльце, когда таскали щепу для кухонной печки. Нам троим потребовалось всего несколько ходок, и когда мы закончили, я остановился посреди двора, посмотрел на планеты и звезды и спросил отца:

– Ты знаешь, какая из них Юпитер?

– Юпитер? – Он посмотрел на небо. – Понятия не имею. Может, вон та, большая?

– Вон там, – показал Джозеф над горами.

– Откуда ты знаешь? – спросил отец.

– Я всегда знаю, где Юпитер.

Отец посмотрел на него. С той самой печалью во взгляде.

Если бы мистер Кантон был тогда с нами… Если бы. Он тогда бы понял, что Джозеф не такой.

два

НЕ ВСЕ УЧИТЕЛЯ думали, что Джозефу не место в средней школе Истхэма.

Тренер Свитек, например, был им очень доволен. Когда в середине ноября мы перешли к упражнениям на снарядах, тренер обнаружил, что Джозеф все умеет делать лучше любого восьмиклассника. Никогда у Свитека не было такого способного ученика.

Сальто на батуте? Джозеф крутил двойное.

Стойка на руках на брусьях? Без проблем. И балансировал на одной руке Джозеф дольше, чем вы можете себе представить.

Прыжок через козла? Легко. Джозеф добавлял поворот. Честно! Поворот!

Подняться по канату до потолка менее чем за минуту? Джозеф поднимался за тридцать восемь секунд, на одних руках, без ног. И, кстати, это было единственное, что тренер мог показать ему сам, потому что давным-давно потерял обе ноги, подорвавшись на мине во Вьетнаме.

В первый раз, когда карабкались до потолка и съезжали обратно, тренер Свитек выиграл с преимуществом в четыре секунды.

Во второй раз Джозеф опередил его на три секунды.

Тогда Джозеф улыбнулся в третий раз. Типа того.

– Чему тут радоваться? – сказал тренер. – Обогнал безногого старика на пару секунд. Только и всего.

– На три, – поправил Джозеф, все еще улыбаясь.

– На три, – согласился тренер. Потом посмотрел на остальных восьмиклассников, а также на всех семи- и шестиклассников: – А вас этот безногий старик все еще может опередить намного больше, чем на три секунды, так что нечего ворон считать!

Между прочим, я залезал по канату меньше чем за две минуты. Быстрее всех шестиклассников. Да, у меня две ноги, и что с того? А вы попробуйте сами.

МИСТЕР Д’АЛНИ тоже был рад, что Джозеф учится в Истхэмской средней школе.

Он преподавал математику в шестом, седьмом и восьмом классах и обожал числа: то, что они значат, и даже как они выглядят. И иногда не мог понять, почему остальные не любят их так же сильно. А по-моему, любить уравнения невозможно. Кому они сдались, кроме мистера д’Ални?

Как-то раз мистер д’Ални дежурил на школьной остановке: следил за посадкой в автобус. Я ждал Джозефа. И мне пришлось ждать долго, так как мистер д’Ални засыпал его вопросами.

По геометрии.

Честно. По геометрии.

Похоже, Джозеф знал все ответы. Или мог догадаться.

На следующий день во время офисной практики мистер д’Ални увидел нас с Джозефом. Мы сидели на скамейке и бездельничали (как и обычно на этих дежурствах). Он нацарапал что-то в блокноте и протянул его Джозефу:

– Можешь доказать эту теорему?

Джозеф взял блокнот и корпел над ним всю офисную практику. А потом отнес его в класс мистера д’Ални.

С тех пор д’Ални каждый день приносил ему на офисную практику новую задачу, и Джозеф сразу начинал ее решать.

Однажды это заметил мистер Кантон.

– Мальчики проходят офисную практику, – сообщил завуч математику.

– Ну да, – обернулся к нему мистер д’Ални. – Куда важнее разносить по школе бумажки, чем бросать вызов задачам, над которыми великие математики бьются тысячу лет.

– Вы полагаете, наши ученики способны вот так, между прочим, решить эти задачи? – пожал плечами Кантон.

– Дело не в решении, мистер Кантон. Главное – ход мысли, – сказал д’Ални.

И ушел, а завуч отправился к себе в кабинет и вынес оттуда пятнадцать листков бумаги, сложенных вдвое.

– Доставьте по назначению, – велел он. – Когда вернетесь, поможете мне навести порядок в журналах посещаемости.

С того дня во время офисной практики у нас появилось множество «дел».

Зато Джозеф начал обедать в кабинете мистера д’Ални.

Математик пообещал, что к концу учебного года займется с ним тригонометрией.

Вот такими были те два учителя, которым нравился Джозеф.

ДЖОЗЕФ НИКОГДА НЕ РАССКАЗЫВАЛ о своей семье, но я познакомился с его отцом. Сам Джозеф был у психолога, а мы готовились к дойке, и я чистил стойла в Большом хлеву, когда вдруг прямо рядом со мной появился незнакомый человек. Он стоял у выгребной ямы. Я сразу понял, что это отец Джозефа: те же черные глаза.

– Джо здесь? – спросил он.

Коровы оглянулись, глаза их расширились, хвосты взвились, они задрали морды и замычали: забеспокоились. Коровы не любят чужаков в хлеву. Особенно перед самой дойкой. Ну если только чужаки не такие, как Джозеф.

– Нет, – ответил я.

– Горбатишься по хозяйству? А тебя за что сюда упекли?

Далия топнула задней ногой. Далия топает задней ногой, когда разозлится.

– Я здесь живу, – сказал я.

– Понятно, что живешь. Я имел в виду раньше.

Позади меня загремели молочные ведра. Это пришел отец. Он почесывал крестец Далии. Она это любит почти так же, как Рози. Ее это всегда успокаивает.

– Вы отец Джозефа? – спросил он.

– Точно.

Мой отец кивнул.

– Джек, – сказал он, – будь так добр, сходи за опилками для Рози.

Затем повернулся к отцу Джозефа:

– Вам не следует здесь появляться.

– Хочу посмотреть, в какую чертову дыру засунули моего сына.

– Повторяю, вам не следует здесь появляться.

– Джо тоже убирает навоз? Ловко придумано. Куча детей, которые за тебя навоз гребут!

Отец снял очки и потер глаза.

– Мы хорошо заботимся о Джозефе, – он снова надел очки, – а теперь вам пора.

– Знаешь, я могу…

– Знаю-знаю… но вам уже пора.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом папаша Джозефа процедил пару словечек, которые мне запрещалось произносить, и глянул на меня. Мой отец шагнул к нему, а тот еще раз выругался и вышел.

Далия все это время наблюдала за ними. И, если бы отец Джозефа оказался в пределах досягаемости ее копыт, ему бы еще как влетело.

Как я уже говорил, коровы скверного человека чуют.

К КОНЦУ НОЯБРЯ стало очевидно, что мой отец был прав: нас ждала суровая зима. В День благодарения пошел сильный снег – навалило пятнадцать, может, двадцать сантиметров, а потом, за выходные, еще сантиметров пять. И продолжало холодать. Температура в День благодарения была минус девять, в субботу – минус двенадцать, а в воскресенье немного потеплело, до минус одиннадцати.

– Еще немного, и станет жарко! – пошутил отец.

Когда холодно, приятно привалиться к теплому коровьему боку. Джозеф так и делал – после того, как почешет Рози крестец и послушает ее объяснения в любви. Теперь он всегда доил ее первой. Утром и днем. Иногда казалось, что он нарочно делает все медленно: тянет время, лишь бы подольше слушать теплое мычание Рози.

Может, и нарочно.

В понедельник было холодно и ясно, а после полудня в воздухе лениво закружились снежинки, словно им было все равно, приземлятся они или нет. По дороге домой у старой Первой конгрегациональной церкви нас обогнал автобус. Его окна были сплошь залеплены снегом, и я услышал, как водитель Хаскелл орет, перекрывая рев мотора:

– Сейчас же закрой окно, Джон Уолл!

Потому что Джон открыл окно, чтобы метнуть в нас снежком, непонятно как пронесенным в автобус.

Между прочим, Джон промахнулся, даже близко не попал. Может, не выставил вперед ногу.

Автобус покатил по глубокому снегу и исчез, а вокруг все было белым-бело. Земля, деревья, церковь, небо. Даже река замерзла и покрылась белым льдом. Может, именно поэтому Джозеф сбросил на дорогу рюкзак и двинул через сугробы к Аллайансу.

Я потащился за ним. Если не знаешь реку, легко не заметить, где кончается берег и начинается вода. А она течет очень быстро, прочный лед на Аллайансе не встает до середины зимы. И сразу у берега она глубже, чем любая нормальная река.

Думаю, Джозеф этого не знал.

Снег был очень плотным, Джозеф, протаптывая себе путь, двигался медленнее, чем я. Но все-таки он ступил одной ногой на лед раньше, чем я его догнал.

– Джозеф, ты что делаешь?

– Угадай с трех раз, Джеки.

И он встал на лед обеими ногами.

Я топтался на снегу рядом.

Джозеф оттолкнулся и заскользил по льду.

Я ковылял по снегу вдоль берега.

– Знаешь, – сказал я, – это совсем свежий лед.

Джозеф, не отвечая, снова оттолкнулся и заскользил, но на этот раз не вдоль берега, он докатился почти до середины, где лед был темнее.

– Джозеф, я не шучу.

Он взглянул на меня так, будто я пустое место.

Подул сильный ветер, Джозеф расстегнул куртку, распахнул ее, как крылья, но скорости это не прибавило, так что он снова оттолкнулся ногой и, оказавшись на гладком льду, дважды крутанулся на месте и снова заскользил.

Прямо в сторону темной середины.

– Джозеф!

Прозвучало это как вопль или плач. Да я и вправду плакал и вопил. В конце концов Джозеф все-таки обернулся.

А потом снова двинулся к темному льду!

Поэтому я крикнул то, что слышал от него в темноте ночи, выкрикнул имя, которое он повторял ночью снова и снова:

– Мэдди! Мэдди!

Джозеф резко обернулся и посмотрел на меня… Не хотел бы я когда-нибудь снова ощутить на себе такой взгляд.

Но он был так близко к темному льду!

– Мэдди! – сказал я.

– Заткнись. Заткнись!

Я стоял на берегу Аллайанса – во всем этом белом безмолвии – и ждал, когда Джозеф вернется на берег. Но он не шевелился. Не шевелился.

По дороге над нами проехала машина. Еще одна, потом другая… эта остановилась. С дороги донесся голос:

– Эй, мальчишки! Вы что? Совсем сбрендили? Что вы там делаете? Убирайтесь со льда прочь!

Джозеф поглядел на водителя и начал прыгать. Вверх-вниз.

Со всей силы бухаясь на лед.

Машина уехала.

И Джозеф прекратил прыгать. Внезапно он устало обмяк.

– Джозеф, – позвал я.

Он поднял на меня глаза и потащился обратно к берегу, еле-еле переставляя ноги. Больше не скользил.

Лед у него под ногами с каждым шагом предательски белел.

Как-то раз зимой, когда мне было шесть лет, я увидел на тонком льду Аллайанса дикую каролинскую собаку[6]. Мы вдвоем с мамой возвращались после утренней трапезы в Первой конгрегациональной церкви (тогда она еще не называлась старой). Собака бежала подальше, чем сейчас Джозеф, чуть дальше от берега, и провалилась. Она выкатила глаза, стала молотить передними лапами, царапать лед, стараясь уцепиться. Не издавая ни звука. А я кричал, что нам надо ее спасти, надо бежать туда, к ней! Но мама не давала спуститься к реке, стояла, одной рукой ухватив меня и прижав другую к своим губам. Один раз собака чуть было не вылезла, но лед под ней проломился, а она все продолжала лихорадочно царапаться и цепляться – пока вдруг не перестала, опустила голову на лед, соскользнула в темную воду и пропала. Пропала.

Прожив всю жизнь на ферме, я часто видел, как умирают животные.

Но никогда это не было так ужасно.

Не знаю, сколько ночей я проплакал о дикой собаке. Мне она снилась. Снилось, что я сам становлюсь собакой, и холодная вода утягивает меня за задние лапы под лед, передние леденеют, не могут пошевелиться, голова опускается, и тело соскальзывает в темную воду.

И всякий раз я просыпался весь в холодном поту, не зная, кричал я или нет.

Я сразу вспомнил свои кошмары, когда Джозеф – почти в трех шагах от берега – провалился под лед.

Он не ушел целиком под воду: удержался, широко раскинув руки, но вода заливала все вокруг и доставала ему почти до плеч. Глаза у него стали огромными, совсем как у той дикой собаки, и было видно, как течение утаскивает его за ноги. Он рванулся к берегу, царапая и царапая лед.

Наверное, я заорал.

Я снял рюкзак и вывалил все на снег.

Джозеф все еще цеплялся за лед. В трех шагах от меня.

Я выставил одну ногу на лед, схватил конец лямки и бросил ему рюкзак.

И тут же почувствовал, как моя нога пробила лед и воду и встала на какие-то камни.

Вы не представляете, какое сильное течение бывает подо льдом, даже если глубина реки всего-то вам по колено.

Я чуть не завопил от страха.

Но Джозеф сумел поймать край рюкзака.

– Держись! – крикнул я.

Джозеф попытался подтянуться на лед, но его левая рука провалилась, и он чуть не ушел под воду.

Я тащил Джозефа за рюкзак, и вдруг другая моя нога соскользнула в темную воду, и течение захлестнуло оба колена.

Тут уж я завопил как резаный.

Джозеф попытался подтянуться с другой стороны, и лед выдержал. Я потянул изо всех сил, грудь Джозефа оказалась на льду.

– Назад! – закричал он. – Назад!

Но я не мог двинуться назад. Если бы я оторвал ноги от камней, не знаю, что бы произошло. Скорее всего, меня снесло бы течением, утянуло бы под воду, как ту собаку.

Джозеф уже был целиком на льду. Он подполз к берегу и перекатился на снег. Потом дотянулся до меня, схватил за куртку и потащил, тут я почувствовал, как ноги отрываются от камней. Может, в какой-то момент я снова завопил, но, когда спина коснулась берега, стал отталкиваться ногами (что, знаете ли, не так-то просто, когда они онемели в ледяной воде). А потом мои пятки почуяли снег, а не воду, и я перестал вопить.

– Ты что, с ума сошел?! – закричал я.

Джозеф встал и отряхнулся всем телом, как собака. Он промок насквозь. Даже волосы слиплись в черные ледяные пряди.

– С ума сошел! – повторил я.

Джозеф вытер лицо.

Я встал и, дрожа от холода, собрал все, что вывалил из рюкзака, который тоже был насквозь промокшим.

– Так люди и погибают. Проваливаются в воду, и их утаскивает под лед, а если выбираются, насмерть замерзают.

– Тогда нам лучше вернуться к тебе домой, Джеки, – сказал он.

– Джек.

– Угу.

– Ну и зачем ты?..

– Пошли! – И он направился к дороге.

Но губы у него уже посинели. И двигался он так, будто и его штаны обледенели… да они и впрямь обледенели.

Как и мои.

Так что нам здорово повезло, когда, выбравшись на дорогу, мы увидели машину мистера Кантона.

Он уставился на нас через лобовое стекло как на самых законченных придурков на свете, остановил машину, высунулся в окно и сказал:

– Садитесь на заднее сиденье.

Я залез в машину, Джозеф поднял с дороги свой рюкзак, уселся рядом со мной, закрыл дверь, и мистер Кантон включил печку на полную.

– Если бы в школу не позвонили по поводу двух ненормальных подростков на льду, я бы сюда не приехал. – Он повернулся и посмотрел на Джозефа: – Нетрудно было догадаться, кто эти двое. – Затем многозначительно посмотрел на меня: – Снимайте куртки. И свитера тоже, – скомандовал он.

Мистер Кантон отвез нас домой. Когда мы остановились, он сказал, что поговорит с нами о произошедшем во время нашего дежурства.

– Вас ждет приятный сюрприз, – пообещал он.

Можете себе представить, что было с мамой, когда мы ввалились в дом.

– Встаньте перед печкой, – приказала она. – Все мокрое снять! Живо!

Потом побежала наверх и достала из кедрового сундука красные шерстяные одеяла. Ужасно колючие.

– Трусы снимайте тоже, – велела она. – Там у вас нет ничего, чего бы я не видела.

И протянула нам одеяла.

– Завернитесь и стойте где стоите.

Джозеф взял красное шерстяное одеяло, осмотрел его, затем плотно закутался.

Мама повозилась у плиты и налила две чашки горячего шоколада:

– Пейте.

– Может, немного кофе после… – начал Джозеф.

– Не дорос еще, – отрезала она.

Джозеф выпил горячий шоколад.

А когда вернулся отец, можете себе представить, какой выговор он устроил – в основном мне.

– Джек, что я повторяю тебе каждую зиму?

– «Не выходи на лед, пока тебе не скажут, что это безопасно».

– Я разве сказал, что это безопасно?

– Нет, сэр.

– Именно. Погоди, Джозеф. С тобой я поговорю через минуту. Мальчик, всю жизнь проживший у реки, совершает самый глупый, самый безмозглый из всех глупых и безмозглых поступков. Если бы я хоть на мгновенье мог…

– Он вышел на лед из-за меня, – вставил Джозеф.

Отец медленно повернулся к Джозефу:

– Вот об этом мы и поговорим.

Не стоит пересказывать вам все, что он мне выдал. О том, что надо обдумывать свои поступки и принимать разумные решения и что глупо идти на риск без всякой причины да и вообще рисковать глупо.

Не знаю, что отец сказал Джозефу, так как он отправил меня на кухню делать уроки. Но после разговора с отцом Джозеф пришел на кухню и уселся рядом со мной. Раскрыл учебник по физике и принялся листать страницы.

– Прости, Джеки, – сказал он.

И все.

– Джек, – сказал я.

Он достал свой калькулятор и тоже занялся уроками.

В ТОТ ВЕЧЕР в нашей комнате было холодно, и я все никак не мог до конца согреться. Поэтому, раздевшись, с нечеловеческой скоростью юркнул под одеяло. А Джозеф, прежде чем залезть к себе на верхнюю койку, уперся в нее руками и посмотрел на меня сверху вниз. Может, из-за ледяной ванны, но я впервые отчетливо увидел его шрам. Белесая полоса из-под его правой подмышки зигзагом тянулась вдоль всего бока к спортивным штанам. Интересно, она так и тянется по всей ноге?

– Джеки, – сказал он.

– Джек.

– Не переживай по поводу Кантона. Твой отец позвонит ему. Все у тебя будет в порядке.

– Я и не переживал.

– Ага.

– Не переживал.

– Ага.

Меня и вправду отпустило – ведь на самом-то деле я переживал. Даже очень.

Джозеф переступил с ноги на ногу. Видимо, деревянный пол был холодным.

– И, Джеки, – сказал он, – никогда больше не говори «Мэдди», ладно? Ее имя Мэдлин. Никто никогда не называл ее Мэдди, кроме меня.

– Хорошо.

– Больше так не говори.

– Ладно, – сказал я.

– Ладно.

Джозеф подошел к столу и выключил свет. Было холодно, но он стоял у окна, глядя в ночное небо, приложив руку к холодному стеклу. Наконец вернулся и забрался на свою койку. И лежал не шевелясь. Долго.

– Джозеф, – позвал я.

Молчание.

– Ну?

– Зачем ты вышел на лед?

Опять молчание.

– Мэдди любила кататься на коньках, – сказал он.

Потом мы оба лежали не шевелясь.

три

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО отец сказал нам, что с этого момента и до весны мы будем ездить в школу на автобусе. Без разговоров. На дворе стоял такой мороз, что я не слишком расстроился.

Отец отправился с нами на остановку. Хотел самолично все проконтролировать.

Автобус остановился, мистер Хаскелл открыл дверь и глупо ухмыльнулся:

– Какие люди! Что, передумали?

Джозеф прошел в конец автобуса и сел на последнее сиденье.

Водитель все время следил за ним в зеркало заднего вида. Потом повернулся к отцу:

– Говорят, ваш-то вчера попал в передрягу.

– Так и говорят?

– Да, так и говорят. Ну, думаю, вы-то показали ему вчера, где раки зимуют.

– Вообще-то, я очень горжусь тем, что он сделал.

– Тем, что чуть не утонул?

– Видно, Хаскелл, вам рассказали не все.

Отец повернулся и пошел обратно к дому. На меня он не взглянул. Да и зачем?

– Ты едешь или нет? – спросил мистер Хаскелл.

Я вошел, и автобус рванул вперед.

Джозеф на заднем сиденье уединился с томиком «Октавиана Пустое Место». Всем своим видом давая понять, что не желает, чтобы кто-то садился рядом.

Даже я. На середине прохода Джон Уолл толкнул меня на Дэнни Нэйшенса и Эрни Хапфера, я встал и навалился на Джона Уолла, а Дэнни Нэйшенс вынул из ушей наушники и навалился сверху на нас обоих. Мистер Хаскелл заорал, что мы всю дорогу пройдем пешком и ему по барабану, если мы замерзнем, и прокричал еще пару фраз, которых вы точно никогда не услышите в Первой конгрегациональной церкви, и тогда мы все уселись.

– Ты правда провалился в Аллайанс? – спросил Джон Уолл.

– Не совсем.

– Как можно не совсем провалиться в реку?

– Частично.

– Боже мой, – сказал Дэнни. – Вот так люди и погибают!

– Только до пояса.

– До пояса, – повторил Джон.

– Частично.

– У тебя совсем кукуху снесло, – сказал Эрни. – Шарики за ролики заехали.

– Если у него шарики вообще остались, – хмыкнул Дэнни. – Они-то в первую очередь отмерзают.

Ну понятно, что я тогда сделал.

И что опять проорал мистер Хаскелл.

– Я слышал, они потом чернеют и отваливаются, – прошипел Дэнни.

– Прекрати, Дэнни, – перебил его Джон Уолл. – Это не Джек двинулся крышей, – и кивком показал на задние сиденья автобуса.

– Заткнись, – сказал я.

– Сам заткнись. Все знают, что он псих. Он, наверное, и затащил тебя в реку, да?

– Нет.

– Зачем ты все время с ним ошиваешься?

– Вообще-то, мы с ним живем в одном доме, Джон.

– Ну и что? – сказал Дэнни. – Он уберется, как только для него подыщут место в школе для психопатов.

– Заткнись.

– Может, ты не в курсе, малыш Джеки, но твой приемный братик чуть не убил человека.

– В самом деле, малыш Дэнни? Спасибо, что сообщил!

– Все девчонки в школе его боятся, – сказал Джон.

Эрни и Дэнни согласно кивнули.

– Нет, не боятся.

– Боятся, – повторил Джон.

– Что за жесть?

– Это еще не жесть. А вот если кое-кто из восьмых подкараулит твоего брата-психопата как-нибудь одного… Ну ты знаешь, о ком я. Тогда да, будет жесть.

Я вытаращил глаза.

– Так ты не знаешь? – удивился Дэнни.

– Не знаю чего?

– О заварушке с Джеем Перкинсом?

– Что?

– На уроке д’Ални Джей что-то сказал твоему психу о его девчонке, и уже через пару секунд тот его чуть не придушил.

– Неправда, – сказал я.

– Сам у него спроси, – пожал плечами Дэнни.

– И не подумаю.

– Джей Перкинс помер бы, если бы не вмешался д’Ални. Но д’Ални обвинил Джея в том, что тот зачинщик, и дело замяли. Впрочем, это ничего не меняет.

– В каком смысле?

– В таком, что Джей Перкинс повсюду рассказывает, что собирается упечь твоего братика за решетку. Так что школа для психопатов уже может начинать готовиться к его приезду.

Джон одобрительно кивнул.

Знаете, как пишут в книгах: «Сердце у меня остановилось»?

В самом деле. Остановилось. Замерло.

Автобус свернул направо у старой Первой конгрегациональной церкви, и Дэнни снова сунул в уши наушники.

Я встал и пошел в конец автобуса. Джозеф оторвал взгляд от «Октавиана Пустое Место».

– Подвинься, – сказал я.

Он пристально посмотрел на меня. Потом подвинулся.

Остаток пути мы проехали молча.

МИСТЕР д’Ални ждал нас на остановке. Когда мы с Джозефом вышли из автобуса, он кивнул мне и протянул руку Джозефу.

Джозеф отпрянул на два шага назад.

– Все в порядке, – сказал мистер д’Ални. – Все в порядке.

Джозеф ждал.

– Давай поговорим, пока не прозвенел звонок.

И они ушли вдвоем, мистер д’Ални впереди, Джозеф за ним.

Не знаю, о чем они говорили.

Однако перед уроком физкультуры тренер Свитек устроил Джозефу разнос.

– Ты вообще соображаешь, что творишь? – сказал он. По правде говоря, проорал. В спортзале сами знаете, как все слышно.

Джозеф только пожал плечами.

– Если еще раз повторится что-то подобное, я лично пинками устрою тебе пробежку. По всему периметру зала.

Джозеф посмотрел на него:

– Как вы это собираетесь сделать?

– Увидишь и удивишься. Марш в раздевалку! – Тренер Свитек развернул свою инвалидную коляску. – Портер и Босс, вам, видимо, нечем заняться? Принесите сюда маты и расстелите вокруг батута. А ты, Перкинс, уложи маты у брусьев.

Джозеф прошел мимо них в раздевалку.

– Живо! – крикнул тренер Свитек.

Он так это выкрикнул, что стало страшновато. Будто имел в виду что-то другое, но что именно – я не понял.

Весь урок, когда не лазил вверх-вниз по канату – дурацкое, надо сказать, занятие, – я наблюдал за теми тремя восьмиклассниками, а они внимательно следили за Джозефом. И вовсе не потому, что он так ловко спрыгивал с брусьев.

Джозеф вроде бы ничего не замечал, за исключением одного раза, когда Джей Перкинс подрезал его на разбеге к козлу. Джозеф успел вильнуть и не сбил Перкинса с ног, но из-за этого пришлось повторить разбег еще раз.

Я не слышал, что сказал ему Перкинс. Джозеф не ответил. А Ник Портер и Брайан Босс веселились, словно были не на уроке физкультуры, а на представлении в цирке.

Тренер Свитек тоже приглядывал за этой троицей. Следил, чтобы они не пересекались с Джозефом на снарядах. А после урока именно им велел остаться и убирать маты, пока все остальные переодевались.

Позже, на выходе из раздевалки, Джей Перкинс посмотрел на меня, и он явно знал, кто я такой. Но не подал виду (ведь я всего лишь шестиклашка, а он – восьмиклассник). Он проводил меня долгим взглядом.

А я что – шел себе, и все.

Во время офисной практики мистер Кантон усадил меня и Джозефа на скамейку возле своего кабинета, чтобы мы были наготове лететь с любыми невероятно важными поручениями. Но вот беда, поручения у мистера Кантона закончились. Все журналы посещаемости мы уже привели в порядок, так что делать нам было абсолютно нечего – кроме как сидеть на скамейке, пока завуч ходил туда-сюда, туда-сюда, из кабинета и обратно.

В конце концов Джозеф достал из рюкзака «Октавиана Пустое Место» и начал читать.

И тут появилась миссис Хэллоуэй.

Она увидела книгу в руках Джозефа. А потом подошел завуч Кантон. И велел Джозефу убрать книгу. Дежурные здесь не для того, чтобы читать или еще как забавляться. Их долг – выполнять служебные обязанности. Ожидать важного поручения в любую секунду.

– Ну да, – хмыкнул Джозеф.

– Ну да? – повысил голос Кантон.

Джозеф засунул «Октавиана Пустое Место» обратно в рюкзак.

Миссис Хэллоуэй продолжала наблюдать.

– Быть ответственным, – снова завел свою пластинку мистер Кантон, – значит быть готовым исполнять то, что положено, даже если никто на тебя не смотрит и никто тебя не заставляет. Мальчики, вам все ясно?

Я кивнул. Как положено.

Джозефу тоже положено было кивнуть. Но он этого не сделал.

– Тебе ясно, Брук?

Джозеф встал со скамейки:

– Мне пора на занятия.

Кантон попытался схватить его за рукав.

Джозеф мгновенно сбросил рюкзак и прижался спиной к стене, подняв руки в защитной стойке.

И опять задыхался, словно ему нечем дышать.

– Не трогайте его, – прошептал я. – Пожалуйста, прошу вас, не трогайте!

Мистер Кантон посмотрел на меня, потом снова на Джозефа.

– Ладно, идите-ка вы лучше на занятия.

Я поднял рюкзак и протянул его Джозефу. Не сводя глаз с Кантона, тот взял рюкзак и пошел за мной, отставая на полшага.

Дышал он часто-часто.

– Джозеф!

Мы оба обернулись. Это была миссис Хэллоуэй.

– Джозеф, – сказала она, – мы неудачно начали. Попробуем еще раз?

Джозеф смотрел на нее исподлобья.

– Мне хотелось бы знать твое мнение об «Удивительной жизни Октавиана Пустое Место».

Джозеф закинул рюкзак за плечо и, бросив мне:

– Увидимся позже, – пошел вслед за миссис Хэллоуэй.

Больше до окончания уроков в тот день мы не встречались. На обратном пути я нашел его в автобусе в конце салона, где было так жарко, что окна запотевали. Джозеф читал «Октавиана» и оторвался от него, только когда мы проезжали мимо старой Первой конгрегациональной церкви. Тогда Джозеф протер стекло и стал смотреть, как снег падает на церковь и собирается у подножия ее белых колонн. Он глядел на нее и сквозь заднее окно, когда мы ее уже проехали.

– Что? – спросил я.

Он взглянул на меня.

– Интересно, как бы это выглядело? – сказал он.

Я посмотрел на церковь позади нас.

– Что?

– Ничего.

И он снова уткнулся в «Октавиана Пустое Место».

КОГДА ПОСЛЕ ОБЕДА мы отправились в хлев, все еще шел снег и дул ветер. Джозеф немного почесал Рози крестец, чтобы ее успокоить (а она в ответ промычала Джозефу, что любит его), а потом сел доить. Я доил Далию. Обычно Джозеф доил с закрытыми глазами, прижавшись щекой к Рози, как к подушке. Но сегодня он посмотрел на меня и спросил:

– И когда же ты расскажешь?

– Расскажу что?

– Чего ты так психуешь.

– Ничего я не психую.

– И Далия сейчас топает задней ногой, потому что ты спокоен как слон?

– Она не топает.

И, как нарочно, в этот момент Далия топнула ногой. Дважды.

– Просто она не в духе, – сказал я.

Джозеф промолчал.

– Джозеф, ты знаешь Ника Портера?

– Знаю.

– И Брайана Босса?

Джозеф кивнул.

– И Джея Перкинса?

Снова кивнул.

– Держись от них подальше.

– Почему? Ты запал на Ника Портера?

– Заткнись. Просто держись от них подальше.

– С чего бы?

Далия снова топнула ногой. Дважды.

– Слушай, Джеки, не переживай. Я встречал всех этих парней раньше.

– Нет, не встречал.

– Встречал.

– И где же?

– В Стоун-Маунтине.

Я немного опешил.

– Но их же не сажали в Стоун-Маунтин!

– Как и тебя. Слушай, имея дело с такими парнями, ты бьешь первым и ломаешь нос ближайшему. Остальные начинают паниковать, потому что кровь, потому что все серьезнее, чем они думали, когда ввязывались, – и отстают.

– А если не отстают?

– Тогда им пригодится защита. Ты про них хотел мне сказать? Это все?

Я кивнул.

– Похоже, не все, – сказал Джозеф.

Он ждал. Долго.

– Я рад, что ты здесь, – наконец выдавил я.

Джозеф перестал доить. Через мгновение он продолжил, и единственным звуком в хлеву был плеск молока.

СНЕГОПАД ПРЕКРАТИЛСЯ, но в следующие несколько дней температура так упала, что о минус восемнадцати можно было только мечтать. Днем искрился в морозном воздухе лед. А ночью светили яркие и острые звезды. Утренняя заря поднималась прямым прозрачным столбом. Закат гасил день в мгновение ока. Без шуток. Только что царил яркий дневной свет, и вдруг, не успеешь оглянуться, тебя накрывает полная темнота, будто она за тобой охотилась.

Было так холодно, что даже Джозеф, как только мы вернулись домой, надел длинные кальсоны, выданные ему мамой. А ведь еще недавно он заявлял, что в жизни не наденет ничего подобного.

В Большом хлеву коровы жались друг к другу, чтобы согреться, в Малом хлеву мерз Квинт Серторий, и мы с Джозефом накрыли его тяжелой шерстяной попоной. Он поначалу тряс холкой, а потом запрокинул голову, заржал и топнул передним копытом. Но не так, как Далия. Когда Квинт Серторий доволен, весь хлев трясется от топота.

Увидев это, Джозеф улыбнулся. Типа того. В четвертый раз.

В пятницу похолодало еще сильнее. Мы с отцом закончили дойку, пока Джозеф был у психолога. Отец попросил:

– Джек, принеси пару лопат для снега.

Мы спустились к пруду и начали очищать лед. Снег на таком морозе был как пыль, разлетался в стороны от малейшего ветерка. Наш пруд невелик – уже через полчаса мы очистили его целиком. Под снегом оказался чудесный лед: гладкий и скользкий, светло-зеленый и белый. Лежа на таком чистом прозрачном льду, по краям, где мелко, можно увидеть камешки, затонувшие палки, песчаное дно. Отец сказал, что толщина его сантиметров двадцать:

– Помнится, в прежние времена мы заготавливали такой лед для погребов.

Потом отец немного расчистил снег на берегу пруда, а я принес со двора три вязанки дров. Мы развели костер и пошли в дом за коньками.

Мы как раз выходили из дома, когда подъехали мама с Джозефом.

– Что за глупости вы затеяли? – спросила она.

– Иди полюбуйся, – ответил отец. – Ты тоже, Джозеф, – и протянул ему пару коньков.

День клонился к закату, пламя костра отражалось на гладком льду… Мама всполошилась, дескать, ей надо готовить ужин, мальчикам пора садиться за уроки, и вообще… Но отец обнял ее, она рассмеялась, и мы, по очереди сидя на поленнице, зашнуровали коньки.

Уже взошла луна.

Я в первый раз этой зимой вышел на лед, но сразу все вспомнилось. И то, как нужно оттолкнуться, и как коньки скользят по льду, и как твои колени знают, что делать, и как наклоняться на поворотах (пруд у нас действительно небольшой), и как вращаться, и как твои пятки внезапно убегают вперед и дрожат на неровном льду, и как холодит все лицо, и глаза, и губы, и как блестит лунный свет и отражается костер на льду, и как мама и папа катятся, держась за руки, и как ухает испуганная сова, и как поезд свистит вдали… Все было по-прежнему.

Поначалу Джозеф неуклюже двигался на прямых ногах и отводил руки в стороны для равновесия, но было видно, что на льду он не впервые. Он низко наклонялся на виражах, словно прислушиваясь к скрежету лезвий. Попытался сделать поворот назад и приземлился на задницу, и во второй раз, и в третий. Оставив эту затею, он просто стал кататься круг за кругом, круг за кругом. Уже родители накатались и, сев на поленницу, подбрасывали дрова в костер. А Джозеф катался. Наворачивал круги снова и снова. Наконец и я замерз и сел отогреться. А он все катался. Теперь его руки были прижаты к бокам, глаза закрыты, и Джозеф все катался по кругу, а мы все смотрели, как он наклоняется и скользит, наклоняется и скользит.

Круг за кругом, круг за кругом. Скользит, наверное, на коньках в серебристом лунном свете вместе с Мэдди? Круг за кругом, круг за кругом, и я не хотел, чтобы он останавливался, как бы ни было холодно и поздно. И яркие звезды глядели, как Джозеф закладывал круги. И низкая луна. И Юпитер над горами.

Наконец он соскочил на берег рядом с нами троими, костер осветил его строгое лицо, и мама сказала то, что положено говорить мамам:

– Прекрасно катаешься, Джозеф.

Отец встал, поправил горящие угли и подбросил еще пару поленьев, а Джозеф посмотрел на меня, потом на моих родителей и сказал:

– Я должен ее увидеть. Вы поможете мне увидеть Юпитер?

Родители растерялись, и мама начала было:

– Джозеф, ты…

А он, перебив ее, повторил:

– Я должен увидеть Юпитер.

А отец сказал:

– Ты знаешь, мы…

Тогда под яркими звездами, серебряной луной и сияющим Юпитером Джозеф рассказал нам все.

Все.

четыре

ВОТ ЧТО он нам рассказал.

Мэдлин Джойс познакомилась с Джозефом Бруком, когда ей было тринадцать лет. Она жила в особняке с колоннами на фасаде, флигелями по обеим сторонам и статуями на газоне. Ее родители, и отец и мать, были юристами и часто отлучались в командировки. Поэтому Мэдлин, когда не училась в пансионе, подолгу оставалась одна в большом пустом особняке. Иногда совсем одна, а иногда с няней, которая ночевала в северном гостевом доме.

Няня открыла дверь в то жаркое летнее утро, когда сантехник пришел менять душ и смесители в ванных комнатах на верхнем этаже. Во всех пяти.

Он привел своего сына, тот таскал за ним инструменты.

Сына звали Джозеф, и ему тоже было тринадцать.

Через два дня Джозеф постучал в дверь Мэдлин. Для чего отмахал километров двенадцать пешком. Они провели вместе весь день. Посмотрели несколько фильмов, прогулялись по дорожкам в саду за домом. Мэдлин учила Джозефа играть в теннис на грунтовом корте. А прямо перед уходом Джозеф нырнул в бассейн во всей одежде. Чтобы прохладиться перед обратной дорогой, объяснил он. Мэдлин смеялась.

Тем летом Джозеф приходил каждый день, кроме выходных (когда родители Мэдлин были дома). Они смотрели фильмы, играли в теннис, подолгу гуляли в саду и плавали в бассейне. Мэдлин смеялась, и Джозеф иногда тоже. Она никогда не расспрашивала о свежих следах побоев на его лице. А он не рассказывал, что отец отделывал его за то, что его вечно нет, когда нужно таскать инструменты.

А осенью она уехала в школу в Андовере.

Джозеф чуть не умер.

Каждый день после обеда он шел к компьютерам в библиотеку. Писать письма – отстой, но лучше, чем ничего.

Чуть лучше, чем ничего.

Она вернулась домой на День благодарения, и на следующий день, в ледяную ненастную пятницу, Джозеф прошел пешком двенадцать километров, чтобы с ней увидеться.

Дверь открыла няня.

– Ты не сантехника ли сын?

– Да, а Мэдлин дома?

Няня недобро прищурилась:

– Убирайся, пока не нарвался на крупные неприятности.

И захлопнула дверь.

Джозеф отправился домой, отмахав обратно все двенадцать километров.

А в воскресенье Мэдлин снова уехала в Андовер.

Потом она вернулась домой на рождественские каникулы. В первый же понедельник после выходных Джозеф отправился в путь. Было холодно, шел снег, а пальто у него не было, из прежнего он уже вырос. Но он прошел все двенадцать километров и постучался в ее дверь.

На этот раз Мэдлин открыла сама и протянула к нему руки.

Они вошли в дом. На кухне она налила себе горячий шоколад, ему кофе. Они сидели у камина, говорили, говорили – и не могли наговориться. Потом вышли на двор. Джозеф надел старое пальто садовника, и они гуляли по тихому заснеженному саду, держась за руки. Мэдлин кидала в него снежки и иногда попадала. Джозеф кидал в ответ, но всегда мимо. Это же немыслимо – попасть снежком в Мэдлин.

Потому что он любил ее.

Он любил ее.

Никогда прежде он не знал любви.

Он не знал, как она переполняет человека.

Он не знал вообще ничего, думал Джозеф.

Выйдя из сада, они шли вдоль замерзшей реки, и вдруг Мэдлин заскользила по ней, как будто катается на коньках. Какая она была красивая! Невозможно красивая – даже когда просто катила в сапожках по льду. Солнце село, а Мэдлин скользила, скользила, скользила, и Джозеф глядел на нее, пока совсем не стемнело. На небе появился Юпитер, и Джозеф указал на него:

– Моя любимая планета.

А Мэдлин взяла его за руку, посмотрела на Юпитер и сказала:

– Теперь и моя тоже.

Когда они вернулись из заснеженного леса, у дома стояла машина няни.

Мэдлин велела ему оставить пальто себе, и Джозеф отправился в нем домой, за двенадцать километров.

Рождественские каникулы Мэдлин длились три недели. Джозеф приходил каждый день, кроме выходных.

По выходным он сидел дома, и сердце его разрывалось при мысли о Мэдлин.

Он никогда не знал, что так бывает.

Откуда ему было знать?

За день до того, как Мэдлин должна была вернуться в Андовер, Джозеф шел к ней под дождем со снегом, и старое пальто садовника его почти не согревало. Он промок насквозь и дрожал, когда Мэдлин отворила дверь. Она потащила его прямиком к камину, принесла красное шерстяное одеяло:

– В такую погоду ведь можно насмерть замерзнуть!

И Джозеф стянул с себя мокрую одежду, завернулся в красное шерстяное одеяло и сидел у огня, пока она готовила горячий шоколад и кофе. Мэдлин принесла кружки и села рядом. Она спрашивала Джозефа, что он помнит о своей матери, а он вспоминал, как они с мамой после метели выходили на улицу и поливали горячим кленовым сиропом чистый снег, а потом его ели.

Пока сушились вещи Джозефа, они сварили в глубокой сковороде кленовый сироп. Джозеф надел сапоги садовника, потом они вынесли сковороду во двор, вылили сироп на свежий снег и стали ждать, пока сироп застынет. Джозеф собрал кленовую тянучку и покормил Мэдлин, а Мэдлин стала кормить Джозефа, и вымазала ему рот, и рассмеялась, и прижалась к нему, и поцеловала его в первый раз.

Первый раз.

Потом они вернулись в дом, под красное шерстяное одеяло.

Няня нашла их позже, и начались предсказанные ею крупные неприятности.

Няня сказала, что не собирается нести за все это ответственность и потерять работу. Нет уж, не собирается.

Но работу она все же потеряла.

Родители Мэдлин добились, чтобы Джозефа взяли под надзор. Ордер привез полицейский. Джозефу запрещались любые контакты с Мэдлин. Любое нарушение каралось бы по всей строгости закона. По всей строгости.

Затем Департамент здравоохранения и социальных служб штата Мэн вынес постановление о ежемесячных обязательных визитах к Джозефу и его отцу и оценке их семейной ситуации.

А Мэдлин забрали из школы в Андовере и отправили в школу в западной Пенсильвании. Джозеф не знал, в какую.

Три месяца спустя, пока Джозеф был в школе, к его отцу приехала сотрудница Департамента здравоохранения и социального обеспечения миссис Страуд и сообщила, что Мэдлин Джойс беременна. А ей всего тринадцать лет. На основании этой новой информации и мнения миссис Страуд Департамент здравоохранения и социального обеспечения считает необходимым поместить Джозефа в интернат для мальчиков. Миссис Страуд ставит мистера Брука в известность, что его сын рискует быть привлеченным к уголовной ответственности.

– Не в первый раз, – ухмыльнулся отец Джозефа. – И небось не в последний.

Миссис Страуд осталась ждать Джозефа.

Когда он пришел из школы, отец сказал:

– Эй, котяра, девчонка-то от тебя…

– Джозеф, – сказала миссис Страуд, – мне надо поговорить с тобой о Мэдлин.

После их разговора Джозеф бросился собирать свои вещи. Словно в тумане. Он скоро станет отцом. Отцом! В тринадцать лет! Отцом.

Он станет отцом!

И он знал, что должен быть с Мэдлин, и у них будет малыш, и малыша нужно держать подальше отсюда, от отца, значит, им придется переехать в другой штат.

Может быть, им помогут родители Мэдлин?

Обо всем этом Джозеф спрашивал миссис Страуд, пока они ехали в машине. Увидит ли он Мэдлин сейчас? Помогут ли им ее родители?

Миссис Страуд долго молчала.

Наконец сказала ему правду.

Родители Мэдлин помогать не будут. Он больше не увидит Мэдлин. Два месяца она доучится в школе в западной Пенсильвании, а потом вернется в Новую Англию. Где именно она будет жить, Джозеф не узнает. Он должен забыть ее навсегда. Ему всего тринадцать.

– Я скоро стану отцом, – сказал Джозеф.

– Тебе всего тринадцать, – повторила миссис Страуд.

Она отвезла его в интернат.

Джозеф пробыл там один день и одну ночь и исчез.

Миссис Джойс вызвала полицию, как только заметила Джозефа около их дома.

Джозеф тщетно пытался объяснить полицейским, что хотел только поговорить с родителями Мэдлин, познакомиться с ними, познакомиться по-настоящему, чтобы они разрешили ему увидеть Мэдлин. Он хотел, чтобы они знали, что он любит ее. И если после этого они не захотят помочь им с ребенком, ничего, он хотел, чтобы они знали: они с Мэдлин и сами справятся. Он будет работать. Он будет делать все что угодно.

Он любит ее.

– Лет-то тебе сколько, парень? – спросил полицейский. Джозеф ответил.

– Да ты и сам еще ребенок! – усмехнулся полицейский и отвез его обратно в интернат.

Джозеф провел там один день и одну ночь и исчез.

Полиция перехватила Джозефа, когда он голосовал на пенсильванской трассе, ведущей на запад.

Его отправили в ювенальный центр Адамс-Лейк. Ограда по всему периметру. Очень высокая. Все выходы на замке. Двери в комнатах на ночь тоже запирались. Снаружи.

В октябре миссис Страуд привезла какие-то бумаги.

– Что в них? – спросил Джозеф.

– Ты несовершеннолетний, – объяснила миссис Страуд, – и по закону находишься под опекой своего отца. Но нам важно, чтобы ты, как биологический отец ребенка, сам подписал эти бумаги. В них указаны родительские права, Джозеф, которые ты передаешь государству, чтобы мы могли обеспечить лучшее будущее для твоего ребенка. И, так как твой отец отказывается сотрудничать, нам нужна твоя помощь.

Так Джозеф впервые услышал, что стал отцом.

Он посмотрел на анкеты. Родилась девочка. Ее звали Юпитер Джойс.

На глаза Джозефа навернулись слезы.

Миссис Страуд протянула ему фотографию:

– Вообще-то я не имею права тебе это давать, но…

Какой красивой была малышка! Невозможно красивой. Она держала над головой идеальные ручки с идеальными пальчиками и идеальными ноготочками и широко зевала крошечным ротиком, и ее глазки были открыты, и она смотрела на него, прямо на него, и она была запеленута в светло-зеленое одеяльце и вся сияла, как самая яркая планета на самом темном небе.

– Джозеф, – сказала миссис Страуд, – ты должен подписать эти бумаги.

– Нет, – отрезал он.

– Джозеф, Юпитер нужно отдать на удочерение. Обещаю, что она попадет в самую хорошую семью, ее будут любить, о ней будут заботиться.

– Я люблю ее. И сам о ней позабочусь. – Он спрятал в карман фотографию.

– Джозеф, тебе едва исполнилось четырнадцать. Ты не можешь заботиться о ней. Если ты желаешь ей добра, ты должен…

– Мы – самая лучшая семья для Юпитер, – сказал Джозеф. – Мэдди и я.

Миссис Страуд дотронулась до его щеки. Он не шевельнулся.

– Джозеф, не хотела говорить тебе. Думала, что это уж слишком. И возможно, так и есть. Но ты должен подписать отказ. Если не подпишешь, родители Мэдлин подадут на тебя в суд.

Джозеф замер.

– Были осложнения, Джозеф. Мэдлин…

– Не говорите ничего, – быстро сказал Джозеф. – Не говорите ничего. Не говорите ничего. Не говорите…

– Джозеф, пожалуйста.

Так Джозеф узнал, что он больше никогда не увидит Мэдлин, больше никогда не прикоснется к ней, больше никогда не поговорит с ней, больше никогда не пойдет с ней по лесу.

Так Джозеф узнал, что его любимой Мэдлин больше нет.

– Мэдлин бы этого хотела, – сказала миссис Страуд.

Джозеф быстро подписал бумаги и кинулся прочь из комнаты.

Он остановился в туалете, не понимая, что на него нахлынуло. Что-то огромное, ужасное, сильное. Это было внутри и снаружи, и уже начинало кричать, и кричало все громче и громче, и голова кричала все громче, и мозг кричал все громче, и Джозеф плескал водой себе в лицо, но не мог остановить это не мог остановить не мог остановить не мог остановить.

Вошедший в туалет Мэнни Тул сказал Джозефу, что ему, похоже, требуется кое-что покруче воды, пусть попробует, если хочет. Мэнни разжал ладонь, на ней лежали две желтые таблетки. Джозеф схватил и проглотил их, плеснув воды в рот, и весь мир взорвался. Он, шатаясь, ввалился в кабинку и бился в ней о стенки, пока его не нашла одна из воспитательниц.

Когда Джозеф очнулся, его руки были связаны за спиной. Ему сказали, что он пытался убить человека.

Поэтому его отправили в Стоун-Маунтин.

Джозеф пробыл там один день и одну ночь, а потом попытался бежать.

На верху ограды его нога застряла в мотке колючей проволоки. Когда он попытался вытащить ногу, шип распорол верх ступни, а когда падал, шипами разрезал бок от правой подмышки и почти до колена.

Врач сказал, что он никогда раньше не накладывал столько швов на тело одного человека.

К Джозефу пришла миссис Страуд и спросила, куда он так рвался, ведь Мэдлин умерла.

Джозеф ничего не ответил.

Миссис Страуд сказала, что если он так и будет молчать, она не сможет ему помочь, а Джозеф сказал:

– А то вы не знаете, куда.

– Ты не можешь быть отцом, ведь тебе всего четырнадцать.

– Я отец.

– Нет, ты подписал…

– Я – отец Юпитер. Я всегда буду ее отцом.

После этого Джозеф не сказал миссис Страуд ни слова.

Он молчал.

Джозеф пробыл в Стоун-Маунтине месяц. Он молчал. Даже когда его избивали. В первый раз, во второй, в третий. Даже когда они повалили его и…

Он молчал.

После этого третьего раза миссис Страуд сказала, что поговорит с лучшими приемными родителями, которых когда-либо знала. Она ничего не может обещать. Они не брали детей вот уже почти двенадцать лет. У них свое натуральное хозяйство. Хотел бы он жить на ферме? Там не очень много техники, но есть пруд, несколько акров земли и скот. Что он об этом думает?

Через неделю Джозеф приехал в Истхэм. И научился доить коров.

В ту ночь у пруда, после катания на коньках под серебряной луной и Юпитером, Джозеф сказал больше, чем за всю свою прошлую жизнь. Словно понял наконец, что можно раскрыть кому-то душу, и начал говорить и не мог остановиться, пока не выложил все. Это заняло много времени. Ни отец, ни мама, ни я не произнесли ни слова. Мы почти не двигались. Только отец подбрасывал в костер поленья, которые я принес со двора. Костер догорел, Джозеф поднялся и ушел в Большой хлев, раздалось мычание Рози. Наверное, он не хотел, чтобы мы видели, как он… ну вы понимаете. Ну а Рози пусть глядит. И мычит, что она его любит.

Отец затоптал угли. Мама обняла меня. Я спросил, почему Джозефу запрещают увидеть малышку, и они сказали, что я должен понять, ведь ему всего четырнадцать, он не может быть отцом, встреча с девочкой причинит ему еще большую боль. И Юпитер может расстроиться или даже испугаться.

– А вдруг вы ошибаетесь? – спросил я. – Что, если Юпитер сама хочет найти Джозефа?

Мама еще крепче прижала меня к себе. И отец тихонько погладил меня по спине.

ДЖОЗЕФ ПРИШЕЛ поздно вечером, расстелил постель и встал у заиндевевшего окна. В комнате было очень холодно. Он уперся лбом в стекло и стоял, обтекаемый лунным светом, совершенно неподвижно. Яркая рваная линия шрама тянулась вдоль бока. Лунный свет обтекал его так, словно хотел затопить. Но Джозеф не двигался.

– Джозеф, – не выдержал я, – здесь холодно.

Он не повернулся.

– Что ты там высматриваешь?

– Не вижу, где Юпитер. Луна слишком яркая. И я не знаю, где Юпитер.

– Где всегда.

– Нет, не там.

Джозеф обхватил себя руками. Когда он наконец обернулся, я увидел, как его дыхание клубится в лунном свете.

– Я ее найду. Я не останусь одиноким.

– Ты не один.

Он покачал головой.

– Ты не…

– У меня никого нет, – сказал Джозеф.

– У тебя есть я.

Он усмехнулся как-то грустно:

– Джеки, я старше тебя на целую жизнь.

Но наконец отошел от окна и взобрался на койку.

Лунный свет продолжал заливать темноту.

– Джек, – поправил я.

– Да, – сказал он.

– И вовсе ты не один.

– Ладно.

В ту ночь я часто просыпался, но не слышал, чтобы Джозеф двигался, задыхался или бормотал во сне. Если бы койка надо мной не провисала от его тела, я бы подумал, что он исчез. Каминные часы внизу звонили каждые четверть часа, я слышал их много раз, но в какой-то момент проснулся и увидел, что койка не провисает. Я вскочил и огляделся.

Джозеф снова стоял у окна. Луна зашла.

Он вглядывался в небо, искал Юпитер в холоде и темноте.

К УТРУ выпал снег.

Снега было немного, но его хватило, чтобы засыпать деревья, крышу хлевов, дровяник. Чтобы снова покататься на коньках, нам пришлось бы снова чистить лед на пруду. Мистер Хаскелл опаздывал, а когда автобус затормозил перед нами, задние колеса немного занесло.

Наверное, мистеру Хаскеллу не понравилось, как Джозеф посмотрел на него, садясь в автобус.

– Эй ты! Думаешь, что мог бы лучше водить автобус? Валяй! – Он откинулся на водительском сиденье и указал на руль: – Валяй!

Джозеф двинулся, как всегда, в конец салона.

– То-то же, – пробурчал мистер Хаскелл, закрывая дверь. Мотор взревел, и автобус резко дернулся с места.

Джозеф шел по проходу и даже не качнулся.

А я упал на Дэнни Нэйшенса.

– Иди найди себе другое место! – огрызнулся он.

Я скользнул на сиденье рядом с Эрни Хапфером, который смотрел в окно так, словно в целом мире не было ничего важнее.

– Это снег, Эрни, – сказал я. – Белые такие хлопья. Они падают каждую зиму. Ты и раньше их видел.

Когда проезжали старую Первую конгрегациональную церковь, автобус так занесло на повороте, что мост через Аллайанс пронесся перед глазами, как в безумном кино.

Мы все ухватились за кресла.

Эрни повернулся ко мне. Что это его так перекосило?

– Слушай, Джек.

– Расслабься, Эрни. Мы не улетим в реку. Ты не погибнешь.

– Слушай сюда. В школе держись от своего психа подальше, ладно?

– Что ты мелешь?

– Просто держись подальше.

– Почему?

– Просто так.

– Эрни…

– Я же сказал, просто так.

Дэнни Нэйшенс обернулся к нам, вынимая из уха наушник.

– Что там у вас? Серьезный базар?

– Ничего, – ответил Эрни.

– А тогда что ты такой напряженный, малыш? Трусишки жмут? – сказал Дэнни.

– Заткнись. – И Эрни снова уставился в окно.

пять

ДО МЕНЯ ДОШЛО, что имел в виду Эрни, через пару дней. В пятницу. В спортзале.

Тренер Свитек уехал на какую-то дурацкую конференцию по физкультуре, и его заменял учитель, который разбирался в спорте как свинья в апельсинах.

После урока Эрни сказал, что нам велено скатать маты в конце зала, и я пошел за ним. А тренер вдруг крикнул:

– Спасибо за проявленную инициативу, парни!

Я уставился на Эрни и все понял. Я оглядел зал. Несколько восьмиклассников еще отрабатывали броски в кольцо, но Ника Портера, Брайана Босса и Джея Перкинса среди них не было. Джозеф уже ушел в раздевалку.

Эрни сказал:

– Джек.

Я отшвырнул свой край мата.

– Не ходи, – крикнул Эрни, но я не слушал.

Проход направо, в ту часть раздевалки, где были шкафчики восьмиклассников, загораживали тупые дружки Портера, Брайана и Перкинса, толпившиеся, как стадо баранов у ворот.

Я побежал налево, более долгим путем, слышались звуки ударов, крики Джозефа и еще чьи-то крики, и вот наконец я уже в секции восьмиклассников.

Джей Перкинс, скорчившись на полу, зажимает разбитый нос, из носа хлещет кровь. Он орет, но слов не разобрать.

Брайан Босс и Ник Портер, схватив Джозефа с двух сторон, бьют его о шкафчики.

Я подумал, что они, наверное, все-таки надели защиту.

Тупые-тупые-тупые восьмиклассники просто стояли и наблюдали, как Джозефа избивают.

Рубашка Джозефа разодрана в клочья, а спина наверняка изранена от ударов о шкафчики. Джозеф забрызган кровью, но, возможно, кровью Перкинса.

А как он смотрел на них! Можете себе представить.

Но потом Джозеф заметил меня. Ничего сказать он не мог, ведь Ник Портер зажимал ему рот рукой и душил его, но Джозеф успел мотнуть мне головой, чтобы я убирался восвояси.

Затем с пола поднялся Джей Перкинс.

– Может, хватит, Джей?! – выкрикнул кто-то, но, похоже, тот даже не услышал. А если услышал, то не отреагировал.

Джей Перкинс встал перед Джозефом и с криком замахнулся. Ник Портер убрал свою руку от лица Джозефа, а Джозеф закрыл глаза.

Все как будто замерло на мгновение. Тупое стадо восьмиклассников. Ник Портер и Брайан Босс. Джозеф. Джей Перкинс с кулаком, красным от крови.

Все замерло, и раздались те неизвестные мне слова, которые Джозеф выкрикивал во сне. Но, кажется, это я их выкрикнул.

Я рванулся вперед и с разбега врезался в спину Джея Перкинса.

Тот воткнулся лицом в шкафчики, упал на колени и завизжал.

Перкинс визжал так, что слышно было в другом крыле Истхэмской средней школы.

Брайан Босс обернулся ко мне, и Джозеф изо всех сил двинул ему под дых правым коленом.

Брайан Босс оказался без защиты.

Его вырвало прямо на Джея Перкинса.

Брайан тоже завизжал.

Освободившейся правой рукой Джозеф врезал Нику Портеру. По его тупой морде.

Еще, и еще, и еще.

Джозеф кричал, как той ночью.

Остановился он только тогда, когда, расталкивая стадо восьмиклассников, вбежал наш временный учитель физкультуры узнать, из-за чего весь этот визг.

ТУТ УЖ без завуча Кантона не обошлось.

Я сидел у него в кабинете. Все еще в физкультурной форме, замаранной кровью, чужой.

Дальше по коридору был кабинет директора Такмана – туда отвели Джозефа, Брайана Босса, Ника Портера и, судя по рвотному запаху, Джея Перкинса.

А я был в кабинете завуча.

Кантон стоял за своим столом. Наверняка так, чтобы не поцарапать и не испачкать ботинки. Скрестив руки на груди.

– Итак, ты объяснишь мне, что делал шестиклассник в драке восьмиклассников?

– Побеждал.

– Не умничай, Джексон. Мы уже говорили о том, что происходит, когда ты увязываешься за Джозефом Бруком.

– Там было трое на одного. Трое против одного. И что мне оставалось делать?

– Для начала – пойти позвать учителя.

– Вы бы бросили человека, которого избивают, чтобы пойти за учителем?

– Именно это я имел в виду, Джексон.

– Джек.

Мистер Кантон кивнул.

– Это была не твоя драка. Но посмотри, что произошло. Тебя за нее могут отстранить от уроков. И все потому, что ты водишься с Джозефом. Говорю тебе, я знаю таких людей. Беда преследует их повсюду, как дикая собака.

– Я видел, как погибают дикие собаки, – сказал я. – И там было трое против одного.

Мистер Кантон вздохнул:

– Да, трое на одного. Понимаю, ты считал, что прав, потому и полез в драку. А был ты прав или нет, мы сейчас не обсуждаем. Речь не об этом. Рядом с Джозефом Бруком ты становишься другим человеком, и отнюдь не лучшим. Тебе нужно быть осторожным, соблюдать дистанцию.

– Я считаю, что поступил правильно. И вы не ответили на мой вопрос. Вы оставили бы одного человека, которого избивают, чтобы пойти за учителем?

Мистер Кантон снова вздохнул.

– Иди приведи себя в порядок. Звонок через десять минут.

И я ушел. А мистер Кантон позвонил моим родителям.

МОЙ РАЗГОВОР с родителями был почти такой же, как с мистером Кантоном. Они говорили, что не нужно втягиваться во все передряги, преследующие Джозефа. Нужно помнить, что я учусь в шестом, а не в восьмом, и что я не супергерой и не обязан всех спасать. И должен помнить, что…

– А вы бросили бы человека, которого избивают, чтобы пойти за учителем? – перебил я.

Отец отер рукой лицо, чтобы скрыть улыбку.

Не вру! Улыбку.

– Да никогда в жизни, – ответил он.

– Джон! – воскликнула мама.

– Ну он же задал прямой вопрос. Просто будь осторожен, Джек. Будь осторожен.

Мама взяла меня за руки.

– Джек, – сказала она, – ты же понимаешь, что Джозеф не твой…

– Да знаю я!

Мама встала и обняла меня. Потом отец отослал меня в хлев: пора было доить коров.

А родители поговорили с Джозефом.

В ТОТ ВЕЧЕР, прежде чем погасить свет, Джозеф присел на стол. У него проявилось несколько синяков на боках и несколько порезов на спине от шкафчиков. Левая щека отливала синим – как у зомби.

– Джеки, – начал он.

– Джек.

– Ага. Слушай, ты не должен был влезать в это дело.

– Возможно.

– Не должен.

Джозеф спрыгнул со стола и погасил свет. На фоне звездного света, льющегося сквозь окно, я видел, как он высматривает Юпитер.

– Но знаешь что? – продолжил он.

– Что?

– Меня никто никогда раньше не защищал. Кроме Мэдди. Спасибо.

Я поднялся с койки и встал рядом с ним в темноте. Джозеф указал на Юпитер – самую яркую звезду на небе.

Морозный воздух звенел, как камертон. Я весь дрожал, и ноги совсем заледенели. Но я был так счастлив, как, наверное, никогда в жизни.

ДЖОЗЕФ, Брайн Босс, Ник Портер и Джей Перкинс за драку были отстранены от занятий на четыре дня – последние четыре дня перед рождественскими каникулами. В письме, присланном директором Такманом, говорилось, что в случае дальнейших инцидентов они будут исключены из школы. И они должны будут наверстать все пропущенные уроки после начала занятий в январе. Включая уроки физкультуры.

Вот только Джозефу пришлось наверстывать пропущенное, не дожидаясь января.

Когда я вернулся домой в первый понедельник после отстранения Джозефа от занятий, мистер д’Ални и миссис Хэллоуэй как раз выходили из машины. Знаете, как странно видеть учителей у себя дома? Сразу возникает ощущение, что ты сделал что-то такое, о чем не стоит сообщать родителям.

Но они приехали не из-за меня. А из-за Джозефа.

Миссис Хэллоуэй уселась проверять тетради, пока мистер д’Ални обсуждал с Джозефом доказательства теорем и задавал задачи, а когда Джозеф их решил, мистер д’Ални стал проверять свои тетради, а миссис Хэллоуэй – обсуждать с Джозефом стихотворные размеры, которые никого на самом деле не интересуют. Она и меня заставляла определять ударные и неударные слоги и называть стихотворные размеры заодно с Джозефом, хотя на следующий день мне предстояло проходить все то же самое в классе. Но она сказала, что это будет хорошей подготовкой и мне надо просто успокоиться, сесть и заняться делом. Миссис Хэллоуэй оставила Джозефу кучу домашнего задания на следующий день. Они с мистером д’Ални уже собирались уезжать, когда подъехал на своем фургоне тренер Свитек. Мы с Джозефом вышли во двор.

– Покажите-ка мне ваш хлев, – скомандовал тренер.

Осмотрев коровник, он сказал:

– Сойдет. Возьмите гири в багажнике.

Он бросил Джозефу ключи от фургона, мы занесли гири в Большой хлев (за четыре ходки), и Джозеф спросил:

– А здесь не слишком холодно?

– Мир жесток, малыш, – только и ответил тренер Свитек.

По физкультуре Джозефу было задано тягать гири в хлеву. Целый час. И заодно мне с ним, так как тренер считал, что и мне это не повредит.

Так они приезжали четыре дня подряд до начала каникул.

Чтобы в январе Джозефу не пришлось наверстывать упущенное.

В начале рождественских каникул мы встретили Брайана Босса, Ника Портера и Джея Перкинса у Истхэмской библиотеки – они-то, разумеется, и не думали заходить в библиотеку, это мы туда зашли за вторым томом «Октавиана Пустое Место» для Джозефа. Валил снег, и вся улица была занесена сугробами. Когда мы выходили, они как раз проезжали мимо на снегоходах: Джей Перкинс с лицом, которое выглядело так, будто его шмякнули о шкаф (а так оно и было), и Ник Портер c Брайаном Боссом. Они ехали медленно, не сводя с нас взглядов. Джозеф сунул мне второй том «Октавиана Пустое Место» и встал, уперев руки в бока.

Позже, когда мы возвращались домой, они обогнали нас, и Джей Перкинс крикнул:

– Ты – труп!

Джозеф опять протянул мне второй том «Октавиана Пустое Место», и мы следили за этой компанией, пока они не скрылись из виду.

– Никогда не позволяй им оказаться у тебя за спиной, – сказал Джозеф и забрал книгу.

– Не позволю.

Несколько дней после этого мы вообще не выходили на улицу, только бегали в Малый хлев, чтобы дать сена Квинту Серторию, и в Большой хлев, чтобы подоить коров и поупражняться с гирями. Мы надевали всю теплую одежду, что у нас была, даже кальсоны. На дворе стоял такой морозище! Нос превращался в ледышку на первом же шаге за порог, мы бежали, зажмурив глаза и кутаясь в куртки. И как же это здорово – войти в хлев, полный теплых коров, их сладкого дыхания, запаха сухого сена, звуков их шарканья и фырканья. Все поблескивает при шипении газовых ламп. И, как я уже говорил, самое прекрасное – это прислониться к теплой корове во время дойки.

Может, оттого, что коровам, запертым на зиму, больше нечего было делать, они всегда очень нам радовались. Далия оглядывалась по сторонам и иногда подмигивала. Честно! А Рози? Теперь Рози мычала и виляла задом всякий раз, как в коровник входил Джозеф. И когда он ее доил, она явно считала, что дает молоко только ему.

Когда Джозеф доил, он говорил о Мэдлин. И когда мы упражнялись с гирями, он говорил о Мэдлин. И когда мы таскали тюки сена Квинту Серторию, Джозеф говорил о Мэдлин. За ужином он говорил о Мэдлин. Ночью, в темноте перед сном, он говорил о Мэдлин.

О том, как он впервые танцевал с Мэдлин во время метели. Он знал, что ему придется пройти обратно двенадцать километров, а после полудня все занесет снегом. Но внутри дома было тепло, и на сердце у него было тепло, и они соприкоснулись руками, и Мэдлин рассмеялась и начала напевать. Как они, обнявшись, танцевали под ее пение, и она прикрыла глаза, а Джозеф смотрел на нее неотрывно. Не мог оторвать взгляда. Не хотел упустить ни мгновенья.

Как однажды в ветреный день они устроили дуэль на длинных сосульках, сбитых с крыши, и как она рубила его сосульку снова и снова, пока не остался крошечный обрубок, и как уперлась своей сосулькой в его грудь, и он упал как подкошенный, и вдруг она страшно испугалась и закричала: «Не надо! Не делай так! Вставай!» – и он поднялся.

Джозеф вспоминал, как Мэдлин любила смотреть фильмы и как обожала попкорн с корицей (а с маслом терпеть не могла). Как любила читать вслух стихи и он делал вид, что тоже любит поэзию, но она-то знала правду. Как мечтала поступить когда-нибудь в Массачусетский технологический институт, стать инженером и отправиться в места, где будет нужна, где выкопает глубокие колодцы, чтобы никто никогда не оставался без пресной воды. Как Мэдлин любила ходить босиком. Как она называла своего плюшевого мишку Зайчиком.

Как им было хорошо просто молчать рядом друг с другом.

И как, когда он держал ее за руку, все в нем согревалось.

И что иногда он все еще чувствует ее руку.

Наверно, тот вечер, когда отец, мама и я замерзали у пруда, слушая Джозефа, растопил лед у него внутри.

Утром в Рождественский сочельник после дойки мы с отцом и Джозефом, захватив пару лучковых пил и топор, отправились в лес за елкой. Искали неподалеку, ее же еще до дома тащить. Обычно мы с отцом долго спорим, какое выбрать дерево, но в этот раз не стали. Джозеф впервые в жизни выбирал елку, и когда он посмотрел на одну из них, потрогал ее ветви и улыбнулся (в пятый раз, типа того), нам не захотелось спорить. Эту славную елочку мы с Джозефом легко спилили, подхватили с обеих сторон, принесли домой и установили в гостиной.

Каждый год с запахом хвои приходит Рождество.

Мама достала с чердака коробки с украшениями, мы подождали, пока отец зажжет гирлянды, а потом открыли коробки.

У каждого украшения – своя история. Есть старинные игрушки, сохранившиеся с тех времен, когда мама была маленькой девочкой. Есть самоделки, которые я мастерил в первом, во втором и в третьем классе. Красные стеклянные шары отец когда-то подарил маме на Рождество. Двенадцать золотых ангелочков подарены мне, в том числе один только что, – по одному на каждый год моей жизни. Стеклянная синяя птица с распростертыми крыльями. Колядовщики в вязаных шарфах. Серебряная труба, плюшевый мишка в красно-белом шарфе, маленькие саночки, набитые крошечными игрушками.

Когда мы почти закончили украшать елку, мама сходила на кухню и вернулась с маленькой коробочкой.

– Это тебе, – протянула она коробочку Джозефу. – На твое первое Рождество с нами.

Еще один золотой ангелочек.

Джозеф достал его из папиросной бумаги, повесил на ветку и осторожно толкнул. Игрушка закрутилась и заискрилась.

– Юпитер бы понравилось, – сказал он.

Рождество и Пасха – две службы, на которые мама непременно водит нас в новую Первую конгрегациональную церковь, «даже если врата ада восстанут против нас», как она говорит[7]. Поэтому в сочельник мы и подоили пораньше, днем, и поужинали рано, а затем тщательно помылись – все, включая Джозефа. После этого мама нас проинспектировала, особенно отливающую синевой левую щеку Джозефа. Осматривая его, она спросила, был ли тот когда-нибудь раньше на службе в конгрегациональной церкви. Джозеф ответил, что никогда не был ни на одной службе. Ни в конгрегациональной, ни в какой другой церкви.

– Ни разу? – удивилась мама.

Джозеф покачал головой.

– Разве твоя мать не?.. – и тут же она поняла, что зашла слишком далеко, так как Джозеф отвернулся к стене и уставился в пол. – Прости, Джозеф. Я спросила из любопытства, хотя сама терпеть не могу любопытных людей. Я домою посуду, а вы с Джеком бегите наверх и собирайтесь. На перилах висят две выглаженные рубашки. И, Джек, на этот раз не вздумай надевать в церковь свои рабочие ботинки. Это не обсуждается. Даже не пытайся.

Я не стал надевать рабочие ботинки.

Когда мы добрались до церкви, наступила уже холодная темная ночь, Млечный Путь был густым, как сливки. Внутри церкви стоял сладковатый восковой запах горящих свечей. Мы немного опоздали, и почти все скамьи были заняты, поэтому мы сели прямо перед яслями. За красными и синими гипсовыми фигурами в сене лежал почти голый розовый младенец (как будто кто-то оставляет почти голого новорожденного в сене). Мы спели то же, что и всегда: «Вести ангельской внемли!», «О малый город Вифлеем» и «Придите, все верные». Джозеф не пел. Может, потому, что вообще не пел, а может, потому, что не знал слов.

А потом преподобный Баллу встал, чтобы рассказать историю об Иосифе и Марии, двух чадах Божьих, правда, не женатых, которые узнали, что у них будет ребенок. Они попали в беду и знали это, и никто им не мог помочь. И было полно людей, которые не желали помогать им в беде. Но их посетили ангелы и сказали, чтобы они не боялись, потому что с ними Бог. Их ребенок будет особенным. И Иосиф перестал бояться. Он заботился о Марии, и, когда им пришлось отправиться в далекий город и они не могли найти хорошее место для ночлега (потому что, как я уже сказал, им никто не помогал), Иосиф нашел хлев, и там у них родился ребенок. И звезда, воссиявшая над ними в ту ночь, привела к ним волхвов, и волхвы тоже понимали, что ребенок особенный. Иосиф и Мария любили ребенка и когда вернулись домой, то помнили все, что случилось, и бережно сохранили это в своих сердцах.

Все время проповеди Джозеф просидел на скамье не шевелясь.

Когда служба закончилась и мы допели «Радуйся, мир!», Джозеф отдал мне сборник гимнов, я положил его на место и направился вслед за мамой и папой к выходу. Но Джозеф не поднялся со скамьи вместе с нами. Он все смотрел на ясли, на красного гипсового Иосифа, на голубую гипсовую Марию, на почти что голого ребенка в яслях.

Мы ждали его, пока церковь не опустела.

Когда мы выходили последними, преподобный Баллу хотел пожать Джозефу руку, а тот спросил:

– Что в этой истории правда?

Преподобный Баллу задумался.

– Я полагаю, либо все в ней правда, либо ничего, – ответил он.

– Ангелы? Серьезно?

– Почему бы и нет? – сказал преподобный

Баллу.

– Потому что случаются плохие вещи. Если бы ангелы существовали, не происходило бы ничего плохого.

– Возможно, их предназначение не в том, чтобы предотвращать зло.

– А в чем?

– Быть с нами, когда нам плохо.

Джозеф посмотрел на него:

– Тогда где же они были, черт возьми?

Мне показалось, что преподобный Баллу готов расплакаться.

На этом наша Рождественская служба в новой Первой конгрегациональной церкви закончилась.

РОЖДЕСТВЕНСКИМ УТРОМ снова повалил снег. Первым делом мы подоили коров (ведь они не празднуют Рождество), а потом позавтракали: яйцами, грейпфрутом, вишневой бабкой и горячим чаем. А потом – подарки.

Самые обычные подарки. Шерстяные носки для нас с Джозефом. И шерстяные рубашки. Новые джинсы. Новые ботинки. Новый складной нож «Барлоу» для меня, новый охотничий нож «Бак» для Джозефа[8]. Книги – тоже неплохо, если не считать того, что Джозефу достался «Уолден», который выглядел так же скучно, как шерстяные носки[9].

Когда с подарками было покончено и мы снова уселись за стол, Джозеф раскрыл «Уолдена» (вероятно, из вежливости), но отец сказал:

– Джозеф, мне кажется, для тебя есть еще кое-что.

Джозеф посмотрел на него.

Отец указал на елку.

Под ангелом Джозефа висел конверт.

Джозеф встал, снял его с ветки и медленно открыл. Развернул листок бумаги и прочел. Сначала про себя, потом еще раз вслух:

– «Мы поможем».

– Поможем в чем? – не понял я.

– Мы позвоним завтра миссис Страуд и попробуем договориться о встрече, – объяснила мне мама.

Тогда я понял.

Но думаю, что Джозеф сразу догадался, о чем речь.

Положил листок обратно. Засунул конверт между страницами «Уолдена». И, похоже, готов был заплакать, почти как преподобный Баллу. Я не шучу.

Джозеф подошел к маме, и они обнялись, и он прислонился к ней – совсем как к Рози.

Затем отец подошел сзади и погладил его по спине.

Рождество – время чудес, сами знаете. Возможно, иногда они бывают большими и шумными, но я лично никогда не видел такого. Думаю, что большинство чудес настолько малы и настолько тихи, что их легко не заметить.

Но это чудо я не пропустил. Когда рука отца коснулась спины Джозефа, Джозеф, не позволявший никому прикасаться к себе, даже не вздрогнул.

шесть

ВСЕ РОЖДЕСТВЕНСКИЕ КАНИКУЛЫ было ужасно холодно. По утрам двадцать три, даже двадцать пять мороза, а днем, когда теплело до минус семнадцати, начинал валить снег. Мы с Джозефом брались за лопаты и день напролет разгребали, разгребали и разгребали снег: расчищали двор, дорожки и хлева, сугробы становились все выше и выше. Каждый день после Рождества выпадало все больше снега. И когда мы вышли во двор в первый день нового года, слой свежего снега был сантиметров десять, и нам снова пришлось чистить дорожки. Мы уже почти закончили, и я совершал финальный бросок, как вдруг сзади мне на спину обрушилась целая снежная лавина, я повернулся и схлопотал еще, прямо в грудь и в лицо, а Джозеф смеялся.

Джозеф смеялся.

В шестой раз. По-настоящему, а не типа того.

Ну что прикажете делать? Я набрал полную лопату убранного снега и швырнул в него – и промазал. Зачерпнул еще одну, гнался за ним чуть ли не до Большого хлева (Джозеф прямо сгибался пополам от хохота) и на этот раз попал ему точно в спину. Джозеф, конечно, швырялся в ответ, но и я… В общем, вы поняли, кончилось это тем, что пришлось расчищать все по новой: и двор, и коровник.

Мы немного опоздали на дойку, и коровы здорово на нас сердились. Далия нарочно наступила мне на ногу. (Случайно коровы так не делают.)

Но Джозеф впервые затеял игру.

И рассмеялся.

Ради этого можно и потерпеть рассерженную корову. Ужин в тот вечер был что надо: курица с морковью и сладким картофелем, хлебный пудинг с домашним ванильным мороженым и домашний шоколадный соус. Мы все смеялись по поводу снега, и как он заваливал нас всю неделю, и как завтра будем его разгребать, и может, даже не один раз.

А Джозеф затеял игру!

Но вдруг зазвонил телефон, и сразу же все остановилось.

С самого Рождества родители ждали звонка по поводу встречи с Юпитер.

Джозеф тоже.

Он вскочил и замер. Его стул упал. Джозеф наклонился его поднять, но не отрывал взгляда от мамы. А она смотрела на Джозефа.

Потом встала из-за стола и подошла к телефону.

Это не была миссис Страуд. И речь шла не о Юпитер.

Это был отец Джозефа.

– Здравствуйте, мистер Брук, – сказала мама.

Джозеф попятился к стене.

Мама долго слушала. И все больше мрачнела.

– Не думаю, что это возможно.

И снова долго слушала.

– А миссис Страуд в курсе дела? Мы не допустим этого, пока не… Хорошо, – сказала она. – Не раньше четырех часов. Да, четырех.

И после очередной паузы:

– Хорошо. Если так решили. Да, он как раз здесь. Думаю, вы можете с ним поговорить.

Мама обернулась к Джозефу и протянула трубку. Джозеф отошел от стены и взял телефон:

– Да.

Мама села за стол.

– Отец Джозефа нанял адвоката, – объяснила нам она.

– Окей, – отвечал в трубку Джозеф.

– Он каким-то образом получил право на посещение. Не знаю как, ведь… – Она взглянула на меня и осеклась. – В общем, он сказал, что приедет в понедельник повидаться с сыном.

– Сначала нам нужно поговорить с миссис Страуд, – сказал отец.

– Нормально, – сказал Джозеф.

– Обязательно поговорим, – сказала мама.

– Нормально, – сказал Джозеф. – Нет, – сказал в трубку Джозеф. – Окей, окей.

Джозеф повесил трубку и сел.

– С тобой все в порядке? – спросил отец.

Джозеф кивнул.

– Джозеф, если ты не хочешь…

Джозеф поднялся.

– Пойду проверю Рози, – сказал он. – Кажется, я забыл подложить ей сена.

– Мы ее покормили, – сказал я.

– Я просто проверю.

Когда Джозеф выходил, в дверь ворвался холодный ветер.

Этот холодный ветер оставался с нами, пока мы ждали, когда Джозеф вернется в дом. Ветер оставался с нами и после того, как Джозеф вернулся, до конца той ночи. Или до конца рождественских каникул. А Джозеф снова забыл об играх. Мы не говорили о приезде его отца. Но было такое чувство, как во сне, когда на тебя надвигается что-то страшное, а ты абсолютно бессилен и только надеешься, что успеешь проснуться до того, как оно тебя накроет.

Иногда успеваешь.

В понедельник Джозеф ждал меня после школы. Высоко в голубом небе витало несколько облачков, и температура была выше десяти градусов мороза, считай, оттепель. Джозеф сказал, что пойдет домой пешком, я сказал, что пойду с ним, и он не сказал, чтобы я не валял дурака. Запахнули поплотнее куртки и пошли. Когда нас обгонял автобус, Эрни Хапфер, Джон Уолл и Дэнни Нэйшенс глазели на нас в своих наушниках, и Эрни Хапфер качал головой, будто и вправду я веду себя как придурок.

У старой церкви мы подзадержались: стали метать в колокол снежками. Звук, конечно, не такой, как от хорошего удара камнем. Но мы с Джозефом нашвырялись от души. Потом кидали снежки в Аллайанс через сломанные перила моста. А потом Джозеф замерз, а я сказал, что я еще нет, но он сказал, что нам лучше пойти, и мы пошли.

Мы вернулись домой после четырех часов.

У ворот стоял фургон с надписью «Брук. Сантехсервис».

И легковушка с надписью «Штат Мэн. Департамент здравоохранения и социальных служб».

Мы вошли в дом, я первым.

Там стояли мои родители. Стояла миссис Страуд. И сидел отец Джозефа.

– Привет, котяра, – кивнул он.

– Привет, – сказал Джозеф.

Не глядя ни на кого, Джозеф прошел через кухню и положил рюкзак на стойку.

– Чтобы увидеть родного сына, теперь уже нужен юрист, – ухмыльнулся мистер Брук. – Но я раздобыл одного в конце концов. Хор-рошего.

– Окей, – сказал Джозеф.

Мистер Брук поднялся:

– Пойдем поговорим.

Джозеф кивнул.

– Гостиная в вашем распоряжении, – предложил отец. – Поговорите там.

– Я возьму сына покататься.

– Нет, – возразила миссис Страуд. – Вы останетесь здесь, в этом доме.

– Черта с два!

Миссис Страуд стала набирать номер на своем телефоне.

– Тогда я немедленно прекращаю этот визит, мистер Брук. Выбирайте. – Она занесла палец над последней цифрой и выразительно посмотрела на него.

Брук оглянулся на миссис Страуд, потом подошел к Джозефу и подтолкнул его в спину в сторону гостиной.

Когда Брук дотронулся до Джозефа, знаете, что произошло?

Джозеф вздрогнул.

Но все равно пошел вместе с отцом в гостиную.

Миссис Страуд убрала телефон обратно в сумочку.

– Жаль, что так получилось. Правда жаль. Я пыталась отговорить его от этой затеи, но у него в самом деле хороший юрист. Да какой там «хороший»! Дотошный и наглый. И, к сожалению, именно такие добиваются своего.

– Что ему нужно? – спросил отец.

Миссис Страуд покачала головой:

– Думаю, дело в деньгах.

– Он здесь из-за денег?

– Он не дает никому согласия на удочерение Юпитер, – сказала миссис Страуд. – Его юрист утверждает, что по закону опекун девочки – отец Джозефа. Поскольку несовершеннолетний Джозеф не имел законного права подписывать отказ от родительских прав. Судя по всему, мистер Брук не подпишет отказ, пока не получит крупный чек от родителей Мэдлин. Конечно, письменных доказательств нет, но все знают, что он ждет именно этого.

Отец встал.

– Значит, Джозеф…

– Юрист мистера Брука все продумал наперед. Они хотят продемонстрировать сильную родительскую привязанность отца Джозефа к своему сыну и, соответственно, к своей внучке.

– А девочка?

– Удочерение пока в подвешенном состоянии. Родители Мэдлин предпочли бы забыть все и жить дальше, но хотят, чтобы малышку удочерили хорошие люди. А пока мистер Брук не подпишет отказ (или не прекратит свои проволочки), этого не произойдет. Никто не возьмет ребенка, если удочерение может быть оспорено в судебном порядке.

– Голос Джозефа не в счет?

– Он несовершеннолетний, – сказала миссис Страуд.

Отец и мать переглянулись. Потом они посмотрели в сторону гостиной: оттуда доносился только голос мистера Брука.

– Джек, – сказал отец, – может, пойдешь доить? Не стоит ждать, пока Джозеф…

– Ладно, – согласился я.

В Большом хлеву было тепло, пахло сеном, старым деревом, кожей и коровами – все как обычно. Рози, когда я проходил мимо, только глянула на меня и сразу опустила глаза. Похоже, расстроилась, что это я, а не Джозеф. Поэтому я начал с Далии, прислонился к ее боку и слушал, как струйки молока стекают в ведро.

Что бы ни происходило вокруг, всегда есть что-то хорошее, успокаивающее в ритме струящегося молока, в его теплом запахе, в мычании Далии и в том, как она жует жвачку.

Но если в конце дойки из вашего дома вдруг доносится раздраженный крик Брука и от него вздрагивает весь двор, даже Далия, в этом точно ничего хорошего нет.

Я вылил молоко в охладитель и вернулся в дом.

Никто не обернулся, когда я вошел, все смотрели только друг на друга.

Джозеф стоял, прислонившись спиной к стене.

– У отца есть права на собственного сына, понятно? Ты кто такой, что прячешь его от меня? Теперь и у меня свой адвокат! Ты думаешь, я собираюсь уступить кому-то только потому, что он богат?! – вопил Брук.

– Если вы немедленно не уйдете, я… – попыталась вмешаться миссис Страуд.

Брук подошел вплотную к моему отцу:

– Думаешь, нашел дурака? Выгодное дельце прокрутил? Каждый месяц получаешь чек от штата на содержание моего ребенка. У тебя тут свой интерес. А он знает об этом? – Брук повернулся к Джозефу: – Ты – ихний бизнес. Чистый доход. Ты в курсе?

Отец прошел через кухню к письменному столу в коридоре, выдвинул ящик и вытащил какие-то бумаги. Вернулся в кухню и встал рядом с Джозефом.

– Джозеф, – сказал он, – твой отец прав: каждый месяц штат присылает чек. Я хочу показать тебе, куда идут эти деньги.

Мой отец протянул бумаги Джозефу:

– Смотри, это распечатки из банка. Здесь указаны суммы, которые штат переводит в банк ежемесячно начиная с первого месяца, когда ты к нам приехал. Понимаешь? А вот остаток на счету, все эти поступления, вместе взятые. Ты видишь?

Джозеф кивнул.

– А теперь посмотри вот тут. Видишь свое имя? Счет открыт на тебя. Все эти деньги – твои. Себе мы не взяли ни цента. Все это тебе.

– Это фонд на оплату твоей учебы в университете, Джозеф, – пояснила мама.

Джозеф взял распечатку и уставился на нее.

– Учебный фонд! – воскликнул Брук. – Думаешь, Джо собирается в университет? Может, он и в Гарвард поступит? И будет выпендриваться там, как самый умный? Умнее своего отца, да? Так, что ли?

– Да, – ответила мама. – Именно так. Джозеф поступит в университет. И если вы спросите любого из его учителей, они скажут вам то же самое.

Брук рассмеялся:

– Да только они ни хрена не знают, зачем, а я и подавно! Дайте срок, я сюда вернусь и сына своего заберу. Говорю вам, у отца есть права.

– Посмотрим, – сказала миссис Страуд.

– Посмотрим?! – закричал Брук. Он ткнул в меня пальцем и повернулся к моим родителям: – А если забрали бы вашего? Вам бы понравилось? Понравилось? Давайте поспорим, вы бы все сделали, чтобы его вернуть!

Брук снова засмеялся, затем подошел и взял меня за плечо.

– Не трогай его, – быстро сказал Джозеф.

Твердая и тяжелая рука Брука сдавила мое плечо.

Он успел ее отдернуть, пока мой отец стремительно пересекал комнату.

– Дошло, о чем я? – рассмеялся Брук.

Отец стоял к нему вплотную. Миссис Страуд достала свой телефон.

Брук повернулся к Джозефу:

– Я вытащу тебя отсюда как можно скорее. И все будет отлично. Обещаю. Мы с тобой начнем новую жизнь. И для этого тебе не понадобится поступать в университет.

Брук снял свое пальто с вешалки и обернулся на пороге.

– Слушай, Джо, – сказал он, – только попробуй еще раз меня учить, что мне делать, а что нет…

Он не договорил и наконец-то ушел.

На кухне стало намного холоднее, чем в Большом хлеву.

И тише.

– Пойду-ка подою еще, – сказал я.

Джозеф прошел через кухню, тоже снял пальто с вешалки, и мы вышли вместе.

Он не сказал ни слова.

Услышав нас, Рози обернулась и замычала и завиляла задом, говоря Джозефу, как она его любит. Коровы знают, как рассказать о своей любви, когда это вам очень нужно. Не всегда, но иногда. А Джозефу в тот момент это было просто необходимо.

В общем, корова выдала свое счастливое «му», а Джозеф почесал ей крестец, поставил под нее ведро, прислонился к ней и начал доить медленно и уверенно, как всегда.

Кроме Рози, он ни с кем не разговаривал.

За ужином до самого десерта Джозеф не проронил ни слова. Потом, посмотрев на маму, спросил в полной тишине:

– А что, я правда буду поступать в университет?

Мама передала ему еще одну миску своих консервированных персиков.

– Думаю, мистер д’Ални и миссис Хэллоуэй оторвут нам головы, если ты не поступишь.

Джозеф улыбнулся, типа того. По-моему, это было в седьмой раз.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ вдруг потеплело. Отец предположил, что всего на пару дней. Выглянуло солнце, на ярко-голубое небо невозможно было смотреть, с тисов стал обрушиваться подтаявший снег.

Хотя повсюду еще лежали сугробы, коровы забеспокоились, как весной, надеясь, что в поле появилась свежая трава. Квинт Серторий рвался из стойла, так что после школы мы с Джозефом выпустили его в загон. Мы сели верхом, и конь стал бороздить снег (выше его коленей). Джозеф впервые сел на лошадь, да еще без седла. Квинт Серторий фыркал, ржал, бил хвостом, всем своим видом показывая, как он радуется наступлению весны, хотя до нее еще было далеко.

Так иногда бывает. Ты знаешь, что произойдет что-то хорошее, пусть и не скоро, но уже сама мысль об этом заставляет тебя фыркать и ржать.

Думаю, одна мысль о том, что мои родители помогут, заставляла Джозефа ждать чего-то хорошего. Несмотря на то, что у его отца был хороший адвокат. И права.

Мои родители помогут Джозефу увидеть Юпитер.

И когда-нибудь Джозеф поступит в университет.

НО ДНИ тянулись и тяжелели от снега.

Дни тянулись и тяжелели от холода.

Дни тянулись и тяжелели от ожидания.

Родители звонили психологу Джозефа два раза, потом еще три, и та сказала, что для решения о свидании с Юпитер нужна всесторонняя оценка. Это займет несколько недель.

Миссис Страуд сказала родителям, что сначала ей нужно встретиться с психологом Джозефа и узнать ее мнение, на что мама ответила, что они уже пытались это сделать.

– У меня связаны руки. Пожалуйста, наберитесь терпения, – попросила миссис Страуд.

Когда мои родители позвонили учителям Джозефа и попросили их оценить успеваемость Джозефа по своим предметам, мистер д’Ални, миссис Хэллоуэй и тренер Свитек сразу же написали положительные характеристики, но миссис Страуд сказала, что их нужно собрать в один документ и представить этот акт кому-то еще в Департаменте здравоохранения и социальных служб и что этот кто-то еще очень-очень занят и ему понадобится время для принятия решения.

Миссис Страуд попыталась как-то раз объяснить все это Джозефу. На нашей кухне. В присутствии родителей.

Меня тогда отправили в коровник. Доить-то кому-то надо… Конечно.

Но я понял, что она сказала, как только Джозеф вошел в Большой хлев.

– Она сказала, когда ты сможешь увидеть Юпитер? – спросил я.

Я долго ждал, пока он поставит ведро под Рози.

– Не-а, – сказал наконец Джозеф.

– А когда примут решение?

– Не-а. – И Джозеф надолго замолчал. Я закончил доить Далию.

– Ну хоть что-то она сказала?

– Юпитер в Брансуике, – сказал Джозеф.

– В Брансуике?

– Да.

Джозеф начал доить Рози.

– Брансуик находится к югу отсюда, верно? – спросил он.

– Джозеф, ты не…

– На юге, да?

– Да, но ты не можешь…

– Джеки, давай пока просто помолчим, хорошо?

– Хорошо, – сказал я.

– Хорошо, – сказал он.

Я убрал молоко на холод.

– Джек, – поправил я.

– Да, – ответил Джозеф.

Потом мы замолчали. Оба.

За ужином мы не разговаривали. И пока делали в тот вечер уроки, тоже. И когда я улегся спать, а Джозеф стоял в холодной темноте, высматривая Юпитер. И за столом во время завтрака. И в автобусе. И на уроках.

Мы вообще не разговаривали.

Не думаю, что Джозеф говорил с кем-то еще.

В конце дня, не встретив его у школьного автобуса, я решил, что он идет домой пешком, чтобы не разговаривать. Я поехал на автобусе и высматривал его всю дорогу, у поворота к старой Первой конгрегациональной церкви, у моста, вдоль всей замерзшей реки.

Но его нигде не было.

Не было его и дома.

– А где Джозеф? – спросила мама.

– Может, гуляет где-то?

Она вдруг сильно забеспокоилась.

– Надеюсь, что так, – сказала мама. Она вышла на дорогу и стала выглядывать его. Потом пошла в коровник за отцом.

К вечерней дойке Джозеф так и не вернулся.

– Съезжу-ка я в город, – сказал отец. – Джек, начинай тут сам. Думаю, Джозеф вот-вот появится.

Но Джозеф так и не появился. Через час отец вернулся, мама ждала у двери.

Они поднялись на второй этаж, в нашу комнату.

Пропало кое-что из одежды Джозефа. И «Уолден». И второй том «Октавиана Пустое Место». Должно быть, он засунул все это утром в свой рюкзак.

– Пойду позвоню миссис Страуд, – сказала мама и спустилась вниз.

– Джек, – спросил отец, – ты закончил доить?

Я кивнул.

– И Рози подоил?

Я кивнул.

Отец поглядел на небо, где снежные тучи нависали как гранит.

– Давай-ка мы с тобой сядем в пикап и поедем попробуем его найти.

Тогда я сказал:

– Кажется, я знаю, куда он отправился.

Отец посмотрел на меня.

– Он хочет отыскать Юпитер.

Отец кивнул:

– Иди скажи маме, что мы опоздаем к ужину.

семь

ТОЛЬКО МЫ ВЫЕХАЛИ из Истхэма, как начался сильный снегопад. Усилился ветер, пикап облепило снегом: и борта, и лобовое стекло. Ветер выл, как будто он потерялся и страшно испугался.

И таким же напуганным я представлял себе Джозефа посреди этой снежной бури – только он никогда не стал бы выть.

Мы вглядывались в обочину дороги, надеясь увидеть Джозефа, пытающегося поймать попутку. Но была такая темень, и так мело, что надежды почти не осталось.

– Наверное, он нашел, где притулиться, – сказал отец. Вряд ли он сам в это верил. Но во что еще мы могли верить?

Разве что надеяться, что Джей Перкинс с Брайаном Боссом и Ником Портером вышли прокатиться на снегоходе, нашли Джозефа и отвезли его домой. Но никто из нас этого не произнес вслух.

Снег валил все гуще и гуще, и через сорок пять минут после выезда из Истхэма мы повернули назад. Уехали-то мы не очень далеко, да у нас и не было такой цели.

На обратном пути я не выдержал и заплакал. Отец погладил меня по плечу. Может быть, он тоже плакал.

Дома мама возилась с поздним ужином: напекла блинчиков, так как их легко разогреть. Она уже созвонилась с миссис Страуд. Миссис Страуд уже сообщила в полицию, которая, разумеется, уже позвонила в среднюю школу Истхэма, как будто Джозеф стал бы прятаться где-нибудь в подсобке уборщика.

– Приходил ваш мистер Кантон, – сказала мама, – раздувал щеки от важности и говорил, что он все предвидел, и что подростки, которые приезжают из Стоун-Маунтина, обязательно сбегают, и это не наша вина, просто Джозеф Брук такой… А я все думала, – продолжала мама, – что еще немного, и врежу ему вот так! – и она замахнулась, держа сковородку обеими руками.

Моя мама, к слову, пацифистка. Во время учебы в университете ее трижды арестовывали за участие в митингах против политики США в отношении Сальвадора[10]. И пять раз – за протесты против ядерной энергетики. Поэтому она недолюбливает настырных полицейских, а также настырных завучей, и, вероятно, мистер Кантон не совсем понимал, какая опасность грозила его физиономии.

Мы ждали телефонного звонка и слушали бурю, слушали бурю и ждали звонка. Выпили уйму кружек горячего кофе и горячего шоколада. Родители корили себя за то, чего не предотвратили, за то, чего не предвидели. Убеждали друг друга, что Джозеф нашел, где укрыться. Убеждали друг друга, что кто-то его подобрал. Что с ним все в порядке. Что он не пропал.

Про уроки мне никто напоминать не стал. Да я бы все равно не смог их сделать.

Я поднялся наверх позже, чем обычно. Комнату выстудило, как никогда раньше. Деревянный пол был ледяным. Но в темноте, обхватив себя руками, я стоял у стола и смотрел в окно на Юпитер.

Сквозь снежную пургу я не мог ничего разглядеть. Джозеф тоже не смог бы. Понимал ли Джозеф, что не мог обрести то, чего так желал?

Тогда Мэдлин.

Сейчас Юпитер.

Понимал или нет?

Может, не хотел понимать?

Может, Джозеф не хотел об этом думать, не хотел с этим соглашаться? И поэтому он сейчас там, где-то посреди снежной бури, на пути в Брансуик.

Всякие мысли лезут в голову, когда стоишь на холоде в темноте, смотришь на снег и ноги мерзнут на деревянном полу. Мои еще как замерзли.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ после утренней дойки позвонила миссис Страуд. Пока никаких следов. Полиция между Истхэмом и Брансуиком была поднята по тревоге. Патрульные штата дежурили на шоссе и даже на основных проселочных дорогах. Им всем раздали фотографию Джозефа. Ту, где он еще с неостриженными волосами перед отправкой в Стоун-Маунтин, хотя на ней он совсем на себя не похож. Миссис Страуд заверила нас, что его скоро найдут.

Мама сказала:

– Пока так метет, он не отправится в дальнюю дорогу.

Отец сказал:

– Надеюсь, он найдет кого-нибудь, кто ему поможет.

А я сказал:

– Это же Джозеф. Он же понимает, что его ищут. И он не станет никого просить о помощи.

Родители долго молчали.

Школьный автобус с лязгом и грохотом остановился на дороге рядом с домом. Я не шевельнулся. Никто не проронил ни слова.

Автобус, лязгая и пыхтя, уехал.

Мы ждали.

Ни одного звонка за все утро.

Ни одного за весь день.

Ни одного ночью, когда снегопад наконец прекратился и на небе появился Юпитер, яркий-яркий.

На следующее утро миссис Страуд позвонила снова. Никаких следов. Полиция все держит под контролем. Скоро они его найдут.

– Говорит то же самое, что и вчера, – мама все еще держала в руках телефонную трубку.

– Скажи ей, что мы хотим съездить сегодня в Брансуик, – сказал отец.

– Мы думаем, что нам стоит съездить в Брансуик, – повторила мама в трубку.

Миссис Страуд, напротив, не считала, что нам стоит ехать в Брансуик. Она была обеспокоена тем, что мы слишком увлеклись и потеряли объективное представление о Джозефе Бруке. После того как его найдут, нам, возможно, стоит переоценить…

– Спасибо, миссис Страуд, – поспешно поблагодарила мама, повесила трубку и посмотрела на нас: – Едем в Брансуик.

Отец еще смотрел на нее, а я уже надел пальто.

Может, Джозеф и поймал попутку до самого Брансуика, но мы не знали этого наверняка. Поэтому отец останавливался везде, где Джозеф мог бы провести ночь: на заправках, в забегаловках и ресторанах, мотелях, церквях, даже в барах. И всем мама показывала единственную нашу фотографию Джозефа, на которой он стоял рядом с Рози (и на ней корова вышла лучше, чем Джозеф).

Только за Льюистоном слабо забрезжила надежда. Мы постучались в дверь маленькой баптистской церкви, расположенной среди высоких сосен в стороне от дороги. Нам открыл пастор Гринлиф, в руке его была швабра: он драил плитку в притворе перед воскресной службой. Пастор посмотрел на фотографию, сказал:

– Ага, – и вернул ее обратно.

– В каком смысле «ага»? – спросил я.

– В том смысле, что он здесь был.

– Когда? – спросила мама.

– Не могу сказать точно, когда он здесь очутился, но вчера утром я обнаружил его в воскресной школе спящим на диване.

– Он все еще здесь? – спросил я.

Пастор Гринлиф покачал головой:

– Мы позавтракали, поговорили. Он был очень голодным, поскольку, думаю, все, что он ел за последнее время, это картофельные чипсы, которые пролежали у нас в трапезной лет сто. Я спросил, откуда он. Он ответил, что из Портленда. Я попросил у него номер телефона его родителей, пошел звонить и нарвался на какого-то риелтора в Ярмуте. А когда вернулся, он уже исчез.

– Вы позвонили в полицию? – спросил мой отец.

– Да.

– Правда? – удивился я.

– В полиции нам сказали, что у них нет никакой информации, – объяснила мама.

– Не знаю, почему они так сказали, – пожал плечами пастор Гринлиф. – Как настоящее имя мальчика?

– Джозеф Брук, – сказал я.

– А тебя как зовут?

– Джек.

– Тогда я буду молиться за Джозефа Брука. И за тебя, Джек Брук, тоже.

– Хёрд. Джексон Хёрд, – уточнила мама.

Пастор Гринлиф посмотрел на меня.

– Значит, тот мальчик не твой брат? – спросил он.

– Я его защищаю, – ответил я.

МЫ ПРОЕХАЛИ Льюистон и направились к Брансуику. Мы останавливались снова, снова и снова, но

Джозефа больше никто не встречал. Перехватили по гамбургеру в закусочной – и там тоже его не видели, – а потом въехали в город. Припарковались на Мейн-стрит. Вышли и осмотрелись. Подошли к статуе Джошуа Лоуренса Чемберлена[11] – вдруг он поможет? Потом постояли на холодном ветру, оглядываясь по сторонам и размышляя, что бы предпринять дальше.

В такой мороз на улице не было ни души.

Небо плевалось снегом.

Серые, тяжелые, как гранит, облака.

– Давайте разделимся, – предложил я.

Отец немного подумал.

– Хорошо, но по такому холоду слишком долго мы ходить не сможем. – Он посмотрел на часы: – И к половине пятого нужно успеть на дойку. У нас в запасе пара часов.

Отец протянул мне фотографию Джозефа.

– Иди по той стороне улицы, – сказал он. – А мы – по этой.

Я прошел пару кварталов вдоль магазинов и остановился.

Я подумал, что на месте Джозефа не совался бы в магазины. Я бы гулял по району, спрашивая у встречных о… не знаю, о появившемся недавно маленьком ребенке, новом жителе. Выдумал бы историю о том, почему мне это необходимо знать, глядишь, кто-нибудь и рассказал бы. Джозеф так сильно хочет найти Юпитер, сразу видно, как он ее любит. И этого было бы достаточно.

Я свернул к жилым домам.

Ветер теперь дул прямо мне в лицо.

Улица по-прежнему была пустынна.

Смеркалось.

Несколько машин проехали мимо, обогреватели в них, наверное, были включены на полную мощность.

Пахло печным дымом – во всех домах семьи наверняка сейчас собрались у печей и каминов.

В холодном воздухе гулко прозвучал колокол.

Честно говоря, к тому времени я уже немного разозлился на Джозефа. Пальцы на руках и на ногах окоченели. Вот был ли у него шанс, блуждая по Брансуику, найти дом с младенцем? И окажется ли этим младенцем Юпитер?

И какой шанс у меня внезапно наткнуться на Джозефа? Сейчас, например, я поверну за угол, а он там стоит, наблюдая за домом, где спит Юпитер, да?

Я ходил часа полтора. Встретил четырех закутавшихся до макушки, отворачивающихся от ветра прохожих, но ни один из них не был похож на Джозефа. Еще видел, как двое детей лепили снеговика, но холодный снег не слипался, и у них получилась просто снежная куча с воткнутыми ветками вместо рук. Мимо с воем пронеслась скорая. Сразу за ней – полицейская машина. Один раз передо мной остановилась машина, из нее вышли родители с детьми. Багажник открылся, все похватали пакеты с продуктами. Мать посмотрела на меня и хотела что-то сказать, но дети позвали ее, и все ушли в дом.

К тому времени, как я увидел библиотеку, лицо у меня совсем задубело.

Библиотеки полезны во многих отношениях. Но самое замечательное, что в морозный зимний день в штате Мэн вы можете зайти внутрь. Сначала я долго оттаивал в вестибюле, а потом решил немножко побродить по залам. Тут было все такое теплое. Полки с книгами, деревянные столы, яркие ковры. Одни старики греются и читают газеты. Другие – греются и возятся с компьютерами, которых у них нет дома. В секции подросткового чтения было маловато книг Мэтью Тобина Андерсона, но тоже тепло. А вот детская секция, где целая куча мам с малышами слушали запись «Однажды утром в Мэне»[12], и им было тепло. Некоторые мамы держали на руках совсем крошечных младенцев.

Я подумал, что Джозеф тоже мог бы быть тут.

Но его не было.

Я показал фотографию Джозефа одной из библиотекарш.

Она его не узнала.

– Как его звать? – спросила она.

– Джозеф, – ответил я.

Она показала фотографию другой библиотекарше.

Та тоже не узнала и, не глядя на меня, спросила:

– А что он делает в Брансуике?

– Ищет свою дочь, – сказал я.

Она поднесла фотографию поближе.

– Свою дочь? – переспросила она.

– Ее зовут Юпитер, – добавил я.

Библиотекарша вздрогнула.

– Что ты сказал?

– Ее зовут Юпитер.

Она снова посмотрела на фотографию.

– Это – отец Юпитер?

Помните, я говорил о том, как сердце останавливается?

– Джозеф Брук, – прошептал я.

– Он сам еще совсем мальчишка.

– Ему четырнадцать.

– Вот именно, – она вернула мне фотографию.

– Вы знаете ее, – сказал я, – знаете, где она.

– Думаю, нам надо бы кое-куда позвонить.

– Он хочет только увидеть ее. Вот и все. Джозеф просто хочет увидеть свою дочь.

– А кто ты, собственно, такой?

– Я его защищаю. Неужели вы не разрешите ему увидеть свою дочь?

– Ты даже не знаешь, где он сейчас.

– Ну когда узнаю, он сможет ее увидеть?

Библиотекарша посмотрела на меня.

– Послушай, Парень-который-защищает-отца-Юпитер, скорее всего, я не смогу… Ему от этого станет только хуже, и я не уверена, что это будет хорошо для нее.

– Ей всего-то месяцев пять, – сказал я.

– Они не будут вместе, – продолжила библиотекарша. – Джозеф Брук должен это понять. Он учится в старшей школе. Он не может ее обеспечивать.

– Он учится в средней школе.

– Тем более.

– Он может ее любить.

Библиотекарша посмотрела на меня, и мне показалось, что она вот-вот расплачется – совсем как преподобный Баллу.

Может быть, она подумала, что это я вот-вот заплачу.

Может быть.

– Да, он может любить ее, – сказала она. – Может. Но нельзя любить ее только для себя. Он должен любить ее ради нее самой. Позволить ей жить той жизнью, которая предстоит ей в новой семье.

– Он только хочет увидеть…

– Я понимаю, правда понимаю.

– Вы ее опекун, – догадался я, – ведь так?

Библиотекарша промолчала.

– Передай Джозефу, что с Юпитер все в порядке, – попросила она. – Передай, что она растет, счастлива и у нее будет новая семья. Что ей нужна семья, что он и его отец должны отпустить ее.

Я стоял и гадал, что бы сделал Джозеф, окажись он на моем месте.

– Я, кажется, прошу тебя о слишком многом, – вздохнула библиотекарша.

Я кивнул.

Вообще-то, было понятно, что как только я это все выдам Джозефу – он сломает мне нос.

– Позаботьтесь о ней, – сказал я. Снова кивнул и повернулся, чтобы уйти. Что еще мне оставалось делать?

– Парень-который-защищает-отца-Юпитер, – позвала она.

Я обернулся.

– Передай ему еще, что она красивая. Скажи ему, что я обещаю ее беречь. Обещаю, что она найдет семью, где ее тоже будут любить.

– А вы расскажете Юпитер о Джозефе? – попросил я. – Как он пытался ее найти.

– Расскажу.

– Он очень старался. Ладно?

– Расскажу.

– И он любит ее. И всегда будет любить, даже если они и не встретятся.

– И это я ей тоже расскажу.

Я направился к выходу. Еще немного, и я бы заревел.

Не хватало еще разреветься в публичной библиотеке Брансуика.

И тут зазвонил телефон.

Я обернулся.

Библиотекарша достала телефон из сумки.

С минуту она слушала. И посматривала на меня.

– Понятно, – сказала она. – Какой он? Опиши.

И через минуту:

– Я знаю, кто это. Отец Юпитер. Нет, правда. Это отец Юпитер. Лучше вызвать. Сейчас вернусь.

Она убрала телефон обратно в сумку.

– Это ведь не какой-то план, правда?

– План?

– Ты приходишь ко мне на работу, а он – ко мне домой. Вы так это планировали?

– Джозеф у вас дома?

– Мой муж говорит, что он с полудня ходит перед домом туда-сюда. Если это план, то он просто вас обоих…

– Никакой это не план. Ну, идемте же!

Она посмотрела на меня:

– Идемте? Ты-то здесь при чем? Я ухожу. А тебе лучше вернуться к себе домой.

Я скрестил руки на груди.

– А, точно, ты тот парень, который его защищает.

– Да, – сказал я. – Защищаю.

Библиотекарша вздохнула, потом еще раз, посмотрела на свою коллегу – та пожала плечами, – снова вздохнула…

– Ладно, – решилась она. – Не стану я обращать внимание на свою интуицию и возьму тебя с собой. При условии, что ты…

– Давайте об условиях уже в машине, а? – предложил я.

Она рассмеялась, потом кивнула.

– Тогда поехали, – сказала она. – Ты не против, если я поведу?

– Мне двенадцать, – сказал я.

– Никогда бы не подумала!

И мы вышли из библиотеки на холод.

У НЕЕ БЫЛ миллион условий.

Я должен оставаться в машине.

Мой ремень безопасности должен быть пристегнут, даже когда машина будет стоять.

Я не должен вмешиваться.

Я не должен ожидать встречи с Юпитер.

Я действительно не должен вмешиваться.

После того как мы найдем Джозефа, я должен немедленно найти своих родителей.

Я точно понял, что не должен вмешиваться?

Мы выехали со стоянки у библиотеки, объехали памятник Джошуа Лоуренсу Чемберлену (выглядел он довольно замерзшим) и проехали мимо Боудин-колледжа. Потом свернули направо на улицу, на которой было полно машин, и тащились по ней целую вечность. Я заерзал, и библиотекарша спросила:

– Тебе надо в туалет?

Но я просто продолжал высматривать в окно Джозефа.

Наконец я его увидел. Джозеф стоял перед небольшим кирпичным домом с палисадником, который летом, наверное, был довольно милым, а сейчас выглядел голым. Джозеф стоял скрестив руки на груди, с таким видом, будто не сойдет с этого места до конца света.

Вероятно, так бы он и сделал.

Мы свернули на дорожку у дома.

– Оставайся здесь, – сказала библиотекарша.

Джозеф сначала увидел меня, а потом уже – как она выходит из машины.

И вытянул руки по швам.

Смотрел.

Библиотекарша подошла, встала перед Джозефом, протянула руку, чтобы дотронуться до него, но Джозеф отшатнулся.

Она опустила руку и что-то сказала.

Он кивнул.

Она показала назад на машину, на меня.

Он покачал головой.

Она вздохнула.

Что-то еще сказала.

Джозеф снова покачал головой.

В этот момент подъехала полицейская машина. Два амбала выбрались из машины и направились вразвалочку, такой полицейской походочкой, к библиотекарше и Джозефу. Они встали рядом с Джозефом, и он немного попятился, чтобы полицейские не оказались у него за спиной. Полицейские начали о чем-то спрашивать библиотекаршу. Она в ответ кивала.

Она снова что-то сказала Джозефу.

Джозеф тоже кивнул, и тогда один из здоровенных полицейских положил руку ему на плечо.

Джозеф сбросил ее, что не понравилось большому полицейскому. Полицейский встал вплотную. Джозеф сделал шаг назад, и я понял, что он собирается делать.

Думаю, библиотекарша тоже.

Она остановила полицейского жестом и сказала что-то еще. Все трое посмотрели на нее. Она сказала еще что-то и быстро ушла в дом.

Джозеф так пристально наблюдал за ней, что даже не заметил, как другой полицейский обошел его сзади.

Потом библиотекарша выбежала, в руке у нее была фотография.

Библиотекарша протянула снимок Джозефу, он стал его разглядывать. Он не сводил с фотографии глаз. Библиотекарша положила руку Джозефу на плечо – он не вздрогнул, продолжая смотреть на фотографию, – и повела его к своей машине. Она обернулась к полицейским, и те остались стоять на месте. Подведя Джозефа к задней двери, библиотекарша открыла ее и сказала:

– Садись.

Джозеф оглянулся на полицейских.

– Пожалуйста, Джозеф, это лучшее, что мы можем сейчас сделать…

Я тоже посмотрел на двух полицейских. Они все еще следили за нами.

– Джозеф, – позвал я.

Он посмотрел на меня.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Ищу тебя.

Джозеф улыбнулся. Правда. Улыбнулся. В восьмой раз. По-настоящему, без всяких «типа того».

Джозеф сел в машину и наклонился ко мне.

– Посмотри! – сказал он и показал мне фотографию Юпитер.

БИБЛИОТЕКАРША отвезла нас обратно на Мейн-стрит, где стояли мои родители и ждали нас. Когда мы вышли и мама увидела Джозефа, она бросилась к нему. Непонятно было, собирается ли она обнять его или поколотить.

Наверное, мама и сама не знала.

В конце концов она обняла его. И отец тоже.

Даже библиотекарша обняла Джозефа.

– Вы так похожи, – улыбнулась она. – Юпитер такая же упрямая.

Джозеф слушал. Он впитывал в себя каждое слово о Юпитер, чтобы запомнить и сохранить его в своем сердце.

– Мы хорошо о ней позаботимся, – сказала библиотекарша.

– Я же ее отец.

– Я буду рассказывать ей о тебе и буду тебе писать. Обещаю.

– Передайте ей, что я… – Джозеф не договорил. Его рот начал кривиться.

– Обязательно, – сказала библиотекарша.

По дороге домой Джозеф почти не разговаривал.

Мы остановились в закусочной, чтобы его покормить. Ведь он почти два дня голодал, только позавтракал с пастором Гринлифом и доел баптистские картофельные чипсы. Съел он столько, что отец дважды заглядывал в бумажник, проверяя, хватит ли денег.

Мы успели вернуться домой к вечерней дойке. Рози увидела Джозефа и радостно замычала.

А потом он заглотил ужин так, будто мы даже не заходили в закусочную.

ВЕЧЕРОМ ДЖОЗЕФ стоял у окна в холодной темноте. Он держал фотографию Юпитер, смотрел на нее, потом на небо, потом снова на фотографию. Я уже почти засыпал, когда он спросил:

– Ну что, Джеки, ты все еще меня защищаешь?

– Ага. И я – Джек.

– Да. – Затем он поднял глаза на Юпитер. – Спасибо.

Не знаю, ложился ли он спать в ту ночь.

восемь

ЗА СЛЕДУЮЩИЕ ПАРУ ДНЕЙ Джозефу было много всего сказано. Миссис Страуд говорила о правилах и нарушениях, о зрелости и понимании границ, и «о чем ты вообще думал», и «разве тебе не понятно» и так далее.

А завуч Кантон говорил о пропусках школы, обязанностях, прогулах, соответствии ожиданиям, «кем ты себя возомнил», «правила существуют для всех» и тому подобное.

Мы снова начали ходить в школу пешком, так как Джозеф совершенно не хотел слушать еще и мистера Хаскелла в автобусе. Отец сказал, что это нормально.

А вот о ком Джозеф готов был слушать всегда, так это о Юпитер, и библиотекарша сдержала обещание: она писала каждую неделю. До конца января и весь февраль в основном по понедельникам приходили письма. Иногда Джозеф зачитывал нам что-нибудь из них или показывал новую фотографию. Он постоянно держал их при себе. Отец сказал, что это тоже абсолютно нормально.

И знаете что? Теперь по ночам Джозеф не вспоминал во сне о Стоун-Маунтине.

Утром мы шли в школу в темноте, но когда возвращались, было еще светло и уже не так холодно. У старой Первой конгрегациональной церкви мы играли в снежки, и Джозеф прятался за табличкой «Проезд закрыт», а иногда мы просто кидали снежки в колокол. Дома шла подготовка к варке кленового сиропа, и мы спустили с чердака сарая кадки, краны и шланги и все это перемыли. Мы кололи дрова – у Джозефа это здорово получалось – и складывали их у сарая, где варят сироп. А в Малом хлеву беспокоился Квинт Серторий. Наверное, догадывался, что скоро придет пора тащить сани по лесу. Конь так застоялся за зиму, что был готов на все, только бы выйти на волю.

В школе многое изменилось. Джозеф больше не проходил офисную практику, а занимался с мистером д’Ални тригонометрией. Честно. Тригонометрией. Ведь его выдвинули на апрельскую олимпиаду по математике.

Тренер Свитек поручил Джозефу проводить занятия с командой ребят, которые готовились к апрельским соревнованиям по легкой атлетике. Джозеф тренировал их в прыжках в высоту, в длину и даже в прыжках с шестом и делал это так здорово, что никто не жаловался, что их тренирует какой-то там школьник. Вот только завучу Кантону это вряд ли нравилось. Однажды он заявился на урок и многозначительно ткнул в сторону Джозефа, который показывал Джону Уоллу и Дэнни Нэйшенсу (все они были в наушниках), как правильно складывать маты для прыжков в высоту. И тренер Свитек тогда сказал завучу пару слов, которые класс не должен был бы слышать, и мистер Кантон быстренько удалился.

Интересно, может, эти слова должен был услышать Джозеф?

МИССИС ХЭЛЛОУЭЙ на литературе часто вызывала Джозефа к доске и однажды, заметив, как он читает «Уолдена», спросила, нравится ли ему эта книга. Джозеф ответил, что читает ее уже второй раз. Тогда миссис Хэллоуэй спросила, читал ли он ее любимую книгу Торо «Неделя на реках Конкорд и Мерримак»[13].

– Неделя на чем? – не понял Джозеф, и после урока они вместе пошли в библиотеку и взяли эту книгу.

Вы же знаете учителей. Если взять почитать их любимую книгу, они ваши навеки.

На третьей неделе февраля, в понедельник, Джозеф получил очередное письмо от библиотекарши, и по тому, как он его читал, было понятно, что все хорошо. Потом мы вместе с отцом вышли в лес и просверлили для сбора сока тридцать шесть кленов.

– Ведра наполнятся очень быстро, – сказал отец. – Не знаю, как мы раньше без тебя справлялись, Джозеф.

Отец так просто это сказал. Между делом. Но Джозеф впился в него взглядом.

– Думаешь, завтра осилим еще пару дюжин? – спросил отец.

– Когда-нибудь и Юпитер будет нам помогать, – сказал Джозеф.

Отец очень внимательно посмотрел на Джозефа и кивнул:

– Конечно будет.

– Правда?

– Пойдемте-ка домой.

В тот вечер после ужина родители сразу ушли к себе. И долго там сидели, что-то обсуждали и вроде даже кому-то звонили.

– Я рассказывал тебе, как мы впервые танцевали с Мэдди? – сказал Джозеф.

– Да, – сказал я.

– Как это было здорово?

– Помню.

– Правда здорово. – Он посмотрел в сторону родительской комнаты и пошел в хлев к Рози, улыбаясь по-настоящему.

Не знаю, в который раз, – я уже сбился со счета.

По ночам все еще было холодно, зато днем становилось теплее и теплее. Сок тек как никогда, мы приносили каждый день по нескольку ведер. Отец радовался. А мы все таскали, и таскали, и таскали эти ведра. Домой из школы мы возвращались чуть ли не бегом! Джозеф шутил, что ради такого дела он почти готов ехать на школьном автобусе – почти, но не совсем. И всю дорогу мы мчались в лучах заката. Нам стало казаться, что так всегда было и так всегда будет. Пока однажды, прибежав домой, мы не увидели у хлева новенький белый фургон. Ни внутри, ни рядом никого не было. Джозеф замедлил ход, остановился, посмотрел на меня и сказал:

– Джеки, иди в Большой хлев.

– Зачем?

– Просто иди, ладно?

Джозеф отдал мне свои книги, снова посмотрел на фургон и вошел в дом.

Я зашел в хлев, положил все книги на ящик с зерном и подошел к Рози почесать крестец, хотя она бы предпочла, чтобы это сделал Джозеф.

Потом просто стоял и ждал.

Потом почесал крестец Далии. Ей-то все равно, кто ее чешет, – она просто продолжает жевать.

Еще постоял, подождал.

Подошел посидеть на ящике с зерном.

И тут я услышал крик моего отца:

– Нет! – И еще раз: – Нет!

Тогда я не вытерпел.

Я ворвался на кухню через секунду и увидел.

Мама стоит, обхватив Джозефа сзади руками за плечи.

Лицо Джозефа все мокрое от слез.

Мой отец заслоняет собой их обоих.

Отец Джозефа стоял так близко к двери, что я едва в него не врезался.

И в его руке – я успел заметить – блеснул синим пистолет.

Отец Джозефа сгреб меня за грудки и притянул к себе. Мой кинулся было вперед, но отец Джозефа резко дернул меня и крикнул:

– Стоять!

И мой отец замер.

Я чувствовал неприятный запах пота и тошнотворно сладкого спиртного.

– Вот теперь будет другой разговор, – проговорил он.

Никто ему не ответил.

– Вот теперь другой разговор, – повторил он и повернулся к моему отцу: – А то как же. Мне нужен мой парень, всего-то, – Брук тряхнул меня, – как тебе – твой.

– Мы оба хотим добра для наших детей, – сказал мой отец, стараясь говорить спокойно, но я видел, чего это ему стоило. – Мы оба хотим как лучше. Но не таким же способом.

– Тут я решаю, каким.

Вдруг Джозеф закричал что есть мочи:

– Ты продал ее! Ты, черт возьми, продал ее!

– Просто подписал выгодное соглашение, – сказал отец Джозефа. – И тебе бы ее все равно не отдали. А нам был нужен новый фургон. Я не такой дурак и святоша, как эти, – он кивнул на родителей.

Джозеф снова закричал. Диким криком без слов. Словно что-то разорвалось у него глубоко внутри, так он кричал на своего отца.

Джозеф вдруг вырвался из маминых рук и бросился к нам, но мой отец его перехватил.

Джозеф бился, кричал и плакал и потом осел на пол, а мой отец удерживал его.

Когда Джозеф перестал всхлипывать и затих, его отец спросил:

– Ну что, кончил истерику?

Джозеф посмотрел на него.

– Садись в фургон.

Джозеф встал. Мой отец удержал его за руку.

– В фургон, – повторил Брук.

Отец загородил собой Джозефа.

– Ты сам сядешь в свой фургон. Ты отпустишь моего сына и сам сядешь в свой фургон. И закончишь это представление.

Но Брук сжал мое плечо еще сильней.

– Думаешь, ты здесь командуешь? – сказал он и ткнул мне под ребра пистолетом.

Мама вскрикнула.

А я чуть не описался.

– Отдай мне моего сына, и мы уедем.

– И как далеко, по-твоему, ты уедешь? Пятнадцать километров? Двадцать? Может быть, до самой границы штата, но и там тебя поймают. Твой фургон легко обнаружить.

– Тогда, пожалуй, я возьму обоих, – сказал Брук. – Так пойдет? Заберу своего, а твой будет для подстраховки.

– Нет, – сказал Джозеф. – Не надо. Папа, я иду. Пойдем.

Джозеф вышел из-за спины моего отца.

– Пойдем, папа. Оставь его здесь. Давай, оставляем и уходим.

Хватка отца Джозефа немного ослабла.

Джозеф медленно приблизился.

– Пойдем, – тихо повторил он.

Я почувствовал, что пистолет больше не давит мне под ребра.

Джозеф оттащил меня за руку от Брука.

– Пойдем, папа, пойдем.

И подтолкнул меня к моему отцу.

И Джозеф – Джозеф! – сам взял своего отца за руку:

– Идем!

Дверь за ними закрылась.

Мой отец сразу кинулся к телефону, мама – ко мне.

А я смотрел в окно, как Джозеф и его отец садятся в фургон. Дверь захлопнулась, фургон развернулся и умчался прочь. Джозеф успел оглянуться, увидеть меня – и исчез.

МЫ МОЖЕМ только предполагать, что случилось после.

Отец Джозефа гнал машину что есть мочи и не справился с управлением.

Мистер Кантон выезжал из школы и уже собирался повернуть у старой Первой конгрегациональной церкви, когда увидел летящий прямо на него белый фургон.

Кантон резко затормозил, и его машину вынесло по наледи на середину дороги.

Фургон отца Джозефа врезался в машину Кантона, та вылетела через насыпь и ударилась боком о деревья, но, к счастью, не покатилась кувырком под гору. А фургон перед церковью резко свернул и, снеся знак «Проезд закрыт», вылетел на мост через Аллайанс.

Они не проехали и половины.

Прогнившие балки рухнули, фургон провалился между ними, потом ушел под лед и исчез.

Когда мистер Кантон выбрался из машины и подбежал к мосту, он ничего уже не разглядел в черной воде.

Как и полиция потом.

Никто ничего больше не разглядел.

ДВА ДНЯ фургон не могли достать из реки.

Меня отец к реке не пустил, а сам пошел.

Отец рассказал, что открыл замерзшую дверь со стороны Джозефа мистер Кантон.

Ну а вынес Джозефа из фургона он сам, на своих руках.

Больше ничего не рассказал.

ОТПЕВАЛИ Джозефа на третий день.

Пришел мистер д’Ални. Мистер Кантон. Миссис Хэллоуэй. Тренер Свитек, который все время плакал.

Мои мама и папа.

Библиотекарша, она сидела сзади.

Пастор Гринлиф из баптистской церкви под Льюистоном.

Миссис Страуд.

Эрни Хапфер, Джон Уолл, Дэнни Нэйшенс. Без наушников.

И все.

Нас было так мало, что мы уместились в боковом приделе новой церкви. Мы не пели, но миссис Баллу всю службу тихонько играла на органе. Преподобный Баллу спросил, хочет ли кто-нибудь что-нибудь сказать, и отец посмотрел на меня. Но я не хотел ничего говорить на людях. Я могу… ну вы понимаете.

Тогда преподобный Баллу прочитал несколько стихов из Библии и рассказал о них и что-то об ангелах, потом, ненадолго задумавшись, тихо произнес:

– Где же, черт возьми, они были?

А потом мы долго молились. После этого мы отправились на кладбище Лоуэр-Гор, где похоронены Хёрды: и дедушка, и бабушка, и прадедушка, и прабабушка, и прапрадедушка, и прапрабабушка. Мистер Кантон, мистер д’Ални, я и отец на веревках опустили Джозефа ко всем нашим рядом с высокими соснами. Преподобный Баллу снова помолился и сказал, что Джозеф подверг себя опасности, чтобы спасти других, и добавил:

– Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих[14].

И тогда я начал горько плакать. На глазах у всех. Плакать, как ребенок в детском саду. Плакать, потому что Джозеф был не просто моим другом.

Я защищал его.

А он защищал меня.

Нет большей любви, чем эта.

девять

МЫ ЖДАЛИ больше года, и вот в шестнадцатый день рождения Джозефа, когда цвели яблони и танцевали пчелы, миссис Страуд въехала в наш двор.

На заднем сиденье сидела Юпитер.

Как только открылась дверь и миссис Страуд отстегнула Юпитер, та вылезла и стала носиться вокруг, все рассматривая, все трогая, все нюхая, как будто ей нужно наверстать уйму времени и она не собирается терять ни секунды. Черные глаза, черные волосы, рост чуть меньше среднего, вес чуть меньше среднего, все остальное вроде как среднее.

Она улыбалась.

– А вот и она, – объявила миссис Страуд.

Юпитер уставилась на моих родителей – теперь это были и ее родители тоже.

Отец опустился на колени, а Юпитер протянула руку, потянула его за нос и рассмеялась. Потом мама опустилась на колени, и Юпитер протянула руку и погладила ее по щеке.

– Юпитер, это твой новый брат, – сказала миссис Страуд. – Его зовут Джек.

Я тоже опустился на колени, а Юпитер протянула обе руки и схватила меня за уши.

– Джеки.

– Правильно, – согласился я. – Джеки.

– Джеки, – повторила Юпитер.

Я встал, взял ее за руку, и мы вместе обошли машину, потом весь двор. Мы зашли в Большой хлев, я показал ей коров – она немного испугалась, но скоро привыкнет, – а потом вышли на Ближнее поле, где пасся Квинт Серторий. Он выглядел так, будто ему ни до чего нет дела, но навострил свои бархатные уши, когда услышал радостный визг Юпитер. Потом мы вернулись во двор, и Юпитер улыбалась, и смеялась, и скакала вокруг моих родителей. Потом она остановилась, подняла ко мне обе ручки и сказала:

– Джеки.

Я опустился на колени, и Юпитер забралась ко мне на спину. Она обхватила меня за шею своими маленькими руками. Я встал и поднял ее.

Она прижалась ко мне головой.

– Джеки. – Она зевнула. – Джеки.

– Юпитер, – прошептал я. – Юпитер. Обещаю, я всегда буду знать, где ты.

– Джеки, – повторила она.

И я понес ее в дом.

Серия «Вот это книга!»

Серия «Вот это книга!» издательства «Розовый жираф» адресована не только детям – подросткам от 10 до 18 лет, – но и их родителям. В нее входят книги, которые не забываются сразу после прочтения. Хочется их рекомендовать близким и друзьям, обсуждать и размышлять над ними.

Серия «Вот это книга!» помогает найти общий язык взрослым и детям, стоящим на пороге взрослости.

В этой серии уже вышли:

– Луис Сашар. Ямы

– Луис Сашар. Я не верю в монстров

– Шэрон Дрейпер. Привет, давай поговорим

– Фрэнк Коттрелл Бойс. Просто космос

– Марк Олейник. КриБ

– Дэн Гемайнхарт. Койот Санрайз

– Гэри Шмидт. Беда

– Гэри Шмидт. Повнимательнее, Картер Джонс

– Роб Буйе. Все из-за мистера Террапта

– Дина Сабитова. Три твоих имени

– Ребекка Стед. Шпион и лжец

– Гордон Корман. Рестарт

– Роланд Смит. Пик

– Элейн Конигсбург. Чай всегда в четыре

– Гэри Шмидт. Повнимательнее, Картер Джонс

– Гэри Шмидт. Битвы по средам

– Анна Занадворова. Точки пересечения

Об авторе

Гэри Шмидт (род. 1957) – американский писатель, автор детских книг, преподаватель английского языка. Лауреат многих престижных наград, включая две премии Ньюбери и премию Американской библиотечной ассоциации. Шмидт преподает в Университете Кальвина в штате Мичиган. Живет со своей семьей на ферме, где рубит дрова, ухаживает за садом, пишет книги и кормит диких кошек, которые заходят к нему в гости время от времени.

Книги Шмидта переведены на многие языки мира. На русском его книги выходят в нашей серии «Вот это книга!».

Сноски

1

В тюрьмах США заключенные носят оранжевую униформу. Здесь и далее – прим. перев.

2

Квинт Серторий (120-е годы до н. э. – 73 год до н. э.) – римский политик и военачальник. Плутарх рассказывает, как мудрый Квинт Серторий убедил вождя одного иберийского племени присоединиться к его войску. Он приказал привести двух коней: слабого вел могучий воин, а крупного и сильного – немощный старик. Сильному воину велели вырвать хвост своей лошади целиком, схватив его двумя руками, и у того ничего не получилось. А старику – вырвать хвост своего коня по волоску, и пусть не быстро, но он справился с задачей. Благодаря такому убедительному примеру к войску Сертория вскоре присоединились все племена Иберии.

3

Книга М. Т. Андерсона «Удивительная жизнь Октавиана Пустое Место, предателя нации. Том первый: Праздник оспы» (The Astonishing Life of Octavian Nothing, Traitor to the Nation.Volume I: The Pox Party) вышла в 2006 году. События в ней разворачиваются в США в XVIII веке: Октавиан, сын африканской принцессы, живет с матерью в поместье под Бостоном в окружении философов и ученых и обнаруживает, что оказался частью их научного эксперимента. Вторая книга дилогии: «Удивительная жизнь Октавиана Пустое Место, предателя нации. Том второй: Королевство волн» – вышла в 2008 году.

4

Протестантские конгрегациональные церкви отличаются от других христианских церквей своей независимостью от каких бы то ни было властей, светских или религиозных: каждый приход живет самостоятельно, но при этом согласовывает на равных некоторые свои решения с другими конгрегациональными приходами.

5

Роберт Фрост (1874–1963) – поэт, один из классиков американской литературы. В классе миссис Хэллоуэй, видимо, проходили его знаменитое стихотворение «Починка стены» (“Mending wall”), написанное в 1914 году. В этом стихотворении два соседа чинят каменную ограду между своими владениями, и один твердит: «Чем выше стены, тем дружней соседи», а второй отвечает: «А без стен / Никак нельзя? Скажите, для чего / Стеной мне заслоняться от кого-то / И от меня кому-то заслоняться?» (перевод А. Казарновского).

6

Дикая каролинская собака – порода диких собак, живущих на Юго-Востоке США. Впервые ее обнаружили в 1970-х годах в штате Южная Каролина, отсюда и название.

7

Мама Джексона цитирует Евангелие от Матфея (глава 16, стих 18), в котором Христос говорит апостолу Петру: «и Я говорю тебе: ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (синодальный перевод).

8

«Барлоу» и «Бак» – знаменитые американские марки ножей: «Барлоу» существует с 1930-х годов, а «Бак» – с начала 1900-х.

9

«Уолден, или Жизнь в лесу» – книга Генри Дэвида Торо, написанная в 1854 году, в которой автор подробно рассказывает о своем эксперименте: жизни в лесной хижине в течение двух лет, двух месяцев и двух дней.

10

С 1979 по 1993 год в Сальвадоре шла гражданская война, спровоцированная борьбой за власть между правительством и социалистическими и коммунистическими силами. США активно поддерживали правительство Сальвадора, в частности, отправив туда военную миссию.

11

Джошуа Лоуренс Чемберлен (1828–1914) – американский военный деятель, педагог и политик. Окончил Боудин-колледж – университет, находящийся в Брансуике.

12

«Однажды утром в Мэне» – детская книга Роберта Макклоски, написанная в 1952 году.

13

В этой книге, написанной в 1849 году, Генри Дэвид Торо рассказывает о своем опыте путешествия вместе с братом по рекам Конкорд и Мерримак.

14

Цитата из Евангелия от Иоанна (глава 15, стих 13), в синодальном переводе.

Content

Гэри Шмидт
Обретая Юпитер

один

два

три

четыре

пять

шесть

семь

восемь

девять

Серия «Вот это книга!»

Об авторе

Сноски