Спасти настоящее

Глава 1

— Давай, Михаил Васильевич, сядем и спокойно поговорим, — предложил Юрий Иванович Дроздов устало. Руководитель комитета государственной безопасности резко постарел. Его, и до того не отягощённое жирком тело, «подсохло», что я отметил по протянутой мне для рукопожатия руке. Щёки впали.

Заметив мой оценивающий взгляд, он спросил:

— Плохо выгляжу?

Я пожал печами.

— Заели эти диссиденты. Хельсинская группа голову поднимает. Учёные…Национальный фонд демократии… Американцы пошли по нашим стопам. Сделали что-то типа нашего Коминтерна. Утомился я, Миша. Мы все утомились.

Дроздов внимательно смотрел на меня, сидящего через стол, напротив. Я продолжал молчать и слушать. Команды говорить не поступало.

— То, что ты всё, как ты говоришь, вспомнил, это хорошо. Мы тогда можем вернуться к тем твоим цифрам, которые ты положил в конверт, а я в сейф. Мы ведь поверили тебе, и правильно, судя по всему, сделали. Ты видишь, что твориться в республиках. Всё дерьмо вскипело одномоментно. Прошляпили и наши службисты, и партия. И, даже есть мнение, не случайно. Вот и хочу я тебя спросить, Миша, нет ли чего тебе сказать о дальнейших событиях? Не вдаваясь в вопросы, как ты это делаешь. Мы немного поковырялись у тебя в голове… Полякова считает, что ты — засланец с той стороны, потому как технологии не наши, но я ведь знаю тебя с детства. Что скажешь?

— Позвольте водички, Юрий Иванович?

Он встрепенулся.

— Что же это я⁈ Может чай, кофе?

— Воды.

Юрий Иванович не вставая со стула, потянул маленький разнос со стаканами со стола и поставил его перед нами. Потом нырнул рукой под стол и поднял её с пластиковой бутылкой с прозрачной водой и поставил на разнос.

— Наши пластиковую тару стали выпускать. Опытное производство, — пояснил он. — Родниковая. Из морозилки.

Взяв двух, судя по размеру, литровую емкость, я почувствовал ностальгическое щемление в груди. И мне нравилось замораживать воду и пить её растаявшей. После этого даже кипячёная становилась ещё мягче.

— А то, что я мог сам себя отформатировать, она не верит? — Усмехнулся я. — Никто, кроме меня мной не занимался. Пытливый ум ребёнка.

Отхлебнув воду, я поставил стакан на стол. В горле пересохло давно, а не только тогда, когда меня ввели в этот кабинет. Раньше я никогда в нём не был. Обстановка внушала трепет. В кабинет, да и в само здание на Лубянке меня доставили и именно ввели едва ли не под руки. А кое-где и под руки. Чего греха таить. Принудительно. В общем-то, помимо моей воли.

После случайной встречи с моей «женой» из того времени в этом, с которой я и не мечтал завязать отношения, у нас с ней закрутился такой бурный роман, что я даже не думал о том, чтобы попасть в Москву, где меня ждала аж целая госкомиссия, и куда я должен был отправиться на специально присланном за мной самолёте.

Я лёг на дно так глубоко, что «комитет» нашёл меня только через одиннадцать месяцев. И то, можно сказать, что случайно. Они проверяли мои связи и в очередной раз трясли Выходцева, к которому я в тот день так и не дошёл, а родителям сказал. Трясли прямо в «микроавтобусе» УАЗ. И тут по улице Кирова идем мы с Ларисой под ручку.

Представьте их реакцию. Они выпихнули измученного и ничего не понявшего Олега, схватили меня и запихнули в машину. Лариса отбивала меня, как могла, но силы были не равны.

Я, понимая, что сам неправ, не отбивался, а только лишь уворачивался от тычков и звездюлей, чем неимоверно утомил оперов и они треснули меня чем-то по голове и усыпили химией.

Очнулся я уже в самолёте и всю дорогу не пил, ибо не давали, мотивируя, что потом попрошусь в туалет. Но в туалет всё же сводили, ибо на ИЛ-76 получилось двенадцать часов лёту.

— Вы хоть жену мою уведомили, где я?

— Ларису Александровну не только уведомили, но и допросили. А допросив, успокоили, что ты в руках друзей. Просто очень нужен на работе. Она поняла.

— С ней всё в порядке?

— С ней и с ребёнком всё впорядке. Скоро родит. Она под пристальным контролем.

— Ну, хорошо…

— Ну, хорошо…

Мы сказали это почти одновременно и рассмеялись.

— Не обижайся на коллег из Приморского комитета. Сам виноват. Устали они тебя искать.

— Да, не обижаюсь я. Спрашивайте.

— Спросил уже.

Вода действительно была хороша, и я налил себе ещё стакан. Воду я люблю. И пить, и смотреть на неё.

— Ты ведь в разговоре с Кунаевым сообщил сведения, которые ты не мог знать. Даже про попытку избрания Горбачёва, а тем более про убийство Брежнева. Кроме даты, конечно, которую ты мне сообщил в 1979 году, кажется. Значит видения повторялись?

Не собираясь вскрываться полностью, я коротко ответил:

— Были, Юрий Иванович. Но это, как неожиданная сонная дрёма за рулём, когда задумаешься, и вдруг, раз, и уже спишь. А потом, раз, и проснулся.

— Ты фамилии называл. Они действительно оказались мерзавцами.

— Самое страшное, Юрий Иванович, что таких, как те, — миллионы. Испорченных западной пропагандой, тлетворным влиянием запада и запущенностью народного хозяйства, которое никак не напоминает доклады с трибун. А народ хочет знать, не только, сколько посеяно гречихи, но и где именно она растёт?

— Это ты Жванецкого цитируешь? Тот ещё… Юморист.

— А зря вы, так о нём. Надо прислушиваться к сатирикам. С этого смеётся народ! Пока смеётся, а как придёт время, просто переступит через враньё и попытается построить своё будущее, другое, без вранья.

— И что у него получится? — Скривив рот, спросил Дроздов.

— Обманут его. Толпу мышей за дудочкой уведёт любой музыкант. Главное — подобрать правильную мелодию.

Я налил ещё один стакан и отпил хороший глоток.

— Они тебя, что, не поили?

— У-у, — отрицательно ответил я.

— Вот паразиты! Я им всыплю.

— Всыпьте-всыпьте. А ещё они меня по голове ударили. А вы знаете, это у меня самое больное место.

— Шутишь, — это хорошо, — улыбнулся Дроздов. — А нам не до шуток. Республики вздыбились. Людей не хватает. Мы, ты знаешь, увеличили и внутренние войска и войска гэбэ, но не хватает… Шеварнадзе, — сука. Грузинскую партийную ячейку баламутит. Автономии просят.

— Сейчас пойдёт — поедет.

— Но почему, Миша!

— А вы не понимаете?

Я не стал ждать его ответа. Конечно он всё понимал, но ждал ответа от меня.

— Процесс запущен давно. Мы на финальной стадии. Поезд подъезжает к разрушенному мосту. Локомотив, вроде бы, уже начал тормозить, но те, кто его толкают сзади, допихают вагоны к пропасти. Вместе со всеми, кто в этом поезде едет. Тот, кто в курсе про мост, пытаются спрыгнуть и отбежать, например, как евреи, за кордон. Эти ребята кипешь чуют всем спинным мозгом, а не только попой. А самые продуманные заранее построили ветки, отстегнули свой вагон и ждут удобного момента, чтобы свернуть на другие рельсы, отталкивая от себя локомотив. Ибо может рвануть котёл.

Дроздов смотрел на меня и внимательно слушал. Я помню, как уже в «духтысячных» мы сидели у него в фонде, и я говорил ему те же самые слова, что говорю сейчас в 1989 году. Ему всегда нравилось моё образное мышление.

— Это ты видел? — Спросил он.

— Это я знаю, — сказал я. — И не спрашивайте откуда.

— Что ты ещё знаешь? — Спросил он.

— Фамилии, имена, явки, пароли? Так вы и сами их знаете, Юрий Иванович. Стоит только снова начать контрразведывательное прикрытие высших руководителей.

— Мы начали. Ещё в 1985-ом.

— Вот. И вы же сами сказали: международный… что там? Конгресс? Фонд? Имя им легион! Диссиденты!

— И что с ними делать⁈

— Вы меня спрашиваете⁈

Дроздов опустил голову.

— Я, почему-то, надеялся, что ты знаешь рецепт лекарства.

Мне вдруг стало страшно. До дрожи во всех мышцах. До холода в груди.

— Я не доктор, Юрий Иванович! Не на того учился.

— А на кого ты учился? — Спросил он. — И главное, для чего?

— На кого, вы и сами знаете… А для чего? Для того, чтобы спасти СССР.

— И как спасти СССР? Ты знаешь?

— Возможно, да. Кое что.

— Например?

— По-моему всех диссидентов надо отпустить, а то и выслать из Союза. И Сахарова с Боннер. И ни в коем случае никого не впускать обратно.

— Всех выслать? Миша, там много хороших учёных и многие из них секретоносители.

— Секретоносители? — Я усмехнулся. — От кого секреты? Вы же понимаете, Юрий Иванович, что никаких секретов уже нет. Сколько я передал их вам? И половина там наши секреты.

— Так это и евреев надо отпускать…

— Так и отпускайте. Причём без пенсии.

— Мы не можем. Люди работали.

— Оставьте их пенсию в Союзе в Сбербанке на депозите. Многое из них вернутся. Будут пользоваться. Квартиры пусть сдают государству.

— Много уедет. Это удар по престижу, но я с тобой согласен.

— Престиж, это когда у тебя экономика сильная, армия и когда ты не боишься потерять престиж. Если хотя бы одно из условий выполнено — тебя уважают. Экономика Америки на ладан дышит, а ей на всех начихать. Высшему классу на всех начихать. Кризис их не коснётся, а если коснётся, пройдёт рядом. Они сами и есть кризис. Перед кем мы боимся потерять престиж? Перед теми, кто нас никогда не уважал и не будет уважать? А только вставляет палки в колёса?

— Чем заняться хочешь? — Резко спросил Юрий Иванович, снижая градус беседы.

— А мы надолго с вами расположились?

Дроздов посмотрел на настенные часы.

— Минут сорок ещё есть.

— Хорошо. Тогда я бы от кофе не отказался. С бутербродом.

Дроздов стукнул себя ладонью по высокому лбу и крикнул:

— Ребята, сделайте нам кофе в заварнике и бутербродов настрогайте.

Он часто употреблял это слово, «настрогайте», и по-доброму относился к подчиненным, потому его называли иногда «Папа Карло». Наверное, ещё и из-за его некоторого сходства с артистом, игравшем эту роль в фильме 1975 года. Бывший начальник нелегальной разведки любил своих кукол и относился к ним по-человечески. Он понял, что мне нужна пауза, чтобы собраться с мыслями и дал её мне.

Кофе с бутербродами принесли.

— Я понимаю, что Австралийская тема закрыта?

— Ну сам подумай. Как её можно было продолжать после твоей официальной «гибели»?

— Ну, да…Вьетнам тоже не для меня. Сразу, как советский специалист, попаду в разработку. Могу «вернуться» в аппарат ЦК. Я человек женатый. Надо устраиваться на берегу. Или переведите меня в Приморский комитет.

— Так. Понятно. Предложений дельных у тебя нет. Тогда поработаешь пока в аппарате на Лубянке. В аналитической службе. Почитаешь справки. Ещё раз вспомнишь всё. Подключишься к группе прогноза. Я с тебя не слезу, так и знай. Жду дельных предложений. Похоже, над сохранением СССР ты думал дольше и больше нас.

— Жену вызвать можно?

— Можно, Миша. Небольшую квартиру мы тебе здесь выделим, а дублёр твой в МЖК от ВБТРФ[1] квартиру тебе достраивает.

— Хрена себе! — Вырвалось у меня. — Как так-то?

— Как-как? Всё просто. Ты же, засранец, когда мы тебя вызвали, нырнул на дно, но с работы не уволился. Пришлось вводить дублёра. А тут твоя очередь пришла выходить в отряд МЖК, на стройку. Вот он и пошёл. В сентябре этого года сдаётся первая очередь дома. Две секции. Въедешь в трёхкомнатную.

— Да у меня же нет детей!

— Зато у дублёра двое.

— Но ведь это его квартира. Нечестно как-то.

— У него есть. И это его работа. Тебя обеспечивать.

— Ну не жильём же!

— А почему нет. Так было задумано. И он был давно в курсе этого. И почему стыдно. Ты на субботники и в ОКОД ходил баллы зарабатывать? Ходил! Право выхода в отряд заработал? Заработал! Где нечестно? Что он за тебя на стройке вкалывает? Так программу можно отрабатывать разными способами. Даже привлекая вместо себя классного специалиста. Гибкие условия. Сам же придумал.

— Спасибо ему. А мы с ним даже не знакомы.

— И не надо. Не рефлексируй.

[1] ВБТРФ — Владивостокская база тралового и рефрижераторного флота.

Глава 2

Я читал папку «Латвия. Народные инициативы.»

«…В 1986 году журналист Дайнис Иванс в своей статье в газете Literatura un Maksla („Литература и искусство“) призвал остановить строительство Даугавпилсской ГЭС, чтобы не допустить затопления заповедной долины реки и сохранить присутствовавшие там редкие виды растений и животных. Призыв прекратить строительство нашел немало сторонников. Начался сбор подписей за отказ от проекта (всего таких подписей было собрано более 30 тысяч). ЦК Латвии поддержало инициативу обращением в ЦК КПСС. Строительство гэс приостановлено».

— Придурки, — вырвалось у меня.

Коллега, сидящий в кабинете за соседним столом напротив, поднял на меня глаза. Я пожал плечами.

«…1–2 июня 1988 года на пленарном заседании правления союза писателей Латвийской СССР, с участием руководителей и экспертов республиканских союзов архитекторов, дизайнеров, кинематографистов, композиторов, художников, театральных деятелей, журналистов, была озвучена идея создания массовой организации 'в поддержку перестройки». Такой организацией стал Народный фронт Латвии (НФЛ), учредительный съезд которого состоялся 8 октября 1988 года

— «Сука, опять это ненавистное слово „перестройка“», — уже мысленно, чтобы не тревожить коллегу, выругался я.

«… Руководство Компартии Латвии самоустранилось от контроля организации и подготовки. Ни выступления, ни повестка с ЦК не согласовывались. На заседании выступили…»

— «Так, это понятно. Компенсации за оккупацию, обратиться к правительству России, чтобы оно заботилось о своих гражданах, дало им жильё и работу на своей земле, секретные протоколы Молотова-Ребентропа».

«… Писатель Марина Костенецкая — единственная русская, выступившая на пленуме — была обеспокоена его антирусской риторикой и призывала понять, что русский народ также страдал от сталинизма и всем вместе надо объединяться против исторического зла, а не друг против друга»

«… Та-а-ак…Народный фонт Латвии возглавил молодой журналист Дайнис Иванс. Ну, а кому же, как не ему возглавлять революционное движение?».

То же самое и практически в то же самое время (в течении 1988 года) произошло в остальных республиках Прибалтики и в Белоруссии. Россию обложили фронтами. Пока только общественными.

Получается, что я, сначала находясь в своеобразном мозговом параличе, а потом в почти таком же состоянии, обусловленном первой стадией влюблённости, прозевал самый важный для моей страны период. Сейчас стоял июль 1989 года, а на кону развал Союза Советских Социалистических Республик.

— Блять, — выругался я.

Коллега встал из-за стола, взял сигареты и вышел. Наверное, чтобы меня не стеснять и позволить мне себя не сдерживать.

* * *

— Что-то надумал? — Спросил Юрий Иванович. — Не вижу твоих докладных записок. Саботируешь распорядок?

— Не с кем посоветоваться, а вас не было.

— Советуйся, — вздохнул Дроздов.

— В народные фронты, я надеюсь, введены наши сотрудники?

— Естественно. Там же столько творческой интеллигенции. Примерно одна треть наши агенты.

— Помните английскую поговорку про собачий хвост?

— Помню. Ты думаешь, они скурвились и уже не на нашей стороне?

— Я придумал продолжение: «Хвост виляет не только собакой, но и её хозяином». Если они уже сейчас говорят: «Русские живите в России!», дальше будет только хуже.

— У Горбачёва мы нашли планы по организации этих Народных фронтов в поддержку перестройки и главную роль в их становлении должны были сыграть наши комитеты. Мы ничего не инициировали, так они сами по себе выросли.

— Всё инициировано до нас. Участие КГБ — фикция, для отвлечения от реальных инициаторов.

— Ты имеешь ввиду ЦРУ?

Я кивнул головой.

— К сожалению местные комитеты даже без команды сверху, включились в игру с общественниками. И мы знаем, что они грают на их стороне.

— Сейчас надо сконцентрироваться на РСФСР. В Прибалтике чистить, по-моему, уже поздно. Всё заросло дерьмом и мелкой ракушкой. Вы меня спрашивали про имена. Прибалтийские я пока вспомнить не могу, а вот Чеченские и грузинские я написал.

Я подал начальнику КГБ лист писчей бумаги с отпечатанным на машинке коротким списком. Он просмотрел и поднял на меня взгляд.

— А это справки по каждой фамилии.

Дроздов пролистал бумаги.

— Яндарбиев Зелемхан, 12 сентября 1952 рождения, председатель Комитета пропаганды художественной литературы Союза писателей СССР? И что?

— Один из основоположников и идеологов Чеченской Республики Ичкерия, — сказал я.

— Ичкерия?

Юрий Иванович взял простой карандаш и сделал какую-то отметку.

— Джохар Дудаев, 15 февраля 1944, начальник штаба тринадцатой гвардейской тяжёлой бомбардировочной авиадивизии, Полтава… А этот?

— Первый президент Ичкерии.

— Кхы! — Кашлянул в кулак Дроздов и взял третий лист. — Шамиль Басаев… Этот совсем молодой… 14 января 1965 года рождения, студент Московского института инженеров землеустройства (отчислен). А этот?

— Будущий террорист в 1991 году

— Двадцать пять лет? Ну, так нельзя, Миша. Тогда можно записывать в террористы или преступники тех, кто только что родился. И что с ними делать? В тюрьму сажать? И не удержусь спрошу… Откуда информация?

Я так тяжело вздохнул, что он махнул на меня рукой.

— А, это, что такое? Суфизм, ваххабизм?

— Это, Юрий Иванович, то, в чём без коньяка не разобраться.

— Ну, ты и хам! Начальника КГБ на выпивку среди бела дня раскручиваешь! Мне ещё на доклад сегодня к Гришину. Он не любит. Иди подумай над своим поведением. У меня дома посидим. Я сегодня пораньше уйду. Так что часов в восемь вечера на Горького. Помнишь адрес?

— Помню.

* * *

У генерального, как и у всех присутствовавших на ежедневном вечернем совещании, настроения не было.

— Собрались! — Констатировал Гришин. — Что есть нового?

— На фронтах без перемен! — Пошутил Ивашутин.

У Гришина сжались губы, у Дроздова сердце, а у остальных разные другие места. У кого что, короче.

— Вот именно, что на фронтах. Допустили, мать вашу. Что ГРУ, что Комитет… Мы… Не можешь отменить надо возглавить… Кто, мать вашу, божился, что наша инициатива создать эти, млять, «народные» организации станет отдушиной для спуска пара⁈ А получается, что? Мы сами себе геморрой вырастили и теперь шутим. Только это остаётся да? А мне, почему-то, совсем не до шуток. Где ваша работа, Пётр Иванович⁈

— Работа, Виктор Васильевич, ведётся, и причём активно. Мы сейчас вынуждено сконцентрировались на Афганистане. Наджибуле нужна активная поддержка. После частичного вывода нашего контингента, а именно танковых частей, Наджибула сильно… э-э-э… расстроился и мы укрепили его уверенность в «завтрашнем дне» дополнительными подразделениями спецназа. Прислали инструкторов, готовим народные батальоны. Вчера Наджибулла в который уже раз призвал вооружённую оппозицию прекратить огонь, но те не согласились. Однако уже сегодня на сторону афганской армии перешло пять вооружённых формирований. Количество вернувшихся из Пакистана и Ирана беженцев постоянно растёт с момента открытия исламского университета. С 13 марта 1988 года количество вернувшихся составило более ста тысяч.

— Про Афганистан мы все читали и, полагаю, товарищи согласятся, наши действия там приносят определённые положительные результаты. Наше заявление о сворачивании военной фазы по причине установления в Афганистане конституционного порядка, встречено зарубежными средствами массовой информации положительно. И с многопартийностью вы с Юрием Ивановичем здорово придумали. И то, что вы сконцентрировались на уничтожении наркотрафика, это правильно. Это их доходная часть. Денег американцы им уже не дают, а мы обрезаем и эти потоки. Но нас сейчас больше беспокоит Прибалтика. Вы обстановку знаете. Есть вам, что сказать?

— Юрий Иванович там кашу сам заварил, пусть и доваривает.

— Что значит: «сам заварил»? Мы тут все согласились с его предложением.

— Я не сказал — «расхлёбывает». Сказал — «доваривает». Двум кухаркам за плитой тесно.

— От вас, Пётр Иванович и от Дроздова, требуется не толкание задницами «за плитой», а работа на переферии. Выявление центров принятия решение и их уничтожение.

— Уничтожения⁈ Это что-то новенькое! — Ивашутин заводился. — Тут поподробнее, пожалуйста.

— Вы, товарищ Ивашутин, не заводитесь. Мы давно говорили, что с этими международными фондами Сороса-мороса и иже с ними, надо кончать. Не нашими руками, конечно. Ведь они же не только в Союзе «демократию» сеют. И в Центральной, и Восточной Европе, в Азии, на Ближнем Востоке, Африке, Латинской Америке. Где только они не нагадили. Неужели ни в одном этом регионе не найдётся понимающих патриотов?

— Мы работаем над этим, товарищ генеральный секретарь. Уже готовим.

— Долго! Долго! А вот Дроздов уже подготовил. Да, Юрий Иванович?

Дроздов поморщился. В последнее время отношения с начальником ГРУ итак не ладились, а тут ещё Гришин почти на каждом совещании сталкивал их лбами. Но сегодня Дроздов вдруг понял, что к этим «сталкиваниям» он уже привык, да и конфликтов с Ивашутиным стало меньше, а поначалу они, что называется, «рубились» за каждую пядь оперативного простора.

— Наши противники используют наши ошибки. Так всегда было, так всегда будет. Мы тоже используем их ошибки, но они не заявляют скорое светлое будущее для народа, как мы. Они говорят, хочешь хорошо жить — живи, сам рвись к своей мечте, отталкивая других. На этом сложно их поймать. И во всех кризисах они обвиняют нас.

Дроздов понял, что несколько увлёкся прелюдией.

— Наши аналитики полагают, что нарыв надо вскрывать хирургически, а именно… Мы предлагаем возобновить строительство ГЭС на Даугаве. Это вызовет общественный резонанс, митинги протеста, но мы готовы одномоментно с объявлением о строительстве провести аресты активистов. Как показал опыт, центры управления, или как правильно сказал товарищ Гришин, «центры принятия решений», реагируют на ситуацию моментально, пытаясь сразу использовать наши действия нам во вред. Вот мы сразу всех их и возьмём.

— Я ещё тогда говорил, что строительство Даугавпилской ГЭС нельзя останавливать, — слегка в нос пророкотал министр иностранных дел Примаков. — Без неё регион захиреет. А малые станции убыточны. Претензии защитников природы надуманы. Лес уже выпилен, дамбы от разлива построены, моря не будет. Река фактически остаётся в своих берегах. Я категорически «за» предложение Юрия Ивановича. Пора доделать то, что начали, и тогда все увидят…

Последняя недосказанная фраза прозвучала двусмысленно.

— Вы уверены, Юрий Иванович, что волнения не выплеснутся на улицы? — Спросил Боголюбов.

— На сто процентов не уверен! — Жёстко сказал Дроздов. — Но ждать, когда они подготовятся и сами выплеснуться на улицы, я не рекомендую.

— А если просто их всех арестовать? — Спросил Крючков.

— Без повода? — Удивился Гречко. — Да вы что, Владимир Алексеевич? Они же пока белые и пушистые. Одобряем, да, товарищи⁈ Так. Сегодня Владимир Сергеевич нас чем-то хочет порадовать…

— Да, ну, что вы, Виктор Васильевич, что там я могу… Чем там радовать? Американцы вцепились в наше золото и руками, и ногами. Мы едва смогли взять тонну. И хорошо, что прямо в Форт-Ноксе провели экспертизу. Сразу после подписания бумаг на отгрузку. Скандал, товарищи! Под слоем двухмиллиметрового слоя золота — вольфрамовый сплав. А клеймы наши стоят.

— Я всегда говорил, что нет там золота, — «прогудел» Примаков. — Забыть надо про него.

— Пятьсот тонн все-таки! — Председатель Госбанка СССР Алхимов аж заёрзал. — Жалко.

— Не получим мы нихрена, кроме санкций или очередной холодной войны, — махнул рукой Примаков.

— От санкций всё равно никуда не денемся, — проговорил Дроздов. — Только народными фронтами займёмся так и посыпятся.

— Да, а другие фронты? — Вспомнил Гришин.

— Так везде и возьмём. Литва, Эстония, Беларусия.

— Что-то хохлы зашухарились. Ох не к добру… — Покачал головой Ивашутин. — Никакой общественно-политической инициативы масс.

— Там Щербицкий всех диссидентов за причиндалы держит. Хотя, было дело, расстроился, что на пост генсека не заскочил. Мы с ним часто после съезда встречались и говорили. После диверсии на Чернобыле, не состоявшейся, слава КПСС, он ещё жёстче прошёлся по своим рядам. Да и вообще… Он и раньше активно давил диссидентов, запрещал националистическую идеологию и греко-католиков.

Примаков, при всей его интеллигентности, частенько позволял себе цветастые сексуальные образы по отношению к оппонентам.

— У них там полегче, чем Челябинске. Хлеба — во! Сала — во!

— Однако, Украину на особый контроль, товарищи. Это наша житница, как говорил классик. Чёрное море, Крым. Одеса!

Глава 3

В небольшой двухкомнатной квартире на улице Горького за десять лет ничего не изменилось. Показалось, что даже набор продуктов в холодильнике был тот же самый: сыр брынза, сыр твёрдый, оливки на развес, хранящиеся в пол-литровой стеклянной банке с полиэтиленовой крышкой, пол палки сухого сервелата. В морозилке серый хлеб в пакете (резерв), водка, сало, пластиковая бутылка с замёрзшей водой, шмат мяса, бутылка водки.

— Почему жену не вызвал? — Спросил Юрий Иванович, доставая из большого бумажного пакета маленькие. — Разворачивай и на стол.

— Не захотела. Побоялась. Новое место. Она у меня бояка.

— Бояка? Понятно. Может домой поедешь?

Иваныч с прищуром посмотрел на меня.

— Тут пока дел по гланды. Она в курсе про мою работу. Я ей сразу сказал. С ней по-другому нельзя. Узнает, что обманул, убьёт сразу.

— А шпионки с крепким телом её не смущают? — Иваныч усмехнулся. — У нас такая работа…

— Я же аналитик, а не вербовщик.

— Ну-ну… Давай скорее! Ну его, этот сыр! Резать его… Брынзу положи, маслины и разливай.

— О! Вы перешли на Коктебель⁈

— Коньяк, он любой хорош. На счёт коньяка я всеяден. Его можно выбирать под настроение. Сегодня я своё кислое настроение слащу. А тебе не всё равно?

— Да, наверное, всё равно.

Выпили три раза, причём третий по-афгански, за павших, предварительно коснувшись рюмкой стола. Именно оттуда пошёл этот тост. Раньше мы пили за тех, кто не с нами, а моряки за тех, кто в море.

— Раз уж вспомнили про Афган, то, что ты там про ваххабизм имел ввиду?

Юрий Иванович откинулся на кресле и покрутил головой, разминая шею.

— Только в темпе, а то я засну. Кстати, спишь сегодня здесь.

— Не вопрос. Про ваххабизм скажу, что это экстремистское течение залезло к нам на Кавказ и начало диктовать правила местному населению. Ваххабизм — детище империалистов, культивиру… бля… Созданное для разрушения государственности в исламских странах. Он запрещает контакты мусульман с любыми светскими и административными структурами. Только шариат. У нас на северном Кавказе… Про Азербайджан не помню, но и в Иране тоже… Короче, у нас распространён суфизм. Это более менее мирное и толерантное к государству течение.

— Какое?

— Толерантное. Терпимое значит. Так вот, если начнётся джихад против России. Ой… Против Союза. То суфии вынуждены будут поддержать его, иначе их сметут. Там уже есть сторонники ваххабизма. Яндарбиев, кстати. Поэтому надо как-то перетянуть суфиев на свою сторону. Но! Кавказ — дело такое же тонкое, как и восток. Им перевернуться ничего не стоит. Сегодня ты их учишь убивать ваххабитов, а завтра они уже убивают тебя. Так уже было.

Иваныч слушал меня внимательно.

— Когда было, Миша? — Спросил он спокойно, глядя на меня всё с тем же прищуром.

— Давно было, Юрий Иванович, — ответил я, не отводя взгляд. — Очень давно.

Иваныч дёрнул головой из стороны в сторону, одновременно хмыкнув.

— Ты себя ведёшь, как старый ветеран, а я себя ощущаю рядом с тобой «первопогонником». А ведь у нас с тобой наоборот, Миша. Ты, или запутался в своих снах, или просто чудишь. Тебе не кажется?

— Я не чудю. А запутался я или нет, жизнь покажет. Если не попытаться её исправить. Конечно, если СССР не рухнет, то и Чечня, возможно, не станет Ичкерией. Но ведь ваххабизм никуда не денется, если его не сковырнуть и будет разрастаться, как плесень. Мы ведь ничего не теряем, убрав экстремистов и оставив лояльных светским властям муфтиев.

— И давно там этот ваххабизм?

— Давно, но выползает только сейчас. Как по команде. Ислам ведь почти запрещён. В Ташкентском и других исламских институтах очень мало учебных мест. Мусульмане уезжают учиться за рубеж. И чему их, как вы думаете, там учат?

— Да, уж… Не поспоришь. Рано мы коминтерн развалили. Наливай четвертую. Чтобы за нас долго не пили третью.

Мы выпили и доели котлеты по-киевски, прихваченные Иванычем из ЦКовской «столовки», как он назвал тамошний буфет.

— Расскажи ещё что-нибудь, Миша, но только не про ислам. Из увиденного тобой в будущем.

Это прозвучало у Иваныча так легко, что я вздрогнул, поперхнулся и вынужден был откашляться.

— Не знаю, что ты со своей головой сделал? И мы так и не смогли разобраться с помощью новейших приборов. Но пока, всё то, что ты нам сообщил совпало с настоящим. И если к тебе что-то приходит, ты записывай, пожалуйста, эти ведения. Вон, даже священники говорят, что случается такое… Ясновидение. Давай. Рассказывай…

— Как космические корабли бороздят просторы Большого Театра?

Дроздов кивнул.

— Я тогда расскажу вам всё по порядку. Думаю, вы не заснёте.

И я начал говорить. В моей голове события уже давно были выстроены хронологически и логически. Я всю жизнь готовился к этому разговору.

Рассказал про Горбачёвскую перестройку, Ельцина, Гайдара и Чубайса, про «парад суверенитетов», про голод и торговлю сигаретными «бычками» пол-литровыми банками, про войны в Абхазии, в Осетии, про две войны в Чечне, про Украину 2014 года, про Крым, про Донбас, обстреливаемый нацистами восемь лет, про спецоперацию 2022 года.

— А про Басаева вы лично, Юрий Иванович, авторитетно и с полной уверенностью сказали, что его готовило ГРУ. А он потом взрывал высотки, газопровод в Подмосковье и устроил теракт на Дубровке.

— Я? Лично? Когда?

— Мне — уже в 2011 году, а в прессе это звучало ещё в 1996 году.

— Ты не бредишь, Мишаня? С полки головой вниз не падал?

— На мою голову, вы знаете, хватало других происшествий.

— Надо тебя ещё поизучать. Голову твою.

— Ничего не даст. Только время потеряете.

— Ладно, Миша, давай ложиться. Завтра подъём в шесть, а уже час. Напишешь всё, что рассказал, и в тринадцать ноль-ноль ко мне. Обсудим.

* * *

Утром я вышел из парадного чуть позже шести. За Юрием Ивановичем должна была подъехать машина, а ме надо было все-таки переодеться. Терпеть не могу несвежее бельё. Да и рубашка была, как из…

Моя «квартирка» располагалась на Старом Арбате в доме с гастрономом «Торгсин». В этом гастрономе кот Бегемот из романа «Мастер и Маргарита» пожирал шоколад и мандарины. Я всегда, едва увидев гастроном, представлял «Бегемота» и улыбался.

Квартира представляла собой жилплощадь из трёх комнат, меблированную, на мой неискушённый взгляд, антикварной мебелью. Вбежав по лестнице до «своей» двери, я, как обычно, осмотрел её и отметил, что коврик так и лежит, сдвинутый мной ровно на два сантиметра по часовой стрелке, а маячки на месте. Хотя это ничего не значило, но на душе стало чуточку спокойнее.

Я отпер дверь ключом и, отступив вправо, толкнул её во внутрь.

— Вы заходите, не стесняйтесь, — услышал я сзади и оглянулся.

В дверях квартиры напротив стоял человек в сером пальто и шляпе. У человека в правой руке, прижатой к телу, имелся пистолет с непропорционально удлинённым дулом.

— Заходите-заходите, — повторил он.

Я удивился его беспечности, но, когда посмотрел вглубь «своей» прихожей, увидел ещё одного человека, чуть моложе, одетого в лёгкую куртку «ветровку» коричневого цвета. У него аналогичный пистолет находился в левой руке.

Мелькнула мысль, что они могли бы попасть друг в друга если бы я смог уклониться в сторону, но снизу по лестнице поднимался третий.

— Обложили, как Плейшнера, — сказал я.

— Яду дать? — Спросил поднимающийся.

— Свой имеется, но не дождётесь, — буркнул я. — У нас мало времени. Мне в управление к восьми тридцати.

— Ну, тогда заходи, Михал Васильевич. Не стой в дверях. Нам тоже на работу надо.

— А это, что у вас? Хобби? — Спросил я, зашагивая в прихожую и проходя в зал не разуваясь.

В зале в кресле сидел четвёртый. И его я узнал. Мы сталкивались с ним в фонде Иваныча в начале девяностых, и он меня должен был помнить. Тогда. Но не сейчас. Сейчас помнил его я, но не он.

— Проходи, садись

— Спасибо, Евгений Петрович.

— Ты меня знаешь, — не спросил, а констатировал он. — Откуда?

— Я тоже учился в школе.

— Не ври старшим. В школе не принято поминать имена прошлых руководителей. Настоящего-то не все знают, а тем более видели. Значит так, да? Значит ты у нас Ванга, да?

Из своей прошлой жизни я знал, что этот человек посвятил всю свою жизнь созданию своей собственной агентуры и этому научил некоторых своих учеников, введя их в свой ближний круг.

Путём собственных изысканий я несколько расширил своё понимание значимости его участия в подготовки перестройки, но не собирался об этом ему говорить. Из всего прочитанного, услышанного про него, я понял, что это человек по своей сути беспринципный, и мог перешагнуть через любые принципы, если они мешали его идее перестроить СССР.

Моё положение в СССР было критичным. Про перестройку и её основателей я знал всё, но сообщить об этом не мог даже Дроздову. Это убило бы Юрия Ивановича и морально, и, скорее всего, физически. Конечно, я оставил свои записки в «надёжном месте», но гарантировать их доставку адресатам после моей гибели было невозможно. Да и помогут ли они? Сомневаюсь.

— Дроздов упоминал? Скажи честно.

— Я свои источники не сдаю, — нагло ухмыльнулся я. — И вы можете отрезать мне даже руку.

Собеседник смотрел на меня ровно и пристально, почти не моргая. Его крупное, несколько вытянутое, лицо с «хорошим» подбородком, было спокойным.

— Времени, действительно, немного и, ты, в принципе, мне уже всё сообщил, чтобы понять, что ты опасен. А я тебя увидел и запомнил. Жить ты пока будешь, но жить в ежеминутном ожидании гибели. А я пока решу, что с тобой делать. Может быть ты и пригодишься. Где меня искать, ты, надеюсь, знаешь?

— В Торгово-промышленной палате.

— Ещё раз удивил.

Он поднялся из кресла. По костюму, великолепно сидевшему на человеке, сказать, что ему пришлось прождать меня всю ночь, было невозможно. Да и не ждал он меня всю ночь, я так думаю. Перейти из квартиры в квартиру через лестничную клетку — пара минут. Умыться, одеться — минут десять. Я же шёл не особо торопясь, имея в запасе кучу времени.

— Не провожай, — остановил меня гость, сопроводив свои слова останавливающим жестом ладони. — Подумай над своим поведением. Не всё, что ты знаешь, полезно для страны.

— А что полезно, а что нет, — определяете вы?

— Определяем мы. И поверь мне, нас очень много и механизм перестройки СССР уже запущен. Тебе, или кому-то ещё, его не остановить. Тебе надо определиться, перемелет этот механизм тебя, или ты станешь его частью и принесёшь пользу нашей Родине.

— Не будет СССР, — сказал я чётко.

Он остановился.

— Почему не будет? СССР будет всегда. Партии, в том бюрократическом виде, в котором она есть, не будет, а СССР никто трогать не собирается.

— СССР «разлетится» и останется только Россия в нынешних границах. Даже Крым останется в Украине. А потом Украина вступит в НАТО. И по всем границам России НАТО приблизиться вплотную. Подлёта одной крылатой ракеты хватит, чтобы долететь до Москвы.

Тут я немного приврал, но лишь немного. До вступления Украины в НАТО в моём времени оставался один шаг, а Прибалтика уже была вооружена и опасна.

Человек смотрел на меня сверху и не мигая, а я на него снизу-вверх и откинувшись затылком на спинку кресла.

— Этого не может быть. Мы всё продумали.

— Это вы продумали, но ведь помимо вас есть и другие игроки, ведущие её по своим правилам.

Человек резко повернулся к двери и вышел.

Глава 4

Старый конверт притягивал внимание всегда, когда Юрий Иванович открывал сейф. Он даже прятал его в самый низ под «долгие папки», но всегда помнил о нём. Поэтому Дроздов через пару месяцев вернул конверт на прежнее место и время от времени его открывал, гадая, кто бы это мог написать? Стихи всё-таки…

'Ты! Вновь сюда входящий!

Имей ввиду, что ты не одинок.

Едва сюда вступил ты за порог

Не волен ты решать, кто зряч, а кто не зрящий'

Первая строчка звучала, как почти, как фраза из «Божественной комедии» Данте. Но кто тот смельчак, сравнивший «комитет» с адом. И кого имеет ввиду автор четверостишия? Кто волен решать?

Юрий Владимирович Андропов писал стихи, но лист бумаги выглядел древнее шестидесятых годов. Увлекался стихами и Питовранов Евгений Петрович, учитель и советник Андропова, но пользовался ли он этим сейфом?

Юрий Иванович отложил конверт в угол сейфа и взял лежавшую наверху папку с названием «Фирма». И снова Питовранов… Понятно, почему эта папка здесь. Больше ей и быть, то негде, кроме как в сейфе у председателя КГБ. «Фирма» — сверхсекретнейшее подразделение КГБ, состоящее из экономически подкованных сотрудников комитета и привлечённых специалистов из внешнеэкономических правительственных структур. Сюда же входили сотрудники зарубежных банков СССР и совместных предприятий, открытых за рубежом.

Папка была толстой. Под ней лежало ещё с десяток папок со справками на сотрудников и агентов. И Юрий Иванович понимал, что это лишь видимая часть айсберга.

Даже он, бывший руководитель нелегальной разведки, ранее не знал о существовании этого отдела, обозначенного литерой «П». Вероятно, по имени его руководителя, официально занимающего пост председателя Торгово-промышленной палаты СССР.

Юрий Иванович знал, что финансирование некоторых агентов, специальных разведывательных и, чего греха таить, диверсионных групп, иностранных коммунистических партий, осуществляется через советские банки, имеющие зарубежную «прописку». Но такого размаха зарубежной агентурной сети он не ожидал.

Так главное то, что, поступающие от этой сети сведения, не направлялись в комитет, а обрабатывались в «Фирме» и даже председатель КГБ не знал, где именно?

Когда Дроздов, после назначения на пост главы комитета, увидел папку и вызвав для беседы Питовранова, попросил разъяснений, Евгений Петрович улыбнулся и спросил:

— Оно тебе надо, Юра? Это настолько огромная сеть, что ты просто не представляешь. Мы купили всех. Ты же, наверное, обратил внимание, что все наши экспортные конторы продают товары гораздо ниже «рыночной» цены. Потом и наш металл, и наш уголь перепродаются два-три раза. И конечная цена становится раза в полтора или два выше. Зачем, думаешь? А затем, что перекупщики, — это или наши фирмы, зарабатывающие валюту для расходования её «там», для наших секретных операций. Или те иностранные, которые мы прикармливаем, а через них американских, британских, или иных политиков и бизнесменов. Ты бы знал, кто у нас уже на крючке, Юра⁉ Если я скажу, у тебя закружится голова.

От «Фирмы» регулярно поступали справки. Дроздов их прочитывал, кое-что выписывал в спецблокнот, скорее напоминавший том Большой Советской Энциклопедии, и возвращал курьеру во время следующей еженедельной доставки.

Сведения, поступающие от агентуры Питовранова, действительно были уникальны и главное, что они естественным образом перекликались с оперативной информацией, приходящей по «обычным» каналам: агентуры КГБ и из отделов ЦК, сильно дополняя её подробностями.

После вчерашнего разговора с «Хулиганом» его с утра тревожила мысль о том, что процесс «перестройки», или, вернее, «катастройки», который тот описывал, очень похож на спланированную операцию. И спланированную кем-то изнутри. И этот «кто-то» должен иметь широчайшие возможности.

Перестройка в том, ещё не наступившем будущем, имела два этапа: лёгкий и тяжёлый. В смысле последствий для СССР. До 1990 года не происходило ничего кардинального, кроме хуления Сталина, воспоминаний о «его» репрессиях, борьбы с виноградниками и дефицита, вызванного, по словам «Хулигана», разрешением государственным предприятиям и кооперативам прямой внешнеэкономической деятельности.

Этого сейчас удалось избежать, хотя большинство видных экономистов настаивало на том, что будет лучше.

— Лучшее враг, хорошего, — сам себе сказал Дроздов, хлебнул из кружки остывший кофе и, поперхнувшись, закашлялся.

Звякнул прямой телефон

— Слушаю, Виктор Васильевич. Доброго дня.

— Какой, нахрен, доброго, Юрий Иванович⁈ Нет сейчас «добрых дней». Можешь зайти? Срочно.

— Выезжаю.

Машина с мигалкой донесла до Кремля минут за пятнадцать. Столько же времени потребовалось, подняться по лестнице. Дроздов и в свои почти семьдесят пять был бодр и не любил ходить медленно.

Гришин сидел в сумраке кабинета, спрятавшись от полуденного солнца за плотными шторами.

— Что-то у меня голова раскалывается от солнца, — ответил Гришин на немой вопрос Дроздова.

— Я тоже в последнее время перестал его любить.

— У нас ЧП в Прибалтике. Только что передали по линии ЦК. «Жители Литвы, Латвии и Эстонии выстроили живую цепь длиной около 670 км (до двух миллионов человек, то есть примерно 25 % населения трёх прибалтийских республик), таким образом соединив Таллин, Ригу и Вильнюс. Акция приурочена к 50-летию со дня подписания пакта Молотова-Риббентропа. Цель акции — привлечь внимание мирового сообщества к историческим событиям, которые изменили статус стран Прибалтики». Как тебе? В Латвии во всех крупных городах на центральных площадях появились одиночные пикеты с транспарантами. Написано чёрными буквами «ГЭС» и перечёркнуто красным крестом.

— Плохо, Виктор Васильевич. Мы не успели.

— Плохо то, что в Литве заявил себя «Саюдис» — литовское движение за перестройку. Инициативная группа в количестве пятисот человек собралась в большом зале Литовской Академии наук и объявила об учреждении партии. Назначили на октябрь учредительский съезд. Своими целями провозгласил культурное возрождение, демократизацию, экономическую самостоятельность республики, заботу об охране окружающей среды.

— Понятно. Съезд допускать нельзя.

Раздался зуммер интеркома. Гришин нажал кнопку.

— Говори.

— Разрешите зайти, Виктор Васильевич? Срочная из Вильнюса.

— Заходи.

Референт зашёл тут же и передал Гришину открытую папку с телеграммой. Пробежав её глазами Генеральный Секретарь побелел лицом и сел в кресло.

— Пиз*ец, — сказал он и передал папку Дроздову. — Катастрофа.

Юрий Иванович дотянулся до папки и глянул в телеграмму.

«20 июля 1989 года в 11.00–11.15 на Ионавском производственном объединении „Азот“ в Литовской ССР произошло разрушение изотермического хранилища аммиака, в котором находилось 7 тыс. тонн жидкого аммиака при температуре минус 340С. Во время взрыва емкость приподняло и отбросило в сторону примерно на 25 метров. При падении были разрушены ограждающая железобетонная стенка, часть эстакады с трубопроводами, в числе которых был и трубопровод с природным газом. Аммиак разлился по территории завода, образовав озеро ядовитой жидкости с поверхностью около 10 тысяч квадратных метров, глубиной (местами) 0,5 метра».

— Да уж, — произнёс озадачено Дроздов, — лучше не скажешь.

— Ты почитай, а. Не дочитал я.

— «Около хранилища аммиака стояла компрессорная установка с автоматическим факелом дожигания. Жидкий аммиак загорелся. В зоне огня находилось изотермическое хранилище аммиака, частично эстакада наливки аммиака, цех производства минеральных удобрений (нитрофоски), склад готовой продукции, где находилось 24 тысячи тонн минеральных удобрений, и другие объекты. От горения минеральных удобрений в большом количестве стали выделяться токсические ядовитые вещества. Образовалось аммиачное облако высотой до 80 метров. Глубина распространения зараженного воздуха достигала 30 километров. Через несколько минут после возгорания бойцы противопожарной службы предприятия приступили к тушению. погибли пять работников предприятия и 57 человек пострадали, из них 42 человека были госпитализированы в больницы города.»

— Всего пять? Ничего не понимаю. Как-то при мне на молочном комбинате произошла утечка аммиака. Погибло трое и человек тридцать попали в больницу.

— Да… Странновато… Полметра аммиака! Это же кто-то измерил! Это же по колено в… Похоже — дверсия.

— Точно диверсия. Высылай свою «альфу» и согласно закону о ЧП, берите всё под контроль и проводите расследование и обязательно… Слышишь, обязательно найдите чей-нибудь след. Хоть той же «Саюдис».

— Полагаю, что это кто-нибудь из их радикального крыла. Его не может не быть. Сам вылечу.

— Действуй, Юрий Иванович.

* * *

Председателя комитета в кабинете не оказалось, но помощник сказал ждите, и отправил меня в «зал ожидания» — маленькую комнатку с электрочайником, «заварником» и растворимым кофе.

Через сорок минут в дверь зашёл Дроздов, окинул меня мрачным взглядом и сказал:

— Сейчас вылетаем в Вильнюс. Там ЧП и бунт. Жди здесь.

Я подождал семнадцать минут. В Волге, с форсированным мотором и с явно не волговской подвеской, до «Шереметьево два» доехали за тридцать минут. Сели в ИЛ-76 и взлетели.

Всю дорогу мы молчали, а усевшись в самолётные кресла, расположенные в отдельном салоне, рассчитанном на десять человек, Юрий Иванович сказал.

— Ты оказался прав. На почитай.

Прочитав я глубоко вздохнул и мысленно выматерился.

— Если будешь рядом со мной, тебе это как? Не в тягость?

— Мне по барабану. Лишь бы прок был.

— Прок будет. К нам доходят сигналы, что большая часть Литовского ЦК поддерживает СССР, меньшая вместе с первым секретарём Бразаускасом, встали на националистические рельсы и на раскол партии Литвы. Поговаривают даже об отделении от СССР. Но пока тихо. Задача такая: встретиться с Бурокявичюсом. Это, который за нас… Всё записать на магнитофон.

— Разрешите предложение?

— Говори.

— Мне не стоит ехать с вами в КГБ Литвы.

— Почему? — Удивился Дроздов.

— Здание КГБ может находиться под наблюдением оппозиции. Если ими руководит Эндрю Эйва, то так оно и есть.

— Эндрю Эйва[1]? Кто это?

— Американский военный литовского происхождения, капитан Сил специальных операций Армии США.

— Постой! Это не тот, что убедил конгресс США начать поставки крупнокалиберного оружия моджахедам и научил их сбивать наши вертолёты, целясь в винт управления?

— Тот.

— Вот же ж, сукин сын!

— Хуже того. Если здесь началось по серьёзному, то началось на год раньше, а это плохо. Значит они уже организовали Министерство обороны Литвы и готовят переворот на эту осень. Учредят «Саюдис», тут же проведут выборы в Верховный совет Литвы и провозгласят независимость.

— Ничего себе, ты разрисовал!

— Вызывайте Бразаускаса в Москву в ЦК, пусть пишет по собственному по состоянию здоровья и отправить его на лечение. Где воздух сух и пахнет елями, мороз трескуч лет пять сидели мы. — Навеяло мне вдруг двустишие.

— Ты стихи пишешь? Не знал, — удивился Иваныч.

— Сам в шоке!

— Мысль твою понял, но не слишком уж ты преувеличиваешь? И даже боюсь спрашивать, откуда знания?

— Оттуда, — сказал я, чуть сиплым с похмелья, голосом Никулина в «Брильянтовой руке».

Получилось так натурально, что Дроздов рассмеялся.

— Ох, хулиган.

— Обменяли хулигана на Луиса Корвалана, — продолжил я дурачиться.

Дроздов погрозил мне пальцем.

— Ты Вильнюс знаешь?

Я покачал головой.

— Ну вот. Никто не даст гарантию, что они не пасут наш рейс. Из нас течёт, Миша, как из стечной суки.

Иваныч тоже мог задвинуть такой образ, что мороз по коже продирал.

— И возьмут они тебя, красивого и молодого и потеряю я такого ценного консультанта. Ты, кстати, кем хочешь значиться: охранником или ординарцем?

Я почесал затылок и открыв холодильник, увидел бутылку «пепси» в пластиковой упаковке.

— Ух ты! Круто! — Сказал я и лапнул холодную ёмкость. Там же в холодильнике стояли и широкие стаканы. — Будете?

— Не люблю я эту дрянь. Ты мне лучше боржому плесни.

Разлив жидкости по бокалам и отхлебнув пахнущий лекарством напиток, я спросил:

— Других вариантов нет?

— Молод ты ещё для консультанта или референта. Капитан у генерала сапоги должен чистить. — Дроздов улыбался, а мне вспомнилось, что когда-то давно на границе, мы пацанами слушали его истории про войну. А я на утро, встав пораньше начистил ему сапоги до зеркального блеска. И так до сих пор в этом не сознался.

— Можно и сапоги, — вы же знаете, мы могём, сами учили

Так до Вильнюса мы и проболтали не о чём, а в Вильнюсе завертелось.

[1] Эндрю Эйва — Андрюс Линас Казимерас Эйтавичюс (лит. Andrius Linas Kazimieras Eitavicius), по американскому паспорту Эндрю Эйва (англ. Andrew Eiva, родился 26 октября 1948 года в Бонне)

Глава 5

— Товарищи офицеры! Ситуация у вас в республике критическая, — начал Дроздов совещание. — По имеющейся у нас информации взрыв на Ионавском производственном объединении «Азот» — это террористический акт. Наши оперативники и следователи уже начали свою работу сразу по прибытии. Я буду краток. Что здесь у нас твориться вы знаете, хоть и не лучше меня, но в достаточной мере, чтобы сделать вывод, что в случае переворота может повториться Венгерский сценарий. Я не про наши танки, а про повешенных на столбах сотрудниках Венгерского КГБ. Пусть никто из нас не строит иллюзий, что кого-то минует чаша сия, если мы допустим подобное.

Я стоял у выхода из конференц-зала в небольшой группе московских коллег и слушал председателя КГБ в пол уха. Он накачивал коллектив грамотно. Даже у меня сначала засосало под ложечкой, а потом стало подташнивать.

Иваныч и сам мог очень образно передать настроение. Я, например, очень чётко представил висящим себя, и шея моя зачесалась. А что? На меня не распространялся иммунитет неприкосновенности как во сне. Это не был сон. Это была жестокая реальность, в которой мне не раз доставалось. И, как сказал «человек из Торгово-промышленной палаты», надо было определяться, сгинуть в пучине Перестройки, или выплыть. Честно говоря, я ничего не рассказал Дроздову об утренних событиях, именно потому, что не хотел первого и не строил иллюзий о своей исключительности. В конце концов мне хотелось просто жить. И у меня снова появилась личная цель выжить.

— Так, товарищи! Свои задачи вы знаете. Конверты вскрыты. Действуйте. Чижов! Выезд сейчас. Тремя машинами, — сказал он мне. — Здешние коллеги сообщили, что Управление фактически в осаде. Да и мы с тобой видели те машины на тротуарах.

— Мы здешним коллегам верим?

— Не всем.

— Понятно.

— Надень бронежилет и возьмите автоматы. Старший группы — майор Петров.

— Есть!

Мы укомплектовались, вооружились, расселись по машинам и выехали из внутреннего колодца Управления Литовского КГБ через арку с двойными железными воротами «заднего выезда».

Три чёрные «Волги» с одинаковыми госномерами повернули на право и «рванули» на юг. Шторки на заднем и боковых стёклах, матовая панель между салоном и водителем не позволяли нам с Петровым ориентироваться. Мы молчали. Я пристроился дремать. Почему-то сегодня я не выспался. Всегда вырубался по команде, а сегодня, после разговора с Иванычем, уснуть не мог долго.

Зато сейчас отключиться получилось легко и минут тридцать я вздремнул.

— Горазд ты, капитан, дрыхнуть. Выходить пора. Приехали.

Мы вышли. Вокруг редко стояли высокие сосны, отсвечивающие почти красными закатными стволами. Жёлтая хвоя пружинила под ногами. Впереди нашей «Волги» тихо урчал жигулёнок, возле которого нерешительно топтался лысоватый человек в больших «роговых» очках. По виду ему можно было дать лет семьдесят, но ему было пока шестьдесят один.

— Здравствуйте, Николай Мартинович, поздоровался Майор. — Я Петров Пётр, это Чижов Михаил. Мы готовы к разговору?

— Петров Пётр… Чижов Михаил… — Как-то странно протяжно, чуть ли не пропевая, произнёс он наши имена. — Хорошо хоть не Чижов Чиж… Можно ваши удостоверения?

— Можно.

Мы предъявили.

— Самое дрянное, товарищи, что уже поздно разговаривать, — резко сказал он, передавая мне мою «корочку». — Они перешли от слов к делу.

— Вы имеете ввиду вчерашнюю утечку на «Азоте»?

— Ха! Утечку! Взрыв! Подрыв!

— Вы так считаете? — Спросил Петров.

— Я уверен! Они ни перед чем не остановятся. Им нужен повод для создания своей экологической партии.

— «Они», «им», — это кто?

— Ландсбергис[1], Прунскене[2] и ваш Яковлев[3].

— Яковлев? — Переспросил я. — А что, его не убрали? И не посадили?

— Откуда? Куда? — Спросил удивлённо Бурокявичус. — Из ЦК? Да кто ж его уберёт и посадит. Он же памятник.

— И кто он сейчас?

— Ну ты даёшь! — Пробормотал Петров. — Зав. отделом пропаганды ЦК КПСС.

Я схватился руками за голову.

— Ой, бля-я-я…

— Ты что, капитан? — Испугался Петров.

Я молча отвернулся и едва не заплакал. Яковлева в члены ЦК не продвинули. Но зав. отделом он стал. Всё, всё надо контролировать. А ты думал, что прокукарекал и завались всё за железный ящик?

Петров с Бурокявичусом ещё разговаривали, а я стоял, тупо уставившись в ржавую хвою.

— У тебя вопросы есть? — Тихо спросил майор. — Пассивный ты какой-то.

— Вопросы есть, — кивнул головой я и спросил Бурокявичуса. — Власть брать будете?

— Как-к-кую власть?

— Простую. Если не возьмёте сейчас, потом будет поздно.

— Ты что несёшь? — Зашипел мне в ухо Петров. — Тебя кто уполномочил?

— Отвяжись. О полномочиях запроси «Папу».

— Ну ты сейчас у меня…

Он нырнул за пазуху.

— Дурак, что ли? — Удивился я, и ударил носком ботинка левой ноги ему в локтевой нерв.

Петров вскрикнул, и мне повезло успеть перехватить его «раненую» руку и провести обратный бросок. Ноги мелькнули. Хвоя смягчила падение майора. Проведя первый контроль, я крикнул вильнюсским комитетчикам:

— Бурокявичуса задержите!

Будущий секретарь КПЛ уже садился в свою машину, и они бы не успели, если бы «Волга» не рванулась с места и не ткнула экспортную «пятерку» в левое заднее колесо. Жигуль вильнул и уткнулся бампером в ствол.

— Ты что, майор? — Спросил я, усаживаясь перед Петровым на колени и переводя его руку на второй контроль.

— Отпусти!

— Какого куя⁈ Чтобы ты меня грохнул? Нет, мой хороший, поедешь домой в наручниках. Браслеты есть⁈ — Крикнул я литовцам.

Один нырнул в машину и вынырнул, радостно помахивая железками.

— Давай сюда.

Петрова со скованными, сзади руками, усадили в «Волгу».

— Не позорь ты меня! — Проскулил тот, но мне было не до него.

Бурокявичуса трясло. Он вцепился руками в руль и смотрел на меня, садящегося на пассажирское сидение с ужасом.

— У коллеги просто не выдержали нервы. Мы все на взводе. Он скоро успокоится… Не переживайте. Хотите?

Я протянул ему пол-литровую флягу, но он не реагировал. Пришлось взболтнуть, открутить крышку и провести горлышком у него под носом. Аромат «Коктебеля» выплеснулся наружу и его лицо ожило.

— Пейте, Николай Мартинович! — Приказал я. — Вы нам очень нужны, и инфаркт нам сейчас ни к чему.

Он обречённо сделал два глотка. После него хорошенько отхлебнул я. Он явно удивился и потянулся к фляжке. Отжав пальцы его правой руки от руля, передал ему флягу, но пришлось пальцы на фляге сомкнуть и помочь донести до губ.

Так, по очереди, мы фляжку и отполовинили. Клиент постепенно оживал. Он с любопытством поглядывал на меня, а я, изредка усмехаясь, на него.

— Позвольте мне повторить вопрос: «Какую власть?», — наконец спросил он меня и я, очередной раз отпив, закрутил крышку и ответил:

— Всю власть! Надо брать сейчас. Отбирать у — Ландсбергиса и Прунскене. Потом, когда её возьмут они, будет поздно.

— Но власть у Бразаускаса. Он первый секретарь компартии. И у Прунскине.

— Их уже вызвали в ЦК и оттуда они не вернутся. Временно первым станет Берёзов, вы вторым. Буквально на пару месяцев. Потом станете первым. Берёзова мы тоже уберём не надёжен. Назначите своих людей.

— С Берёзовым будет тяжело.

— Его мы оставим в Москве сразу после назначения. Рулить останетесь вы. Дадим вам нескольких надёжных инструкторов.

— Вы такой молодой. Вы, извиняюсь, точно уполномочены?

— Уполномочен-уполномочен. Вы скажите лучше, имя Андрюс Линас Казимерас Эйтавичюс… Э-э-э… Вам ничего не говорит?

— Эндрю, что ли? Конечно говорит! Тот ещё прохвост! Ваши три раза его брали и отпускали, а они в ДОСААФе нашем готовят повстанцев.

— Это где?

— Басанавичуса, 15. Рядом с вашей «конторой». Ой, простите. С управлением. Они там постоянно с утра до вечера тренируются.

— Что делают?

— Не знаю.

Бурокявичуса снова затрясло.

— Да не переживайте вы так, Николай Мартинович. Вам далеко ехать? Сами доедете?

— Я тут пока, — проклацал зубами Бурокявичус, — посижу, подумаю.

— Мы в контору и пришлём за вами автомобиль…

— Н-н-не-на-до! Ещё выследят. У мен-ня тут н-н-недалеко д-д-д-рузья. Кы-кы-коньяк остави-ви-вьте, п-пожалуйста.

Я молча протянул ему фляжку.

— Это подарок. Я потом заберу. При случае.

— Кы-кы-конечно.

И мы уехали.

Петрова я обыскал. Он хмуро прятал глаза и молчал.

— Ты пойми, — сказал я. — Не могу я тебя отпустить. Я на тебя не злюсь. Хрен знает, что на тебя нашло. Но рисковать не могу. Мы не станем тебя тащить в управление. Вызовем командира, а ты сам ему объясняйся. Ребята, вы с ним сзади, а я с водителем. Не упустите его, пожалуйста.

Я забрал свой АКСУ и сел спереди.

— Едем в управление, но на Басанавичуса, 15 притормозишь, — сказал я ему.

Водитель посмотрел на меня с подозрением и потянулся к трубке автомобильного радиотелефона.

— Не семафорь, хорошо?

Мы встретились с ним взглядами. Он посмотрел вперёд и сощурился, словно вглядываясь вдаль.

— Нарушаем.

— Сообщи, что выезжаем обратно. Это же по пути?

Водитель кивнул.

— Ну и вот. Номера смени.

Мы ехали дозволенной правилами скоростью. Я обратил внимание, что на панели за моей спиной нарисован пустой задний салон. Причём в «три-д» формате. Удивило.

Мы выехали из лесистого пригорода Вильнюса и вскоре «Волга» притормозила возле пятиэтажного здания с рестораном на первом этаже.

— Вам сюда? — Спросил водила с сарказмом.

— Что-нибудь перекусить надо взять.

— Скорее всего, по-русски вас не обслужат. Может с вами пойти.

— Ačiū, aš pats[4], — сказал я, скинул специальную лёгкую куртку с «броником» и остался в лёгких свободных брюках и белой рубашке с коротким рукавом. Хоть и не очень свежей, но ещё белой. Через шею и руку я перекинул кожаную новомодную сумку, сшитую Выходцевым. В неё влазил не только ПСС, но и ПМ и она пристёгивалась скобой к ремню, чтобы не отвисала и не болталась. По своей сути это была закрытая на клапан кобура скрытого ношения, но со стороны хрен догадаешься.

Небрежные десять фунтов в руке и невидящий преград взгляд английского аристократа сделали своё дело, и я прошёл в полупустой зал.

— У меня встреча с мистером Эйва. За каким столиком он обычно ужинает? — Спросил я по-английски пожилого администратора. Моя английская обувь, сумка и мятая льняная рубашка, похоже, убили администратора на повал, а очередная десятка, волшебным образом растворившаяся в его ладони, отворила его рот.

— Господин Эйва не приходит так рано и обычно звонит.

— Я освободился раньше назначенного времени. Откуда можно позвонить?

— У нас звонки платные, мистер…

— Сэр Джон Смит, Великобритания.

— Мы можем сами набрать Мистера Эйва.

— Если вас не затруднит, — сказал я, и ещё одна десятка испарилась в воздухе.

Мои сбережения таяли, и вряд ли кто мне их компенсирует, подумал я.

— Пройдите за мной…

Мы прошли куда-то в левый край зала и нырнули за тяжёлую бордовую портьеру, за которой оказалась массивная дверь кабинета с диваном, двумя креслами, сервированным столом и шестью стульями с высокими спинками.

Об этом кабинете я в своё время прочитал столько оперативных сообщений, что знал даже любимое меню Эндрю. Контора писала исправно и информировала Центр, Центр информировал ЦК, но там информация ложилась под сукно в кабинете Яковлева. В моём времени Эндрю даже заезжал в запрещенные зоны и его ловили там раза три и наконец-то запретили въезд в СССР. Однако в 90-том году он приехал в Вильнюс и организовал раздачу стрелкового оружия, гранат и «коктейлей молотова».

Паролей Эндрю не использовал. Зарубежные эмиссары приезжали часто, контролируя расходование запрошенных денег, но Эндрю их, не церемонясь, выпроваживал быстро, представляя штаб специальной группы «действия». Так инициаторы переводили название Саюдис, а не «движение».

Пока я листал меню, заглянул официант.

— Воды минеральной, пожалуйста, — попросил я.

— У нас есть «Боржом» и «Кишинёвская».

Я улыбнулся.

— Холодные?

Официант кивнул.

— Несите обе, я всё равно ничего в их не понимаю. У вас же нет простой бутилированной воды?

— Нет. А разве такая бывает? — Удивился официант. — Мы пьём из-под крана, или кипячёную.

— Горячую?

— Охлаждённую. Можно добавить лёд.

— А лёд вы из чего морозите?

— Из кипячёной.

— Несите всё.

Официант вполне сносно говорил по-английски, а я, наконец-то, «развязал» свой язык.

«Боржом» был, как «боржом», но я лишь коснулся стакана, пригубив «незнакомый» напиток. Зато Кишинёвская вода, и вправду мне не знакомая, была настолько солёной, что я сразу отставил стакан в сторону, а официанта спросил:

— Это морская?

На что тот заулыбался.

— Нет, что вы. Вода лечебная. Очень полезна для пищеварения, — сказал официант и показал пальцем на свой зад.

— Да? — Усмехнулся я. — Тогда я, пожалуй, захвачу пару бутылок с собой. Что с Эндрю?

— Позвонили. Он идёт. Просил подождать.

— Хорошо, — сказал я, отпивая «Боржом».

Проникнуть в их штаб восстания было практически не возможно. Ак сообщали агенты и оперативники, пикеты стояли через каждые пять метров. Вход в ДОСААФ находился со двора этого же здания, и из него через несколько квартир шёл тайный переход в подсобку ресторана.

О нём комитетчики узнали только в девяностом году, когда штурмом взяли помещения ДОСААФа. К тому времени уже опустевшее. Зато в ресторане вдруг появились человек двадцать гостей, отмечающих какое-то событие. Поэтому мне и пришла в голову мысль разыграть роль очередного контролёра и вызвав Эндрю сюда. А потом с его помощью попасть в штаб. Ну, или, если он меня никуда не поведёт, просто убрать его.

Я не комплексовал. Убрать Эндрю Эйва для меня по значимости было, как убить Гитлера, или, скорее, Отто Скорцени. Эйва был инструктором многих антикоммунистических движений не только в Афганистане, но и помогал диссидентам на Украине и Кубе, в Польше, и в Тибете, Курдистане, Лаосе, Анголе и на индонезийском острове Суматра. То есть — везде, где поднимал голову коммунизм. И сколько погибло уже и погибнет ещё, — вряд ли кто сосчитает. Но по моим прикидкам выходило что-то около ста тысяч человек минимум.

Минут через двадцать зашёл администратор.

— Мистер Эйва сообщил, что задерживается, и просит за это прощения, господин Смит.

Я обдумал его слова и поднялся из кресла.

— Передайте мистеру Эдвину, что не очень правильно с его стороны заставлять меня так долго ждать. Я, пожалуй, пойду. Прошу передать ему мою карточку. Пусть свяжется со мной завтра.

Я вынул из портмоне пятьдесят фунтов и положил на стол и шагнул к открытой двери. Это был мой последний козырь. Ни один оперативник не затратит и цента без пользы, а в положенной мной на стол купюре пользы не было. Что бы я написал в финансовом отчёте?

Поправив причёску в зеркале, висевшем рядом с дверью, я шагнул к выходу, но столкнулся с человеком, чьё фото я выучил досконально. Их было не так уж и много даже в двухтысячные, когда Эндрю занимался различной общественной деятельностью.

На меня внимательно и осторожно смотрели карие, почти чёрные, глаза, расположенные на треугольном лице с коротко стриженной бородой и усами. Короткие волосы головы, постриженные на американский военный манер, открывали средний лоб. Сам он был коренаст и длиннорук. Когда-то он слыл хорошим боксёром.

— Чем могу служить? Кто вы? Мы с вами договаривались о встрече? — Он сходу навалился на меня с вопросами.

Я посмотрел на него внимательно, но спокойно.

— Проверяетесь? Понимаю. Я Джон Смит. — Я тронул клапан своей сумки и выдернул своё старое, закатанное в пластик, пилотское удостоверение. — Вот моя карточка.

Эндрю впился в неё глазами.

— Пилот-испытатель? Фонтенбло? — Удивился он и на мгновение задумался. — Ах, да… Понятно. Цель визита?

Он вернул мне документ.

— Определиться с обстановкой.

— Зря вы сюда приехали именно сейчас. Тут вот-вот по-настоящему рванёт.

— Вы об этом говорите уже два года. И стращаете наших старичков постоянно вашими «вот-вот».

— Поэтому послали вас? Капитана? Бесстрашного лётчика-испытателя? Только здесь, милый мальчик, сейчас по-настоящему жарко. Когда вы прилетели?

— Я на машине. Некоторое время назад.

— Вот! Значит знаете!

— Эндрю, давайте соблюдать ритуал. Вы меня представляете повстанцам, я произношу короткую зажигательную речь: «Заграница Вам поможет!», и я поехал. С вами всё ясно. Путь ваш верен, шаг уверен.

По-английски, это звучало красиво: Your path is right, your step is sure. Мне нравилась эта фраза, ставшая для меня своего рода девизом. А в голове у меня звучала другая, из «Двенадцати стульев»: «Мамаша, пойдёмте в закрома».

[1] Ландсбергис Витаутас Витаутасович — В июне 1988 года был избран в инициативную группу Саюдиса. В марте 1989 года избран народным депутатом СССР и участвовал в Съезде народных депутатов. Инициировал на съезде народных депутатов СССР депутатский запрос по правовой оценке пакта Молотова — Риббентропа.

[2] Прунскене Казимиира Дануте — одна из главных разработчиков концепции экономической самостоятельности Литовской ССР и одна из основателей Саюдиса — Литовского Движения за перестройку, входила в его инициативную группу и Совет сейма.

[3] Яковлев Александр Николаевич — советский и российский политический деятель, публицист, учёный-американист, доктор исторических наук, академик РАН, один из главных идеологов, «архитекторов» перестройки.

[4] Спасибо, я сам.

Глава 6

Путь до «штаба революционеров» пролегал через четыре квартиры, а в них сквозь три больших и один совсем маленький шифоньеры. Наконец, после условного стука, мой проводник открыл металлическую дверь, оказавшуюся толстой и массивной, и мы «вынырнули» из большого стального сейфа.

Комнатка, где мы оказались, была совсем крохотной и, судя по полкам с папками, являлась архивом. Из неё мы вышли в другую, а потом в третью. В этой комнате находились люди. Они сидели за длинным столом, накрытым зелёным сукном и о чём-то мирно беседовали. Не хватало самовара, чашек и бубликов для создания картины беспечности и умиротворения.

Однако на столе в центре лежали горками брикеты пластида обёрнутые полиэтиленовой плёнкой, провода и радиодетали. Чуть в стороне лежали готовые изделия и корпуса будущих СВУ[1] — чемоданы разных размеров: от маленьких офисных «дипломатов», до «обычных» вещевых; и разной изношенности.

— Внимание, господа! — Чуть усилив голос, обратился к «заседавшим» Эндрю по-русски. — Знакомьтесь, — это наш партнёр из Лондона. Господин Смит представляет крупную корпорацию, спонсирующую наше движение. Прибыл, чтобы поддержать наш дух и волю к победе, гарантируя международную поддержку.

Все приостановили свою работу.

— Не стану вас на долго отвлекать, господа борцы за независимость. Путь ваш верен, шаг уверен, — снова повторил я, но уже, как и Эндрю, по-русски. — Заграница вам поможет.

Я чувствовал себя Остапом Бэндером. Но это не я их охмурял, а они сами выбрали свой путь, который они сами считали верным. И не нужны им были мои слова. Деньги, деньги и деньги. Вот что им требовалось. А желающих за деньги помочь было и ближе к Литве хоть отбавляй. Один французский легион присылал, как мне было известно, до пятисот бойцов и более двадцати снайперов и в Литву, и в Грузию, и в другие наши республики.

— Оружие тут есть? — Спросил я озабочено. — Детонаторы?

— У меня большой опыт организации подобных производств, — усмехнулся он. — Безопасность превыше всего. Личная — первична. У вас хороший русский. Пройдёмте дальше.

Он двинулся к двери, а я потянул на себя «молнию» на сумке и, достав «Вал», выстрелил ему в затылок. Потом обернулся к «трудящимся», и в быстром темпе пройдя вдоль стола, отработал ещё восемь целей, попутно сменив магазин. Я целился не в голову, поэтому промахов не было. Некоторым контрольные выстрелы не потребовались.

Дозарядив обоймы, я открыл дверь в другую комнату и мне в ноздри ударило керосином. Здесь у повстанцев находился цех по изготовлению зажигательных взрывных устройств. Пять человек сидело по разным углам и каждый выполнял свою операцию, перенося заготовку с места на место.

На меня они почти не обратили внимание. Их взоры были затуманены испарениями.

В «том времени» штурм штаба произвели тогда, когда здесь остался только запах керосина, а си-четыре запаха не оставлял. Через некоторое время в советских солдат и спецназ полетели бутылки с зажигательной смесью и самодельные гранаты.

Я прикрыл дверью разгорающийся пожар, обыскал тела «взрывотехников» и тело Эндрю, собрав документы. У всех имелись паспорта, которые едва влезли в мою сумку.

Пройдя обратным путём, я закрыл и заблокировал двери. В ресторане забрал свои две бутылки «Боржома», уложенные в «фирменный» пакет с фотографией какого-то здания и надписью — «Вильнюс» и вышел.

«Волга» ждала в условленном месте.

* * *

Дроздов молча перебирал паспорта. Американский паспорт Эндрю Эйвы лежал в стороне.

— Не рванёт?

Я пожал плечами.

— Чемоданы с си-четыре перенёс в четвёртую квартиру по счёту. Пожарников мы вызвали сразу. Сейф мощный, стены толстые, полагаю до пластика огонь не дойдёт. Да и окна я в той квартире оставил «на распашку». Нужного давления не будет. Загорится если только…

— Если загорится, хрен потушим.

Дроздов посмотрел мне в глаза.

— За инициативу объявляю благодарность. За то, что не взял Эйву живым — строгий выговор. Мог бы попытаться.

— Говорят, он сильно крутой. Даже на раненного ушло бы время… И шуму бы наделали. Остальные разбежались бы. По-моему, я всё сделал правильно.

Дроздов приподнял левую бровь и нахмурил правую.

— Почему не спрашиваешь, что с Петровым?

— Мне не интересно, — покачал я головой. — Затраты фирма компенсирует?

Дроздов вздрогнул.

— Какая фирма?

— Ну, контора… Служба наша компенсирует мои затраты?

— А ты их получал? Не-е-ет… Вот и соси лапу. Сам по ресторанам шастает, боржом за пятьдесят долларов покупает…

— Фунтов, — поправил я, наливая и себе, и Иванычу шипящий ещё прохладный напиток. Одна бутылка уже стояла на полу пустой.

— Никогда не пил такой дорогой «Боржом», — сказал, поставив стакан на стол и промакивая губы платком, командир.

Юрий Иванович простучал по столу пальцами барабанную дробь.

— Что мы на сегодня имеем? В Литве ввели ЧС. Огонь на «Азоте» ещё не потушили. Погиб пожарник. Персонал завода практически не пострадал. Буквально накануне поменяли противогазы на новые последней модели. Накануне, Миша.

— Да, понятно всё. Эксперты приехали?

— Вслед за нами. В гостинице пока ожидают. Приставили к ним бойцов. Чтобы пресечь давление общественности. Совещание в ЦК провели… Первого отправили в Москву. Прунскене задержали по подозрению в халатности. И с ней около двадцати человек. Брали и будем брать по списку Бурокявичуса. Он, кстати, позвонил ещё час назад. Видимо, сразу, как добрался до телефона. По радио объявили о теракте на «Азоте». Вечером по телевизору выступит второй секретарь с осуждением действий экстремистских группировок. Вскользь пройдётся по Саюдису.

— Пройдётся? — Удивился я.

— Куда он денется. Текст наши ему готовят. Будет читать прямо с листа. Прямой эфир. Не прочитает, поедет следом за первым.

Дроздов посмотрел на меня.

— Очень хорошо, что ты проявил инициативу, Миша. Сейчас телевизионщики на пожаре. А к обращению второго секретаря мы обнаружим чемоданы и пустим репортаж в прямой эфир.

— Хорошо, а мне что делать?

— Сегодня отдыхай. Но в моём кабинете. Всё равно здесь ночевать будем.

— Вот жизнь. Как в подводной лодке, — пробубнил я. — Мне где, на коврике стелиться?

Я с удовольствием посмотрел вечерний выпуск новостей, прерванный выступлением второго секретаря КПЛ, прервавшимся на полуслове Саюдис… видосом с пожара и чемоданами с си-четыре и с рядом валяющимися прозрачными упаковками с пробитым маркером «made in USA». Вняли комитетские пиарщики моим мольбам.

— Таким образом террористами планировались подрывы социально значимых учреждений и коммуникаций. Найдена также и карта Города Вильнюс с помеченными для уничтожения объектами, — вещала миловидная дикторша. — На карте помечен телецентр, здание Верховного Совета и мосты через Вилию. Штаб террористов располагался в помещениях республиканского ДОСААФ и загорелся от неосторожного обращения с взрывоопасными и горючими веществами: бензином и керосином которым террористы наполняли бутылки.

Нашей съемочной группе посчастливилось заснять паспорта террористов. Их мы показывать не имеем право, но имеем право сказать, что большинство имен перекликаются с общественным движением Саюдис. Так куда мы движемся, товарищи? К взрывам мостов? Общественность призывает органы правопорядка перейти к активным правовым действиям.

После переключения на камеру в студии на второго секретаря больно было смотреть.

Пять суток мы проработали в Прибалтике. Мне «посчастливилось» проехать на «Азов», съездить в Каунас и Ригу. Людей у нас не хватало, а в Эстонии и Латвии начались народные выступления.

В Риге мне пришлось агитировать и убеждать русскоязычных создать «русский народный фронт» и выходить на улицы. Не знаю к чему приведёт моя инициатива, но иного пути разрешения проблемы я не видел. Ставить заслоны из солдат «ВВ» или «ВДВ» было крайне опасно. Историю рижского ОМОНа я помнил.

Параллельно с этим шли кадровые перестановки в структурах комитета. Внутренняя контрразведка КГБ времени не теряла и хлеб даром не ела. Дроздов собрал её из своих кадров и за эти годы она смогла составить списки неблагонадёжных сотрудников. Их-то и выслали, командировав для «обмена опытом» в различные регионы РСФСР.

На их место в бессрочную командировку прибыли сотрудники из региональных управлений и приняли на себя оперативную работу убывших. Как не странно, активность протестов резко снизилась.

Двадцать седьмого июля мы вылетели в Москву, путь до которой я проспал, сидя в кресле. Мне всё-таки пришлось спать на полу на тонком поролоновом матрасике, и мои тазовые кости болели даже от лёгкого прикосновения.

[1] СВУ — самодельное взрывное устройство.

Глава 7

— Ты знаешь, кого ты ликвидировал? — Спросил Дроздов.

— Вы имеете ввиду Эндрю?

— Его.

— Знаю, конечно.

— Не спрашиваю откуда тебе известно хотя бы его имя, и как ты связал его с событиями в Литве?

— Юрий Иванович, — сказал я со вздохом. — Мы же уже с вами обо всё договорились. Я бы рад рассказать всё, как есть, но вы сочтёте меня сумасшедшим и это навредит нашему общему делу.

Дроздов перебирал в левой руке несколько чёрных камешков и посматривал на меня несколько исподлобья, с прищуром, но без напряжения.

— Полагаю, что тебе всё-таки придётся мне рассказать всё «как есть», — наконец произнёс он, грустно усмехаясь. — И ты знаешь всю его биографию? — С неподдельным интересом спросил он.

— Вряд ли. Только то, что было написано о нём в открытых источниках.

— Когда написано, Миша? В каких источниках?

— Я не могу говорить об этом в этом кабинете.

Моя рука обвела кабинет председателя КГБ.

— Даже так? Я тебе могу гарантировать, что здесь нет прослушивающих устройств. Это кабинет… Это мой кабинет.

Дроздов говорил даже с некоторой обидой, и мне захотелось, наплевав на всё, выложить правду прямо здесь. Я устал и мне было страшно. Мне никак не удавалось вынырнуть из пучины ненависти, в которую я окунулся в Прибалтике. Кто-то довёл прибалтов до такого состояния. Искусственно и намеренно, ибо так, как жили эстонцы, литовцы и латвийцы, не жил никто в СССР. И я знал, кто это сделал.

Мне хотелось крикнуть Юрию Ивановичу: «Оглянитесь вокруг! Посмотрите на своих коллег, десятилетиями всасывающих идеи троцкизма, присыпанные сахарной пудрой 'экономических новаций», и поддерживающих диссидентов и плодящих ячейки оппозиции, ненавидящих СССР.

Дефицитом и социальным неравенством им аккуратно вкладывали в головы, что Россия связана веригами четырнадцати советских республик и потому никак не может подняться с колен, ведь нужно тянуть их все. А вот, если бы она была одна, то взлетела бы выше облаков.

Я очень хотел сказать это прямо здесь, чтобы слышали все, но, усилием воли взяв себя за горло, только покрутил головой.

— Нахал, — констатировал Дроздов. — Поехали.

Мы вышли из кабинета.

* * *

— Поразительный наглец, — пробурчал Питовранов. — Надо срочно его убирать. Что он там может наговорить Дроздову, бог с ним. Но какое-то влияние на него он имеет. Я бы, например, просто бросил его в подвал.

Бобков угрюмо молчал.

— И, что? Куда они ездили?

— В сауну. Их в Москве расплодилось… Как грибов после дождя. Кооперативы, бля. Мелкочастнособственники…- Сказал он и сплюнул.

— Ты, что, не любишь частных собственников? — Спросил Питовранов.

— Не люблю, — скривился Бобков.

— А у самого дача в три этажа и огородик соток десять, а? И семья из соседней деревни у кого пашет на том огородике?

— Так… Не успеваю я! На службе вечно! — Чуть не проплакал Филипп Денисович. — Не запускать же участок⁈

— Вот и я говорю. Русский человек — крестьянин. Его к земле тянет, к хозяйству. У тебя свинка есть?

— Козочка с козлятами.

— Ну, вот… Прослушку обеспечить не удалось?

Бобков покачал головой.

— Много их там. Этих… Охранников и массажисток… Прислуги! Во! Вспомнил слово. Не смогли подобраться.

* * *

— Это, что за место? — Спросил Дроздов, осматривая помещения сауны. — О! Бильярд! Давненько мы шары не катали. А тут… Ох, простите, девушки.

Он обернулся ко мне.

— Слушай, они голые!

— Переодеваются. Не ждали гостей. Это обслуживающий персонал. Массажистки, официантки. А это — Женя Рошкаль, я вам когда-то давно про него рассказывал. Охранник и массажист. Мастер спорта международного класса по борьбе.

Женя дёрнулся пожать Иванычу руку, но я притормозил его взглядом.

— Женя, охрана по максимуму. Не подпускать никого ближе пятидесяти метров. Воздуховоды закрыть. Кондиционеры на полную. И вызови Дряхлова с чоповцами. Пусть постоят.

— Слушаюсь! — Вытянулся Женя и исчез.

— Армия?

— Морпех… Эта сауна, Юрий Иванович, моя собственность. На Женю оформленная, но моя. Потому вас сюда и привёз без опаски провести один разговор. Только один. После этого объект нафаршируют тараканами. Вот тут раздевалка. Пошли в баню! Заодно и попаримся.

Иваныч поморщился, но разделся до плавок и обмотался чистой крахмальной простынёй.

— Пошли, — сказал он обречённо. — Ты же знаешь, как я люблю париться, а тут только для разговора.

— Так и парьтесь, а я буду рассказывать.

— Времени мало…

Мы пробыли в сауне около часа. Мне хватило двадцати минут, чтобы описать две свои жизни. Не вдаваясь в подробности, конечно.

— Значит, говоришь, имеешь свою небольшую армию?

— Вряд ли так можно назвать этих ребят. Не все ученики становятся твоими последователями. Вы знаете. Каждый норовит пойти своей дорогой.

— Норовит… Именно, что норовит…Сколько у тебя надёжных?

— Разной степени около тридцати. А всего около ста пятидесяти. У меня же кооператив. Частное сыскное бюро «Берсерк». Оказываем охранные услуги по защите личной безопасности согласно закону 8998 «О кооперации в СССР» от 26 мая 1988. Двадцать восемь филиалов по Союзу.

— Знаю я про твои филиалы. Сто пятьдеся-ят… Всего у тебя тысяча четыреста, с хвостиком, бойцов. И хвостик приличный, между прочим. Сто пятьдесят… Коммерсант… А я думаю, откуда у него эта хватка⁈ А он и Крым, и Рым прошёл… Мне даже и не удобно к тебе по имени обращаться. Ведь ты меня старше. Там шестьдесят и здесь двадцать восемь… Твою мать!

— Но ведь по званию вы меня выше. Да и по статусу. Да и вообще… Если сложить ваши жизни там и здесь, так я вам в правнуки гожусь.

— Что, прожил долго? — Усмехнулся Иваныч.

— Долго. И качественно даже в том бедламе. В 1991 году ушли по собственному и спрятали всех своих нелегалов от продажной шелупони. И меня выдернули и помогли влиться в новое общество…

Дроздов вздохнул.

— И как жить теперь с такими знаниями? И ведь ты только о себе рассказал, Миша. Тебя слушать и не переслушаешь.

— Да не надо меня слушать! — Возвысил я голос. — Надо дело делать! Того, что будет — уже нет, я чувствую. Но надо как-то разговаривать с Петровановым.

— С кем⁈ — Удивился Дроздов. — Причём тут Петрованов?

— Как это причём? От него ведь всё это. Вернее… Из какого-то центра заграницей идёт движуха. А он тут смотрящий и направляющий.

— Что ты ещё о нём знаешь? — Насторожился Дроздов.

Я тоже насторожился.

— Он уважаемый в нашей сфере человек, — сказал я. — И руководит самой обширной сетью зарубежной советской разведки через структуры зарубежбанков и экспортных организаций. Насчёт «советской» — я, откровенно говоря, сомневаюсь.

— Как говорил наш шеф, он слишком много знал… — Проговорил Дроздов.

— Вы, кстати, знаете, что Примаков и Крючков — его люди.

— Я-то знаю, но жаль, что это знаешь ты. Очень жаль, Миша… Да ты меня не бойся, — сказал он, заметив, как я напрягся. — Я не из их когорты. Мы — параллельная структура. Без проверок агентуры нелегальная работа немыслима. А проверки должны проводиться незаинтересованными лицами. Лучше, если из альтернативных служб. Да-а-а… И вот, что мы с тобой сделаем…

Из сауны Дроздов уехал один, а я ушел через соседний дом, пробравшись по чердакам, сел в припаркованный во дворе «жигуль», и через полчаса оказался в маленькой квартирке со всеми удобствами. Это была моя квартира, купленная моими ребятами ещё полгода назад.

Когда меня почти год назад вызвали в Москву, я созвал свой ближний круг и предложил расширить бизнес. Ребята выехали в выбранные на общем собрании города и веси и разъехались.

Деньги у меня были.

После того, как я «вспомнил всё», то выехал по паспорту моряка за машиной в Японию, привёз себе «Хайс» двухлетку, попутно забрал в Осаке в тайнике документы и деньги, около двух миллионов йен. Потом по этим документам, выданным на имя Джона Смита, подделав штампы пограничного контроля, я вылетел в Южную Корею, а оттуда в Сингапур. Открыл личный счёт в Московском народном банке, положил на него денег, перевёл их на счет совместного предприятия «Бритиш и Рус Фиш Индастриал», открытого Джоном Смитом и его советскими партнёрами во Владивостоке, получил кредит в двести тысяч фунтов и вернулся домой.

«Бритиш и Рус Фиш Индастриал» заключило договор с кооперативом «Берсерк» на сбор публичной информации, личную охрану персонала и лично меня, Джона Смита.

СП вышло с предложением к руководству ВБТРФ о совместном использовании нескольких «тунцеловов» с условием большую часть продукции реализовывать за рубежом по высоким ценам. Моя Австралийская фирма гарантировала внедрение советского тунца на австралийский рынок за очень низкий процент комиссионных.

По тройственному договору Внешэкономэкспорт получал свои тридцать процентов валютной выручки, что было едва не больше, если бы он продавал рыбу через пять посредников.

К тому же СП брало на себя межрейсовое обслуживание, ремонт и снабжение тунцеловов в зарубежных портах и шипярдах[1].

Я шел к этому очень долго практически всю свою жизнь, поэтому мои тредложения были актуальны и очень заманчивы для руководства. Правда от Джона Смита в моё родное управление ходил мой представитель. Ведь не мог же я лично встречаться с Никитенко, знавшего меня достаточно хорошо, как старшего строителя Шелеста Михаила Васильевича.

[1] Судоремонтный завод.

Глава 8

Женька Дряхлов был среднего роста, цыганистый, худой, но жилистый и прыгучий. По характеру — задиристый и неуступчивый. С семьдесят шестого года он, как отрастил длинные волосы, так и носил их до старости. В той жизни ему не везло по части переломов и растяжений. Но в этой я взялся за него всерьёз и закачал его ноги и руки так, что он гнул гвозди «двухсотки», накручивая их на указательный палец.

Женька руководил Московским филиалом «Берсерка». Пройдя двухгодичную службу в спецназе ВДВ под Уссурийском и отучившись на юрфаке ДВГУ, он четыре года отработал опером УР в Милиции и уволился, перейдя в мой ЧОПовский кооператив.

Женька использовал свои оперские связи активно, не скупился и слыл среди оперов своим парнем и перспективным работодателем работы на пенсии. По его инициативе мы взяли несколько таких пенсионеров МВД и не жалели. В 1989 году через мои связи в партийных органах мы учредили фонд содействия милиции и действительно активно ей, родной, помогали, как финансово, так и организационно.

* * *

— Пропал он куда-то. Остался в сауне, после того, как Дроздов уехал. Там у них музыка, девки подъехали, и гуляли они до утра. Курить выходили, но соседи не возмущались. Со звукоизоляцией у них всё хорошо.

— А «Ванга»?

— Не выходил. Мы сутки ещё постояли. Пробили чердаки. Всё пыльно и стрёмно, но уйти мог.

— Мог, значит ушёл. На службе?

— На службу не вышел. В кадрах такой не значится.

— Спрятался значит? Ну-ну…Во Владивостоке?

— Не появлялся.

— Пробили, что за сауна? Чья?

— Какого-то Рошкаля Евгения. Бывший одноклассник, борец.

— Владивостокский? — Удивился Петрованов.

— И других пробили. Кооператив «Берсерк» — охранная структура. Принадлежит объекту. Филиал.

— Охранная? И кого они охраняют?

— Кооператоров. От криминала. Работают в основном пенсионеры МВД. Активно сотрудничают с их Главком. На деньги не скупятся. Технически обеспечены хорошо: рации, машины. Полулегальные спецсредства. Выросли за год.

— Интересно. У нас такие богатые кооперативщики?

— Вы же знаете, есть очень богатые. Те, кто сразу на видеосалонах поднялся. И у этих в сауне, говорят, видеосалон работает. Эротика. Эмануэли всякие…

— В сауне? Ну, да… Удобно. Спрос рождает предложение. Это нормально.

— Ещё «Берсерк» работает на совместное британо-советское предприятие. Что-то с рыбой связано и судоремонтом. Некий Джон Смит руководит. Но его никто не видел.

— Что, и фото нет? — Удивился Петрованов. — Так не бывает.

— Есть, конечно. Вот!

Бобков протянул фото, на котором был сфотографирован я, очень сильно загорелый.

— Он, что, негр?

— Австралиец.

— Может папа абориген?

— Уточняем. Но по первичным данным, и он, и его мать из Австралии выехали. По информации, полученной по банкирским каналам, проживает в Сингапуре. Там получил кредит на совместный с нами бизнес. По их финансовому ведомству вроде всё чисто.

— В Сингапуре не забалуешь. У них сейчас рецессия закончилась. А помнишь, как в семьдесят пятом? Возьмите его на заметку. Надо к нему оперативный подход сделать. Ведь почему-то к нам пришёл за кредитом.

— Так, мы всем даём, даже тем, кто сбегает в США. Это я тоже семьдесят пятый, шестой, седьмой вспомнил.

— Не сыпь соль на рану.

В конце 1970-х — начале 1980-х гг., вокруг банка кипели шпионские скандалы, относительно якобы имевшего место его участия в качестве посредника в мероприятиях Первого главного управления КГБ СССР по негласному приобретению передовых образцов западной электронно-вычислительной техники, преимущественно военного назначения, на предприятиях и исследовательских организациях Силиконовой долины и других центров перспективных разработок в сфере электроники.

* * *

— «В Верховный Совет СССР внесён законопроект о частных военных компаниях (ЧВК), согласно которому их деятельность допускается за границей СССР. Документ определяет правовые отношения, связанные с созданием и деятельностью ЧВК. Вопросы лицензирования, согласно документу, должны регламентироваться Министерством обороны СССР»

— Ни хрена себе, — сказал отец. — Слыш, Миш, что творится⁈ Видимо дела совсем плохи.

— Нормально всё, — успокоил я родителей. — В Анголе заваруха намечается. Туда добровольцев готовят.

А диктор радио всё продолжал:

— «Авторы законопроекта указывают, что ЧВК смогут: участвовать в миротворческих операциях по линии международных организаций, предоставлять услуги военного консалтинга, заниматься пресечением международной террористической деятельности за пределами РФ, защищать суверенитет и целостность иностранного государства, обучать личный состав вооруженных сил иностранных государств, обслуживать боевую технику, строить военные объекты, предоставлять услуги охранной деятельности и использоваться в операциях по противодействию наркотрафику, организованной преступности, участвовать в мероприятиях по восстановлению общественного и конституционного порядка. В пояснительной записке к законопроекту говорится, что в настоящее время в мире насчитывается несколько сотен частых военных компаний. В них работает более одного миллиона человек. Ранее Верховный Совет принял в окончательном решении 'О частной детективной и охранной деятельности в СССР».

— А я что-то не понял, — сказал отец. — Деятельность допускается за границей СССР… А внутри?

— И внутри, папа. Наш ЧОП тоже вооружится и сможет охранять объекты и в Союзе, и за рубежом.

— Вооружится? — Спросил, качнув головой, отец. — Это-то, наверное правильно. Что за охрана без оружия? Но за что жизни класть за границей?

— Там, папа, знаешь сколько нашего имущества? А кто пойдёт? Да кто угодно. Вон, пацаны в Афгане за пять рублей служили, а сейчас Наджибулла готов платить по тысяче долларов в сутки.

— Тысячу? В сутки? Ничего себе!

— Мы так и войска выведем и Афган не потеряем. Там и на наркотрафике заработать можно.

— Страшно всё это! — Сказала мама. — Афганистан, оружия, наркотики.

Отец махнул на неё рукой.

— Правильно правительство решило. Много нормальных мужиков встанет на защиту конституционного строя. Даже той же Анголы. Этот, как его… Интернациональный долг за валюту. И правильно. У них в Африке алмазы и чего только нет. Да и в Прибалтике вон, что твориться!

— Да. Совсем балты озверели. Русских в магазинах бить начали за то, что те по-русски разговаривают. Но и наши им валяют.

* * *

— Вы, Михаил Васильевич, не обижайтесь, но я вынужден позвонить в управление.

Он смотрел на моё удостоверение с недоверием.

— Звонить, Владимир Иванович, никуда не надо. А если всё-таки надумаете звонить, звоните самому Дроздову Юрию Ивановичу. Прямой телефон дать? Или мне набрать?

— У нас свой куратор… — Прошептал военком. — Я не могу.

— Вы тоже товарищ генерал-майор не обижайтесь, но сделаем таким образом. Я оставлю списки тех, кто мне нужен. Они должны пройти медкомиссию, даже если придут на одних руках. Отвечаете за это лично. Если кто про этот список кроме вас узнает, значит вы завалили секретную операцию. Со всеми вытекающими дисциплинарными выводами. Остальных контрактников наберёте из добровольцев. Всех отдаёте мне. Всех! Завтра у вас на столе будет лежать предписание Министерства Обороны.

* * *

По делам совместного предприятия я смог «въехать» в СССР официально по приглашению бизнес-партнёров и мотался по треугольнику: Москва-Сингапур-Австралия как челнок в ткацком станке, плетя кружева коммерческих схем.

Тема совместных предприятий с СССР была более, чем актуальна и для Советской элиты и для Запада (в моём случае — Востока). Рынок СССР манил. Свободный въезд иностранцев по приглашения друга ещё не был разрешён, а вот выезд к «друзьям» за границу открыли, как и эмиграцию.

Но схема оставалась старой. Приглашающей стороне нужно было заверить приглашение у нотариуса, потом зарегистрировать в посольстве СССР, потом как-то передать приглашённому. Выезжающий нёс и то, и другое в ОВИР ГУВД по своему району. ОВИР (Отдел Виз и Регистрации иностранных граждан) и давал разрешения на выезд.

Но это для частных лиц, а у нас развивался совместный с СССР бизнес. Поэтому мы с моим дублёром развили такую деятельность, что уже через полгода штат нашей Австралийской торговой фирмы благодаря нашим мигрантам разросся до сорока человек.

Попутно организовали «Твейдж Шоп», первую в Австралии фирму по доставке товаров из магазинов и еды из нашего кафе «Точка Суши». Начали в Сиднее, а буквально через пару месяцев сеть кафе охватила все крупные города Австралии.

Твейдж — это пейджер с обратной связью. В нашем времени в России этот крутейший гаджет появился в девяностые, в Австралии он существовал с начала восьмидесятых. Дорогая штучка, но очень полезная.

В своё время я, после возвращения «на берег», посвятил себя организации пищевого производства и кофейного бизнеса и знал эту тему неплохо. Вот в суши-баре мои познания и с аккумулировались.

Даже японцы, попадая к нам в бары, поражались богатству меню. А я, в своё время, очень любил ролы и знал все меню Владивостоксих баров наизусть.

К концу девяностого года все наши предприятия приносили стабильный и очень неплохой доход. Особенно понравилась австралийцам тема с доставкой товаров, продуктов и еды, а нам она приносила очень большие деньги по сравнению с вложениями.

ВБТРФ перегнала все десять тунцеловов в Тихий океан и передала мне их в аренду. На эти суда мы получили квоты на вылов, на которые Правительство Австралии согласилось легко, так как почти весь тунец продавался в Австралии перекупщикам по хорошей, но не запредельной цене. Двадцать процентов уходило на рыбные биржи Японии.

Для меня рыбный бизнес был не убыточным, но и не прибыльным. Я полностью взял на себя ремонт и снабжение судов, вычитая эти затраты из дохода и оставалось ещё чуть-чуть прибыли.

Зато вполне успешно вахтовым методом работали ремонтные бригады из того же ВБТРФ, выполнявшие межрейсовое обслуживание, и наш совместный бизнес приносил моей второй любимой «конторе» реальную валюту. А это и новое судовое оборудование и качественные импортные товары для сотрудников. Так и было в том времени, только в меньших масштабах.

Глава 9

ЧВК «Берсерк» по договорам с правительствами Литвы и Латвии приступили к обеспечению охраны государственных объектов: Верховного Совета, телевидения, мостов, главпочтамта, госбанка и других. О чем несколько раз сообщили по республиканским телевизионным и радио каналам.

Чёрная форма с надписью на спине «Берсерк», сильно отличавшаяся от армейской или даже спецназовской. Натовские винтовки «Colt CAR-15 Commando» у литовцев вызывали трепет и недоумение.

Сами наёмники переговаривались исключительно на английском языке, а с посторонними вообще общались только жестами. Стреляли предупреждающими в воздух по любому маломальскому поводу. На охраняемой ими территории везде стояли или висели плакаты на английском и региональном: «Стой! Зона контроля ЧВК „Берсерк“! Стреляют без предупреждения!». Русские тут не ходили и литовцы с латышами сразу поняли, что это предупреждение адресовано только им.

Привлекая частную организацию к охране общественного порядка, Москва дистанцировалась от «региональных проблем», выводя себя из-под удара критики. Все случаи применения оружия против населения, а они были, расследовались местной прокуратурой, не находившей в действиях охранников состава преступления.

Однако 25 ноября 1990 года один из сотрудников «Берсерка» получил пулевое ранение в ногу. Выстрел был произведён из снайперской винтовки во время проведения массового пикета у дверей республиканской Литовской прокуратуры. Потом прозвучал выстрел в Риге. И тоже из снайперки. Пуля прошла вскользь по «сфере» и контузила охранника.

Дальше — больше. Вскоре начались уличные перестрелки, вооружённые нападения на посты. И вот тогда Москва ввела войска, но не в центр, а по окраинам, перекрыв подходы и выходы и введя комендантский час. А ЧВК начали отстрел бандитов.

Но если с Латвией и Литвой было более-менее всё понятно, то с Эстонией и Грузией, вообще никак. В Эстонии уже с конца семидесятых — начала восьмидесятых либерализация привела к тихому принятию концепции на независимость. Она всегда была неким «зоопарком» в СССР. Тут даже самиздат не прижился потому, что в местной прессе позволялось печатать всё. И вот эстонцы тихой сапой, без забастовок и протестов, «парламентским» путём шли к суверенитету. Это слово ещё не звучало, но подразумевалось. И даже придраться было не к чему. И ссылались на ближайших соседей. Вон, видите, до чего может довести централизация власти.

В Грузии «зарубились» сразу три «партийные» группировки. Шеварнадзе, не получивший в этом времени пост Министра иностранных дел СССР, оставался в Грузии первым секретарём и не сошёлся характерами с вновь поднявшим голову Звиадом Гамсахурдиа, а их обоих пыталась подмять под себя грузинская мафия.

* * *

— Не могу придумать, что делать с этими паразитами, — сказал Гришин.

Дроздов даже спрашивать не стал, кого тот имеет ввиду. Отстранённых от дел бывших «членов» собралась приличная группа.

— Они скучковались с творческой сволочью и терроризируют ЦК и Политбюро докладными записками и «коллективными жалобами» на действия «Берсерка» в Прибалтике. Не перегибаем мы там палку?

— А как иначе? Как только мы стрельнем из АКМа, мы пропали. А так, им писать про стреляющие по литовцам американские автоматы, вроде, как и не с руки. Да и не разобрались ещё многие, кто такие эти «берсерки». Название-то не русское, а скандинавское.

— Это ты здорово придумал, с названием.

Дроздов промолчал, что это не он придумал, а его нелегальный сотрудник под псевдонимом «Хулиган». Гришину он подал идею создать ЧВК, как инициативу КГБ. Генеральный сомневался дня три, но когда Дроздов рассказал ему про уничтоженного в Вильнюсе американского инструктора, Виктор Васильевич даже расстроился.

— Ну что-ты, Юрий Иванович, водишь меня, как карася. Нет у нас времени в бирюльки играть. Рассказал бы сразу всё, уже бы и указ с законом вышли бы. Готовь все документы.

Так, вместе с вышедшим законом, у нас были подписаны все лицензии, договоры с МО и согласованы форма и нормы призыва на контракт. Это чтобы соблюсти первичную привязанность к вооружённым силам СССР, провести медкомиссию на базе военкоматов и сделать быстрый набор. Но сразу вслед за законом о ЧВК вышло дополнение к нему в части возможности принятия на контракт граждан, отслуживших срочную и сверхсрочную службы, с простыми медсправками, полученными в поликлиниках по месту жительства.

Финансирование ЧВК из госбюджета не афишировалось, а проводилось через контракты на охранную деятельность с госструктурами. Алмазо- и золотодобыча, нефте- и газо-разведка.

— И по поводу разрешения внешнеэкономической деятельности частным предприятиям… просто измучили они меня. Ведь не пошлёшь же сразу по адресу. И не принять нельзя. Скажут, что Гришин зажрался и товарищей по партии не принимает. Вот и приходится их выслушивать часами. Жалуются, что не разрешаем мы экспорт чужих товаров. Вот мерзавцы!

— Даже с экспортом своих товаров проблемы. Они уже понаоткрывали себе кооперативов и жаждут продать свою продукцию им за рубли и за бесценок, чтобы кооперативы перепродали на экспорт за валюту и валюту оставить в кооперативе, а не на заводе. Договоры у всех с рассрочкой платежа. Это же какой ущерб предприятиям⁈ Воровство!

— Это ты про директоров? Всех на кукан! Твои «эсбэшники» хорошо работают? Пусть выявляют связи и увольнять-увольнять-увольнять! И сажать! Валютные махинации в крупных размерах с ущербом государству.

— Так и оборонка. Завод из титана катера построил и собрался за кордон продавать.

— Стратегическое сырьё! Мне тут сказали, что какой-то ушлый директор чапельники[1] из особо-секретного сплава отлил и попытался продать Американцам.

— Экспортный контроль работает круглосуточно. Надо увеличивать штаты и поднимать зарплату. Коррупционная составляющая очень велика.

— Предложения сформировал? Давай!

— Тут ещё вот какое дело, Виктор Васильевич. Не знаю, как и начать…

— Начни уж как-нибудь, — саркастически хмыкнул Гришин.

Дроздов не боялся, что их подслушают. Все кабинеты в управлении на прослушку не поставишь, а в этом крыле шёл ремонт кабинетов ЭКО[2]. Но были вскрыты все навесные панели и сняты обои с, потолочной лепниной. Техник со стороны, которого прислал «Хулиган», то есть я, излазил всё сверху до низу и вытащил всё-таки пару «жуков».

Вот сюда и привёл Иваныч Гришина.

— Ты слышал про параллельную нашей службу Питовранова?

— Нет. Ты Евгения Петровича имеешь ввиду? Из Торговой Палаты?

— Да.

— У него служба? Как у вас? Ты с чего взял?

— Мало кто знает, — вздохнул Дроздов. — Я вот только тогда узнал, когда открыл свой сейф в управлении. А до этого только предполагал.

— Что за служба? Не пугай меня, Юра.

— Андропов создал. Но похоже, что она существовала ещё до него. На остатках Коминтерна. Он ввёл в него и специалистов, что его обслуживали. Получилось этакое международное КГБ. Питовранов расширил «Фирму» за счет наших экспортных специалистов и их кураторов от КГБ. Но плохо то, что, то, от чего попытался отделаться Иосиф Виссарионович, проросло в нашей системе на внешэкономфондах.

— Ты про троцкизм? — Почти с ужасом проговорил Гришин.

— И еврокоммунизм.

— Это же раскол! — Прошептал Гришин.

— Плохо то, что его сотрудники вокруг нас. Это Примаков, Крючков, Бобков. И ещё хуже, что это они инициаторы разрушения СССР и его перестройки. На счёт разрушения, я не уверен, но то, что они пытались и пытаются навязать нам троцкистско-европейскую модель коммунизма, с капиталистической моделью экономики — это точно.

— А значит жить нам с тобой осталось совсем чуть-чуть, — сказал Гришин и намерился выйти из кабинета, но руководитель КГБ его остановил.

— Постойте, Виктор Васильевич. У меня есть предложение, которое, возможно, продлит наши жизни.

[1] Чапельник — ухват для сковородки.

[2] ЭКО — экспертно-криминалистический отдел.

Глава 10

— Он как сквозь землю провалился. Мы уже год, как, фактически, объявили его во всесоюзный розыск. Фото расклеены во всех отделах милиции. Задействован и наш агентурный аппарат.

— Но ведь «Берсерк» его работает! И как работает! Он сломал нам всю игру в Вильно и Риге. Наши зарубежные партнёры не довольны. По плану мы должны переходить к четвёртой стадии, а не завершили ещё третью. Национально-освободительное движение в Прибалтике практически подавлено.

— «Берсерк» работает сам по себе. Объект в нём лишь учредитель. Он набрал военных отставников и рулят они. В основном, это — бывшие спецназовцы ГРУ, прошедшие «Афганистан». Есть несколько грамотных офицеров из «Каскада».

— Эстонцы, млять, затаились и на прошедшем партийном съезде даже не заикнулись о суверенитете. В республиканских Верховных Советах националисты остались в меньшинстве. Ландсбергис со своим запросом о пакте Молотова-Риббентропа на Съезде депутатов СССР сел в лужу. Выступавший за ним Вячеслав Тихонов зачитал договоры Литвы, Латвии и Эстонии, подписанные с Германией о ненападении. Раньше СССР подписанные. Литвы был подписан 22 марта 1939 года, Латвии и Эстонии 7 июня того же года. В договорах упоминается секретная клаузула[1], согласно которой республики обязывались принять «с согласия Германии все необходимые меры военной безопасности по отношению к Советской России».

— Да-а… То, что к подаче этой информации привлекли «Штирлица», это сильный ход Гришина. Он мастерски разгромил Прибалтов.

— Не он, а они с Дроздовым, Шелепиным, Романовым. Но, откровенно говоря, мне, почему-то, не жаль проигранной партии. Ты не знаешь почему?

— Что с Громыко?

— Доставили в больницу уже в критическом состоянии. Врачи говорят, что не выживет.

— Непонятное, что-то с ним творилось после назначения генсеком Гришина.

— Ты же знаешь, что он служил тому, кто при власти. А тут отстранили. Да с зятем комитет его прижал. Фактически мы с тобой одни остались из старой когорты. Суслов, а сейчас вот Громыко… Примаков тоже погряз в делах министерства иностранных дел и больше за границами пропадает. Не понятную игру ведёт.

— Может пытается разыграть свою карту?

— Там — вряд ли. Тут — вполне возможно. Молодёжь ввести не успели. И экономика, как на грех стабильна. В РСФСР по крайней мере.

— Я до сих пор не могу понять, как они с Горбачёвым нас просчитали?

— Да, что там считать⁈ Про записку Андропова, что он хочет видеть своим приемником Горбачёва, знали все. Черненко тогда нас переиграл. Себе на беду… И сейчас мы всё сделали правильно, но кто-то предупредил Романова, Щербакова и Кунаева. Где-то в Лэнгли утечка или у Британцев. Мне сообщили, что объект работал то ли под прикрытием, то ли агентом в Британии и имел отношение к авиации. Миша в Лондоне встречался с адмиралом ВВС, как его? С сыном вице-маршала авиации Эрнеста Джона Какнея — Джоном младшим. Может оттуда протекло?

— Но ведь Михаил Сергеевич не знал вообще ничего. Ему сказали представиться, вот он и играл в «перестройку» и «своего парня» для Маргарет Тэтчер. Да и эти марионетки, мнящие себя руководителями стран, не знали и не знают ничего.

— Значит «объект» намного опаснее, чем нам показалось. И у него другие источники.

* * *

Я и раньше понимал, что экономический спад в СССР — деяние искусственное, а теперь убедился воочию, что стоило лишь не разрушать, то что было, а чуть-чуть укрепить и на прилавках появились не синие и худосочные цыплята, а вполне себе сочные бройлеры.

Поддержка правительством создания сельхозкооперативов и их кредитование, способствовало развитию сельхозпроизводств. Приморские птицефабрики не зачахли, как в моё время, а наоборот, стали производить кроме куриных яиц, мясо кур. Не было в России мнимой инфекции бруцеллёза и птичьего гриппа. Не было свиного ящура и падежа крупного рогатого скота.

Сельхозинститут совхоза «Тимирязевский» под городом Уссурийском получил дополнительные фонды на реализацию разработанных ранее программ и уже к 1988 году имел в новых хранилищах местный семенной материал картофеля, кукурузы, сои и бахчевых, устойчивые к местным природным реалиям.

Были образованы «территории опережающего развития», освобождённые полностью от налогообложения в Спасском районе на котором моментально выросли коровники и свинарники совместных предприятий, оборудованные техническими и технологическими новинками.

Программа «Дальневосточный гектар» за два года привлекла около миллиона новых жителей и количество дальневосточников продолжало расти стремительными темпами.

Оказалось, всё решала воля сверху. Воля сверху и контроль снизу.

— «Службы безопасности крупных предприятий за четыре года пресекли свыше десяти тысяч попыток вывода продукции в кооперативы, аффилированные к руководству организаций. За попытку подрыва государственной экономики было привлечено к уголовной ответственности свыше тысячи руководителей», — читал в слух Василий Михайлович и комментировал.

— Слышь, Надюша, более тысячи руководителей посадили. У нас на ТЭЦ уже четвёртого «законопачивают». То уголь не кондиционный поставляют, как высококачественный, то на ремонтах экономят в свою пользу. Последний турбины ремонтировал через кооператив «Щелкунчик», принадлежащий брату, так чуть без света и тепла зимой не остались. Благо, главный инженер у нас дока и исправил то, что наделали «спецы».

— А от ТИНРО[2] от нас требуют реальных внедрений в производства. Буду переходить куда-нибудь. Какой из меня учёный? В Институт повышения квалификации зовут.

— Иди, Надюша. Пишут, что учёных сильно много развелось и… Мишка не звонил?

— Нет. Где-то пропал.

Она всхлипнула.

— Служба у него такая, пропадать и появляться. А Ларисе звонила? Как у неё?

— Всё в порядке. Уже скоро. Должен же он появиться… Я о Мише… Она расстроится, если он её из роддома не заберёт.

* * *

Жену я из роддома не только забрал, но и привёз. Но не во Владивостокский, а в Московский. Мы с женой всё-таки переехали в столицу, где легче было спрятаться и благополучно родили сына Сергея. Ровно 25 октября, как и раньше. И не старались подгадать, а так получилось. Однако пришлось перевезти всю её семью: тёщу с тестем, сестру и брата. По-другому она не соглашалась. Помог тесть. Олег Иванович, когда я намекнул ему про возможность открытия бизнеса, сразу понял, что Москва лучше Владивостока в смысле коммерции. Да и организовать транспортную логистику чего-нибудь из Москвы во Владивосток и обратно гораздо легче из столицы.

Тесть легко вошёл в перестройку и в моём времени, а сейчас энергия его била ключом, и он органично вписался в качестве руководителя в структуру «моего» совместного с ВБТРФ рыбного предприятия. А тёща цвела и пахла, от того, что её муж не жил, где-то на полуострове Шмидта по полгода хрен знает с кем, отрабатывая долг за машину, а находился рядом, зарабатывая почти те же деньги.

Однако были и проблемы.

— Михал Васильевич, на нас наезжают, — как-то сказал он мне за ужином.

— Мне уже Дряхлов доложил сегодня. Ребята работают. Офис у вас за хорошей дверью. Там же ЧОП дислоцируется. Беспокоиться не стоит. Личную охрану усилим. К сожалению, это издержки перестроечного производства, — вздохнул я. — Может вам личное оружие выдать?

Тесть скривившись помотал головой.

— Может домой вернёмся? — Тихо спросила Лариса, покачивая на руках сына.

— А какая разница, солнышко? — Если у человека имеются деньги, найдётся кто-нибудь желающий их отнять. Там без меня вы будете ещё в большей опасности. Кооператоров прессуют везде.

— Так у вас же вон какая армия⁈ — Удивилась тёща.

— Вы предлагаете с ними воевать, Алла Михайловна? — Усмехнулся я.

— А почему и не повоевать? — Тихо спросила она. — Тут действительно слишком опасно. Олег, вон, сказал, что за ним машина какая-то ехала…

Я в удивлении округлил глаза, а потом рассмеялся.

— Это наши сопровождали. Но вы правы. Надо быть осторожным.

На самом деле мне совсем было не до смеха. Московские бандиты уже не первый раз «подкатывали» к нашим ребятам, ведущим в Москве коммерческую деятельность. Как основному спонсору и главному соучредителю во всех предприятиях, мне полагалось первое право голоса, которым я и пользовался в полной мере. Предприятия территориально намеренно аккумулировались на Юго-Западе столицы, где с середины восьмидесятых набирала силу «Ореховская» группировка, которую я знал неплохо и в то, «своё» время.

Группировкой руководил Сергей Тимофеев по кличке «Сильвестр», бывший тракторист из деревни Клин, инструктор по рукопашному бою и каратэ. В «то время» мы познакомились с ним в 1992 году, когда я некоторое время жил в гостинице.

По привычке я искал место, где можно было потренироваться, потому что держал тело в постоянном тонусе. Это было одним из условий работы вложенных в меня поведенческих матриц.

Так я и появился в спортзале, где тренировались «рукопашники» и познакомился с их тренером, оказавшимся криминальным авторитетом «Сильвестром». Я не пытался как-то выделиться, но Сильвестр приметил у меня несколько интересных связок и попытался склонить меня к сотрудничеству, предложив должность инструктора с хорошим окладом. Я тогда был, как говорится, «на мели» и предложение для меня было очень заманчивым. Однако Юрий Иванович приоткрыл мне глаза на тогдашнюю действительность, и я из поля зрения «ореховских» исчез.

В «этот раз» я пришёл в спортзал с ним знакомиться намеренно и было это ещё в 1989 году сразу после моего возвращения из Вильнюса.

— Так говоришь, самоучка? — Спросил меня Сильвестр на второй день занятий. — Из Владика? Бывал, бывал… Хороший город. Конкретные у вас там пацаны. Спортсмены. Воры не барагозят. Чёрные попрятались.

Сильвестр почему-то терпеть не мог выходцев из кавказских республик.

— Ты чьих будешь?

— Я ничей, — сказал я.

— Так не бывает, — покачал головой бандит. — Особенно в наше время и с такими навыками. Все куда-то приплывают. Берегов много и все они разные. Ты надолго в столицу? Погостить или по делам?

— По делам, Сергей Иванович.

Он был меня на шесть лет старше, а в это время старших было принято называть по имени отчеству.

— Зови меня «Иваныч». Интересный у тебя стиль. Я такого нигде не встречал, а дерусь я с года семьдесят первого. А ты?

— Я с семьдесят шестого.

— Тоже ничего себе. Такому обучить других, наверное, не получится. Движения у тебя очень своеобразные и не стандартные. А вот поспарринговать с таким было бы очень интересно и полезно для общего развития. Не хочешь постоять с нашими?

— Почему нет? — Пожал плечами я. — Только я удар почти не контролирую и не люблю боксировать в перчатках.

— На открытых кулаках? — Удивился Иваныч. — Где ж так учат?

Я пожал плечами.

Спарринги прошли без особой крови и к удовлетворению всех сторон. Бойцы у Сильвестра были неплохие, но бессистемные. Да и он сам особой техникой не обладал.

После пяти боёв с его учениками он предложил мне поединок с ним, но я отказался, сославшись на усталость. По его глазам мне стало понятно, что он оценил по достоинству моё чувство такта.

С тех пор я изредка захаживал и выступал в роли спарринг-партнёра для его бойцов. Иногда я давал им по себе попасть и этим ещё больше зарабатывал уважение у Сильвестра.

Иваныч несколько раз предлагал мне «общий бизнес», но я таинственно ссылался на некий запрет свыше.

— Нельзя мне, Иваныч, — говорил я и показывал пальцем в небо. — Папа не разрешает.

— Религия, что ли? — Спрашивал он.

Я только качал отрицательно головой. А когда я подъехал к спортзалу на служебной автомашине ЧВК «Берсерк» Сильвестр всё понял. Или ему так показалось, что он понял. И у нас с ним состоялся разговор.

— Высоко сидит твой папа, — усмехнулся он невесело, глядя на меня с недоверием.

ЧВК «Берсерк» было у всех на слуху. Про нас писали газеты всего мира и территорию бывшей части ШМАС[3], располагавшейся тут же на Юго-Западе рядом с академией народного хозяйства при Совмине СССР, которую отдали под наше формирование, штурмовали не только советские корреспонденты.

Часть была удивительна тем, что на её территории стояли советские самолёты разных поколений, на которых учился будущий авиационно-технический состав ПВО Москвы.

В мой истории, после перевода части в гарнизон Нудоль Шарино в Клинских болотах, на этом месте начали строить микрорайон Тропарево-Никулино. Самолёты и учебные классы были разграблены. Мы же классы лишь слегка переоборудовали для тактических занятий, а самолёты холили и лелеяли, как большие игрушки. Территорию части слегка «заточили» под наши нужды, вместо плаца сделав парковку спецтранспорта.

— Высоко, — согласился я. — Поговорим?

— Поговорим, — согласился Сильвестр.

Мы сидели у меня в машине.

— Кто ты, Сергей Иванович, мне известно.

— Давно?

— Давно. С самого начала.

— И пришёл ты тогда специально?

— Специально, но не для того, о чём ты подумал. Меня не интересует правовая сторона твоей «коммерческой» деятельности. Меня интересует безопасность моя и моих коммерческих предприятий. А их у меня много и располагаются они в «твоём» районе. Заметь, я говорю в «твоём», потому что я, не смотря на мою армию в тысячу человек, вооружённую современными американскими автоматами, которые могу применить прямо сейчас, на твоё лидерство не претендую.

Я сделал паузу, хлебнув из небольшого спортивного термоса прохладной водицы.

— Чего же ты хочешь? — Заполнил паузу «Иваныч».

— Тишины и покоя для бизнеса, ибо финансы не любят шума, и чтобы меня не отвлекали по пустякам, потому что, кроме бизнеса, у меня ещё куча заморочек Союзного уровня.

— Не вопрос. А почему тебя не смущает правовая сторона нашего бизнеса? — Спросил он ухмыльнувшись. — Даже обидно как-то…

— Потому, что на данном этапе, когда на кооператорской волне всплыла всякая пена, в том числе и криминальная, выживут немногие и, к сожалению, процесс этот объективный. Не мне становиться на его пути. Однако если процесс мне перейдёт дорогу мы его будем поправлять.

— Понятно, Михаил. Меня устраивает такое мирное существование, если ты гарантируешь своё невмешательство в наши дела.

— Гарантирую. У меня своих дел по самые гланды.

Сильвестр протянул ладонь, и мы пожали руки. На его руках уже была чья-то кровь, но кто я такой, чтобы судить, если я сам был по пояс в чужой крови.

[1] Заключение

[2] ТИНРО — Тихоокеанский филиал Всероссийского научно-исследовательского института рыбного хозяйства и океанографии.

[3] ШМАС — школа младших авиационных специалистов.

Глава 11

Не в первый раз на нас наезжали чеченцы и с этим что-то надо было делать. Я хорошо знал их натуру. Чеченец — хороший воин, но с каждым, рядом с ним вставшим чеченцем, сила первого возрастала кратно. А ещё каждый из них был всегда настроен на обман ради победы, что есть высшее искусство войны. Никто из них никогда не говорил правды чужаку. А чужаками для них были все, кто не входил в тейп.

Вход в село, где проживал тейп чеченца, проживающего в Москве, чужаку был невозможен. Поэтому повлиять на него через родственников было не реально. Потому вели они себя на бандитских разборках нагло и напористо.

— Ну, убьёшь ты меня… Приедут мои родственники и вырежут всю твою родню до третьего колена.

Так говорил мне один нохчи в своё время.

Вот и сейчас я не видел выхода из ситуации, кроме войны. Как и моя золотая тёща. А войны надо начинать первым. Ведь по адату чеченцам не возбраняется наживаться за счет соседа иноверца. Это даже считалось почётным и являлось предметом похвальбы друг перед другом. И «наехать» на вооружённое формирование они не опасались, полагая нас похожими на что-то типа ВОХРа.

— Мне нужны стволы. Любые, хоть даже и «палёные», — сказал я Сильвестру.

Мы сидели голые в одной из моих саун.

— Любые? ППШ подойдёт?

— Можно и ППШ, но не желательно. Громоздкий.

— Ну, так конкретизируй.

— Хорошо бы, что-то компактное, но мощное.

— Стечкины что ли? Этих нет. Тэтэшки есть. Много. Почти чистые. Но старые. Иногда клинят. Прямо со склада. Двести штук.

Я присвистнул.

— Это я удачно зашёл. Сколько отдашь?

— Все забирай. Не жалко. Для тебя скидка двести баксов.

— Со ствола.

— Договорились. Патроны?

— По обойме хватит.

— Самоуверенно. Может помочь?

— Пока не надо.

— Я услышал. Когда надо?

Сильвестр усмехнулся и уточнил.

— Я про стволы.

— Понятно. Сегодня, завтра…

— Это десять ящиков. Куда отвезти?

— Прямо в часть завози.

— Смело, но глупо. Давай ка лучше ты к нам. Тебе, походу, ментов боятся не надо. А я у тебя пару грузовиков видел. Тебе Кот звякнет и адресок, куда подъезжать, скажет.

Мне стало понятно, что не хотел Сильвестр позиционировать себя рядом с ЧВК. Имею ли я отношение к формированию, кто знает. И главное, — какое? А если в часть заехал, то, считай, окраску с «синей на красную»[1] поменял. Кто сейчас понимал, что это «частная» компания, а не государственная, хоть и сильно вооружённая?

И в этом времени МВД даром хлеб не ело, и в 1989−90-ых годах провело зачистку в виде арестов в рядах преступных группировок, в том числе и чеченской. Были арестованы несколько лидеров и рядовых членов, но полностью подавить её не смогли. Чеченские бандформирования в случае опасности мгновенно разобщались на мелкие группировки, «растекающиеся» территориально.

В 1991 году «Центральная» чеченская группировка состояла из двух крыльев, базирующихся в двух штабах: в ресторане «Лазания» и в, плавающем по обводному каналу вдоль Малого Каменного моста, ресторане «Бургас». Группировкой руководили Нухаев, Атлангериев и Лобжанидзе. Последний держал весь чеченский «общак»[2].

Именно они пытались выдавить группировку Сильвестра с Юго-Запада Москвы и не реагировали на «предъявы», что они прессуют коммерсантов, крышуемых «ореховцами». В 1988−89 годах конфликты переросли в Московскую «славянско-чеченскую» войну, пресечённую милицией, и наезды на коммерсантов прекратились. Теперь же всё вернулось на круги своя и под пресс попали мы. Но у нас всё уже было готово. Я знал, что для бандитов мы лакомый кусок, и готовился к превентивной акции заранее.

* * *

— У нашей подруги свадьба, и мы хотели бы заказать ресторан.

— Зал для свадьбы? — Переспросил администратор.

— Зал для девичника.

Марина и Оксана кокетливо рассмеялись.

— Подругу пропивать будем.

— И много вас будет? — Глаза администратора маслено заблестели.

Девушки переглянулись.

— Человек двадцать… Но мы хотим, чтобы в ресторане больше никого не было.

— Даже нас? — Улыбнулся с намёком на сексуальность администратор.

Это был грузин лет сорока, с небольшим брюшком, и мягкими, пухлыми ладонями и пальцами, которыми он перебирал чётки. А перед ним стояли «девушки» лет тридцати и Анзора, так звали администратора, очень тянуло спросить о возрасте невесты.

— Прошу простить за вопрос… Это первый брак у невесты? — Спросил он.

— В том-то и дело. Засиделась она в девках. Всё карьеру делала. Она у нас ого-го!

— И вам точно нужен весь наш корабль? Это дорого…

— Наши мужья платят, — засмеялась Марина. — Надо же девочкам оторваться.

— Говорят, у вас и видеосалон есть? — Спросила Оксана.

— Есть, — горделиво согласился Анзор. — Оплачивается отдельно.

— И там, говорят, можно э-э-э… «клубничку» посмотреть?

— Там можно даже банан посмотреть, — «пошутил» Анзор.

Шутку девушки оценили, стрельнув глазами на оттопырившуюся ширинку администратора и, «прыснув», покраснели.

Анзор же, наоборот, стоял прямо, втянув живот и несколько подав таз вперёд.

Отшептавшись, девушки снова обратились к администратору.

— У вас все официанты мужчины?

В зале, действительно, работали двое официантов-мужчин.

— Нет, конечно, но для вас я и сам стану официантом, и друзей позову. Мы обслужим вас всех по высшему разряду.

— Да… Девушек лучше убрать, — кокетливо и смущённо произнесла Марина — пышногрудая блондинка в обтягивающем талию и бюст тонком платье. — Мы такие взбалмошные, когда все вместе и пьяные. И…

Марина засмущалась ещё больше.

— Нам нужна конфиденциальность. Мы порядочные жёны очень солидных мужей.

— В этом не стоит даже сомневаться. Для нас тайны клиентов — наши тайны. И особенно клиенток. — Анзор так двусмысленно улыбнулся, что Марина с Оксаной снова покраснели. Пока нареканий к ресторану не было. Фирма, так сказать, гарантирует.

* * *

Двадцать седьмого июля на канале в районе Якиманки примерно с двадцати ноль-ноль стали парковаться автомобили из которых выходили молодые легко и изящно одетые в импорт женщины. Некоторые были уже слегка навеселе. Была суббота.

Почти все они выглядели великолепно. Среди них мало было «простушек», но и они были так загримированы, что даже у случайных прохожих мужчин свернулись на сторону шеи.

Казалось, что импортный журнал мод «Бурда», очень популярный в это время, переехал к ресторану «Бургас».

Женщины встречались, весело переговаривались и спускались по наклонному трапу к кораблю. В двадцать один час двадцать минут ресторан-корабль отвязался от причала и медленно отчалил.

Столы, а девушки попросили сдвинуть по бортам, объединив их вместе для фуршета, не ломились от мясных и рыбных блюд, а ломились от салатов, фруктов и вина.

Все сразу разобрали бокалы, некоторые сразу приступили к танцам, некоторые почти разлеглись на диванах, не стыдясь открывать голые колени. Они вели себя очень раскованно.

Вокруг сновали молодые «официанты», раздевая взглядами и так почти обнажённых женщин.

Невеста была хороша. Высокая, стройная женщина лет тридцати пяти, выделялась среди подруг не только маленькой фатой на голове, приколотой к аккуратной короткой стрижке, но и своим ростом. Даже без каблуков, а внимательный наблюдатель заметил бы, что они все были не на «ходулях», «невеста» имела минимум сто девяносто сантиметров. Таких среди подруг было еще трое, но они невесте в росте уступали. Но не в красоте.

Дискотека звучала (музыкантов не позвали, ибо «болтливы», как выразилась Марина), перемежая пять быстрых мелодий одной медленной. Девушки «медляки» сначала танцевали друг с другом, а потом как-то не нарочно оказалось, что танцуют все. Официантов на всех не хватило и девушки вытащили из подсобных помещений и кают всех мужчин, кто находился на корабле. Кроме капитана и команды, явно отличавшихся внешне от «официантов».

Халхар[3] танцевали долго и стово. Женщины вполне себе профессионально исполняли свою партию и получили от партнёров восхищённые аплодисменты. Сразу после зажигательного танца включилась медленная и приятная музыка, сопровождающаяся томными словами французского Дон Жуана и вздохами и ахами возбуждённой нимфоманки.

«Официанты» и «друзья администратора» обняли женщин, крепко прижав их бедра к себе, и заёрзали по танцполу.

После танго мужчины попытались увлечь женщин за собой, но вдруг снова зазвучал «халхар». Никто не удержит кавказца, когда звучат барабан и гармонь в таком яростном темпе. Женщины отошли в стороны и ритмично захлопали. Вначале халхара танцуют мужчины.

Танцующие так яростно вбивали ноги в пол ресторана, что казалось, старенький корабль сейчас развалится.

Потом к громкому ускоренному барабанному ритму присоединились посторонние звуки выстрелов, и через пять минут Лазанской преступной группировки не стало.

Музыка продолжала звучать, а девушки, всё так же безмятежно, разбрелись по пароходу, но никого больше не нашли. Зато в шикарной каюте нашли встроенный в переборку стальной ящик с «общаком».

Марина поднялась на капитанский мостик, на котором кроме «капитана» и «матроса» никого не было.

— Закончили, — сказала она коротко. — Всё чисто.

— Отлично, — сказал я. — Всё по плану. Сопровождающие машины прикрытия тоже нейтрализованы. Швартуемся. В установленном месте.

Я почесал приклеенную бороду, и мы с Мариной спустились по трапу на бетонный парапет канала, где нас ждала неприметная серая «семёрка». Мы последние покидали корабль, который уже начинал весело полыхать.

[1] Синие — уголовники. Красные — милиция.

[2] Воровская касса.

[3] Халхар — быстрый чеченский танец типа лезгинки.

Глава 12

— Девочки с Пятницкой вернулись. Всё чисто, — доложил Женька. — Уже с вещами на пути к Внуково.

— Хорошо. Мои тоже нормально отстрелялись. Железки там оставили?

— Там! Вместе с перчатками.

— Офигели⁈ — Возмутился я. — Нохчи в женских перчатках⁈

— Да, шучу я, шучу… — Дряхлов рассмеялся. Сбросили в бумажный пакет и Валёк сжёг в мусорном ящике. Всё чики-пуки.

— Вы мне с пуками чтоб не очень-то. Как бы не обделаться потом от ваших шуточек.

— Да я ж шутки ради… Расслабить тебя, командир.

— Меня расслаблять?

Концовка слова выскочила, как мат, и Женька подобрался. Матерился я редко.

— Не расслабляться надо, Женя, а напрягаться так, чтобы не только зубы сводило, но и ягодицы. Помнишь, как я вас учил гвозди из пола выдёргивать.

— Помню. Не надо, Миш. Я больше не буду расслабляться.

— Лады. Всё только начинается, Женя. Дальше, как в сказке, всё страшнее и страшнее.

— Можешь ты жути нагнать, — пробубнил Женька.

* * *

— Олег Иванович, — а как вы смотрите на то, чтобы годика два-три пожить в Австралии.

— Мне? В Австралии? Меня Алла на куски порежет.

— Вместе с Аллой и детьми. Элька там доучится, а Тимка тоже.

Вроде и тут жить начали… Там же язык нужен. Я то уговорю кого хочешь, хоть кенгуру, а женщины… Им общение нужно, соседки.

— В Сиднее целый квартал русскоговорящих и клуб эмигрантский. Плюс, там уже кое-кто из наших работает…

— Для тебя это так просто? — Спросил удивлённо тесть.

— СП, что мы охраняем, набирает служащих. Профиль ваш — рыбный. Десять тунцеловов в аренде у ВБТРФ. Станете замом по добыче у Кима.

— У Валерия Николаевича? Ты его, что-ли рекомендовал?

— Я-то каким боком? Руководство ВБТРФ поставило своего.

— Так он меня и не возьмёт…

— Возьмёт, я с ним уже говорил. Он тут в министерство приезжал. Случайно пересеклись. На самом деле он там кадровые вопросы не решает. Джон командует. А с Джоном мы сошлись.

В душе я веселился, конечно, представляя себя в двух лицах, но вообще-то мне было тревожно. В прессу просочилась информация, что чеченцы в последнее время пытались закабалить коммерсантов юго-запада Москвы. Видимо не одних нас трясли, и коммерсы, скорее всего, сдувались.

Почти все сауны района были нашими и не наехать на них чеченцы не могли. Кто-то сопоставил «мочилово» с отъездом (в тот же день) нашего «женского взвода» в Афганистан.

Журналюги своё дело знали. Если плавучий ресторан, сгорев, ушёл ко дну вместе со всеми «свидетелями», то в «Лазании» такого финала допустить я не мог (здание представляло собой историческую и архитектурную ценность) и свидетели расправы кое-какие остались.

Опознать они никого, естественно не смогли бы, но даже допустить такого я не имел права, поэтому все девушки, на момент прибытия в Кандагар следователя прокуратуры, «пропали без вести» и всплыли в наших же подразделениях в Прибалтике под другими фамилиями.

Это была очень сложная комбинация и без Дроздова провернуть бы её я не смог. Но Иваныч был в курсе и поощрил мои действия обеими руками. Он же мне, кстати, посоветовал на время спрятать семью в Сидней. Потому что знал, что по низам прошла информация о причастности «Берсерка» к ликвидации практически всей Чеченской ОПГ.

* * *

Надо было уговорить тёщу и тогда все поедут туда куда надо, правильно рассудил я и принялся за обработку. Я пошёл самым прямым, но обманным путём.

— Алла Михайловна, я купил вам путёвку за границу.

— За какую границу? — Удивилась она. — Я никуда не поеду. Надо Ларисе помогать с маленьким. У Серёжи вон какой диатез… мучается бедненький и Лариса ночами не спит.

— Вот потому то я и хочу, чтобы вы с Ларисой поехали в Австралию. Там и климат другой и врачи, говорят, получше эту болячку лечат. Там, говорят, какая-то трава растёт лечебная.

— А Элька с Тимкой? С Олегом я их не оставлю. Он их своими покупными пельменями потравит.

— Поедете все вместе и Олега Ивановича с собой заберёте.

— А его работа здесь? — Удивилась тёща.

— Помогать вам там будет…

— Нужен он там. Он ещё тот помощник… Обстирывай его… И валюту на него тратить!

— Я ему там работу нашел, чтобы не бездельничал. Валюту зарабатывать будет, а не проедать.

— Зарабатывать? Где? Кем?

— Можно в офисе замом по добыче, а можно в рейс его отправить тунца ловить.

Тёща была в полном шоке от новостей.

— Вот. Правильно! Что он там в этом… Где? В офисе?

— Офисе.

— А что это?

— Кабинет. В конторе.

— Не-не-не… Пусть в море идет! В конторе он себе обязательно девку найдёт. Знаю я его.

На том и порешили.

Уже в Сиднее тёща и жена узнали, что никакой путёвки нет, но почему-то на меня не обиделись.

* * *

В связи с отсутствием потребности возвращаться ежевечерне домой, я перебрался жить на территорию ЧВК. Но с жильём у нас всё ещё были проблемы. Вообще быт у ШМАСовцев был организован крайне плохо. Справа от проходной за ёлочками стоял большой старый выгребной вонючий туалет на сорок дырок.

Его пришлось просто «облагораживать». Что-то строить новое на территории нам запрещалось договором аренды. Но что-то надо было делать. Хлорка только выедала глаза.

Пораскинув умишком, я стал поднимать из глубин памяти свои познания в компосте, пришёл к выводу, что должен быть, и поехал в Институт Микробиологии к Иванову Михаилу Владимировичу на проспект Шестидесятилетия Октября.

Предварительно собранная о нём и об институте информация позволяла надеяться на благоприятный для меня результат от нашей встречи.

* * *

— Нам, Михаил Владимирович, от вашего института нужен результат уже, как говорится, вчера. — Резюмировал сорокаминутную беседу я.

— Утром деньги, вечером стулья, — пожал плечами почти доктор наук.

Сам Иванов «гумусом» не занимался. Его специализацией, судя по справке, являлась биогеотехнология. Им разработанные принципиально новые технологии использования микроорганизмов при добыче полезных ископаемых, прошли промышленную проверку на шахтах Донбасса и Кузбасса и на нефтепромыслах Татарстана и Китая. Потому его интерес в нашей теме был чисто административный — зарабатывание денег для института.

— Деньги будут, — так же словами классика ответил я. — После подписания контракта в тот же день. Вас фунты устроят?

— Как-к-кие фунты? — опешил он.

— Английские.

— Конечно устроят! — Возбудился он. — А как вы…

— У нас совместно-британское эс-пэ.

— О-о-о… Это полностью меняет дело. — Он взволновался. — У нас уже сейчас имеется несколько тонн вещества. Я сейчас не помню точно сколько осталось. Мы использовали его на подмосковных птичниках и свинофермах. Очень интересный результат. Коллеги назвали его Тамир. Я не знаю почему. Но с человеческими экскрементами мы в больших объёмах не экспериментировали. Мы готовы отгрузить его вам по цене в восемьдесят процентов от согласованной, если мы сами… э-э-э… проконтролируем и проанализируем процесс ферментации и… Ну, вы поняли.

— Да, бога ради, — ухмыльнулся я. — Бойцам даже будет гордо, что они станут участниками эксперимента.

— Ну… Не столько они, сколько их… э-э-э… Ну вы поняли.

Мы рассмеялись. Весёлый был дядька — профессор Иванов.

Так наш гальюн на некоторое время стал настоящей институтской лабораторией.

Запах, действительно исчез сразу часа через два после обработки опрыскивателем. Причём не только внутреннего содержимого, но стен и пола. А через два месяца мы продали первые десять тонн ценнейшего удобрения.

* * *

— Я тебе поражаюсь, — начал сходу Дроздов. — Похоже, что ты из говна и палок, можешь построить «бизнес».

Это слово Иванычу не нравилось и произносил он его через звук «зь».

— Так строю уже, — рассмеялся я.

— Да знаю уже, — рассмеялся он. — По маленькой?

— Коктебелю?

— Не-е-е… Сегодня настроение хорошее, можно и армянского.

Я прошёл к его «бару», встроенному в какой-то старинный комод, достал «Ной» и пару круглых бокалов. Поставил их на столик. Из холодильника достал всё коньяку причитающееся. Разлил.

Юрий Иванович поднял бокал и сказал:

— Давай, Миша, выпьем за этот день.

Он сделал паузу, хитро улыбнувшись. Я не выдержал, но он и ждал моего вопроса, испросил.

— Что ж за день такой?

Дроздов помолчал.

— Этот день, Миша, мы позже будем отмечать, как день перелома нашей экономики. Перелома в положительную сторону, вверх.

— Чегой-то? — Недоверчиво произнёс я

— Тогой-то! Сегодня Алхимов доложил о том, что Министерства финансов наконец-то рассчиталось с Госбанком по долгам. А это, между прочим, в восемьдесят пятом году было тридцать один миллиард наших с тобой кровных рублей.

Я понимал, что это значит, но особо виду не подавал. Меня, от осознания грандиозности момента пробила дрожь. С начала шестидесятых годов Министерство финансов СССР не субсидировалось, а кредитовалось. И кредиты, чаще всего прощались.

Кредитный портфель был на столько рисковым, что выжить экономика СССР не могла. Некоторые отрасли финансировались с большим запасом по отношению к выпускаемой продукции. Доля ВПК, со своими танками и «научными изысканиями», составлял половину от указанной суммы. С танков Иваныч и начал… Но сначала мы пригубили.

— Понимаешь, начали мы с того, что танки переделали в спецтехнику для буровых. Они очень хорошо себя показали в восемьдесят пятом в сибирских болотах и на северах. За счет них и конверсии ВПК вылез из финансового болота уже через три года, Миша! НИИ перепрофилировали на выпуск продукции, создав при каждом промышленные цеха, где они доказывали наглядно перспективность своих разработок.

— Да! Все заметили. Товар появляться уже в восемьдесят восьмом.

— Изменили отношение к производственным предприятиям, отдав на решение директора кадровые вопросы и планирование.

Я посмотрел на него вопросительно и плеснул в бокалы янтарной жидкости.

— Штатное расписание, — коротко сказал он. — Отдали им. Сами принимают увольняют, расширяют, урезают исходя из дохода, а не финансирования. Но планы по выпуску сразу корректировались министерством в «бюллетенях дефицита». Помнишь такие?

— А то! — Граждане поначалу были в шоке, когда узнавали, что в Стране есть запланированный дефицит гречки и колбасы.

— Для того и ввели карточки. Но тут же возникли кооперативы и через год гречки было завались, а пшеницу стали экспортировать.

— Я, честно говоря, не анализировал, — соврал я.

— Не ври старшим, Миша, — махнул на меня рукой Иваныч. — Полагаю, что ты и то, что я тебе рассказываю, знаешь.

— Честное слово — нет, — с искренним возбуждением проговорил я.

— А ведь это твоя идея… Про «честный» дефицит… — Напомнил он.

Я промолчал.

— И сегодня, Миша, было принято решение снизить цены на некоторые группы товаров. Наливай!

Глава 13

— Хочу, товарищи, напомнить, что Секретная разведывательная служба Великобритании в 1941 году расформировала своё девятое управление для противодействия советской разведке в Европе. А в 1944 году, когда наши войска вышли на государственную границу СССР, восстановила. О чём это говорит, товарищи?

Голос Дроздова непривычно рокотал.

— А говорит это то, что британцы в 1941 году были уверены, что Гитлер нас победит. И с чего бы у них была такая уверенность? А с того, товарищи, что и Британия, и Соединённые Штаты Америки готовили Германию к войне с СССР. И были абсолютно уверены в своей победе. Я не оговорился, товарищи. Именно в своей.

Получена достоверная информация, что и Британия, и США с 1947 года ведут против СССР настоящую, а не холодную войну. Причём по всем направлениям нашей деятельности, как внутри страны, так и на территориях других стран. Везде мы чувствуем их противодействие. В военном отношении это поддержка вооружённых оппозиций в Китае, Корее, Лаосе, Алжире, Вьетнаме, Сирии, Эфиопии и Анголе. В Афганистане, — наконец.

К чему я веду, спросите вы? А разве в Венгрии в пятьдесят шестом и Чехословакии в шестьдесят восьмом мы не ловили британских и американских «туристов» с синяками на плечах от снайперских винтовок? И вот сейчас мы ловим их в Прибалтике. Восемь человек задержано, товарищи, и пятеро снайперов уничтожено на месте.

Дроздов обвёл взглядом бюро ЦК.

— У меня, как у руководителя Комитета Государственной Безопасности, имеется свежее предложение, не отличающееся новизной. Мы предлагаем возродить Коминтерн под знаменами мира, дружбы и солидарности трудящихся, отказавшись от насильственного насаждения избранного нами коммунистического пути. Предлагаем рекомендовать товарищам из дружеских партий избрать его руководителем товарища Питовранова Евгения Петровича. Он, как руководитель Торговой палаты, курирует внешнеэкономическую деятельность, зарубежбанки и посвящён в святая святых нашей экономики, и кое-где разведки. Он и курировал в своё время иностранный отдел комитета. По-моему, ему и карты в руки.

* * *

Евгений Петрович сидел в своём кабинете Торгово-промышленной палаты и смотрел на зелёное сукно стола. Он понимал, что Дроздов сыграл свою игру, вытолкнув его словно голого на рыночную площадь во время ярмарки.

Глава Коминтерна — расстрельная должность. Он становится персоной нон грата во всех зарубежных капиталистических странах. Он мгновенно стал не выездным, а для его деятельности кордон, это просто рабочий кабинет. И вот этого кабинета он сейчас лишился.

Коминтерн был создан Лениным и Зиновьевым в 1919 году, а распущен в 1943 году. Роспуск Коминтерна был одним из условий открытия второго фронта, которые ставили Соединённые Штаты.

Американцы объясняли свою позицию тем, что не могут стать союзником страны, поддерживающей и взращивающей терроризм.

На съезде Коминтерна в Куйбышеве американская делегация предложила распустить организацию, а все представители компартий поддержали.

Однако координационные функции Коминтерна перешли к секретным структурам ЦК ВКПБ, а в 1947 году Иосиф Виссарионович возродил Коммунистическую международную организацию под названием «Коминформ». Сталин пытался расширить функции Комиинформа до масштабов Коминтерна и это у него получилось.

В этот же 1947 год ЦРУ США приняло новую стратегию борьбы с СССР и доктрину информационно-пропагандисткой и психологической войны против коммунизма. В США, Англии и Европе были созданы центры противодействия, с которыми боролся он, Питовранов. Боролся, внедряя свою агентуру, боролся, организовывая и поддерживая любые организации, ставящие перед собой цель — уничтожить капитализм, как пропагандистски, так и физически.

Боролся, используя и средства секретных служб СССР, и секретные структуры ЦК КПСС, и свою личную тайную агентурную сеть. Его секретные лаборатории и школы растили идейных и бескомпромиссных борцов за идеи коммунизма. Он, по его мнению, достойно продолжал дело его учителя Куусинена, и не его вина, что СССР, пока он занимался внешними врагами, пророс ими изнутри и пришёл к краху и политической и экономической систем.

И вот сейчас его грубо подставили. И он искренне не понимал, за что?

О том, что его назначили главой Нового Коминтерна, Евгению Петровичу сообщил по телефону с закрытой от прослушки линией Евгений Примаков, недавно приехавший из Британии и присутствовавший на заседании бюро.

— Ты бы зашёл, Женя…

— Пока не могу, Евгений Петрович, — словно перекатывая во рту камешки, проговорил его ученик. — Если позволите, вечером зайду.

— Заходи. Тогда и соберёмся малым кругом. Надо обсудить ситуёвину. Пойдёшь на моё место?

Примаков помолчал.

— Надо обсудить. Сейчас не готов что-либо отвечать. Здесь тоже интересно.

Питовранов понял, что Примаков, почувствовав, что организация под ударом, осторожничает.

Евгений Петрович сидел и смотрел в зелёное сукно стола, обдумывая слова Дроздова, сказанные им только что по той же закрытой линии.

— Доброго дня, Евгений Петрович.

Голос бывшего начальника нелегальной разведки всегда звучал мягко и проникновенно, не смотря на некоторую хрипотцу, вызванную многолетним курением.

— Доброго? — Переспросил Питовранов, не отвечая на приветствие.

Он ещё чувствовал свою силу и не хотел показывать слабость. Однако, произнеся это единственное слово, он понял, что своей грубостью опускается ниже Дроздова.

— Конечно доброго, Юрий Иванович! И вам того же! — Тут же исправил положение Евгений Петрович. Он был мастер выходить из сложных дискуссионных позиций. Дроздов с усмешкой оценил выверт и продолжил.

— Когда мы встретимся, чтобы обсудить нюансы передачи дел?

— Каких дел, Юрий Иванович? — Удивился Питовранов.

— Дел «Фирмы»…

— Какой «Фирмы», Юрий Иванович?

— Нашей, Евгений Петрович. Нашей «фирмы». Закрытого подразделения Комитета, созданного приказом Юрия Владимировича Андропова номер 00/13/ от 18 мая 1967, согласно которому вы Евгений Петрович подчиняетесь лично руководителю комитета.

— Не руководителю комитета, Юрий Иванович, а лично Юрию Владимировичу. Это две очень большие разницы.

— В чём разница, поясните? — Удивился Дроздов.

— Разница в том, что Андропов потом стал генеральным секретарём и, естественно, появился приказ о подчинении ему.

— То есть, вы хотите сказать, что сейчас подразделение «П» не подчиняется никому?

— Да, это самостоятельное подразделение и у меня на этот счёт имеется соответствующее официальное постановление.

Дроздов помолчал, обдумывая услышанное.

— Ну тогда тем более нам есть, что обсудить, — наконец проговорил он. — Я к вам, или вы ко мне?

— Давайте уж лучше вы к нам, Юрий Иванович. Когда вас ждать?

— Чего тянуть кота за хвост⁈ Подъеду сейчас.

От Лубянки до Ильинки полчаса неспешного пешего хода. И почти столько же на машине. Вот Евгений Петрович и обдумывал линию разговора с Юрием Ивановичем, уставившись в тёмно-зелёное сукно стола.

Закатные лучи пробивались сквозь толстые пуленепробиваемые стёкла окон. Одно выходило на площадь, остальные три — на старое разрушающееся здание гостиного двора. Луч света коснулся его рук и Евгений Петрович словно очнулся от дрёмы.

Он встал из-за стола и подошёл к окну.

Здание гостиного двора никогда толком не ремонтировали, лишь слегка «подмазывая» фасад. А ведь ему уже почти двести лет.

— Так и рухнет, к чёртовой бабушке, — горестно пробормотал Питовранов.

Эти слова он произносил не редко в присутствии кого-либо из советских чиновников и часто добавлял: «Вместе с советской экономикой». И эта фраза шокировала почти всех. Только Цзя Ши, председатель китайского комитета содействия развитию международной торговли, с которым они подписывали в 1986 году Соглашение об обмене торгово-экономическими выставками, на эти слова сказал:

— «Хорошо, что вы это понимаете. Но ещё есть время и возможность всё поправить». Цзя Ши сказал это очень серьёзно и глядя Питовранову прямо в глаза.

Евгений Петрович часто вспоминал слова китайского чиновника. Но уже тогда в 1986 году его игра пошла не по тем нотам, что они прописали ещё с Отто и Юрием Владимировичем, а по совершенно другому сценарию, больше похожему на политический детектив, у которого сюжет закручивается всё больше, чем дальше от начала.

Все пешки, фигуры и куклы, которым роли и тактика были расписаны едва ли не по минутам, вдруг оказались либо вне игры, либо по другую сторону игрового поля. И всё по воле новых игроков.

* * *

Запиликал интерком, и Питовранов нажал кнопку.

— С поста сообщили, что председатель комитета Дроздов вошёл в здание с парадного подъезда с тремя сопровождающими.

— Понятно. Спасибо, Ольга Николаевна. Подготовьте кипяток и заварите кофе.

— На всех?

— На всех.

Он прошёлся до одинокого окна и посмотрел на мокрую от дождя серую площадь, по которой под чёрными и пёстрыми зонтами шли люди.

Открылась дверь.

— Евгений Петрович, к вам товарищ Дроздов.

— Пусть заходит.

Дроздов зашёл один.

— Мои мальчики посидят у тебя в приёмной?

— Пусть сидят. Оля, угостите товарищей вашим печеньем, — чуть усилив голос, сказал Питовранов. — Проходи садись. Или в каморку?

— Папы Карлы?

Питовранов хмыкнул. У всех чиновников был тайных кабинет для отдыха.

— Это ты у нас добренький Карло, а я, получается, что Карабас Барабас. Чай, кофе?

Дроздов отрицательно покачал головой.

— Значит потанцуем, — скривился председатель палаты. — Чего ты хочешь, Юра? Говори прямо.

— Прямо? С тобой? — Спросил Дроздов, удивлённо вскинув брови. — Да я за свою жизнь ломаного гроша не поставлю. И даже мои «мальчики» меня не спасут, если что! Ведь у тебя по моим подсчётам около двух с половиной тысяч хорошо законспирированных боевиков. А ты говоришь — «прямо». Чистосердечное признание, приближает к концу.

Питовранов откинулся в кресле и молча смотрел на Дроздова.

Юрий Иванович тоже замолчал.

— Зачем же ты тогда пришёл? — Спросил Питовранов.

— На тебя посмотреть.

— И всё?

— Не знаю пока. Вот смотрю я на тебя и думаю. Всё, или не всё.

— У меня постановление бюро с резолюцией генерального секретаря, — чуть внутренне возбуждаясь, сказал Питовранов. По его лицу поползли красные пятна.

— Вот тебе ещё одно, — осторожно сказал Дроздов. — На передачу дел.

Он ловко вынул из внутреннего кармана сложенный в четверо лист белой бумаги с гербом и, небрежно его встряхнув, развернул.

Потом встал и, подойдя к Питовранову, протянул свежеотпечатанное постановление. И остался стоять рядом.

— Ты, Евгений Петрович, заигрался так, что не замечаешь, что тобой виляют хвосты твоих, как ты думаешь, собак. Они не твои собаки, Петрович. Это волки овечьей шкуре. Ты знаешь, кого мы прихватили в Латвии?

Питовранов понял голову.

— Шакала.

— Кого?

— Шакала. Рамиреса Санчеса.

— Ильича?

— Да. У него было и такое имя.

— Что он там делал?

— Готовил боевые бригады, учил, как эффективнее убивать наших ребят и противников контрреволюции.

— Я его туда не посылал.

— Он говорит другое. Он у нас уже двадцать шесть дней. И ещё таких же, как он, шестеро. Всего мы ликвидировали…

— Я знаю.

— Примаков доложил, или сам слушал, о чём я докладывал?

— И то и другое.

Дроздов снова вернулся в кресло.

— Их всё равно не удержать. Даже твоим ЧВК.

— Не согласен. Ты знаешь, что твориться в Прибалтике?

— Очень поверхностно. Каналы связи технически вами перекрыты, республики фактически в кольце.

— Правильно. Потому что мы вовремя отключили у себя синдром «Таньаньмэнь» и встречаем вооружённое сопротивление расстрелами. У нас только в Литве десять тысяч ЧВКашников и столько же местных добровольцев. Там сейчас тихо. Погибло всего сто шестьдесят человек, а начиналась гражданская война, в которой погибла бы половина населения. А это, между прочим, полтора миллиона человек. В Латвии тоже самое. На сегодня погибло пятьдесят, а погибло бы миллион триста. Если бы мы не разгромили ваши ячейки.

— Никто бы не погиб. Потому, что никто бы не посмел встать против национального движения.

— А-а-а… Право наций на самоопределение⁈ Ну-ну… А то, что вместе с нацианалистами придут нацисты, а потом туда придёт англо-саксонский фашизм? Со своими танками и ракетами? К нашим, млять, границам! Вы об этом думали⁈

— Прибалты никогда не уйдут от России.

— После того, как вы накачали их страшилкой про пакт Молотова-Риббентропа⁈ Ваш Рыжков на каждой трибуне и сейчас продолжает его мусолить. И ведь срывает овации. Чаще всего в международных институтах и МГИМО почему-то. Не знаешь почему? А мы из каждого репродуктора про их договоры. Каждый день.

Питовранов сидел весь тёмно-красный и сжав кулаки. Очки в тонкой металлической «золотой» оправе он снял и положил на стол.

— И ещё хотел у тебя спросить, — сказал Дроздов. — Ты в курсе, что к повстанцам и к твоим инструкторам во Львове и Литве приезжали эмиссары из Лондона?

— Этого не может быть, — прохрипел председатель палаты.

— Может, Евгений Петрович. Так и было. Мы не только в Вильнюсе комбинацию провели и вскрыли все ваши склады и штабы. Вы не были особо изобретательны.

— Мы не рассчитывали на вашу оперативность.

— А «Азот» кто взорвал?

Питовранов мрачно опустил голову.

— Там всё должно было пройти без жертв. Кто виноват, что эти пятеро не возьмут противогазы. Их же предупреждали!

Они помолчали. Дроздов прошёл к столу и налил себе в стакан воды из сифона.

— Хуже всего то, что вы не смогли бы воспользоваться перестройкой. Вас обыграл бы этот старый лис Яковлев со своей молодёжью. Мы вчера взяли его, и он нам много чего рассказал. Ты вот у кого поучись планы составлять и идиномышленников готовить. И ведь он на ваших дрожжах опару поднял. Они планировали на август девяносто первого переворот и заменили бы советы на парламент. И вы бы даже не крякнули. Помнишь, что говорил Ленин? Или Парламент, или Советы. Два в одном не бывает.

— Что мне делать, Юра? — Произнёс Питовранов. — Мы не хотели такого. Мы хотели сохранить СССР. Перестроить её экономику. Мы хотели убрать идеологические разногласия.

— Всякую революцию задумывают романтики, осуществляют фанатики, а пользуются ее плодами отпетые негодяи. Не мне тебе напоминать, но ты забыл эту поговорку. Собирайся, поехали, — неожиданно сказал Дроздов.

— Куда? — Сразу побелел Питовранов.

Председатель КГБ посмотрел с прищуром на собеседника.

— На Лубянку, Евгений Петрович. Будешь открывать свои секретные материалы и архивы. Неужели ты мог подумать, что я поверю, что ты что-то хранишь не в стенах комитета? Я уже вычислил где. Не охота стены ломать.

Питовранов сидел, словно проглотил кол или сел на ежа.

— Не понимаю, как ты мог догадаться. Или это твой «Ванга»?

Дроздов произнёс нашу с ним любимую фразу:

— Мамаша, пойдёмте в закрома.

Глава 14

Питовранов и Дроздов вышли из кабинета председателя палаты, потом из приёмной и пошли по длинному коридору мимо дверей, из которых, как из окошек часов «кукушки» начали выглядывать и прятаться сотрудники. Вероятно, весть об «аресте» руководителя разлетелась по зданию мгновенно.

Дроздов шёл впереди. За ним шел я, за мной Питовранов, за ним двое моих ЧОПовцев в гражданской одежде. В таком порядке проследовали к машинам и доехали до Лубянки.

Поднялись на этаж второго управления «секретно-политического» управления и Евгений Петрович, войдя в первый же кабинет двадцать первого управления, открыл дверь встроенного одёжного шкафа, вставил и провернул ключ, повернул по часовой стрелке на сорок пять градусов настенный бра.

— Здесь два отверстия для ключей. Один у меня. Подходит ко всем хранилищам. И у каждого начальника в отделах свои.

Открылась деревянная панель, которая оказалась обычной дверью.

— Так в каждом кабинете, полагаю? — Спросил Дроздов.

Питовранов кивнул.

— А радио? Шифровки?

— У начальника отдела узел связи и свой шифровальщик.

— Молодцы! Связь с Лэнгли прямо из здания! Молодцы! Миша, посмотри, что там? — Попросил Дроздов меня.

Я лёг на пол и посветил фонарём вдоль пола. Ничего. Осмотрел поверхность. Паркет плотно подогнан и стёрт. Нажимных устройств не наблюдалось. Хотя таковым мог быть весь пол.

— Нет там ничего. Могу сам войти. Свет включается… Вот!

Питовранов показал на выключатель, располагавшийся на стене слева от двери.

— Это точно просто выключатель?

— Точно.

— Миша, пусть твои техники посмотрят. Вскрывайте всё осторожно.

Как раз в кабинет зашёл начальник второго главка.

— Что у нас случилось, Юрий Иванович? — Спросил Грушко.

— Да уж случилось. Ты в курсе? — Дроздов ткнул пальцем в открытую дверь секретной комнаты.

— Ни куя себе! — Удивился тот. — Что за…

— Собери всех из двадцать первого и возьми рапорты по факту обнаружения. В каждом кабинете такая комната. А у начальника целый радиоцентр.

Грушко покачнулся, но придержался рукой за секретную дверь.

— Ты только не переживай, Виктор Фёдорович. На это чудо есть приказ Андропова. Всё в рамках… Однако…

Грушко взялся за «сердце» и с явным облегчением вздохнул.

— Ну, слава КПСС! — Произнёс он. — А я уж думал… Ваша кухня, Евгений Петрович? — Спросил он Питовранова.

Тот обречённо вздохнул.

— Да, Виктор Фёдорович, Евгений Петрович тоже хочет кое-что изложить на бумаге. Обеспечьте ему отдельный кабинет с охраной из этих ребят и необходимыми принадлежностями.

— Следователя?

— Ни в коем случае. Это только наш с тобой уровень тайны. И никого не допускай к Евгению Петровичу. Особенно из ЦэКа. И наших. Никого. Отвечаешь головой.

— Есть, Юрий Иванович.

— За сегодня успеете? — Спросил Дроздов Питовранова.

— С чего начинать?

— С конца. Кто, где, когда?

— Это успею. Остальное писать и писать.

— Ничего… Виктор Фёдорович вам кабинет с диванчиком предоставит. Да, Виктор Фёдорович?

— Я вам свой «отдельный» кабинет предоставлю. Там и холодильник с водкой есть, вы знаете.

— Вы разбирайтесь… И ещё… Тут поработают не наши техники, а мои. У них мной подписанные ксивы.

— Управление «ЧВК»? — Усмехнулся Грушко.

— Оно.

Мы вышли. Я, проходя мимо «ребят», шепнул им чтобы включили на рациях стримеры на режим тревожной кнопки.

Один остался охранять секретную комнату, другой ушёл вслед за Грушко и Питоврановым.

Не получая новых команд, я проследовал за Дроздовым по лестницам и переходам. У меня и своих дел было по гланды, но раз позвал, значит надо быть рядом. Твейдж зудел вибратором.

— Что там у тебя? — Наконец спросил командир.

— Покушение на Сильвестра. Утром взорвали его БМВ. Сам не пострадал.

— Возишься ты с ними. Лазанская группировка развалилась, окрепла Останкинская и захватила почти всю Москву. Ты думаешь мне не докладывают. Лечи Исоамов какой-то запугал всех коммерсантов. Сильвестр, Солнцевские, Люберецкие… Они сколько будут терпеть?

— Вот сегодня и решаем. Уже решают.

— Без тебя? Без ЧВК?

— Без. Мы мимо проходили.

— Не подставьтесь. Сейчас с Бобковым ещё поговорю и поедешь своего Сталоне спасать.

— Ничего? Наши ребята вам не мешают?

— Да я их даже не замечаю. Что вы ткань используете для камуфляжа? Сам всё экспериментируешь?

— Не-е-е… Уже есть кому. Целая дизайн студия. Костюмы охотничьи шьём. Большим спросом пользуются.

— Покажешь мне потом. Когда ты всё успеваешь?

— Это уже не я. Я план составил на тридцать лет вперёд. Ребята работают.

Дроздов остановился.

— На сколько лет?

— На тридцать.

— А дальше?

— А дальше что со мной будет я не знаю.

— Потом покажешь.

— Что показать?

— План.

* * *

Мой план умещался на стопке листов в сантиметр толщиной. Он так и назывался «План работы шелеста М. В. на 1985–2020 годы». Я его начал писать ещё в 1976 году вместе с планом работы на период с 1976-го по 1985 годы.

В начале плана имелась приписка: «План работы на период 1976−85 годы выполнен с дополнениями на девяносто шесть процентов».

— Что это за план 76–85? — Спросил Дроздов.

Мы сидели с ним в одной из наших секретных саун. С виду и не скажешь, что в этом здании может быть сауна, однако она была. В подвальном помещении правда, но с хорошей вентиляцией и кондиционированием.

Я аккуратно махал перед ним вениками, а Иваныч листал бумаги.

— Да положили бы вы их, Юрий Иванович. Лягте на шконочку.

Дроздов положил прозрачный файловый пакет на нижнюю ступеньку и аккуратно прилёг на горячую лежанку, застеленную белоснежной простынёй. Его любимой поговоркой была: «Чистота — залог здоровья». Он сам был очень аккуратен и чистоплотен, и требовал этого от своих подчинённых. Я не особо отличался этим качеством и Иваныч вечно меня за это шпынял.

Я легко погладил его спину и ноги обеими вениками и начал обмахивать его горячим воздухом, слегка касаясь кожи листьями.

— Как славяно-чеченская война, Миша?

— «Чехи» объединились с казанской группировкой.

— Чехи, это — нохчи?

— Да.

— Серьёзно! Чем-то закончилось? Я не читал местные сводки уже неделю. С нашими тамплиерами занимался. Масоны, мать их! Вот живучая гидра! Голову срубишь, а рядом заколосилось! Так и чем закончилось?

— Не закончилось. Внешне закончилось, но по факту, они снова успели спрятаться. Похоже у них в каждой группировке есть свой информатор.

— На «экс» они приглашают гастролёра из какого-то далёкого горного аула. Он даже по-русски может не разговаривать. Делает дело и уезжает в аул. А все «местные», как ты говоришь, «чехи», в это же время светятся на рынках, ведя задушевные беседы с коммерсантами.

— Это их война, — сказал я, активно охаживая спину командира вениками.

Я знал эту спину со всеми её шрамами от пуль и осколков очень хорошо и смотрел на неё, думая о том, что вот втянул его в эту круговерть, и как она отразится на продолжительности его жизни, ни я, ни, тем более, он не знали.

— Не ругаете меня, что втянул вас в эту круговерть? — Спросил я тихо. Я очень сильно переживал на эту тему, но у меня всё никак не получалось спросить.

Он повернулся на бок и посмотрел на меня.

— Ты что, Миша⁈ Как за такое можно ругать? Мы сейчас видим, на сколько ты был прав. И ведь, я так думаю, что ты почти всё эту «круговерть», как ты говоришь, предвидел. Или знал… Судя по твоим планам — знал.

Он спустил ноги вниз.

— Всё хватит, что-то тяжело мне сегодня.

Мы вышли из парилки, обмылись в душах и сели за стол. Иваныч снова взялся за мой «план».

— Вот не берёт вас даже в бане, — хмыкнул я.

— Да… Я бы здесь у тебя свой кабинет открыл. Там — баня, там — бассейн… Хоть и не люблю я их, бассейны. Там кухня. Прохлада и жара. Кому чего не хватает… Но моим-то жару достаточно…

Он покряхтел, смеясь.

— А вы после планёрки сразу в парилку и каждому отруганному веник. Ох они вас и пропарят!

Иваныч засмеялся ещё более заливисто. Мне очень нравилось, когда он смеялся.

Я люблю плетёные кресла, укрытые толстыми циновками и простынёй. Вот в такое кресло и устроился Иваныч с чаем и малиной, раскрыв папку с планом. Он так глубоко в него погрузился, тихо перелистывая страницы, что мне удалось даже немного вздремнуть. Я никогда не упускал момента. Когда можно было сидеть, сидел, когда можно было лежать, лежал.

Почувствовав движение воздуха, я открыл один глаз.

Иваныч передвинулся к столу и наливал себе из самовара малиново-липовый взвар. Он сел там же на скамью прихватил из вазы сразу несколько сушек, одну разломил и окунул в кружку.

— Ну как? — Спросил я.

— Всыпать бы тебе хорошего ремня, Михал Васильевич!

— За что⁈ — Искренне удивился я.

Дроздов молча сосал сушку, откусывал мягкий краешек и запивал пахучим чаем.

— Ты не мог мне его дать в восемьдесят пятом?

Я пожал плечами.

— Мог, но это могло навредить, Юрий Иванович. Вот вы тогда что бы сказали…куда бы меня послали, если бы прочитали в плане про масонов, тамплиеров и иезуитов?

— Ничего бы не сказал. Ты ведь не думаешь, что открыл секрет полишинеля? Тамплиеров мы сажали ещё в пятидесятых, если мне память не изменяет. А про иезуитов и вам в школе рассказывать должны были.

— Так-то оно так. Но тут ведь важны нюансы.

— Да… С нюансами у тебя нормально. Британо-советская торгово-промышленная палата нами как центр масонства не рассматривалась. Как разведцентр — да, а масонский — нет.

— Вот! Вы не увязываете эти понятия воедино. И потому ваша идеология оторвана от целей и задач противостояния двух систем.

— Ваша идеология? А твоя какая?

Я поморщился.

— Моя такая же. Просто у вас идеология одно, а противодействие западу — другое.

— Я пока тебя не совсем понимаю, Миша. Но об идеологии и борьбе потом. Ты в плане прописал появление новых технологий и твоё в них участие: компьютеры, мобильные телефоны, интернет, автомашины, запасные для них детали, частные почтовые службы и даже пошив одежды. Ты знаешь, кто, что будет носить в 2020 году?

— Догадываюсь, — усмехнулся я.

— Но ведь мы можем не разрешить использование радиочастот частниками!

— Можете, но не сделаете этого. Так же, как и интернет.

— Почему?

— Потому, что это лучший способ обеспечения прослушивания и просмотра личных сообщений. Полный контроль. Причём не только сообщений, но и передачи документов. Да, это облегчает связь разведцентров с агентами. Но ведь система обмена данными работает в обе стороны. И мы уже работаем над компьютерным программным обеспечением. Причём, прямо на вражеской территории. Вы же знаете, у меня в голове столько осталось ещё с Фонтенбло.

— Ты самолёты ещё не производишь?

Я улыбнулся.

— Пока нет. Только компьютеры и программы к ним. Уже первые ПК выбросили в продажу.

— Что такое ПК?

— Персональные компьютеры.

— Но к лазерам, я слышал подбираешься. И здесь у тебя в плане… Экстремальный ультрафиолет, лазер, квантовый радар. Что это, Миша? Какой квантовый радар? Секретное оружие СССР «Пересвет». В скобках «лазер». Ты где хранишь эти листики? Не-е-е… Тебя точно надо закрыть…

— Ю-ю-юрий Ива-а-анович, — протянул я. — Ну вы же знаете. Я если закроюсь, ни один «психотерапэвт» меня не вскроет. А болевой порог у меня такой, что я сам могу себе ногу отпилить. И ведь я, кроме названий, и не знаю подробностей. Все подробности у наших учёных, что навострили лыжи за кордон. Вон, пресловутая британо-российская торговая палата всё ходит и ходит в институт радиотехники и электроники. Где, между прочим, новейшие лазеры и придумывают. И Владимира Павловича Гапонцева охмуряют. В ФРГ сманивают, между прочим. Мы уже третьему эмиссару лыжи заворачиваем.

— Как это, «лыжи заворачиваем»?

— Только о встрече договорятся, по башке шарах, и в больничку. Вашу работу делаем.

— Так это твоих рук дело?

— Нет! Какое?

— Миша! — В голосе Дроздова появился металл.

— Шучу я, Юрий Иванович, — вздохнул я тяжело. — А очень хочется.

Юрий Иванович тоже вздохнул, но с облегчением.

— Поясни, всё-таки про лыжи…

— Представляемся местной ОПГ, курирующей институт и предлагаем не совать свой нос в чужой огород. Шпионы мафию боятся больше контрразведки.

— Вот хулиган, — рассмеялся Дроздов. — А кто же тогда иностранцев бьёт?

— Ну, уж точно не мы!

— А что ты про этого учёного говорил? Мы, вообще-то, все институты жёстко под контроль взяли. И всех передовых разработчиков. Выезд за границу запретили, но зарплату сильно повысили.

— И это правильно! Как сердце?

— Вроде отпустило, — удивился Дроздов. — Это твой план отвлёк. Я его себе оставлю. А тот? Первый? Покажешь?

Я вздохнул и подумал:

— «Покажу, точно закроют. Надо переписать».

— Ты только переписывать не вздумай.

— Вот ещё! — Фыркнул я. — Была нужда.

Глава 15

Одной из важнейших задач себе я ставил сохранение технологического и научного потенциала СССР. Но как я один мог с этим справиться? А никак! Даже Дроздов со свой «командой» не могли. Как он мне сам жаловался, учёные погрязли в коллаборационизме.[1]

Лондонские и штатовские эмиссары выглядели так безобидно и предлагали такие гранты для институтов, что когда институт натыкался на запрет со стороны первого отдела, учёные начинали смотреть на запад, где, по их мнению, у них будет больше свободы для самореализации. И никакие повышенные зарплаты не могли удовлетворить творческие амбиции учёных. А денег на реализацию порой спорных научных проектов в стране не было.

Я тоже не был миллионером, но деньги у меня были.

* * *

С Морисом Чангом я познакомился в Texas Instruments в 1981 году.

Когда я заканчивал третий курс Дальрыбвтуза, то уже имел на руках диплом об окончании трёхгодичного курса факультета информационных и коммуникационных технологий Технологического университета Суинберн в Мельбурне, поэтому обратился в дирекцию корпорации с просьбой о бесплатной практике.

— Вы австралиец? — Спросил он меня, читая анкету.

— И Британец.

— Почему вы выбрали Тексас?

— У меня есть друзья, которые считают, что ваша корпорация самая быстроразвивающаяся. Из всех тех, что занимается разработкой процессоров.

— Вас интересуют только процессоры?

— В основном.

— Сколько вам лет? Ах, да… Двадцать. У вас есть свои идеи?

— Конечно есть!

— Поделитесь?

— Но ведь я пришёл за вашими! — Рассмеялся я.

— Вы открыт, как настоящий австралиец. Вы точно не Британец.

Он помолчал. Его круглое лицо было закрыто непроницаемой маской.

— У вас хорошие рекомендации и перечислены неплохие курсовые работы. Воспроизвести их сможете в нашей лаборатории?

— Конечно! Но мне бы хотелось…

— Давайте не будем торопиться, господин Смит. Должна же быть и нам от вас хоть какая-то польза.

Так я три месяца отработал в лаборатории Тексас, ничего интересного для себя не узнав.

Второй раз мы повстречались с ним в январе 1986 года на выставке потребительской электроники (CES) в Лас-Вегасе, поддерживаемой американской ассоциацией бытовой электроники. Тайванский Научно-исследовательский институт промышленных технологий имел на ней большую площадку около тысячи квадратных метров, моя фирма снимала небольшой угол со столом возле туалета. Морис Чанг открывал выставку по решению организаторов. Как президент некоммерческого института он говорил о пользе такой солидной площадки для демонстрации успехов непризнанной Китайской Республики. Так тогда называли Тайвань.

Я стоял за спинами многих и не проявлял особого интереса, но был одет в джинсы, синюю рубашку, с закатанными почти до плеч рукавами, кожаный жилет с карманами и вшитым на груди «патронажем» и чёрную шляпу Акубра[2] с вставленными по окружности крокодильими зубами. Каюсь! Содрал у Данди-крокодила. Но оно того стоило. Морис Чанг заметил это необычное пятно на фоне клубных и простых пиджаков, и когда выставка была открыта, сразу же подошёл ко мне.

— Здравствуйте, господин Смит! — Спросил он, улыбаясь и протягивая мне руку. — Вы тоже выставляетесь? Как поживает ваша фирма? Линукс, кажется?

— Здравствуйте, Господин Чанг! Вполне себе поживает! Позволили себе маленький павильон.

— Честно говоря, я прослеживал ваш путь, господин Смит. Мы никогда не теряем из вида одарённых людей. Ваша операционная система лидирует на рынке. Открытым кодом вы объединили всех программистов мира. Но как же продажи?

— Скачать его проблематично. Дистрибутив на гибких дисках. Всё просто. До сетей со скоростью сто мегабит ещё далеко.

— Вы что-то об этом знаете? — Заинтересовался Чанг.

— ТриКом, СинОптик и ещё некоторые производители сетевого оборудования собираются объединяться для образования альянса. Этим же скоро займётся Институт инженеров электротехники и электроники США. Но у меня ещё есть время.

Я весело рассмеялся и протянул ему двумя руками свою визитку. Он принял её тоже обеими руками и внимательно её рассмотрел.

— Я подойду к вам. Вот моя карточка. Мы должны с вами пообщаться, — сказал мистер Чанг.

— С большим удовольствием.

Наша операционная система «Линукс» и на вставке расходилась, как горячие пирожки. Мы даже вынуждены были принимать заказы и закатывать дискеты по ночам. Переносной IBM PC Convertible с двумя 3,5 дисководами пилил дискеты не останавливаясь. Похоже, мы скупили их все не только в Лас-Вегасе, но и во всём штате.

Наш Линукс, это был отшлифованный конечный продукт 2020 года, предназначенный не только для больших машин, но и для персональных, а не зародыш, выданный Линусом Торвальдсом в 1991 году. До которого, между прочим, было ещё пять лет.

Совесть меня не мучила. Ведь это был продукт, созданный коллегиально. А я его «просто» воспроизвёл. Это сказать просто. А воспроизведите-ка «Войну и Мир» дословно… То-то же. Я выдавливал его из себя как Данила-мастер каменный цветок с 1976 года по 1981. Да и сейчас продолжаю дорабатывать.

На четвёртый день работы выставки мистер Чанг подошёл к нашей стойке с логотипом в виде пингвина и подождал пока я освобожусь от очередного покупателя.

— Алекс! — Подозвал я напарника. — Я отойду с мистером Чангом.

— Вы продали почти тысячу дистрибутивов. Это сто тысяч долларов. Очень неплохой прибыток. И правильно, что вы не ломите цену.

— Я знаком с вашей идеей ценообразования на полупроводники с опережением кривой затрат или пожертвования ранней прибылью ради завоевания доли рынка и достижения производственных результатов.

Чанг покачал головой.

— Я тоже не упускаю из вида одарённых людей, мистер Чанг.

— Вы мне нравитесь, господин Смит своей австралийской непосредственностью. Вы мне чем-то напоминаете русских.

— Может быть. У меня есть пара русских австралийцев.

Чанг покачал головой.

— Это не те русские. Они даже у нас в Китае есть… Но они не те. Не так свободны. А что это у вас за одежда? Всё стеснялся спросить… Австралийского ковбоя? И чьи это зубы?

— Крокодилья кожа и крокодильи зубы. Сам добыл. Люблю охоту на крокодилов. У нас ведь в Австралии нет диких зверей.

Мы шли с Чангом мимо павильонов в сторону зоны Тайваньского института.

— У меня там есть небольшой офис. Мы сможем там поговорить?

— У вас кофе есть?

— У нас очень хороший кофе, выращенный на острове.

Офис не был большим. Комнатка пять на пять делилась пополам. В одной части стоял холодильник стол и автоматическая кофеварка, а в другой стол и два кресла.

Кофе имел приятный мягкий вкус и напоминал любимый мной вьетнамский.

— Мы, по заданию президента Республики Китай[3] создаём компанию, которая будет производить процессоры и другие чипы на нами же выращенных кристаллах.

— Вы хотите конкурировать с Интел и Эппл? — Удивился я. — А создание полупроводниковых пластин? Вам голландцы продадут оборудование?

Мистер Чанг спрятал глаза за маленькой чашкой с кофе.

— У нас есть с ними договорённости. И мы не собираемся конкурировать ни с кем кроме КНР.

— Понятно. Будете воспроизводить чужие технологии. Перемещение производства США на задворки. Ради удешевления. Понятно. Задача — задушить КНР. Так им и надо! Молодцы янки!

Я даже потёр руки в удовлетворении.

— С вами легко общаться, Джон. Позвольте мне вас так называть? Вы сразу ставите точки в нужных вам местах. Из ваших слов я могу предположить, что вы продолжаете интересоваться технологиями производства процессоров.

— Продолжаю, — вздохнул я, — но не на много продвинулся в этом. Пока только теория. Собираю по крупицам. Есть кое-какие свои разработки, но не хватает оборудования. Лазеры такие дорогие! Да и не годятся те, что есть, для моих идей.

— Даже так? И какие же тебе годятся?

— С длинной волны до четырнадцати нанометров.

Чанг отставил кофе и посмотрел на меня.

— Таких не бывает.

— Пока нет, но лет через десять появятся.

— Это другие принципы образования волны.

Он постучал пальцами по столу.

— Ты где сейчас обитаешь? В Австралии?

— И в Австралии тоже, — Рассмеялся я.

— Приезжай на остров. Мы тебе покажем наши лаборатории. У нас отличные лаборатории. Можешь работать у нас.

— У меня куча идей с которыми я не справлюсь сам. Могу я привезти с собой пару ребят?

— Мы будем очень рады, Джон, принять и тебя, и твоих ребят. Кстати, как поживает твоя жена Элли Гамильтон?

Я посмотрел на мистера Чанга.

— По-моему нормально.

[1] Сотрудничество с врагом.

[2] Акубра — шляпа, с высокой округлой тульёй, вогнутой сверху, и с широкими подогнутыми вверх по бокам большими полями. Изготавливается из шерсти австралийского кролика.

[3] Считается, что на острове Тайвань, осталась часть Китайской Республики, образованной правительством Гоминьдана в 1947 году.

Глава 16

В 1985 году мы с Элли и её родителями были приглашены в Букингемский дворец. В январе 1986 был допущен к секретам Фарнборо, но тогда с Чангом я говорил только от себя самого. Пока.

— Вы хорошо осведомлены о моей личной жизни, мистер Чанг.

— И не только о личной, — усмехнулся тот. — Я же говорил…

— Да-да, — я грустно усмехнулся. — К сожалению, перехода на другие темы, кроме личной, я опасаюсь.

— Почему? — Спросил он, улыбаясь и щуря и так узкие глаза. — Наше общение могло бы быть взаимовыгодным. У вас есть, чем поделиться с нами, а нам есть чем поделиться с вами. Вы же хотели создать свою фирму, а для большого бизнеса нужны большие деньги и большой опыт. Мы можем платить не вам, а вашим сотрудникам. Почему бы нам не заключить контракт с вашей «Линукс»?

И мы заключили.

Пятеро «австралийских» очень продвинутых ребят в апреле 1986 года приступили к работе в лабораториях Тайваньского института. Потом они в 1987 году перешли на официальную работу в организованную Чангом «Тайвань Самикондактор». А я начал сливать полученную в Фарнборо информацию, касающуюся процессоров и программирования Чангу. И не плохо при этом зарабатывал, часть денег, вкладывая в акции Самикондактор.

На какое-то время, примерно на год, я пропал из поля зрения Чанга, но моих ребят он не прогнал, вероятно знал причины. Они, действительно, приносили пользу компании, а зарядил идеями их надолго.

Контакты с Чангом возобновились сразу после того, как я восстановил свою память, то есть, в 1988 году.

— Здравствуйте, мистер Чанг, — сказал я в трубку телефона, позвонив из номера гостиницы.

— Здравствуйте, господин Смит. Очень рад вас слышать. Вы, похоже, на острове?

— На острове.

* * *

— Вас долго не было с нами, но мы исполняли наши обязательства, — встретил меня мистер Чанг, поднявшись из кресла, выйдя из-за стола и протягивая мне для рукопожатия свою ладонь.

Мягкий диодный свет лился и из потолка, и из стен.

— Наша фирма что-то должна? — Спросил я, присаживаясь в мягкое кресло.

— Очень немного, — ответил Чанг, присаживаясь рядом. — Ваши сотрудники почти компенсировали наши затраты. Одного из них мы перевели заместителем менеджера по технологиям с очень хорошим окладом.

— Да! Я знаю!Спасибо вам, мистер Чанг, за понимание. Меня задержали дела семейные.

— Семья — превыше всего. Как супруга?

— Мы с ней расстались. Она не знает, где я. По договорённости с её отцом и на благо нашего с ней сына.

— Да-да… Я понимаю. Ради детей можно пойти на многое. У вас нет разногласий с сэром Аланом Гамильтоном?

— Нет. Мы с ним всё утрясли.

— Мы с грустью читали ваш некролог, но ребята сказали, что с вами всё в порядке.

— Так было нужно для Элли.

На моих глазах блеснули неподдельные слёзы.

— Будете коньяк? — Спросил Чанг.

— С удовольствием.

* * *

С тех пор мы встречались с Мистером Чангом часто и к девяностому году мы накопили достаточно средств и опыта, чтобы открыть фирму по сборке материнских плат и компьютеров на процессорах Интел, приобретя в Австралии фирму «Микробис».

В девяносто первом году мы продали первую партию компьютеров на четыреста восемьдесят шестом процессоре с предустановленной операционкой Линукс обладавшей прекрасными офисными программами и цветными мониторами.

Ничего из выпущенного нами на Австралийском рынке не планировалось к продаже в Союзе. В СССР мы продавали персональные компьютеры на базе процессора «Эльбрус».

Я и раньше знал, что в Интелах изначально заложена возможность внешнего воздействия вплоть до взятия компьютера под контроль злоумышленниками, а наши ребята в Тайваньском Самиконддакторе подтвердили это «на пальцах».

Дроздов с Гришиным не позволили совсем «задушить» разработку наших процессоров. Дело в том, что в семидесятых годах правительством было принято решение копировать процессоры «Интел», скопированные и развитые американцами с наших, и никто не сказал этим балбесам, что это был тупиковый путь.

Не буду углубляться в специфическую тему, но «Эльбрус» имел очень сложную архитектуру и не перегружался распараллеливанием задач, что сильно снижает энергопотребление. А по скорости процессор вполне соответствовал параметрам Интела и с каждым поколением улучшались.

Главное, как говорится, не останавливаться. И мы не позволили «Институту точной механики и вычислительной техники» остановить работы, создав при нём ТОО «Московский центр SPARC-технологий (МЦСТ)», который финансировался из бюджета «Микробис».

Глава 17

— "Советский Союз — это страна, представлявшая серьёзную угрозу для западного мира. Я говорю не о военной угрозе. Её в сущности не было и нет. Наши страны достаточно хорошо вооружены, в том числе ядерным оружием. Я имею в виду угрозу экономическую. Благодаря плановой политике и своеобразному сочетанию моральных и материальных стимулов, Советскому Союзу удалось достигнуть высоких экономических показателей.

Процент прироста валового национального продукта до 1984 года у СССР был, примерно, в два раза выше, чем в наших странах. Если при этом учесть огромные природные ресурсы СССР, то при рациональном ведении хозяйства у Советского Союза были вполне реальные возможности вытеснить нас с мировых рынков.

Поэтому мы всегда предпринимали действия, направленные на ослабление экономики Советского Союза и создание у него внутренних трудностей.

Основным было навязывание гонки вооружений. Мы знали, что советское правительство придерживалось доктрины равенства вооружений СССР и его оппонентов по НАТО. В результате этого СССР тратил на вооружение около 15% бюджета, в то время как наши страны — около 5%. Безусловно, это негативно сказывалось на экономике Советского Союза. Советскому Союзу приходилось экономить на вложениях в сферу производства так называемых товаров народного потребления.

Мы рассчитывали вызвать в СССР массовое недовольство населения. Одним из наших приёмов была якобы «утечка» информации о количестве вооружения у нас гораздо большем, чем в действительности, с целью вызвать дополнительные вложения СССР в эту экономически невыгодную сферу.

Важное место в нашей политике занимал учёт несовершенства конституции СССР. Формально она допускала немедленный выход из СССР любой пожелавшей этого союзной республики (причём, практически путём решения простым большинством её Верховного Совета). Правда, реализация этого права была в то время практически невозможна из-за цементирующей роли компартии и силовых структур. И всё-таки в этой конституционной особенности были потенциальные возможности для нашей политики.

К сожалению, несмотря на наши усилия, политическая обстановка в СССР долгое время оставалась весьма стабильной. Серьёзное место в формировании нашей политики (в основном, политики США) занимал вопрос о создании системы противоракетной защиты (СОИ). Должна признаться, что большинство экспертов было против создания СОИ, т. к. считали, что эта система будет чрезвычайно дорогой и недостаточно надёжной, а именно щит СОИ может быть пробит при дополнительном вложении Советским Союзом гораздо меньших (в 5–10 раз) средств в «наступательные» вооружения.

Тем не менее, решение о развитии СОИ было принято в надежде, что СССР займётся созданием аналогичной дорогостоящей системы. К нашему большому сожалению, советское правительство такого решения не приняло, а ограничилось политическими декларациями протеста.

Сложилась весьма трудная для нас ситуация. Однако вскоре поступила информация о ближайшей смерти советского лидера и возможности прихода к власти с нашей помощью человека, благодаря которому мы могли бы реализовать наши намерения. Это была оценка моих экспертов (а я всегда формировала очень квалифицированную группу экспертов по Советскому Союзу и по мере необходимости способствовала дополнительной эмиграции из СССР нужных специалистов)'.

Гришин читал медленно, то и дело останавливаясь для глотка воды, однако члены политбюро терпеливо ждали, пока он сделает этот глоток и снова приступит к чтению.

Доклад Маргарет Тэтчер, выступавшей 18 ноября 1991 года в «Хьюстонском институте нефти», пришёл Дроздову по каналам «Фирмы» в виде не очень хорошего качества аудиозаписи буквально сегодня утром. Прослушав его, Юрий Иванович сразу доложил Гришину и тот попросил подготовить расшифровку и перевод речи к назначенному на сегодня 20 декабря 1991 года бюро ЦК.

— 'Этим человеком был М. Горбачёв, который характеризовался экспертами, как человек неосторожный, внушаемый и весьма честолюбивый. Он имел хорошие взаимоотношения с большинством советской политической элиты, и поэтому приход его к власти с нашей помощью был возможен достаточно тонко.

Однако нашим планам не суждено было сбыться по не зависящим от нас причинам. Внутренняя контрразведывательная служба ЦК КПСС исключила участие подготовленных нами кандидатов в партийно-государственной работе.

По нашим сведениям в застенках КГБ томятся более пяти тысяч «узников совести», репрессированных по оппозиционным признакам'.

Гришин снова оторвался от текста и снова обвёл взглядом членов политбюро.

— Тут она, как всегда, чуть-чуть приврала, — сказал, криво усмехнувшись, генеральный секретарь. — Правда, товарищи? Сколько нами репрессировано, Юрий Иванович?

— Осуждено три тысячи восемьсот двадцать четыре человека, — быстро ответил Дроздов. — Под следствием пятьсот двенадцать… Пока.

— Ну вот…Продолжим.

— «Деятельность 'Народного фронта» не потребовала больших средств: в основном это были расходы на множительную технику и финансовую поддержку функционеров. Однако весьма значительных средств потребовала поддержка длительных забастовок шахтёров.

Большие споры среди экспертов вызвал вопрос о выдвижении Б. Ельцина в качестве лидера «Народного фронта» с перспективой последующего избрания его в Верховный Совет Российской республики. Большинство экспертов были против кандидатуры Б. Ельцина, учитывая его прошлое и особенности личности.

Однако состоялись соответствующие контакты и договорённости, и решение о «проталкивании» Б. Ельцина было принято. С большим трудом Ельцин был избран Председателем Верховного Совета России и сразу же им была выдвинута декларация о суверенитете России.

Б. Ельцину была оказана существенная помощь и во время последовавших событий августа 1991 года, когда руководящая верхушка СССР, блокировав его, попыталась восстановить систему, обеспечивающую целостность СССР. К нашему сожалению Борису Ельцину мы помочь должным образом не смогли и он не удержался у власти.

Все союзные республики, воспользовавшись ситуацией, попытались объявить о своём суверенитете и провести военные перевороты, которые, в основном были подавлены. Сейчас военная оппозиция в СССР разобщена и перешла на нелегальное положение. Мы продолжаем оказывать «Народным национальным фронтам» всестороннюю поддержку, поставляя и оружие, и добровольцев.

Таким образом, сейчас де-факто произошёл распад Советского Союза, однако де-юре Советский Союз существует. Я уверяю вас, что в течение ближайшего месяца вы услышите о юридическом оформлении распада Советского Союза…'

Гришин снова обвёл взглядом затихший зал.

— Не знаю, предупредили ли эту мадам о том, что на юбилейном заседании института, куда она была приглашена гостем, присутствуют и наши специалисты. Полагаю, что предупредили. Лично я считаю, что Великобритания, заявляя, что поддерживает вооружённых бандитов, пытающихся свергнуть строй и законные правительства в республиках Советского Союза, бросает нам вызов.

Я тоже сидел на этом заседании политбюро как один из переводчиков и помощник Дроздова и зная доклад Тэтчер от буквы до буквы, думал о другом. Я вспоминал события августа 1991 года.

* * *

В тот вечер мы смотрели фильм с Брюсом Ли по нашему кабельному внутреннему телевидению, когда прозвучал сигнал общей тревоги. Почти тут же я услышал, как зазвонил телефон и дежурный крикнул:

— Товарищ майор! Вас!

Я вздохнул и посмотрел на большой настенный календарь. Август 1991 год.

— Где-то бабахнуло! — Сказал я, выходя из комнаты отдыха.

В трубке слышалась чей-то тревожный голос, явно не обращённый ко мне:

— Двадцатая уже ушла! Двадцатая! Дежурная! Остальные собираем.

— Слушаю! Майор Шелест! — Сказал я в трубку телефона.

— Товарищ майор! Срочно готовьте всех на вылет. Чэ-пэ в Грузии.

— Куда нас? Задачи?

— Всё уже во Внуково. Там наш представитель с пакетом. Передаст по прибытии. Вскроете при нём.

— Есть, вскрыть по прибытии!

«Ил» гудел турбинами монотонно, и многие бойцы дремали. Мне было не до дрёмы, ибо я знал на что идём. Вернее, предполагал.

На Кавказ внедриться не удавалось. Со всеми республиками было тяжело. И если ваххабизм правительству удалось придавить, пользуясь отношением к нему самих чеченцев, то «христианские» республики, как, то: Грузия и Армения, внушению не поддавались.

Воры доминировали в обществе, подмяв под себя не только частный бизнес, но и правительства республик.

По примеру «Центра» каждая из них организовали свои ЧВК и отказать им в этом «Центр» не смог. В Грузии такой ЧВК стала «Мхедриони». Члены организации одевались в «джинсу» и постоянно носили чёрные солнцезащитные очки. На левой стороне куртки или рубашки носили медальон с изображения святого Георгия на коне, на правой — жетон с именем и группой крови.

Руководил ЧВК «Мхедриони» Джаба Иоселиани — вор в законе по кличке «Дюба», а курировал от компартии Гурам Мгеладззе, народный депутат Верховного Совета СССР, ещё в 1989 году подписал приказ о создании внутренней военизированной структуры «Корпуса спасателей 'Мхедриони».

Как и везде по Союзу национальное движение на Кавказе вспыхнуло «вдруг» в 1989 году. Абхазский сход в грузинском селе Лыхны удалось предотвратить, а поэтому удалось избежать и вызванных им в моём будущем грузинских митингов протеста.

Однако мелкие банд-группы начали нападать на воинские части Северокавказского и Закавказского военных округов. Усиленное охранение предотвращало потери и хищения оружия, а спецназ быстрым реагированием, понемногу банды изводил.

В моё время наших военных и имущество на Кавказе просто бросили, оставив на разграбление. В этот раз такого допущено не было, хотя призывы дать республикам права на самоопределение и в ЦК, и в правительстве звучали повсеместно. Но с такими говорунами не церемонились, изгоняя с ответственных постов и заводя против них уголовные дела по статье уголовного кодекса РСФСР «Возбуждение национальной, расовой или религиозной вражды», добавленной в 1986 году.

В целом содержание статьи в новой редакции соответствовало статье 74 ранее действовавшего Уголовного кодекса РСФСР 1960 года. «Нарушение равноправия граждан по признаку расы, национальности или отношения к религии». Новая статья была призвана реализовать пункт 2 статьи 29 Конституции СССР, согласно которому «не допускаются пропаганда или агитация, возбуждающие социальную, расовую, национальную или религиозную ненависть, или вражду. Запрещается пропаганда социального, расового, национального, религиозного или языкового превосходства». И вот Грузия!

После приземления майор генштаба вручил мне пакет с сургучной печатью. Пробежав глазами текст, я кивнул. Нам приписывались четыре БМД с отделением десанта и Танк Т-80 с экипажем. Задача — захват и удержание Авиазавода. У меня своих сто бойцов.

Тут же подошёл офицер с погонами подполковника.

— Валерий Симонов, — представился он. — Разведка.

Представился и я.

— Завод захвачен бандгруппой, вооружённой автоматическим оружием и ручными гранатомётами.

— Как узнали про гранатомёты?

— Попытка очистить территорию взводом мотопехоты не увенчалась успехом. Из РПГ подбиты два БТР.

— Там должна быть ВВП[1]⁈

— Есть и ВВП, но она простреливается. Посадка невозможна.

— А если на крыльях? В лоб я не пойду!

— В лоб и не надо. У тебя, майор, говорят, бойцы, обученные как разведывательно-диверсионные группы? — Спросил он тихо.

— Обученные, но не все обстрелянные, — несколько охладил пыл начальника разведки армии.

— И этого много. Мои штурмуют город. Штаб ЗакВО окружён. А на этом заводе…

Подполковник ткнул пальцем в планшетную карту.

— На этом заводе, кроме будущих «Буранов», «СУ-25», находятся запасы ракет воздух-воздух. Снаряжённые. Ну и секретная документация.

— Полагаю, там и начинка для ракет имеется? — Спросил я нехотя.

Симонов поджал губы.

— Естественно.

— Террористы-смертники?

— Не объявляли. Вряд ли!

— С чего такая уверенность? Турки обрабатывают Грузию давно.

Разведчик промолчал, не зная, что сказать.

— А где Альфа с Вымпелом? — Спросил я.

— Где-где? На рифму напрашиваешься? Работают. Захвачено правительство и члены ЦК Грузии. Все работают, майор.

Он обвёл рукой аэродром, где кипела «движуха».

— Только мы с тобой…

— А ты, значит, подполковник, хочешь, чтобы я схватил твой планшет и ринулся в бой?

Помолчали.

— Ан-2 есть?

— Есть три штуки. Зачем тебе? Не дадут они сесть. Ждут.

— Мы не будем садиться. Пойдём тремя группами. Взвод на «крыльях» с тысячи. Остальные с земли… Мне нужен подробный план завода.

— Всё в планшете. У вас ПНВ американские?

— ПэВээС Семь.

— Хорошо живёшь, майор.

— Не жалуюсь. Где нам разместиться и оправиться?

— Пошли за мной.

Я махнул рукой и рота гуськом побежала за мной, а я за Симоновым.

После короткого совещания с командирами и постановки им задач, облегченные бойцы разбежались по машинам, а двадцатка парашютистов вместе со мной побежала к стоящим на дальней взлётной полосе АН-2.

Однако мы тогда не смогли взять авиазавод.

Судя по всему, у бандитов тоже имелись ПНВ и они начали сбивать нас ещё метрах на пятистах, на подлёте. Я шел замыкающим второй группы и успел среагировать на выстрелы и вспышки с земли. Однако тоже, как и все бойцы, получил ранение в, до сего момента целую, в этом времени, спину и кое-как дорулил до земли. Всё-таки от судьбы, вероятно, не уйдёшь. Что там дырка в спине, что в этом времени.

Наша наземная группа не смогла даже проникнуть на территорию авиазавода. Как потом оказалось, там скопилось около пяти тысяч хорошо вооружённых и экипированных бойцов Народного фронта Грузии.

По сути, в Тбилиси повторилась ситуация с Грозным моего времени. Город боевиками был захвачен мгновенно и заминирован. Танки встречались ручными гранатомётами. Тбилиси пришлось брать в кольцо блокады и завоёвывать поквартально в рамках специальной войсковой операции. С «естественными», в таком случае, потерями захваченного бандитами в заложники мирного населения.

Ваххабизм пророс совсем не там, где его ждали. Из Турции через границу прорывались вооружённые отряды «добровольцев» и подготовленных за рубежом местных болванчиков. Турция делала вид, что сдерживает их, СССР забрасывал сопредельное государство нотами протеста, но Кавказ наполнялся и наполнялся боевиками.

А в это время, когда мы пытались штурмовать захваченные боевиками стратегические объекты в Грузии, произошла попытка государственного переворота в Москве.

Ельцин, непонятно как избранный председателем Верховного Совета СССР, объявил о суверенитете РСФСР и объявил себя главой правительства. Гришин ввёл в Москву войска, расстрелял из танков здание Верховного Совета. Спецназ «Альфа» взял его штурмом. Я об этом узнал много позже.

* * *

— А я вам говорил про Ельцина, Юрий Иванович, что он не просто дурак.

— Не сыпь мне соль на рану, Миша. И я говорил Гришину, но понравился он чем-то ему. Весёлый, простой и выпить не дурак. Первый мне так и говорил: «Не может быть падлюкой человек пьющий».

— Амбиции, Юрий Иванович! Амбиции! Да и бог его знает, что ему ещё в водку подмешивали. Я смотрел видео его выступлений. По мне, так он нёс сплошную ахинею. Как кукла. И Коржова упустили.

— Ну, и слава богу. Пусть лучше за границей книжки пишет и в кино снимается. Актёрское мастерство у него есть, это не отнять.

Наши банные посиделки вошли в традицию.

Юрий Иванович говорил, что ему после моих пропариваний и массажей очень легчает. Его стал мучить седалищный нерв и п оясница. А я почувствовал, или мне так казалось, его болячку изнутри. По крайней мере, я как-то манипулировал, разминая, и растягивая мышцы, а Иванычу легчало.

Вот и сейчас, он сидел в кресле, блаженно морщась от массажного «послевкусия», а я, как армянин из фильма «Мимино», блаженствовал от того, что блаженствовал Иваныч.

Как говорится в фильме: «Если тебе будет хорошо, то мне будет так хорошо, что я тебя куда хочешь увезу!»

Моё тело ещё не до конца восстановилось после ранения, и я тоже ощущал «послевкусие» потревоженных, недавно сросшихся мышц и рёбер. Тело чесалось, а я его массировал лёгкими физическими нагрузками.

— Как дела на Кавказе? — Спросил я.

Мы с Иванычем встречались редко. Мне хватало суеты по сотням бизнес-проектам. Хорошо, что наши компьюторщики собрали мне сильный комп и собрали все наши проекты в компьютерной программе на основе табличных форм, типа «эксель». Иначе бы я «зашился». А отпускать на «самотёк» проекты, в которые вложены деньги и от которых ожидались и поступали большие деньги, мне не хотелось.

— На Кавказе, Миша, жопа.

Иваныч сразу поскучнел.

— Ваххабиты злодействуют, не смотря на сопротивление местного населения. Оказалось, что их там очень много, и местных, и пришлых. Особенно тревожит положение даже не на Кавказе, а в Среднеазиатских республиках. — Он помолчал и поправил себя. — Хотя нет. Тревожит очень сильно всё. Хорошо, что мы вовремя сговорились с Ираном, и они перекрыли тропы из Афганистана и Туркмении. И Кадыровцы очень помогают. Ахмад Абдулхамидович в Карчалойском университете воспитал достойных защитников ислама от ваххабитских шайтанов.

Я с удивлением посмотрел на Дроздова. Таких эмоций у него мне наблюдать не приходилось давно.

— Шайтаны? — Спросил я.

— А кто ещё⁈ Если они человеческую жизнь своих же мусульман не ставят ни в грош.

Я пожал плечами. Пусть будут шайтаны. Лишь бы были мёртвые.

— Там спецоперация, судя по результатам, на долго, — сказал Дроздов. — Мы не на словах Тэтчер это ощущаем, а по тому оружию, что изымаем и по количеству и качеству наёмников видим, что против нас встаёт мировое сообщество. А Тэтчер точно знала, что на конференцию приглашены наши специалисты и её речь мы скоро будем обсуждать. Мало того, Соединённые Штаты подхватили её слова и публикуют во всех газетах по очереди. А члены конгресса предложили ввести экономические санкции против СССР и начать официальную военную помощь оппозиции. Они называют её «не летальной». Подготовку боевиков и снабжение их оружием — это они называют мирной поддержкой оппозиционного движения.

К сожалению гражданская война сразу во всех республиках Союза, окружающих РСФСР не могли не повлиять на её снабжение товарами народного потребления и продуктами. Хорошо ещё, что Украина и Белоруссия пока были стабильны. Пока.

Там тоже вовремя, как и в РСФСР, провели «чистку рядов» на всех партийных и государственных уровнях, а комитет государственной безопасности активизировал работу по выявлению националистических ячеек. Этому способствовало, кстати, создание на предприятиях служб экономической безопасности, первоочередной задачей которых было выявление оппозиции.

«Посадки» на Украине и Белоруссии с 1985 года пошли массовые, и мировая правозащитная общественность взвыла.

Однако региональная специфика отношения к госсобственности, как к своей, позволяла сажать националистов по экономическим статьям уголовного кодекса. Стоило только провести обыск, а вслед за ним допрос, как человек спокойно уходил лет на пять «подумать». Особенно это касалось руководящего звена.

Поднявшая было дело организованная преступность за пять лет была практически подавлена сначала управлениями уголовного розыска, а потом пришедшим им на подмогу на восемь лет раньше, чем в другом времени, управлениями по борьбе с организованной преступностью

Сразу после выхода 17 июня 1985 года МВД СССР «Об усилении борьбы с организованными группами» и «Об усилении борьбы с деятельностью лидеров уголовно-преступной среды», был создан главк при МВД и соответствующие структуры, выведенные из подчинения региональных управлений.

На этом я настаивал в своей докладной записке особо и Дроздову удалось убедить Гришина не половинить ответственность, хотя министр внутренних дел был категорически против. Против был и председатель комитета государственной безопасности, но Дроздов, лишь из-за доверия к моим прогнозам, смог перешагнуть через корпоративные амбиции.

Рубопам были переданы полномочия по борьбе с коррупцией не только среди обычных госслужащих, но и в структурах МВД и, что особо важно, в КГБ. Убеждать Дроздова дать полномочия РУБОПам в борьбе с личным составом комитета мне пришлось тогда очень долго, но я старался и приводил такие аргументы, против которых Юрий Иванович возразить не мог. Сошлись на том, что сии полномочия продляться года два три не больше, но за это время он лично получит информацию о своих сотрудниках от независимой структуры и сможет провести так необходимую ему зачистку собственных рядов.

На фоне очень серьёзной борьбы с организованной преступностью у нас сложились очень интересные отношения с Сильвестром.

[1] ВВП — Взлётно-посадочная полоса.

Глава 18

Сильвестра пытались взорвать только после нашего с ним «знакомства» пятнадцать раз. Причём тринадцать раз инициировал подрывы я. Сергей Иванович стал сильно нервничать и как-то в начале 1992 года, после очередного на него моего «неудачного» покушения, напросился на встречу и обратился с нетривиальной просьбой. Для чего не погнушался приехать на территорию ЧВК «Берсерк».

Не отказавшись от бокала виски и тонко нарезанного салями (день приближался к полуночи), он отхлебнул сразу половину и, не закусывая, начал излагать.

Говорил он необычно эмоционально и почти не глядя мне в глаза.

— Проблемы у меня, Васильич. Сегодня снова пытались взорвать. Везёт пока. Но водилу придётся менять. Хоть и выживет, говорят врачи, но с ногами промается долго. Спасибо ты надоумил с Владика «крузаки» праворульные завезти. Вот справа снизу и рванули. Ты знаешь, не могу я сзади ездить. Бронеплита помогла. Да…

Он ещё раз отпил, поставил бокал на дубовый деревянный стол и снова налил. Я виски не любил и тянул коньяк, закусывая яблочком.

— Проблемы…

Он снова глотнул. Я пробарабанил пальцами по столу.

— Иваныч, не тяни кота за причиндалы. У меня режим. Сон не позже двадцати четырёх. Врачи рекомендовали.

— Мне нужна твоя помощь, Михаил. И даже не помощь, а… крыша.

Последнее слово Сильвестр выбросил отрывисто, словно решившись на отчаянный поступок.

— Но ведь я не бандит, Иваныч. А ты бандит. Я тебя не осуждаю. Это твой выбор. Но… Да и чём тебе моя крыша поможет, если тебя взрывают едва ли не каждый день? Ты просто сиди дома.

— Так они и дома меня достают. Один раз ведро с взрывчаткой с крыши до окна спустили и взорвали. Другой раз из миномёта виллу обстреляли.

Он снова выпил.

— Не в бомбоубежище же мне поселяться.

Я встал и подошёл к заснеженному со стороны улицы окну. Не знаю, чем, но мне нравился Сильвестр. Может быть своей фанатичной любовью к боевым искусствам? Может быть своим бандитским «робингудством»? Он помогал бедным, жестоко пресекал распри внутри «команды» и отстаивал своих не огульно, а по справедливости.

С моей ли помощью или самолично, но он достиг положения смотрящего по Москве, не будучи «вором в законе».

— Тебя не поймут воры, Иваныч, и выдадут тебе «чёрную метку».

— Тебя уважают, Михаил. И ты не мент и не гэбэшник. Ты коммерсант. Тебя давно пробили. Ты простой мореман, вовремя и грамотно подсуетившийся. Тебе просто удалось собрать команду единомышленников — спортсменов и ывших спецов. И за это я тебя ещё больше уважаю. Что не бросил своих, а подтянул к теме.

— «Хрена себе, 'просто удалось собрать!», — подумал я.

Я их воспитывал с пятнадцати лет. А кого и с десяти. Ежедневно. Я положил на них тысячи часов своей жизни! На каждого из трёх сотен! Которые сейчас участвуют в проекте оздоровления СССР. В моём проекте! С каждым в отдельности и со всеми вместе мы вели беседы о патриотизме и месте личности в строительстве коммунизма. Или хотя бы социализма. Месте и значении личности в истории. На всевозможных примерах.

В нашей школе разведчиков привилось написание коротких сочинений, которые в английских школах называются «эссе», на подобные темы. Мы из называли «размышлизмы». Они никак не оценивались. Просто многие лучшие из них зачитывались без обозначения авторства.

— А то, что ты сотрудничаешь с властями, то твоё право. Ты не красный, и не синий, и ментовской крышей не пользуешься. Сам под их пресс попадал, когда ещё не было у тебя вооружённых бойцов. Но в «стукачестве» замечен не был.

— Ты мне дифирамбы не пой, Сергей Иваныч. Поясняй, как видишь наше сотрудничество?

Сильвер замахнул остатки из бокала и потянулся за бутылкой, но та оказалась пуста.

— Виски больше нет, — усмехнулся я. — Там, между прочим, оставалось грамм пятьсот.

— Тогда хватит. Чаю бы…

— Вон заварник.

Я показал на тумбочку с разносом, на котором стояли чайные принадлежности. Мой кабинет в казарме не отличался особым комфортом и изысками кроме старинного дубового стола, который я приволок из клубного красного уголка. После того, как мы, споря, развалили кулаками стоявший здесь советский. Тоже, кстати, очень крепкий стол. Был.

Сильвестр плеснул себе холодной заварки и снова уселся в низкое кресло.

— Хочу вступить в твой фонд «содействия борьбе с организованной преступностью».

Я резко вздохнул и, поперхнувшись коньяком, закашлялся. Сильвер дёрнулся в попытке встать и «похлопать», но я остановил его ладонью.

— Ты в своём уме? — Спросил я, откашлявшись.

— А что?

— Во-первых, ты сам руководитель ОПГ и тебя хочешь, не хочешь, но за яйца вскоре возьмут. На тебе оперов висит, как на медведе собак. И как будет выглядеть наш фонд? Ведь он не мой. Там много тех, что от тебя под нашу крышу спрятались. Это предложение не будем даже обсуждать и извиняться за отказ я перед тобой не буду, потому что это просто вздор. А во-вторых тебя не поймут твои «коллеги по цеху».

— Я Михаил, давно хочу завязать, и ты видишь, что я сейчас больше занимаюсь коммерцией, чем разборками.

— Ну да… Когда извёл почти подчистую все группировки Москвы.

— Да не я это! Вот тебе крест! — Воскликнул Сильвестр. — Пару тройку, — да, я! Но не всех же. У меня столько бойцов нет.

— Ладно-ладно, — с ехидцей произнёс я. Типа — знаем-знаем…

На самом деле чистил город я, естественно, не афишируя о том, а наоборот, распространяя слухи о причастности Сильвестра. Чеченцев я тоже потихоньку списал на Ореховскую группировку.

— Ищи, кому выгодно, — сказал я. — А подгрёб всех оставшихся братков кто?

Сильвестр стёрбнул последние капли чая.

— Но что же мне делать? Мне нужна охрана.

— Тебе, Сильвер, надо уехать.

Он махнул рукой.

— И там достанут.

— Я тебе смастрячу такую ксиву, что тебя примут даже в Австралии, а там паспортный контроль ой какой тщательный.

— Ксиву? — Удивился Сильвер. — Неожиданно. Настоящую?

— Почти настоящую, — улыбнулся я. — И бизнес ты перепишешь на моих ребят. Тогда я могу его взять в фонд.

— А моя братва?

— Братву свою сдашь.

— Тебе?

— Ментам.

— Да ты чо, в натуре⁈ — Удивился Иваныч.

— Только так, Сильвер. Только так. Всё равно им, или убитыми быть, или сидеть. Другого не дано. Раньше сядешь, раньше выйдешь. И лучше раньше, чем никогда.

Бандит сидел, обхватив голову руками. Потом качнулся назад и спросил:

— А в Австралии что?

— Ты ведь тракторист?

— И что? — Удивился бандит.

— Мы начинаем продавать в Австралии трактора «Кировцы» с электронной начинкой. Нам нужен в Сиднее свой представитель.

— Иди ты! Кировцы? У них же движок — говно.

— Это, смотря как смотреть. Он не очень мощный, да. И не очень надёжный. Но трактор получается дешёвый и ремонто-пригодный. Поэтому на экспорт идут и на наших, и на мерседесовских моторах. А для наших движков поставим сеть МТС.

— Иди ты!

— Что ты всё заладил? Но и с германским мотором Кировец получается гораздо дешевле и по цене, и по эксплуатации, чем американские.

Сильвестр явно опешил от такого предложения. А я дожимал.

— Тебе самому на них кататься не придётся. Хотя… Если захочешь, кто тебе запретит? Твоё дело — представительство. Но… Надо будет сделать на лице пластику.

— В смысле? Лицо переделать? Не-е-е… Я не согласен.

Я вздохнул и отвернулся к окну. Через некоторое время я увидел в отражении на чёрном фоне окна, как бандит встал и налил себе в бокал коньяк и вернулся в кресло. Мне торопиться было не куда, хотя спать уже хотелось. Стрелки часов переползли за полночь.

— Ладно, — сказал он. — Я согласен. Но ты точно меня не кинешь с имуществом и бизнесом?

— У меня его у самого, как у дурака фантиков. Я с тебя ещё и за управление долю возьму.

— Это как полагается, — пробубнил, солидно набравшийся алкоголя теперь уже мой компаньон. — Можно я у тебя сегодня останусь?

— В казарме? Да пожалуйста. Постели у нас чистые. Пойдём провожу. Только бойцов отпусти.

Сильвестр, выйдя из кабинета, приказал браткам уезжать, а сам остался у нас в казарме, правда не в общей. а в пустующей гостевой комнате офицерского состава.

* * *

Тимофеев сдал рубоповскому оперу всех своих подельников, воров в законе, был отпущен на подписку о «не выезде», и исчез. А в Сиднее появился представитель Ленинградского тракторного завода Тищенко Сергей Анатольевич.

Поставки советских тракторов в Австралию уже имели собственную историю. Ещё в семидесятых годах в Австралию продавали трактора под брендом «Беларусь». Не важно, где их производили, но бренд был один. Те трактора надёжностью не отличались, часто ломаясь. Я же, взяв под опеку «Кировец», добился высокой точности обработки деталей, закупив для экспериментального коммерческого цеха современные станки и оборудование. А также внедрил в них систему компьютерного пошагового позиционирования.

Наш компьютер, согласно ведённым в него параметрам поля, считывал манипуляции оператора и визуальный сигнал с видео камер и мог сам выполнять все необходимые операции. Как луноход на Луне. Мы так эту систему позиционирования и комбайны с ней и назвали — «Спэйс Шатл».

Использовав это название, мы не нарушили ничьих прав, так как американская программа по доставке грузов и космонавтов на орбитальную станцию официально называлась Космическая транспортная система (Space Transportation System).

А в Москве начались перемены.

Глава 19

Забрав под себя имущество Сильвестра, мы забрали его «базы» и «точки».Так назывались места сбора братвы на ежедневные «совещания», где решались внутренние проблемы и претензии соперничающих группировок. В основном это были бильярдные, кафе, рестораны, территории рынков, складских и производственных комплексов.

Везде, где сидели бандиты мы посадили своих ЧОПовцев. Активно принимая на работу пенсионеров МВД и ФСБ, мы разделили ЧОП «Берсерк» на две структуры «Берсерк-А» и «Берсерк-Б». По родовым признакам, так сказать.

Штатных сотрудников государственной безопасности для обеспечения соответствующих структур на госпредприятиях не хватало и ЧОП «Берсерк» потихоньку прибирал к рукам объекты малой и средней значимости. Так что денег на зарплату сотрудникам хватало. Хотя платили, честно говоря, пока не особо, рассчитывая на получаемые сотрудниками пенсии и на «радужные перспективы» развития предприятий.

Голова шла кругом. Модемная связь пищала и с трудом справлялась с потоками данных, но без компьютеров мы бы с бухгалтерией не справились

Мы «пробили» разрешение на прокладку по Москве сети на витой паре, но лезть ещё и в сетевые дела по-крупному я не хотел, зная, что их плотно подмял под себя «комитет». Примерно к 1993 году мы охватили своей сетью весь юго-запад Москвы, подключая попутно частных пользователей к кабельному телевидению и набиравшему силу интернету, провайдером и раздатчиком которого выступил «Совтелеком».

* * *

С моей бывшей женой Элли Гамильтон мы встретились 6 мая 1994 года в Версале на официальной встрече Президента Миттерана и королевы Елизаветы Второй. Я был обязан участвовать на этой церемонии, так как был официально приглашён незаконной дочерью президента Франции Мари Пинго, с которой мы познакомились в «Высшей школе литературы и наук о человеке», где я читал курс лекций «Человек-компьютер».

С конторы никто не снимал плана по вербовкам, а я мотался по свету, как «оно» в прорубе (по словам Дроздова).

— И что тебе стоит поговорить с молоденькой некрасивой девочкой, про которую никто не знает, что она дочь президента Франции?

Примерно так сказал Юрий Иванович, во время одной из наших банных посиделок.

— Иваныч, ты же помнишь, я «облико морале».

Иваныч вздохнул и сказал:

— А ради страны?

— Страшненькая?

— Настоящая француженка.

— Значит страшная.

Я вздохнул.

— Значит на симпатичную у тебя твой «облико морале» встал бы?

— Да ну вас, Юрий Иванович… — Заканючил я. — Не хочу.

— Надо, Миша, надо. Она в институте одном учится. Ты там почитаешь лекции. Мы тебе даже курс набросали.

— Во вы даёте! — Удивился я. — Без меня, меня женили!

— Это такой подход к Митерану! Очень надо. Сыновья у него… Короче, с той стороны не подойдёшь. Ты ведь не такой? Или?

Я категорически замахал руками.

— Вот… В Анголе начинает закипать, Миша. А своё оружие мы поставлять не можем. Пока…

— Фига себе! Меня же распнут. За торговлю оружием.

— Ты английский подданный и зять сэра Гамильтона. Не боись.

— Что значит не боись! — Я запаниковал. — Мы так не договаривались!

— А мы ни о чём и не договаривались. Эх ты, босота!

Иваныч надвинул мне на глаза банную шапочку. И мы рассмеялись. Мы оба любили «Место встречи…».

— Пошли, я тебя пропарю, — сказал он, и на том разговор и моё трепыхание на крючке были закончены.

* * *

Только на пятой лекции я зацепил Мари Пинго упоминанием о библиотеке Мазарини.

— А меня назвали в её честь, — сказала она. — Моё второе имя Мазарин. Мои родители очень любят читать, поэтому так и назвали, — сказала она, подойдя ко мне после лекции. — Меня зовут…

— Тебя зовут Мари Пинго. Я запомнил. Кто твои родители?

— Мама — историк по искусству. Она была куратором отдела скульптуры в Лувре и Музее Орсе. А отец политик, но мы с ним не живём…

— Ни разу не был в Лувре, — сказал я, соврав.

Мари выпучила на меня глаза. Не особо и страшненькая, подумал я. Тяжеловатая нижняя челюсть… А так… В принципе…

— Как, ни разу не был в Лувре? Так не бывает! А я там практически жила.

— Тебе повезло, — сказал я со вздохом.

— Пошли, я тебя отведу, — сказала она. — У тебя есть время?

— У меня много времени.

В Лувре я, естественно, бывал и ранее, но с Мари он показался мне раскрытой книгой. Она знала про него всё и тараторила без умолку. Однако это получалось у неё так гармонично с окружающими нас скульптурами и картинами, что я слушал её со всё более возрастающим интересом.

Вечера всех остальных пяти оставшихся дней мы проводили вместе сначала в Лувре, потом в разных злачных местах Парижа, куда меня тоже затаскивала Мари. Почему-то её привлекали арабы, которых в это время в Париже ещё было не так много. Она даже как-то сказала мне, когда мы стояли на набережной Сены и кормили уток:

— Жаль, что ты не араб. Я бы в тебя влюбилась.

Она повернула ко мне лицо с закушенной нижней губой и прищуренными от солнца глазами.

— Я простой австралийский парень, а ты дочь французского политика. Тебе нельзя в меня влюбляться.

— А если я захочу? — Прошептала она.

Я приблизился, взял её за плечи и повернул к себе. Её карие глаза в лучах закатного солнца блестели маленькими искорками. Узковатые губы были сжаты в тонкую линию. Каштановые волосы тоже искрились. Она была хороша, и я поцеловал её в губы, которые сразу раскрылись.

Она отстранилась и с таким же прищуром всмотрелась в мои глаза, потом вдруг развернула меня, поставив против солнца. Прищурился я.

— Нет раскрой! — Приказала она.

Я раскрыл. Заходящее за дома солнце не такое уж было и сильное.

— Сине-зелёные, глубокие, — сказала она. — В таких глазах я бы утонула.

Я снова прищурился и снова поцеловал её. Мы целовались долго и нам это нравилось, а потом поехали в мою гостиницу.

А на утро в номер постучали.

— Я сплю! — Прошептал я, проснувшись и переложив руку Мари с моей груди на подушку.

Но в дверь продолжали периодически стучать.

— Это папа, — сказала Мари с ударением на второй слог. — Вернее — его люди.

— Будут проблемы? — Спросил я.

— Нет. Я обещала ему ни с кем не встречаться пока не получу магистра. И я держалась, пока не увидела твои глаза.

— Ты только не говори, что действительно влюбилась в меня, — рассмеялся я. — Я для тебя слишком старый.

В Париже тогда заводить серьёзные отношения было не модным.

— Нет, конечно. Ты же не араб, — она тоже рассмеялась. — И так далёк от искусства… Хотя лекции у тебя прикольные.

В дверь продолжали постукивать.

Я встал и накинул халат, а Мари убежала в ванну.

За дверью находился крупный средних лет человек в плаще.

— Извините, месье, что потревожили. Дело безотлагательное. Передайте пакет мадмуазель Мари Пинго. Спасибо, месье.

Я взял пакет, и, пожимая плечами от удивления, прикрыл дверь.

— Что там⁈ — Крикнула Мари из ванны.

— Тебе пакет! — Крикнул я.

— Брось его и иди сюда! — Крикнула она.

Я бросил пакет и халат на исковерканную ночью кровать и прошёл в душевую.

Мари источала жар и воспламенялась мгновенно от малейшего к ней прикосновения. С такими женщинами мужчинам легко. Легко было и мне.

Мы подурачились под душем, смыли ночь и снова завалились в постель. Сэкс под струями воды хоть и выглядит привлекательным, но только со стороны. Ни меня, ни Мэри он не удовлетворил.

После утреннего «променада» я пошёл делать кофе, а Мэри добралась до конверта.

— Ты знаешь, оказывается сегодня прилетает королева Елизавета.

Она посмотрела на меня, стоящего с разносом, на котором стояли две большие чашки с кофе и чашка с маленькими кусочками обжаренной белой булки, смоченной в яйце. Я каждое утро жарил гренки себе сам. Хлеб лежал в холодильнике в пакете нарезанный, яйцо расколотить была не проблема.

— Ух ты! Что-то там у тебя⁈

В номере не было специальной подставки для подачи «кофе в постель», и мне пришлось поставить разнос на её тумбочку.

— А ты как? — Спросила она

— Я буду через тебя тянуться.

Она захихикала.

— Так мы будем пить утренний кофе до вечера.

— Ты против?

Она уже впилась зубами в хрустнувший кусочек хлеба и просто отрицательно замотала головой.

Мэри поглощала гренки со скоростью бумагорезательной машины и вскоре приличной глубины миска опустела. Она вытерла руку и губы верхней простынёй и снова таинственно посмотрела на меня.

— Что? — Спросил я, полагая, что вопрос в её глазах вызван сексуальной озабоченностью. Но я ошибся.

— Сегодня пойдём в Елисейский дворец, — сказала она.

— Зачем? — Удивился я. — Я там уже был. Не очень интересно.

— Я же сказала, прилетает королева Елизавета Британская. Будет встречаться с президентом Миттераном в Елисейском дворце. Мы приглашены.

Мысли мои спутались в тревоге. Мне совсем не хотелось выныривать в толпе сопровождающих королеву официальных лиц. Там наверняка будет и её муж принц Филипп, который очень хорошо меня знает и точно приметит, так как мы давно с ним не виделись. Там может присутствовать и мой тесть герцог Алан Гамильтон, в конце концов.

Я скривился.

— Может ну его? Меня же твой папА…

Мари прикрыла мои губы всё ещё пахнущей жаренным хлебом ладошкой.

— Ты мне там нужен. Я терпеть не могу эти шоу и одна буду чувствовать себя там не в своей тарелке. Поэтому ты пойдёшь со мной.

— У меня нет фрака, — сделал я последнюю попытку, точно зная, что это не аргумент. Только я знал пять мест, где можно взять фрак напрокат. Мари посмотрела на меня укоризненно.

К трём часам по полудни мы были во Елисейском дворце и встречали руководителей двух стран, стоя в первом ряду, практически у подиума, на котором стояли четыре больших кресла. Конечно же у нас оказался пригласительный с литерой «А». Если бы я посмотрел на приглашение, я бы нашёл возможность соскользнуть…

Мы стояли с Мари и ждали королеву, а напротив меня стояла Элеонора Дуглас-Гамильтон с моим сыном и бывшим моим тестем лордом сэром Аланом Гамильтон.

Я, выезжая в Европу, обязательно делал небольшие изменения на лице, слегка увеличивая его нижнюю часть. После операции на коже оставались небольшие точки проколов, а гель, закачанный под кожу, совершенно не мешал.

Элли смотрела на меня пристально. Я сначала вроде, как не замечал её взгляда, потом посмотрел внимательно и с «удивлением» приподнял левую бровь, опустив правую. Её глаза округлились, она покачнулась, а я мысленно стукнул себя по лбу. Ведь это же был мой характерный мимический извинительный «жест».

Обругав себя последними словами, я шепнул Мари, не шевеля губами:

— Мне тут скучно.

Она коснулась моей руки.

Касание не ускользнуло от леди Гамильтон, и она что-то сказала своему отцу. Тот отвёл взгляд от уже появившейся королевы и посмотрел на меня. Взгляд сэра Алана не выдал его эмоций, но был пристальным до неприличия. Я снова вздёрнул левую бровь в немом вопросе.

— Что это Гамильтоны на тебя вылупились⁈ — Тихо возмутилась Мари. — Вызови его на дуэль.

Я чуть повернул своё лицо к Мари, улыбнулся и сказал:

— Это же наглосаксы…

Мари прыснула.

Проходившая мимо британская королева повернула в нашу сторону голову и улыбнулась мне, явно узнав, а принц Филип, вышагивающий словно аист чуть сзади королевы, тоже увидел меня и, шагнув в мою, сторону пожал мне руку.

— Куда вы пропали, сэр Этчингем? — Спросил он.

Я от неожиданности пожал плечами, склонил голову и промолчал.

— Найдите меня сегодня, — сказал принц Филип. — Мне будет скучно, а мы с вами так и не доиграли партию в шахматы. А с «этими», — он бросил короткий взгляд на окружающих, — все партии уже сыграны.

Я снова молча склонил голову и как только Филип прошёл мимо, шагнул назад, потянув за собой Мари. Снова встретиться взглядом с Элли я не мог.

* * *

— И что это было? — Спросила Мари, когда мы сидели в кафе «На Елисеевских холмах».

— Ты о чём?

— Не придуривайся! — Сверкнула глазами девушка.

В гневе она была прекрасна.

— Какой ты сэр? Ты ведь австралиец? Простой айтишник. И что такое Этчингем?

— Это небольшой городок и приход в округе Ротер в Восточном Суссексе на юге Англии. Вильгельм первый подарил его в 1166 году моему предку, что был его «правой рукой».

— И ты хочешь сказать, что ты барон Этчингем?

— Уже герцог, — сказал я скромно.

Мари нервно сжала зубами круасан, из него брызнуло вишнёвое варенье, но она этого не заметила. По её белой блузке стекала алая капля. Настроение у меня было хреновое. Ситуация вышла из-под моего контроля и случайное течение снова повлекло меня в неизвестном направлении. Капля медленно стекала, а я думал, доживу ли я сегодняшний день.

Глава 20

— Про вас, Джон, ходили слухи, что вы погибли в автокатастрофе, — сказал принц Филипп, — но вскоре мы узнали, что это неверная информация. Но почему не было опровержения в газетах?

Он сделал ход королевской пешкой. Партия, отложенная на много лет назад, находилась в раннем дебюте.

— Так было надо, сир, — сказал я, вынося правого коня. — Для семьи и для государства. Я не был готов заниматься политикой.

— Элли горевала, но всё проходит.

Филипп улыбнулся.

— Но вечно обман продолжаться не может, и ты правильно сделал, что проявился именно сейчас, когда у Элли всё наладилось. У тебя, я смотрю, тоже? Чем ты занимаетешься?

Я промолчал о том, что не имел умысла «проявляться».

— Компьютерными технологиями, сир, программированием и добычей тунца.

— Тунца? — Удивлённо вскинул брови принц Филипп. — Ты рыбак?

— Я люблю тунца есть, — сказал я, усмехнувшись.

— На чём ты ловишь? Я ловил тунца…

— У меня десять траулеров. Я в доле с русскими.

— О! Я тоже люблю есть тунца, — он рассмеялся. — Но не до такой степени, чтобы сотрудничать с русскими. Но ты же ещё и австралиец?

Я кивнул.

— Тебе можно. Это мы, англичане, ограничены аристократическими загонами…

Он покачал головой.

— Сколько тебе лет? Тридцать два?

— Тридцать три.

Он одобрительно покачал головой.

— Вы молодец, Джон, что проявились. С русскими у нас назревают проблемы. Большие проблемы. И вы можете быть нам полезны.

Он сделал очередной ход и тут дверь комнаты его апартаментов приоткрылась и вошла Мари и её папа Франсуа Миттеран.

У меня никак не получалось перестать мысленно материться, и я грубо выругался.

— О! Мари! — Воскликнул принц Филипп и встал с кресла. — Хорошо, что ты привёл дочь, Франсуа. Сбежал?

— Твоя жена уморила меня своими нравоучениями. Как ты с ней…

Миттеран увидел меня и прервал свою, явно уничижительную по отношению к королеве Британии, фразу.

— А тут дочь вдруг резко прониклась любовью к тебе… Но тут, я думаю, она меня перехитрила.

Миттеран подошёл ближе и протянул мне руку.

— Доброго вечера, молодой человек! Ах шутница, ты, Мари! Никогда нельзя верить женщине, даже если она твоя дочь.

Принц Филипп рассмеялся и, посмотрев на меня, сказал:

— Похоже, она удивила нас всех, твоя Мари.

Он потянулся за бокалом с аперитивом.

— Будешь?

Миттеран кивнул. Стоявший вдали Елисейский «разливающий» дёрнулся к столу, но принц Филипп потянул президента Франции за рукав.

— Пошли сами выберем, а они пусть поговорят.

Они отошли к стене с баром.

Мари молчала. Мочал и я.

— Ты хотел сбежать. Я знаю, что ты купил билет на ночной рейс до Сиднея, — наконец сказала она.

Мне не оставалось ничего делать, как пожать плечами и продолжать молчать.

— Подумаешь, леди Гамильтон! — Всхлипнула она. — Я тоже дочь президента Франции. И живу, между прочим, в Елисейском дворце.

Она тихо рыдала, а я даже не мог её утешить, а просто стоял столбом. Стоял и думал, что я налип конкретно, как говорили наши братки. «Налип конкретно!».

— Ну, извини, — тихо шепнул я. — Я не ожидал её здесь встретить. И мы давно не живём вместе. И мне нельзя с ней встречаться. По уговору с её отцом.

— У вас есть сын, — всхлипнула она. — А я?

Я хотел сказать, что она найдёт себе араба, но промолчал. Работа на благо страны превыше всего…

— Я простой айтишник…

Я обвёл рукой королевские апартаменты.

— А это всё хрень собачья.

— Правда?

Она улыбнулась сквозь слёзы и прижалась к моей груди. В это время обернулся папа Франсуа и мы встретились с ним взглядами. Я машинально развёл руки в стороны и пожал плечами. Папа Миттеран погрозил мне кулаком, а принц Филипп, проводив глазами взгляд Миттерана, снова рассмеялся и похлопав Франсуа по плечу сказал:

— Он хороший парень, Франсуа. И мы делаем на него ставку.

* * *

Близилась полночь. Рейс на Сидней я пропустил, потому, что мы сидели с «папа» Франсуа уже третий час и перетирали моё прошлое, настоящее и будущее, запивая коньяком. Его поразило моё уважение к этому напитку и вообще, то, как я его пил, аккуратно закусывая то оливками, то шоколадкой, то сушёными фруктами, но ни в коем случае не изюмом.

— Я всегда считал, что бриты не могут пить коньяк.

— Я не очень-то и «брит»… — буркнул я.

Глаза мои смыкались, тело требовало покоя, но я его бодрил, и судя по отражению в зеркале, расположенному на противоположной стене, выглядел вполне прилично. После двух поллитровок и наполовину выпитой третьей бутылки это не казалось банальным.

— Компьютеры, процессоры — это… Так себе занятие. Открыл фирмы, закрутил, и они приносят тебе нормальные деньги. Это хорошо. А тунец… Бр-р-р… Это не прилично. Тем более с русскими. С этим надо завязывать.

— С чего бы это? — Вставил я. — С русскими можно иметь дело.

— С русскими нельзя иметь дело. Они скоро загнутся. Янки и Лиза точат на них зуб. Они ждали, что СССР вот-вот рухнет и готовили своего… э-э-э… Ладно… А он вздрогнул, как медведь и стряхнул с себя собак. И теперь собаки накинутся на него с особой яростью. Мы тебе найдём другое занятие.

Он поднял круглый коньячный бокал и направил его ко мне по дуге. Но его бокал встретился с моим в нужной точке, и они звякнули.

— Станешь моим зятем? — Спросил Миттеран.

Я вздохнул, вспомнив про «облико морале», ждущее меня со сковородкой дома.

— Понятно, — вздохнул папа Мари и хорошо отпил.

— В принципе, я не против, — промямлил я, мысленно видя в руке «облико морале» уже не сковородку, а топор, или острый ножницы для обрезания.

— Ну вот и отлично. Я сведу тебя с моим младшим сыном Жаном. Он помогает мне по Африканским делам. Там сейчас, такие любимые тобой, русские высадили свои войска. Надо помочь повстанцам оружием. Вложишь туда миллион, получишь три. Ночуешь сегодня здесь. Завтра обговорим подробности свадьбы. Мари тебя отведёт в твою спальню.

Моё тело сонно сказало: «Ну-ну».

Однако и Мари устала за этот долгий день так же, как и я, и вырубилась, едва коснувшись головой подушки.

* * *

— Наша служба и опасна, и трудна, — пропел Дроздов. — И на первый взгляд, как будто не видна…

— Ну, Юрий Иванович, — заныл я. — Хоть вы не подъёживайте.

Дроздов хихикал долго. Он покачивал головой из стороны в сторону и часто повторял:

— Ну, хулиган! Чистый хулиган! Надо же… Тебе же говорили на пол шишечки. А ты? Оженил дочь Миттерана!

Я протянул веником по его спине.

— Ну-ну! Осторожней! Без членовредительства! — Ойкнул он.

Но было видно, что Иваныч доволен по самую маковку.

— Значит, говоришь, поставкой оружия занимаются его младший сын и бывший наш гражданин, а ныне израильтянин Аркадий Гайдамак… Так-так…

— Ну и я, ваш покорный слуга. Десять миллионов вложил. Обещали вернуть тридцать.

— Ух ты и жирный гусь! — Рассмеялся Дроздов. — Пора тебя раскулачивать.

— Да я и так все деньги в страну вкладываю! — Возмутился я. — Отчёт… Всё до цента… Ни копейки…

— Да ладно, ладно… Шучу… Ты же знаешь, какие у нас шуточки. Деформация личности.

Иваныч вздохнул.

— Придумка твоя, говоришь, прошла? С отправкой оружия противоположной стороне?

— Похоже, они так и делают. Для них эта схема не стала открытием.

— Отлично, отлично…

Дроздов потёр руки и взял налитую мной кружку с малиновым взваром.

— Когда свадьба? — Спросил он.

— Через неделю, — проскулил я.

Глава 21

Мало того, что наша свадьба с Мари проходила в Елисейском дворце, так ещё папа Франсуа перед этим собрал журналистов и сделал официальное заявление о том, что Мазарин его официальная дочь и о том, что он разрешает ей взять его фамилию и завещает часть своего имущества.

Свадьба превратилась в грандиозный скандал.

Елисейский дворец испытывал осаду журналистов и киношников. Я был вынужден высаживаться на внутренней вертолётной площадке дворца. И даже в нём мы с Мари то и дело натыкались на как-то проникших на абсолютно закрытую территорию журналистов.

Свадьба проходила в зале приёмов. Вдоль трёх окон одной стены был установлен стол для родственников и молодожёнов, а в зале около двадцати небольших овальных столов для гостей. Восемь больших люстр, изображавших свечи, и настенные бра горели. Окна чуть прикрыты массивными бордовыми шторами, гармонировавшими с двухсотлетним ковром. Золотая лепнина сверкала, шампанское пенилось и искрилось в свете электрических свечей, лишь я сидел с тяжёлым сердцем. Хотя внешне улыбался, мать их ети.

Принц Филипп, почтивший своей персоной нашу свадьбу, подняв фужер с игристым напитком выразил в своём тосте надежду на дальнейшее взаимопонимание между Францией и Британией в деле созидания Европейского Союза и единой валюты. Присутствующий тут же лорд Гамильтон, он тогда был правой рукой Филиппа и не мог, пропустить ни одно с ним мероприятие, витиевато посетовал на жизненные коллизии и пожелал молодожёнам счастливых лет.

Говорили много и часто. Хорошо хоть у французов не имелось традиции вставать молодожёнам и целоваться на счёт «раз, два, три…» И пить до дна… Однако русско-еврейский бизнесмен Аркадий Гайдамак, подаривший хрустально-бриллиантовую фужерную пару, исполненную в виде дух дамских туфелек, предложил жениху, то есть мне, выпить из одной из туфелек, назвав это русской традицией. И предупредил, что сколько останется в бокале капель, столько будет и ссор в жизни молодых.

Я прикинул, что в туфельку вольётся не менее трёхсот грамм и предложил Аркадию поддержать меня. Он попытался выкрутиться, но я уже мигнул персоналу, и они шустро наполнили туфельки коньяком.

Мы с Мари сидели почти «сухие», едва пригубливая из фужеров, а мне вдруг захотелось надраться до чёртиков, так мне было тоскливо.

— Ты что, с ума сошёл? — Спросила молодая жена.

— Фигня вопрос, — сказал я и хватанул одну из туфелек двумя руками.

Обведя взглядом гостей и чуть склонив голову в сторону удивлённого Миттерана и улыбающегося принца Филиппа, с которым мы несколько раз играли «блиц» на выпивку, я поблагодарил Гайдамака за оригинальный подарок и высосал весь коньяк до капли. Тягучую каплю выкатившуюся из перевёрнутого бокала я поймал губами. Потом я отставил руку за спину, ближе к окну ковёр заканчивался и лежали каменные плиты, и уронил бокал на пол.

— На счастье, — сказал я. — Это тоже одна из русских традиций.

Гайдамак давился коньяком долго и его в конце концов увлекли за собой слуги.

— Проследите за ним, чтобы не оставил нам бед! — Крикнул я.

— Вот ты гад! — Шепнула Мари. — Не мог мне немного оставить!

— Тебе⁈ — Удивился я. — Слёзы⁈ Хочешь выпить?

— Конечно! — Фыркнула Мари.

— Так на!

Я взял, «случайно» оставленный на нашей половине стола хрустальный графин с коньяком, и плеснул из него в фужер Мари. Она выпучила глаза.

— Как это ты?

Я поднял свой.

— За тебя, дорогая!

* * *

Меня конечно немного развезло, но в перерыве застолья я ополовинил чайник с крепкой заваркой и через час ваш покорный слуга был уже трезв, как стекло. Никогда не подводившие меня ферменты печени стояли на страже и привычно перерабатывали алкоголь по мере поступления в организм.

Герцог Гамильтон мои привычки знал и поймал меня возле сервировочного столика с чайными принадлежностями. Он тихо сказал:

— Привет, Джон! Надо поговорить!

Уловив недоумение в моих глазах, он добавил:

— Я пришлю. За тобой завтра вертолёт.

— Долгий разговор?

— Долгий, Джон. — Он вздохнул. — Элли хочет видеть тебя.

— Она здесь?

— В Париже.

— Хорошо, — пожал я плечами, понимая, что огребусь не я, а папа-лорд. И уже, скорее всего, огрёбся, ибо, выглядел сэр Алан Гамильтон скверно.

* * *

Мы лежали с Элли на полу на простыне, сдёрнутой с кровати, обессиленные и грустные. Элли то и дело всхлипывала, уже не отворачиваясь от меня. Она молча смотрела в потолок.

Как только мы с Аланом вошли в её гостиничный номер, Эли вытолкала отца в коридор и заперла за ним дверь. Потом она обернулась и впилась в меня сумасшедшими глазами, а потом… Потом всё закружилось и завертелось. Наша одежда разлетелась в стороны, и я пропал в её страсти словно в водовороте. Если Мари была огонь, то Элли была бурным водным потоком.

Она почти всегда была холодна, и это мне нравилось. Я тоже родился под знаком Рыб и наши энергетические потоки лились почти синхронно. Именно за это она меня полюбила. Нам нравились одни и те же песни, танцы, литература и художники. Мне не приходилось притворяться и Элли это чувствовала.

— Я не знаю, как я буду жить без тебя, — сказала она и всхлипнула. — Но хорошо, что ты живой. Пусть даже и с этой…

— Но ведь и ты уже с этим…

— И я, — она снова всхлипнула.

— У вас наладилось… Он лорд… И сын уже к нему привык.

— Привык…

К обеду мы с Элли всё порешали. Она успокоилась и приняла достойное аристократки решение — всё забыть и дружить домами. Я мысленно перекрестился, подумав, что моему «коню», тянущему воз моей семейной жизни, стало несколько легче.

* * *

— Ну, что, поговорили? — Спросила Мари.

— Поговорили, — ответил я.

— О чём договорились?

— Попрощались.

— И всё? — Удивилась молодая жена.

— Она же леди Гамильтон.

— Ты мне потом расскажешь вашу историю? — Спросила Мари, подлизываясь.

— Потом? Расскажу.

Болтая согнутыми в коленях ногами и лёжа на животе на постели Мари смотрела на меня, щурясь от солнца.

— А я бы глаза за тебя выцарапала.

Я сидел в кресле уставший морально и физически. Меня не терзали чужие эмоции, поэтому на душе моей было спокойно. Сердце моё было очень далеко.

* * *

Как оказалось, у Франсуа Миттерана был рак простаты в конечной фазе и именно поэтому он попытался добиться для Анны и Мазарин статуса и уважения. Но, по-моему, сделал только хуже.

Общество возмутилось не от того, что у Миттерана была вторая семья, а от того, что эта семья содержалась за счет налогоплательщиков. А потом журналисты раскопали третью семью и ещё двенадцать его любовниц, работавших в Елисейском дворце. Это был такой скандал, что мы с Мари вынуждены были перебраться в Британию.

Вернее, перебрались мы оба, но проживала она там одна, потому что я мотался по миру, как… Ну, вы поняли. Оно самое.

Через три месяца я получил свои тридцать миллионов и снова вложил их в оружие, но уже Советское. Однако тут я уже действовал самостоятельно. Вокруг Жана-Кристофа Миттерана крутилось много бывших Ангольцев, пытавшихся замутить бизнес в Африке. Однако Жан формально был вынужден помогать не действующему правительству, а сопротивлению в виде «Национального союза за полную интеграцию Анголы» (УНИТА), возглавляемого Жонасом Савимби и поддерживаемого Южной Африкой и Соединенными Штатами.

Я же обратил внимание на Пьера Фальконе, французского бизнесмена ангольского происхождения, сочувствовавшего Жозе Эдуарду душ Сантушу и имевшему через китайцев выходы на СССР. Вот с ним мы и «замутили» бизнес, подключив, конечно Жана-Кристофа Миттерана.

Миттеран болел, но узнав о намечающейся сделке, вызвал меня к себе.

— Ты уверен, что сделка не вылезет наружу? — Спросил он меня без обиняков.

— Как она может вылезти, если русские берут на себя всё? Наша задача только не мешать подходу российского судна с оружием, а для этого отозвать диверсантов ЮАР, и вовремя прикрыть глаза «Национальному союзу».

— Диверсанты ЮАР это к Билу Клинтону. Ими мы не управляем. А если заявим наш интерес, то они специально взорвут. Но, думаю, судно под флагом СССР он взрывать остерегутся.

Он посмотрел на меня.

— Смотри, Джон, деньги вложены большие. Ты уверен, что русские не подведут?

— Я с ними на эту тему не общался, — рассмеялся я. — Но, по-моему, всё будет в порядке. Они сами заинтересованы в экспансии.

— Да… А нам нужна ангольская нефть. А без официального правительства нам её не добыть.

* * *

В 1996 году Миттерана не стало и на всех его детей, жён и любовниц обрушились чиновники нового правительства, коммунисты и журналисты. Мать Мари выселили из Елисейского дворца. Мари в Лондоне загуляла с арабами, и мы мирно развелись. Совместных детей, слава богу, не нажили.

Глава 22

В 1992 году наша австралийская компания «Бритиш и Рус Нефть Индастриал» приобрела за десять миллионов долларов США судно «Трентвуд». Сухогруз имел грузоподъемность около 130000 тонн, грузового пространства 139,800 м³, и усиленные трюма для перевозки руды.

«BR Nafto-Ind» заключила контракт на переоборудование судна в трубоукладчик с верфями Sembawang в Сингапуре.

В ходе работ в конструкцию корабля было смонтировано 9000 тонн стали, 4000 тонн оборудования, 3000 тонн трубопроводов и 1200 км кабелей. Верфь также провела испытания, ввод в эксплуатацию и поддержала «BR Nafto-Ind» в проведении ходовых испытаний и испытаний по прокладке трубопровода. По завершении он установил новые стандарты с точки зрения производительности и глубины прокладки трубопроводов. В отличие от других трубоукладчиков, которые выполнены полупогружными или с плоскими корпусами, судно имело обычную форму корпуса. Таким образом, «Трентвуд» обеспечивал высокую скорость передачи, хорошие мореходные качества и предлагал много места для работы в корпусе и на палубе. Емкость хранения 22 000 т труб, делает его менее зависимым от судов снабжения, особенно при развертывании в море.

В 1995 году «Трентвуд» начал прокладку первой нитки трубопровода от Сахалинской нефтяной платформы «Моликпак».

* * *

— Мы тут собрались, господа, — начал принц Филипп, — чтобы обсудить предложение сэра Джона Смита о взаимодействии, или вернее сказать, о сотрудничестве с СССР в сфере разработки и добычи нефти, и газа с их шельфа в районе острова Сахалин. Данное предложение нашими экспертами изучено и признано финансово выгодным.

Совещание проходило в здании Роял Лодж в Виндзорском Грейт парке. Резиденция была домом королевы-матери Елизаветы Ангелы Маргариты Боуз-Лайон, супруги короля Британии Георга Шестого, в котором проживал со своей семьёй Принц Эндрю, герцог Йоркский, второй сын королевы Елизаветы Второй, курировавший в Британии Топливно-энергетический комплекс.

Совещание проходило в 1994 году, буквально через неделю после нашей с Мари Миттеран свадьбы.

— Это предложение сэра Джона Смита или СССР? — Спросил принц Эндрю.

— Расскажите им всё, Джон, — попросил принц Филипп.

Я не стал подниматься из кресла. Тут были все равны.

— Японцы продали русским нефтяную разведочную платформу «Glomar Beaufor sea I», которая отработала в море Бофорта (США, штат Аляска) с 1984 по 1994 г. Платформой пробурено 6 разведочных скважин. Эксплуатировалась в качестве установки разведочного бурения. В результате ее эксплуатации было практически доказано, что конструкция платформы приспособлена для круглогодичной эксплуатации в суровых арктических условиях.

— С чего бы это япы продавали русским что-то высокотехнологичное? У них же трения по северным территориям.

— Русские пообещали им поговорить на эту тему.

— На тему северных территорий? — Удивился Эндрю.

Я кивнул.

— Об этом не было официальной информации.

— Это секретный протокол, — сказал я.

Все остальные члены совещания пока молча слушали. Здесь присутствовали ещё двое неизвестных мне джентльмена и лорд Гамильтон.

— Продолжайте, Джон, — попросил принц Филипп.

— Русские заманили Японцев прямым газо-трубопроводом до Хоккайдо, в который готовы вложится пятьдесят на пятьдесят. Это по полтора миллиарда долларов. Его прокладку обеспечу я. Мы заканчиваем модернизацию бывшего сухогруза в трубоукладчик. Запланированный выход судна на судовые испытания — конец этого года. Касательно того, чьи это предложения? По большому счёту, это предложения мои. По первому проекту. Однако, русские планируют продлить проект Сахалин и думаю, что в нём хватит места и для более солидных вложений. По нашим сведениям русские уже открыли нефтяных и газовых месторождений период эксплуатации которых рассчитана на сто лет. И главное, что они открыты для иностранных инвестиций. Закон 1991 года гарантирует от национализации и реквизиций.

— И всё-таки, чем русские прельстили япов? — Спросил один из неизвестных мне джентльменов.

— Русские отдали им бесплатно газ на пять лет. Шестьдесят процентов всего добытого газа.

— Чёрт! — Выругался принц Эндрю. — И сколько там?

— Много, — сказал я. — Пять лет япы не будут знать нужды.

— А дальше?

— Дальше? Десять лет — пятьдесят процентов мировой цены. Ещё десять — восемьдесят. Это если они не подпишут инвестиционный договор и соглашение о разделе продукции. И это только газ.

Я сделал паузу. Тишина стояла такая, что было слышно, как сам по себе поскрипывает, отдавая влагу, столетний паркет, не прикрытый в этой комнате коврами.

— На Сахалине обнаружены огромные запасы сверхлёгкой нефти. По качеству и, соответственно, по цене она привязывается к сорту «Дубай». По нашим сведениям японцы уже не думают входить ли в проект, а просто тянут время. Митсуи и Митсубиси уже готовы разделить пятьдесят процентов акций проекта.

— А где же тогда мы в этом проекте? — Спросил Гамильтон.

— Я уже сказал, русские готовы на Сахалине поднять до десяти проектов. Проекты уже готовы. Они их разрабатывают с 1982 года. Дело только в инвестициях. Сами они едва ли справятся и с одним в пять лет. Русские хотят строить завод сжиженного природного газа. А вот туда и может войти Британия.

— У них нет нужного оборудования, — сказал второй незнакомый мне джентльмен.

— Я бы не стал так уверенно это утверждать, — произнёс я и выложил на стол ксерокопии документов.

— Что это? — Спросил Эндрю.

— Чертежи новейших русских насосов первичной прокачки, насосов для сжижения и некоторого другого оборудования. Я же говорю, они уже приступили к строительству СПГ.

— И я снова повторю вопрос: «где мы в проекте?» — Уже несколько раздражённо переспросил лорд Гамильтон.

— Вы Алан, зря горячитесь, — отеческим тоном успокоил того принц Филипп. — Себе я там место уже нашёл. Я буду курировать наш совместный проект. Мы назовём его «Сахалин Энерджи». Мы с Эндрю будем курировать.

Он рассмеялся.

— По моей просьбе русские готовы рассмотреть наши предложения по другому Сахалинскому проекту с полным нашим участием. Они готовы отдать всю продукцию на срок до десяти лет с последующим выкупом пятидесятипроцентной доли. Если мы построим несколько СПГ.

— То есть? — Не понял Алан.

— А то и есть, — мы строим платформы и СПГ, десять лет качаем сколько можем и вывозим, а потом половину начинаем отдавать русским.

— Матерь божья! — Воскликнул принц Эндрю. — Только половину?

— Русские готовы отдать половину своих месторождений сроком до десяти лет, если мы поможем им освоить в течении этих десяти лет остальные.

Я замолчал. Тишина звенела.

— Но ведь янки собрались вводить против них санкции, — бросил Гамильтон.

— А когда это нам мешало? — Усмехнулся принц Филипп.

* * *

— И так, товарищи, — проговорил устало Гришин. — Нам надо обсудить очень важную тему. Нужно ли тянуть подводный газопровод из Ленинграда в Берлин и второй вопрос — газопровод Геленджик — Варна. В общем-то это один вопрос. Если тянуть «Северный Поток» будем, то который потянем первым?

Он обвёл взглядом пятерых коллег.

— Я что-то зарапортовался, — сказал Гришин. — Целый день сегодня: поток, поток, поток. То южный, то северный, то Сахалин. Но вы меня поняли? Тогда давайте коротко.

— Не считаю нужным что-то прокладывать в море, — сказал Примаков. — По крайней мере за свои деньги. По-моему, надо дотянуть нефть и газ до Минска и от него до Берлина и к нашим прибалтийским «друзьям».

Он таким тоном сказал «друзьям», что кавычки так и запрыгали перед глазами.

— Там и Польша выкобенивается, — бросил Романов. — Могут начать перекрывать.

— Ничего, — протянул Кунаев. — Немцы поляков за этот трубопровод…

— Да! Тут мы убиваем двух зайцев, — согласился Гришин. — То есть, «Северный поток» откладываем⁈

Увидев кивки, Гришин согласился:

— Порешали. Теперь с «Южным Потоком»…

— С южным — та же хрень. Пусть Болгары сосут у немцев.

Все разом улыбнулись.

— Что вы имеете ввиду, Виктор Степанович, — спросил Гришин.

— Я имел ввиду газ. А вы что подумали? — Удивился Черномырдин.

— Ну, газ, так газ, — хохотнул Гришин. — Короче, пусть сосут… Мы правильно поняли, товарищи?

Товарищи поняли правильно. Черномырдин пожал плечами и продолжил.

— А вот туркам я бы предложил. За их деньги. «Турецкий поток». Глядишь, они бы и перестали бы снабжать горцев оружием и добровольцами.

— Не ведутся они, — проговорил Примаков. — Пока… Но газопровод до Краснодара тянуть уже надо. И на Дальний Восток. Надо замыкать Сахалин. Как раз лет за десять дотянем.

— С 1989 года, когда «Сахалинморнефтегазом» на Аркутун-Даги была пробурена первая скважина, давшая нефть, то есть, за семь лет, пробурено 7 оценочных скважин и получены данные трёхмерной сейсморазведки на площади свыше 1200 км². В 1995 году на месторождении Чайво начались буровые работы, сейчас там началась добыча нефти и газа с платформы «Орлан». Газ, добываемый на этом участке, поставляется внутренним потребителям в Хабаровском крае. Года через два дотянем до Владивостока. Ведём переговоры с китайцами. В порту Восточном строим нефтеналивной терминал и «Завод морских конструкций».

— Так, товарищи! Всё всем понятно. Никакие морские трубопроводы не строим. Деньги есть куда потратить. Да, японцы, очень кстати отказались от нашего инвестирования в их трубопровод на Хоккайдо.

Глава 23

— Вам надо набраться терпения, Юра, — сказал Павел Анатольевич Судоплатов. — Вы сейчас в точности повторяете нашу судьбу перед Великой Отечественной. Вся страна повторяет свою судьбу. Вы сейчас можете на своей шкуре понять ценой каких усилий, человеческих жизней, колоссального напряжения сил отстаивалась от нашествия фашистско-немецких полчищ шестая часть земли с названием Союз Советских Социалистических Республик[1] в 1941 году.

— Да, мы понимаем, — согласился Дроздов. — У меня не выходит из головы катастрофа восемьдесят пятого — девяностого года. Катастрофа едва не случившегося страшного обвала, потрясающей грызни, предательства военных и чекистов. Сейчас огненные языки войны, локальные и этнические конфликты подступают к самому сердцу России со всех сторон. Война протекает то в явной, то в скрытой форме. На душе тревога, что будет впереди? Мы явно вступаем в новый мир[2].

— Но вы молодцы, Юра. Вы смогли удержать волну уголовного и политического террора, которая едва не захлестнула Россию и другие территории СССР.

— Мы, Павел Анатольевич. Мы! Вы ведь тоже приложили силы и здоровье.

Судоплатов махнул рукой.

— Ты знаешь, Юра, когда сейчас немного отпустило, я имею ввиду здоровье, память то и дело возвращает к кануну 1941 года, ко времени, когда неуклонно нарастала опасность беспощадного столкновения с враждебным нам миром. Выбор был прост: или мы останемся суверенным государством, или нас уничтожат. То же самое случилось и сейчас. И ведь все видели приближение развязки, только не было смелых и решительных. Спасибо тебе, Юра, что ты взял на себя…

— Да что вы, Павел Анатольевич! Вы ведь знаете подоплёку событий. Если бы не один фокусник… Мы ещё толком не понимаем, как он всё это провернул и продолжает вертеть. Не принять же за аксиому, тот факт, что он, действительно, пришелец из будущего? Вернуться, чтобы попытаться изменить мир, рискуя своей жизнью изначально? Ведь он, чтобы привлечь к себе внимание, ходил по лезвию бритвы. Заставь меня пережить всю жизнь заново, я бы не согласился. Здесь хоть знаешь, что дожил до семидесяти, а если по новой жить, то можно и не дожить.

— Ему, судя по его плану, когда он уходил сюда, было шестьдесят один.

— Вы, всё-таки, думаете, что он оттуда?

— Похоже, что так, Юра. Говорят, бывали в истории перерождения. У Будды, например.

Они помолчали. Больничный запах и белые стены раздражали Дроздова своей предопределённостью. Раздражала предопределённостью и судьба его любимейшего учителя. Судоплатов умирал.

— А я бы рискнул здоровьем, — вздохнул бывший диверсант. — Представляешь, вернуться в пятьдесят третий и перестрелять всех сволочей. Только, боюсь они бы почувствовали и шлёпнули бы меня раньше, чем я их. Мы же звери, Юра. Учуяли бы они… Только звериные инстинкты позволили мне выжить. Особенно за колючкой. Нет-нет… — Воскликнул он, увидев негодующее телодвижение Дроздова.

— Я имею ввиду звериный инстинкт выживания, а не борьбу за существование. Здесь то, как раз наоборот. Только поддержка товарищей не дала озвереть по-настоящему.

— Да! Они бы учуяли адреналин и могли бы броситься первыми, — засмеялся Дроздов.

— Приведи ко мне его, Юра, — тихо произнёс Судоплатов. — Не бойся, я его не вспугну.

* * *

Я хорошо знал Павла Анатольевича Судоплатова. И лично — он читал нам курс лекций в 1986 году и в том, и в этом времени — и через его книги в «тогда». Сейчас он издать ничего не успевал, ибо сильно заболел.

Дроздов привёл меня в госпиталь, не обозначая, зачем. А я привык не задавать преждевременных вопросов. Только войдя в палату и увидев сильно постаревшего Павла Анатольевича, я понял к кому мы пришли, ибо помнил его и таким, по фотографиям в интернете.

— Здравствуй, Павел Анатольевич, — поздоровался с больным Дроздов.

— Здравствуйте, товарищ Судоплатов, — поздоровался и я.

— Здравствуйте, друзья! Ты помнишь меня? — Удивился он. — Меня сейчас трудно узнать. Сам себя не узнаю в зеркале. Высох весь.

Судоплатов полусидел в кровати с поднимающимся подголовьем.

— Ты оставишь нас? — Спросил он. — И включи ваши глушилки. Мы поговорим о серьёзных вещах.

— Они тут постоянно включены. Мало ли, что ты начнёшь выбалтывать в горячечном бреду, — рассмеялся Дроздов.

— А я думаю, что у меня голова чешется? И зуд по всему телу…

Дроздов фыркнул.

— Давно мылся?

Судоплатов погрозил Иванычу пальцем. Дроздов аккуратно затворил за собой массивную дверь. Только сейчас я понял, что и палата и вообще всё крыло госпиталя сильно отличались от тех, где сам лежал, или тех, что я видел. Окна прикрыты нестандартными металлическими горизонтальными жалюзями, а в стёклах виднеется едва заметная сетка, почти не препятствующая прозрачности.

Судоплатов заметив мой взгляд, пробежавшийся по стенам и окнам, хмыкнул.

— Да вот… Это наша жизнь. Тот, кто много знает, опасен и чужим, и своим. И не известно, кому больше.

Он помолчал и показал на стул.

— Ты присаживайся.

Я присел.

— Я знаю про тебя, всё, что знает Юрий Иванович, но никак не могу уложить эти знания в голове на полку с надписью «понятно». Мне непонятно. А я размышлял долго. И твои объяснения меня не удовлетворяют. Ты знаешь, я тебе не верю. Не верю, что твои помыслы чисты.

Я, честно говоря, охренел. Но не зная, что говорить, просто молчал.

— Будь моя воля, я бы нашёл на тебя рычаги воздействия. Только у совсем одинокого человека может быть абсолютный порог чувствительности. А ведь ты не одинок. Болевых точек у тебя много. И не воспользуйся этим мы, так воспользуются наши враги. Ты слишком проявился, Хулио.

Он почему-то назвал меня именем, производным от моего псевдонима «Хулиган».

— И не считай их контрразведку глупее нашей. Они вычислят тебя в конце концов. Я, честно говоря, не понимаю, почему они тебя ещё не вычислили, а поэтому считаю тебя обычным засланцем. Что скажешь?

Мне поплохело. Я понимал, что после такого разговора у меня два пути, или «в загс, или в прокуратуру», как говорил классик. В прокуратуру не хотелось.

— Я не засланец, — сказал я. — Но в остальном вы правы, Павел Анатольевич. Поэтому у нас с Юрием Ивановичем есть план по «реинкарнации» Джона Смита. Ну, и мне придётся нырять на дно. Семья уже вернулась из Сиднея в Москву. Это если говорить про рычаги… И про то, чему вам верить и как понять?

Я сделал паузу, вздохнув.

— Не поймёте вы, или не поверите.

— А ты скажи, как есть, а там вместе подумаем.

Я грустно усмехнулся,подумал-подумал и рассказал ему всё. И про пришельцев, и про их машину времени, и про возможные последствия от моего вмешательства в события в прошлом.

Мой рассказ был долгим. Дроздов заглядывал в палату два раза.

— Значит, говоришь, расхреначил Фарнборо? — Спросил меня Судоплатов. — Ты книжки фантастические не пишешь?

Я хмыкнул. Он помолчал.

— И пришельцы там сейчас в 2023 году хреначат нашу землю⁈ А ты здесь?

— Я пока здесь, но в своё время перейду туда. Должна совпасть и дата, и время до секунды с мгновением моего ухода сюда. Тогда может получиться изменить будущее. Изменить моё будущее. Ваше мы уже изменили.

— Ваше, наше, — поморщился Судоплатов. — Не верю я тебе. Вот сейчас ты там в будущем есть?

— Нет. Меня там нет. В этом то и проблема. Если я промажу с переходом, то я там не появлюсь вообще.

— А где появишься? — Удивился Судоплатов.

— В параллельном времени. А там, где я не появлюсь, у меня дети и внуки, между прочим.

Павел Анатольевич покачал головой.

— Не верю я тебе, — сказал он.

— А я что говорил?

— Ну, где, где твоя машина времени? — Спросил он. — В лесу стоит? Дома? В пещере Али-Бабы?

Я усмехнулся.

— Вот она, — сказал я, протягивая вперёд ладонь, с вдруг проявившимся на ней сигарообразным предметом.

Судоплатов даже подался телом вперёд.

— Ух ты! Вот это фокус! Как это оно у тебя появилось?

— Это не фокус, — чуть не обиделся я, и предмет с ладони исчез.

— Ух ты! — Повторил собеседник. — И что она может? Эта штука?

— Это не штука, а машина времени! И даже не машина времени, а…

Я не хотел рассказывать всё. И так я наговорил столько, что меня могут закрыть и прервать мой процесс внедрения в этот мир. До мгновения схождения двух хронопотоков оставалось ещё много времени, и я хотел использовать его максимально в свою пользу. Ну и на пользу государства, естественно. А если меня закроют… То весь мой бизнес зачахнет, а новый не начнётся.

— То есть, это она забросила тебя в твоё же собственное тело? — Спросил старый диверсант.

— Она, — вздохнул я.

— Ну и как оно, проживать жизнь заново?

— Тяжело, — вздохнул я. — Несколько раз хотел всё бросить и сбежать.

— И что бы тогда было?

— Ничего, — пожал плечами я.

— Как ничего? — Удивился Судоплатов.

— Для вас ничего и для нас ничего. В смысле… У вас всё останется как есть. И даже я останусь, но без машины времени. А вот у нас… Тоже всё останется, как было.

Я много раз думал о вариантах моего возврата и никак не мог понять, как произойдёт перемена в моём мире. Ведь многие люди просто не родятся, а многие должны исчезнуть. Как это всё должно произойти, я не знал. Не знали и мои друзья Тохи, снабдившие меня машиной времени, которая была не прибором, не механизмом, а живым существом, принявшим удобную и понятную для меня форму.

— Слушай, Михаил, — вдруг прервал паузу Павел Анатольевич. — А эта машинка работает только из твоего времени?

Я прогнал нахлынувшие мысли и не сразу понял, о чём меня спрашивают.

— Вы о том, можно ли кого-нибудь отправить в прошлое или будущее отсюда?

— Ну да, — Судоплатов хитро улыбался.

Я понял его с полуслова.

— Вы про себя? — Уточнил я.

Он кивнул. Его лицо даже порозовело.

— «А почему нет?» — Подумал я.

— Это интересно, — сказал я. — Я сейчас уточню.

Судоплатов даже не стал спрашивать меня «что» и «у кого» я буду уточнять… Тох прочитал мои мысли и сразу дал положительный ответ.

— Вы в своё тело хотели бы вернуться?

— А какие есть варианты?

— Вариантов масса. Я, допустим, мог бы перейти в ваше тело, или тело Юрия Ивановича, или Горбачёва…

— И что же не перешёл? — Удивился Судоплатов.

— Забоялся. Знания же мои остались бы. Да и такой переход лишь на короткое время возможен и временной поток делится. Только вернувшись в себя у меня могло бы получиться изменить будущее своего мира.

— Могло бы? — Спросил старик. — То есть, ещё не факт, что получится? Ты столько времени потратил на это и точно не знаешь, что получится⁈

Он покачал головой.

— Откровенно говоря, отсылая вас в ваше тело, мы рискуем изменить будущее здесь. Лучше бы вам в чьё-то другое тело переместиться. Хотя… Нет! Нормально. Можно и в своё.

— Ну так давай! — Воскликнул старый диверсант. — Значит я там могу делать всё, что захочу, и тут ничего не изменится?

Я отрицательно покачал головой.

— Переселяй меня в «меня» в 1937 год.

— Не-не-не… Погодите…

Я поднял ладонь.

— Вы тут исчезнете, а меня за это на дыбу⁈

— Я⁈ Тут исчезну⁈ — Он удивился, а я вдруг подумал, что нихрена он тут не исчезнет, а просто умрёт. Как и я в своём настоящем, если не вернусь вовремя.

— Нет, не исчезнете, а умрёте. Для нас умрёте.

— Ничего себе расклад!

Судоплатов задумался.

— Позвать Дроздова? — Задал он вопрос сам себе. — Долго объяснять… Ещё вдруг не успеем. Нет, Миша, жми кнопку.

Ничего я жать не стал, а просто мысленно сказал: «Пошёл».

Тело Судоплатова Павла Анатольевича упало на наклонённую под углом спинку и обмякло. А я получил сигнал, что его переход в 1937 год осуществлён благополучно.

* * *

Я держал в руках небольшой прибор сигарообразной формы со множеством кнопок и маленьких экранчиков с цифрами. Я дошёл до точки, с которой уходил во времени в прошлое. Меня трясло. Я не знал оставаться мне здесь, или возвращаться.

Меня предупреждали, что шанс на изменение временного потока уменьшается по мере длинны периода в нём пребывания. Чаще образуются совершенно иные хронопотоки со своими руслами и рукавами.

Для того, чтобы замкнуть круг нужно было вовремя нажать кнопку. И тогда произойдёт одно из двух: либо я вернусь в тот 2022 год, откуда уходил, либо то время, тот мир тоже изменились, и я останусь в этой же точке и в этом времени.

Создать параллельный мир, где СССР жив, это, конечно здорово, но меня все эти пятьдесят с лишним лет гложила мысль: «А там? Как будет там?» Куда мне возвращаться?

Меня предупреждали, что я могу остаться в петле времени. Что могу вернуться не в 2022, а снова в 1976 год, снова и снова проживая жизнь по-новому, плодя параллельные миры с разным ходом событий. И даже смерть не сможет вырвать меня из него. Снова и снова. Снова и снова.

Кнопки мигали, предупреждая о скором наступлении момента истины. Нажать, или не нажать? Вот в чём вопрос. И я нажал. Цифры очень быстро побежали обратно. Вспышка!

* * *

[1] 'Победа в тайной войне". П. Судоплатов.

[2] Там же.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Спасти настоящее

Content

Спасти настоящее

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene