Владимир Маканин

Удавшийся рассказ о любви

Сборник

Голубое и красное

Глава 1

Мать и отец, именно что слившиеся, ничем особенным и рознящим в детстве ему не запомнились; очерчиваясь, они лишь много позже разделились как люди, приобретя в его глазах и судьбу, и свои лица. Но позже было всякое, в детстве же он чуть ли не путал их, хотя, конечно, не путал. Атмосфера безындивидуальности родителей, обыденной неразличимости их была характерна, привычна, и, кажется, родители только и делали, что работали: возможно, там у них и была своя жизнь. Он же был с младшими братьями, потом он был на улице, потом он был в школе — где и с кем угодно, но только он не был с ними, приходящими с работы поздно, наскоро ужинающими и уходящими утром так рано, что он их не видел. К тому же отец и мать не только не спорили на рознящие их темы, на кровные, скажем, они вообще мало спорили, оттого-то бабки, бабушки и были ему удивительны, а в память запали — разностью.

* * *

Как тихий стук швейной машинки в угловой дальней комнате и как крыльцо барака с железными скобами, о которые при входе очищают ботинки, мать и отец не замечались, как не замечались и прочие. Из всех взрослых в бараке выделялась разве что Нина Федоровна, которая, когда удавалось, хватала за ухо и, выкручивая, вела к окну, чтобы в полутемном бараке лучше видеть и лучше оценить мальчишеский испуг. Там только, у окна, она давала волю рукам. Оправдываться было бесполезно, да и попросту не нужно: царило еще и неразличение среди всеобщей бытовой безындивидуальности, и временами (задним числом) казалось, что одинаковость лиц и речей входила в маленького Ключарева с неким умыслом. Жесткость поступков, стычки в бараке и сшибки, а затем бурные же примирения — вся эта честная однообразность лиц и дел заполняла пространство именно как воздух, не было и намека на затаенные или на скрытные отношения, которые чуть позже так особенно пленяли его в бабушках. (В бараке, казалось, было важным одно-единое отношение: мужчина — женщина.) «Кто-оо-оо?!» Леденящий крик застиг его в комнате, и он, склонившийся над украденным коробком спичек, застыл, — значения не имело, что не он влез рукой в банку (!) с сахаром, так как сейчас послышатся бухающие шаги Нины Федоровны, костлявой и худой работницы, высосанной заводом и четырьмя собственными детьми, и от шагов ее не уйти, а ожидание шагов было хуже самой расправы. «Кто-ооо?!» — висел, натягиваясь на гневе, крик в бараке, и в отсутствие родителей застигнутые мальчишки за перегородками одинаково замирали. После расправы ему становилось куда легче, и чувство облегчения, кстати, тоже было у всех одинаковым. Но отчего же не так в деревне?

Если в деревне был простор, то возле бараков тоже ведь были пустыри, и притом пустыри с огромным размахом и без единого дерева, а на пустырях взлетали птицы, крупные, подчеркивающие в перспективе даль, а за пустырями были в заметном уже отдалении горы, наползающие одна на одну, но не давящие. Да и в самой избе ненамного просторней, чем в бараке: сени загромождены кадками и примитивным верстаком, оставшимся еще от прадеда, не говоря уж о догнивающих хомутах и старом тряпье, с которым в избах не расстаются. Люди! — вот оно. Его осенило не взрослого, а в детстве и сразу, и если растолковать он пока не мог, то слово найденное уже знал, люди, их-то именно и было много, на квадратный метр много, — тут-то и таился почувствованный им феномен одинаковости, который понял он уже, конечно, не в детстве: люди, живущие в бараке, и не могли быть разными или слишком отличающимися при такой густоте на квадратный метр, они бы не выжили, как не выживают деревья и целые подлески. Чтобы выстояли и выжили, деревья надо, даже и необходимо, прореживать, а людей необязательно — почему? — а потому, что с людьми само собой происходит нечто, в силу чего они уплотняются незаметным, невидным образом, и прореживать их не надо: живут. «Кто-ооо?» — кричала Нина Федоровна, и в самом вопросе был, как водится, ответ — кто-то; неважно кто; уже в детстве каждый мог сделать и каждый мог не сделать. Одинаковость — это и было прореживание в людях, это и было платой за тесноту, и, поскольку люди жили и жить могли, можно было наперед быть уверенным, что каждым из живущих плата наверняка внесена, где больше и где меньше — уже личное, уже не суть.

Он не раз слышал, а помнил и посейчас, как человека, откуда-то приехавшего (из деревни ли, из другого ли города: из другого сорта тесноты), спрашивали: «Ну как там?» — и улыбались.

Он может поклясться, что люди, жившие в бараке, улыбались, то есть они настолько уж тут жили, что не с тоской по разреженности спрашивали, не с завистью или там с колебаниями, нет, — спрашивали они с уверенностью, что там, где бараков нет и где не живут в такой тесноте, — там не жизнь. Там, вне бараков, непременно должны были водиться одинокие вырожденцы, которые отстали, не знают половины общепринятых слов и ради общения, возможно, мычат. Он мог бы поклясться, что их всех, живших в бараке (и его тоже — маленького), уже тогда тянуло к еще большему сгущению, к сгустку в городе, к часу пик в метро, к толчее у гастронома, а также к толпе перед футбольным матчем на Кубок, — они уж тогда провидели логическое будущее и без именно такого будущего сами себя не видели, не узнавали, и нужно же было прожить Ключареву целую жизнь, чтобы наконец узнать слово: большой город. Уже с детства незнаемое это слово было чувственно ясно. В том и штука, что весь барак и сам он, малец, вместе с родителями и соседями мог быть втиснут в избу, и там тоже со временем они уместились бы и жили, и там тоже (после того как произошла бы плата за тесноту, цыганская утряска) снисходительно спрашивали бы: «И как это в другом-то месте люди живут?» — с улыбкой спрашивали бы, это точно, а вот двух бабок Ключарева невозможно было бы поместить даже и в пустой огромный их барак — им, двоим, было бы тесно. (Парадокс индивидуальной тесноты или безындивидуальной уплотненности еще долго его занимал, пока он не понял, что суть не дается сравнением.)

* * *

Когда в то лето, в одно из послевоенных, маленького Витю-Андрея отвезли к бабушке Матрене в обычную уральскую деревню, чтобы подкормиться, стоял июнь. Время тут можно назвать точно, время школьных каникул: был синий ласковый, еще не выцветший уральский июнь, отвезли же Витю туда почему-то одного, без братьев, что дало ему странную незанятость и неожиданную возможность одиночества.

Позднее, а впрочем и тогда тоже, он называл это время — летом, когда он жил у матери матери, потому что бабка Матрена была именно мать матери, а только потом к ним приехала бабка Наталья.

* * *

Он приехал один, приглядываемый каким-то бородатым дядькой, а бабка Матрена встретила его на станции, усадила в телегу, и они ехали и ехали — в телеге же он заснул, ничего не помнил, а сонного его переместили на лавку, и вот он проснулся в избе, на лавке, укрытый, теплый, и бабка Матрена ахала над ним: «Ах ты мой родной, ах ты мой ненаглядный Витенька!..» Но и под ахи за столом ее сдобнушка сначала ему не показалась: ржаная, жесткая, печенная в печи лепешка. Молока тоже он не пил давно — часом позже он рванулся к пище и ел без разбора, яростно и алчно, вплоть до поноса, но в тот первый час по прибытии попросить молока он постеснялся: был вымуштрован недоеданием.

Узнать, большая ли эта деревня (в двадцать дворов) или же маленькая, он не умел, однако и не узнавая, чувствовал, что деревня мала: было мало детей, не было той скученности пацанов и девчонок, какая обычна для среды городской и даже поселковской. Дворы были отнесены далеко, и соответственно были далеко дети — лишь вдали мелькали их ситцевые рубашонки. И вот в долгом и, казалось, никак не кончающемся одиночестве он мог ходить теперь все расширяющимися кругами: рассматривая и узнавая выпавшую ему географию: тесноты не было — была свобода. Был спуск к речке по огородной тропе. Была полынь в рост человека — стояла серо-белыми островами. Была картошка, и были грядки.

В какое-то, еще более давнее лето он уже был здесь с младшим братом, и они между собой говорили, а если не говорили, то подразумевали, что все это — и бурьян, и острова полыни, и муравьиная куча, — все это «наше», предполагалось: «твое и мое», но теперь по логике это было только «мое», и мальчик, понимая, все же боялся помыслить ясным этим словом — так много было всего, так широк горизонт, так высоки столбы пыли и так крут и прекрасен спуск к речушке.

Пораженному огромностью, обширностью владений, ему приснился в первую же ночь сон — типичный сон первоклассника, в недрах которого он потерял свою пишущую ручку; он ходил по поселку и на всякий случай спрашивал у мальчишек, кто ручку украл, но тут на улице, вынырнувший, появился его детский враг, он же враг и его брата — Дуло, с куском хлеба. Кому-то Дуло давал откусить, кому-то отказывал — наконец протянул ему, маленький Ключарев откусил, но тут же и отпрянул, пораженный запахом: там, в хлебе, был замешен кусок человечьего пальца с ногтем. Мальчик рыдал и бился: «Это… мой ноготь! Это мой палец!..» — а бабка Матрена его успокаивала; расспросив, бабка сказала, что сон пустой, и только тут он увидел, что он в избе, спит на высокой печке и что бабка влезла на стремянку, возле него и склонилась. Стоя на стремянке, она объяснила, что сон его пустой — она повторяла: пустой, пустой, схватила за руки и считала ему пальцы, видишь, мол, все на месте, ну ладно, сосчитай сам, ты же умеешь, а он вырывал руки и кричал, что все равно там был его палец.

Утром, едва проснувшись, он без промедления хотел есть, хотел яростно и жгуче, давился, глотал и вновь давился, а бабка Матрена причитала: «Ах ты мой родной, ах ты мой ненаглядный!..» — она прятала чугунок с дымящейся картошкой, перехватив же алчный его взгляд, вновь вынимала и, зная, что любит молоко, давала ему горячую картошку теперь уже с холодным молоком, тогда он впервые ел это блюдо, поразившее вкусом.

* * *

Но никого не было. Однажды лишь прогрохотала телега, встала, и хромой мужик напоил лошадь; не выпрягая, он поил из ведра. После бега лошадь подрагивала, опрокинула ведро, и мужик снова набрал ей — он загляделся на плавающего мальца, и лошадь, как бы в обиде, вновь опрокинула мордой ведро, не выпив и трети. И еще раз набрал он ведро, звякнув дужкой; он не спешил, он помочился в кустах, потом покурил и, проходя мимо, кинул окурок не в речушку, а на землю, где и затоптал, а малец все плавал, стараясь не задевать ногами дно и плыть честно, поскольку был на виду. Мужик сказал, почувствовав, что ждут его одобрения: «Ишь лягушонок!..» — и ушел, телега загрохотала и скрылась.

Деревенские мальчишки, скучившись, тихие и малым числом, все-таки окружили его; дело не шло к драке, хотя драка и могла случиться, — с их стороны был простенький род любопытства и отчасти выяснение, кто есть кто. Они были полуголые, в старых латаных штанишках, подвязанных веревками, а то и просто сильно спадающих и державшихся непонятно на чем, — он же был в чистенькой рубашке и в ладных новых брючках; он уже сбычился, готовый к драке или к иному выяснению личности, однако бабка Матрена была тут как тут. Она увела его, одной рукой дернув на себя и не отпуская, а другой походя, но точно раздавая подзатыльники мальчишкам из окружившей его медлительной деревенской стайки. Они не убегали — это поразило его. Они стояли, лишь чуть отворачиваясь от удара, и рука старухи доставала их без труда. Они как бы ждали: медлительно и с готовностью они ждали результата своего знакомства — некоего нового знания, и вот в виде подзатыльников, которые как-то переводились на их пацаний язык, они это знание получили.

Бабка Матрена, его руки из своей шершавой не выпустившая, повела домой — по пути, увидев кого-то из матерей этих пацанов, бабка Матрена разинула беззубую пасть и стала вдруг громко, крикливо браниться, чего он никак за бабкой Матреной не подозревал: подзатыльники мальчишкам она раздавала почти молча. Кричала бабка Матрена про какую-то корову, потом про забор, потом про церковь в Ново-Покровке, она кричала долго, набирая тон и нерв, — и уже тех, на кого она кричала, стало трое, а подошла и четвертая женщина с полумешком картошки за плечами, — бабка же все кричала, лишь постепенно переходя на больную тему: на них, посмевших окружить маленького Ключарева:

— …И пусть не трогают и обходят его стороной — иначе я им не такую беду сотворю! Пусть кошкам хвосты крутят, уберите от Витеньки своих сопливых! Он им не чета!..

И — вновь про корову и про упавший забор; а когда вернулись в избу, когда маленький Ключарев уже напрочь остыл и с ленцой даже спросил: «Чего, бабка, так ругалась?» — она ответила: «Не твоего ума дело». Снисходя, все же пояснила: Не обращай, мол, внимания, ненаглядный, деревенские бабы, мол, любому случаю рады, чтобы поговорить, — скучна у нас жизнь, работа да снова работа, а работа от слова «раб», — знал ты, ненаглядный, про это?

Но ему не понравилось, даже и царапнуло, что он «не чета» кому-то: не боялся он окруживших его мальчишек, более того, он уже по лицам их вялым видел и знал, что мальчишки городские, каким был он сам, куда злее и жестче, он был именно зол и жёсток в мальчишьих драках с остервенелым визгом и с хватаньем железки ли, кирпича ли, всего, что на земле и что подвернется под руку, а если не подвернется, то и кусался отменно; умело владел он также и срывом, то есть побегом, мгновенным, с истошным криком, исчезновением с глаз долой, если окружили и если драка не на равных; он уже умел и успевал почувствовать, умел и успевал не цепенеть, ожидая развязки, а сделать первый удар самому, пусть не точный, но первый, после чего, не раздумывая, полагаться на быстрые ноги и свое счастье. Не все про них зная, однако же чуя, что он опытнее этих деревенских, его окруживших, он не успел ощутить ни опасности, ни даже боевого задора, лишь сбычился на случай и по привычке — а его уже увели. И теперь с отвращением он видел себя чистеньким мальчиком в брючках: защищенному взрослой рукой, ему было стыдно.

— Бабка Матрена, — спросил он, шмыгая и вытирая сопли, — это почему же я им не чета?

— А потому, — сказала она.

Он подумал и спросил вновь:

— Почему?

— Потому что ты — мой.

Одиночество замкнулось, и мальчишки деревенские к нему больше не подходили — один раз, правда, кинули издали земляным, рассыпавшимся на лету камнем, но и все. Некоторое еще время его потерзал стыд — стыд чистенького мальчика, которым он не был, а эту рубашечку и брючки мать специально купила для поездки в деревню — для вида. В одиночестве обнаружилась, или, лучше сказать, нашлась, своя красота, но не сразу.

Куча муравьев, высокая муравьиная куча, шла взамен груды консервных банок, что у них за бараком, — там была целая пирамида таких банок, ржавых или свежих, всегда выеденных дотла. Для него гора банок была прежде и раньше, чем гора муравьев, но детское сознание, различая, уже понимало, что гора муравьев в некоем первородном смысле была и есть раньше и первей горы консервных банок, и вот эту-то обратность ему предстояло теперь неторопливо восстановить.

Глава 2

Он слышал — остановилась телега, и, к окну выскочив, увидел бабку Наталью и рядом с ней еще бабулю с какой-то нелепой прической на голове; обе они снимали с телеги чемоданчики, коробочки, совали рубли подвезшему их и, суетясь, отряхиваясь от соломы, что-то спешно и взволнованно говорили. Он уже вылез на крыльцо, щурясь от яркого солнца, и вот бабка Наталья (она сказала той, другой бабуле: «Подожди, Мари»), как крылья раскрывшая руки, с цветасто-голубыми рукавами платья, кинулась на него: «Ты мой золотой, ты мой серебряный!» — она быстро вдруг присела, опустилась разом на корточки и, сделавшись одного с ним роста, чмокнула в левую щеку, потом в правую, а потом — в губы. Он любил, когда бабка Наталья его целовала, от нее пахло сладко и сухо. Она поднялась и теперь стояла, прямая, худая, тогда он не знал слова «стройная», а в руке держала его руку. «Ну вот, ты его видишь, Мари!» — торжественно объявила она той нелепой бабуле, он же, маленький, стоял, чувствуя себя смущенным, оттого что бабуля Мари так пристально его разглядывала.

В той суете он, конечно, ничего не увидел.

* * *

Именно с косынок и началось различение, если не различие. В деревне не было не только церкви, но и сельпо, уж очень была мала, — и то и другое находилось в Ново-Покровке, в пяти-шести километрах. Оттуда и возвращалась утром следующего дня бабка Матрена, накупившая ему и гостьям-бабулям конфет: леденцов и карамели. Он увидел бабку Матрену посреди дороги, когда она, придерживая кульки у груди, разговаривала с деревенскими, и деревенские подсмеивались над ней — чего это, мол, ты вырядилась?.. Приглядевшись, он увидел: и точно, бабка Матрена была в яркой алой косынке, купленной, видно, заодно с конфетами.

В ту минуту он шел без причины.

— …Купила себе косыночку — а что ж? а чем не косынка?

— Да что это ты, Матрена, на старости лет — красную? Смех только!

Бабы смеялись. И бабка Матрена с ними смеялась.

— А у меня ж гостья, — говорила она, — ва-а-аж-ная такая, пава из себя. А цвет этот она, думается мне, не шибко уважает!

Все вновь рассмеялись.

— А ничего, Матрена, что ты как молоденькая будешь?

— Ничё — цвет как цвет, косынка как косынка. Ее раздражать станет, а мне и смешно посмотреть!

— Она ить тоже старуха?

— Ясно.

И еще спросили Матрену:

— А вторая-то кто?

— А та при ней. Тоже вроде родственница. Я с той и вовсе разговаривать не стану. Куклёха!..

Тут он подошел ближе, и бабка Матрена, смутившаяся, запричитала: «Ах, внучек мой, ах, родной, ах, ненаглядный!» — и ворчливо затараторила, повернувшись в сторону собеседниц: «По домам, по домам пора — болтаете невесть что! Косынку нельзя купить, чтобы срамно не болтали». И опять ему: «Не слушай их, внучек, дуры они, я их сто лет знаю, как были дуры, так и сейчас остались!..» — и за руку скоренько повела его по дороге к избе, к дому, где сидели две другие старухи, и одна из них в голубой косынке.

Тогда он впервые заметил меж родными его бабками — меж матерью матери и матерью отца — что-то вроде неприязни; это была не неприязнь, это была своеобразная, уже давняя ненависть, но, даже и услышав про это, он, конечно, не понял бы и не принял тогда столь жесткого слова. В жаре, в зное он бы и вовсе пропустил слова о косынке или о косынках, но тут было еще и совпадение: одежда впервые и именно тогда в детском его мозгу становилась понятием. После стычки с деревенскими мальчишками, когда он увидел себя со стороны мальчиком в чистой рубашке и в ладных брючках и мучился этим, возникло еще нечто мученью его в плюс и в дополнение: бабка Наталья привезла ему в подарок костюмчик, вовсе уж ладный и замечательный. Таких он и на взрослых никогда не видел, и с самой первой минуты костюмчик этот, ладный, и замечательный, и неоспоримо красивый, стал ему отвратителен.

Бабка Наталья и ее чудаковатая Мари, обе расположившиеся в дальней комнате избы, вынесли ему этот костюмчик, а они именно как подарок вынесли, вывели, как нечто живое, под руки, после чего, разумеется, велели ему примерить. «Ах, как хорош! Ах, хорош!» — заахали они, и даже бабка Матрена, пришедшая и помывшая руки после огорода, сказала: «Н-да…» — и аж потемнела, так костюмчик был хорош; тогда-то она, ревнивая, и побежала за конфетами, — нет, они вынесли ему в подарок еще и сандалеты, и вот тут бабка Матрена побежала за кульками в Ново-Покровку.

Но он наотрез, одеждой уже травмированный, сказал, что костюмчик ему не нравится, сказал он спокойно, с холодком разбивая сердце старухам, — дура Мари даже всплакнула, бабка же Наталья, более мудрая, огорчилась, но не сдалась: это пройдет, мол, известная детская причуда, а неприятие, мол, лишь поначалу, пока костюмчик новенький. Он стал снимать. Бабка Наталья сказала, как повелела: «Андрей, костюм носи!.. И ладно, если испачкается! Для того и куплен — пачкай, милый, однако носи!» — но тут вмешалась и возразила из своего угла бабка Матрена, задетая, в сущности, лишь тем, что ее внука назвали Андреем: «Костюмчик хороший — однако пачкать-то не обязательно, пусть носит по праздникам: чай, не богач…»

— Пусть носит и по праздникам, и помимо, — сказала бабка Наталья своим непререкаемым голосом. — А богачей, не знаю, слышали ли вы об этом, давно нет.

* * *

Неприязнь бабок, взаимная, была для него явлением новым и необычным. Он не знал примера, а возникавшие в бараке ссоры, частые, шумные, в счет не шли: он понимал ссоры как необходимое дополнение к мирной жизни или даже как некое уравновешивание мира, но не как неприязнь. Мать и отец, не гордецы и вполне люди своего времени, никогда не говорили о разности своей, да они и не были разными — разговоры их были общи, а ссоры понятны. И лишь однажды, и притом направленно роясь в памяти, Витя-Андрей отыскал один-единственный разговор, как бы разделяющий отца и мать, но и тот разговор лишь подчеркивал, что былой раздел не болит. Было так. Их желчная соседка в бараке ябедничала матери или же просто жаловалась на кого-то, на чью-то семью: вот, мол, он и она никак не живут в мире из-за разности привычек, а также — подчеркнуто было — из-за разности былого благосостояния их бабушек и дедов. В таком стиле, многословном и, может быть, провоцирующем, шел разговор, однако мать откликнулась просто, равнодушно и с той степенью небрежности, что заподозрить ее в осторожности или в лукавстве было невозможно. Мать сказала: «А у нас на этот счет просто. Мои вовсе из бедных, из крестьян, да и его родители — баре, а в общем нищие…»

И теперь неприязнь удивляла, неприязнь не имела понятной ему основы.

— Бабка, — спросил он, — почему ты их не любишь?

— Не знаю. Так уж случилось, милый.

Бабка Матрена доила корову, а он стоял подле. И пока молоко дзинькало, тоненько билось в ведро, бабка Матрена, привычно оттягивая корове соски, завела вдруг рассказ — ты, мол, не думай, милый, что она и вообще они такие уж добренькие, за костюмчик ей, конечно, спасибо, у нас таких нет, но ты не думай, что они такие всегда, — такие они стали теперь, да и то здесь, в деревне. Они — наездом добренькие. Единственный раз, а все же была она, бабка Матрена, в Москве — и когда с покупками и намаявшаяся, перекрестившись, решила она «заглянуть к родне», встретила ее в барской квартире вальяжная бабка Наталья, была там и эта полукукла Мари — и ведь тогда они ее, бабку Матрену, не приняли…

Корова стала переступать с ноги на ногу (запахло прелью и навозом), и бабка Матрена прикрикнула как на лошадь:

— Н-нну!..

После чего продолжила рассказ о том, как ей, бабке Матрене, сидя в креслах посреди огромной квартиры, бабка Наталья сказала: ты, мол, милая, пойди да продай, что привезла, нам всего этого добра не надо. Нет-нет, никаких гостинцев. Привезла же им бабка Матрена сала да еще косынку, красивую, уж она не помнит цвета, да мешочек овсянки, да еще чего-то. Так и сказала ей бабка Наталья: «Продай поди…» Она побыла в их квартире около получаса, а потом ей пояснили: ночевать, мол, у нас тесновато — ступай в гостиницу, и не дать ли денег тебе, если у тебя на гостиницу нет?.. Ну, ясное ж дело, отправилась бабка Матрена, но только не в гостиницу, а на вокзал, она и не знала, что это за такая гостиница, города она боялась, пошла на вокзал, — там-то на нее, спящую, уронили ночью большой чемодан, расшибли руку, рука зажила, а вот ноготь изувечился: памятка… Она сказала: коготь изувечили, смотри — и (оторвавшись от вымени) протянула маленькому Ключареву свою руку (в каплях молока), показала на большом пальце правой руки ноготь, раздвоенный как копыто, видный и в сумерках.

Тут же и как бы опомнившись, бабка Матрена вздохнула:

— Не жалуюсь я… Они меня так или не так, а все же пустили в дом, напоили чаем — а я, нагрянь они ко мне в те дни, может, и вовсе бы их шуганула: грех вспомнить! ох, мог быть грех! — И бабка трижды перекрестилась, шевеля губами и выпрашивая неслышное прощение за что-то, что могло быть.

Бабка продолжала доить, а он пошел к плетню, уяснивший, что неприязнь не только существует, но и — давняя. По-детски ему захотелось мира, мира вообще и мира меж бабками, а кино в то время уже стало одним из самых распространенных способов мечтания (мечтали движущейся перед глазами кинолентой — мечтали и как бы еще и еще прокручивали желанный фильм, то останавливали, то гнали вперед-назад, как пьяный киномеханик; это было настолько удобно, что не просто, а даже и трудно было предположить, как же мечтали девочки и мальчики докиношной эры), и вот он вышагивал вдоль плетня, потом вниз по тропинке, а в голове крутился фильм примирения, где бабка Матрена вовсе не собиралась шугануть бабку Наталью, она, правда, стояла у ворот с огромной метлой — ворота тоже были огромные, с кольцами, и бабка Матрена ходила там дозором час и два. Иногда в жару она пила квас, бидон с квасом стоял тут же, иногда подремывала, но, едва показывались на дороге люди или телега с людьми, бабка Матрена вставала и, держа метлу на отлете, суровая, вглядывалась. Она отирала пот красной косынкой, а вот и появлялись, приближаясь к воротам, бабка Наталья и ее Мари. Они начинали рыться в своих чемоданчиках, ища некие пропуска, — пропусков не было (они их забыли), но бабка Матрена из доброты пропускала их внутрь, и вела в избу, и сажала за стол.

Менее удавалась ему часть вторая, где бабка Матрена приезжала в град Москву, который ему представлялся городом, состоявшим сплошь из домов с зубчиками на манер Кремлевской стены; с узелком, усталая, бабка Матрена приходила к ним в дом — дом ему виделся прекрасный, — после чего в залу с зеркалами выплывали сама бабка Наталья и Мари, шурша платьями; они вовсе не отсылали бабку Матрену в гостиницу, а, напротив, располагали ее на какой-то необыкновенно красивой кровати со спинками. Удивительным в этой части второй (с точки зрения предвидения будущего) было лишь появление возницы Петра, здешнего деревенского возницы (эпизодическая актерская роль), — он отвозил после длительного гостеванья бабку Матрену в ее деревню прямо из Москвы. Растянутая, как балет, шла картина счастливых ее проводов — сначала тоже в зале, затем на лестнице мраморной, с поцелуями крест-накрест и поклонами, и наконец бабка Матрена, сойдя вниз, садилась на телегу, — а он, маленький Ключарев, оставшийся с бабкой Натальей и Мари, смотрел ей вслед и плакал, прощаясь, — прощание затягивая, он подсаживался на телегу и долго ехал с бабкой бок о бок. Довольная собой и счастливым гостеваньем у родственников, бабка Матрена обнимала его и, поцеловав напоследок, говорила: «Стой, Петр, хватит!» — и возница останавливал лошадей, чтобы мальчик спрыгнул с телеги. Вдаль вела пыльная дорога, по которой бабка Матрена теперь уезжала, делаясь все мельче и мельче, вместе с лошадьми и с телегой, и облако пыли уже совсем скрывало ее алую косыночку. (Предвосхищение тающей в клубах пыли косынки удивляло его даже и во взрослом состоянии, когда он вспоминал реальную тающую вдали косынку, но не бабки Матрены, а бабки Натальи. Это уж было наяву, но было позже.)

Не постигая вполне, он, однако, чувствовал неодолимую тягу к этому их примирению и все играл и играл, подчас до подступающих к глазам слез, фильм о матери отца и о матери матери. Они без конца гостили. И среди прибытий их и отъездов, встреч у ворот и провожаний, в которых маленький мальчик тоже непременно участвовал как свидетель, если не как соучастник, — среди сладостно знакомого действа, он вдруг оглядывался, и выяснялось, что никакого кино нет и что он шляется в полном одиночестве по тропе, а то и стоит посреди огорода бабки Матрены и рвет сладкие незрелые стручки гороха.

Глава 3

Маленький Ключарев скучал по машинам — в деревне их не было, а все же одна грузовая, каким-то чудом возникшая, пролетев и проскочив махонькую деревню, оставила свой невеселый след: задавила кошку, которых было здесь неисчислимое множество. Кошка валялась на обочине, и деревенские ее попросту не замечали, не заметил и он, но заметили гостьи — Мари и бабка Наталья: обе вдруг шумно о ней, раздавленной, заговорили, и тогда мальчик тоже вспомнил, что действительно валяется возле дороги кошка — сам видел.

— …Не понимаю, — клекотала Мари, — русская деревня, насколько уверял Толстой, очень чистоплотна по природе своей, и тогда откуда же это безразличие? Это же недопустимо гигиенически. Это же черт знает что!

— Моя дорогая Мари, граф Толстой не очень-то… — И дальше бабка Наталья заговорила на французском.

— … — ответила Мари.

— …

Мари вынырнула вновь на взволнованном русском:

— И все же клянусь, Натали, я сама готова пойти и ее закопать. Это же зараза!

— Так и сделаем, Мари, кстати, и пример будет…

Они вели разговор в следующей позиции: старушка Мари читала книгу, вглядываясь близорукими глазами, а бабка Наталья вязала, бабка Матрена, в разговор их не вступая и сидя поодаль, штопала какую-то свою штопку. На время прервавшись, она притащила дров, подтопила печку — и вновь штопала.

И сказала, вставляя свое словцо в общие:

— Конечно ж, надо зарыть. Дождутся, что мальчишки в чей-то колодец ее бросят! Вот и болезни пойдут — в Ново-Покровке уж было такое!

Мари всплеснула руками:

— Чудовищно! И ведь действительно будем воду пить — не зная! — Она обратилась к бабке Матрене уже впрямую: — Уважаемая Матрена Дормидонтовна, скажите, на который день колодец прованивается, если бросят кошку, я думаю, лишь на третий, да?

— Шут его знает, — ответила та.

— О господи! — заохала Мари. — Натали, я, ей-богу, пошла бы сейчас, взяла эту кошку и снесла бы в лесок или в поле, но даже и сто метров расстояния мне кажутся невыносимыми при одной мысли, что, пока ее несешь в руках, вокруг тебя облако микробов…

Бабка Наталья поправила ее:

— Чтобы как следует отнести от деревни, нужно не сто — тут нужен километр целый.

— Ну что ты, Натали, необходимо метров триста, не больше.

— А я говорю: километр!.. Заразу и ветер разносит!

— Триста метров!

— Триста метров — это ничтожно мало, Мари.

— Натали, ты такая спорщица!

Спор о расстоянии, на которое необходимо оттащить кошку, казалось, был бесконечен:

— Триста ли метров, пятьсот ли, но ты, Натали, только представь: в одной руке ты несешь кошку, в другой лопата, идешь, а вокруг тебя, наукой это уже доказано, облако микробов, ты идешь именно как в облаке — и все время дышишь! Для нашего возраста, Натали, подвергать себя такой опасности — преступно!

— И не подумаю, — неожиданно сказала бабка Наталья. — Тьфу! Я, моя дорогая, на нее даже и не взгляну!

— Но ты же ее видела!

— Не видела я ее — это ты замечаешь всякую гадость! Еще в молодости, вспомни-ка, что говорили про тебя наши…

— Натали! Я тебя прошу. — Мари, а вслед за ней и бабка Наталья перешли на лихорадочный французский, споря и обвиняя друг друга.

Маленький Ключарев, подремать не сумевший, тем временем спустился с печки — он вяло зевал, потягивался.

И вот бабка Матрена, подымаясь, сказала ему:

— Идем-ка к крестной сходим: у нее коза есть. Вот и образованные говорили: козье-то молоко как лекарство!

Бабка Матрена уже вовсю работала на неприязнь. Они вдвоем шли по улице, белой и пыльной, к избе, где жила крестная, когда маленький Ключарев вдруг обнаружил, что бабка Матрена пристукивает лопатой, — он глянул, она шла и, как палкой, пристукивала лопатой, чтобы не нести ее в руках. Охотно, хотя и не спеша, она пояснила мальчику, что «эти вот образованные и чистенькие» только говорят, а дело не делают, к тому же дела и не знают, занятые глупыми и ненужными вычислениями метров.

Кошка валялась раздавленная, та самая, и тут же, на обочине, бабка Матрена выкопала яму — немалую яму, почти в метр глубиной. Выкопав, поддела кошку лопатой и швырнула ее в яму, просто и умело. И закопала.

— А ты отойди, милок, — сказала она в самом начале дела, вероятно все же считаясь с образованными и с их «облаком микробов».

Когда с кошкой было покончено, он удивился, что они повернули и пошли назад, к избе, — он спросил: а как же, мол, коза крестной и козье молоко?

— Какая коза?.. Да Кузьма ее неделю как свел в Ново-Покровку и пропил: такой дурной!

* * *

Вдвоем они вешали липучку для мух: из привезенного с собой тюбика выдавливали клейкую янтарную массу на тоненькие полоски из газеты, а едва пропитавшиеся, цепляли их к специальной газетной ленте (типа дорожки) на потолке, — это делала бабка Наталья, влезшая на высокий табурет, а Мари придерживала ее за ноги, чтобы та не упала. Липучка была старомодная, требовавшая искусства. Трудясь, обе напевали, пока с руки бабки Натальи не сползла, нависая все больше, медлительная струйка химической желтой слюны. «Ай-яй-яй!» — Мари, обхватившая ноги бабки Натальи, закричала, стоя внизу, она уже видела надвигающуюся на нее беду, а бабка Наталья не видела и говорила: «Я не падаю — почему же ты в панике, ма шер?!» — тут и она увидела и, тоже вскрикнув, стала ловить свисающие струйки ватой, а затем голыми ладонями. Пока Мари пискляво подсказывала ей — где и как ловить, новый ручеек липкой массы, откуда-то взявшись, скользнул на лоб, она завизжала, а бабка Наталья, клонясь, начала падать, но и тут Мари мужественно ее удержала, — зато вся прикнопленная газетная дорожка вдруг пала вниз, как птица махая липкими крыльями, после чего и Мари и бабка Наталья заверещали, зашумели, обвиняя друг друга в неудаче, и, наконец, прервав труд, подскочили к мальчику, держа в пальцах ватку, смоченную духами, и попросили: «Милый, оботри нас…»

Глава 4

Так что теперь он уже знал, что они — в неприязни; это не было ни распрей, ни ссорой, он уже чувствовал отличие, и хотя он ни разу не посмел им ни сказать, ни намекнуть, однако в неприязни этой он участвовал — и чутьем, и особенно наблюдательностью, уже заострившейся. Неприязнь — это, по его пониманию, было как чужой запах. Их мелкие словесные стычки сменялись взаимным молчанием с длительным косвенным давлением и с оглядкой на внука: чью сторону примет, если поймет? — а ему не нужна была сторона, и сердце его вовсе не разрывалось даже и в напряженном их затишье, а когда возникала словесная стычка, он, как ни странно, с удовольствием чувствовал, что он не одинок и что он с ними — с обеими, а этого и хотелось. (Конечно, когда он общался с одной из них, ее любовь чувствовалась сильнее, но и чего-то недоставало.)

Бабка Наталья была высокомерна, но была она нежнее и женственнее, в то время как бабка Матрена слишком походила на работницу из котельной, каких он видел не раз в городе и в поселке. Бабка Матрена снимала чугунки с кольев плетня или же, в деревенских своих трудах, без конца закрывала-открывала двери сарая, — и он сравнивал сначала, конечно, лица: на лице бабки Натальи была и удерживалась этакая белая, хотелось бы — голубая — пыль, которая была вовсе не пыль, а возрастной пух на щеках, легкий и белесый, и, напротив, бабка Матрена была, казалось, вся в черной закалине — и морщины и щеки были подернуты если не загаром степным, то некой чернотой, впрочем тоже не отталкивающей.

— …Коз хотя бы держали. Пуховые платки хотя бы делали — ведь Оренбуржье! — говорила бабка Наталья с укором.

И бабка Матрена вполне спокойно (не сразу и не сейчас, а солидно выждав и поговорив для начала о чем-то ином) ей возражала:

— …Хозяйство как хозяйство. А что ж, скажем, от козы проку? — да никакого: ни мяса, ни пуха толком. Травы они не жрут, дай им молодые побеги, а где напасешься — они ж всю рощу обглодают, все мало. А доить? — за пять раз не выдоишь, а всего-то молока два литра…

Это говорилось в ответ, но именно не сразу, а отступив по времени, и подумав, и уже вполне заготовленно развернув слова в атаку «на непонимающих — на тех людей, что дела никакого не знали», на что в свою очередь и в свою минуту (тоже выждав) ей отвечала бабка Наталья — отвечала высокомерно и колко. Эти старухи — Наталья и Матрена — в разговоре своем то сближались, то хитро отдалялись: двое, и что ж это за изысканный танец словесный был, если даже девятилетний ребенок внимал с интересом; старуху Мари ни та ни другая не принимали всерьез и держали как бы для заполнения пустоты длинных этих вечеров при керосиновой лампе с иззубренным жерлом, с которого, казалось, осыпается крошками мелкое стекло. Иногда бабка Наталья вдруг вставала, сухонькая, прямя прямую спину, — ноги ее были на разных половицах, чуть расставлены, и ступали по половицам длинные эти ноги в чулках строго и отмеренно, однако бабка Матрена, тоже чуткая, не давала ей преимущества говорить расхаживая, когда можно соразмерять шаги и слова, и в свой черед вставала с лавки. Она сажала чугунок в печь, чтобы подогреть, и не просто сажала, а прямо-таки медлила с ухватом и с чугунком, а потом с другим чугунком, а потом опять с первым, пересаживая его на новое, как бы лучшее место, — и слова ее шли движениям в такт. Отвечала она будто бы нехотя, будто бы меж делом и делом, морщась от печи и едва на собеседницу оглядываясь: такой вот был танец их обеих, а Мари как Мари. Мари была при бабке Наталье, как при бабке Матрене был дом и чугунки.

Зато по наивности своей Мари могла вдруг прервать их словесный танец, чем обе бывали недовольны. Мари могла ни с того ни с сего ворчливо сказать:

— Мы же гости — сами мы еды не возьмем, милая, покормите нас.

— Сейчас, — говорила бабка Матрена.

— Да потерпи же, ма шер, — возмущалась бабка Наталья.

* * *

Бабку Наталью он видел до этого дважды, в ее наезды, а теперь видел ее в третий раз и — забегая вперед, — можно сказать, в последний. Он мог бы и тут ее не увидеть: бабка Наталья нагрянула в поселок, к его отцу и к матери, и, о ужас, не застала внука, которого, оказывается, только что отвезли в деревню подкормиться в тот голодный, 47-й год. Она, может быть, передала бы подарок — костюмчик и сандалеты — и уехала бы в свою Москву, однако возраст и общее ощущение судьбы очень верно подсказали ей, что внука Андрюшеньку она больше не увидит. Конкретно же ее испепеляла мысль, что его «вот-вот увезли, два дня назад!» — что и толкнуло ее вновь собираться и ехать в деревню, зато уж сама передаст подарок. Из Москвы она захватила (прихватила) с собой Мари, и теперь она вновь ее захватила — в деревню, и старенькая Мари бурно радовалась, что едет, едет и что на некоторое время окажется «в среде крестьян».

Маленький Ключарев не мог понимать и не понимал, почему у бабки Натальи тряслись руки и губы, когда она вручала ему костюмчик, не понимал, почему она была так разодета, в лучшее свое платье и в жакетик, а шляпку не надела: она в косынке приехала да и ту сняла, простоволосая, чтобы (отец после пояснил Ключареву) Андрейка лучше запомнил ее напоследок, ибо головной убор лицо тяжелит, и в памяти остается именно что не лицо, а шляпка или косынка.

Бабку Матрену он тоже видел в третий — и тоже в последний раз. Деды уже умерли к этому времени, два чужих человека, никогда не видевших друг друга, а вот старухи остались, так что теперь как оставшиеся, как последние старухи выражали каждая свой смысл и свою суть, выражали, а даже и вдалбливали в маленькую его голову.

И ведь были же настырны в своем. Уже могли бы и не спорить, жизнь прошла. Бабка Наталья очень скоро поедет по своим делам и по своим давним приятелям в Сибирь, где и умрет. «И зачем ей это было нужно?» — скажет с некоторым укором мать, а отец Ключарева, сын бабки Натальи, смолчит. О Мари — особый рассказ; вздорная старушонка, она потащилась за бабкой Натальей и тоже скоро там умерла, бедная, взбалмошная, жалкий обломочек прошлого, никем не понятый и никому не нужный.

И тоже год жизни (чуть более) оставался бабке Матрене: в следующую зиму она умрет. А еще через десять лет, укрупнения ради, снесут эту вымороченную махонькую деревеньку, в числе других изб не станет и этой избы — исчезнут в известном смысле не только актеры, но и их, так сказать, сцена, их подмостки. Все в прошлом. И ведь старухи если не знали, то, наверное, предугадывали и прозревали скорый конец огромным своим вещим знанием, — чего же они так воевали меж собой напоследок, что же и кому доказывали, неужели мальцу?

* * *

Хотя оттого, может быть, и доказывали, что — напоследок. Оттого и на виду были эти выхлопы неприязни, как и выхлопы страсти к внуку: бабка Наталья в первый же день отозвала его будто бы по делу и вопреки своей сдержанности и своему тону порывисто прижала к себе, даже и напугав, — она вновь, как при встрече, присела на корточки, сделавшись одного с ним роста. Память сохранила, что, приседая, бабка Наталья не сползала и не обрушивалась на землю, как старые женщины, была в ней еще и легкая сила, и стать породы, и вот, присевши, она шептала ему, что ты, мол, золотой мой, мой серебряный, не думай, что Урал этот дымный и эта деревня — твоя родина, она твоя, но отчасти, отчасти! — родина же твоя исконная — Орловщина. «…Запомни, мой золотой. Вырастешь и вспомнишь слово бабки Натальи — Ор-лов-щи-на!» — вбивала она ему в сознание слово по слогам, еще и требовала: повтори. Он повторил. Она не отпускала. «Нет, ты повтори, запомни, заруби в памяти навсегда», — шептала страстно она, тиская и целуя, а ему уж и неловко и жарко было от ее объятий и от ее духов, которые так нравились запахом издали.

«Бог знает, что ты городишь, Натали, — подала голос подслушавшая Мари. — На Орловщине нашей все давно выродились, там нет народа. Спасибо скажи, что эти вплеснули в твоих здоровой крови!» — «Выродились — не значит умерли!» — возразила бабка Наталья. А Мари продолжала: «…Низкорослые, ма шер, лица скопцов, неумные, вялые, уже не народ…» — и тут она перешла на французский.

Бабка Наталья и ее Мари со своим необыкновенным слухом (острый слух отчасти и погубил ее позднее), обе они на другой же день уехали бы из деревни, вручив подарки маленькому Ключареву, ну, уж на третий уехали бы точно, так как делать им здесь, в деревне, было нечего, а «ле гран-мама Матрену» терпели они с трудом и только из вежливости. Они уехали бы, но грянул уральский ливень. Для Южного Урала в полосе, граничащей со степями, не характерны две-три небольшие грозы в один день, напротив, три-четыре-пять дней подряд льет ливень, после чего стоит долгий жар и зной, вплоть до ливня следующего: природа отстрелялась — и отдых. Вот эти-то три-четыре-пять дней плюс время на поиск подводы, которая довезла бы старух с их чемоданчиками до станции по раскисшим дорогам, обернулись неделей (даже больше), что так запомнилась Ключареву.

В слабом свете керосиновой лампы бабка Наталья вязала и выговаривала Мари, чтобы та сошла с низенького сундука и пересела на лавку, — на сундуке, мол, сидеть не слишком красиво и, возможно, для кого-то обидно.

— …Там у нашей милой Матрены, вероятно, похоронное одеяние. Это, кажется, называется теперь спецодежда, я так и не разобралась, Мари, в новейшем толковании слов, — там лежит чистое для похорон, а ты расселась!

Бабка Наталья бранила будто бы Мари, на самом же деле выпад заострялся в сторону бабки Матрены, сидевшей поодаль и тоже вязавшей; не бабка Матрена придумывала сложные современные слова, и не была она никак олицетворением новой жизни, однако и нелогичный выпад попадал в цель, притом точно, благодаря одной лишь интонации. И бабка Матрена, промолчавшая, ждала теперь свою минуту. За вязаньем старухи коротали долгий вечер, и стычки их были приятны маленькому Ключареву тем именно, что он чувствовал за этим, — не знал что, но чувствовал. Стычка развивалась, неторопливая во времени и в словах, а он как бы черпал, узнавал из нее новое для себя, дополнительное, притом что из слов и фактов конкретное чувственное знание тотчас становилось для детского ума вновь забором и заслоном: не истолковывалось. И если разговор их уходил в сторону, маленький Ключарев томился от ожидания, а даже и от желания их стычки и — как следствия — желания новых слов, новых жестов, всегда, впрочем, сдержанных, и новых тонкообидных намеков. В томлении мальчик ждал того поворота в прихотливом течении их словоизлияний, когда вновь они начнут покалывать друг друга, попадая, а их лица — вновь вспыхивать, как и положено, если укол достигает сердца. Для него это было обыденным и скромным приглашением к познанию двух очень разных старух (как двух начал), приглашением к познанию, которому суждено было затянуться на много-много лет и которое все еще в Ключареве не кончилось, уйдя в глубину и распространившись на другие лица и другие поступки, в то время как сами старухи уже давным-давно были в земле, распавшиеся в прах.

Как ни разумен запрет и как ни некрасива была их тайна, мальчика манила разгадка, пусть неполная, но даже и не сама разгадка — манил процесс разгадывания, а возникшая тогда же в Ключареве тяга к противопоставлению сторон, тяга к пониманию природы противопоставления, а также этот духовный особенный кач, то туда, то сюда, хотя и разрушали гармонию, в сущности же, сами были определенной гармонией: примирением. Покров смыслового незнания был ему, быть может, даже полезен: разум молчал, а сердце покачивалось то туда, то сюда, и в этом каче каждодневное и острое разрешение противоречия их любви — любовью стало гармонией его детства, которую он впервые тогда почувствовал.

Казалось, сам цвет воплощал; голубой — он был нежен, но был высокомерен, малодоступен и слишком бил в глаза, как, скажем, красный слишком прямо бил в ноздри и в сердце: усвоение разницы цветов вбиралось быстро. И, как всякое чувственное знание, оно переходило в быт, и, скажем, цвета весны — голубое и зеленое — летом казались уже неполными. Теперь, если переводил глаз с голубого неба на зеленую траву, он невольно искал в зеленом красное, ему не хватало его, недоставало, и, поискав, глаз радовался вдруг обнаруженному в зелени травы мухомору, и сам цвет, вспыхивая, был вспышкой радости. Возможно, тут срабатывало и нарождающееся мужское начало: мужчины часто смешивают цвета, а путаница зеленого с красным — один из узловых дальтонических моментов.

Особенно отмечалась им разница их поучений: если бабушка в алой косынке наказывала быть терпеливым, не алчным, к еде не торопящимся (и, стало быть, нетерпение и торопливость к еде именно и в очередь первую изжить), бабушка голубая, напротив, утверждала, что если чего-то хочешь — прямо так и скажи, руку тянуть за куском, конечно, необязательно, однако же можно и без спросу руку протянуть, беды нет. Голубая бабушка даже и настаивала: назвать словом свое желание — это правильно, это необходимо; если что-то взять нельзя, тебе так и скажут — нельзя, но не молчи, никогда не молчи о своем желании, иначе, мол, будешь в жизни скрытным и до самой старости будешь много мучиться по пустякам. Мальчик же никак не мог постичь противоречивую их мудрость: он раздваивался именно от нежелания раздвоения, и эта арифметика еще отмстит ему в будущем, пусть даже обогатив взамен определенной цепкостью наблюдений.

А рядом сделался для него страстью, вдруг вспыхнувшей, запах помидорной ботвы: хотелось ее оборвать, вынюхать! Помидоры были еще зелены, но он хотел бы и их раздавить и сокрушить, тем самым сокрушив, быть может, и загадку запаха, сотрясавшего его душу. Оборвать было бы проще, но нельзя, и в раздвоенности желания он доставлял себе некое особое наслаждение: не обрывал и не вынюхивал — лишь проводил крепко рукой по ботве, после чего быстро прижимал к лицу, и не остывшая еще от помидорной ботвы ладонь отделяла ему острый, терпкий, грубый аромат, пьяня и давая выход.

Глава 5

Бабка Матрена, напугавшись, его ограничивала. (Жадная еда первых дней обернулась для него рвотами и сильнейшим поносом.)

— Бабка Наталья, чего мне она есть не дает! — жаловался маленький Ключарев, как всегда по-поселковски называя не бабушкой, а бабкой и ища поддержки, однако бабка Наталья и ее Мари лишь грустно смотрели на клянчащего еду мальчика: «Терпи, мой золотой, — сейчас трудное время, все терпят». Они сочувствовали ему, но не впрямую: здесь все было чужое; они и сами были невольные нахлебницы. Разумеется, они бы не так лечили мальчика: необходим не голод, а диета, — так говорили, так шептались они меж собой по-французски, но их выдавала интонация: у старух по интонации можно прочесть все.

Его рвало, а понос, начавшийся с молока, прихватывал внезапно и сильно: иногда он выбегал во двор прямо из-за стола. Под взглядами приезжих бабка Матрена растерялась, занервничала: то закармливала его, то морила голодом, и тогда он вновь жалобно канючил, ища сочувствия у молчащих старух:

— Бабка Наталья, да что ж она меня не кормит — есть хочу!

А в ночь, когда он затемпературил, бабка Матрена контратаковала, устроив гостьям разнос: почему они сидят сложа руки? Как это понимать — образованные, а лечить не умеют?!

Маленький Ключарев лежал на печке и, засыпая, слышал вспыхнувшую их перебранку.

— …А если вы, дорогуши, владели поместьями — это еще ничего не значит!

— Да не владели мы поместьями! — вскрикивала Мари. — Мы всегда считались из обедневших, из выродившихся!

Бабка Наталья горделиво вмешивалась:

— Но мы же не враги: власть прямо об этом заявила… Мари, в восемнадцатом году от какого числа был тот указ?

— М-да, — говорила Мари. — Сейчас, сейчас я припомню…

— И припоминать нечего, — язвила бабка Матрена. — Указ указом, а люди людьми.

Тут они обе, а с ними и Мари, — все трое разом смолкли, потому что маленький Ключарев заворочался; он слез с печки и зашлепал босо по полу. «Жарко мне…» — повторял, а они на него, температурящего, кидались с объятиями. Уговаривая его никуда не ходить и полежать («Милый ты мой, родной», — бубнила одна бабка, а другая бубнила: «Золотой ты мой, серебряный!»), они упрашивали еще и еды не есть, а выпить лекарство: пережди, милый, пережди, золотой, однако, как только он решительно хватал хлеб, кружку молока, яйцо, они ничего поделать не могли, неспособные отнять кусок в голодное время. Одна перед другой они только и суетились, чтобы выпил он доморощенное лекарство, отвар трав, который облегчит ему жизнь и поможет, — отвар же был отвратительно горек, и мальчик милостиво соглашался выпить зелье лишь тогда, когда нажирался так, что его уж заранее тянуло рвать, что и случалось чуть позже.

Вновь засыпая, он слышал с печки, как бабка Наталья корила свою Мари за то, что та ничего не знает, ничего не помнит: в юности Мари готовилась стать сестрой милосердия, а позже, во время войны 1904 года, даже занималась два месяца на курсах, практики, впрочем, у нее не было: не успела. Старчески роясь в памяти, Мари уверяла:

— …а если нет медикаментов, лучшее средство от рвоты и от поноса: отсутствие еды вообще. Три дня пить кипяток.

— Но как можно не кормить голодного? — возмущалась бабка Наталья. И вновь укоряла бедную Мари: — Скверно вспоминаешь!

А та плакала и, всхлипывая, что-то лопотала по-французски.

* * *

Ручеек — скажем, бабки Натальи — пробивался в его сердце вроде бы скромно, а потом вдруг растекался там вширь, все забивая и все вытесняя, однако час спустя (всего лишь!) маленький Ключарев избавлялся от этого разлива, затопляемый разливом с другой стороны, — притом что и другой ручеек, бабки Матрены, тоже пробивался поначалу робко, скромно, столь же незаметный, но и неотвязный.

Мальчик не мог отвечать им, отчасти из-за непривычной огромности, объемности их любви, — и уже бывал рад мальчишеской выходкой скомкать и прервать рост чувства, угрожавшего обременить его детскость: он мог поклясться, что сквозь остроту старческих непрячущихся слов скрытно просвечивает, а то и проглядывает что-то ему опасное: может быть, женщина. Он был заторможен, молчалив, от неумения ответить на любовь любовью, так что обе бабки казались не столько любящими, сколько вымогающими любовь, и вымогатели эти тем не менее прощали ему его черствость и холод, и, кажется, их вовсе не интересовала взаимность: лишь бы любить. Как и всякий ребенок барака, любимый мало и скудно, он был еще и в смущении. Его могли бы приманить житейские истории или старые легенды, но старухи, что та, что другая, думали о приманке слабо: наделяя его, маленького, несуществующей рассудительностью, они изливали свои чувства прямо и открыто, как человеку взрослому, который и игру в приманки, и саму приманку давно перерос.

Их чувства текли сквозь него ручейками порознь, однако и порознь оставались в нем тем, чем были, — любовью; и, когда обе бабки умерли, а он повзрослел, оба неостановимых ручейка так и текли сквозь его жизнь, сквозь его поступки и — страшно сказать — сквозь его любовь к женщинам.

Глава 6

— …Сколько веков вы на нас ездили! — ярилась бабка Матрена, непростившая. Она нет-нет и вскипала, намекая, что они, барыньки, хотят, чтобы она за ними ухаживала и полы мыла, хотя они вовсе этого не хотели. — Получается, вы опять желаете на мне ездить — не выйдет! лакеев нет!

Спора не было, распри не было, а они — спорили. Споры их уже и в то время устарели: были архаичны, если не вовсе нелепы.

— Но помилуйте, ма шер, о чем она говорит! — возмущалась Мари. — Вы нас кормили, это верно, но ведь мы вас учили грамоте, образование вносили! И вообще бунт этот, революция, — не без нашего же участия в конечном-то счете!

— Да-а, очень вы нам помогли в революции, как же! Это уж доподлинно знаем — я вон фильм-то «Чапаев» два раза смотрела: знаю про вас и про ваши сладкие разговоры тоже знаю!

— Но послушайте… — И тут они замолкали, потому что приходила соседка бабки Матрены, толстуха, с белым лицом, отекшая и слабая.

Она приходила с какой-нибудь суетой, с просьбой, а, в сущности, приходила в помощь бабке Матрене в ее спорах. Стеснительная, толстуха никогда не вмешивалась и, охая, лишь вызывала, уводила бабку Матрену, после чего они сидели где-то на завалинке или же у толстухи в избе, беседуя о том и о сем, а также обсуждая: «А ты ей, барыньке, так-то сказала?.. А ты еще ей так-то скажи!» Через час бабушка в красной косынке возвращалась от толстухи как бы с новым запасом нападений и мелких уколов, но и бабушка голубая вместе с Мари времени не теряли: успевшие обговорить стычку прошлую, они тоже встречали врага своего во всеоружии.

— Ведьма! — цыркнув слюной в угол, сказал как-то маленький Ключарев про толстуху, когда та увела его красную бабушку ковать оружие, — сказал и ждал одобрения со стороны бабушки голубой. Возможно, что и сказал он, и слюной цыркнул именно ради одобрения, по-детски хитря, ибо к толстухе ровным счетом никаких чувств не питал.

Однако голубая бабушка одернула его, притом сурово:

— Вслед ушедшему не говори дурно, милый.

* * *

Мари подведет ее слишком острый слух — на вокзале она расслышит о некоем «хорошем и довольно скором поезде» и уговорит бабушку Наталью именно этим поездом поехать к своим давним сибирским приятелям. Состав на деле окажется полугрузовым-полупочтовым, к тому же по пути в Сибирь его повагонно расформируют, после чего старухи будут добираться на машинах, перевозящих лес. Плоховато одетые и с малым запасом денег, старухи умрут, едва осилив трудности долгой и голодной дороги. Кое-как добравшиеся до намеченного сибирского поселка, прожив одна месяц, другая полтора, они скончаются там без шума и следа.

Впрочем, след остался: умирая, бабка Наталья, по-видимому, выживала из ума, потому что, притихшая, причащаясь у местного священника, передала через него завещание, чтобы ее любимого внука Андрея Ключарева, когда он в будущем тоже преставится, похоронили рядом с ней, то есть на бог знает каком и далеком сибирском погосте.

* * *

Бабка Матрена тоже умерла через год и завещала, по-видимому тоже слегка спятив, чтобы ее любимого внука Виктора Ключарева похоронили рядом с ней, в уральской деревушке, на кладбище. Деревушку же через десять лет снесли, в связи с выморочностью, так что кладбище оказалось заброшенным и вмиг исчезнувшим в бурьяне, и, хотя Ключарев был жив и весьма подвижен, приехать и отыскать он не сумел, и потому в будущем у него было столь же мало шансов лежать рядом с этой бабкой, как и с той. Он был уже студент, был молодой, горячий, смешливый и, в частности, много смеялся, рассказывая о параллельном последнем желании своих бабушек, позднее он уже не смеялся.

Он помнил споры об имени.

— …А что ж, — говорила Мари, — что ж, Натали, ты так упряма? Виктóр, — она ударяла на последний слог, — прекрасное имя.

— Но — не Витя! — чеканила бабка Наталья.

А бабка Матрена вмешивалась:

— Ясно: уж вам подавай баронские имена. Мы, грешные, баронские-то клички собакам даем!

— О! — вскрикивала Мари. — О!..

И немела от вопиющего, как она выражалась, хамства.

При рождении Ключарева бабка Матрена через дочь настояла, чтобы внуку дали имя Виктор, а бабка Наталья, в свою очередь, прислала письмо с пожеланием — Андрей; так скрестились интересы. Отец и мать Ключарева в их тяжбе не участвовали (возможно, и не догадывались), они порешили просто: кто первый высказался, так и будет; но старухам-то и было важно — кто первый?.. Через недолгое, сравнительно с жизнью, время у маленького Ключарева появились братья, и можно же было второму или третьему сыну дать запоздавшее имя, но в том и суть, что дать второму значило уступить, и старухи не уступали и до сей поры стояли на своем и на выбранном каждая. Маленький Ключарев решительно ничем не выделялся среди своих братьев, тоже маленьких и тоже Ключаревых, но он был первый, и старинное право первородства, даже и отраженное, вдруг ожило и для старух стало значимым: первородство значило право первого.

Значимым (теперь) могло стать любое слово.

* * *

В первые два дня маленький Ключарев ел слишком алчно, на третий день он стал жевать долго и старательно, чтобы почувствовать вкус еды, но так и не чувствовал, — теперь же, отравившийся, он вовсе не ел, однако запах и вкус еды, запоздалые, тут-то и преследовали его, теперь именно он почувствовал и хлеб, и молоко, и вкус крутого яйца. Он уже не мог слезть с печки, он лишь стонал — звал стонами, — и бабка, та или иная, все равно, успевала подбежать к нему с тазом, после чего, склонив над тазом голову, он извергал еду: рвало его огромными кусками, непонятно как умещавшимися в желудке. Болезненно постанывая и затягивая время — а вдруг подкатит? вдруг не конец? — он сердито, в ознобе смотрел в широкое нутро таза, а потом откидывался наконец и совсем отворачивался — молчал и слышал, как старуха, та или иная, все равно, удаляется, шаркая по полу и держа на весу таз.

Не сон был. Но и не совсем бред. Был некий поток его собственной жизни — всплывший и иногда вполне связный. Вдруг возникало, преследуя, лицо врага его — Дулы, физически более сильного да и постарше, который искусно менял мальчишьи стаи и был этим непонятен, даже и загадочен: он переметывался то на одну, то на другую сторону, пользуясь тем, что в качестве сильного был всюду желанен. «Ты с кем?.. с кем?.. с кем?» — вопила пацанва, а он не спешил с ответом и вдруг, схватив половинку кирпича, с диким криком: «Ура!..» — устремлялся на тех, с кем еще вчера был вместе.

Их промысел, наглое и отчаянное мальчишечье воровство на рынке, но затем — логику нарушая — в видениях возникало лицо, фигура и даже улыбка дяди Толи Доброгорского, огромного мужчины, который был весел и тем особенно хорош, что не терпел Дулу… выскочив на улицу, дядя Толя вмиг разметал всю стайку чужого барака, разогнал и накричал вслед, а когда те бросились бежать, он, добрый дядя Толя, стоял и, дело сделавший, покуривал, оставив мальчишкам добивать своих противников, уже разбегавшихся кто куда, — он, может быть, чувствовал себя Суворовым в миниатюре, стоял и покуривал папироску добрый дядя Толя, а поверженный, но коварный Дуло по канаве, тихий, крался и крался незамеченный, а затем вынырнул из кустов не с половинкой, а с целым кирпичом в руках; десятилетний малец, он не без труда его поднял — а как же он с ним, трудяга, полз? — он поднял кирпич и нанес удар по затылку, после чего дядя Толя, огромный дядя Толя Доброгорский, Суворов в миниатюре, рухнул на коленки, и в глазах у него, надо думать, было темно. Дядя Толя ползал на коленках, и хрипел, и как будто искал в траве только что выроненную удачу, а бежавшее воинство чужого барака к этому времени, конечно, уже развернулось и с гиканьем устремилось на них, и маленький Ключарев, метнувшийся в сторону, сшибся с выскочившей из барака к павшему мужу женой дяди Толи, миловидной белокурой женщиной, которая недавно родила двойню и младшенького из этой двойни задушила во сне, заспала, нечаянно на него навалившись.

Он знал, что лежит на печи, что чистый и белый над ним потолок и что внизу — чистая тихая изба, по которой тихо-тихо бродят старухи, любящие его с последней, остервенелой силой любви, тем не менее барачный дым клубился — жизнь барака тянулась по его следу и клубилась, была как дым, и сам мальчик был как черная головешка, тлеющая и дымящая образами той, прежней жизни. За окнами грохотал гром, и уральский дождь лил так шумно, долго, настойчиво, словно дождь-то и силился чадящую головешку загасить, после чего отдернуть свой серый занавес и показать мальчишке уже надолго, навсегда, маленькую чистенькую деревню, речку, белую дорогу — и небо с солнцем посредине.

И вновь возвращенный по времени назад, он после свирепой игры в чику швырял Дуле в лицо пригоршню проигранных медных монет-недоделок, Дуло успел отвернуться — и потому весь заряд, как заряд дроби, вошел Дуле в затылок, в висок, в темя, а много дней спустя стриженый свой затылок Дуло станет показывать всем, хвастая. Он даже и потрогать давал, — металл на лету рассредоточился, в результате чего там и тут вспухли крупные, а затем мелкие шишаки, равномерно, без пропусков покрывавшие пацанью башку, такого ни у кого не было. «У меня кипящая голова!» — говорил Дуло, не лишенный образного мышления.

— …А как мы выберемся, если дождь кончится, но она нам не поможет?

Бабка Наталья произнесла:

— Не поможет, ну и ладно. Сами найдем подводу, сговоримся — и поедем.

Старухи сидели возле лампы и негромко разговаривали. Керосиновая лампа помаргивала, а Мари вздыхала:

— Хоть бы дождь прекратился…

Он понял, что глаза у него открыты, почувствовал прилив сил, но затаился. Новый прилив сил толчком пришел изнутри, и тогда мальчик тихо, беззвучно засмеялся: жив… Страстно захотелось на улицу, на воздух, но он не спешил и осторожно оценил обстановку: воровскими мальчишечьими движениями слез с печки и, прячась, скрываемый стремянкой, прошмыгнул к двери, слыша колотящееся сердце. Когда гром бабахнул, как бы раскалывая с треском небо, мальчик приоткрыл дверь, кинулся в сени — и был на улице.

Сколько он себя помнил, дождь его никогда не пугал — надо было только пройти осторожно мимо хлева, где, как он догадывался по времени и по ее отсутствию, бабка Матрена доила или задавала корм. В темноте он мог теперь вполне оценить, как и чем отличалась гроза в деревне от грозы городской, — ночь была чернее, а чудовищные молнии были самые синие, даже и белые, они легко, просто распарывали небо: природа грохотала и сотрясалась вся целиком. Он стал, прижавшийся к полуразрушенной стене загона, стоял и ждал — чего? В промельк молнии на краткий миг вспухало черное поле огорода, и пятнами вспухали поодаль купы ив, и шумно, нескончаемо лил дождь, какого никогда не было.

Он немного и прошагал, когда сообразил, что испачкал о загон рубашку и что его уличат, — в некотором страхе рубашку он стянул и, протягивая перед собой, совал под льющие сверху струи, чтобы замыть, рубашку же внезапно вырвало и потащило ветром — он бежал за ней по грязному картофельному полю, а рубашка [то] цеплялась за ботву, то как белая птица взлетала вверх и даже хлопала рукавами, как крыльями. Она исчезла. Когда очередной всполох молнии высветил пространство, он увидел ее вдруг уже в десяти шагах, беленькое ее тело, — и кинулся как мог быстро (он был без брюк и бос, какое счастье, что без брюк). Проехав плашмя по ботве, которая превратилась в холодные, остро пахнущие листья, и по земле, превратившейся в черный кисель, он упал, но тут же и вскочил, меся черную кашу ногами, — рубашка, прихваченная, уже была и билась в руках.

Когда он вернулся, бабка Матрена все еще не появилась, а эти две бабули тоже его не хватились — сидели и вели долгую беседу на ночь глядя.

Грязный ком рубашки он постирал в выставленном тазу; он быстренько повесил ее в сенях на веревке, что протянулась, нависая, над старой кадкой и над громадным ларем, на котором долеживал творог под гнетом. Выждав, как и при уходе, раскат грома, он рывком приоткрыл дверь, втиснулся из сеней в избу — и одним духом, в мокрых трусах, влетел на печку.

Лежа на печи и мало-помалу согреваясь, он тихо, сдержанно постукивал зубами. Он слышал негромкий разговор. Он еще не заснул, когда бабка Наталья и ее Мари подошли к образам в углу, приблизившись, опустились на колени и стали пришептывать. Помолившись, они легли на лавки, что стояли одна перпендикулярно к другой вдоль стены, — так и лежали, переговариваясь чуть слышно и с долгими паузами, а потом затихли. В тишине пришла бабка Матрена, управившаяся с вечерними делами, — на минутку она поднялась по стремянке, глянула на внука перед сном и тут же спустилась. Он затаился. Еще минута, и бабка Матрена прошуршала, уже босая, молиться она не стала, лишь мимоходом приложилась губами к иконе.

Он спросил на другой, кажется, день:

— Неужели тебе нельзя ее полюбить? Это почему же невозможно, чтобы вы любили друг друга?

— Невозможно, милый, — ответила бабка Матрена. — Так получилось.

Глава 7

И бабка Наталья, и Мари были одинаково тщедушны, худосочны и различались меж собой мало — у бабки Натальи все же была спина, прямая спина, худая и прямая, а Мари была просто как высохший жучок, увеличенный лишь настолько, чтобы в какой-то мере походить на человека. Столь же худа и мала была и бабка Матрена, разве что руки, а если точнее, кисти рук были покрупнее, да был еще ноготь, раздвоенный как копыто; и тем-то удивительней, что в крохотно усохших тельцах жила неприязнь, жили страсти.

«От отца или от матери, от обоих ли — откуда же пошла в рост моя безындивидуальность?» — спрашивал Ключарев много после, взрослый и в себе копающийся… В бабках, он помнил, личное бросалось в глаза прямо и непосредственно, зато и было влияние: уже тогда, без жесткой поступи и в душе не наследив, незримым путем голубое и красное из цветов превратились в некое знание жизни, пусть чувственное, но со временем распространяющееся и вширь и вглубь. Очень скоро Ключарев-взрослый даже и годы своей жизни станет делить на год голубой и год красный. Отчасти играя, он будет моделировать текущую жизнь из двух цветов: голубой — это опять же нежный, высокий цвет, однако же заметно надменный, самообманывающийся; в сущности, это цвет несильный, лишь гордыней своей, а то и чванством рядящийся в силу. Красный же — цвет истинно сильный, практичный, хотя и не возвышенный, не тонкий, а по природе своей расчетливый (при том, что упрекающий всех вокруг именно за расчетливость), цвет отчасти еще и циничный, хотя и добрый, готовый понять, и простить, и поплакать с тобой, без тени высокомерия, без снисходительности. И пусто, серенько делалось ему, когда цветовая гамма детства не помогала ему понять, не срабатывала (а такое, разумеется, бывало), и какая только мешанина цветов не мерещилась тогда Ключареву в том или ином встреченном в жизни человеке, подчас человека перекашивая и делая вовсе темным.

Ливень не иссякал, но выздоравливающий мальчик повеселел и уже расхаживал по избе с разрешения бабушек, к счастью не знавших о его ночном походе, — смелея, он отметил, что с грозой можно вполне освоиться и в деревне: он уже не приседал при чудовищном раскате грома или же только имитировал испуг, приседал, но нарочито, — мол, делаю вид, что пугаюсь. По приезде он замечал внешнее: поле, и дорогу, и речку; теперь же, запертый, он заметил в избе и лавки, обретшие смысл, и светоносные окна со ставнями. После нагого поселка, а также после города, где на окнах были жалкие занавески, ставни в избе имели особый, понятный смысл: закрыть-открыть, есть свет, нет света, и даже герань на подоконниках подчинялась этому уясненному смыслу, первая встречая луч и первая же его утрачивая. Более того, пораженный, он сумел углядеть ту же простую прямоту и в бабушках, которые в известном смысле тоже были жестче, но и прямее устроены. И если одна бабушка открывалась, то вторая закрывалась, и наоборот — если любила бабка Наталья, бабка Матрена на время, пусть недолгое, затаивалась, уходила в тень. Они не суетились, они давали друг другу — враг врагу? — любить не мельтеша; отступая на время, они выжданно и открыто выплескивали свою любовь как противовес, но не как мешанину, — чуткая и вместе не уступающая ни пяди параллель долго хранилась в нем неким эмоциональным законом прямоты, постичь который он не мог, лишь чувствовал.

— …Не согрешишь — не покаешься, — намекала на что-то бабка Матрена.

И бабка Наталья отвечала:

— Святость, конечно, из греха, но святость, моя милая, для человека уже следующий, уже совсем крупный шаг.

В том и урок, что разность объятий двух бабушек была не только разностью рук и разностью запахов. Обнимаемый бабками, он подчас не орал в их объятиях и не выдергивался только из терпеливости, но при всем том он уже понимал, что любовь их к нему свята, индивидуальна и направленна и что было бы нелепо, если бы, скажем, обе они обнимали его разом.

С дождем свыкаясь, он уже умел чувствовать особенный холод грозы меж одними зигзагами молний и другими: в миг молнии, в миг двух-трех-пяти ударов кряду нутро у него замирало в смутном ожидании беды, и вот тут — в промежуток тишины — холод брал свое и вдруг проникал в него, стоявшего на крыльце (на крыльцо он уже выходил — постоять под навесом). Сила холода ощущалась как бы меж грозой и грозой, именно меж двумя сериями ударов — в промежутке. И почти так же он чувствовал силу любви. Сначала скапливалось неудовольствие одной бабушки, и это означало ее любовь; накипев, она разряжалась (в сторону другой бабушки) так быстро, что он не всегда понимал, в каких словах, и не всегда улавливал, потому что разряд шел помимо него, — но зато теперь он чувствовал, как скапливается неудовольствие второй бабушки (в сторону первой), и это тоже была любовь к нему. Одна молчит, значит, другая — любит, так он привыкал, а в силу каких страданий их любовь к нему поднялась на высоту неба, он не знал, да и не знал, что это можно знать.

— …Споря с ней, Мари, я так надоела самой себе. Я, верно, скоро умру. Я никогда так себе не надоедала, — говорила бабка Наталья.

Она вязала (она думала, что он спит), а он, лежа на печи, испытывал это удивительное обаяние коротких, вдруг возникающих реплик и умолчаний.

— Он забудет меня.

Мари возразила:

— Он полюбит тебя со временем — издали. Когда повзрослеет.

— А красива ли я издали, Мари, вот в чем вопрос.

И смолкли.

Внутри избы он пригляделся в последнюю очередь к тому, что было ближе всего, — к потолку; нависающий над печью потолок был прямо перед его глазами. Незамечаемая близость потолка, да и близость стены, стыкующейся с потолком, как оказалось, хранили для него определенное ощущение своего места, которое тут же исчезло, едва кончился ливень.

Глава 8

Незанятых лошадей в деревне не было, а ходить от избы к избе и слезно упрашивать бабка Матрена отказалась: ищите, мол, и сговаривайтесь сами…

Мари спросила:

— Как же это? По дворам, что ли, ходить?

— Именно. Если искать, я ведь тоже бы по дворам ходила. Мне тоже не докладывают — кто куда едет.

Бабка Наталья и Мари по дворам ходить не желали: им мнилось, что бабка Матрена заглазно уже представила их всей деревне в искаженном, а может быть, и в нелепом виде. Они нашли облегченный путь: то Наталья, то ее Мари выходили в самый конец деревни, это называлось «выйти за кузню», — маленькая и почти всегда не работающая, стояла там омертвевшая кузница, сарай такой, и сразу же за этим сараем избы кончались, а дорога раздваивалась, и более накатанная из двух — налево — вела к станции. Одна из старух, неся вахту, выходила туда и стояла на белом пыльном пятачке раздвоения дорог и, если подвода проходила мимо, спрашивала: «Не подвезете ли?..» Этот житейский опыт, рассчитанный на городское «вдруг», здесь себя не оправдал, более того, подвел их: единственная подвода, шедшая на станцию, сама собой стала, и возчик крикнул: «Давай, бабка, влазь скоренько!» — на что бабка Наталья сказала, подожди, мол, товарищ , храня достоинство и прямизну спины, она отправилась за Мари, но пока обе старухи пришлепали к развилке со своими изящными чемоданчиками, возчик уехал.

На следующее утро старухи вновь поцеловали маленького Ключарева; ранехонько вставшие, они кое-как перекусили, наскоро поплакали о маленьком, оставляемом ими Андрейке и пошли на развилку со своими чемоданчиками и с бутылкой колодезной воды, заткнутой тряпицей. Они простояли все утро, они стояли еще и до обеда, пока жара и зной не загнали их вновь в избу.

Слово характер в бараках было в большой чести — то самое понятие, которым мальцы хоть как-то отличались друг от друга. Говорили, что такой-то «пацан с задатками» или «со способностями», наверху же всей горы существующих слов и оценок было слово начитан («пацан здорово начитан!..»), но еще выше, уже у самого неба, располагалось слово «характер». От слова веяло тайной куда большей, чем от трофейных кинофильмов или колдунов Гоголя, а услышать к себе применительно, что «у мальца — кажется — характер», было мечтой из самых сладостных. Характер — было что-то как бы найденное на дороге, данное от судьбы, чего никак нельзя было ни купить, ни даже вычитать в книгах.

Пусть невольно он выискивал этот самый характер в самых разных людях, встречающихся [1] в его детстве, и, разумеется, он не искал в этой избе, однажды решив, что никакого характера у тщедушных и носящихся со своей любовью старух нет и быть не может, — и лишь много позже, взрослому, ему было дано понять, что он ошибался и что именно в бараках собственное лицо, называя его характером, мало кто имел — потому и говорили о нем утратившие.

Бабка Наталья, не сумевшая и в этот день найти подводу, разбитая, стоптавшая ноги и выжженная солнцем, говорила в слабости своей (жить ей оставалось год):

— Я умру, милый, но я буду с тобой.

Она говорила:

— Я умру, но я буду с тобой, моя радость, моя улыбка, мой ангел…

— Как ты будешь со мной, если ты умрешь? — интересовался внук.

Не поясняя, она говорила о том же:

— Мне ничего не надо, мне даже не надо, чтобы ты помнил меня , но я хочу быть с тобой, хочу, чтобы моя любовь, моя нежность, моя душа были рядом с тобой, когда ты будешь жить, а я не буду…

Она заплакала:

— Ты забудешь меня, но я и забывшего буду тебя хранить: я буду по утрам с тобой (вечера, бог с ними, ты найдешь, как и кем свои вечера занять), но по утрам, когда будет раннее мягкое солнце и ты будешь просыпаться и будешь идти по улице, я буду с тобой рядом, я буду с тобой, я буду с тобой, и мне ничего больше не надо …

Маленький Ключарев услышал сухой треск, когда бабка Наталья вырвала клок своих волос; не ойкнув, она выдрала прядь — она улыбалась, от волнения губы ее прыгали, глаза сияли. Она повязала вырванные волосы вокруг среднего пальца его руки, она заматывала ему палец, а волосы секлись и рвались, а она опять заматывала и надвязывала. Стараясь передать ему свое пережитое и обретенное в опыте, а также и свой мир, пусть небольшой, бабка Наталья и бабка Матрена — обе — не сомневались, что мир каждой из них, хотя и мал, намного превосходит тот, каким дышал и жил маленький Ключарев, то есть мир бараков. Более того, у каждой из старух было чувство неоспоримого превосходства над тем миром, каким дышали его отец, его мать и он сам. «До чего дожили!» — говорила и та бабка и другая; они так говорили про его любимые бараки, и, кажется, это было единственное, в чем они меж собой соглашались.

* * *

Бабка Матрена умерла через год, вдруг ослабевшая. Умирая, все, что у нее было, она раздавала или же продавала совсем дешево. Торговаться по слабости уже неспособная, она продала дом «на вымор», то есть доживала в нем сама, а ведь в поселке или в пригороде, сумей она выехать туда на торги, и хозяйство, и корова, и дом, хотя бы как сруб, стоили бы много дороже. Это верно, что, слабея умом, она завещала похоронить внука Витеньку рядом, однако же кое-что она соображала, в частности ее тревожили тысяча сто рублей, оставшиеся от распродажи, и она у знающих людей с упорством выспрашивала, что купить Витеньке, чтобы было и памятно и ценно. Ну хоть велосипед, говорил кто-то, ну часы, но она, как бы предвидя ход дней, все отвергала: «Не промахнуться бы. Не подешевеет ли это?..» Она так и не придумала ничего и, не придумавшая, завещала деньги просто как деньги, после чего и умерла — счастливая и радостная, наказав верному человеку, чтобы передал деньги ее внуку из рук в руки. Ключаревы, однако, жили в далеком уже городе, и передать им было непросто.

Не прошло и месяца-двух после ее смерти, как в связи с денежной реформой деньги превратились в сто десять рублей, но и эту сумму верный человек передать пока не сумел, — ослабевший ногами, он передал деньги другому далекому родичу, а тот и вовсе умер, успев, впрочем, в свой черед наказать сыну, одному и другому, с деревенской аккуратностью взяв с каждого из них честное слово. Прошло много лет, Ключарев уже кончил вуз, уже работал второй ли, третий ли год, и однажды в Москве после бурной попойки и пенья песен хором, после внушительного «посошка» Ключарев пошел проводить одного из родичей к метро, или, может, его провожали, — уже и это нелегко вспомнить, — как вдруг родич сказал ему: «Слушай, а ведь я должен тебе деньги отдать — твоя бабка оставила, помнишь, в письме писали?!» — «Да ладно!» — «Нет уж, давай-ка точку поставим: я отцу обещал!..» И родич настоял — идем-ка, мол, в сторонку, и притом именно сейчас: а то, мол, он опять и надолго забудет. Заплетаясь ногами и покачиваясь, они подошли к близкому фонарю, и там, при бледном его свете, родич вынул кошелек и, порывшись, — слава богу, нашлись без сдачи! — выдал Ключареву одиннадцать рублей, в которые превратился бабкин дар после двух реформ.

Бабка Матрена была уже в сильнейшем забытьи, когда те, кому она продала избу, пожелали въехать, так как бабка никак не умирала до зимы, хотя и обещала. С уральскими морозами, если нет крыши над головой, шутки плохи, — потому они въехали, а бабку Матрену отвезли в Ново-Покровку, где, кажется, она и умерла и была похоронена. Ключарев и по сей день не знает, где лежат ее старые кости, ибо могильных крестов той поры, от времени истлевших, уже не осталось; соответственно, не знает он и того, где завещано ему лежать. Он не знает ни одной из могил двух старух, любивших его больше, чем другие люди. «Так получилось», — как сказала бы бабка Матрена.

Так получилось, что после их смерти возникнет в Ключареве огромный и холодный провал нелюбимости , — и это время, время без любви, ему придется жить и прожить, вплоть до поры взросления, когда возмужание и опыт близости с женщиной в многоликой сумме своей уравновесят наконец потерю, пусть даже отчасти обманом.

Глава 9

— Ч его орешь, тварь?! — грозно сказала бабка Матрена корове и даже не нагнулась за хворостиной, а ткнула кулачком ей меж ребер, — корова уже и прежде смолкла, признав и голос, и право бить, так что тычок в ребра был уже лишним, но и лишний этот тычок корова приняла — и вдруг убыстрившимися шагами пошла в хлев.

Бабка Матрена была не в духе.

Она тоже не могла найти подводу, а ей надо было ехать на рынок и, продав овощи, добыть кое-какие деньги на жизнь. Мрачная, но уже решившаяся идти пешком, Матрена сказала бабке Наталье и ее Мари:

— Витюше там-то и там-то — молоко, картошка тоже есть. — Она добавила: — Хлеб есть. Пока я вернусь, должно хватить.

И она ушла, взвалив на плечи два полмешка молодого лука и прочей зелени: ранним утром, пешком, согбенная и угрюмая, она уже зашагала к станции, где и был рынок. Впрочем, она заглянула к толстухе соседке и сказала, что, если, мол, эти две цацы все же найдут подводу и уедут — пригляди за Витей… Конечно, она могла предложить своим гостьям, берите, мол, чемоданчики в руки и пошли со мной, однако же не предложила, ушла, посчитав, что цацы все равно откажутся, так как шагать с чемоданчиками им будет в жару тяжело.

Памятливая, она сказала: «Кормите Витю молоком и картошкой», про самих же их не сказала ни слова, и едва ли бабка Матрена предполагала, что голод, мол, не тетка — сами, мол, догадаются и сами возьмут. Тут именно мог быть умысел, и, скорее всего, ей хотелось, чтобы они именно без спросу взяли еду, притом чужую: бабка Матрена не была из добреньких, она жила своей жизнью и на чужую жизнь не равнялась. Витю, мол, покормите молоком и картошкой, а сами — ешьте что есть, этой-то вот простенькой и понятной добавки в ее словах не было. Недосказала она, а стало быть, горделивые старухи даже и хлеба сами взять не могли.

И старухи не взяли. У них тоже была своя жизнь, и чужой жизнью жить они не умели.

Оставшиеся, они не жаловались, что бабка Матрена их не кормит, они, правда, вздыхали, укоряя ее: они бы, мол, на ее месте не забыли и дали бы ей, бедной, как-то питаться, будь у них эта земля, и эта картошка, и эта корова, и умение за коровой ухаживать. Они не ели, выказывая иное свое умение, умение смиряться не уступая: оттого-то так страшно и пугающе быстро они худели.

Смирение не было полным, а было, так сказать, удельным: отдав, они оставили себе какую-то пядь и на этой пяди жили, оставаясь самими собой, и тут-то и было и таилось, быть может, отличие смирения от покорности, и Ключарев мог уже тогда впитать эту разницу, хотя бы частично.

— Земля — это счастье, — говорила Мари. И тихонько плакала.

Голубая бабушка ей возражала:

— Вздор, милая, земляное счастье нас ждет через два-три года. (Вместо отпущенного ей года она, видно, надеялась на два-три.)

— И все равно счастье, — плакала Мари и так некрасиво хлюпала носом.

В голоде Мари переменилась: мигом осунувшаяся, возникла деревянная старушечка, вдруг начавшая твердить, что счастье в крестьянстве и в обрабатывании земли своими руками, — зато за двоих выступала теперь голубая бабушка: она вроде бы еще больше держалась, и чеканила слова, и прямила спину при шаге. (Перемена в ней была меньше, но и меньшая перемена была для глаз мальчика куда заметнее и виднее, чем полное одеревенение Мари.)

И удивительно, как легко переносил он то, что он ел, а они — нет. Он как бы закрывал глаза и открывал, вновь вступая со ставнями в избе в некое отношение, и это не было какой-то там образной или символической игрой. Для взрослого это вполне можно было бы возвести в образ: мальчик открывал глаза, когда ел сам, и закрывал, когда они не ели. Он как бы частил глазами, закрывал-открывал: в итоге же и в смещении возникала некая спокойность жизни, уравновешивающая и себя прощающая. (Каким образом в него, маленького, такое вмещалось и как такое мирилось с его совестью, он до сих пор понять не может, зато сколь многое понимает теперь благодаря той непонятности.)

Еще одно: голубая бабушка говорила: «Это — наше », — а бабушка красная говорила: «Это — мое », касательно, скажем, хлеба, касательно еды и всего прочего, касательно травы, берез, леса, земли, и мальчику думалось, что разница такая может быть оттого, что бабушка голубая (множественное число) была с Мари, а бабушка Матрена — одна. Лишь с возрастом понял он разницу их отношений и притязаний, хотя уже тогда, в детстве, смутное чувство подсказывало ему о некоем имеющемся тут противоречии, а даже и парадоксе, так как по логике им бы, конечно, следовало говорить обратное.

Глава 10

Бабка Наталья и Мари его кормили, собирая со стола даже и крошки — для него. А жадности к еде уже не было, и, стало быть, неторопящийся, он тем более мог видеть, что старухи сидели около, глотая слюну. Ослабевшие, они впихивали в него кусок за куском, не замечая, что обращаются с ним, будто ему годика три (он и в прямом смысле ел за них — вместо них):

— А этот кусочек за меня, Андрей, за бабку Наталью, неужели ты не съешь? Ты меня очень обидишь… — А он, медлительный, не желал открывать пасть. — А теперь за Мари — она ведь тебя очень любит…

Мари с запавшими щеками отворачивалась:

— Не люблю я его, если он не ест.

Отварив картошку, они толкли ее прямо в миске с молоком, после чего несли холодно-горячее пюре, картинно воткнув в него большую деревянную ложку. Глотавшие слюну, они сдерживались, и лишь однажды Мари вдруг сказала: нет, мол, сил терпеть голод более, а бабка Наталья строго ее отчитала за недостойную слабость: грассируя, она выдавала пассаж за пассажем, и Мари уже кивала, признавая вину, и каясь, и роняя слезки.

Однако к обеду второго дня старухи стали иссякать: отвлекая друг друга, они стали вспоминать ту и эту войну, ту и эту разруху. Как бы соревнуясь, они рылись во времени, легко и без натуги отыскивая памятные тяжкие дни там или здесь в долгой своей жизни: им было что вспомнить. «Помнишь ли, как в детстве на Орловщине…» — «Нет, — вдруг оборвала бабка Наталья, — а те дни мы вспоминать не будем. Это сведется к разговору о еде и о твоем любимом малиновом варенье. Я запрещаю тебе!» — «Наташа!» Глаза у Мари заблестели, сухонькие, бесцветные глаза. «Не будем», — сказала бабка Наталья.

Мари, обессиленная, легла на лавку, она всхлипывала: «Но почему не вспоминать?.. Мне так хочется вспоминать!»

А маленький Ключарев лежал на печке. Он мало что понимал, но понимал же он, что старухи хотят есть. Закрывший глаза, он старался заснуть, круто поворачиваясь то на левый, то на правый бок.

Мари забылась сном на лавке, а бабка Наталья сидела и вязала, когда он, заснуть не сумевший, слез с печки и вяло подошел к ней. «Бабушка…» — позвал он ее, желая что-то спросить, и тут же забыл — что, так как она, швырнув на лавку вязанье, прижала его с неожиданной силой к себе. «Да, бабушка с тобой, — она повторила, — да, твоя бабушка…» Ему было приятно и мягко у нее на груди, запах бабушкиных духов был остр и нежен, он чуть ли не мурлыкал, когда она сказала: «Сносишь костюмчик и забудешь бабушку, да?» — он стал уверять, что нет: обилием своей любви бабка делала из него младенца трех лет, а он, в свое время любви недополучивший, подыгрывал. Она сказала: «Мне жить недолго, вот и стараюсь, глупая, чтобы в памяти от меня что-то осталось, — прости меня, старую».

Он (лукавый) вроде бы не понимал, из чего она так бьется, однако же понимал: сердце его уже тогда (и, забегая вперед, можно сказать, — на десяток лет) было отдано бабке Матрене; взрослый Ключарев, когда бы и кто бы ни произнес слово бабушка , представлял себе деревеньку, и огород, и речушку, и именно бабку Матрену с ее черными, как бы пороховыми, солдатскими морщинами на лице и на шее; взрослый, он не раздваивался в образе, и нет сомнения, что в ту минуту детства голубая бабушка, вероятно, уже предчувствовала его выбор и знала итог тем особенным знанием, какое дается в старости. Она даже и смирилась с его выбором — быть может, потому, что считала, что любить бабку Матрену (удерживать ее и в голове и в сердце) мальчику и нужнее, и правильнее, и современнее, и безопаснее в смысле развития — тоже. Она еще и подсмеялась немного в ту давнюю минуту, прижимая и целуя его: «Смешная бабка Наталья, хочет остаться в памяти, да?»

Был ужин, то есть для маленького Ключарева ужин, для них же очередное голодание с видом на еду. Мари уже постанывала. Бабка Наталья зажгла керосиновую лампу — она принесла из погреба молоко, разогрела его, затем взялась за картошку, а Мари, постанывая, лежала на лавке: не поднималась, чтобы не видеть.

* * *

Подступала новая ночь (Матрена еще не вернулась) — июньские ночи стали прохладны, и мальчик подолгу лежал на теплой печи, слушая, как мучаются старухи. Говорила Мари, она нет-нет и капала слезами — мы, мол, только что отголодали такую войну!

— …Я ведь, Наташа, прости меня, согласилась поехать с тобой отчасти с умыслом. Дай, думала, на старости лет увижу русскую деревню, притом уральскую, далекую от всех и вся, далекую от споров и войны. И еще, сказать ли, знаешь, что я думала — похожу по улице, что может быть лучше лета в деревне, — детство вспомню, тишину и — молока попью!.. ты знаешь ли, мысль про молоко, про то, как я буду пить молоко из железной кружки после многолетнего голода…

— Ты меня не разжалобишь! — сказала бабка Наталья. — Есть нам не предложили.

— Я же не настаиваю на молоке, Наташа, Наташа!.. Ты меня неверно поняла, — заспешила Мари. — Я же говорю: хлебца-то можно поесть немного?..

— А тебе предложили есть хлеб? — холодно произнесла бабка Наталья.

Мари вновь заплакала.

Он слышал в дреме, как они запели, а когда он свесил голову вниз и глянул, они сидели обнявшись, Мари всхлипывала, и пели скрипучими старушечьими голосами песню, где слова были почти неразличимы:

— Да я-я-ааа одета-ааа… —

он засыпал, он посапывал носом, он слышал, как бабка Наталья спросила: «Мы не мешаем тебе спать, милый?..»

Потом сон отступил. И он слышал — Мари опять говорила:

— …Наташа, только не спорь: я надумала, что, если мы не умрем здесь от голода, в нашей жизни еще будет что-то очень замечательное.

— И необязательно реветь. Вытри слезы.

Мари послушно вытерла глаза, но продолжала:

— Ты знаешь, будет что-то огромное-огромное: оно придет, как облако, и будет стоять над нами. Большое и белое… Знаешь, почему я так думаю?

— Не знаю, почему ты так думаешь… Вытри слезы, опять ты плачешь.

— Почему? А потому, что в начале жизни у нас все было так хорошо! так прекрасно! и жизненное завершение после столь долгих лет тоже должно быть прекрасно: оно нас ждет. Оно ждет нас, Наташа.

— Да вытри же слезы!.. Нас ждет богадельня.

— Ну и что?

— Огромная белая богадельня — вот тебе разгадка твоего ожидания. Игры со старичками. И кино.

— А лото?

— Ну хорошо, и лото тоже.

Мари оживилась:

— А почему ты так плохо говоришь о доме престарелых, я не понимаю тебя, Наташа?

— Там прекрасно. Во всяком случае, там тебя покормят.

— Не иронизируй. И лото. И кино. И опрятность. А главное — ты же забываешь главное — там может произойти встреча с каким-нибудь интереснейшим человеком! Почему ты общение сбрасываешь со счетов? Это нечестно. Разве прекрасный и обаятельный человек, тонкий, умный, одухотворенный, не облагораживает любые стены?

— Помечтай, Машенька.

— Я не мечтаю — я верю!..

Они смолкли, а он в полусне усмехнулся, несколько удивленный тем, что тщедушные и полуразрушенные старухи хотят еще встретить в жизни какого-то человека (он силился представить себе старика с бородой — рядом с Мари).

— А знаешь, Мари, мы не умрем, — заговорила теперь бабка Наталья, — я искала и нашла выход: если Матрена и завтра не вернется, мы сделаем вот что: мы поработаем…

— Как?

— Помнишь, она жаловалась: в огороде, мол, полоть надо — мы прополем ей грядки… и поедим хлеба с картошкой — за труд! Это будет справедливо.

— Глубокая мысль, Наташа! Какая глубокая и верная мысль! — подхватила Мари.

Мальчик канул в недолгую дрему, как-то сразу успокоившийся за их жизнь. А разговор старух теперь, вероятно, кружил и кружил возле тех невсполотых грядок.

* * *

Он проснулся от легких шагов: сухонькая Мари вдруг устремилась к окну; открыв ставни, она приникла к маленькому окошку и вгляделась:

— Наташа! Какое очарованье! Какая луна!

— Да, сейчас полнолуние, — откликнулась бабка Наталья.

— Нет, она замечательная, эта луна, она упоительная! Ты слышишь, Наташа, луна!

— И что же?

— Как что — замечательная же видимость, все как на ладони…

Мари теми же легкими шагами метнулась от окна к своей давней подруге:

— Наташа, милая, ты только не спорь, ты такая спорщица и упрямица, с самого детства. Что ты доказываешь? кому?.. Матрена не права, конечно, бросила нас на произвол: с гостями, тем более с родней, так не поступают…

— С родней только так и поступают, — сказала бабка Наталья. — Именно с родней.

— Но не спорь же. Ведь ты согласна, ведь ты сама нашла этот выход: пойдем туда. Я тебе уступала, Наташа, уступи и ты теперь, ты согласна?

Молчание.

— Ты согласна, Наташа?

Бабка Наталья сказала наконец, что она согласна, и вот в лунную ночь две голодные старухи вышли в огород, подрагивая от холода, и принялись среди ночи обдергивать грядки. Согнувшиеся, они двигались полшажок за полшажком, медленно, поначалу не столько изымая сорняки, сколько — разглядывая. Они было поискали мотыги, но не знали где и не нашли, к тому же ночью, в темноте, вести прополку руками им показалось надежнее. Мальчик, позевывая, тоже вышел за ними — была луна и не спалось.

Они посоветовали ему идти спать, но он отказался, и было удивительно, что они не настаивали: они уже забыли о нем, поглощенные объявившимся и спешным своим делом. Хватая траву под корень, они дергали и дергали, и не сейчас ему было дано узнать, что в старости есть хочется куда острее, чем в любом ином возрасте.

Согбенные, они смещались по грядке медленно, как старые черепашки, он же ходил возле. Он посматривал на луну, которая в тот год холодно и неясно его тревожила. «А ты помогай нам, Андрейка», — сказала Мари, и голос ее, притихшую, выдал — она нервничала. Он стал обдергивать помидоры, приткнувшись меж старухами и двигаясь понемногу следом. Вскоре ему надоело, и, зевая, он только ходил и смотрел, а старая Мари ласковым голоском ему выговаривала: «Ах, лентяй! ах, лентяй! Ты разве не знаешь, милый, кто не работает — тот не ест».

Через час, что ли, Мари сделала попытку разогнуть спину, однако бабка Наталья сказала:

— Нет, недостаточно.

— Но ведь уже четыре грядки, Наташа.

Бабка Наталья не ответила.

— Но ведь огород весь мы никак не осилим!

— Не заставляй меня повторять, Мари. Я же сказала: шесть грядок.

Закончившие шесть грядок, они разом иссякли — сели на землю и не вставали. Было слышно, как они дышат. А через минуту-две они встали и припустили бегом, ибо с желанием поесть больше бороться не могли: даже бабка Наталья слишком быстро устремилась в избу. Мари, конечно, летела впереди как на крыльях. Внук за ними еле поспел.

— Садись с нами, перекусишь, — сказала бабка Наталья (нож стучал по столу, она лихорадочно нарезала хлеб).

— Да, садись, садись, — волновалась Мари. — Такая беспокойная у нас ночь сегодня…

Но он-то есть не хотел. Его потянуло на улицу; старухам было не до него, и он, неокликнутый, вновь вышел в огород и уставился на луну: луна, в легких облаках, висела яркая в высоком небе, а низ картины занимали зубчики плетня, как бы вырезанные из черной бумаги. Мальчик взволновался: на частоколе плетня, на неподвижном и как бы вечном, плыли белесые облака, в центре же — тоже неподвижное — разместилось огромное и торжественное желтоватое око. Ощущение красоты и формы взволновало само по себе: оно было так же осязательно, как поверхность предмета, оно было явлено как звук или как запах, и, может быть, красота и форма говорили о желании, но о каком?.. Потрясенный новизной и возникшей тягой, мальчик глаз не сводил и лишь изредка, осторожничая, оглядывался на мокрую ботву и на черное поле огорода, чтобы, оторвавшись от их темной бесформенности, вновь бросить глаза вверх — к совершенству. Он чувствовал себя в полной безопасности рядом с этой грандиозной и торжественной красотой.

Когда мальчик вернулся, они, насытившиеся, лежали на лавках и уже спали: тоненько посапывала бабка Наталья и пушечно-громко храпела крохотная Мари. Он влез на печку и долго, беспричинно томился.

Он еще не заснул, когда дверь в сенях хлопнула и явилась бабка Матрена.

— Внучек, родной мой, — кликнула она негромко, но он не ответил — лежал с открытыми глазами, все еще томимый луной.

Глава 11

Проявляясь, любовь подчас жаждет повелевать или хочет хотя бы и внешнего, тусклого себе подчинения, — бабка Матрена уже с утра командовала:

— Витя, сделай то…

Или:

— Витя, сделай это…

И дергала его по мелочам туда и сюда, как бы желая убедиться, что за время отсутствия те старухи не утопили в своей любви ее любовь и влияние. Мальчик же подчинялся неохотно, скучал и рвался вон.

Он заметил, что взаимная натянутость бабушек, сохранившись, перешла в некую молчаливую форму: бабка Матрена молча их кормила, а они молча ели, говорили сухонькое спасибо и уходили вновь: шли на перекресток, ожидая там случайную подводу. В обед они возвращались, ставя чемоданчики в угол и жалуясь друг другу, что ноют ноги, что полный рот пыли и что жара их доконает. Его их слова, их неменяющиеся муки уже не интересовали (мальчишка не мог сосредоточиться раз и навсегда на одном) — его занимали последствия ливня.

Он бродил по негромыхающей природе, вверху было совсем тихо, и он много слышал жаворонка: тот пел теперь без передышки весь день, кувыркаясь где-то в небе, невидный. В тишине лишь ручьи грохотали — и какие ж это были ручьи! — казалось, что вдалеке идет поезд, звук усиливался, и поезд приближался — это значило, что мальчик приближается к одному из ручьев. Таких ручьев он не видывал. Земля была изъедена и обглодана, всюду ямы, рытвины, развороченные грубо и мощно.

Меж двух бурлящих потоков мальчик увидел свой муравейник — огромная муравьиная гора была смыта, снесена, напоминая внешним видом разорванную собаками старую большую шапку, клочья которой валялись там и здесь.

В муравейнике осталось лишь основание: большой и пахучий круг темной зелени; муравьишки там были, ползали, и пусть вода уже спала, и тот поток, что снес и разрушил, ушел в сторону, они ползали все еще испуганные, медленные; лишь некоторые на спинах своих подтягивали сюда новую землицу, а даже и новые травинки, в тихой надежде, что все на свете поправимо. Вероятно, они не представляли, какая потеря и какая утрачена высота, и это незнание, возможно, было их благом. Малочисленные, они были как отдельные пешеходы в вымершем городе (или, скажем, в утреннем городе, в ту рань, когда еще нет транспорта). Их было даже не жаль: в трагедии неуместна жалость; их было мало, верующие в судьбу, кто порожняком, кто с грузом, муравьи торопились по дорожкам, которые были давно забыты, так как на глубине этих путей (в основании муравейника) жили слишком далекие и слишком уже забытые их предки.

Ниже по ручью, наполовину в воде, мальчик увидел еще одну часть огромной шапки — муравьи тут сновали вяло и безжизненно, зная, по-видимому, что они оторваны и обречены. Они ползали как оглушенные, покорные концу и не пытающиеся понять, к тому же их сносило и слизывало мелкой волной — соломинку за соломинкой размывало, отрывало и, покружив, уносило водой. Маленький Ключарев не был брезглив или там пуглив в свои девять лет: сын барака, он запросто сгреб разлагающийся и сильно пахший кусок шапки и понес, проделывая вместе с засуетившимися муравьями обратный путь. Ему казалось, что несет он зримую, весомую часть, когда же он принес и положил ее на место бывшей горы, стало ясно, как мало спасено: лежала мокрая кучка, малостью своей лишь подчеркивающая ужасающую степень разрушения.

Он спустился по ручью еще ниже, где и нашел маленькие жалкие веники, по которым ползали десяток-два муравьев. Шаг за шагом — и чем ниже мальчик спускался, тем более жалкие и мелкие остатки он находил. Последний веничек, выброшенный на землю бурлящим ручьем, был уже пустой и безлюдный, безмуравный: горсть травинок, которую уже не имело смысла подбирать и перетаскивать, но, увлеченный, он перенес и ее.

Вновь спустившийся ниже, мальчик увидел и долго рассматривал корни подмытой ивы, но еще больше потрясли его вымытые корни дуба — оголившиеся, вздыбившиеся, они отделились от земли, так что мальчик мог под ними пролезть. И наконец, маленький Ключарев спустился до места, где ручей впадал в речушку, теперь полноводную и свирепую: уровень ее поднялся, изменив береговую линию до неузнаваемости, и лишь огромный валун, за который мальчик в прежнее время, купаясь, цеплялся руками, был виден и бурлил, весь в пене. Остальных камней как бы и не было, речушка глухо шумела, гордясь глубиной.

* * *

Утро было с солнцем, однако он еще спал, а бабка Наталья поднялась к нему наверх по деревянной стремянке и над ним, лежащим на печи, склонилась: «Проснись, золотой мой, проснись…» И тут же (как бы одернув себя) бабка Наталья заговорила с той же ласковостью, но уже по-иному: «Спи, спи, прощай, моя радость!» — она уже не решалась его будить, лишь гладила рукой. Он лежал на печи в самом углу, близко к стенке, и потому она тянулась, чтобы достать, а Мари в это время придерживала стремянку и отчасти ее ноги, приговаривая: «Ты упадешь, Наташа, тебе никак нельзя падать!» — а та все пыталась его поцеловать, но уж губами ей было никак не дотянуться.

Он спал, но он слышал: тяжелая рука звучно хлопнула дверью в сенях — и голос бабки Матрены пробубнил: «Не будите его. Незачем — эка невидаль проводы!» — и эти обе тут же отпрянули, как бы уличенные, бабка Наталья сползла по стремянке вниз и принялась там суетиться, вбегая и выбегая… Отстранившийся, он спал сладким вторым сном, когда вдруг что-то треснуло его по голове, он вздрогнул, не веря, и вновь треснуло; сонному, ему казалось, что тело его уплывает в теплую печь (на которой он лежал) и в огонь, однако кто-то, препятствуя, словно удерживал его за волосы. Он очнулся, открыл глаза: Мари, влезшая на стремянку, колотила его по башке старым валенком. «Просыпайся, — шипела она, шептала. — Просыпайся и проводи бабушку Наталью…»

На крыльцо он вышел, зевая и щурясь от солнца, — подвода, запряженная молоденькой лошадкой, стояла прямо посреди дороги. Он заметил — из втулки колеса жирно выступал деготь, и одна черная капля висела, как бы не зная, упадет она в пыль сейчас или же когда лошадка тронется. А лошадка не трогалась. Бабка Наталья и Мари уже разместились со своими изящными чемоданчиками, и мальчик тоже, вдруг чему-то обрадовавшись, мигом влез в телегу. «Туда!» — прошипела ему на ухо Мари и показала, и тогда он пересел к бабке Наталье ближе.

Выскочила откуда-то бабка Матрена, видно из огорода, с подоткнутым подолом и с какими-то кустами в грязных руках. «Разбудили-таки… О себе думают!» — ворчала она, теребя в руках кусты с налипшей и нависшей на корнях грязью. Будь ее руки почище, она бы, возможно, выхватила его из телеги и ссадила. Теперь она только крикнула:

— Далеко-то не везите — ему ж обратно идти. Петр, ссади его за деревней вмиг — понял?

— Ага! — откликнулся возница.

Лошадка сделала шаг, после чего телега, покачавшись туда-сюда, сдвинулась, заскрипела, уронив, быть может, ту каплю дегтя, — и тряско, потом легче, еще легче и совсем уже легко и быстро пошла. Бабка Наталья прижимала мальчика к себе и говорила: «Золотой мой, серебряный …» — последнее слово, как он теперь лишь заметил, произносила бабка с долей печали, будто даже и серебро означало уже некую разбавленность и невысшую пробу. Она ласково, но не сильно прижимала его к себе, пока ехали. За деревней возница остановил лошадь, но бабка Наталья властно крикнула: «Трогай!» — и возница Петр передернул плечами, экий, мол, голос, что-то он хотел ей сказать или возразить, но смолчал.

Он еще раз остановил, уже за кладбищем, и вновь «Тр-рогай!» — прикрикнула старуха, и он вновь погнал свою лошадку вперед, ни словом не возразив. Уже поднимались вверх, когда бабка Наталья, не ожидая остановки, как бы сама своей волей, при медленном вползании телеги на взгорье поцеловала внука и легко ссадила — он спрыгнул, как бы выпрыгнул из ее рук прямо в облако легкой пыли, и видел какие-то взмахи ее руки, и понял, что она его крестит. Оглянувшийся возница заметил уже сошедшего, отделившегося мальчишку, понял и хлестанул лошадку кнутом, и та прибавила ходу.

Теперь мальчик стоял на чистой, не пылящей дороге, а пыль клубилась за ними, уезжающими далеко. Он видел только пыль и лошадь, совсем маленькую.

Солдат и солдатка

Глава первая

— Не вернулся, пропал без вести, — говорила она. И еще говорила (в этот или в другой раз): — А известие, что погиб, получили уже после войны.

И поясняла (при пояснениях Катерина всегда улыбалась независимо от смысла):

— Счастливым считалось имя, а вот не вернулся, Гришей звали.

Старшая сестра обычно посылала Катерину на дорогу, что мимо деревни, — продавать квас. Квас как квас, но все же был особый, на яичном желтке. Катерина выстаивала с ним и крутилась от молодости. Ждала. В деревне ей не раз говорили, что она тогда много хихикала. Что слишком весело она ждала, крутилась на месте и суетилась — а ждать так не положено, вот и не вернулся.

Она переставляла жбан, пряча от солнца, а поодаль сидел деревенский дед с семечками и вениками. Дед уже начинал слепнуть, и молоденькая, глупенькая Катерина радовалась, что если Григорий вдруг появится вдали в солдатской своей форме, то она наверняка увидит его раньше слепастого деда.

— Вот и не дождалась, — рассказывала мне Катерина. И суеверно поджимала губы: — Двадцать мне было. А в двадцать лет разве мыслимо сидеть на одном месте и ждать? Руку козырьком и все высматривать? Так, что ли?

И говорила, вздыхала о давно прошедшем:

— Конечно, немыслимо. А надо было.

— Неужели в такую чепуху веришь? — спрашивал я.

— Кто их знает…

* * *

Теперь Катерине было под сорок. Она приходилась мне родственницей, хотя и не близкой, — двоюродная тетка. Я приезжал к ней иногда на пять дней, иногда на месяц. Деревня была далекая, задорожная и без новых лиц. Кроме меня была в деревне и одна-единственная дачница, пожилая женщина с туберкулезным сынишкой. Эту дачницу в деревне хвалили за то, что она «за каждый чих» платит деньги. От нее и узнали, сколько стоит «продукт», тарелка борща, пользование огородом. Некоторые бабы увлекались, подсчитывали, сколько стоит все это вместе, и ожидали дачников, но дачников больше не было.

Слыша такие разговоры, я тоже сказал Катерине, что не желаю у нее кормиться даром, — сказал, хотя знал, что она не станет высчитывать. Высчитывать она и не стала:

— Двадцать рублей за лето дашь.

Через полчаса буркнула, не умея выдержать до конца эту появившуюся в последнее время жесткость:

— Не говори людям, что деньги беру.

— Не скажу.

И трусовато ушла, убежала во двор.

Летом Катерина готовила на «дворовой» печке, то есть во дворе, там стояла печурка ростиком в полметра, не больше. Катерина помешивала варку и суховато отвечала, если я спрашивал, но я почти не спрашивал. Отец и мать умерли, когда ей было шестнадцать лет, — возраст для деревни вполне рабочий. Старшая, единственная, сестра вышла замуж в не далекую, но и не близкую деревню. Дом остался Катерине. Затем не вернулся ее жених Григорий, погиб. Вдова и не вдова. Где бы ни зашла о Катерине речь, Григорий поминался непременно, ну да, а вот Григорий, а ее Гришка, ну тот самый, который… хотя найдись, явись он сейчас сюда, ни одна живая душа не узнала б его без паспорта, так давно это было. Строгая, добросовестная, худая, Катерина работала в колхозе, копалась в своем огороде и так дожила до сорока лет в своей избе.

Когда будешь большая,

отдадут тебя замуж

во деревню чужую, —

пело радио. А отдали старшую сестру, а Катерину не отдали. Радио плакало о той судьбе, девица плакала, да и песня сама собой плакала, но Катерина не верила. И вот отдали бы Катерину, Катерина не стала бы плакать. И не подумала б. Сестра-то вышла замуж и живет, и деревня, в которую ее отдали, давно уже стала городом.

— Видно, и грустные песни о счастливых складываются. Только даром воют, чтоб себя показать… Что веселая песня, что грустная — все ведь о счастливых.

Вот так и очень насмешливо сказала Катерина (рассудила). И губы поджала… Я пошел к печке, бродить и смотреть, как закипает в чугунке краснота борща. Отношения у нас с Катериной были проще простого: она старше на пятнадцать лет, поболтаем немного, а если о еде, то чуть побольше поболтаем, да и разошлись.

* * *

Сестра к Катерине не наезжала, не разрешал муж. С войны муж пришел ревнивым, таким и остался. Ехать к Катерине — значило с ночлегом, а Катерина одинокая, то да се, кто знает… У Катерины никогда никого не было, сестра знала, и муж знал, а вот не разрешал.

С той малой ссоры Катерина стала как бы строже и сдержаннее. Обиделась на сестру. На мужа сестриного она не обиделась, вроде понятно, вроде так и надо, а на сестру держала зубок до сих пор. Обида, впрочем, не всплывала, не делалась въявь — обе сестры только и виделись на райцентровском рынке… А постепенно и к другим людям Катерина сделалась суше и строже, молчала и наблюдала.

Разговоры о замужестве стали ей очень нравиться лишь в самое последнее время. И то — чтоб не сама говорила, а чтоб рядом, чтоб кто-то. Пусть тот говорит, и та говорит, и все говорят, а она тоже словцо вставит — вот такая она!.. Быть может, ущербность вообще эмоция сугубо городская. Во всяком случае, Катерина в сорок своих лет считала себя невестой видной и достойной. Ведь работящая, путевая и собой не рябая или, как чаще здесь говорили, не оспенная.

Я тоже хотел ей сказать хоть что-то на этот счет.

— Что, тетка Катерина, делать я буду? Где жить?.. Приеду, а тебя просватают? Или потерпишь?

Я говорил, не слабел. Как ни скажи, все не мимо:

— Просватают, и хорошо, если летом, сеновал теплый. А если зимой я приеду?

— Уверкову у нас просватали, — отвечала она коротко. Показывала, что она не очень-то говорить хочет на эту тему, не болит.

Уверкова была женщина их деревни, спутавшаяся прошлым летом с шоферами. Шофера и механизаторы, наезжавшие к осени на уборочную, были в какой-то мере пугалом этой маленькой деревни и уж точно событием. Теперь и сама Уверкова стала бабьим пугалом. Уверкова то появлялась где-то в районе, то ее отмечали на базаре, и опять исчезала, а в пустой ее избе безобразничали и играли чужие дети, — благо, своих не имела. В деревне не виделось большей беды и большего позора для бабы, чем эти дымные, пыльные, шальные полуторки и оскаленные смехом рты шоферов.

— Уверкову у нас просватали, — сказала Катерина и была довольна тем, что сумела ответить коротко и достойно. И с этим вот долгим довольством — это было заметно — шла в свою бригаду на корма или на прополку.

* * *

Дом Катерины с самого краю — рядом дом Наталки Козенковой, ее подружки. Дома бок о бок, огороды рядом и похожие судьбы: Наталка тоже не дождалась с войны. Правда, после войны Наталка выйти замуж сумела.

За избой Наталки тянулись остальные избы, два ряда изб и меж ними пыльная дорога. Когда-то эти избы и пыльная дорога повторяли линию речушки, изгиб ее, но речушка со временем ушла, съехала далеко, и осталась лишь белая галька — белые берега. Роднички буравились, били бойко, но быстро сохли. Родничков было много, и у близкого яра выкопали сносный для стирки пруд. От белой на солнце гальки и название — Белобережская или, проще, Бережки.

Я сидел в горнице, слушал через окно — во дворе были Катерина с Наталкой. Шел тот самый разговор. Наталка строила бессмысленные планы о том, как завлечь мужика из соседней деревни и упоить его вусмерть с Катериной. Ну понятно, пригласить, чтоб помог Катерине летом по хозяйству. Понятно, за картошку, ну даже за деньги, а? Помог бы, а там, глядишь… Будучи ровесницей и подружкой, Наталка свахой была никудышной.

— Глупости. Легко как-то у тебя все.

— Ну не с шоферами ж путаться, Катя.

— Не с шоферами.

— Вот.

И Наталка на память перебирала «незанятые» дворы соседней деревни.

— Вот. Дальше, Катя, давай за горкой кого-нибудь подумаем. Сергеич глух, а значит, не наш. Точно знаешь, что глух?

— Знаю.

— Ладно. У него к тому же и еще один ужас есть: тараканов трогает. Работать хорош. Умеет. А вот вечером таракана на полу изловит и смотрит на него. А?

Наталка вдруг вспылила. Уже в том, что она точно перечисляла, не пропустила ни одного двора, было для Наталки некое внутреннее оправдание: дескать, не походя, не просто так прикидывается и примеривается судьба Катерины.

— А ты не некай, чего некаешь?.. Если б, скажем, был у тебя муж, я разве пришла бы к тебе? Скажи, пришла бы? А уж если у тебя его нет, я пришла, и вот сидим, рассуждаем

— Глупая ты, Козенкова, — сказала Катерина.

Вошел в калитку бригадир, мужчина скромный, откашливающийся, и чувствовалось, что он им помешал.

Он всего-то и попросил, сказал, чтоб завтра вышли на прополку.

— Давай завтра же медаль, а то не выйду, — грубо сказала Катерина.

Медаль было слово не случайное, а особо насмешливое. Дело в том, что бригадир не первый год считал, именно Катерина заслуживает медаль, говорил об этом, твердил и находился в постоянном смущении, оттого что в районе этого никак не желали ни понять, ни даже запомнить.

— Чтоб к завтрему две медали, — сказала Наталка. — На всю деревню ни одной медальки. Даже не знаем, какого они цвета.

— Они в коробочках, — сказала Катерина.

Бригадир откашливался. Над ним даже сестра подсмеивалась. Головка у него была маленькая, как бы детская, слегка лысоватая, — единственный из деревни он учился в городе, вернулся в деревню недоучкой с четвертого курса и теперь читал книги не за страх, а за совесть. Он стыдился, что не смог доучиться, даже ночами читал. Смиренно, скромно, сквозь насмешки делился какими-то познаниями, его слушали, но редко.

— Не я же даю медали.

— Как же не ты. А обещаешь.

— Я обещаю, я, значит, так думаю и считаю. Но ведь не даю, — бригадир кашлял и щурил красные от книг глаза.

— То-то обещаешь, а не даешь.

Наталка и Катерина щелкали прошлогодние каленые семечки, и казалось, просидеть за таким разговором час-другой было для них как шелуху семечную сплюнуть. Но вдруг замолчали. Так просто смолкнуть они не могли, а только при очень уж чужом человеке.

Я выглянул и увидел Иван Семеныча Скарятина.

— Воды. Водицы дайте. Пить… Не могу. — Он шумно дышал, выпил воды в этой крайней избе деревни и опять убежал. Человек он был мне любопытный, и я вышел во двор.

— Кто это был? — спросил я, будто не видел из окна, будто от скуки.

— Да Скарятин. Иван Семеныч, — сказали мне.

И ни слова не добавили. Ни Катерина, ни болтливая Наталка Козенкова, ни бригадир. Я взял семечек, присел:

— Чудной он, да? Как ни вижу, все шумит.

— Болтун.

Это, кажется, Катерина про него и сказала. Остальные смолчали. Я слышал, что Скарятин будто бы умен, что имеет жену, но что хозяин он никакой. Дома ему не сиделось или сиделось с трудом. Уезжал, приезжал. Славился шумливостью и тем, что выдумал охоту, ружьецо завел на уток, в этом ему кто-то последовал. До Иван Семеныча в деревне охоты не знали, понятия не имели. Два-три леска и было-то всего в округе, хотя имелся лесник (охранял от вырубки).

Было жарко. Лето только начиналось. Катерина, Наталка и бригадир (они уже условились о завтрашней прополке) затеяли новый долгий разговор о болезнях, кто переболел, кто помер. В начале лета это обычно: заново обговаривалась вся долгая зима, весна, будто всю зиму спали и не виделись. Ну да, тот помер, а те дом хотят строить — неужели сами?

— Да наймут, в крайнем случае. Народу-то шляться будет.

И правда, в середине лета появлялась какая-то оборванная артель, больше просила, меньше делала. Деревня тоже в долгу не оставалась: шабашников располагали на ночь, чтоб поговорить, послушать, посудачить и вызнать, где, что и почем. Но денег было жалко, и с завтречком — до свиданья!..

Считалось, что у Катерины два «жениха». То есть можно было примериваться к ним, говорить о них и знать, что у них нет-нет и поговаривают о Катерине. Но разговоры коротки, а дело держалось на застывшей точке, потому что Катерина могла охотно судачить, но и только.

С шабашников это, кажется, и началось. То есть прошел день, или три, или пять, и как-то в разговоре Наталка сказала Катерине, что шабашники тоже-де мужики и что можно бы одного заманить и тут оставить, а все это была такая рвань и пьянь, и Катерина даже глаза подняла на Наталку: бог с тобой… Или, может, они обе разом взглянули друг на друга и поняли, что пустые разговоры, что пустотой тешились, а время не считали. Что дело-то в самой Катерине. Слушать-то слушаешь, а толку?

— Двадцать лет без мужика. Застоялась, как лошадь, — проговорила Катерина.

И уже к вечеру она вдруг вся переменилась, стала угрюмой. Не суховатой и сдержанной, а угрюмой — а это разные лица. Молчала.

* * *

С утра у нее вырвалось:

— К сестре, к сестричке надо съездить. О господи, хоть на часик съездить…

И тут же еще:

— О господи, что это за жизнь такая!

Но как раз приехал в деревню районный человек и всех взбаламутил. Взбаламутить было легко, не часто езжали. И вот на улице или у воды в поле, то есть у питьевой бочки, заговорили и зашумели (речь шла о прошлом, о деревне прошлого, еще даже до укрупнения). Обсуждали и искренне верили, что в прошлом году до первого места в области, до премий, до похвал и шумихи им не хватило столько-то центнеров зерна и столько-то картошки. Вот только цифры точной никто не знал. И еще плакаты привез районный человек, и плакаты эти висели уже на дверях магазинчика. И даже пареньки, сопляки, покуривали и важно перечитывали, что где-то и кто-то заработал на уборочной мотоцикл в награду за первое место (за столько-то убранных гектаров).

— А за третье место — слышь, Петьк! — велосипед с моторчиком. Плохо разве велосипед с моторчиком?

— Хорошо. Уехать можно.

— Куда хочешь уеду.

— В городе он тарахтящ очень. Виду нет, — и парнишка, отставив ногу и разглядывая плакат, закуривал по новой.

Районный человек, мелкомасштабный и веселый, остался до самого обеда. Бригадир и Катерина показывали ему поле, перебивали друг друга: от нового лица как-то само собой пришло суетливое волнение. Он и обедать остался, прямо среди баб.

— Ну как? В этом году возьмете первое место? — улыбался он.

Бабы галдели. Глаза в деревне почти у всех серые и, предположительно, могли быть хитрые, но нет. Совсем нет. И забегавшийся веселый районный человек понимал, что далеки от них цифры, ссуды, долги государству и планы — чем-то другим держится эта деревенька, которая почти из одних баб, и это другое выглядело для него наивностью. Он бы сказал — глупостью, но нет, не станет он так говорить, зачем, экая радость обидеть словом махонькую деревеньку!

— Кого-то вы тут и на медаль выдвигаете. Слышал, слышал о ней. Надо иметь цель…

И Катерину сунули прямо с миской к нему ближе, и она, красная, разопревшая, сидела и ела рядом. Подошел скоренько председатель с двумя мужиками. Районный человек весело дал им закурить, поговорил еще и уехал.

По улице пошел разговор, судили и обвиняли себя за прошлый год. Недостачу хлеба делили на число дворов, и получалась почти ерунда, одни пацаны, что воробьи, могли бы по колоску натаскать!.. И к вечеру уже в точности было известно, что в прошлом году до этих самых премий и велосипедов с моторчиками не хватило малости самой, чуть ли не полмашины картошки. Председатель Груздев, попросту Груздь, а также счетовод сначала таких говорунов звали дураками, доказывали или недоумевали, но в конце концов тоже запутывались в цифрах и соглашались. Тонна картошки? — пусть тонна. Полтонны? — пусть, лишь бы тешилось, а не плакало.

Катерина думала о сестре, о том, как поедет, как успокоится, а тут опять нагрянул районный человек, может, тот самый, а может, уже другой, но тоже веселый.

— Полтонны всего не хватило?.. В прошлом году? — И он смеялся.

— Больше, что ль? — настороженно и сердито спрашивали старики. Стариков было всего трое в деревне, их звали — деды, и все трое любили гордиться своей памятью.

— Так. Так. Успокойтесь… Вроде бы так, — говорил районный человек, опять чего-то смеялся, и старики кривили рты на его смешливость: глупого прислали… Районный человек уезжал, но прежде очень просил показать ему дорогу. Выяснялось, что он попросту заблудился и попал сюда случайно.

Перед поездкой к сестре Катерина несколько раз трогала фотографию. Простенькую фотографию, где изображена она сама в двадцать лет — она сидит на камне у дороги, что за деревней. Видна дорога и белая пыль. Сидит Катерина естественно, просто, как и сидела, но лицо полунапуганное — сказали, что фотографируют. Бидон с кваском у ее коленей, а дорога неплохо взята за перспективу.

Катерина вынимала фотографию из рамочки, — рамка сколочена из четырех ободранных веток. Лоза ли, береза ли, кору ободрали, сбили мелким гвоздиком и выкрасили в лимонный цвет. Чувствуя, как Катерина вышагивает по избе, как нервно вправляет углы фотографии, — всего-то и дел, что собралась к сестре погостить, — я сказал:

— Красивая была. Ишь ты.

— Да ну уж…

И больше говорить не захотела. Фотография была сделана в сорок пятом, сразу после войны (возвращались солдаты, их ждали — ждала и Катерина). По дороге шли и шли машины, а в одной ехал военный корреспондент восемнадцати лет от роду. С не улегшимся в руках зудом войны паренек бесконечно фотографировал — война кончилась. Торопящийся, быстрый, он щелкнул и Катерину. Пил квас, а затем щелкнул, пообещал прислать и не обманул. На обороте размашистой прописью военного корреспондента была сделана пышная, но, видно, искренняя надпись. Что-то вроде «российской солдатке, российской Пенелопе», которая «ждет и дождется», и по краям фото была как для подарка — кайма аккуратных зубчиков.

— О господи, — и Катерина убрала фотографию, встала. У нее было и дело к сестре, забота, что ли: достать полоскательное для горла.

Обычно она ездила к сестре не торопясь и действительно по делу — оттого и дорогу не следила, мельканье одно, и знай монетки успевай вытаскивать от машины к машине. Да еще с кондукторшей вечный лай из-за сдачи: нет у нее сдачи, видишь ли!.. И еще заранее стерегло смущение: вот увидит сестру, вот опять на кухне на ночь положат, — дело не в раскладушке, которая на кухне, это правильно, как иначе?.. Но засыпая и особенно под утро как-то все больше себя чувствуешь виноватой.

Далеко за деревней, за яром, Катерину подхватил молоденький белобрысый шофер. Он рассказывал о себе и о братане, который служит. Полуторка шла лихо. Шоферок так гордился своей лихостью и скоростью, что Катерина попросила:

— Не гони шибко.

Этот мальчик ответил, что не беда, что он шофер такого то класса и что в том-то и дело, чтоб ездить быстро и людей не давить. Он рассказал про свой спор с шофером-молдаванином (они на бешеной скорости гонялись за курами). Спор был в том, чтоб промчаться над курицей и чтоб курица, трепыхаясь и мчась меж колес, осталась целехонькой. Трудно было ему, и молдаванину тоже трудно было, штук пятнадцать попробовали они, и ни одной не задавили, а ведь известно, что глупее курицы никого нет.

— Ну и наложили же эти куры дерьма там. На всей дороге!

Рассказ мало успокоил Катерину, но она вздохнула и решила терпеть скорость, потому что шофер обещал подвезти до самой автостанции в райцентре. Отсюда и уходили автобусы в город.

Катерина достала билет только на шесть часов (с лишним временем) и заглянула на рынок. Рынок к пяти часам уже почти разобрался, растаял. Но люди были. Мужики привезли на телегах двух забитых коровенок, говядина уже разделана, хребтовинка ровнехонько порублена, — видно, прибыли маленького рынка (не разошлось мясо)… Окна пивной были распахнуты, кто-то внутри покрикивал, грохотал, двигая кружками из толстого стекла.

Обычно рынок, какой-никакой, доставлял Катерине радость. С детства осталось. Из своих она увидела лишь известную своей трусливостью бабку Жмычиху. С малосольными-то огурцами, может, в первый раз за всю жизнь. К Жмычихе как раз подошел милиционер, поковырялся в ветках укропа и вытянул из ведра огурец, попробовал. Затем спросил разрешение на место продажи.

— Сейчасик, сейчасик, — затряслась глазами бабка и побежала, будто бы поискать. Глупой заплатить бы, как положено, за место, да и весь разговор, но она уже сбежала, уже где-то была далеко и попутную машину спрашивала…

Милиционер стоял и жевал огурец. Он еще не постиг странного бегства Жмычихи и ждал. Ждал, сунул руку в укроп, поплавал там и вытянул из ведра огурец с ярко-желтым носом.

С собой у Катерины были большие деньги — четырнадцать рублей, и ее бросило в страх, когда она увидела четырехрублевую «Куклу Валю». Она ведь и хотела потратиться для сестриной дочки, но нет, нет, виданные ли это деньги… Кукла Валя смеялась, глаза у нее были широкие, и на ноги надевались пластмассовые алые калошки. Нет, нет, Катерина потрогала, надела кукле калошки и ушла. А напротив палатки сидел и смеялся подвыпивший мужик. Он сидел на дорогом алюминиевом ведре и пел глупую песню:

Старушка не спеша побрила малыша,

а малышка вдруг старушку укусил…

Почти со злобой на себя, на бабку Жмычиху, на всю свою деревню Катерина отошла, а затем вдруг вернулась, купила у него блестящий шарик на резинке, затем в палатке — куклу Валю и маленький барабан с двумя палочками.

— Черешня! Последняя! Привозная!

И она купила два кулька черешни (гнильцу выберет по дороге).

— Чертики! Чертики! Отличные чертики!

Чертиков тоже купила. Она будто забылась, что потратила деньги полностью, придержала лишь мелочь на обратную дорогу, и то без запасных двадцати копеек.

Автобус от автостанции отошел битком набитый женщинами. У них были корзины и тазы, обтянутые марлей, — в корзинах и тазах цыплята. Жалобный и мелкий писк был справа, слева, всюду — они купили их в инкубаторе, везли по два-три десятка, обсуждали и смешно называли их «писклятами». Женщины были из пригорода.

Из пригорода, а ведь живая какая жизнь, ведь искали, съездили в райцентр, купили.

— Много ли до осени дотянет? — поинтересовалась Катерина.

— Ворона не потаскает, так и все хороши будут.

«А у нас тишь. У нас даже не знают, что купить их можно», — подумала Катерина, но смолчала. Она оглядела на подоле свои бессмысленные покупки, поправила их движением колен и пояснила:

— К сестре еду. В город.

Бабы сказали понимающе:

— Надо, надо… А мы раньше сойдем.

Писклята не унимались до самого конца — а вечерело, огнями справа и слева в два крыла надвигался город. Катерина прижимала к себе игрушки и смотрела, как бабы сходят на остановке, отряхиваются и передают друг другу вниз корзинки с нежным и сладко пахнущим овсами грузом.

Автобус был почти пуст. Дважды где-то крикнул поезд, и до самой сестры Катерина чувствовала тревогу.

У сестры, как ожидалось, стало легче. Хорошо стало. Муж сестрин уже улегся спать, а они говорили. И мебель показалась Катерине не такой уж лаковой, не такой уж напоказ выставленной — уютно было, и перед сном Катерина, уже лежа, несколько раз вздохнула. Видела она и луну. Как раз перед самым сном выкатился в окне желтый июньский шар.

Утром сестра спросила за завтраком, поставила на стол и спросила:

— Что с тобой, Катя? Может, все-таки случилось что?

— Душа наружу скребется, — засмеялась Катерина. Ей нравилось, когда слова в ответе складывались коротко и понятно. Сестру Катерина знала хорошо и покосилась на ее мужа: может, и он оценит про душу, которая скребется.

— Спала я у вас, ох спала. Спокойно было, дышалось… Отболело, видно, что-то.

Муж сестры внимательно и с необычайной утренней заботой вдруг посмотрел на Катерину. Но сказал только, буркнул:

— Ты мажь, мажь маслом…

— Я ем, — улыбнулась Катерина.

Приехав домой, она сразу пошла в поле. Бабы не подвели — вышли рано, хотя и знали, что она уехала… За работой Катерина надумала забить телку. Деловитость почувствовала. И бодрость.

— Здорово, иди-ка на минуточку! — крикнула Катерина с поля. Мимо как раз шел с ветками из леска резак Кулик, худенький, бабьеподобный мужичонка. Катерина сказала, что надо бы забить телку в конце уборочной. Не осенью (глубокой), когда все будут бить и мясо подешевеет, но и не слишком рано, не в жару…

— Понял ли? — Она долго объясняла.

Кулик опять кивнул, он сейчас не хотел об этом думать. И ушел, потащил свои ветки.

Катерина оглядела небо и подумала, что вот опять день за днем потек просто, как надо. Несколько дней ей вспоминалось и о той тоске, и о поездке к сестре. Вдруг вспомнится ночь, и луна в городском окне, и как хорошо дышалось.

— Отболело, — говорила она самой себе.

Глава вторая

С той минуты, когда в Москве взлетел в небо победный салют артиллерийских залпов, и по сей день Иван Семеныч хотел жить в городе.

Он вернулся с войны двадцатисемилетним, и его жене было столько же — дождалась! — и в первую же праздничную ночь, когда хмель его не брал, когда он плясал вдруг, среди ночи, и выбегал на улицу, кричал: «Ур-pa-a!..», а лег уже к последним петухам, — в первую же эту ночь он сказал жене свою «новость». Новость еще не имела ясных слов для выражения. Он только толкнул жену несильно в плечо, чтоб она хоть и лежа, но смотрела ему в глаза, и молодым голосом, осевшим от водки до церковного баса, шептал жене в ухо. Выношенное, свое шептал: «Теперь… слышь, будем жить по-другому. Не только воевал, не только грязь четыре года в пехоте месил. Я и ума дорогой набрался. Слышь?..» Жена, измученная праздником, спала с открытым ртом, задыхалась во сне. Иван Семеныч не спал. Лежал, глядел, как светлеют от рассвета стены, коврики и фотографии, и сам не знал, что в нем сейчас такое.

А когда через год или два на пахоте произошла ссора со старым, тем еще председателем, Иван Семеныч и бранился-то не очень. Он сдержанно стоял и только в конце сплюнул и стиснул челюсти:

— Не пугай. Я жить здесь не собираюсь долго.

Сплюнул и пошел черной поднятой землей, и грязь — зараза! — липла на его военные сапоги. Он шел и насвистывал:

Из сотни тысяч батарей

За слезы наших матерей…

Почти каждый год он уезжал в город. Был и один город, и другой город, и третий. Несколько месяцев Иван Семеныч работал там, но не приживался, не нравилось. То есть в общем-то нравилось и смысл виделся, но хотелось сразу и зарплату поприличнее, и жилье сносное. А общежитие — это что ж… грязь, коридоры, кровать, того и гляди, с чужой спутаешь… дай название, что это казарма, казармой и будет. Не хотелось Иван Семенычу, фронтовику, ценимому в деревне прежде всего за ум, за вес человеческий, привозить жену с ребенком в такой барак.

Не раз и не два переезд решался окончательно, жена плакала, целовалась с соседками и сыпала слезы:

— Буду, буду писать. И вы ж нас не забывайте…

А Иван Семеныч мрачнел. Поедал ужин и мрачнел, с годами у него укоренилась (должно быть, наследственная) привычка тяжело и медленно пережевывать. Он вспоминал, что комендант в том общежитии дурень и бестолочь, причем какая-то самодовольно-вежливая, новая бестолочь. И что начальник автобазы оброс уже пьянью и знакомцами, с хорошим разговором к нему не пробьешься: пожалуй, и через пять лет дальше порога квартиры не пустит, — умничает, не с каждым и пьет… Нет, нет, надо поискать посчастливее место… И, вот так раздумывая и медленно жуя, он прикрикивал через стол на жену, а та целовалась с соседкой, будто уже сегодня прощалась. И голосом старался показать, что кое о чем он думает и что он не сдался:

— Чего пузыри раньше времени пускаешь? От баба!..

И опять уезжал один. Жене о своих поездках и мытарствах не рассказывал, только отделывался: «Ищу. Смотрю… Не гуляю, не бойсь». Гулять он, конечно, гулял, но просто, умело и уж точно не придавая этому никакого значения.

* * *

Как-то он возвращался из очередной поездки, слез с попутной машины и двинулся на деревню полем. Неудача в городе в этот раз не очень его расстроила: вдруг обернулась в неожиданное успокоение, в терпеливость и в то, что вот он идет, вышагивает по полю, и все знакомо, и приятна земля.

Осень стояла благодатная (солнце было), и трава как-то сладко помирала под ногами, лежала уже как хотела и поила запахами всех и всякого. Иван Семеныч вспомнил о женщинах деревни — он поглядел на копенки не свезенного еще сена, улыбнулся, все помнилось. Он даже крюка дал, чтоб пройти мимо вон тех хороших копенок, чтоб постучать по земле ногами. «Можно жить здесь, — думал он. — Можно. Но недолго». Он чувствовал силу, и осень ему нравилась. А когда подошел к избе, суровый и степенный, но в общем-то довольный собой и жизнью, узнал, что умер его сын. Сыну Васятке было четыре годика, воспаление легких, один он у них с женой и был.

— Недосмотрела! — И он выругался, ругался долго, выговаривая мат раздельно и страшно. Кривил рот и исподлобья взглядывал в угол. Гробик стоял на столе, открытый, белый и обложенный мягкой и сладко-пахучей травой, — цветов уже не было.

— Смотрела, — тихо сказала жена.

— Разве в осень так за ребенком смотрят? У-у, дурь невыведенная!

На кладбище Иван Семеныч был зол, огрызался на всякое доброе слово, даже не смотрел, кто говорит. Ушел почти первым. Шел по тропке — вот уж не гадал, что хоть когда-нибудь по этой тропке идти будет, — шел, и вокруг торопливо портилась погода, тучи не тучи, дрянь какая-то. А к вечеру, поздно, вернулся опять, лег на могилке:

— Моя вина, Васенька, моя вина, детка ты родимая…

Он лежал, терся щекой о землю и бормотал: «Спи спокойно. Отец твой знает… отец твой много хоронил, он все про это знает, вот и спи спокойно, миленький… А там видно будет, Васенька, а там погодка наладится, ветки шуметь не будут…» С такими вот бормотаниями жена и подняла его с земли. Привела его домой, утешала, с плеча его и спины стряхивала землю, но у порога он цыкнул на нее:

— Заткнись!

Ночь он не спал. Дождь слушал. Утром вышел к дороге, прошагал еще дальше, а когда деревня скрылась из виду — встал и стоял. Утренняя хмарь расползлась. Он постоял посреди дороги, поднял от ветра воротник.

На телеге проехал Козенков, сено привез, на два дня сена, не больше, — вот ведь умница, довалялся на печке, все небось и погноил. Козенков остановился. Подошел, поковырял сапогом землю:

— В амбаре окна заделать надо, а, Иван? Поможешь?

Козенков тоже был фронтовик, но мужик неумный. Десять раз ему говорил Иван Семеныч про окна. И про сено говорил: вози, вози, погода в минуту испортится!.. И ведь знает человек, а что толку, что знает. «Почему сено погнило? Ведь говорил?» — «А забыл я…» — вот и весь ответ, весь разговор, какой мог бы получиться с Козенковым.

— Погодка, черт ее… Сынишка у тебя, Иван, н-да… Не поможешь с окнами?

Иван Семеныч сплюнул, глядел на идущую тучу.

— Чего без шапки?

— Денег нет, Иван Семеныч.

— Я не про деньги тебе. А про шапку.

Козенков подумал над этой ядовитостью, повернулся к своему маленькому возу, поковырял еще сапогом землю:

— Значит, не поможешь, Иван? Делать-то что сейчас?

— А вот ружьецо куплю и на охоту пойду.

Это сказалось у Иван Семеныча само собой, он еще и не думал про это, еще и смысла в словах не держал.

— Какая ж у нас охота?

А Иван Семеныч, когда шел деревней, чуял, как из избы председателя пахло жареными грибами. Вспомнил и сказал:

— Мухоморы посшибаю. Вот и охота.

В те дни он и приобрел ружье и ввел в деревне эту самую охоту на уток. Утки в округе почти не было, но при перелетах подстрелить удавалось. И удавалось не так уж плохо, потому и последователи нашлись: те дома съедят, а те к дороге на продажу — Иван Семеныч с хорошо скрываемым тщеславием виду не показал, но, понятно, был этим доволен. Хозяйство он запустил, опять ездил в город на поиски. Но устроиться никак не удавалось. «Уеду, успею еще. Минуты своей дожидаюсь», — многозначительно отделывался он от расспросов. И чуть что — ружьецо за плечи, пошел в лески… Ружьецо, видимо, его как-то успокаивало. С годами он понемногу начал кривляться, поддразнивать, чудить (себе, а значит, и другим доставлять боль) — первый признак не только старения, но и того, что здоровый и сильный характер в чем-то сдал, уступил. Поговорив о городской жизни, помечтав, он вдруг отталкивал собеседника, тыкал пальцем на худые крыши и старые избы и прямо посреди улицы кричал как бы ни с того ни с сего:

— Ух, живем! Ух, кр-расота вокруг бесподобная, ух, богом данныя-а! Р-разгуляйсь, нар-родец, живи…

Или начинал вдруг называть всех — глупыми, ленивыми, сонными, — и, видно, умел больно уколоть, потому что иной раз моментально доходило до рукопашной. У крыльца топтались, наскакивали, шестью руками махал клубок мужских тел. Крик, шум подымался. И бабка Рыжухина бесстрашно лезла, шамкала: «Кашатики, кашатики, бог с вами», — бочком-бочком лезла, чтобы оборонить сынка от яростного Иван Семеныча, падала и опять лезла и блажила на всю деревню, чтоб кашатики угомонились Христа ради, потому что кашатиков этих на деревне и без того большой недочет.

В городе Иван Семеныч работал в основном шофером, работал и бульдозеристом, и даже каменщиком на стройке (ему обещали отдельную комнату, на очередь поставили, но очереди он дождаться не мог, не выдерживал). Он бы, конечно, дождался, но привычка к этому «давай, жми, гони, Иван!» не давала ему ни ждать, ни понять, как это люди ждут. Он так и не сумел усвоить, понять, осмыслить того, что жизненные блага подвигаются, движутся в сто раз медленнее, чем его «ЗИС» или «МАЗ»… Однажды ему отказали в одном, в другом, в третьем месте — не то чтобы ему условия не понравились, а просто отказали. Это показалось забавным, и он уже решил, что приезд в этот раз совсем неудачный, и просто так, самолюбия ради пошел в какую-то шарашку, где на шоферскую работу его зазывали всегда. Он и не хотел туда устраиваться, просто так пошел. И тоже получил отказ. И он еще посмеялся, посмотрите-де внимательнее документы, память-де вас подвела.

— Да я помню вас, прекрасно помню, — сказал человек.

Иван Семеныч хлопнул дверью, но прежде чем хлопнуть, услышал:

— Да поймите же вы, чудак вы этакий. Годы же у вас! А к нам каждый день молодые прут, бело-розовые, как поросята, и зрение какое!

На улице к Иван Семенычу даже страх подступил. «Ах, черт. Гром не грянет, мужик не перекрестится, ах ты черт!» — повторял он, удивляясь, что человек может постареть и сам не заметить. К этому времени мечта Иван Семеныча, житейский, так сказать, предел, вполне сложилась — автобаза, долгие междугородные рейсы, милая его сердцу скорость. Дождь был, слякоть. И бегом по раскисшему асфальту, размахивая чемоданчиком, шумно дыша, Иван Семеныч кинулся в давно присмотренную автобазу и прямо с ходу, горячий, срывающимся голосом заговорил, что ладно, что согласен на общежитие, давайте, готов.

— Что с того, что готов? Да тише, тише!.. Все равно ведь жену прописывать надо.

И отказали — велели на следующий день приехать (может, что и будет) и странно посмотрели на него, когда он, сам еще не подумав, выпалил:

— Да и черт с ней. Пропишите одного! Ладно!

Все равно отказали и со смешком спросили:

— Что, разводиться разве будете?

Перед отъездом, в парикмахерской, он заметил, что и точно седина в голове пролезла кустами. Заерзал, вздохнул, сплюнуть захотелось, и парикмахер, пухлый, сытый, живший своим местом, сказал — отнял бритву от лица и сказал:

— Да сидите же, друг мой, спокойно.

И опять деревня. И скоро деревня заметила, что Иван Семеныч не только поседел, но и помягчел очень. Он ловил собеседника меж изб, и рассказывал, и уже не насмехался. Рассказывал об однополчанине, что работал в Москве шофером такси. Ехал раз этот таксист и сел к нему в машину маршал Жуков. Таксист поздоровался, а Жуков спросил номер части, где тот воевал, вгляделся в лицо и спросил, не у Солодовникова ли? «У Николая Петровича, ну да, ну да», — сказал таксист, просветлел весь. Жуков помолчал… дал ему на прощанье двадцать пять рублей, слезу смахнул… Таксист рассказал это Иван Семенычу, билет четвертной и помятый показал, и больше всего на свете завидовал сейчас Иван Семеныч этому таксисту. Завидовал, вспоминал Жукова…

— Георгий Константиныч, — всхлипывал, плакал он, — Георгий Константиныч!.. Жизнь-то наша, где она? Э-эх!

И вот собеседник уйдет, а Иван Семеныч сидит на крылечке, на виду деревни, обхватит голову и плачет с каким-то непонятным укором. Плачет, мычит что-то в ладони.

Жена к этому времени стала особенно бояться, и не почему-то, а просто неподвластны ее уму, непонятны были столь быстрые его переходы от брани и крика к плачу. Поначалу она приходила чуть где какой шум: не чтоб его позвать — этого она всегда боялась, а чтоб хоть постоять молчком в стороне. Но теперь и приходить перестала, дома ждала (или не ждала, этого уж никто точно не знает).

* * *

Я в тот день уезжал, попрощался с Катериной до следующего раза. Я ушел, как и приехал, налегке и дорогой нагнал Иван Семеныча. Хотел спросить, не уезжает ли и он в город, но увидел ружье за его плечами, нагнал и только поздоровался.

— За утками, — сам сказал он.

Не помню, как случился разговор и как вообще случаются такие разговоры о том, что сколько прошло лет, а все по-старому, а деревня эта все такая же, все бедная, все на бабах одних и так далее. Это было накануне укрупнения колхозов. Говорили о председателе Грузде и о других. Иван Семеныч подчеркивал, что «все они здесь сонные, нерасшевеленные» и что «нам, горожанам», то есть ему и мне, это особенно заметно. А главное, не умеют они ценить личность, человека, даже если человек этот искренне хочет им помочь, — выяснилось, что Иван Семеныч имел в виду самого себя. Он разволновался, распалился:

— Ну темные люди, ну как им поможешь?.. Ты Кулика хотя бы вспомни. Что с Куликом-то они сделали, а? Молчишь?

Ответа никакого он и не хотел, сам говорил… Кулик, бабьеподобный, всегда доверчивый мужичок, был тем самым единственным человеком, который забивал в деревне скотину. Нежнейший в разговоре, добрый, мягкий, пятнадцать волосков в бороде — всегдашняя насмешка баб. В поле и дома он работал тихо, спокойно и, кроме того, имел страсть: был удивительный резчик по дереву, коньков, чертиков, петушков намастерил и деда своего вырезал — как живой смотрел дед (высшая похвала в деревне). Сидел он обычно на крыльце, с ножичком, и мелкая стружка по ветру. Или с наждаком — полировал, наводил вид. Затем уже не сидел на крыльце. Во двор ушел. Но и там не спрятался… Со смехом и прибауткой вырвала у него однажды Рыжухина баба злополучного конька (на общем собрании) — а резак Пантюхин в те дни уехал в город. Как раз на собрании говорили, что мужики заняты-перезаняты, а баб хоть и много, но какая баба в резаки пойдет? И проголосовали за Кулика.

— Он и к дереву-то нежность имел, все гладил, гладил. Дереву-то больно боялся сделать!

Иван Семеныч выкрикивал, будто даже радовался, а я видел перед собой этого Кулика, небольшого, обшарпанного мужичонку. Глаза у Кулика были удивительные: мигающие к каждому слову и красивые.

— И ведь они не передумали! Четвертый год уже скотину колет, в мясе стал разбираться…

Иван Семеныч швырнул окурок.

— Назло заставили, единственно назло!.. Надоели им его фигурки затейливые, спокойствие им его надоело, вот!

Затем заговорил о себе. Оказалось, что когда-то у него вдруг появилось желание остаться в деревне, председателем стать и поднять колхоз.

— Муравьем вкалывал. О себе не думал, лишь о них, пример подавал! Только что на голове не ходил, но они остались такими же. Хоть убей, сонной осталась деревенька, — говорил он. Деревенька, может, и менялась, но медленно, вяло и уж, конечно, совсем не так, как хотелось Иван Семенычу. Ему вспоминались двухчасовые артобстрелы, атаки, ночные вылазки, — солдат, что называется, до мозга костей, да еще поработавший в городе, он уже совершенно не имел терпения. Приказ — это значит умри, но сделай? Как же так?.. Взять «языка» могут, в тыл ночью пойти могут, а хлебушка или свеклы вонючей вырастить не могут, хоть ты их пристрели одного за другим!.. Не то чтоб Иван Семеныч совсем не понимал, он понял, что хлеб и свекла вонючая всю жизнь именно так и росли, именно не по приказу, но когда понял, то еще больше затосковал.

— В город, в город!.. Тогда же я решил, раз и навсегда решил.

Двое по перелеску — мы шли по тропе, идти вдвоем было удобно. Иван Семеныч уже сбавил жар, привык ко мне и говорил спокойно:

— Бродов. Кустанцев. Васька Жахирев… Пять человек мужиков после войны сбежало в город. И каких мужиков! Работяги! Сразу поняли, что с лодырями каши не сваришь… Жахирев шахтерит, в газете видал, морда в верхнем углу, плохо ли? Семьи свои поувозили. А другие и вовсе бросили, плохо ли бабу сменить?

Он закурил, сплюнул налипшим табаком.

— Есть у меня два-три местечка на примете, тоже скоро пристроюсь. Привык я уже к городскому обхождению, к разговору привык. Даже такую мелочь, как в парикмахерскую зайти, и то люблю. Есть, есть на примете два-три местечка!..

Странно было это слышать от человека, уже поседевшего, которому уже вполне перевалило за сорок, — он все еще жил каким-то будущим, не здесь жил. Я сказал, что, может, ему все-таки стать председателем колхоза, из него, видно, выйдет неплохой председатель.

— А почему ж нет? Очень может быть. Но это на крайний случай.

Он сказал так и приосанился. Ему все еще казалось, что в деревне он непременно самый умный, самый хозяйственный, самый уважаемый, каким ценился когда-то.

Видно, я ему еще как-то польстил. Польстил, сам не заметил. И когда мы подошли к тому пеньку (сухому, без налипших грибков), Иван Семеныч говорил свысока и держал в голосе некую многозначительность.

Сначала нет. Сначала он предложил мне поесть, перекусить — давай, давай, в дорогу это всегда замечательно. У меня были кой-какие запасы, Иван Семеныч вынул из темной глубокой сумки газету, огурцы, хлеб, сало, ну и аккуратную четвертинку самогона — охотник! — все это расставилось на пеньке, трава была теплая, а над пеньком, над едой и над нами красно-красно садилось солнце. Лесок млел в лучах.

— Охоту любишь? — спрашивал этак Иван Семеныч, матерый, суровый, поживший, косился на свою двустволку и посмеивался.

— Не охотился. Рыбу да, рыбу ловил.

— На холодном, значит, нервы пробовал. А на тепленьком не хочется?

Я промолчал. Он посмеивался, показывал, что все на свете может, он только чуть потравит меня — много не будет.

— Вот как долбанешь ее насмерть, влет, и к ногам летит, приятно?.. Мог бы утку стрельнуть? Живую, теплую. А она, может, к деткам летит.

— Наверно, мог бы.

— Молодой еще, — сказал он. — Водицей все молодому сходит.

А похвастать хотелось, нотку-то уже взял. Считая, что ненавидимые им горожане, то есть те, которые сумели то, чего не сумел он сам, — а именно прижиться, жить в городе, — считая, что они только и живут деньгами да безудержной погоней за женщинами, он подумал и подыскал, что сказать горожанину:

— Вот ты говоришь — Катерина… хм, в пример ее бабам ставишь. Д-да. Вот хожу я к ней сейчас, а зачем? Хожу, а зачем, и сам не знаю.

Я и верно — ошарашен был, не поверил: что-что, а в этом отношении деревня была строгой, строжайшей, чуть что — и уж такой бы слух пошел, пополз и загудел, а тут — на тебе!.. Так просто, да еще Катерина, не кто-нибудь!

— Как ходишь? — сказал я.

— Хожу.

— Шутишь.

А Иван Семеныч уже забыл, чем хвастал. Теперь он о деревне говорил, о том, как знает он людей, как разбирается в технике и как развернется он, вот только пусть люди задвижутся, зашевелятся. Но я плохо слушал. Улучив момент, спросил:

— Как же ты ходишь, ночью, что ли?

Ответил он быстро, чтобы отделаться, это уже не интересовало:

— К Катерине? Да, ночью. Может, сейчас вот пойду.

— И жена твоя знает?

Он посмотрел на меня, как на бестолкового. Спокойно и строго сказал:

— Зачем ей знать?.. Незачем. Для нее я на охоте.

И я припомнил, что как-то утром Катерина поспешила раненько к рыночку, что у дальней дороги, — там охотники продавали для проезжающих пять или шесть уток, всегда дешево, лишь бы продать. И Катерина купила одну. Я помнил это. Значит, он у нее ночует, а она ему покупает утку, чтобы он вроде как с охоты вернулся. Предосторожность была ненужная, лишняя, но в ней так и чувствовался Иван Семеныч: уж очень он любил подражать в мелочах городу и всяким городским хитростям. Как же, как же: любовницу завел!.. Наверняка и денег ей дал, и заставил утром бежать на рынок за уткой — очень было на него похоже.

— Эх, жизнь наша, жизнь!

Иван Семеныч уже жалел, о своей откровенности жалел, ну какая отдача от разговора, сначала вроде легко — говорится, как выплескивается, а после?.. Иван Семеныч размяк. Доели, попрятали остатки, на пеньке лишь хлеб с огурцами, — Иван Семеныч прикусывал нехотя, жалел самого себя и, как это бывает к ночи, признавался в неудаче, в том, что «звезду свою где-то упустил».

— Может, еще и уеду, устроюсь как-то. Не устроился сразу, а теперь вот могилкой Васенькиной привязан… Где ни работаю, сюда тянет. Могилку-то с собой не увезешь в барак, а?

Закончил он совсем грустно:

— Да что я… Обсевок я, ни в городе и ни в деревне. Ни туда, ни сюда.

* * *

На станции я сел на скамью. Я думал о Катерине, об Иван Семеныче. Было приятно вспоминать, как Иван Семеныч грызет огурец, как пьет со стоном, как штопает на крыльце гимнастерку, как хвастает и поет любимую: «Только лодочка белеет, ох, белеет…» Это самое «ох, белеет» выскакивало, выдиралось у него прямо с куском заржавелого нутра — пел неплохо, отлично пел… Мне же хотелось спать, «упущенная звезда» плавала в глазах, будто это и впрямь была какая-то звезда. Почти напротив меня тоже на вокзальной скамье старушка — не совсем, впрочем, старушка — лезла с угощением к тоненькой девушке:

— Возьми. Возьми. Чистое ведь.

— Спасибо.

— Да не спасибо, а бери… Сыр, а почти не соленый. Без хлеба тоже идет и вкусный. Наш сыр.

— Спасибо.

— Ну и ешь. А ты, сынок, хочешь?

Я уже засыпал, звезда, Катерина, утка купленная — все путалось. Я вспрянул, как лошадь в жару:

— Я?

— Ну да. — Старушка глядела на меня во все глаза, будто новую жертву опутывала своей сетью.

— Сплю уже. Спасибо.

— Когда там урчит, разве уснешь. Тоже до поезда?

— До поезда.

— А попробуй. Чистое ведь. С него и пить почти не хочется, совсем не соленый.

Я спал на этой маленькой станции. Свесил голову и дыханьем нагревал себе висок и ухо. Старушка опять переключилась на девчонку — уже где-то сквозь сны, уже далеко. Я спал, слышал еще окрик: «Это тебе станция или что? А подметать надо?» — но это уже кому-то, не мне. Был еще какой-то химический запах, может, олифы, а может, маляр сидел с той стороны скамьи. И на олифе, на радужных росписях стен я окончательно отошел от окружающих.

Проснулся от шума, от голосов. Старушке меряли пульс. «Душно, не понимаете, что ли, душно. Расступись!» — крикнул, будто объяснил кто-то. Старушка полулежала, затем ее взяли. Понесли.

— Я врач, — сказал какой-то парень. Все пятьдесят человек маленькой станции смотрели на него. — Я врач. Сыру она своего объелась.

Он двинулся:

— Пойду скажу, чтоб промыли и по воздуху погоняли. Она всю жизнь на ходу ела, привыкла, а тут рассиделась… Пойду. Дорогу дайте, — и пошел догонять несущих.

Я встал, походил. В уборной на меня набросились фэзэушники (первые ласточки города):

— Здорово. Дай курнуть.

— Здорово.

Их было трое. Поджатые животы и быстрые глаза. Малорослы.

— Дай еще штук пять.

Я дал. Удовлетворившись, застеснялись.

— Мы не просто так, — засмеялся острыми глазами самый мелкий. — Ты спал, мы твои вещи глядели. Стерегли.

— Здешние?

— Один, вот он. А мы гостями.

— Ну и как? Покормила мать?

— Отменно. Оладьи ели. Молока хоть залейся. Живут же. А толстых сколько!

Я закурил и вышел, а они остались. Любо-дорого им было курить в сортире. Я вышел к лицевому входу вокзальчика, к двум-трем старым плакатам и к покосившейся будочке «Союзпечати» — уже чувствовался город, тот ли или иной, большой ли, малый ли, но город. И как последний звук поля донесся рев стада, долгий и трубный рев коровенок с оповещающей всех первобытной радостью при возвращении в теплый надежный хлев или сарайчик. «В сарайку», — говорили здесь.

Глава третья

Даже забора не было, еле видный ров делил огороды Катерины и Наталки.

Наталка обирала ранние яблоньки и жаловалась, что жизнь ее тяжкая, что мужик ее вконец обленился — в ночь ходит с братаном уток стрелять, а днем, само собой, спит. Наталка говорила, говорила и — чудачка! — вдруг села возле корзин, сложила руки и затянула слабым, полуплачным голосом: «Ой, да загубили наших се-елезне-е-ей…»

— Перестань голосить. Мужик живой, а голосишь, — сказала Катерина.

Это было нехорошо, что Наталке первый муж, убитый в войну, любимее, чем нынешний Козенков. Катерина сняла тапки, вытряхнула. Утро уже пылило, и худенькие, наполовину обобранные яблоньки Катерины пританцовывали в кружащейся пыли. А Наталка знай давала, все тянула и тянула, раскачиваясь на корзине с яблоками и вытирая нос платочком: «Ой, загубили ж моего сизо-ого…»

— Вот ненормальная!

Катерина села напротив. Медленно ела яблоки и выплевывала косточки в живую пыль.

Бахнул выстрел. Козенковские мужики — муж Наталки и его брат — с самого утра то ли достреливали ночные патроны, то ли весело пробовали ружья (палили по консервным банкам). От лени они делали это тут же во дворе, дробиной задели курицу и теперь с хохотом гонялись за ней.

— Болваны! Дурни! — крикнула на них Наталка, впрочем, с корзины не поднялась. — Дурни! Еще одну попортите, повыгоняю к чертовой матери!

Наталка перевела дух, подумала, прогнать ли мужиков или еще попеть, затем сосредоточилась и опять затянула:

Ой, загубили ж моего селезня,

Ой, загубили ж моего сизого…

Катерина сказала:

— Живой ведь есть.

Наталка всхлипнула, подумала, но не нашла, как передать свое состояние, и сказала наугад:

— Может, и этого загубят. Тоже жалко будет.

Катерина пошла к себе. А над деревней только-только потекли первые печные дымки. Если уж в поле сегодня не идти, надо бы яблоки продать (только не на дороге, а свезти на дальний рынок). Или подождать?.. Катерина будто бы думала и шла все быстрее. Огородная тропа попетляла, раздвинула ботву и выпрямилась — вот и изба… Катерина покосилась на маленькое окно своей спальни: «Вроде бы встал».

Сердце ее застучало. Сени дохнули скопившимся ночным холодом. «Еще и курит, господи. Ведь зайдет кто-нибудь».

Она прошагала мимо печки, мимо стола с розовой клеенкой, мимо маленького портрета Калинина на стене. Уже предчувствуя, в спальню она вошла виноватой.

— Почему не подняла?

— Будила, Иван Семеныч. Я будила.

— Разве так будят, дурья голова?.. Одно дело, когда темно. А сейчас как выйду? Буди-ила…

* * *

Он сидел уже одетый на узкой и жалкой в утреннем свете постели. Он трогал берданку, вот-вот собирался встать. И недоволен был. Папиросный дым обволакивал «ваньку-мокрого», комнатный цветок с тонкими водянистыми стеблями, и полз дальше, лип к плотно сдвинутым занавескам.

— Небось хотела, чтоб на весь день остался? Где у вас, у баб, ум?

Он уже не мог остановиться, выкладывал и выкатывал, что хотел. Катерина разливала чай, буркнула:

— Были три раза и уже хозяина из себя строите.

— Небось не прочь, чтоб похозяйничал? А?

Он сказал еще и еще (не мог остановиться). Катерина попробовала по-другому: сказала, чтоб допивал чай и чтоб духу его тут не было. И чтоб ружьецо свое не забыл… Ругань шла тихо, не уличная ругань — комнатная, на пугливых, придавленных звуках.

— И уйду. Сейчас же уйду! — шипел Иван Семеныч, хватал берданку, но не вставал. — Утку купила?

— Купила. Забирайте. Жена ваша рада будет.

Он не уходил, сам налил себе чаю. Он не прочь был уйти и вообще покончить с хождениями к этой сухой, неговорливой бабе, но самолюбие было задето. Выгибаясь, пополз выдыхнутый табачный дым по скромненькой бабьей спальне. Иван Семеныч сбавил тон, сказал, что и правда хватит встречаться, зачем нам обоим это?.. Заговорил он грустно и поворачивал так, что все-таки это она его удерживает и не отпускает. Сказал, что ни к чему ей такая воровская любовь, что не баба она, а реченька, что чистая, строгая, что уважают все…

— Не на это ль польстился?

— А хоть на это, — сказал он грустно и раздумчиво. — Не на что больше… Ну чего, чего губы-то сжала? Обидели тебя, так прости.

Он дымил ржавым дымом и говорил: ну, можно ль ходить в одной деревне друг к дружке?.. Шел он сюда вчерашней ночью, волк не волк, дурак не дурак, вот так и шел-пробирался. А стоял ведь у опушки, придерживал ружье и дышал, дышал, и Бога было видно, так было хорошо! Простреленное легкое побаливало, скрипело, он дышал лесом, березками, а затем все-таки свернул к проклятым огородам. Брел в темноте, отыскивая бледную рябь Катерининого забора… Старуха Зыркина, немощная, прямо подвиг совершила: успела обеих дочерей замуж выдать (из болезненной своей семьи). Теперь там только печка чернела, а дом был растаскан по бревнышку, да оставался погреб осевший — темнющий погреб с бурьяном, в него-то вчера и угодил Иван Семеныч. Сидел, как в могиле, очень это весело ночью… Он закончил медленную умягченную речь, помолчал.

— Ладно. Что это мы с тобой с утра? — Он вздохнул. — Здравствуй, что ли.

— Утро доброе, Иван Семеныч.

Маленькие сухие глаза Катерины потеплели, он поцеловал ее. Тяжелой, сонной рукой пригладил жидкие ее косички.

— Я ж не корю, Иван Семеныч… — мирилась она.

— Ладно, ладно.

Она всегда звала его по имени-отчеству, будто бы подчеркивала, что ни на что не претендует, и он понимал это. В окно постучали. «Поедешь с яблоками?..» — спрашивала Наталка Козенкова и вглядывалась в муть окна бегающими глазами. И в глазах этих, слава богу, ничего не было, кроме тарахтящей, подрагивающей машины, которую еще нужно суметь остановить на дальней дороге. Наталка ушла.

— Еще чайку, Иван Семеныч? Не испугались совсем вы, а меня даже в пот…

— Утки где?

Катерина просияла:

— Одна. Одна утка… Но какая! — Она пошла в сени. Он прихватил берданку и затопал за ней, едва не ахнул — вот это утка! Сам неплохо стрелял, но и у лучших охотников (в далеких, в хороших местах) такую видел редко. Он сплюнул слюну и, как живое, погладил синеватое, сливовое оперье птицы. Тронул левый, особо красивый бок, затем тонкую, блестящую по-змеиному шею и вдруг спросил:

— Кто стрельнул-то?

— Баньков.

— Так… Все небось ее хотели купить. Переплатила?

— Ой, Иван Семеныч, — Катерина сияла, — еще как хотели! Проезжие все до одного из машин повылазили. Толпа не подступись. Я уж и так, и этак. Все шумят, трогают, гладят, из рук взяла, Иван Семеныч. Хотелось!

Он усмехнулся:

— Ну вот и опять где ж у тебя ум?.. Все ж ее видели, бабья ты головушка. Как по деревне-то ее понесу? Ободранную, что ли?

И еще усмехнулся:

— А как в избу войду? Моя ж тоже на рынок ходила, тоже ее щупала да гладила. Эх ты…

Он смотрел в узкий просвет занавесок: напротив тишь и подметенность дворика Козенковых. Ни души, самое время уходить. Утка нужна ему была не столько для обмана жены, сколько для вида, для престижа первооткрывателя охоты — не с пустыми, дескать, руками. И как это Баньков ее подстрелил, а не он, не Иван Семеныч… А Катерина почти минуту стояла с открытым ртом, наконец поняла. Сухие и маленькие глаза забегали. Она зачем-то побыстрей сгребла картофельные очистки, топталась в сенях.

— Сейчас, Иван Семеныч. Сейчас. Может, базар не кончился. Может, что осталось…

Он зевнул, и вот такой, заспанный, медлительный и с мечтой про утку, услышал вдруг, как Катерина заперла дверь двойным клацаньем ключа и простучала по крыльцу ногами.

Ноги несли Катерину быстро, но спешки особой она не хотела выказывать. И без того по привычке тихой жизни всякий приглядывался, кто и зачем идет. Вот и крытая листовым железом, богатая изба Рыжухиных (у них жила та самая кислая и манерная дачница с больным мальчиком). Дачница купила сегодня утку, но не уступит — это ясно, да и утка уже в котле.

— Марковна, кликни дачницу, утку не уступит ли…

А Марковна щурила маленькое церковное личико:

— Брала ж нынче.

— Еще надо. Кликни уж, будь доброй.

Среди этих изб прошла вся жизнь — вот на этом пригорке сидела Катя, малая девочка, белесая, с белыми ресничками, молчаливая, и смотрела с удивлением, как старшая сестренка дает пацанам подзатыльники. И теперь, как и много лет назад, пацаны пробежали верхом на ветках лозы, напылили.

Дачница не уступила. За пригорком (за пылью) открылось слева кладбище, а прямиком рынок, прилепившийся к дороге, — уже пустой, что же делать?

Катерина стояла и терпеливо ждала среди опустевших камней рынка. Была дорога, была деревня вдали, были тихие мухи, да слепой старик жарился на солнце, продавал в пустоту желтые веники. Солнце начинало печь по-настоящему, пот собирался меж лопаток, стекал к пояснице. Жарко.

Показалась наконец полуторка — подрулила этак шаловливо, свернула с дороги и запрыгала по плоским камням рынка, которые чтоб сидеть.

— В чем дело? Эй! — Двое смеялись из кабины молодыми белыми зубами. А дед чихал от пыли и таращил на шум слепые глаза.

Катерина кой-как объяснилась: нет ли в райцентре уток? не кончился ли базар?..

— Пока, мать. Какой уж там базар. Кончился! — отшутился второй и зашептал что-то приятелю. Оба захохотали. Тот, что за баранкой, покраснел густо — совсем был мальчик — и от смущения так резко рванул машину, что пыль встала тучей. Но притормозил. Подождал. И для Катерины, стиснутой в кабинке, понеслись по сторонам поля, поля, перелески…

Шофер Мишка Федосеев, а попросту Федюнчик (худющий и чувствительный малый) — сразу все понял: ему уже виделось, что где-то помирает ребенок, бестолков фельдшер и нужен бульон, особенный бульон, и непременно из дикой утки, чуть ли не из самой дикой.

— И нужно сейчас же? немедля?.. Все понял. Понял. Бульен, да?

— Что?

— На бульен, да?

Катерина не понимала.

— Ага… Ага… — кивала она. В машине ей было шумно и тесно. И беспокоил второй, что сидел меж ней и Федюнчиком.

— Будут, мать, утки. Будут, — приговаривал второй, он был постарше Федюнчика и, хоть говорил ей «мать», жал, как ей казалось, локтем. Катерина глядела в окно, не надеялась на особо хорошее, и больно подпрыгивала.

«Будут утки!» — слышала она и час спустя, уже в автобазовской столовой среди шоферов. Все эти шофера только вчера в ночь прибыли в район и целый день скучали, нервничали и томились, как солдаты перед боем, уже почуявшие, что отдых — не отдых. В столовой шум и гвалт. И чад, столовские запахи, сбитые прямо на стол мокрые пенные шапки пива. «Мальчик у нее, не теребите! Утку надо!..» — орал длинный Федюнчик, напрягая худющую шею. Все шумели, кричали. Есть Катерина не могла, не шло, и ей вливали чуть не силой в рот пиво и рюмки с водкой, объясняли: «Плохо выглядишь. Это же калории!.. Будет утка!» — Они будто одурели от жары с пивом, от целого дня безделья и от вида единственной женщины, пришедшей к ним сюда. И может, всякому другому это было обычно и просто и даже весело, а она оглядывалась на выкрики, пугалась, улыбалась всем и смутно искала свои белые занавески и тихий портрет Калинина на стене. Портрет так и не появился, а появились наконец базарные ряды, ларьки, слепящая солнцем посуда, тазы и корыта…

— Утки, бабоньки! Куда вы их попрятали, жмоты деревенские!

— Не, не, нам дикую. А эту деду своему скорми, ползает еле, ботвой его кормишь?

— Ццыц, лодыри, лежебоки, мухи сонные! Утку давайте!

Десяток шоферов, шумные, молодые, двинулись по базарным рядам, — веселые и под хмельком, они кричали и очень пугали тихоньких баб этой местности. И Катерина шла с ними (все видели). Длинное, веретенообразное тело Федюнчика мелькало, носилось меж дальними ларьками. Он вдруг подбегал, говорил: «Нету, нигде нету!», сморкался, отталкивал с ходу приятеля, если тот слишком лип к Катерине, и опять убегал… Катерина устала, кое-как выбралась из толпы и села в тенек, ждала.

— Это ты, Кать, утку ищешь? — к ней робко подошли Наталка Козенкова и молодая девка Нюрка. Они приехали в райцентр с корзиной яблок и опозорились, рынок оказался как никогда большой, и они (не смогли приноровиться к ценам) продешевили страшно. Теперь они обе стояли перед утомленной, растрепанной Катериной, и глаза их спрашивали не про утку, другое спрашивали. Но обе тут же ушли, заспешили — приближались шофера! — и Наталка, уходя, оглянулась, будто навек прощалась с Катериной.

Катерина сидела одна — в тени, на опилках. Заткнув подол меж колен, чтоб не пузырился ветром, она сидела и ковыряла пальцем какие-то выскочившие волдыри на босых ногах, а тапки она где-то потеряла. Подошел Федюнчик, он объяснял, что уток нет, и оправдывался. Затем они вдвоем поехали по адресу того, кто только что купил утку, — адрес был на папиросной коробке, был записан очень коряво и очень приблизительно: «Столяр живет… Белый дом, так к нему не ходи, а сразу налево».

— Вот черт! — бранился Федюнчик.

Они не нашли, они быстро запутались в незнакомых и однообразных домиках районного центра. Их спросили: «Какая утка? Шо такое?» — заспанным голосом и нехорошо спросили. В другом доме на босую Катерину залаяла собака, и никто не вышел.

— Есть еще лесник, — сказала Катерина.

— Какой лесник?

— Ну, лесник. Наш лесник.

— Ну и что? — Федюнчик не понимал.

— Он это… он утку брал сегодня. Поутру.

Федюнчик подвез ее как мог ближе. Ему нужно было возвращаться на автобазу. Она сказала, что лесник вон там и что теперь она сама дойдет.

— Ты вот что. Давай-ка… — И он протянул ей зеркальце.

Катерина поправила косички, они растрепались и торчали сединками. Федюнчик шумно задышал и (рыцарь-неудачник) поднял глаза:

— Прощай, женщина…

К леснику идти было недалеко, километра три лесом. Катерина сплюнула несколько раз еще той, дорожной пылью в память о райцентре и пошла быстрее — мужским крупным шагом. Лесок млел в безветрии, спал, отдыхал, да две кукушки по разные стороны тропинки нет-нет и подавали голос… Старого лесника она еле различила в темной избе после всей этой лесной яркости и солнца.

— Самому уточки покушать хочется, — тянул несколько напугавшийся старик.

Он даже не очень слушал цену, что давала Катерина. Белесые руки старика дрожали, а сведенные старостью пальцы колотились по дощатому столу и трогали дымящуюся картофелину. А Катерина продолжала втолковывать, что она ведь купит. Ведь не отбирает, деньги заплатит. Она вытащила рубли, распрямила, разгладила их, чтоб видел.

А старик молил:

— Последнюю на рынке купил. Утятинки хочется.

И опять молил, не уступал:

— Полгода собирался. Ходил далеко. Купил ведь… Миленькая, это ж моя утятинка.

Дымящийся зеленоватый от темноты пар из чугунка (зеленоватые образа по углам), изба низкая и на полу огромные щельные провалы — Катерина вдруг успокоилась. Предыдущая беготня слилась для нее в одну-единую дурную толчею, а здесь было свое, жилое, кислое, тихое и будто бы наконец достигнутое. Она неслышно опустилась на колени:

— Уточку бы мне. Дедуня, голубчик, Бога молить за тебя стану…

Старик вконец перепугался, кинулся поднимать трясущимися своими руками.

— Милая, — бормотал он. — Деточка, да если б знать, что так. Можно вон к молодому леснику, к Алексеичу-то всегда можно. Со мной не ладит, а у него всегда, у паразита, есть. А мне ж тоже по старости хочется…

Но Катерина не вставала с колен. Внук лесника, годиков трех, выполз на шум — в одной коротенькой рубашонке по пуп он сидел на полу, засунул пальцы в щельный провал и глядел не мигая на Катерину.

— Бабонька, — зашептал старик на ухо, — бабонька, давай половину тебе, половину мне? Ровненько поделимся.

Он сгорбленно стоял рядом.

— Бабонька, ну хочешь, крылушки возьми…

Старик принес ей воды, дважды ронял кружку, дважды ополаскивал… И наконец старый гурман уступил.

Катерина несла утку прямо за шею, чтобы лишь на подходе к деревне завернуть ее в какие-нибудь лопушные листья. «Не подвела я вас, Иван Семеныч», — повторяла она не без довольства собой. Прошагала деревню. И только тут поняла, что он, конечно, ушел, не сидеть же ему полдня запертому. Она прошла в приоткрытую дверь, ощупала сорванную замочную петлю, небось прикладом сбил, не в окно же лезть на смех… Она положила утку в сенях на ларь, открыла окна, выбросила окурки, подмела в обеих комнатах и теперь подметала в сенях.

* * *

Еще когда он ждал Катерину — запертый, он ждал час, и два, и три, пока это не потеряло всякий смысл, — у него разыгралась нога. Такое бывало, но слабее, тише, а тут ныл и стрелял каждый сустав, и Иван Семеныч хватался за виски, стискивал челюсти… Он (сбив замок) зашагал сразу в лес, несколько часов бродил, почти бежал, влазил на пригорки, пересекал дорогу, пока ноге не стало легче… Уже темнело. Он выбрал местечко у пня, расположился и думал, что вот здесь пень, лесок и вроде бы хорошо.

— Хреновина какая, — сказал он про ногу, но голос вышел мягкий, злобы не было, устал.

Он подумал о том, что скоро хлеб, уборочная. Как-то Груздь, председатель, поймал Иван Семеныча и упросил его остаться на хлеб в это лето. Уговорил, улестил, плакался, что трудно будет, и Иван Семеныч согласился. В уборочной было то самое «давай, жми, гони», да и якшаться он будет с этими механизаторами, с шоферней, это даже интересно. Лет десять, а может, больше не убирал он хлеб, забыл…

Земля была теплая, прогрелась, тепло было и ночью, Иван Семеныч постелил ватник, лежал себе и дышал теплым настоем травы. Над перелеском, над пеньком, над ватником налег Млечный Путь, уже и хвостами своими четкий и ясный. Иван Семеныч сморгнул сладкую, добрую слезу и сказал тихо:

— Сорок три…

Он удивился цифре.

— Сорок три… Еще пять лет, и старик буду.

Он глядел в небо и расслабленно думал, что вот живет он и не считает свои годы, не замечает их, и уже сорок три — а хорошо ли это или плохо?.. Он подумал о Катерине, решил, что к ней вообще больше не пойдет. Хорошего понемножку, понять должна…

«Томиться будет. Зайду хотя бы скажу, что конец», — подумал он с неожиданной вдруг заботой… Но вставать не захотелось. Полаяли собаки в Новоселках, и опять тихо. Под боком хрустнули спички, Иван Семеныч вспомнил осколок, что носил в кармане со спичками рядом, — эх, потерял! После войны, на манер офицеров, привез он этот осколок на память. Брали и гильзы, и пули, и осколки…

Вспомнилось самое начало войны, взвод вместе с Иван Семенычем был окружен, отрезан от своих — то есть он, может, и не был отрезан, но была неразбериха, и знали только то, что всюду вокруг немцы. Взвод с Иван Семенычем включительно состоял всего из пяти солдат. Они еще и не воевали, не стреляли, эти пять молоденьких ребят, их только бомбили, их осталось всего пятеро, а взводным был Горбаткин.

Иван Семеныч очень хорошо помнил, как проснулся он в то утро и вышел из заброшенной избушки. Быстро просеменила баба с ведрами и сказала:

— Немцы, солдатики… Немцы.

Иван Семеныч повел шеей, глянул.

— Немцы, немцы, солдатики… — И баба ушла.

И тихо стало в пустой деревне, мертво. У избушки стояли четверо, таких же молоденьких, как Иван Семеныч, с пугливыми глазами. Двое из них — Мотылев и Шикин — были робки; когда бомбили, им было страшно. Иван Семеныч не плакал, может быть, только потому, что уже были двое, которые плакали. Он глядел сейчас на них и думал, что он посмелее и что руку на винтовке он держит потверже — «может, живой останусь», — думал он.

— Вон они, — сказал Горбаткин.

По шоссе с тарахтеньем ехало шесть мотоциклеток — на каждой по три немца. Немцы встали на пригорке в виду деревни, посмотрели. Затем шестеро ведущих остались у мотоциклов, у рулей. Остальные разделились и двумя частями стали спускаться в деревню.

Ребята заклацали затворами, смотрели из-за избы как завороженные. Иван Семеныч зарядил позже других, спокойнее, он смотрел и ждал. Ждал чего-то и Горбаткин. Что-то вроде шока было от приближающихся немцев.

— Идут, — сказал Горбаткин. — В лес вошли…

Немцы нырнули в лесок и должны были минут через двадцать выйти к этому крайнему дому деревни. Они шли с двух сторон.

— Идем заляжем. Как кур схватят! — сказал Горбаткин.

И двинулись куда-то неопределенно, и Иван Семеныч точно помнит, что он уловил эту общую неуверенность, и сердце застучало: не так, не так, не так надо…

И Горбаткин сам вдруг понял, что никуда не заляжешь, что с двух сторон и что он сам ничего не знает, и закричал, тыкая рукой в сторону шевелящейся лозы:

— Стреляем!.. Огонь!.. Стреляем!.. Огонь!

Грохнул залп. Иван Семеныч тоже выстрелил и пожалел: куда? в кого?..

Немцы не стреляли, жались в кустах и громко переговаривались: «Шрух. Грах. Брух…» Иван Семеныч сделал несколько шагов вправо, подальше, понадежнее, не стрелял, — когда в обойме четыре патрона, оно как-то увереннее.

— Перезаряжаются, — сказал Горбаткин.

— Чего?

— Заряжаются… Вот смотри сейчас. Эй, тех-то встретить надо… Ребята. Кто-нибудь. Быстро!

И правда, ощущение второй группы немцев, обходивших и приближавшихся без выстрелов откуда-то сбоку, душило и давило. Команду Горбаткин дал неточно, фамилии не назвал, и команда висела в воздухе и доходила до каждого медленно. Мотылев, самый боязливый, понял, что команда, видимо, ему, — ведь самый боязливый был, потому так и понял. И встал.

— Низом, дура! — зашипел Горбаткин.

Мотылев, не слушая, весь на нерве, побежал через махонькую опушку к тем кустам. Он не перезарядил винтовку, так и побежал. По нему стреляли, но Мотылев бежал к кусту, не понимая, что из этого куста и садит автомат. Он добежал, а у немца кончилась обойма. Они столкнулись лицом к лицу. Немец шарил обойму, найти не мог, глядел на Мотылева, на дрожащие черты чужого лица. Мотылев ударил его прикладом, то есть как ударил — он не ожидал немца, руки у него ослабли от бега и дрожи, он бил, тыкал прикладом в чужое лицо, носа не разбил даже, а немец отворачивался, кислил морду, а рукой искал обойму.

Из кустов разом вылезли другие немцы, они не стреляли, боясь попасть в своего, а Мотылев все тыкал прикладом, пока не увидел их в двух шагах. Тогда он побежал. Немцы за ним. Он был как в ловушке, кусты стояли сплошной стеной. Он свернул, тыркнулся слепо в кусты, не пролез — немцы его нагоняли.

— Ребята-а… Ребятушки-и-и! — не своим голосом закричал он, вьюном влезая в кусты, чуя на плечах чужие руки.

— Ребятушки-и-и-и! — невыносимый был крик.

Горбаткин подбежал первым, уже метра за три поднял приклад и так и врезался с прикладом в гущу. Немец под прикладом рухнул, затем отполз и вправлял обойму. Другой немец, видимо старший чином, кричал и вдруг как-то боком выдал навстречу очередь. Клоченко с налета боднул каской. Но тот сорвал с него каску и, более взрослый, сильный, двумя-тремя ударами этой каски разбил Клоченко все лицо. Иван Семеныч держал кого-то сзади за шею, но фашист был явно сильнее — вот-вот он должен был вырваться. Немцы оправились от неожиданности. Один наотмашь избивал Мотылева автоматом. Все прыгали, кричали, цеплялись друг за друга. Упавший немец насквозь прострочил Горбаткина, тот так и сел.

— Шрух! Грах! Брух, грах!.. — Немцы во всей этой круговерти и бестолковщине, в кустах, в тесноте, собирались в группку, чтоб заработали их автоматы, — автоматы были удобнее. Кусты трещали. Шикин отчаянно ругался матом.

Иван Семеныч почувствовал, что шея немца ускользает, — он выпустил ее и побежал в сторону. Только метрах в двадцати он остановился. Солнце еще не всходило. Иван Семеныч помнит, что он подумал о снегирях, именно почему-то о снегирях. И не побежал дальше, он прислонился к дереву, приложил винтовку, прицелился и срезал толстого, крупного немца. Как на ученье, спокойно, он срезал еще троих немцев, одного за другим, как неживых срезал, как мишени. И все вдруг кончилось. Двое оставшихся немцев исчезли в кустах, будто их и не было. Иван Семеныч оглянулся, молоденький, несильный, дрожащий, он стоял и соображал: вторая группа фашистов ушла совсем (к мотоциклам бежали!).

— Ты… Ты хорошо… — проговорил, тяжело дыша, Шикин.

Все стояли, обвиснув плечами, и дышали как вконец загнанные. Пошатывались. Солнце появилось краешком, лица казались красными с сизыми кругами. На земле булькал кровью Горбаткин, отходил свое. Немцы лежали в развороченных кустах, как четыре шпалы. Иван Семеныч бросил винтовку и налег грудью на пень, душно…

— Ты… Ты… Ты хорошо… — повторял Шикин, он в изнеможении сидел на земле и свесил книзу голову.

Давно это было.

Глава четвертая

Хлеб поспел, а они все не ехали. Молодой и средний возрасты деревни нервничали сдержанно, скрытно, но старые распахнулись сразу. Старуха Кручиниха видела сны, рассказывала их с самого утра. Сны Кручинихи и обычно-то не сбывались, даже погоду угадывала редко, а сейчас ей было совсем тяжело. Но слушать ее слушали, старуха поддерживала ожидание, врала самозабвенно, не стыдясь, не смущаясь своих неудач, — душа болела. Она говорила, что шофера и механизаторы приедут еще вчерашним утром:

— Еще и туман не прольется, миленькая.

И что сегодняшним утром — тоже говорила, а они не ехали.

— И дожжок странный снился. Дважды вдруг дожжок полил. Ну да! — говорила она, а затем что-то совсем несвязное, несуразное, чтоб хоть случайно попасть в точку. Она ходила от избы к избе, рассказывала про «дожжок», про снящихся ей белых коней, которые «все скачуть и скачуть», ее слушали, кивали, ждали, а у Баньковых уже запели деды. Это уж точно была примета, и деревня сразу же притихла. Три деда, единственные три старика, гудели древние свои песни — покурят все трое, поплюются «для чистоты горла», воды выпьют, и негромко тянется дребезжащее и торжественное:

За долиной за зеленой,

где солдатом расставался…

И, всхлипывая под песню, шатаясь и гнясь к земле, медленно переходит дорогу Кручиниха к следующей избе.

Председатель Груздь и оба бригадира заперлись у Груздей и о чем-то шепчутся, окна занавесили. В правлении сидит счетовод и томится: в пустоте и тишине один-одинешенек щелкает на счетах. Одноногий, высокорослый, он дома поест и опять приходит считать, хотя считать ему нечего — придет, костыли в сторону и пересчитывает, щелкает, и избави боже его оторвать: занят… И ежечасно пристает к нему кладовщица, здоровенная девка Валька, травит его:

— Иди к бабе. Время уже.

— Не мешай.

Валька басит:

— Иди, иди. А то Иван Семеныч бабу твою отобьет.

— Не мешай.

— А ты не порть счеты, дурень безногий.

— Вот я тя щас костыликом…

К одиннадцати часам, почти к полудню, пацаны, младшие братишки и с ними вся мелкота, двинулись на Бугры. Нечесаные, обгоревшие, с облупленными носами, они расселись стайками на земле. Были там две березы, гнутые, как Кручиниха, — на них тоже влезли и расселись.

— Во! Во, пылюга! — кричали они сверху.

— Э, балда, — более старшие пацаны презрительно выбранили их снизу. Они и раньше заметили курящуюся по дальней дороге степную пыль, но легка была пыль — одна машина. И уж никак не колонна, не трактора, не комбайны.

— А за лесом они не проедут?

Справа от Бугров был лесок, тот, что с лесником, и кругозор ограничивался.

— Не.

— А позапрошлый помнишь? Той дорогой и проехали.

— Так то не к нам.

— А все равно б посмотреть.

Пацаны сидели, как бы дело делали, кто-то бегал домой, возвращался с куском хлеба, подхватив два-три сигаретных бычка по дороге, — и опять сидели. За час или за два нет-нет и катила вдалеке маленькая, как коробок, машина. Сначала хвост пыли, а затем выкатывался, обозначался впереди пыли и сам коробок, с колесами и еле видным пятнышком, лицом водителя. Но машина не сворачивала, мимо, и пацаны провожали ее опаленными до мяса носами.

Прекратилось гудящее пение дедов, и совсем тихо стало. Не лаяли собаки, жарко. Туберкулезный мальчик, сын дачницы, покричал, поплакал и настоял, чтоб его вывезли в колясочке на крыльцо в нережимное для него время. Он сидел, тоже уставился пламенным личиком в ту сторону, ждал, смотрел с крыльца (как с возвышения) и будто бы тоже был сейчас на Буграх с ребятами.

Деды петь перестали — двое ушли за Черным Петухом, а третий хоть продолжал, но напевал очень тихо:

За дальней за сторонушкой,

где солдатиком я был…

Этот дедок стар был, слепнул, уже много лет видел он все хуже и хуже, однако добирался и до дальней дороги, сидел на плоском камне с вениками для проезжающих. Здесь его вконец издразнивали пацаны.

— Дедка, деду-у-уня, — просили девичьими голосами озорники, — дай семечек маленько, в кусты с тобой сходим.

— У кусты, миленькие, у кусты, — дрожал дед голосом, щупал свои веники и мешочек с семечками. — А никого ль близко нету?

— Никого, дедунь. Так дай нам семок…

Черный Петух был самый обычный, черный с красным, вот только гребень у него был не как у всех, а черный. И слушок пополз, что в последние похороны этот самый Черный Петух опять появился на кладбище. И хоть в приметы не верили, им, старикам, виднее, хороший это знак или нет, и пусть смеются, — они, старики, ради большого дела уж как-нибудь переживут лишнюю насмешку. Вот так и пошли два деда за Черным Петухом. Еще петушонком его кто-то выкинул, и бедняга всю свою петушиную жизнь бродил по задворкам и огородам, тряс несчастливым гребнем, прося у людей хлеба и кур, и два-три раза в день спасался от близкой смерти — бегал от гнавших его людей с совсем уже переродившимся в дикое кукареканьем. И ведь подвальные крысы не съели его смолоду, и кобчик не взял, вот такой он и появлялся вдруг.

— Это он птицеферму организовать хочет, — скромно и тихо шутил бригадир.

Одни этого петуха брать не хотели, другие ждали, когда свой издохнет или состарится, — и в суп петух с черным гребнем так и не попал. Пацаны обычно с криками гоняли его и, видно, загнали на кладбище, вот и бродил он пару дней меж могилок, радуясь спокойному месту. Это вызвало разговоры: «Он, сволочь, и курицу мнет, будто это не курица, а черт-те что!..» — говорили бабы. Примерно в пятом часу нервного дня, не в силах унять своего волнения, старики и прикончили петуха камнями. Не так-то просто оказалось это сделать.

Они возвращались с кладбища довольные, шли по деревне, разговаривали:

— Конечно, он тут ни при чем, а пусть не пугает, дьяволюга черный.

— Все как-то легче будет, — поддакивал второй старик.

— А шустер был!

Петух и правда был шустер. И вот еще что: не черный он оказался. Лежал прибитый, в перьях по ветру, в крови, а злосчастный гребень был лишь чуть темнее обычного. Может быть, выцвел, а может, слинял от долгой и одинокой грусти.

Вечер приближался тихий, настороженный, даже стадо пришло притихшее. Лишь изредка слышалась негромкая, стиснутая коровья жалоба, будто коровы тоже жили и мучились ожиданием. Деды ушли с улицы. Пацаны не бегали как обычно. А в восьмом часу вечера не выдержал, сорвался Иван Семеныч. Он давно не бывал на уборочной и вообще непривычен был к ожиданию. Сначала с громким спором он полез к председателю Груздю, Груздь ушел, смолчал, а Иван Семеныч что-то кричал ему вдогонку. Дальше еще хуже. Он, конечно, кричал не избе и не крыльцу Катерины, но стоял он под Катериниными окнами, но стоял у ее избы, но люди выглядывали на шум, и получалась картина (деревенский скандал).

— Заперлась?.. Сейчас я ей нехорош! Отвечай: нехорош?.. Да я и сам, может, не пойду, если впустишь!

Случайность, вот так оно и бывает, нервы не выдержали. Конечно, может, Катерина его и не пустила, а может, ее просто в избе не было, у Наталки была или еще к кому зашла. Во всяком случае, через час она его пустила, и он стал жить у нее на виду всей деревни. Как в городе, взял да переехал. Но это через час, а сейчас он сидел на ее крылечке и выкрикивал:

— Никому не нужен. Ну, ник-кому не нужен!

Вспышка его длилась минут десять, затем еще тише стало, избы задремали — ночь. Тихо в хлевах, в сарайках, и последние ночные шаги в избах, и люди думали, что вот и Иван Семеныч занервничал, и, может, это уже последняя черта, и, значит, недолго ждать и скоро приедут. Люди переворачивались во сне с боку на бок, и сквозь старые срубы изб от одного к другому тянулась долгая ночная мысль о том, что кто ее знает, Катерину, строгую да скрытную, кто ее знает? — может, и правда какая-то глубокая яма под платьем у одинокой бабы и тянет всякого, а ведь ни виду, ни стати в плечах, ни бедовости, — о чем говорить-то с ней?.. Ночь ползла мягко, машины гудели дальней дорогой, все мимо и мимо, — а может, в Катерине есть что-то особое бабское, говорят, бывает такое, Иван-то Семеныч был всем понятен, а вот она с чего спятила? — об этом тоже можно было подумать. О чем угодно можно было думать, думать и хоть немного отвлечься от мысли, что хлеб стоит, много хлеба, и хорошо, что еще не осыпается.

* * *

Груздь не просто так спасовал на улице перед Иван Семенычем: в уборочную такой мужик, как Иван Семеныч, много значил, и надо ли его сердить? На умеющих работать людей Груздь был хищным и очень внимательным. Стоило только подумать, что вот согласился остаться на уборочную Иван Семеныч, лет ему уже за сорок, годы, ну куда он денется? — стоило ему только подумать об этом, как он уже глотал слюну и присматривал для Иван Семеныча местечко. Что касается их баловства с Катериной Буковцевой, то Груздю наплевать, да черт с ними, небось не полиняют.

Украдкой от жены Груздь встал среди ночи, бродил по избе белой тенью, пробрался в подштанниках к тайничку и выпил ровно одну маленькую кружечку «для заснуть». Но заснуть не смог, оделся, вышел и дошагал до избы Рыжухина.

— Открой, — сказал Груздь.

— Чего стучишь? Кто?

— Я это.

— Ночь уже. Спать иди.

— А ты-то спишь? Открой, говорю.

Рыжухин впустил, хотя и спал. Груздь посидел немного, покалякал о том о сем и ушел. Он вышел далеко, аж к самой дороге, и присел на плоский камень. Послушал тишину, еще послушал, затем усмехнулся — ночью не ездят. И эка же радость быть председателем такой вот деревеньки: того и гляди хлеб осыпется… Колхозец числился за Лукьяновской МТС, комбайны все до единого убирали сейчас в Лукьяновке — большое и богатое село. А Бережковцам и даже Новоселкам сказали, что «летучих» пришлют. Который год «летучие» убирают, но что делать, если своих людей нет, а Лукьяновка почти в ста километрах… Он еще раз подумал об Иван Семеныче, Ивана-то он с пацанства знал, надо бы зацапать его, надо, ишь вольная птичка!.. А он, Груздев, после войны и оглянуться не успел, как четырех детишек наплодил, тут уж тяни, вкалывай. Жаль, девки одни, все четверо девки, бессеменный, что ли, или, может, баба барахлит…

Он вгляделся в темноту, окликнул:

— Ты, Петьк?

— Я. А-а, дядь Василий… Чего это сидим?

— Как в Лукьяновке? Скоро ль уберете?

— Какой скоро, только начали. Ох и хлеба там, дядь Василий. Комбайн аж давится…

— Чего ж бродяжишь, сукин сын? Чего не работаешь?

Парень пошмыгал носом:

— Да я сегодня в столбик махонький врезался, прямо хедером, половину зубьев смяло.

— Не смяло, а смял, потому что ты смял, понял?

— Ну смял, — скромненько согласился парень, топтался с ноги на ногу и шмыгал носом.

Груздь сплюнул: вот они все!.. Подрастает парень — и в Лукьяновку, там и работает, там и женится, там и остается.

— Когда ж в родном селе убирать хлеб будете?

— Да нам что ж, дядь Василий. Нам все равно. Нам сказали, в Лукьяновке, значит, в Лукьяновке… А к вам, слышал, бригаду пришлют опять из города.

— Летучих-то? Не слыхал ли кого?

— Из города. Из школы механизаторов. Как всегда. А шофера вроде автобазовские, тоже из города.

— А что за автобаза? Строители или нет?

— Кто их знает… Ну, я пошел, дядь Василий.

— К матери, что ль, пришел?

Парень ухмыльнулся, помолчал и двинулся и пропал в темноте. Только посвистыванье слышалось. Если б к матери, он бы еще раньше свернул, в пшеницу к девке шел, сукин кот, к местечку нагретому… Наплевать ему и на мать, и на деревню родную, а уж на него, на Груздя, он и слюны тратить пожалеет, чтоб плюнуть.

Глава пятая

В день приезда почти каждая вторая баба судорожно убирала добро, лежащее во дворе, — лопаты, вилы, доски, колья, ботинки дырявые. Каждый год так, и хоть сроду шоферня гвоздя не утащила, разве что из баловства, но ведь вдруг утащат!.. И бабы суетились, метались в своих огородиках, прятали. Расстеленные и подсыхавшие на дерюгах семечки втаскивались глубоко внутрь двора. Перевешивались туда же и простыни, прозрачные от времени:

— Война, что ли? — удивлялись шофера.

Машины въезжали, а бабы перебегали улицу, тащили к куме или подружке простыни и тряпки, если свой огород был не так уж глубок кустами, чтоб развесить и просушить.

Одну такую вот перебегавшую бабу лихой Федюнчик отрезал машиной. Баба попыталась переждать, но и Федюнчик притормозил — не дал перебежать улицу. Баба помчалась вдоль дороги, но и он повел машину с соответствующей скоростью. Уже пять дворов пробежала она, и все это с тяжелым мокрым бельем в тазу, туда-сюда, но никак…

— Что ты, ирод, на душу мою навязался? — заблажила молодая бабенка на всю деревню. Она устала, взмокла, руки отяжелели. Встала.

Федюнчик приглушил мотор.

— Ну чего? Чего навязался, спрашиваю?

— А ты, дура, не ходи в солнце без головного убора.

И еще веселее крикнул:

— Удар солнечный получишь!

Шофера, вся колонна, хохотали: молодец Федюнчик, молодец, и только. Чего, в самом-то деле, как воров встречают?.. Но, как каждый год, все это бывало лишь в первый день, от настороженности, что ли, от засиделости деревенской. Уже к обеду вдоль дороги (продолжение деревни) был с криками, с безалаберной руганью, но быстро и ловко разбит палаточный лагерь из брезентовых серых палаток, и на поля поползли с грохотом и лязгом комбайны: самоходки и прицепные. Пошел день за днем; к счастью, дождей не было, и все двенадцать дней стояла жара.

Ранним утром с «первым петухом» — резким автомобильным сигналом, что давал дежурный, — брезентовые палатки оживали. Машины трогались гуськом. По улице вдоль деревни они ехали медленно-медленно, чтоб подобрать своих, и сигналили, не жалели. Из изб, от Валюх, Надюх и Женичек выскакивали парни, очумелые, с вытаращенными глазами, — один выскочил со скатертью, и баба кричала ему вслед:

— Стой! Стой! Ну зачем, зачем она тебе, черту?..

В машине смеялись. А тракторист уже запрыгнул в кузов и зябко поводил плечами, уже спал и кутался в захваченную скатерть, сам не зная, что это он и зачем взял.

— Мы на ней пообедаем, не волнуйся! — кричали из кузова растерявшейся бабенке, трясли тракториста, а он никак не отходил от сна, скатерть не отдавал, зяб и стучал зубами.

Одна из машин посигналила Иван Семенычу, то есть у избы Катерины. Иван Семеныч вышел подтянутый, уже готовый и очень серьезный. Вышла на крыльцо и Катерина, сунула ему в руки кое-что из еды, чтоб легче курилось.

— Как была ночка, сержант? — подшутил Гавря, приятель Федюнчика, и передал руль Иван Семенычу. Шофера не удивлялись тому, что Иван Семеныч ночует у бабы, хотя в этой же деревне у него собственная жена — ну, у бабы, значит, у бабы, заехать велел, вот и заехали… Больше подтрунивали над тем, что Иван Семеныч был очень серьезен, относился к каждому дню уборочной, как к бою или атаке, и повторял: «Настоящий солдат не должен уставать», «Настоящий солдат все должен уметь».

— Как ночка, сержант?

— Сиди знай! — отрезал Иван Семеныч. Он принагнулся к рулю — машина вымчала за деревню. И посадка у Иван Семеныча была тоже необычная: тело наклонено вперед, напряжено, голова втянута в плечи, будто за ним гонятся и беспрерывно стреляют в спину.

А Катерина отправлялась работать на ток и получать, так сказать, плату за ночь с Иван Семенычем. Сначала еще ничего, сначала тихо, только хлеб, только шевелись, давай ворочай!.. В глазах сверкало. Островерхие курганчики зерна курились, жаркое марево тянулось над хлебом. Катерина таскала мешки, затем перелопачивала, затем на зернопогрузчиках перевеивала зерно из курганчиков в бурты — в длинные хлебные ряды…

— При живой-то жене! — это чей-то голос на ее счет.

Прислушалась. Только окрики, эй, давай ворочай, туда-сюда. И скрип ленты зернопогрузчика. Катерина отошла к зерну, будто стрекот и грохот ленты ей мешали, и крикнула:

— Лопаченное тут или нет? Эй, бояре!..

Вчера, вот так же к обеду; подошла к Катерине жена Иван Семеныча, приближалась медленно, перелопачивала зерно деревянной лопатой и шажок за шажком приближалась, тихо, одна:

— Здорово живешь, подружка?

— Ничего, — ответила Катерина, не отрываясь от блестящего на солнце зерна.

— Ничего-то ничего. Это да… Значит, и жить с ним думаешь, прямо на глазах?

Но не первый раз спрашивали Катерину.

— А как я у вас на глазах без мужика жила? Двадцать годков, а?

Та вздохнула, посмотрела по сторонам (никого не было), сказала:

— Васяткиной смерти уже пятнадцать лет исполнилось. А он-то. На могилку без меня пошел.

— Уж знаю.

— Пусто в доме.

— Он и раньше не часто там бывал.

— Да. Правда… А теперь-то на глазах у всех. А, Кать?

Катерина махнула рукой:

— Ты меня не трожь. Мне, может, самой придется. Жаловаться-то…

— Это да, — поняла и вздохнула жена Иван Семеныча.

— Думаешь, сладкий он такой? Думаешь, от меня не укотится колобком?

— Это да…

Катерина быстрее заработала лопатой, люди шли, хоть и чужие, то есть шофера, но люди.

— Не завидуй, чему завидовать? Кто наперед знает? Я, может, помру скоро, вот и все, — сказала Катерина.

Но тут же ей захотелось уколоть, всех уколоть, и вдруг счастливая прорвалась нотка. Она не была беременна, но соврала, хвастнула этак незаметно:

— Я, может, еще от родов помру. Мало ли как бывает.

И обедать Катерина пошла не обедать, а супцу сварить — Иван Семеныч просил, чтоб на ночь глядя был суп.

Она сломала чурку, еще одну — в печку. И щепу собрала. Лодырка бы непременно щепу забыла, а завтра грязь, дождь, и щепа валялась бы во дворе (сор и неопрятность, и следующей весной босиком не пройдешься). Раз-два, и щепа собрана, сегодня топим — сегодня и убираем, вот такая она, Катерина… Кто-то шел улицей, но Катерина не оглянулась, наплевать (сегодня топим — сегодня и чистоту наводим, никто не учил, сама такая)… У калитки появилась фигура. Баба. Катерина, не разгибая спины, глянула, не разглядела и продолжала мести веником сор. Кому нужно — сам окликнет.

— Дел хватает? — спросила Манюткина.

Катерина не ответила, но спину разогнула, смотрела и ждала, что там еще принесла Манюткина.

— Ох, дела наши, дела, — вздохнула Манюткина. — Полный котел стала варить, а Кать?

Катерина усмехнулась:

— Поесть не хочешь ли?

— Не.

— А то пройди.

— Спасибо тебе. — Манюткина быстро-быстро заговорила насчет того, что картошку надо идти копать для механизаторов — у приезжих рты, что только подавай, не отличишь шофера от тракториста. Она говорила долго (стушевалась от встречного напора), и об Иван Семеныче больше ни слова, ни намека. Ушла.

Катерина сняла ложкой сукровицу с супа и плеснула к забору. Умеет она и суп на двоих сварить, и встретить умеет, вот такая она.

Она пошла на картошку (велели). Машины с зерном пылили за ее спиной. Она оглядывалась на номера, но больше прислушивалась, потому что по звуку знала его машину. Вот только стрекот самоходных комбайнов мешал — по желтоватому ковру пшеницы, что за кладбищем, эти самоходки красиво кружили след в след, будто догоняли, будто игру играли. На картошке первой подошла Рыжухина:

— Что ж ты теперь о мужиках думаешь, Катя? Все ли они нехорошие да дурные? Интересно мне очень это узнать…

За ней опять Манюткина. Эта теперь набралась смелости, ухмылялась, одну ногу в сторону этак отставила и похабненько покачивалась. Сказала, что в старое-то время тем бабам, что при живой жене мужика в дом пускали (гулять гуляй, а в дом не пускай!), — знаешь, что делали?.. — кол острый вбивали куда-то, слыхала ль?.. Катерина слыхала. Катерина таскала картошку ведрами и думала, скоро ль пришлют машину. С другого боку таскала ведра Наталка Козенкова. Наталка вздыхала, потела, болела за Катерину и, едва разговор хоть от пустяка становился шумней, бросала ведро на полдороге — подходила…

Тринадцатилетняя Машенька (председательская, Груздева) мялась, не решалась выговорить скромный «свой» попрек. «И зачем таких-то посылают? — думала Катерина. — Портят ведь…» А Машенька стояла, молчала, но, не сказав, что велено, не смела уйти. Катерина вздохнула, оглядела ее:

— Семечек хочешь, Машуля?

— Не.

Но Катерина дала, в руку вложила, чтоб та в себя пришла, чтоб успокоилась и чтоб ногами дрожать перестала (а уж тогда говори, не ты первая, не стыдись очень-то)… И когда та все, чему учили, сказала, Катерина вложила ей еще одну горсть:

— На дорожку будет.

Рокотала ссыпаемая в кузов картошка. Солнце палило, Катерина думала о солнце этом, о платье своем, когда-то розовом и уже вконец выгоревшем, — тряпка, а не платье. Козенкова и еще одна баба носили в ведрах картошку к кузову. Шофер спал поодаль, лицо покрыл лопухом (спал, и пот из-под лопуха заливал ему шею). Все виделось как бы бессмысленным. Шоферу бы, дураку, лечь у машины в тень, Наталке Козенковой к мужу бы сбегать, а этой картошке еще зреть и зреть бы, спать под землей и землицу эту сладко посасывать.

— Эй, чего ведра меняешь? — равнодушно крикнула она Наталке.

— Я к роднику, Кать. Быстро. Твое полощется легче.

«Воды выпей, лучше моей воды только молоко…», в деревне пыль, беготня, суета уборочной, и мужчине, мужику, особенно если он был солдатом, кажется, что и впрямь в холодной воде сохранилась его сила. Как не выпить. Катерина знала это. Катерина не хитрила, ну, может, самую малость баловалась, когда говорила, что лучше ее воды только молоко… Так и началось. В деревне думают, что она тогда зазывала Иван Семеныча или, может, переглядывалась с ним, мигала… Глупые. Они думают, что она ему деньги последние на водку давала. Даже Наталка Козенкова, подруга собственная, и то не верит. А ведь так просто угадать мужика, солдата бывшего, когда идет он злой и усталый. Катерина всего лишь ему и сказала: «Воды выпей»… А Иван Семеныч глядел в землю, песок на выношенной гимнастерке, на сапогах песок, в глазах песок… как же было его не понять? «Зайди воды выпей».

* * *

Иван Семеныч вкалывал. Он и всегда-то если работал, то работал на совесть, не жалел жилу, особенно же оказавшись за рулем, да еще в напряженные дни, когда слышалось столь милое его сердцу: «Давай! Жми! Гони!» Плюс другая нашлась причина. С Гаврей подошли как-то к Петренке, тому, что командовал ватагой, и Петренко этак небрежно сказал:

— В автобазу в городе? Хоть завтра устрою. Мы сами с этой автобазы, а мой родной дядька ее начальник.

Иван Семеныч задрожал, затрясся от той неожиданной легкости, с которой помогает человеку случай. Задрожал, затрясся, однако спросил, потому что мечта его, как это бывает с мечтами, обросла подробностями, и одной такой подробностью были дальние междугородные перевозки, мчи, думай себе (или не думай, но мчи), а в отгульный день в далеком городе можно, к примеру, навестить однополчанина.

Он спросил, еще не веря, что все это не во сне, робко, по-мальчишьи, спросил:

— А это… В другие города ездить, ну, зимой иль осенью, бывает у вас такая работенка?

— Бывает. Жуткая работа. Эй, девки! Корми сменщиков!..

Возвращались с поля. Катерина помылась после картошки, гудели ноги, руки, а спина нет, спина сегодня была в порядке. Катерина вышла за калитку, села на лавочку, ждала и не ждала — отдыхала. В деревню вползала прохлада, а временами нет-нет и тянул нагретый где-то за день на открытых полянах горячий ток воздуха. Безногий счетовод целовался посреди дороги с одним из шоферов, затем они ругались и ковыляли в темноте вместе.

Выкатилась Большая Медведица. Неподалеку от избы Катерины, за краем деревни, гудел палаточный лагерь — вернулись грязные, пахнущие бензином и соляркой шофера, буянили от возбуждения или вдруг намертво спали: рухнул, и конец.

А эти все топтались на месте, курили цигарки и прощались в который раз.

— Я те говорю — все мое возьми! Хошь, сарайку мою сию минуту спали, а девку ни-ни. Потому что совесть. Со-о-овесть! — тянул безногий счетовод, берег дочку.

Шофер шептал вкрадчиво, не очень слышно, а безногий счетовод снова и громко:

— По закону — сначала распишись с ней, а потом уже… Потом ты ее сколько влезет, на здоровье, хоть в стогу моем, хоть на дороге, хоть на крыльце председательском. Так или не так я говорю?

— Так, батя.

— Будешь батькать, когда батькой буду. Так я говорю?

— Так, так.

Прошагал Груздь, всегда недовольный, топоча сапогами и разбрызгивая в тьму огонь с папиросы. Он отплевывался, он двигал к старшему в палаточном городке, чтобы, как обычно, сказать на ночь: «Ты там давай, вели своим поднажать, хлеб сыпется. В обиде не будешь…» В палатках шум, гул, недолгая сутолока перед ночью. Выскакивали в трусах, сталкивались в темноте и просили курнуть.

— Эй, Петренки оба тут?

— Тут. Тебе, дурак, чего надо?

— Я те, сволочь, сейчас дам дурака. Председателю дурака говоришь?!

— Обознался, Кузьмич. Темно.

— Темно-о-о… Старшего братана давай!

— Сейчас.

Петренко-младший исчез. Председатель Груздь стоял насупившись, а голоса из темноты нацелились на него:

— Кузьмич, ты бы нам хоть немного деньжат устроил. Чего нам твои трудодни, а?

— От него дождешься. Молоком платить будет. Восемь бидонов простокваши домой привезешь и спасибо скажешь.

— И точно, Кузьмич. Клянусь, у тебя самая нищая деревенька.

Груздь рассвирепел, старшего Петренко все не было, спать пора, и противно вдруг стало, что каждый зовет тебя Кузьмичом. Груздь был Иванович.

— Нищая?.. Ты, дубина, такую-то заимей сначала, а после болтай!

И уже не мог остановиться:

— Спятили, что ли? Деньги, деньги, в тот год мы вам платили деньги? Нет! В позапрошлый платили? Нет! Первый год, что ли? Лодыри… Каждый раз объясняй, а ведь не дети!

Иван Семеныч возвращался, когда уже все стихло (глубокая ночь, он возил зерно из-под самых поздних комбайнов). Сегодня он вдруг порезался. Сгружая зерно, ступил ногой на листовое железо — листами этими он выстелил кузов, чтоб зерно не бежало в щели, — железо краем, видно, загнулось, и кровь чуть не фонтаном ударила из ноги.

Иван Семеныч перетянул ногу, работал, но нервничал, потому что ослабел.

В машине он возвращался с молоденьким Гаврей, тот подшучивал над упрямым человеком:

— Да уж дай баранку. Да уж ладно, сержант…

Иван Семеныч передал руль, и тут же потянуло в сон. Он сунулся в окно, дохнул ночного холодку и смотрел, как бегут фары по ночной молочно-пыльной дороге… Гавря запел песенку, замурлыкал. Затем заорал во все горло.

— Это чтоб в столб не чокнуться. Не заснуть чтоб, — пояснил он.

— Не ори, убавь газ.

Иван Семеныч ощупал ногу, снял жгут — небось присохло, лишь в одном месте отдавало болью, но на ощупь нога была неплоха. На месте пореза он пошевелил грязный бинт и проверил лист подорожника, который удалось прилепить среди палящего зноя белой и жаркой слюной, — не сбился ли?

Гавря напевал, а Иван Семеныч слушал.

В те далекие дни к солдатам привязалась песенка, не песенка, а так, куплетик. То один насвистывает, то другой мурлычет. Нервничали в начале войны. И напевали:

— А пуля… а дура, а штык молодец…

Все напевали, такой уж мотив оказался. Рванется где-нибудь близко земля, и что-то захочется сказать, и вот мотив будто сам собой ползет. Как продолжение. Шебахин, ну да, Шебахин… Из Тулы был, даже из-под Тулы, криворожий такой, скалистый, нахально-веселый мужичонка. Степаном звали… Сидел Шебахин напротив (портянки менял) и спросил у Иван Семеныча: «Ваня… а Ванятка, молиться за меня не будешь нынче?» — и захохотал, заржал, дурашливый был, хоть немолод. Шебахин тогда собирался к немцам, за реку, любимчиком лейтенантским был. Сейчас Иван Семенычу это понятно: молоденький лейтенантик стеснялся, что любимца имеет. Стеснялся и посылал за реку все чаще, чтоб не подумали, что бережет… Иван Семеныч посмотрел на Шебахина, тот ладный, юркий, аккуратный (портянки менял), смешливый весь, а ведь ему лет сорок было. Менял портянки и щупал мышцы на ногах, будто не у себя самого, а у лошади перед тяжелой ездой. Иван Семеныч глянул на него — затем на себя глянул, был он тогда еще солдат-неумеха… глянул и подумал, что если уж молиться, то за кого другого. Шебахин вернулся на зорьке, ни выстрела не было, все тихо обделал и тихо выполнил. Сидел он перед Иван Семенычем, глаза светлые-светлые, улыбался, из-под Тулы был мужичок, мурлыкал:

— А пуля, а дурочка… а штык-д молодец…

Сказал: «Что ж плохо молился, а Ванятка? Едва не потоп я…» А сгинул, бедолага, в третью, что ли, или в четвертую ночь: на том берегу немного постреляли, покричали, и даже тела не осталось, ничего от криворожего, умного его лица. Лет сорок ему было, Степаном звали, лейтенантский любимчик…

Иван Семеныч забылся, спал. Гавря легонько потряс его за плечо, — шуточки шутил, но уважал:

— Иван… Иван Семеныч, ну хватит уж! Прибыли.

Иван Семеныч завалил голову набок, не отвечал. Тело его было сонно и мягко, и шофер Гавря, преисполнившись товарищества, безжалостно съездил его по щекам: раз-два, туда и обратно пошла сонная голова старого молодца.

— Ну силен спать. Тебе как шестнадцать лет, Иван Семеныч.

— Тс-с… Тс-ссс, — сонно погрозил Иван Семеныч и шарил под ногами на резиновом дне кабины свою кепку.

Он вышел, ступал осторожно. Деревня спала. Даже распоследняя собачонка не тявкнула в инстинктивной ночной боязливости.

— Катя… — Он постучал в окно, он не пошел к двери. Он немного выждал и позвал еще раз. И совсем по-городскому подумал: «Вдруг у нее кто-то. Драться, а я измочаленный. И сонный». — Катя… Это я.

Он ослабил занывшую ногу.

— Катя!

— А? Что? Что такое? — Голос был испуганный.

— Это я. Я.

Рама мягко подалась, Катерина открыла без скрипа, тихо.

— Напугали. Чего ж не в дверь? Охо-ох… Ну идемте.

— Да я через окно. Обходить лень. Дай-ка руку.

— Вот… — Катерина помогла.

Он влез, немного подышал. Внутри было темнее, и глаза долго привыкали.

Она зевнула. Прошли темнотой до горницы. Она было потянулась к свету, посадить за стол хотела — но он тронул, убрал ее руку.

— Есть не буду.

— Заспалась я. Ох и сон стал.

Все в той же темноте они пошли к спальне. Катерина еще раз зевнула, шла привычной в доме, знающей поступью. Она шла впереди, он за нею шажками, бережливо и тихо припадая на порезанную ступню.

У кровати он захотел взять ее на руки.

— Не надо.

— Да не тяжело, Кать.

— Ну не надо. Лишнее. К чему такое?

Глава шестая

Катерина знала, что он уедет. Часто и подолгу рассказывал ей Иван Семеныч о себе, о своих планах и о том, какую дружбу он свел с Петренкой-старшим (и она не только не заикнулась: «А как же я?» — ей и подумать об этом было неловко, неприлично как-то, стыдно). Одно дело здесь, в деревне, вцепиться в него руками и зубами и держать цепкой бабьей хваткой, это можно, но совсем другое дело мешать ему самому. Так что обижало Катерину только то, что он загулял в последний вечер, не пришел, уж мог бы прийти.

Хлеб убрали удачно и даже счастливо, без единого дождя. Все закончилось к обеду, и приезжие к вечеру уже загуляли — как же иначе, последний вечер, последняя ночь!.. В маленькой механической мастерской слышался нечастый звон металла и смех — два, ну, может, три механизатора возились там, исправляли, чинили что-то перед дорогой. Остальные приезжие были за палатками, на поляне, где когда-то текла речушка, а затем ушла далеко и оставила после себя мягкую траву. Катерина видела, как развели два больших костра. Слышался запах картошки, шоферня пекла ее прямо ведрами. Были там и девки…

Вдруг доносился оттуда зычный голос Иван Семеныча:

— Да?.. Ну, увидим! Это мы еще увидим!

Они пили там водку («горючее») и пиво («веселинка»), и из деревенских мужиков Иван Семеныч был там один-единственный. Это пугало Катерину, и подойти она, конечно, не смела.

Был еще Козенков (он находился как бы меж деревней и той шумной лужайкой).

— Смотришь? — спросила его Катерина.

— Ага! — ухмыльнулся Козенков. Он стоял у плетня подбоченясь, он и уйти вроде хотел к гулявшим у костров, и решимости не было. По непрерывности, что ли, чувствуя, что Иван Семеныч уходит и что слишком уж тихо станет в деревне, Козенков в какой-то мере — в очень слабой! — занял его место, словечки его повторял, а иногда чуточку шумел, разглагольствовал. Говорил он скверно, глупо, никакого сравнения с Иван Семенычем — только что продолжатель.

Катерина и у плетня Козенков — оба теперь смотрели, как Иван Семеныч уходит оттуда, приближается.

Он подошел, сел на крыльцо и, пряча возбужденные глаза, сказал:

— Чаю бы, Катя. Покрепче.

— Щас… — Она хотела выказать обиду, может, ружье его вышвырнуть, но просьба разом опустошила ее («воды выпей, выпей водицы»).

— Щас, Иван Семеныч.

— Да куда ты чугун целый? Чуток поставь. Только заварку сделай. Поняла? — крикнул он, подгоняя и без того предельно суетливые ее руки.

Он ругнулся:

— Молокососы! Не верят, что мы в войну такие мостки одним духом проскакивали.

— Какие? — спросил подошедший Козенков.

— Да вон как тот.

— На бывшей речке?

— Ну да.

Хмель давил голову. Иван Семеныч нестерпимо хотел чаю и поглядывал на котел. С маленького огонька под котлом он перевел глаза туда, на лужайку, — костры там были больше, но тоже бледные. (А когда шел дождь, была ночь, и одним огромным костром полыхали битые танки, и лейтенант, отправляя Иван Семеныча к немцам, твердил: «Эх, Скарятин, Скарятин!» — и полыхало пожарище, и, не зная, что сказать, лейтенант в словесной немощи повторял: «Эх, Скарятин, Скарятин».)

Когда Катерина несла кружку с чаем, Козенков стоял около Иван Семеныча и не очень самостоятельно говорил:

— Ну, ясно! Разве мы в войну по таким мостикам носились… Ну, ясно!

Иван Семеныч, не слушая его, сидел на крылечке, сгорбился и многозначительно повторял: «Только видно, только слышно — только лодочка белеет…»

Он выпил чай. И ушел к тем.

* * *

Костры там стали ярче (солнце садилось). И шумно стало. К кострам пробежали две девки — Нюрка и еще одна, меньшая дочь Груздя. Они хихикали, спешили к палаткам, и Катерина решилась, тоже пошла. Не бежала, конечно, не Нюрка же она, а так, пойти да посмотреть.

Там было очень шумно. Иван Семеныч не мог, понятное дело, остаться в стороне — где уж тут! — а парни насосались пива, лица их лоснились. И с новой силой шел спор о том, можно ли проехать на машине по старому мостку через бывшую когда-то речушку. Мосток был тут же — узкий, с напрочь прогнившей правой половиной, пройти по мостку и человек не всегда хотел.

— Ну? — кричал Петренко-младший. Лицо его ощерилось, папироска набок, кепка заломлена. — Ну?

Иван Семеныч молча и как-то важно кивнул: он согласен. Их обступили. Гавря разбил руки. Девки подняли крик. Кто-то размахивал головешкой из костра и шумел, что он судья и что вот этой головешкой будет давать сигнал.

Катерина видела, как Иван Семеныч все с той же торжественностью вышел из обступивших его и двинулся в сторону от мостка. Сосредоточенный, весь напрягшийся, он смотрел себе под ноги, на траву, на гладкость ее, и не обращал внимания на насмешливые крики: «Не туда пошел! Эй, не сбеги от спора… Проспорил уже, что ль?!» Когда-то он рассказывал Катерине, как проскакивал на фронте мосты, если они с какой-то стороны порушены, — нужно только заехать сбоку, мчаться почти вдоль реки и резким поворотом влететь на мост. Тогда правая сторона машины как бы приподнималась и машина проскакивала мосток на левых колесах — и вот Иван Семеныч не на машину смотрел, и не на мост, а на путь, разовьет ли машина скорость достаточную? — поворот нужен, и скорость нужна, и не по траве бы ему сейчас ехать.

В разгар спора меж машинами, кострами и людьми вдруг оказался жеребенок. Он появился с этаким шалым видом, взбрыкивал землю копытцами и выпендривался.

— Куда? Куд-да?..

— Гони его!

— Эко чудо!

Все повеселели, жеребенок был глуп и чуден среди спора. От смеха и возбужденных голосов он разгулялся еще больше, бегал, бил землю на том самом кривом и хитром маршруте, что наметил себе Иван Семеныч.

— Да ладно, Семеныч, — заорали весело и молодо шофера: жеребенок был конь, первородное человеческое движение, древность, ноги в стременах. — Не мешает он! А пусть его там в сторонке.

— Пусть посмотрит!

— Валяй, Семеныч! Он, может, тоже в споре!

Но Иван Семеныч прикрикнул, и пацаны погнали того с лужайки, с сочной травы, что у прогнившего моста.

Катерина, стоя поодаль, видела, как Иван Семеныч влез в машину, начал кружить и кружить по лугу, выбирая заход под нужным углом и все не решаясь. Он набирал предельную скорость, ревом наполнилось поле, машина давала круги, и не только девки, но и шоферня чуть отступала, отстранялась. Машина влетела на мосток, проскочила, все загудели в восторге, а Иван Семеныч вылез, — гордый, высмеиваемый, «сержант», подняв голову, он шел к ним, и они тянули руки, спешили, даже обнять хотели…

Катерина вымела двор. Она думала о телке, не рано ли зарезала, не пропадет ли мясо. Она уже и не знала, ждать ей Иван Семеныча или не ждать, — она знала лишь то, что он завтра уедет… Был слышен его голос за семь дворов. С кем-то блуждая, Иван Семеныч набрел на свой собственный дом и теперь шумно уносил портрет умершего сынишки — дескать, он уезжает и, дескать, на могилке Васенькиной он будет уже не скоро.

Голос его звучал раскатисто:

— Потише хочешь?.. Вор я разве, чтоб потише? Иван Семеныч не вор, а честный человек…

Затем его голос опять объявился среди шоферов, там все еще картошку пекли, шумели, пели и прощались с девками. А Иван Семеныч был что-то неуверенный, смеялись над ним, что ли. Как-то вымученно, виновато говорил сквозь смех его голос:

— Вот, если хотите… Вот я расскажу вам, ребята… Вот послушайте…

Пришел он совсем жалкий.

Он рассказал Катерине, как обидели его, «в больное» ударили (долго рассказывал, а ничего-то особенного не было). Петренко-младший заспорил, завелся и выпалил: «На автобазу? Куда тебе с нами!.. Работа тяжелая, пупок развяжется. Сидел бы уж дома, пень ржавый» — что-то в этом роде. Неделю он лип к обоим Петренкам, насмешку терпел, поддакивал словам неумным, а заплатили ему последней ценой…

Он и Катерина сидели во дворе. Иван Семеныч на корточках над маленьким костерком палил посреди двора ноги зарезанной телки. Вонь стояла, и слезы были, но он не замечал:

— Старый я, видишь ли, для них. Пень гнилой… Б-бол-ваны!

Голова телки, очищенная для холодца, легла на фанерку и будто бы смотрела на маленький огонь. Покончив с ней, Катерина вздохнула — она как-то вдруг забыла, что Иван Семеныч уезжает, ну, вечер, как вчера и как позавчера, ну, разговор идет, ну, жалуется.

— Почти по двадцать часов в день. Заработались они, Иван Семеныч, вот и скалятся над всяким. Прости их…

Он невесело усмехнулся и сплюнул в костерок, в вонючий дым. Оглянулся — ушла, что ли? — ей только о холодце думать, добрая баба, а глупа, как голова телки, что лежит вот и пялится на огонь бессмысленной своей сутью. И глаза такие же «умные» — что может понимать она в жизни, столько же видела за свой век, как эта трава.

— За кровью пришли, — быстро и суетливо сказала Катерина. — Ты пить будешь? Давай, давай помаленьку, не все ж в брезгунах ходить.

Она приложилась к ведру, прижала ведро к груди и пила, пила, после передала ему. Иван Семеныч глотнул пару раз, поморщился: нет…

Катерина хохотнула, пошла, покачивая ведром, отдавать соседям, Козенковым. Он глядел ей вслед и думал, что не попадись все-таки эти самые Петренки, уедь они завтра, и Иван Семенычу только и дел останется, что привыкать теплую кровь пить. И он еще поморщился, но не глазами, а уж всем лицом: бр-р… Привыкнет. Будет хозяйственным, бригадир будет, голова есть, руки-ноги. Изгородь пошире разнести надо — вот и разнесет пошире. И когда-нибудь помрет на этом вот самом дворе, тихо и спокойно помрет к старости. И будет лежать на столе, маленький, всю жизнь промаявшийся, — и будет лежать не в этом, а в белой, чистой рубахе, с крахмальцем, как ходят в городе молодые щеголи.

— Идем уже… Пожалею тебя, — сказала Катерина, в сумерках появилась и прижалась к нему сзади. Она расстегнула пуговицы на выношенной гимнастерке старых лет и, ластясь, полезла туда рукой. Он обернулся и заплаканными, изъеденными дымом глазами пробежал вдоль изгороди: тишь какая…

— Чего ты? — и Катерина тоже оглянулась: никого ж нет.

А он видел, что никого нет. Он видел, что ночь, что костер очень маленький, не тот костер, что пора затаптывать, и что сам он идет к этому костру выношенный, как гимнастерка.

— А то, что про меня говорили… Говорили, что я был знаешь кем, хорошим, настоящим солдатом. И понять-то не сможешь, какими словами хвалил меня лейтенант…

— Рассказывал ведь…

— А толку-то что, что рассказывал, если понять не можешь.

— Не связывался б с дурой.

— Тьфу ты!

Он шептал, шипел злобой на ее глупость, он топтал золу и плевался от великой обиды…

Ночь (последняя, перед отъездом) получилась тяжелая, плохая. Воображение Иван Семеныча никак не шло дальше того, что в жалкую эту деревеньку случаем приезжал генерал, ну, может, генералишка какой, — и что проезжал он мимо палаток, мимо места, где суетилась шоферня, и, скажем, узнавал вдруг Иван Семеныча и, разом оборвав все их шуточки и насмешки, говорил голосом того самого старшего лейтенанта:

— Я сам бы хотел быть таким солдатом!

Горел в солнце мундирик генерала, и, сглотнув языки, молчали шофера, и всё, и ничего не было больше, и не потому, что воображение Иван Семеныча далее не тянуло — не нужно было большего… Иван Семеныч вздыхал, приоткидывал тяжелое одеяло и закрывал на минуту глаза… Автобаза. Ночные рейсы. Давай жми, Иван! Может, для того он и мучился всю жизнь, мыкался и мотался, чтобы вернуть себе вот это ощущение — хоть ощущение! — той скорости, того напряжения военных дней, может, ему и город никакой не был нужен, ни город, ни парикмахерская, ни квартира. И может, должен он даже был мучиться и мыкаться потому, что ничего святее и лучше он уже не сделает, он сделал то, то самое и… и… ну не хватило его на большее, ну не хватило! О господи… Он оправдывался, просил жалобно у кого-то прощения, ворочался в постели и старался как-нибудь не зашибить локтями спящую Катерину. Встал тихо, тихо оделся. Вынул из кармана медали и знакомо кольнул их в гимнастерку. Тут же, в горнице, он походил взад-вперед, но в зеркало не глядел, и без того вполне чувствовал на груди их слабое, счастливое колыханье.

Он собрал свой дорожный чемоданчик, с которым ездил всегда устраиваться на работу, сложил запасное белье, кружку, ложку… Сгибался над чемоданчиком, и медали звякали — он снял их, сунул в карман, где документы, и заколол изнутри английской булавкой.

— Чтой-то? — со сна спросила Катерина.

— Спи, спи.

Вышел. Рассвет был сер, еще и не рассвет, а блеклость одна… Козенковская курица спала у плетня, голову вжала, округлилась и издали была похожа на белую ожиревшую кошку.

Он прошагал спящий палаточный лагерь. Валялись бутылки, обрывки газет, задки и даже половинки огурцов. Грязь, подумал Иван Семеныч, вспомнил покосившийся плетень, коровьи лепешки у палатки. И только здесь было хорошо: машины, трактора, комбайны, опрятные и в полутьме строгие. Даже пыль вытерта перед дорогой, не поленились. Он оглядел свою полуторку, влез, бросил чемоданчик на сиденье, потрогал руль.

Он вылез и пошел сбоку, пробовал рукой, не сильно ли дребезжат борта. Тишь… У трактора заметил бабку Кручиниху, она собирала промасленные ветошки, чтобы растапливать печку, тряпки, о которые вытирали руки в солярке и бензине, — набрала на полгода, целую кучу, и будто сортировала их… Ветошки были не нужны, выброшены, но Иван Семеныч сурово и по-ночному злобно прикрикнул:

— Что тебе тут? Колхоз, что ли?

Бабка не узнала его, подумала, что приезжий, и поняла вопрос буквально — прикрыла ветошки худющими руками, сказала ласково и нежно:

— Колхоз… Имени Калинина, милый.

С утра тронулись, поползли по дороге с техникой и машинами. И Иван Семеныч с ними. Больше в деревне он не появлялся.

* * *

Сейчас уже и деревни нет (сытая и веселая Лукьяновка поглотила ее — перекатали дома, переехали). Остались две-три избы, среди них и Катеринина, — по сути это теперь только колодцы, водопой для Лукьяновки, в жару здесь пьют воду те, кто в поле. Когда приезжаю, я чувствую, что здесь уже слишком тихо и скучно (ничего нет — все прошло — все тихо — два человеческих образа на память). Был слух, что Иван Семеныч тогда же устроился в городе на автобазе, ездит с грузом в дальние города и, проезжая, на каждом валуне Орловской области выбивает зубилом и гаечным ключом: «Здесь был в войну и по работе И. С Скарятин, гв. сержант»… Катерина, отработав в поле, иногда принарядится, повздыхает и потащится с квасом на дорогу, как в молодости.

На дороге пусто и жарко. Лед на бидоне с квасом медленно тает, и сами собой возникают машины далекими пыльными комками. Останавливаются редко, но вдруг случается, и шофер вылезает из кабины, спрашивает, плюется пылью:

— Почем квасок?

— Пять копеек.

А старикашка из кузова со сморщенным лицом, с черными угольными бровями, страхолюдный и плешивый, кричал:

— А давай — за четыре; и еще разок поцелую!

И, выпив квасу, тут же уезжали. И опять она сидит, позевывает на пустую дорогу, ждет — а чего ждет?.. Жара, бескрайнее ровное место, пыль от далеких машин, и больше ничего нет.

Только лодочка белеет, ох, белеет…

Безотцовщина

Глава первая

Я помню, как вернулся из двухмесячной командировки и зашел к Лапину, а его не было, и, значит, он был на работе. Я знал, где ключ, взял, открыл, вошел — и вот передо мной стены Лапина бледно-желтого цвета. Кровать. Стулья, стол и старый, потертый диванчик, и вокруг все, как и когда-то, в беспорядке. Именно беспорядок, холодноватость углов, ничего теплого. Отвык за два месяца. У моря был… Я сидел, разглядывал и будто бы ждал Лапина.

Я вдруг начинал рыться в ящичках стола. Ага. Вот духи Марины. Если она иной раз здесь ночует, то утром, перед уходом на работу, в магазин, она смачивает духами мочки ушей, причем этаким привычно-торопливым жестом, будто крестится. А это черновики лапинских допросов: «И тогда на основании очной ставки было выяснено…» Брр-р… Я разглядывал стены, которые, в общем-то, были родными. Кровать, где Лапин обычно лежит с записной книжкой в руках и не обращает внимания на шум и гам всей ночлежки — другого слова не могу подобрать… Я замечал рассыпанную мелочь, пятаки из чьего-то пиджака, я собрал их — кинул на стол. Увлекшись поиском, я лез под диван, заглядывал и даже шарил руками в паутинистой пыли — чья-то авторучка. Чья? Бышева?.. Но если я ночевал здесь, место в этом углу мое, это неоспоримо.

Звонил телефон. На минуту мне хотелось изобразить из себя следователя — прежняя шутка! — и я важным (с поддельной мрачностью) голосом говорил:

— Да. Слушаю.

— Юрий Николаевич?

Послышался какой-то хриплый голос, он что-то спрашивал, и вот тут — я точно помню — вдруг, безо всякой связи с этим хриплым вызовом, именно вдруг я почувствовал волнение от окружавшей меня комнаты. Вот тут только я «вернулся». Вот тут оно и пришло, хотя я просидел уже около часа.

— Нет-нет. Следователя Лапина нет дома, — поспешно сказал я.

Я бросил трубку и сидел, ощущая даже как-то физически свою несомненную связь с этими стенами. Опять звонок, и это уже звонил сам Лапин.

— Саша?.. Ты? — спросил он, узнав мой голос.

— Я.

— Значит, приехал. Ну и как?

— Замечательно.

— Ну, давай… А я вдруг почувствовал, что кто-то дома. Странно, да? — заканчивал он.

Я опять вешал трубку и опять расхаживал по жилью Лапина, и это я уже рассматривал стены… на стене корявые нелепые птички, Сереженька рисовал перелет журавлей, то есть ему так казалось. У Сереженьки была страсть рисовать таких птичек, дело нехитрое, чирк — и вроде бы птичка… А вот надпись: «Здесь думал о смысле жизни Перейра-Рукавицын». Ну и число, и месяц, конечно. Вот и пятна. Темные пятна на бледно-желтой стене — когда Рукавицыну стало двадцать восемь, он вдруг захотел стереть свои надписи. Ага. Вот и мадонна с младенцем — репродукция, тоже исчирканная. Мне как-то понравились руки мадонны, и я тогда же на одной из них красным карандашом поставил лихую огненную подпись — Рафаэль, мол.

В детдоме я был всего-то два года, а Лапин и другие были там постоянно — годы давние, годы серых дождей и высоких слов Павла Ильича, нашего тогдашнего наставника. Но те годы были и прошли, а сейчас уже были другие годы… Я трогал руками стены и был рад, что я здесь сейчас один, потому что в шуме, в разговоре чувство бы смазалось. Сейчас чувство было как бы в чистом виде. И будто исчезли два месяца командировки, я лишь на минуту куда-то уходил, вышел из жилья Лапина. И вернулся.

* * *

Я помню холодное утро, помню Лапина и Галю Неробейкину, помню их разговор. Не знаю, как и где они познакомились. Я застал (вернувшись из командировки) уже то время, когда Галя приходила к Лапину как к себе домой и говорила:

— У тебя не дом, Юра, а проходной двор.

Я спал на полу, было утро — я просыпался, то есть сначала я проснулся и лежал с закрытыми глазами, думая о каких-то своих знакомых — они были сейчас там, где море и солнце. Я представил себе и море, и солнце, и пляж и опять заснул. Тепло одеял давило плотно, надежно, и холод только бродил вокруг, но не касался моего тела… И вот я еще не вполне проснулся и слышал голос, чего там голос — крик Гали Неробейкиной:

— Выгони ты их, Юра… Сколько можно так жить? Они ж дышать тебе не дают, они ж пьявки, они ж кровь из тебя тянут!

Шел разговор Гали и Лапина, а я спал на полу. Галя была против того, что у Лапина постоянно кто-то ночует, то я, то Сереженька, то Рукавицын. Она хотела выжить нас, а комнату перекрасить, перестроить, и, дескать, только тогда она переедет к Лапину жить — разговор этот велся изо дня в день, скучный разговор, и я спрятал голову под подушку, чтобы не слышать. Случайно шевельнув ногой, я задел холодный пол, и будто ожегся, и тут же спрятал ногу в тепло. Я мысленно ехал к морю, увиделся там со своими знакомыми, мы стояли на берегу и швыряли камешки… На камешках, на солнечных бликах, на том самом моменте, когда знакомые, повизгивая, вошли в воду и я надевал резиновую шапочку, — Галя Неробейкина опять подняла крик о пьявках и о том, что всех нас надо гнать в шею.

— Не каждый же день они спят у меня, — говорил ей Лапин, тихо говорил.

— Каждый день или через день, какая разница! А грязь, погляди!

Через пять минут все начиналось снова (они ругались, а я спал):

— А штаны черт-те чьи валяются. А мусор! Хлев, а не дом. А вечная беготня, никогда не знаешь, на сколько ртов еды покупать!

— Помолчи, — просил ее Лапин.

— Помолчала уже.

— Считай, что через год всех выгоним. Сейчас нет, а примерно через год.

— Спасибо еще, срок назвал. Спасибо, миленький. Думала, опять «как-нибудь» скажешь.

Довольно высокая и статная — такая она была — Галя шумела и явно имела в виду меня, спящего на полу. Я не просыпался, а это ее раздражало. Я знал, что Лапин меня не выгонит, — что она могла понимать в таких вещах? — ну и шуми, шуми, разговаривай, а мне тепло. Я будто бы рос прямо из земли теплым и горячим ростком. Я еще раз поехал к морю, и солнечно было в глазах. Я уже вошел по колено в море, и волна, как и положено, щекотала мне ноги.

Я повел сонными глазами — Галя расхаживала взад-вперед, она едва не шагала через меня. Я поднял голову, сказал:

— Чего ты кричишь? Ну кто тебя боится?..

И опять сунул голову под подушку. Мне, в общем-то, не жаль было ее — Галя жила с родителями и с шестилетним своим сыном. Муж ее, Славик Неробейкин, был одним из лучших легкоатлетов у себя на заводе и разъезжал на всякие соревнования. Славик разъезжал, а она думала о разводе и уже Лапина почти полностью прибрала к рукам. Хитрая, умная баба… Я лежал с головой под подушкой, уже не спал и думал о фамилии Неробейкин: то ли далекие предки Славика были беспечны, храбры не робкого десятка, то ли эти самые предки были таковы, что им постоянно кричали: «Не робей! Не робей, так тебя и разэтак!»… Мне не спалось уже и грустно было, что Лапин собирается жениться на этой вот Гале, — мне не нравилась она.

Я поднимался, вставал из своего тепла и молча собирал постель. Я умывался и уже думал, троллейбусом ли я поеду на работу или пройдусь пешком. Я уходил, а Галя сидела на кровати, мило поджав ноги, и с этаким напористым, победным видом рассказывала, как она обрабатывает своих родителей, которые были против развода с легкоатлетом.

Она улыбалась Лапину:

— Знаешь, Юрочка, им нравится, что он рекорды ставит.

И опять улыбалась:

— Знаешь, Юрочка, мама уже потеплела. Отец слушать не хочет, а мама уже спрашивает: а кто ты? а что за фамилия Лапин? а кем работаешь? В общем, Юрочка, точит капля камень… понемногу точит!

И добавляла:

— Я, Юрочка, пока не сказала, кем ты работаешь.

— Почему же?

— Вот еще, буду я людей пугать, — смеялась она.

Одно время казалось, что Галя все-таки выиграет.

Я помню, Галя сидела и вязала на спицах. Лапин сидел с ней рядом. Я и Рукавицын расположились на кровати, как бы в отдалении от них. Мы не спрашивали у Гали, как там ее муж и не поставил ли Славик Неробейкин нового рекорда, — мы молчали. Мы вообще с ней почти не разговаривали, существовали с Галей, как два непересекающихся круга в одной комнате… Галя вдруг встала, почуяв запах мытого пола (я и Рукавицын в пику ей вымыли пол), то есть она и раньше почуяла, но посидела немного, повязала на спицах, а затем встала и принялась ходить по углам. Она будто бы бесцельно ходила. Она грязь выискивала, работу неаккуратную, она не знала, какая была у нас выучка в мытье полов, ищи, ищи, думал я.

Лапин перехватил мой взгляд.

— Не цапайся с Галкой, — тихо сказал он.

Я помолчал. И заметил вдруг, что она беременна, это было видно. «Да?» — спросил я у Лапина. Лапин кивнул… Я сидел, готовился к завтрашним занятиям и поверх листков наблюдал, как Галя Неробейкина бродит из угла в угол. Она даже каблуком попробовала поцарапать какое-то темное древнее пятно на полу — не грязь ли? — затем метнула на меня быстрый рысий взгляд. Я молчал, я только смотрел в свои листки.

Затем я встал. Встал и Перейра-Рукавицын, мы вышли и слышали, как Галя тут же заперла за нами дверь на ключ. Мы сидели во дворе, осень была — мы сидели на дворовой скамейке, и ворохи желтой листвы были под близкими деревцами. Сверху листва обветрилась, лежала ярко-желтая и багровая, а внизу прела, пахла грибным налетом и ждала заморозков.

Я сказал:

— Ну что?.. Теперь приходить к ним пореже будем? — И я выждал паузу. — Ночевать не будем, мешать не будем, а?

— Давай, — согласился Рукавицын.

Все-таки мы ушли не сразу, вот так вдвоем мы еще немного посидели на виду его окон — мы сидели, и окна хорошо были видны сквозь пустые ветки дворовых деревьев.

Я помню, как со слов Гали Лапин записывал, где и какие купить шторы, сговаривался с соседями, плотничал, материалы доставал, пол красил — он был старательный исполнитель, а Галю подталкивала лихорадка, озабоченность, великий инстинкт. Помню, как большая комната Лапина постепенно превращалась в квартирку с ванной и кухней — душ появился, а Галя сама, и не один раз, пробовала на ощупь поначалу мутноватую горячую воду. Она командовала, голос резкий, напористый:

— Ну-ну! Проводка теперь так не делается, Юра. Провод нужно прятать.

— Как прятать?

— Ну так, чтоб в глаза не бросалось. Когда я в гостях и вижу на стене электропроводку, мне кажется, что хозяева время от времени повеситься пробуют.

И добавляла сверх:

— У тебя, Юра, такая работа, что ты бываешь в чужих домах. Мог бы примечать.

Все это говорилось с нервом, с напором. Галя расхаживала взад-вперед, живот придерживала, смеялась, командовала, а Лапин разглядывал свои ладони в известке — стоял перед ней в каких-то опилках, в пыли, он был доволен своими руками и вдруг открывшимся умением хозяйничать. В ближайшие же дни он и проводку сделал, как хотела она.

Он все мог, не мог он только одного — выгнать нас и отстранить ей в угоду. И кажется, Галя поняла это. По крайней мере, чем дальше, тем она понимала это яснее и яснее. Она как-то перестала покрикивать, требовать, чтобы Лапин купил коврики или, скажем, сменил свой замок на английский.

Я помню вечер, и что все было поначалу тихо, нормально. Галя пришла к Лапину со своим шестилетним сыном, готовила что-то на недавно созданной кухоньке. Я сидел в углу. Я смотрел, как Лапин играет с Галиным сынишкой. Лапин показывал ему на пальцах фокусы с нитками — нитка туда, нитка сюда, средний палец, указательный и опять туда-сюда.

Придерживая высокий живот, Галя заглядывала с кухни.

— Ну как? Привыкаете друг к другу? — смеялась она Лапину и сынишке и опять уходила на кухню, резала лук, жарила и с явным удовольствием топталась у кухонной плиты, будто это был пост незанятый, место, которым она дорожила.

— В три дня свыкнетесь! — смеялась она с кухни. — Вот и будем жить-поживать вместе, а уж остальных всех попросим отсюда, — доносился ее голос.

А Лапин показывал фокусы на пальцах. Лапин говорил сынишке Гали: «Смотри-ка еще раз» — и переводил суровую нитку не спеша с пальца на палец, и снова переводил, и терпеливо объяснял, в чем тут дело.

Сели за стол. Все еще было тихо и мирно, а за чаем пошел обычный их разговор, все тот же бесконечный разговор, то есть Лапин настаивал, что Галя должна будет привыкнуть ко всем нам, вместе взятым. Галя сказала, что нет, нет и нет. Лапин сказал, что она, стало быть, его не любит, сказал и засмеялся, неуверенно засмеялся. И тут Галя подняла крик:

— Они же паразиты! Они заездили тебя!

И опять:

— Дурак! Они же заездили тебя!

Досталось не только Лапину. Она кричала и о Сереженьке Стремоухове, и о Марине, и о Сашке Рудневе, то есть обо мне, — всем хватило. Галя стояла у стола, кричала, а ее сынишка заплакал, подбежал и прижался к матери, к высокому и большому ее животу. Галя стояла красивая даже в беременности, статная и взмахивала левой рукой к каждому сильному словцу:

— Ты еще пожалеешь. Слезами обо мне поплачешь!

И еще:

— Не будет тебе счастья. И всем твоим идиотам не будет!

И еще несколько раз на истеричной ноте:

— Не будет счастья, всем вам не будет! Не будет! Не будет!

Фурия или не фурия, но что-то пугающее в ней было. И шестилетний сынишка с просохшими уже слезами жался к ее тяжелому животу — она взмахивала рукой и кричала. Лапин переменился в лице, тот самый случай, когда мужчина вдруг боится, в общем-то, пустых, истерично прорицательных выкриков женщины. Я тоже не слишком храбро выглядел. Единственный гость, я тоже притих и думал, что, слава богу, я не пришел со своими, что не пришел Сереженька или Рукавицын… Галя продолжала кричать, а комната вокруг была чистенькая, новенькая, стены сверкали. Отремонтированная и свежая, квартирка была как подарок.

— Заткнись! — в конце концов не выдержал и крикнул ей Лапин, или, может быть, он крикнул: «Прекрати!»… Начался уже грубый скандал, общий крик стоял в комнате, ребенок опять заплакал. Я ушел.

Я, помню, часто недоумевал: что же такое Галя? И почему ей так уж не терпится жить с Лапиным?.. То есть не знаю, когда у них была нежность или период нежности, — я уже застал другое. Здесь уже был налицо быт со всеми запахами, оттенками, криками и ссорами. И ничего другого, кроме, быть может, самой любви. И еще были «хвосты» — у Гали сынишка и плюс легкоатлет, с которым еще нужно было развестись, а у Лапина были мы. И удивительно ли, что у них ничего не получилось.

Я постарался некоторое время не приходить к Лапину и потому не знал (и остальные наши тоже не знали), что у Лапина с Галей вдруг все кончилось. За месяц до родов Галя сделала окончательный выбор и вернулась к мужу, к Славику Неробейкину. Славик как раз приехал с крупных каких-то соревнований — приехал радостный, чем-то счастливый, и вот Галя вернулась к нему.

Я всего этого не знал. Но однажды (перед новой командировкой) я зашел к Лапину — был февраль, тот самый вьюжный февраль. Лапин был дома один. Я помню, что говорили мы о Сереженьке Стремоухове — Сереженька был моложе нас, он никак не уживался в своем общежитии, в драки лез, и в конце концов Лапин оказался вынужден снять ему отдельную тихую комнатушку.

— Это же деньги, Юра?

— А что делать? — сказал Лапин.

Я сидел на диванчике, тепло и хорошо было у Лапина, я смотрел на птичьи стаи, которыми уже были исчирканы новенькие стены, — вечер был, и яркая лампа освещала эти стены. Лапин молча собирал по углам и ящикам всякое тряпье-белье, собрал и понес в ванную для обычной постирушки. Я кинул ему в шутку ботинок, но он не засмеялся. Я посидел, покурил, подумал. Из ванной тянуло паром. Я вздохнул и тоже пошел туда — нагревающаяся вода уже с устоявшимся шумом бежала в емкую раковину ванны. Вода поднималась быстро и бежала с ровным шумом, и наглость какая-то была в белом овале ванны и в белой струе: дескать, бегу чистая, чистенькая.

— Хозяйка хоть бы оказалась хорошей. Это важно… Уживется ли Сереженька у нее?

Лапин молчал.

— Неужели не уживется?

Лапин молчал.

— Тебе что? Разговаривать не хочется?

Лапин намыливал рубашки. И вдруг рассказал о Гале — о том, что вернулась к мужу. В голосе его (даже тут очень ровном и среднем) мне все же услышался оттенок боли, и для меня это было неожиданно.

— Мы ведь это… Мы ведь, Юра, ушли от тебя. Не мешали, — промямлил я и добавил чуть увереннее: — Мы ведь на некоторое время ушли.

Лапин намыливал рубашки и опять молчал. Белая пена масляно стекала по стиральной доске. Я разделся до пояса и тоже намыливал чьи-то майки, судя по малому объему — того же Сереженьки. Вода колыхалась от движения, лизала края и выплескивалась. Вода была светлая, но уже не прозрачная, уже без переливов электрического освещения. Пена с наших рук падала комьями.

Мы молча перешли к стирке темного — спортивные штаны, носки, не поймешь чьи, — вода тускнела, чернела, ручьи из-под рук, из-под отжимаемых тряпок стекали темными плюхающими струями. Стирка — дело небыстрое, нудное. Согнувшись над ванной, отжимая и полоща, я вяло воображал, что здесь в воде могло бы плавать множество этаких маленьких человечков: и вот от монотонности работы я им разрешил, предоставил — человечки вовсю плавали в ванне, обгоняли друг друга и оттуда, из своего водяного мирка, удивлялись, почему вода темнеет. Лапин стирал, стоя рядом со мной.

— А ребята не знают? — спросил я, то есть о том, что Галя вернулась к мужу.

— Нет, — сказал он. — Кажется, еще не знают.

И я вдруг подумал: он, может быть, еще надеется, что Галя сюда вернется. Ну, хоть без причины — просто так надеется.

— Нет-нет, — сказал Лапин, понемногу нагоняя меня мыслью. — Дело кончено. У Гали и у ее бегуна все упорядочилось, полнейший мир. Я даже удивился… слишком быстро…

И Лапин перевел разговор:

— Ты когда в командировку едешь?.. Сегодня в ночь?

* * *

Дня через два Лапин отправился к Сереженьке Стремоухову — он хотел дать ему немного денег. В троллейбусе было холодно. Пассажиры откровенно зябли, и Лапин тоже постукивал ногами и ежился, пока не прибыл… Дверь открыла хозяйка квартиры.

— Вы только послушайте, — шепотом сказала она Лапину.

Лапин и хозяйка стояли в коридоре, а Сереженька был в отведенной ему комнате. Сереженька заперся, точнее, забаррикадировал стульями дверь комнаты изнутри. Хозяйка, видно, напомнила ему о деньгах, и вот он решил, что его выгоняют за неуплату, и заперся (характерная Сереженькина черта: поспешная реакция и избыточная защита).

— Бабка, а бабка… — молил из-за двери писклявый голос Сереженьки.

И затем снова:

— Бабка, прости хоть до понедельника. Не в деньгах счастье. А в понедельник я заплачу тебе, будь спокойна!

И затем более грубо:

— Смотри, бабка, я ведь Лапину пожалуюсь. Припомни его лицо и сделай выводы, бабка!

Сереженька и просил, и грозить пытался, и даже немного шутил, и Лапин отметил, что это неплохо для начала. То есть могло быть и хуже с его неуживчивостью… А шагов не слышалось. Должно быть, Сереженька лежал на кровати, покуривал (запах!), и голос доносился то вдруг грубый, то писклявый, слабый.

Хозяйка провела Лапина на кухню.

— А он пусть посидит там. Я не хочу с ним беседовать. Я на него обижена, — негромко говорила она и наливала Лапину кофе. На кухне было тепло. — Я сказала ему, что, если он не будет работать, ему не будут платить деньги. А он так неправильно истолковал мои слова. И почему-то заперся… — Хозяйка вздохнула и повела речь о том, что ведь уже месяц прошел с тех пор, как Лапин поселил здесь Сереженьку.

— И вы ведь знаете, Юрий Николаевич, что я по-прежнему к вам хорошо отношусь.

— Да. Понимаю.

Лапин спросил, сколько не заплачено, — он, Лапин, заплатит, он может сейчас же дать рублей двадцать. Хозяйка перебила: дескать, она знает и, дескать, не в этом дело. Она не обиделась, но что-то подобное мелькнуло в ее лице. Она чуточку отхлебнула кофе, и Лапин отметил этот слишком мелкий ее глоток.

— Я, Юрий Николаевич, привыкла к нему и люблю его. Но ведь он третий день не ходит на работу.

Она еще раз прикоснулась губами к кофе.

— Я из старой интеллигентной семьи, как вы знаете. Скажу вам, Юрий Николаевич, что здесь еще и вопрос воспитания. Ведь он должен работать, не так ли?

— Позвоните мне дня через три, а пока не торопите его на работу. У него неприятности были. — И Лапин добавил, не поясняя: — Пусть отогреется немного. Отлежится.

Сухонькая старая дворянка тут же прочувствовала интонацию Лапина и тут же заговорила о том, что она очень понимает и что этот молодой человек станет, без сомнения, достойным человеком. И что она заботилась и будет заботиться о нем… Это Лапина вполне устраивало. Кофе было мало, и Лапин растягивал, пил ровненькими глотками, чтобы не посягнуть на вторую чашку.

— До свиданья. Спасибо вам, — сказал он, вставая.

* * *

На обратном пути он шел мимо роддома, где сейчас лежала Галя, — и будто бы что-то толкнуло его зайти туда.

У роддома стояло трое мужчин, они все были в снегу от долгого ожидания. Один из них, с парниковыми гладиолусами в руках, вдруг кинулся к дверям, к входу (гладиолусы так и заходили, качаясь длинными ломкими головами). Навстречу шла женщина, полная, отекшая, — они поцеловались, она показала ребенка в свертке одеял и пеленок и быстро закрыла — снег падал.

— Давай! Давай! — кричал мужчина шоферу, а такси уже и без того почти всунулось в подъезд.

Мужчина взял ребенка и шел к раскрытой дверце машины. Шапка с него упала, она еще раньше упала и лежала в снегу. Женщина (то есть жена) осторожно, с гримасой неминуемой боли, которая вот сейчас случится при сгибе, принагнулась медленно к снегу и подняла шапку.

И тут она увидела Лапина. Он был ближе других, он проходил рядом, и она вдруг спросила:

— Вы к кому?

Лапин назвал, и она как бы разочаровалась: ей очень хотелось сообщить о роженице, о температуре, о ребеночке… Она сказала:

— А Гали нет — Галя тоже сегодня выписалась. Уехали они.

— Это точно?

— Да. Уехали. С утра самого.

Гримаса боли исчезла с ее лица, она улыбалась, рада была вернуться в житейский мир и в разговоры. Шофер ждал, а муж что-то кричал из машины, но она продолжала:

— Мы лежали с ней вместе. Хорошая девушка. И родили почти в одно время. Милая девушка. И муж у нее, Славик, — хороший. Мы с ней договорились встречаться, когда с детьми гулять будем. Она все беспокоилась. Колясочки у нее нет…

И, даже садясь в такси, женщина не умолкала, говорила что-то.

Лапин двинулся по следу машины, затем он вдруг побежал и поскользнулся, он едва не упал и так и бежал несколько метров, вздергиваясь корпусом и укорачивая шаг, чтобы сохранить равновесие.

Он увидел их дом и выбрал путь покороче — дом Гали был угловой, весь во вьюге с пересекающихся улиц. Лапин вошел в подъезд, негромким стуком сбивая снег с ботинок. Он замедлил движение. Там могли быть ее отец и мать — наверняка они уже дома! — могли приехать и родители Славика.

— Дом семь, квартира семь, — сказал он, чтобы что-то сказать, и шагал, поднимался пролет за пролетом. Подняться на четвертый этаж, постучать в дверь — это не рожать и даже не смотреть, как рожают, когда ты мальчишкой влез на дерево и таращишься в окно, а там только белое-белое лицо, да язык высовывается, губы лижет, да старуха ходит кругами, гонит мух полотенцем и приговаривает: «Хорош будет мальчик, хорош будет мальчик», — а та лежит и только губы облизывает, и ничего интересного еще нет… Лапин нажал пуговку звонка и тут же подумал, что тихо, мягко, и тогда нажал еще два раза.

Открыл Славик Неробейкин. Он не очень удивился Лапину, а удивился, что Лапин без цветов. Славик держал топорик в руке, острый и ловкий топорик, это было довольно неожиданно — он открыл Лапину дверь и держал этот топорик. Впрочем, он тут же исчез в кухню, приколачивал там что-то, кроватку детскую правил.

Пришлось снять пальто, берет, вытереть ноги, и тогда только Лапин вошел к ней. Галя держала сына на руках, собиралась кормить.

Она едва не спросила: «Ну, как дела? Спасибо, что пришел» — обычные стандартные слова, но все-таки не сказала, удержалась и только с неопределенной улыбкой, как бы с любопытством смотрела на человека, с которым собиралась жить. Малыша было видно, личико видно. Она прижимала его и отстраняла, креня сверток в пеленках, чтоб можно было увидеть, — ах да, она показывала, как показывала всем, приходившим с цветами.

— Садись, — сказал Лапин первое, что пришло в голову. — Сядь, Галя. Вредно тебе стоять.

Слепенькое личико выглядывало из пеленок, малое, красное и с четким рисунком отца. Лапин это вдруг увидел. То есть показалось, что ребенок похож на Славика Неробейкина, очень похож, тот самый случай, когда с первого дня и не льстя говорят — вылитый. С каким-то облегчением Лапин подумал, что Галя давно уже жила домом своим, мужем своим, сыном шестилетним своим, а он, Лапин, был просто так, непонятной женской причудой. И уж наверняка Славик ни о чем и не догадывался все это время: Славик ездил на соревнования, прыгал, бегал, а теперь вот второй ребенок, и Славик так и не знал, что едва-едва не лишился жены. Галя сейчас была совсем другая — уравновешенная, спокойная, ни следа в ней не было от прежнего нервического напора.

— Сядь. Сядь. Сядь.

Гибким, неожиданно нашедшимся движением Лапин принес ей стул, пододвинул. За стеной Славик бойко стучал топориком. Галя села, начала кормить. Лицо ее, располневшее и довольное, было опущено к ребенку.

— Ишь, сосет, — сказал простовато Лапин.

— Не очень-то.

— А почему?

— Не знаю, сейчас ничего, а сначала никак не брал. Первый у меня, как родился, тут же хватал — только давай. А этот что-то не очень…

Вот и поговорили. Они говорили минут пять, может быть, десять, затем Лапин вышел на кухню к Славику — там можно было покурить.

— Не помочь?

— Наконец-то, — ответил тот. — А то всё цветы да цветы, а чтоб помочь…

Но помощь в починке кроватки была, видно, не очень нужна. Славик подумал, огляделся и наконец выдал Лапину утюг, и минут двадцать Лапин молча гладил пеленки.

— Не прожги, — сказал Славик. — Покури сначала.

Славик закончил с кроваткой, поскрипел ею, пробуя рукой на тяжесть, а затем взял второй утюг:

— А ну, наперегонки!

Лапин гладил, старательно и задумчиво давил на утюг, а тут и впрямь пришлось спешить — что было делать? И это уж было ясно, что Славик ни о чем не знал, для него Лапин просто гость.

— Пять! — выкрикивал Славик и подбрасывал в ровненькую отглаженную гору пеленок.

И затем выкрикивал за Лапина:

— Четыре!

— Шесть! — это уже за себя.

Лапин гладил, машинально водил тяжелой рукой. Он старался представить себе, как лет через двадцать Славик Неробейкин и Галя, уже постаревшие, однако крепкие — Галя будет толста и добра очень, — они будут вдвоем разговаривать за семейной рюмкой, а дети уже уйдут куда-нибудь, и Галя будет говорить: «А помнишь, какой ты, Славка, был? Все ездил по городам. Ведь мы чуть не разошлись тогда…» — а он, смеясь и начиная тянуться к ней, скажет: «Ну да?.. Не могло того быть!»

— Финиш! — выкрикнул Славик.

С пеленками было покончено, и Славик сладко закурил.

— Теща только к восьми придет на подмогу. А Галке, конечно, тяжело. Я тебе честно скажу, я как муж — не сахар, разъезжаю все время, а теперь двое детей. Тещу, честно говоря, тоже только с пивом и есть.

Славик не умолкал. Славик уже принялся чистить рыбу, кляня грядущих гостей. Хватал рыбину за хвост, швырял в кастрюлю и сдувал чешую с плохо закатанных и спадающих рукавов рубашки. Он удивился, что Лапин не останется поужинать и выпить.

— Ну пока, — сказал Славик с сожалением. — А то оставайся?.. А?

На полдороге Лапин замерз. Он ощутил это на Садовом кольце, ногам на большой улице легче, но ветер был пронзительный и мело здесь сильнее. Ежась, он свернул в большой и сверкающий магазин одежды. Он смотрел на очереди в кассах, на суету у примерочных кабинок, на возбужденные глаза в толчее и вспоминал, как он сам покупал шторы, порекомендованные Галей. Богато и нарядно сверкал магазин изнутри.

— Чего вам, гражданин? — спросил какой-то распорядитель.

Лапин не ответил, отошел к самому входу — он прислонился к стене с внутренним отоплением, хотел было еще погреться, но почти тут же ушел. В глазах рябило, люди казались суетливыми.

Пурга, как обычно под вечер, выла где-то высоко над домами, а снизу текла ровной поземкой и била в лицо случайным, вдруг осыпающимся откуда-то снегом. Лапин так намерзся, что, подходя к своему дому, нетерпеливо ждал тепла, смотрел сквозь снег на близкие свои окна — окна горели ярко.

* * *

А они были уже хорошо пьяны. «О! О!.. О!» — раздалось со всех сторон и из всех углов при его появлении. Этот месяц они не бывали у Лапина, не знали, что Галя ушла, и какой смысл было сердиться на них.

Когда Лапин входил и видел у себя дома вот эту шумную, гульную компанию (они знали, где лежит ключ, и начали веселье без него), сквозь элементарное недовольство шумом, толкотней и неизбежным повсюду мусором в Лапине возникала еще и странная радость, которую толком он сам себе объяснить не мог. Пей и веселись, мои ребятки! — вот так думал он, что-то в этом роде. И повторял про себя: ведь поесть пришли, поесть и погреться.

— Потише сделайте, — сказал он.

Радиола и точно — гремела, как на параде. Та же самая лампа в шестьдесят свечей, а свет сейчас давала яркий, праздничный. Помимо радиолы была еще и песня. Бышев сидел в паре с соседом Лапина, который, должно быть, забрел на случайную рюмку, сидел, песню пел.

— «И ве-етры в дебрях бушева-а-али…» — вытягивали они и заводили головы вбок от слишком высокой ноты.

Лапин снял пиджак и переодевался. Он стоял у шкафа, отстраненный от них, а они, в свою очередь, не обращали на него внимания и хорошо веселились. Вот только Сереженька Стремоухов, юный и опьянению сопротивляться не способный, сидел на подоконнике. Сереженька то лез в окно, то тихо, неуверенно качал маленькой своей головкой, а рядом с ним был великолепно одетый Перейра-Рукавицын, и происходил, так сказать, разговор.

— Нет, детка, — говорил Перейра-Рукавицын. — Нет. Там окно. Там воздух, а летать ты не умеешь, потому что крылышек нет. Туда я тебя не пущу. Не-ет, детка, это называется — руки. Ру-ки. Не маши, пожалуйста, клянусь тебе, это руки. Ты можешь упасть…

Сереженька пустил ртом пузырь и что-то пролепетал.

— Папа? — рассмеялся Перейра-Рукавицын. — Вовсе это не папа, детка, это воздух. Воздух, скопление газов. Не маши крылышками.

— Папочка, м-мамочка, — лез в окно Сереженька.

— Нет, детка милая. Поверь старшему, что нет. Это снег. Он далеко. Он летит. Идем, сядешь на кроватку. Вот так, — Рукавицын пересадил его на кровать. — Да-да, ты журавль, ты лебедь, да-да, ты белый, теперь можешь и крылышками. Лети, лети. Вот так, вот так…

Лапин медленно переодевался, сменил промокшие насквозь носки. Он раздумывал, надеть ли свитер, — он все еще зяб. Музыку кто-то сделал потише, все же она была радостная, праздничная, и Лапину казалось, что все чего-то ожидают, музыка такая была. Он закрыл шкаф, держал в руках свитер.

— Мы тебя часа три ждем, — сказал Перейра-Рукавицын.

— Молодцы, — сказал Лапин.

— А что?.. Выпили немного, червяка заморили. Э-эх! Какую стряпню Маринка затеяла!

— Где же она?

— Там, на общеквартирной кухне, там места больше.

Музыка опять гремела, шум был, а с дальней кухни врывались в сиянье комнаты могучие запахи жарки и шкварки. Лапин, переодевшийся, сидел на диванчике и шевелил пальцами ног, чтобы почуять тепло. В приоткрытое окно влетал снег — мокрый клин тянулся на полу, острая полоска от капель.

— Тише!

Это крикнул Бышев. Он выключил музыку, чиркнув иглой по пластинке, и, будто удивившись тишине, крикнул еще раз:

— Тише! Юра, — начал он, встал и набрал воздуху в грудь. — Юра… — Голос его дрогнул. В горле ком. — Юра, ты знаешь, что я человек бедный, кругом должный, я ничего не мог подарить тебе в этот день. Но я все-таки принес тебе от меня, от сердца моего… пластинку. Соло трубы,

— Бышенька, покороче, — засмеялся Перейра-Рукавицын.

— Помолчи.

— Молчи, испанец, — тяжело выговорил сосед Лапина, тот, что пел с Бышевым про Ермака и про то, как бушевали в дебрях сильные ветры.

И тихо стало, вот уж действительно тихо. Бышев подумал немного в тишине, хотел было поставить свою пластинку, но решил, что сказал не все:

— Юра, ты теперь семейный человек, ты, конечно, немного замкнешься. Я это уважаю, но помни о нас, помни о всех нас, как ты всегда помнил. Пусть ни лепет твоего родившегося сына, ни голос жены… словом, пусть иногда тебе слышится эта гордая труба, этот наш зов…

Бышев поднял кверху несколько целлофановых пакетов с детскими шапочками, пеленками и прочим.

— А это тебе подарил Сереженька.

Сам Сереженька сидел на кровати, погрузившись в сонное покачивание головой. Иной раз он взмахивал руками-крылышками и опять сидел тихо. Бышев говорил, Лапин слушал. Чуткие к поздравительному тембру голоса (услышали Бышева), в дверь заглядывали соседи. Один из них вошел, стоял в дверях с долгой улыбкой, Лапин взял в руки стакан и показал глазами на другой — Перейра-Рукавицын тут же влил туда вина и поднес соседу. Чокнулись. От доброй улыбки все лицо соседа было в морщинах.

— Нет же. Никакого сына, — сказал Лапин, улыбаясь. — Ребята шутят. Просто праздничек устроили.

— Вот что, — сказал сосед и засмеялся. — Я ведь не знал, вот и поздравлял. Не знал.

— Ничего. Выпьем.

Опять загремела музыка, шла пластинка с бышевской трубой. Перейра-Рукавицын и Бышев решили, что Лапин так говорит, чтобы отделаться от большого круга гостей, — Лапин видел это по их лицам. Но соседи входили теперь один за другим, Перейра-Рукавицын им подносил — он очень красиво подавал стакан, болтая красным вином внутри и не проливая ни капли, — Лапин чокался с соседями и объяснял, что все это шутка, выдумка. Перейра-Рукавицын спросил тихо: «Как шутка? А где, в самом деле, сын?» — и снова бежал подносить: да уж пейте, пейте! — и снова говорил Лапину шепотом: «Юра, но мы же видели, что сын. Я и Бышев звонили сегодня в роддом, узнали, что она выписалась…» — и опять он быстро шагал со стаканом к соседу или соседке. Вот так оно и было, шум, суматоха, а голосистая труба выводила мелодию, будто быстро бежала по звонкой лесенке. Соседи, выпив, тут же и уходили. Извинялись. Только один, что пришел раньше, сидел за столом и молчал — пьяный, смотрел прямо перед собой. Труба выводила чистую ноту, готовая рвануться куда-то к небесам. Марина и какие-то незнакомые девушки, приведенные ею для компании, вносили из кухни жареное и вареное.

Запах еды задурманил комнату. Лапин поманил пальцем.

— Только с ума не сходите. Сын, но не мой, — сказал он Бышеву и Перейре-Рукавицыну. Он только им двоим сказал. Он еще раз повторил им, объяснил, что Галя вернулась к мужу. Он объяснил, как мог, в три слова, а этот Рукавицын, этот болван со стаканом в руке на изготовку, чтобы угощать входивших, спросил: «Как так?» — и засмеялся, и засмеялись они:

— Что?

— Мужа ее! Ну да! Значит, ушла к мужу?

— Как?

— Так ты не женишься! Ты с нами!

Эти двое хохотали, будто ничего смешнее сроду не слышали.

— Ну, молодец муж! Простой такой парень, реальный, пьяница, наверное, да? Ну, молодчина! — И Бышев и Перейра-Рукавицын в этом углу сгибались пополам от хохота, Лапин стоял рядом — а за столом хозяйничали девушки, ставили новые тарелки, стаканы, не знали ничего и шушукались.

— Ну ладно. Хватит дурака-то валять, — сказал Лапин, он этим двоим сказал. — Я есть хочу. Хватит.

До самого потолка пахло жареным, пахло огнем, жженым шипящим маслом, шкварками и всякой такой первобытностью. И лесным костром пахло, когда хвоя трещит и мечется в темноте огоньками. У стола суетились, знакомились, пожимали руки, и теперь уже все объясняли друг другу, что никакого сына нет и что все это была славная шутка. Девушки распределяли вилки, все это позванивало и блестело.

— Я молчок. Я, Юра, молчок, — заверил Перейра-Рукавицын. — Шутить так шутить! — крикнул тут же он, рванулся с места, разорвал быстрым движением детские пакеты, вытащил шапочки младенца, этакие голубенькие чепчики, и один такой вот маленький и голубенький напялил на голову заснувшему Сереженьке.

Смех стоял. Девушки, долго ожидавшие прихода Лапина, ели теперь за обе щеки, с великолепным земным хрустом и смаком. Марина ела, и глаза ее блестели. Музыку сделали потише для тостов, шум был, и гам, и смех. Среди других Лапин заметил Лиду Орликову — девушку, которая жила в соседнем доме (дочь Анны Игнатьевны Орликовой). Лида никого здесь не знала, кроме Лапина, да и Лапина-то знала мельком, зачем и как она здесь? — Лапину показалось, что что-то перепуталось, что-то смешалось и здесь, и вообще. Он перестал думать, он мерно погружал вилку и ел, что лежало, не делая особенного выбора. Вокруг выпили и еще выпили. И ели с выжданным удовольствием.

— Да успокойся же, Рукавицын. Дай нам поесть, — говорил Бышев.

— Молчи, испанец! — вдруг свирепо пробудился тихий и мирный сосед.

— Да какой он испанец!

— Тише, тише, дядя, — Перейра-Рукавицын повязывал соседу слюнявчики. — Ну-ка, пей!

Сосед забрел сюда часа два назад. А сейчас он вдруг очнулся и очень хотел спорить. Но Рукавицын с рюмкой был начеку и наседал: «Пей, говорю. Пей, дядя…» — шум стоял вокруг.

— А я не знала, что он ваш товарищ, — сказала Лида Орликова Лапину.

— Да, хороший парень… Вы про Рукавицына?

— Какой веселый!

Опять грянула музыка. Комната так и подпрыгнула от радости — давай! Стены были хорошо покрашены, это стесняло комнату, не привыкшую к чистоте. Лапин отсел — он сидел в углу дивана, приятно вытянув ноги и расслабившись. Он не ошибался, он видел, как радуются стены тому, что их скоро замызгают, вытрут плечами и локтями. Фигуры танцующих прыгали перед ним, прыгали обрывки фраз, смеха и музыки. Да, комната и кухня, места много. Когда Лапин перестраивал, делал перегородку и приколачивал мелкую дранку к стене, один из соседей сказал, что уж слишком он тщательно работает — плохая примета. «М-м-м», — промычал ему тогда Лапин. Сосед смеялся, а Лапин приколачивал, держал во рту несколько гвоздей на подхват и только мычал. Плохая примета… Верхний свет погасили. Стены так и задышали теплым полумраком — задышали, заволновались тенями. Парочка остановилась около, и стена как бы зудела от нетерпения — парочка вот-вот должна была прислониться.

— Отлично! — кричал неугомонный Перейра-Рукавицын.

Комната манила своей таинственностью (а еще была кухня, полная тьмой). В комнате в самом углу сидел сонный Сереженька; среди общего шума он сидел и спал с нахлобученной детской шапочкой. Голубые тесемки свисали по его щекам. Танцующие своими фигурами то приоткрывали его, то закрывали снова.

— Отлично! — кричал Рукавицын.

Остался совсем маленький ночной свет, тем более ярок он был в темноте. Музыка гремела. Как черти, прыгали на стене тени танцующих. Эти выключатели просила сделать Галя. Выключатели были очень маленькие, милые, миниатюрные. Галя объясняла, что это очень удобно, когда в постели с тобой будет лежать хороший и милый тебе человек и ты можешь, не вставая с постели, выключить ночничок или, скажем, радиолу. И не придется говорить: «Пойди и выключи, милая», а она: «Я же раздетая», и ты: «А я?», и она: «А я?», и, наконец, она вскакивает, проносится белым пятном и шлепает босыми ногами… От выпитого Лапин почувствовал себя неважно, подумал, что сейчас вытошнит от всего этого. Стена пошла вбок, за ней завалилась настольная лампа — через минуту, к счастью, все выровнялось. И стало шумно… Лапин очнулся, миновало. И музыка в комнате. Все улеглось перед глазами и упорядочилось. Тени танцующих прыгали на стене — резкоконтурные и быстрые. В забытом углу сидя спал Сереженька: на голове у него было теперь три голубых чепчика, один на одном; он сейчас был как ослабевший клоун, который утомился на представлении.

* * *

Музыка гремела на полную мощность. Лапин почувствовал, как подсела Марина. Она отдышалась, сказала: «Братик», — не то всхлипнула, не то тихо засмеялась, прижимаясь к его щеке. Лапин приоткрыл глаза, Лапин улыбнулся, Лапин погладил ее рукой по голове, она жалась к его шее и щеке, и они смотрели на мечущиеся на стене тени. С давних еще времен ей понравилось называть его братом или братиком, сейчас, правда, она стеснялась этого и очень редко так говорила.

— Где же твой кавалер? — спросил он шепотом. — Почему не привела?

— Занят он.

— Врунишка. Скажи, что не захотела.

— Ну не захотела.

Лапин улыбнулся:

— Учти: мы его ни разу еще не видели. Сглазу, что ли, боишься?

— Ага.

И оба негромко рассмеялись.

— Как в магазине? — спросил он.

— Что нам сделается. Торгуем.

И Марина дернула Лапина за рукав:

— Во! Во дает Перейра! Старый волк. Девчонке мозги закручивает, посмотри.

Она дернула Лапина еще раз, восхищенно хихикнула:

— Во дает!

— Вижу.

— Ишь, танцует. Ишь, изгибается… Дитя будущего!

— Что, что?

— Дитя будущего. Забыл, что ли?

Марина скинула туфли и поджала ноги. Время было позднее. Марина устала, и ей было приятно сидеть вот так, прижавшись к Лапину, а Лапин тихо повторил:

— Дети будущего.

Давно, очень давно Павлом Ильичом говорилось это: боже ты мой, что ж это за старик был, чудесный старик, детдомовский отец и вождь с добрым лицом и при усах. В детском доме номер восемнадцать был свой, особенный блеск. Нет, не тот блеск ножей и вилок на длинных общих столах, дескать, ложки и тарелки сквозь два ряда цыплячьих детских шей. Нет. Блеск начинался «ровно в дождь». Павел Ильич собирал всех в большую комнату и изрекал: «Вы дети Будущего. — Тут глаза его начинали блестеть, а за окном блистали молнии. Павел Ильич прохаживался, ожидая, пока все усядутся, пока перестанут елозить и ерзать на детских своих худеньких задках. — Вы ведь знаете, в обществе Будущего не будет отцов и матерей. Не будет неравенства, денег не будет. Вот вы и есть первые дети Будущего. Разум — ваш отец, и отечество — мать ваша единственная. Вы не должны чувствовать себя отщепенцами, а наоборот. Наоборот, детишки мои любимые!» — тут Павел Ильич кашлял от волнения, подходил к окну, где лил скучный простудный дождь. У окна Павел Ильич собирался с новыми мыслями и книжечку с отмеченными страницами теребил в руках. Может быть, он созывал детей, чтобы грома они не боялись, может быть, для этого и собирал их всех вместе. И чего только не молол добряк с каплями борща в негустых усах. Вот такой он был, такой и запомнился.

Лапин почувствовал, что Марина трогает его за плечо. Она показывала на Сереженьку.

— Да. Сейчас, — сказал Лапин.

Протиснувшись меж танцующих, он вышел в небольшую свою кухню и поставил раскладушку. Сразу стало тесно, места мало. Он дотянулся, зажег газ в темноте, оглядел грязные тарелки, куски хлеба и всякие остатки — он хотел нагреть воду, помыть и прибрать, но решил, что это потерпит до завтра. Он неторопливо постелил и снова вернулся в шум, в музыку. Марина сняла со спящего Сереженьки голубенькие шапочки. Она стояла около, держала шапочки и прикидывала, куда припрятать. Он взял Сереженьку на руки, похудел парень, и вынес в кухню. Раздел и уложил.

Там была комната, музыка, а здесь кухня, здесь тихо было, только газ горел неровно. По стенам и по лицу спящего шли отсветы. Появился Перейра-Рукавицын, появился с шалым, довольным видом: сплутовал или просто кому-то понравился.

— Закругляйтесь, — сказал ему Лапин, и тот понял, кивнул головой.

Из комнаты доносилась музыка. Перейра-Рукавицын присел на корточки и вгляделся в Сереженьку:

— Спит уже малыш? — и поправил одеяло, чтоб было теплее.

— Спит, — сказал Лапин и аккуратно выключил газ.

— Будем укладываться?

— Пойду Марину провожу.

— Давай.

Лапин и Марина оделись, вышли, и ее каблучки ровно застучали по ступенькам. «Холод собачий», — сказала Марина. А у подъезда была все та же вьюга. Они оба как нырнули в летящий снег.

— Ну и дует.

— Угу, — он поднял ворот, но поздно поднял, туда уже насыпало снегу.

Ботики Марины быстро шагали.

— Слушай, Юра, так ты не женился? Я как-то ничего не поняла. Что же тогда мы праздновали?

— А черт его знает.

— Дует-то как. Что за погодка!

— Надо мне шапку купить, Марина.

— Купи.

— А с другой стороны, уже и зима кончается.

— Ой!.. Бегом!

Метро как раз закрывалось, и Марина заспешила. Как обычно, она поцеловала его на прощанье — Лапин подставил щеку, она дважды, быстренько, будто бы клюнула.

— Ну, давай не скучай! — весело и хрипло крикнула она уже с расстояния.

Лапин вернулся замерзший, жилье встретило его теплом и знакомой тишиной — тишиной, когда все спят, когда разбросано вокруг и стулья как попало, а на стульях одежда. С кухни посапывал Сереженька. На диване спал Бышев. Перейра-Рукавицын спал на полу, счастливо спал, лицо счастливое. На спинке стула голубым собачьим ухом висела детская шапочка; жилье, стены и углы блаженствовали от возвратившегося былого беспорядка — вот только был и плавал кисловатый запах недоеденного и недопитого. Лапин, осторожно ступая, протиснулся и чуть приоткрыл окно. Метель за окном будто бы улеглась, но снег беспрерывно скрипел и ныл от не прекратившегося еще движения.

Он разделся, лег, взял записные книжки. Он просматривал записи о грабителе Щемиловкине и о проломе в потолке магазина, — делал заметки, прикидывал, тихо было, а настольная лампа прямо к Лапину в кровать свешивала желтую теплую голову. Грабитель шел мелкий. Воришки…Сейчас февраль, и сейчас легко, но из будущей весны уже надвигались дела.

Заворочался Бышев, ему было плохо.

— О черт, — стонал он и снова: — О черт…

— Иди вырви.

— Не получится, — и Бышев рассмеялся. — Не от выпитого, а от съеденного; хочешь, объясню, во что у меня превратился желудок? — маленький, как кулачок. Сжался весь и усох.

— Уж так сразу и усох?

Бышев приподнял голову:

— Спят? Ночь уже?

— Спят.

Бышев сел, щурился от далекой настольной лампы.

— Я как-то давал уроки, и меня накормили. Хлебосольно, от души накормили, а я рад стараться, наелся. Через полчаса сижу перед ученицей, и вот так же скрутило.

Бышев усмехнулся:

— Я тут же руки в брюки и через брюки живот глажу: не подведи, миленький, не подведи перед девушкой.

Бышев вздохнул:

— Юр, а Юр. Деньги очень нужны.

— У меня пусто сейчас. Было что-то, испанец выпотрошил.

— Я знаю, Юра. Займи где-нибудь… О господи, что там у меня творится.

Бышев лег на живот и застонал. Затем повернулся, поворочался — наконец заснул. Лапин лежал, по-ночному нечувствительно держал в пальцах записную книжку. Ребята спали. Лапин оглядел всю эту разбросанность — землянка ли? окоп ли? — привыкли спать где придется, а назавтра уже не думали о том, где спали вчера. Отцы остались в окопах, и теперь дети будто бы дослуживают за них. Будущий солдат потенциален не только мужской формой, возрастом и мышцами — он духом уже солдат, он ждет.

Поработалось недолго — стало как-то тесно в постели, и в комнате было тесно — и тогда Лапин вышел в коридор, чтобы походить взад-вперед по коридору коммуналки; взад-вперед, как маятник или как люлька, в которой человека укачивали в младенчестве, и человеку это смутно запомнилось и теперь повторяется в шагах. Взад-вперед.

Сундуки стояли в коридоре, Лапин даже не знал, чьи они, а вот владельца этого подвешенного к потолку велосипеда он знал. Пора уже было заснуть, и, управляя собой, Лапин подбирал себе мысли, мыслишки помягче, получше и почище.

— Ой, люди, люди, спасите! — раздался негромкий крик.

За дверью с номером четыре лучший рыбак района видел сны, плохие сны, нехорошие сны.

— Ой, люди, рыбу тащат. Рыбу мою тащат!

Лапин прошагал к той двери и привычно скомандовал четким голосом постороннего:

— Иван Иваныч, на другой бок.

Выкрики стихли. Лапин обогнул сундук и в ботинках на босу ногу прошагал вглубь к электрическим счетчикам. По полу тянуло холодком. Появился Иван Иваныч, появился этаким пузырем в сетчатой майке и трусах. Он щурился.

— Тоже не спится, Юрий Николаевич?

Иван Иваныч зевнул и потянулся.

— Что же мы все-таки праздновали сегодня, Юра? За кого ж пили? Не может быть, чтоб кто-нибудь не родился. А?.. Здорово я сказал. Родилась ведь где-нибудь на свете пищалочка маленькая?

— Конечно, Иван Иваныч.

— Вот и пусть себе живет не болеет, верно?.. Чего, думаешь, мне не спится — метель кончается, Юрочка! На рыбалку скоро, а?

— Подледную.

— Ну конечно. Принесу окунечков этак килограмма на четыре — помнишь! — вывалю в таз: лежат они алые, лежат, ласточки мои, глаза выпучили. Чудовища! А ведь милы, милы. Плавники огнем горят, плотва — она зелень, она на морозе не глядится, я из одного этого ее кошкам скармливаю…

Сосед ушел, уснул, спал без криков. Лапин вернулся к себе и, прежде чем лечь, постоял немного у окна.

Лапин смотрел — угловой дом, высокий и на двух ветрах, был весь в буране, в падающем и взлетающем снеге. Окна были темны, но сам дом, в свете фонарей, раскачивался. Не вьюга, не снег летел, а сам дом огромным куском взлетал и опускался — плыл.

Плыли.

Он и Галя плыли, — он хорошо помнит, — река была, солнце, лето и взбрызг воды, яркий всплеск из-под шлепнувшей по воде веселой Галиной ладони.

— А знаешь, Юра, иногда я думаю: зачем это я родилась? Что я такое?

Вот так она всегда начинала, издалека, тихо и робко, надеясь на свое женское излучение. Все разговоры ее были фактически одним-единым долгим разговором с одной-единой целью. Она чуть шевелилась в воде, тело было желто, янтарно — солнце пронизывало воду, опутывая ее тело золотой ниткой по восемь, по десять раз, прежде чем уйти вниз, где тина, ил и попрятавшиеся караси.

— Юра…

А он плыл себе потихоньку и вдруг оглянулся, как на звук. Она раскинула руки и теперь была на спине. Все более золотея, огромной ярко-желтой массой тело поднималось кверху — чистое и светлое. Гладь колыхнулась, расступилась, давая место ей, и слова у него встали в горле. Он двинулся к ней, то есть не двинулся — он просто потек, как сама вода, которой только дай куда течь. И тут же он понял, откуда все ее слова, все эти «знаешь, Юра», и этот тон, и эта мягкость, — она ведь прекрасно знала, как она поднимается из воды и чем держит его, и год и два года будет держать, вот только дайте ей эту воду, и эти солнечные блики, и чтоб вот так всплывать, раскинув руки.

А она была уже далеко:

— Ха-ха-ха… — И она, быстрая и проворная, уплывала, несла над водой голову. Белая от косого солнца, появлялась ее спина и крепкая белая холка над темной водой.

— Не умеешь ты плавать! — поддразнивала она, с ее коротко остриженных волос вода капала прямо на блики, на солнечную рябь.

— Сыграем в ладушки, Юра! — она была уже лицом к нему. И водой брызнула. На мокрых веках были капли, а веки слиплись, он протер их рукой, но несколько этих солнц так и остались в глазах, будто бы для поддержания иллюзии на минуту.

— Сыграем? — и она выставила ладони, удерживаясь на воде телом, а на ее плечах были мелкие милые родимые пятна.

— Ты хоть не высовывайся из воды, — сказал он.

— А нет никого, Юра.

— А Иван Иваныч?

— Нет его. Он рыбу ловит.

И опять:

— А меня вода выталкивает, Юра.

Она опять легла на спину, опять раскинула руки, но, словно зная, что магия второй раз может не повториться, или просто не желая подвергать риску могущественный козырь, — она теперь лежала на воде с улыбочкой и, балуясь, набирала в рот легчайшие глотки воды и весело и упруго их выталкивала, булькала. Незаметнейшим переходом она опять оказалась к нему лицом, они были рядом и держались на воде, как двойной поплавок, чуть опускаясь в воду и тут же подымаясь осторожными толчками ног. Он держал ее за плечи, пальцами на мокрых родимых пятнах, а от солнца тело ее было как раскаленное.

Ради этого все и было. Галя смотрела на него и ждала.

— Ведь не дом у тебя, Юра, а проходной двор. Сквозняки. Спит кто попало. У меня ведь ребенок, шесть годиков.

И улыбнулась:

— Так что начистоту — либо ты со мной, либо ты с ними. Либо да, либо нет.

И еще улыбнулась:

— И если ты молчать будешь, то тоже, значит, что ты сказал «нет». Вот так, Юрочка…

И еще сказала:

— Смотри не пожалей после. — Она улыбалась, а вода оказалась на уровне ее рта, она закашлялась, несколько раз дурашливо хлопала себя рукой по спине, и тут уж было ясно, что она плачет, хотя на лице-то видны были только брызги, вода.

Глава вторая

Сейчас боль была вполне притихшая, тупая, и была она от понимания того, что Галя, вернувшись к мужу, живет в привычном своем окружении — и живет очень спокойно. В этом «спокойно» и крылась для него боль, оттуда она и выглядывала… Лапин сидел в своей служебной комнате. Он горбился над протоколом, переписывал, и время от времени его тянуло к окну — глядеть на буран и ничего не делать.

Постучав, вошла уборщица.

— Вот штука… Дочка опять замуж вышла, — уборщица вытирала с подоконника пыль.

— Как опять?

— Вот так. Взяла и опять вышла.

Уборщица замолчала и не пояснила. «Ничего страшного, мать», — хотел было наугад сказать Лапин, но осекся. Было две уборщицы: одна — вот эта, старенькая, и была другая, обижавшаяся на слово «мать». Эта не обижалась, но Лапин уже осекся и только смотрел на руки ее и на тряпку.

— Пылить буду, — сказала она, берясь за швабру.

Вот и предлог. Лапин тут же встал из-за стола — вышел. В коридоре было пусто, гулко и ободранно: ремонт. Под ногами валялись битые стекла и штукатурка. В придачу в прокуратуру (как и во всякое ремонтируемое здание) проникли, прячась от холода, птицы, и Лапин никак не мог к этому привыкнуть. Воробьи, голуби и даже, кажется, вороны, они хозяйничали в этой половине здания, то есть как хозяйничали — по углам жались в страхе. Птицы были намерзшиеся: помалу и неохотно летали они.

Он брел вдоль больших белых коридорных окон — белых, потому что сыпал снег. Вот это Лапина и притягивало. Он всегда сдержан, особенно на работе, это его черта. Ему двадцать девять лет. Для многих удивительна была та ровность, с которой он начал работать, — даже в первые, ранние годы за Лапиным не замечалось обычных вспышек отчаяния или озлобления, тех злых минуток, что сопутствуют формированию следователя.

Самому Лапину это удивительно не было: еще в прохладных и чистых комнатках детдома он слышал о себе: «Хороший мальчик. Звезд с неба не хватает, но за него можно быть спокойным. Ровный…»

Лапин стоял у окна, а за окном сыпал и сыпал снег. Буран мчался над крышами — благодарность снегу стала для Лапина ясным и длительным ощущением, и он как бы забылся.

* * *

Он услышал шаги.

Лапин отметил даже не сами шаги, а то, что кто-то остановился на робком расстоянии, боясь или не решаясь позвать его по имени-отчеству. Лапин оглянулся и увидел огромную фигуру Щемиловкина (доброе и покорное лицо неудачливого грабителя). Щемиловкин мялся с ноги на ногу и молчал. Лапин спохватился: не бродил ли Щемиловкин из двери в дверь по коридору, не спрашивал ли у каждого встречного про «своего» следователя?

— Искал меня долго? На Скумбриева не наткнулся?

— Кто это?

— Ну Скумбриев. Помощник прокурора.

Щемиловкин молчал, смотрел не моргая большими воловьими глазами. Он не знал, натыкался ли он на Скумбриева; он не знал Скумбриева; он не знал, что такое помощник прокурора, он ничего такого не знал — сорок четыре года, угрюм, работал в котельной и имел двух детей. И впервые в жизни был грабителем.

Лапин надел пальто, натянул на голову свой берет, затем они спустились по лестнице — вышли. Снег ударил сильно и густо, нельзя было открыть глаза. Щемиловкин нащупал ногами заметенную тропу из прошлой наледи, он долго нащупывал, ворошил снег, и затем они двинулись. Оба сутулились, огромный и покорный Щемиловкин был похож на Деда Мороза. Лапин, прикрывая рукой лицо, сказал ему, что тебе бы, дескать, ребятишкам подарки носить, елочки наряжать зеленые, а не магазины грабить.

— Что? — Щемиловкин не слышал, ветер свистел.

Они шли меж домами по белой пелене. Щемиловкин ежился и зяб — Щемиловкин не был грабителем в буквальном смысле: другие, опытные обдумали всё и всё сделали, а Щемиловкин взял для них у жены ключ от магазина, в котором работала его жена. Ограбив, они для отвода глаз пробили ломом дыру в потолке, — дескать, через чердак ограбили. Они схитрили, скрылись, они сейчас, должно быть, пили горячий чай или там водку, а Щемиловкин уже попался, уже шел рядом с Лапиным и мерз.

Стал виден магазин, небольшой одноэтажный магазинчик. Там, весь во вьюге, в пурге, ходил оперативник, зябкий и тонкий. Кругом стояли высокие дома, а из теплых окон, должно быть, посматривали иной раз на этого несчастного. Подошли ближе. Лапин вгляделся в оперативника, но лица не узнал, лицо было незнакомо. Лапин спросил, почему он не вошел внутрь, ведь холодно.

— Так, — замялся оперативник. Лапин двинулся к дверям магазина, и рядом Щемиловкин греб снег тяжелым медвежьим шагом. Они были уже у самых дверей, когда оперативник вдруг закричал им сзади. Оперативник приблизился и шагов с пяти опять что-то крикнул, но слов было не разобрать, вьюга сносила в сторону, и Лапин лишь безразлично махнул рукой.

В магазине тепло, показалось тепло и тихо после вьюги. Лапин дал свет, включил одну из ламп, и винный отдел так и заблистал в полумраке. Никто ничего из примет не трогал. Ведро с водой для уборки и швабра так и стояли в углу — обычный пустой магазин, прилавок, отделы, вот только дыра в потолке, пробитая ломом. И горка мусора на полу под этой дырой.

— Садись, сядем давай, — стулья нашлись, и оба сели, и Лапин неторопливо начал уговаривать Щемиловкина, чтобы он сознался: ну неужели же не видно и не ясно, что дыра эта изнутри пробивалась? Значит, проникли. Значит, ключи имели. Значит, Щемиловкин дал им эти ключи… Лапин говорил долго. Затем он спросил, хорошо ли Щемиловкин жил с женой. Он хоть как-то хотел стронуть Щемиловкина с места, чтоб не молчал тот, не за этим пришли.

— Жили как жили. Хорошо вроде.

— Десять лет она в магазине этом работала?

— Десять.

Допрос тянулся медленно, и было слышно вьюгу за стенами. Тяжелодумный Щемиловкин мог очень естественно молчать и десять минут, и полчаса, и час. Вот только деться ему было некуда — Щемиловкина видел сторож той ночью, опознал. Сторож, возможно, видел и больше, но смолчал и этого большего не сказал. Лапин помнил встревоженное лицо сторожа. Сторож был пуглив, тих, махрой и землей пахла его шапка с одним ухом; сказал что-то, и ладно, и спасибо, и трудно требовать от него большего.

Лапин говорил (он перешел на суровый тон):

— Ну хорошо. Ну ладно. Смотри туда, Щемиловкин… Разве не заметно на потолке? Разве по ударам не видно, что ломом били изнутри?

И еще говорил, упор на жену делал:

— Ну ладно, ладно. Зачем же ты ходил к магазину той ночью? Жена что делала? Жена твоя что делала в это время?

Лапин не обманывал себя и вполне понимал, что Щемиловкин будет молчать, молчать, молчать. И только где-нибудь к маю сознается. Семья, дети, время… вот время-то и уговорит этого тяжелодума. А Лапин долбить будет в одно, как дятел, душу ему тревожить. К маю сознается. Февраль… март… апрель… Май, зимы не будет, снега уже не будет.

Из дыры, из пролома вверху, летел небыстрый снег, снежинки по одной вычерчивали круги — большое мокрое пятно расползалось от них на прилавке около пустующего мануфактурного отдела. Собственно, мануфактурный отдел, за перегородкой, и был разграблен. Щемиловкину, должно быть, ничего, кроме ситчика, на долю не выделили, где-то спрятал в страхе. Ситец как раз к маю и будет смотреться… Лапин говорил, убеждал его. Щемиловкин молчал, нагнул голову, большие руки свесил к полу.

— Приве-е-ет!

Ввалился оперативник. Не тот, что замораживался живьем на улице, а другой — этого Лапин знал не первый год.

— Дверь прикрой лучше. А где тот ненормальный, чего он мерзнет?

Оперативнику хотелось смеяться, он давился, фыркал. Чтобы отвлечь себя, чтоб не расхохотаться в голос, оперативник стряхивал снег с рукавов, с груди и опять с рукавов.

— Понимаете, Юрий Николаевич, он не признал вас в лицо. Новенький. Вот чудак-то. Он испугался вас, не знал, кто вы. Повезло, можно сказать. Еще бы, говорит, шаг вы сделали, и я бы… — оперативник сделал быстрый и очень точный жест, каким стреляют из кармана. Он смеялся. Он все стряхивал с себя снег и как бы отвлекал себя этим от откровенного хохота. — Новенький, Юрий Николаич. А вообще парень хороший, не зануда. И стреляет молодцом, милый такой, из деревни только что…

— «Милый такой»… Еще немного, и этот «милый» кишки бы мне выпустил. А ты где грелся?

Оперативник делал вид, что не слышит, или в самом деле не слышал. Он шумно дышал и что-то топтался у прилавка, отошел туда и долго топтался.

— Чего ты там?

— Красненьких возьму немного, Юрий Николаич.

— Вино, что ли?

— Нет, нет. Вот этих.

На прилавке, разбросанные при грабеже, то есть при подделке под торопливый грабеж, валялись дешевые алые конфетки. Оперативник снял перчатку и подгребал их по одной замерзшими пальцами.

Вышли все вместе.

Теперь метель била в спину. Крепким и старым кораблем глядело здание прокуратуры сквозь летящий снег. Крыша была совсем занесена, и дом глядел очень старым. Более ста лет был этот дом невеселым учреждением…

— Мне домой? — это спросил Щемиловкин. Он растревожился расспросами Лапина, полуторачасовым свиданием вместе, и не так просто ему было уйти сразу. Они стояли у входа в прокуратуру. — Значит, мне еще раз будет бумажка… Ага. Понял. Значит, вызов будет. Значит, так, — повторил Щемиловкин.

И пошел.

— Чего он? Первый раз? — спросил оперативник.

— Первый.

— А старый уже.

Оба, хоть и мерзли, постояли и посмотрели, как уходит Щемиловкин, как исчезла сначала голова, а затем и темное пятно спины пропало в снежной мути.

Лапин поднялся наверх. Он прошел коридором (ремонт, штукатурка под ногами и ободранные стены). Он проходил мимо комнаты с первым номером и привычно заглянул, спросил, нет ли ему чего новенького? Нет? Ну, спасибо… Здесь тихо и мирно сплетничали секретарши, курьерши и какая-нибудь заблудившаяся душа машинистки. Это пульс прокуратуры, малый мадридский двор, самые сведущие люди. Конец дня, что им было делать?.. Здесь же оказался и этот молоденький следователь. Оперяется. Увидел Лапина и смутился. Сразу сделал лицо, дескать, нет-нет, вовсе не собираю кухню начальства, зачем мне это? Нет-нет, Лапин, вовсе не через женские языки и не через женские добрые руки начинаю жизнь — что мне эти болтливые языки, Лапин? Что нам эти бабы? Я просто так, я случайно, я сейчас уйду…

Лапин сказал три слова машинистке, взял перепечатанные протоколы и вышел. Его окликнули; вышедшая вслед, спохватившаяся машинистка сказала, что просил зайти прокурор.

— Опять? — спросил Лапин.

Лапин не то чтобы задумался, он попросту оттаивал лишнюю минуту после снега и ветра. Опять? Или это утренний вызов, дошедший запоздало? Он оттаивал, а машинистка стояла перед ним, и коридорный сквозняк шевелил ее старенькое платьице и черные нарукавники. Жмясь к стене, пролетела темная птица. Машинистка пугливо вскрикнула:

— Ой!

Лапин двинулся дальше. Он вошел в кабинет прокурора, увидел настольную лампу и склонившуюся к ней голову. Лапин распахнул пальто быстрым движением — к теплу хотелось, он снял берет и сунул в карман. И спросил, звали ли его.

— Нет-нет, Юра. Попозже, — ласково и твердо сказал прокурор. Он смотрел прямо перед собой, молчал, и ясно было, что он хочет быть один. Лапин вышел.

* * *

Прокурор Квасницкий думал о сыне — о молодом Квасницком. Сын работал в милиции рядом, и прокурору Квасницкому вот-вот предстояло уйти, здоровье неважное, возраст — уйти, оставить сына без поддержки. А это пугало.

Вспомнилось, что сын милый, приятный молодой человек, хорошо работает, и чего, собственно, желать еще. Думалось и другое. Легкий какой-то он весь, девчонки одолели малого. А малому скоро тридцать… И жить глупцом будет, и глупцом умирать, — впрочем, этого так и не узнает. Как и другие глупцы, проживет всю жизнь, а что сам глупец — не узнает, не удивится этому даже… В милиции работает, у Лапина на побегушках, и даже, кажется, льстив, это хоть откуда?

— Лихач, — с болью отыскал прокурор слово для сына и негромко, тихо, будто не доверяя этому слову, произнес его, глядя в окно. Он хотел помучиться и, быть может, придумать что-то конкретное в помощь сыну. Вьюга не слышалась за шторами. Белый ураган летел беззвучно над крышами домов, взлетал и падал — ни звука.

— Лихач.

Из окна прокурор Квасницкий видел, как сносили напротив молоденький и веселенький дом, чем-то напоминавший сына. Газ взорвался еще до заселения, дом треснул по стене и по другой стене тоже треснул, едва не рухнул, и вот его сносили. В доме еще и не жили. Обычно зеваки наблюдают за сносом, а был буран, снег, и ни души вокруг. Его били с крана огромным шаром — шар чугунный вращался, снег летел и лип на шар. Сносимый дом был из малолетних, из тех высоких бело-розовых кварталов, косяков или табунов, что обступали со всех сторон старенькое здание прокуратуры. Они сияли стеклами, сияли облицовкой. Бац! — и затем шар откачнулся далеко, набрал разгон и снова летел сквозь буран — бац!..

Зазвонил телефон.

Уставший к вечеру за этот день, за все эти дни, за годы, прокурор с раздражением взял трубку.

— Это вы сейчас дали ему такую характеристику, — сказал он. — А первая характеристика? Нет, нет. По такой характеристике я должен буду причислить его к сонму ангелов.

И с великой тоской прокурор посмотрел в окно и на снег в окне: его спросили, что такое сонм.

— Сонм — это скопище, сборище, это жертвы, это дети в концлагере! — заорал он в трубку, то есть конечно же, он не закричал этого, никого не интересовало ни прокурорское раздражение, ни ангелы нашего века, и он, конечно, не закричал, он просто и сдержанно сказал: — Сонм — это собрание.

Он окончил разговор. Глаза при этом утомились смотреть на беспрестанное движение снега, и прокурор вышел в коридор. Шагов десять или пятнадцать пришлось идти по штукатурке, безобразие, как затянули с ремонтом, грязь, сор, птицы разгулялись… Руки прокурора озябли, и он, глянув по сторонам, сунул их в карманы.

Из-за двери с номером три дробь четыре слышался негромкий голос Анис Бренцис, Анечка допрашивала:

— Может быть, этот человек вам нравился? И вина вы вдвоем много выпили… Не всякое сопротивление называется сопротивлением.

— Немного нравился, — согласилась потерпевшая.

— И ведь вы пригласили его к себе домой. Были двое ночью, и вино, и водка, и соседи не слышали, чтоб вы звали на помощь.

— Сволочи соседи, — сказала та.

Слышалось шуршание, Анечка Бренцис вытаскивала сейчас коробку с шоколадом — любит сладкое, и та, потерпевшая, тоже, конечно, любит, глазки-то смышленые… Прокурор лишь заглянул и ушел. Далее был кабинет Скумбриева. Потянуло холодом. Помпрокурора Скумбриев держит фортку открытой, сорок три года, курить бросил, молодец.

— Привет еще раз, вечерний привет, — сказал прокурор, входя и называя Скумбриева ласково «Женей».

И затем сказал мягко, нежно, заботливо:

— А что, Женя, не холодно тебе?

И затем:

— Это очень приятно, Женя, когда в суде тебе начинают аплодировать все чаще и чаще?

И затем:

— А скажи, Женя, легко ли будет тебе работать и творить одному? И будет ли писаться о моих проводах на пенсию? Как там считают твои высокопоставленные друзья?

Помпрокурора Скумбриев отвечал, что все будет хорошо и что не надо волноваться, Иван Кириллович. Он ответил не сердясь, ответил с проникновением, ответил успокаивая и понимая утомившегося к ночи прокурора. Он не вспылил, и это тронуло.

— Извини, Женя, — прокурор опустил голову.

И опять он шагал по коридору. Ободранный старый дом глядел тихо и, казалось, тоже хотел, чтоб к нему отнеслись чутко, чтоб пожалели. Дом хотел ласки.

— Не беда, не помрешь, — сказал прокурор, глядя на заметно криво и больно вбитые гвозди.

Он коснулся рукой стены, и стена как бы вздрогнула от такой нежности. И всему старому дому, должно быть, передалось нечто неясное, нежное и почти до крыши, до труб, уже бесполезных и забытых, передалось тихое, почти неощутимое прикосновение. Передалось по стене, по старому подоконнику и по этажам. Старый дом был в спячке, он пробуждался, только чтобы почувствовать боль, когда что-то пытаются переделать, корчуют нутро, проводят газ или красят. Он знал опрыскиватель, кисть равнодушную и елозящую вдоль и поперек, лишь бы прорехи прикрыть, — все знавал старый дом, но чтоб вот так коснуться рукой…

— Батя…

Перед прокурором был его сын.

— Батя.

Сын был весь в снегу, стоял высокий, статный.

— Батя, Енахов вернулся из Киева. Надо забирать.

Молодой Квасницкий красовался в своей лейтенантской шинели, от него пахло снегом и ветром. Прокурор хотел спросить, действительно ли у Енахова оружие, опасно ли и в какой мере, — и тут же по выражению глаз сына, выражению радостному: «Да, да пистолет!» — понял, как хочется сыну, чтоб у бандита было оружие. Сын стоял весь напряженный, глупый, красующийся, и запах снега с ветром снова почуялся прокурору.

— Проедусь с вами.

— Давай. Это, батя, около Останкина. Он у бабуси одной остановился, комнату снял. Старенькая такая избушка.

Прокурор заметил, что у сына подрагивают колени. Прокурор зашагал в кабинет, чтобы одеться, а молодой Квасницкий шел за ним, укорачивая быстрый, великолепный свой шаг.

— К Юрий Николаичу зайти хочется.

— Лапин занят.

У прокурора вырвалось это, пожалуй, слишком резко. Прокурор знал, что Лапину глубоко наплевать на все засады, аресты и щекотку нервов. И не то чтобы прокурору не нравилась некоторая привязанность сына к Лапину — нет, просто прокурор не хотел сейчас кого-то третьего.

Сначала они ехали по проспекту, снег падал слева, затем они стали петлять, и снег тоже петлял и кружил со всех сторон. Прокурор сидел рядом с сыном, и тот, по обыкновению, лихо вел машину. Машина — молодой «вороненок», недавно приобретенный, — шла хорошо и послушно. Мелькали дома, кружащиеся в пурге, будто дома были пьяные и очень далекие.

На резком повороте вскрикивали милиционеры, сидевшие в задней крытой части машины, машина молодо и сильно гудела. Снег летел без направления, кружил, чистый и белый, а в кабине стоял запах машинного и ружейного масел, усвоенный уже, схваченный внутрь «вороненком». Вот он весь, подумал прокурор о сыне… Сидит и весь сияет, что, дескать, снег навстречу, фары шарят по домам и оглядываются прохожие… Мысли прокурора не подвластно ничему вдруг потянулись к умершей жене, к оградке.

— Я портрет матери заказал, надо сходить к ней. Керамический, — негромко поделился прокурор.

— Давай в воскресенье съездим.

— Давай. Помнишь ее?

— Помню. Но я же маленький был, когда она умерла.

— Да.

Прокурор обнял сына, тот подладился плечом, прикасаясь к отцу и продолжая вести машину. Ну и пусть такой, ведь делает свое дело, думал прокурор, трогая его высокое плечо в шинели. Пусть. Сын ведь мой и кровь моя, повторял он про себя и глядел, как лепится снег к стеклам машины.

Сзади постучали. Расслышалось не сразу: за зарешеченным окошком был грохот, милиционеры грохотали сапогами, или, может, они там перекатывались друг через друга при поворотах.

— Знаю, знаю, знаю, — крикнул им молодой Квасницкий, будто они могли его услышать, и очень скоро остановил машину.

Расставились. Машина, пофыркивая и буксуя в глубоком снегу, подползла к окнам ветхого деревянного домишки. Метра за три от темных ночных окон она встала, ткнувшись радиатором в сугроб и сопя. Вьюга мела. Молодой Квасницкий пошел к дверям, затем вернулся и, жестикулируя, пояснял еще раз, что только по его сигналу машина должна включить фары и ослепить окна. Милиционеры дрожали от холода и напряжения. Один, что у окон, оцепенел и никак не слышал, что ему говорят. Буран гудел, домишко с одного боку был почти занесен. Прокурор стал поодаль, дышал щекой в каракуль воротника и глядел.

Сын ринулся наконец в дверь. Енахова взяли. Оживленные голоса, выкрики. Милиционеры уже с самых дальних сторожевых углов побежали внутрь, в дом, и шумели в домишке. «Эй!..» — крикнул прокурору один, дескать, идем посмотрим, и тоже побежал, а прокурор стоял и не двигался. Метель, должно быть, была последняя, то есть прокурор каждый день думал, что теперь-то мести перестанет.

Ехали обратно, назад, молодой Квасницкий сидел рядом с отцом, вел машину, смеялся, но рассказывал немного, сдерживался — ясно было, что всякие детали и неожиданную комичность ситуации он выложит в отделении милиции окружающим и, конечно, Лапину, когда его увидит. Зато внутри машины уже сейчас был смех, разрядка. Милиционеры, не стесняясь нимало сидящего там же Енахова и, может быть, даже заговаривая с ним, хохотали.

Машина с Енаховым направлялась в камеру предварительного заключения, но прокурору делать в КПЗ было нечего.

— Высади, — прокурор хотел немного пройти снегом и предчувствовал, что будет хорошо и что метель будет в спину.

— В прокуратуру?.. Поздно уже, батя.

Молодой Квасницкий не сразу захлопнул дверцу машины, смотрел на отца и морщился от залетающих снежинок. Прокурор махнул рукой. Ветер в спину хорошо влек, толкал, и асфальт был не так уж занесен. Редких ночных прохожих трепало — они шли навстречу ветру, они будто барахтались, пряча лица. Фонари ослепли и едва видны были в сплошном и летящем белом месиве.

Прокурор поднялся к себе на второй этаж — куда было спешить? — дома его уже много лет никто не ждал. В прокуратуре было пустынно; кажется, Шириков да Лапин сидели каждый у себя, в остальных комнатах — темно. И однако прокуратура жила и птицами, которые слепо, по-ночному вдруг начинали торкаться в окна, и коридорами, и темными углами. Все это дышало, тихо и для других неслышно. Дышало, жило — этакая теплая душа прокуратуры, расположившаяся на отдых и призаснувшая. Прокурор не хотел уходить на пенсию, он два года назад мог уйти. Одни будут объяснять это тщеславием, другие — деньгами, а что они понимают? Прокурору хотелось быть до самой смерти с этим старым домом. Прокурор глядел на ремонтируемые стены коридора, с которых, казалось, содрали кожу, и стены были теплы, кровоточащи и нежны для него.

* * *

Он прошагал мимо комнат следователей. В предприемной своего кабинета он увидел свет — неужели забыл? — плохо. Признак плохой, когда тебе уже немало лет. Прокурор вошел, сел в свое кресло и так сидел. Смотрел в пол, на следы от коридорной ремонтной грязи.

Затем он поднял глаза — в дверях стоял Лапин.

— Шаги ваши услышал. Добрый вечер… Вызывали меня?

— Да, — сказал прокурор. Он не знал, как начать разговор, затем обдумал слова и молчал. И это он уже ждал, пока Лапин закурит, усядется и вытянет ноги.

— Как жизнь, Юра?.. Расскажите.

Лапин уже и правда уселся и ответил, как отвечают обычно, что неплохо. Спасибо. Все, в общем, неплохо.

— Рукавицын как? Друг ваш беспокойный, как он?

— Не ворует.

— Поумнел?

— Поумнел. Помудрел. Жениться собрался.

— Рукавицын? Не может быть?

— Правда… — Лапин глядел на свои пальцы с зажатой сигаретой и неторопливо рассказывал, что Рукавицын, видимо, скоро женится на Лиде Орликовой. Да, на дочери Анны Игнатьевны. И женится, и хочет машину себе купить. Уже наметил. Американскую…

— Это уж обязательно! Конечно, американскую! — улыбнулся прокурор. — Д-да, доставил он нам хлопот…

Прокурор замолчал, сделал паузу. Он вспомнил один случай с Рукавицыным, и Лапин, разумеется, должен был сейчас тоже вспомнить. Были и другие случаи с дружками Лапина, всякие были, но этот как-то помнился прокурору больше. Года три назад Рукавицын был в бегах, и Елютин из милиции вот-вот уже забирал его. И этот самый Рукавицын не нашел ничего лучшего, как спрятаться у Лапина. Ну, Елютин тоже был молод, горяч, сутки шел по следу, и, когда Лапин не отдал Рукавицына, требуя ордер на арест, Елютин схватился за оружие и не своим голосом кричал: преступник есть преступник! какой там ордер!.. И Лапин тоже взбеленился — вытолкал Елютина из квартиры и запер перед самым носом дверь. И еще замял все, спрятал концы. На грани дело было…

— Д-да. Доставил он хлопот.

— Доставил, — Лапин согласился и тут же смолк. Но прокурор уже чувствовал, что Лапин вспомнил — если и не тот случай, то другой — прокурору сам случай был и неважен, несуществен. И хотелось лишь, чтобы Лапин (или кто-то другой) лишний раз припомнил, что работал он с человеком, не просто с начальником.

— Я, Юра, ухожу скоро… Вообще ухожу.

— Я знаю, слышал…

— Я думал, не знаешь. Вот это, собственно, я и хотел сказать.

Глава третья

Я помню, что в этой самой женитьбе Перейры-Рукавицына были свои тонкости. Свои и особенные черточки. В войну Анна Игнатьевна Орликова — мать Лиды — организовала вместе с Павлом Ильичом детдом. И даже полгода занималась с нами, хотя у нее была своя работа. Мы, как это бывает у выросших детей, прекрасно помнили Анну Игнатьевну, подходить не подходили, но на улицах всегда здоровались. Для Рукавицына было важно: помнит ли она?.. Помнит ли, что Рукавицын, например, воровал в детстве, причем воровал не как мы, а напористо, без колебаний, и выкручивался с незамутненной совестью гения, он гений и потому все может.

— Плохое помнит или хорошее — мне неважно. Мне важно — помнит ли? — объяснял Рукавицын и посылал Лапина вперед себя, чтобы проверить на нем.

А мы смеялись:

— Ну, даже если она узнает тебя? Чего ты боишься?

— Я, Юра, ничего и никого не боюсь. Мне важно знать: помнит она или не помнит? Если помнит — это одно. Если нет, я могу сразу же держаться у них дома свободнее и проще.

Он еще и поучал:

— Войти в чужой дом — это не простое дело, ребята.

Он чуть ли не гнал Лапина к ней:

— У тебя, Юра, лицо жесткое и мощное, так сказать. И, между нами говоря, чурбанистое слегка, — говорил Рукавицын, и это он уже маскировался смехом. — Если уж старушка тебя не вспомнит, то я могу быть…

* * *

Анна Игнатьевна учительница и, кроме того, выбиралась на различную некрупного ранга общественную деятельность — потому-то у нее было много посетителей и потому-то Лапин смог сидеть у нее сколько угодно.

Посетители распивали чай, были тут и с искренними жалобами, были и проходимцы, и все время Анна Игнатьевна записывала, объясняла, звонила и была как из старой и очень доброй книги. Глаз следователя быстро приметил, что она не всегда разбирается в психологии жалобщика, но тут уж надо было сидеть молча, лишь отмечая, что чужая профессия это все-таки чужая.

Все разошлись — Лапин как-то незаметно для себя остался. Кроме него был лишь один посетитель. Анна Игнатьевна говорила:

— Поймите. Поверьте мне. Если я соглашусь, то это еще ничего не значит. Я ведь не жилищная комиссия.

— Как так? — спрашивает посетитель.

— Я одна не решаю, решает вся комиссия…

— Да-да. Понимаю. Понял.

Посетитель прекрасно знал дело — в первый приход нужно было лишь поддакивать, он это и делал. Он заранее запасся терпением, готов был выслушать любую истину, а если можно — все их, то есть истины, разом, чтоб покороче. Лапин сидел рядом с ним. Посетитель говорил с Анной Игнатьевной, поддакивал, но иной раз, будто нечаянно, взглядывал в сторону Лапина и соображал: не пришел ли Лапин тоже добиваться квартиры — не конкурент ли?

— Я одна не решаю, товарищ… Вы старайтесь думать, как все остальные отнесутся — понимаете, все остальные! — к вашей просьбе.

— Да-да. Верно.

— Ведь вопрос решается коллективно…

— Да-да. Верно.

Лапин сидел сбоку от них, пил чай. Уже было ясно, что она не вспомнила Лапина и не вспомнит. И Лапин не мог бы сказать точно, зачем он продолжает сидеть здесь так долго. Анна Игнатьевна всего-то и нянькалась с ними в детстве полгода, где ж упомнить. А иногда Анна Игнатьевна приводила детей сюда, к себе домой, — приводила накормить, объяснить что-то или выговорить. Углы и вся мебель, пузатый комод и фикусы были очень знакомы Лапину, то есть не то чтобы знакомы, а как-то узнаваемы. На этих вещах будто бы остался след того превращения, что случилось с Лапиным, точка соприкосновения с тем временем, когда он весил всего сорок кило, а может быть, и поменьше.

— Нет-нет, и не спорьте, — говорила Анна Игнатьевна посетителю. — А вот вы, я все забываю вашу фамилию, простите…

— Лапин.

— Да. Вот вы тоже, видимо, подтвердите этому товарищу, что чувство коллектива — чувство непростое, временем диктуемое.

Лапин сказал, что да, что, конечно, непростое. Лапин смотрел сейчас на стулья. Старые и разлапистые ножками — стулья не были одинаково безликими, как в детском доме. Стулья Анны Игнатьевны и углы квартиры были для ребят неизвестным и приманчивым мирком. Можно было вон там побаловаться, забраться за фикус и выглядывать, как из-за куста, в вечернем свете лампы, и, если даже Анна Игнатьевна приводила сюда кого-то побранить, ему завидовали. Ходили слухи, что счастливчик Ампилогов как-то незаметно залез за шкаф и был, провел там целую ночь. Анна Игнатьевна очень ругала их в тот вечер, они не выучили «Быть или не быть» — она ругала, потому что они вполне могли выучить, ведь монолог Гамлета был в меру сокращен. Ребят построили в линейку; испуганные, полуголодные, ковыряющие в носах, они чувствовали себя пристыженными. Они любили Анну Игнатьевну за ее ласку, за подкармливание, за ее квартиру с таинственными, пахнущими матерью углами. «Рвачи! Халтурщики!» — кричала Анна Игнатьевна, она была вся красная и злая, она так надеялась, что они выучат монолог, займут делом поздний свой вечер и не будут от безделья детского ковыряться в носах или того хуже. Анна Игнатьевна, несомненно, добра им хотела, она заплакала, и добрая четверть ребят заплакала тоже, хотя многие притворно.

Среди многих фотографий в комнате Анны Игнатьевны у окна висела их фотография, это была самая первая фотография воспитанников. У Лапина были более поздние, взрослые, этой он не имел — и думал, что, может быть, он сидит сейчас так долго из-за этой фотографии. Анна Игнатьевна и Павел Ильич находились среди детей в центре. Фотография висела косо и отражалась в потолок, как бы вознося голодных детей к небу. Простая и темная была фотография, первая.

Анна Игнатьевна вышла на кухню еще раз поставить чайник.

— Мне кажется, я газету съел, — зло и тихо сказал посетитель Лапину. — Ты тоже за квартирой?

— Нет.

— Тебе легче.

Анна Игнатьевна вернулась, и оба мысленно отпрянули друг от друга. Лапин прихлебывал чай. Посетитель сидел, уставившись глазами в скатерть. Похоже было, что он внушает Лапину на расстоянии, чтобы тот ушел. И все же посетитель первый не выдержал:

— До свиданья, Анна Игнатьевна. Я еще зайду.

— До свиданья, товарищ.

Анна Игнатьевна пожала руку. Посетитель в последний раз глянул на Лапина — не обманул ли? не перехватит ли квартиру своей историей, более жалостливой? молчал ведь, думал ведь что-то, а?.. Посетитель ушел, и Анна Игнатьевна занялась своим основным делом, она проверяла ученические тетради. Лапин прихлебывал чай и смотрел на ее движущиеся руки.

В детском доме всегда было чисто и свежо. Лапин перевел глаза на еще одну мелочь, остро волновавшую в детстве, — на комоде Анны Игнатьевны толпились батальоны и полки безделушек, фарфоровых фигурок, слоников, божков каких-то — подарки! — иногда они менялись, были праздники, и фигурки заменялись новыми, часть их выбрасывалась или хранилась где-то вне света. Это был еще один приманчивый мир, интересный и стоящий на комоде, то есть выше мирка комнаты. Солнце за окном садилось. И будто бы закачались лопухи при дороге, ветер прошел — лопухи были красные от солнца, это было только ощущение от какой-то минуты, не оставшейся в памяти Лапина. Только ощущение, только шевельнулось что-то… Час был тихий, Анна Игнатьевна проверяла тетради, а солнечный луч на той фотографии наводил посильную позолоту на все еще голодные детские лица. Лапину хорошо было, вот он, а вот Анна Игнатьевна; и забыла она, и он забыл, и нет уже ничего, забыто. Много лет был он как бы испоганен своей взрослостью, то есть не плакал, когда надо бы, и смеялся сдержанно, — но иногда в таком вот бездействии, когда неясно было, от каких ощущений защищаться, он расслаблялся. И старые спроваженные внутрь боли и радости вдруг собирались и подкатывались к горлу теплым комком.

Анна Игнатьевна спросила, как у него дела с квартирным вопросом (оторвалась от тетрадок и спросила, спутала с кем-то). Лапин сказал, что неплохо. Она определенно не могла его вспомнить — она глядела поверх тетрадок, напрягала память, но не вспомнила.

— Ага. Вы живете в каменном доме. Хороший дом. Вот видите, в конце концов все устраивается. Еще чаю?

Анна Игнатьевна засуетилась, когда вдруг пришли районный невропатолог и бывший монтажник Груздев — два друга дома Орликовых. Еще и певцы. Они пришли, ввалились трогательные, теплые, не так чтоб очень выпившие, хотя и не без того.

Районный невропатолог представился:

— Григорий Софроныч.

— Лапин.

— Понятно. Слышь, Анна Игнатьевна, какая фамилия. Лапин.

— Знаю, знаю, — откликнулась Анна Игнатьевна, тут же и навек утрачивая эту фамилию. Голыми по локоть и еще не старыми руками она быстро собирала на стол.

— Лидка где? Гуляет?

— Не знаю, Григорий Софроныч, — сказала Анна Игнатьевна.

Невропатолог и Груздев сели рядом на стульях, они пререкались, поправляя и подсказывая слова, наконец начали: песня была старая, как вечная. Возвращался там казак с войны, усталый и израненный, и был вечер, и проезжал казак мимо незнакомого села. Видит на крыльце «стару мати» и просит: дай воды напиться.

Невропатолог, лысый и крепкий, с охвостинками на висках, сидел важно, глядя в пол. Груздев же, весь какой-то болезненный, сидел рядом и жался к товарищу — не напротив сидел, а рядом, и это создавало неудобство — изогнувшись, выворачиваясь, он пел, тянул шею и заглядывал маленьким птичьим личиком в лицо невропатологу; глаза Груздева при этом бегали, он весь дрожал, следил за малейшим телодвижением песни и взмывал над — взмывал очень высоким дребезжащим голосом.

Глава четвертая

Лапин болен, простужен, он у себя дома, он только что приплелся с работы. Поздний вечер, тишина. Но в голове боль и звон; организм, видно, сопротивлялся до последнего и только теперь выдает температуру, боль и все прочее.

Он раздевается, нужно лечь. Стук в дверь. Появляется Марина.

— Привет. А я к тебе с ночлегом. Не ждешь никого сегодня?

Она хрипло и ласково смеется.

— Ну? Никого не ждешь?

— Если б и ждал, не помешала.

Он стоит бос, сразу же появляется озноб, и Лапин накидывает пальто на почти голое тело. Ага, чайник уже шумит… и он идет за чайником.

Он находит по ящичкам какие-то остатки конфет, машинально делает все эти мелкие движения руками, ящичками, туда-сюда, а Марина уже что-то рассказывает: «А назавтра, Юра, я как раз работала». Из рассказа Марины он выпускает огромные куски, не вникает, иногда отвечает ей и слышит свой голос, как бы из погреба, гулкий и волокущий. Знобит. Зыбкие мурашки бегут по телу, и тело вдруг пышет на них жаром, отгоняя. И тогда на лбу пот.

— Я слушаю, слушаю, Марина, — глухо произносит Лапин.

Он стелет ей на диване, вправляет простыни, движения его привычные и равнодушные — протягивает руку, берет подушку. Ему кажется, что чайник не вскипел (чайник уже на столе), а все еще шумит и шумит на жарком огне.

А Марина рассказывает:

— Как не помнишь? Долговязый такой парень, который обманул меня, обозвал по-всякому. Он жил тогда в общежитии и выставил меня при всех в коридоре.

Марина уверена, что Лапин вспомнил. Она уверена, что такого забыть нельзя, и она рассказывает:

— Конечно, помнишь. Интересный был он парень, чернявый, здоровенная такая горилла, ботинки шнуровал не сгибаясь. Говорил, что очень одинок, я ему, дура, поверила…

Марина рассказывает:

— Да… И вдруг вижу его на днях, голубчика. Идет по улице; с женой идет, и дочка пяти лет. Голубчик тащит авоську тяжеленную, и весь такой женатый, весь такой семейный, хороший и лепечет без конца жене: тю-тю-тю, милая, ти-ти-ти, миленькая…

Марина смеется, она своим смехом уже как бы требует участия в разговоре, и Лапин выговаривает, выдавливает из себя хоть что-нибудь:

— Когда был с тобой, может быть, он не был женат.

— Головку тебе напекло, что ли? Дочке-то пять лет!

— Я слушаю, Марина. Я все время слушаю, сейчас постелю, и все.

Марина рада, что ее слушают, тщательное припоминание подхлестывает, придает ей новые силы.

— Побледнела я, конечно, когда его встретила. Первая любовь, Юрочка, — это же не шутка. Какой характер у него был, а ведь терпела, кормила его. И ведь врал, врал, ну, думаю, голубчик, отольются слезки. Встретила их, прошла мимо чин чином и бегом в горсправку — пожалуйста, где вот такие-то прописались? Говорят: через час сообщим. А я не спешу, у меня дома утюг не забыт…

Марина довольна, она рассказывает о великой своей мести. Она рассказывает не Лапину, а будто бы богу, и, если есть, остался, скажем, какой-то захудалый последний божок, пусть, дескать, он слышит это торжество справедливости — ей кажется, что история ее особенна, удивительна, благородна, вот так она и рассказывает:

— Нет-нет, Юрочка, не думай — вошла я к ним домой спокойненько и тихо. К такому-то, дескать, в гости. Жена его усадила меня за стол. Голубчик, понятно, вспотел до носков — семья ведь. Я ведь, Юрочка, понимаю, что одно дело морочить мне голову и кормиться на мои копейки, пока трудно. А семья ведь совсем другое дело, Юрочка. Как вошла и лицо его увидела, я даже уже пожалела. Сидела тихо, мирно, кофе попила, сказала, что кофе разрушает мозги…

— Мозг, Марина.

— Ну мозг… И в общем-то, не я начала, а жена его. Брань, Юрочка, стояла великая… Слышь, Юра. Если этот голубчик в отместку полезет ко мне с какой-нибудь пакостью, то ты вызовешь его к себе на работу и припугнешь. Славно я придумала?

— Славно. Мы газ, Марина, не забыли выключить?

— Нет. У меня тоже в голове шумит.

Она все же идет на кухню проверить, выносит и опять вносит с собой хохот и ликование восторжествовавшей справедливости. Она бродит в ночной рубашке, и Лапин отмечает выпирающие от худобы ее ключицы. Глаза Лапина слипаются, в голове шум, который уже ни газу, ни чайнику не припишешь. Он тянется к таблетке, достает и проглатывает, не запивая… Марина смеется, она смакует каждое словцо из стычки с женой голубчика: «А я ей… А она мне… А тогда я ей… А голубчик только потеет и молчит…»

Лапин тоже потеет. Потеет обильно и каким-то очень коротким взрывом скопившегося жара… Постепенно он понимает, что не слушал Марину, то есть слушал, но не так, как надо. Оказывается, это вовсе не рассказ, а лишь вступление, и только сейчас она переходит к главному: к своим отношениям с теперешним парнем. Парня она называет «кавалером», уважает его и не показывает пока ни Лапину, ни Рукавицыну, ни кому другому. Вот так, Юрочка.

А тишины нет, Марина уже с раскатанной интонацией, с подробностями говорит о том, какой хороший ее теперешний парень, затем почему-то о своей работе в магазине, о выброшенных свиных ножках и опять о том, какой ее парень хороший, — Лапин и не пытается вникать. Конечно, хороший, незлобиво и согласно думает он. Все хорошие. Он, Лапин, не против этого парня. В голове шумы, шорохи. Он зябко натягивает одеяло до подбородка, укутывается весь и еще одним последним вялым движением ног подбирает край, устраняя где-то там приоткрывшуюся холодную щель. Он пытается уснуть, уйти туда, где ничего нет. Чтобы уснуть, он вспоминает свой первый испуг, когда он забирал вооруженного нервного человека. Вторичное переживание помогало засыпать, но сейчас мысль не цепляет, не тянет за собой, ускользает куда-то, и только тихие шумки в голове. И наконец реальное ощущение, что Марина гасит свет.

В темноте ему на минуту легче, обманка такая, а глаза пробуют что-то видеть. И голос Марины. Марина стоит в темноте поодаль и с чувством, с вкрадчивостью, будто бы баба сорока лет, перечисляет свои достоинства:

— А что?.. У Марины жилье справное, не богатое, но и не стыдное. В магазине Марина на счету хорошем. И уж что-что, а с голоду мы с ним не помрем. Постелька у меня чистая, уход знаю…

Она перечисляет; нажимая на слова, она будто бы добирается к важнейшей своей мысли. Хорошенько подумав, она спрашивает — стоит в темноте и спрашивает:

— Юра, а правда, что мужчины после потрясения ожениваются легче?

— Возможно.

В темноте глазам Лапина мягче, лучше, и он пытается поворочать тяжелым и ватным языком. Он добавляет:

— Смотря какое потрясение. Тюрьма тебя интересует?

— Нет, нет, Юра. Упаси боже.

— Десяток приведу. Завтра же. Отборных.

Марина хохочет:

— Представляю себе. Если их приведешь ты, они, наверно, согласятся жениться на мне в первый же день.

— В первые полчаса.

Лапину вовсе не смешно, однако приятно, что он сумел что-то сказать и что она смеется — она прямо-таки сияет где-то там в темноте, в простом вдруг и ясном осознании того, что есть, оказывается, десятки тысяч мужчин, залежи целые, полки пареньков, которые вот-вот и ринутся в загс, сшибая прохожих, чтобы поспеть до перерыва (и ведь каждый день кто-то женится!)… Лапину не смешно и не грустно, он только думает, не ошибается ли он опять, о своем ли «кавалере» она говорит. Выясняется, что да, что о «кавалере», потому что Марина вдруг спрашивает:

— Неужели не повезет? Люблю его.

Протяжный ночной звон появляется у Лапина в висках. В комнате темно. Спать, спать, спать, — тихо уговаривает он самого себя, он весь мокр, он начинает немного нарочито дышать с тяжелым придыхом.

— Неужели не повезет. Смотри, как танцую!

— Я знаю, Марина.

Она уже кружится. Гибкая, худая, в колышущейся ночной рубашке, она кружится в полной тишине и тьме. Она огибает стол и перемещается беззвучным белым пятном дальше к окну. И за окном тоже мягкий и неслышный снег (как бы для нее и для всех не определившихся в жизни женщин). Лапин не спит. Иногда в глаза попадает белая фигура Марины, ее тихие, немые движения. Он думает о том, что Марина утром сварит кофе и что пошутить насчет кофе не забудет. «Дети, держите правильно вилки. Не пейте кофе, дети, он разрушает мозг», — говорил Павел Ильич. Болтун и чудак, Павел Ильич, честный, добрый, апостол ты наш Павел. Умер, и земля тебе пухом, самым мягким пухом тебе земля.

Марина уже лежит там, на диване, спит, вся выговорилась. Он прислушивается. Изредка в ее дыхании сбои то ли от шагов в коридоре, то ли от не вполне устоявшегося сна… Спать, спать, что же это такое, завтра он должен быть как выстреленная торпеда — тело его напрягается, словно пробует на одну только секунду свою силу, и тут же сникает. Сереженька Стремоухов. С Сереженькой не просто — Лапин быстро подсовывает себе давнюю, привычную мысль, что у Сереженьки всего лишь две краски — либо он мягкий, нежный, жалкий, либо вот такой, похожий на маленького озлобленного звереныша. Тихо… и в голове Лапина тоже стихает боль. Сереженька работал на заводе и не уживался ни в одном общежитии. А эти парни попросту выкинули его из комнаты. Нет-нет, они его не били — взяли и выкинули в коридор, и, конечно, было за что.

Сейчас уж совсем тихо. Лапин засыпает, и некоторое время в глазах его кружит по воздуху Сереженька — кружит и взлетает, как гномик с тремя голубенькими детскими шапочками на голове.

* * *

Ночь кончилась, нет ночи, утро — Лапин и Сереженька Стремоухов едут в милицейской машине к университету, ни больше ни меньше — к Московскому университету. Мягкий ночной снежок едва припорошил гололед, на поворотах скользко, и Лапин чертыхается, притормаживает.

Лапин выруливает «вороненка» к громадине университета и дает три или четыре круга около.

— Ну? Хочешь здесь учиться?

Сереженька не отвечает.

— Ну? Хочешь или не хочешь?

Спрашивать приятно — громадина здания поутру смотрится великолепно, цена налицо. Особенно из объезжающей машины здание имеет вид умытый и свежий. Лапин делает еще один медленный объезд. Сереженька сидит с ним рядом, нахохлившись, и молчит.

— Здесь будут новые люди. Здесь, Сережа, тебя никто не знает. Ты только сам не говори никому, что ты дурачок, выкинь из головы этот вздор. Меня, например, не один раз считали дураком, и, может, оно так и есть, ну и что? Разве я из-за этого должен кидаться на людей, как рысь?

Лапин держит руки на руле, его знобит от мягкого утреннего солнца, от холодной розоватости воздуха.

— Ты ведь кидаешься и одной секунды себе подумать не даешь!

— Смеются они, — жалуется Сереженька.

— А ты улыбайся. Они смеются, а ты себе чуточку улыбайся. Кто умеет улыбаться, тот уже не выглядит дураком. Ну-ка, улыбнись, только не до ушей.

Лапин начинает еще один круг.

— Улыбнись, говорю!

Сереженька отворачивается, он прижался к стеклу и тупо смотрит в сторону. Лапин не видит его лица.

— Я же понимаю, малыш, что ты слабенький, что достается тебе в драке больше, но нельзя, нельзя, нельзя с такой жестокостью, нельзя из-за угла. Ну как тебе это объяснить. Сотню раз объяснял… Они люди нормальные, здоровые, они любят посмеяться так же, как поесть или попить. Это не значит, что дураком тебя считают, и уж вовсе не значит, что они не хотят добра таким, как ты и я…

От быстрых слов, от вдыхания прохлады Лапина знобит еще больше. Он высовывается в окошко и высматривает, где приткнуть «вороненка».

— Смотри, красиво как, малыш. Смотри. Или тебе нигде не интересно?

— Я ж ничего не сказал, — через силу выговаривает Сереженька, и Лапин замечает, что Сереженька смаргивает слезы. — Давай буду поступать, учиться.

— И повеселее. Повеселее ты говорить можешь?

— Не поступить мне.

И Сереженька смотрит куда-то вбок. Они выходят из машины и идут к колоннам университета, к высоким громадным колоннам у дверей. Лапин поднимает голову и опять слышит болящий нудный звон в голове. Он чувствует, что его собственные ноги где-то далеко и идут ноги будто бы отдельно — вот мимо вахтерши прошагали, и ее лицо мелькнуло, смазанное и не попадающее в фокус глаз, и вот уже раздевалка, гардероб, и ноги людей, и красивое фойе. Пусть Сереженька смотрит, как здесь красиво, пусть видит веселящиеся группы и группки, все это многоликое счастье. Пусть аромат схватит, вкрадчивую ласковость искусственного тепла, пол, выложенный плитами, яркость и блеск зеркал. Хватай, малыш, вбирай в себя и вникай. Надо б тебе, конечно, сдавать экзамены не скоропалительно, не в этот дополнительный набор, а в августе, но до августа еще жить и жить.

Лапин показывает высокие стенные росписи — и среди них показывает лица. Вот Ломоносов, простой человек, Сереженька, слышишь? Предсказал рудные богатства. Руда. Ты будешь геологом, Сереженька… Лапин чувствует в руках и ногах вату, и язык, тоже ватный, еле ворочается, и губы не слушаются, шлепают сами собой на полуслове, будто ловят что-то в воздухе забытым инстинктом рыб. Лапин говорит… Тайга, Сереженька, тайга будет. Вот так же будешь смотреть вверх на кедры. Рюкзаки, к-к-костры, котелки походные и девчонки. Все будет наполнено песнями. Что значит, на кой хрен песни? Песни — это чтобы хорошо, чтобы весело было, чтобы ну… любовь, а что? Любить ты разве не хочешь? Значит, тайга, поиски, костры, девчонки…

Лапин бегло перечисляет, придумывает всякие варианты счастья и вдруг видит, что Сереженька стоит маленький такой среди громадного здания и опустил голову, в глазах слезы. Сереженька не то что не верит — он боится всего этого. Лапин молчит, стоит осекшийся.

Пробегают мимо, куда-то спешат студенты…

— Можно газировки, Юра?

— Забудь это «можно», — шипит вдруг Лапин. — Забудь! Конечно, можно. Все можно. Все, кроме как людей убивать. Чтоб я не слышал больше этого слова!

Лапин показывает ему дверь приемной комиссии, где сдают документы, и сообщает кое-какие слова на случай, если вдруг спросят, почему Сереженька надумал в последний день (слова нужны, хотя бы приблизительные, растеряется ведь и убежит).

— Иди, Сережа.

Лапин легонько подталкивает его. А сам — к выходу.

Лапин едет домой, теперь он спешит. Мелькают здания с медовыми от солнца стеклами. Лапин спешит, главное-то делается у него дома: переговоры Саши с председателем экзаменационной комиссии.

У Лапина дома Саша — основной сейчас делатель дела. И тут же Перейра-Рукавицын. Саша сидит около телефона, он только что звонил, сидит он на краешке стула, поднимает голову и смотрит на приехавшего Лапина без особой радости.

— Ну? — спрашивает Лапин.

— Плохо… Я позвонил, рассказал. А этот тип стал клясться и божиться, что никак не может нам помочь.

Лапин смотрит на часы: еще около часа времени. Лапин переспрашивает:

— Он врал?

— Врал, конечно. Только и делал, что врал. Что не может помочь, врал. Что контрольных не знает, врал.

— Позвони еще, Саша.

— Только что звонил.

Саша механически поглаживает телефонную трубку. Председатель экзаменационной комиссии Черничкин был, конечно, студенческим приятелем Саши — ну да с кем Саша не был приятелем? Время-то не стоит на месте. Черничкин уже докторскую представил, большая умница, по заграницам поездил на всякие симпозиумы, уважаем, квартиру имеет, жену любимую — и вдруг рисковать из-за Сашиного детдомовца, из-за какого-то Сереженьки Стр… Стр… моухова, даже и не выговоришь сразу. Да и сам Саша тоже хорош гусь: пропадал несколько лет и вдруг звонит: помоги, пожалуйста…

Саша берет трубку, но тут же кладет обратно. Лапин трогает за плечо:

— Звони, Саша, звони. Я понимаю, и все-таки звони.

Саша молчит.

Перейра-Рукавицын сидит на кровати и ласково глядит на свои новые ботинки. И тоже говорит:

— Звони, Саша. Бывает, что человек и за пять минут передумает.

Лапин уходит на кухню, чтобы приготовить что-то поесть. Он достает продукты — пожарить яичницу с колбасой минутное дело. Руки у Лапина тяжелые, неслушающиеся. Одно яйцо оказывается тухлым, и его приходится снимать со сковородки ложкой. И мыть эту ложку, и следить за огнем.

— Застрели меня новеньким пистолетом, если я решу хоть одну из этих задач!

Это голос Перейры-Рукавицына; Рукавицын сидит и рассматривает примерные варианты контрольных работ, составленные Сашей, рассматривает и дурачится, тянет слова нараспев, мысленно обращаясь к Сереженьке:

— Болезный ты мой, и как же он все это решать-то будет. Миленькое мое дитятко, и куда ж они тебя, бедного, гонють…

Саша молчит. Рукавицын все дурачится:

— Ну куда ему учиться?! У него ж ничего, кроме инстинктов, нет… Слышь, Саш. Я раз его по головке погладил, так он меня укусил.

Послышалось тарахтенье телефонного диска, и Саша, кажется, начал переговоры. Лапин снимает сковородку, ставит ее на стол и режет хлеб. Он достает немного оставшейся водки и три соленых огурчика (откусить головку огурца, пожевать, и теперь от близкой еды мутит не так уж сильно). Булькает чайник. Лапин замечает на столе забытую Мариной заколку и сует ее в кухонный ящик, где спички.

Он возвращается в комнату. Саша у трубки, лицо нерадостное.

— Сам послушай, — с гримасой шепчет Саша.

Лапин берет трубку, теплую от Сашиных рук… «Ты человек, Саша, ты все умеешь, а я… — плачется в трубке грустный голос председателя экзаменационной комиссии. — Я ничего не умею, я несмелый, и мы с этим Сереженькой обязательно попадемся. Я невезучий, и у меня диссертация на волоске висит, и я только-только женился… И еще вот что, Саша: тень падет на всех наших ребят, на весь наш выпуск. Ты помнишь, какие хорошие у нас были ребята…» — голос просил, умолял, и дальше шло еще более неприятное самоуничижение, даже на самых поганых допросах Лапину не приходилось слышать такого.

Лапин бросает трубку:

— Саша, ты назвал ему фамилию Сереженьки?

— Конечно.

— Не было б хуже от всего этого, а?

Из-под вороха болезненных ощущений ум Лапина на минуту оживает, Лапин всматривается куда-то в угол и будто встряхивает, подбрасывает на ладони, взвешивает этого Черничкина.

Саша сидит невеселый:

— И ведь я ничего не просил его — только проследить.

Лапин зовет их поесть. Надо спешить. Поели и выходят — день радостный, солнечный. Мартовское тепло носится в воздухе, пьянит и пахнет цветами и даже лучше цветов: без дурмана, свежо и чисто. Ночной снежок съеден солнцем — «вороненок» мчит, похрустывает наледью.

Вот и громадина университета.

Сереженька метрах в ста от входа, сбежать он, что ли, хотел? — Сереженька маленький и забавный какой-то, — в руках у него экзаменационный лист, авторучка и клетчатая бумага.

— Привет. Сдал документы?

— Сдал.

— Ну и молодец. — Они выходят из машины. Перейра-Рукавицын, одетый, как всегда, в блеск и выглаженность, и Саша, помятый и в дырявом дождевичке, шлепают по мартовским лужам и смеются. Они идут впереди.

Лапин легонько подталкивает Сереженьку:

— Иди, ну иди к ним. Будь веселее. На контрольной Саша тебе поможет.

Сереженька неохотно повел глазами: все трое для него одинаково взрослые, умные, на язык быстрые, но, если выбирать, ему, конечно, хотелось бы быть с Лапиным.

— Иди, иди.

Они уходят, забирая Сереженьку, а ему, Лапину, пора на работу… Он вдруг совсем скис, такая вот утренняя и обманчивая легкость весны, а весны нет. Свернув плечи, ссутулившись, Лапин почти лежит на руле и трогает машину вперед. Подчеркнуто аккуратно он переползает перекрестки улиц.

Ему представляется, как после математики Сереженька сдает географию.

— Ну скажи, кто на первом месте по численности населения?

Лапин как-то на днях натаскивал его и помнит: «Китай». — «Молодец. А на втором?» — «На втором мы». — «Ну как же мы? Почему мы? Сколько раз я говорил, Сергей, прочти и общие темы. Почему ты решил, что мы на втором месте?» — «Мы, Юра, вроде по всему на втором месте. Только, кажется, по торфу написано, что на первом…» Лапин представляет, какой хохот поднимется на ответы этого будущего геолога. Не двойки сейчас боится Лапин, тройку-то поставят, учитывая ходатайство и рабочий стаж, — хохота он боится и того, что мгновенно меняющийся при смехе Сереженька, мгновенно свирепеющий оттого, что опять над дурачком смеются, запустит вдруг в экзаменаторов первой попавшейся книжкой. И просто замечательно будет, если не чернильницей.

Лапин тормозит у прокуратуры.

— Зачем ты берешь машину? Что за привычку взял всякий, — набрасывается на него Скумбриев у входа.

— Нужна была.

— Я понимаю, что ты не развлекался, но это пора прекращать.

Скумбриев оглядывает машину. Лапин делает подобие улыбки и молчит. Что же скажешь? Помпрокурора Скумбриев, конечно, грубоват, но ведь и прав тоже.

— Тебя Буров ждет, — уже мягче говорит Скумбриев.

Лапин поднимается в свою служебную комнату и приступает к допросу Бурова, который уже ожидает начала и покуривает. А может быть, покуривает и не ожидает, не волнуется даже — поди разбери, Буров тонкая натура.

— Ну. Рассказывай еще раз.

Буров грабитель. Грабитель, обладающий, несомненно, задатками большого актера. Со страстью, с увлечением, с ясным, вдохновенным лицом Буров уже который день топит, тянет за собой в тюрьму человека, случайно оказавшегося на месте преступления. Человек подошел к Бурову всего лишь прикурить (Буров, отвлекая внимание, разговорился с ним — бежать было поздно), и в ночной темноте оба, разумеется, были взяты.

Буров говорлив. Буров не знал этого человека, ему не нужен был этот человек, и ничего он не менял в судьбе Бурова — Буров топит его просто так. С этакой грустью в лице топит. А иногда лицо озаряется незаурядной актерской игрой.

— Его имя?.. Нет, не знаю. Иногда я беру на дело, не спрашивая, не интересуясь, — назвался Ванькой, и ладно, — сердцем, что ли, доверяю, Юрий Николаевич.

— Понятно.

— Конечно, если вы хотите, я могу и соврать, сказать, что его не знаю и что он только прикурить подошел… Я никого и ничего не боюсь, и душа моя чиста, как перед богом…

И вот так до самого позднего вечера.

Глава пятая

А вечером приходит Шириков, с которым они вместе ведут дело.

— Привет, — говорит следователь Шириков, появляясь в дверях. — Чаю поставить?

Лапин кивает: поставь… Лапин выходит в коридор. Он чувствует усталость, в голове пусто и отработанно. Левый туалет оказывается закрыт, и приходится идти в другой конец. Спугнутая шагами крупная темная птица понеслась, захлопала — раз! раз! — она натыкается на одну за другой висячие лампы, и как-то больно смотреть на ее сонные тупые удары. Затем она берет ниже и на высоте в полметра быстро исчезает в глубине коридора. Птиц в коридоре осталось мало, ах да, весна, будто спохватывается Лапин.

— Утвердил курирующий? — спрашивает Лапин по возвращении.

— Пока нет.

И затем Шириков говорит:

— Если хочешь, будем иногда и в дальнейшем вместе вести дело. Мы могли бы ладить с тобой. — Он говорит неторопливо, негромко. — Почти одногодки, дружить могли бы. Я б тебя с женой моей познакомил…

Шириков говорит о будущем. Прокурора скоро снимут — это ясно, и есть уже план Скумбриева о перестройке работы… Шириков говорит весомо, продуманно, хоть и мягким голосом. Да, он, Шириков, много работает, он хотел бы получить приглашение на международный психологический симпозиум — он хотел бы поделиться опытом, его печатающиеся статьи лишь сотая доля работы, которую он ведет… Лапин все это знал или догадывался, и теперь у него как бы даже дух захватывает от того, что Шириков зовет его в товарищи.

— Это будет великолепно.

— Вполне возможно, Юра, — скромно и тихо соглашается Шириков.

Речь Ширикова уже фонтанирует — мир представляется сверкающе интересным — он видит много белых лестниц: лестницы перепутаны, но четки, и все они ведут наверх, белые сверкающие лестницы ведут и зовут, образуя жизнь, движение и смысл существования. В конце концов, весь мир в движении, машины спешат, люди спешат — есть же впереди открытия, подарки человечеству, есть, на худой конец, продвижение по службе, удачи, должности, развешанные как игрушки на великой праздничной елке под солнцем, и люди бегут со всех ног туда, спешат и должны спешить…

— Все это хорошо, но я не потяну. Разве только через год-другой, — спохватывается Лапин.

— Чудак… — улыбается Шириков. — Загубил талант, а?

Шириков не может так сразу остановиться. Белые пики достижений, блеск имен, очарование профессионального совершенства… хватит Лапину нянчить и быть нянькой, когда-нибудь он должен покончить с этим, хватит! Гораздо приятнее и полезнее прийти вечерком к Ширикову в гости. Мы тебя на хорошенькой женщине женим, Юра. Вечер и винцо. Разговоры. Сигарета в зубах после сытной пищи, и… пусть мужчины поговорят, идем, Варенька, посуду помоем, а я тебе помогу, ну и что ж, что ты хозяйка, а я тебе помогу… да-да, идите, женщины, посекретничайте…

— Юра, можно, я тебе скажу что-то?

Лапин говорит «конечно», но где-то незаметно настораживается: Шириков в душу не лезет, деликатен, и если уж скажет, не будет ли это чем-то таким…

— У тебя очень озабоченный вид всегда, Юра.

«И только-то?» — думает Лапин. Или Шириков имеет что-то в виду, он ведь тонкий такой, лучше не доскажет, чем перескажет.

— Не знаю, какой ты вообще, но на работе у тебя всегда виноватый вид.

— У тебя не лучше.

— У меня скромный вид, — улыбается Шириков.

И с силой слов повторяет:

— У меня скромный, а у тебя виноватый.

— Не вижу разницы, — устало говорит Лапин и решает, что он как-нибудь обдумает эту софистику. Может, что-то и есть в этом, и он обдумает как-нибудь.

— В последнее время в тебе это очень заметно, Юра.

Часть ночи они работают, а потом идут поспать вниз, в дежурку — там есть лавки.

К восьми часам захлопали двери. На свет, горящий в дежурке, приходят машинистка, стенографистка и две секретарши, они приходят одновременно — самые ранние пташки прокуратуры, малый мадридский двор с великими своими тайнами.

— Что? Ну и как? Закончили? Ох уж этот курирующий… Бутерброды вам сделать?

И тут Лапин и Шириков в точности узнаю́т, почему их дело не было утверждено. Тут же и хлынули как с улицы их женские рассказы, советы и точные сведения (ну, разумеется, точные! ну, абсолютно точные!) о том, что курирующий прокуратуру, оказывается, был до этого понижен в должности. И понятно, что он теперь неистовствует. Оказывается, и жена курирующего тоже юрист и тоже была понижена, вместе неистовствуют.

Звонят из милиции, просят прийти и подписать кое-какие бумаги. Бодрый голос молодого Квасницкого, прокурорского сына, бурлит по телефону:

— Если сможете, приходите скорее, Юрий Николаевич. Здесь у меня в отделении пьянчуга один…

Лапин одевается, говорит на случай, что он в отделении милиции, и медленно выходит. Висячие лампы коридора, кажется ему, качаются, будто от ударов все той же ночной сонной птицы.

Освобожденность еще больше чувствуется на улице — улица пьянит. Солнце. Подмороженное сахаристое утро. Лапин медленно бредет, а кругом снуют быстрые прохожие, — быстрые и бодрые, они идут на работу и давят молодой ледок, если он попадается под ноги, а если не попадается, то делают неприметный зигзаг, чтобы все-таки толкнуть ногой хрустящую веселую лужу. Лапин поддается минутной бодрости и тоже давит ледок, пока не съело этот ледок солнце.

Старшина Федорков (в отделении милиции) показывает рукой — идите наверх. Лапин поднимается в кабинетик молодого Квасницкого (на втором этаже) и думает, что Квасницкий удивительно удобно устроился со своим рабочим местом: всё под ним, всему молодой хозяин. Сын прокурора.

Квасницкий садится напротив Лапина.

— Интересный этот дядечка. Сорок два года…

Застоявшийся в отделении, в невидимые щели тянет и ползет к Лапину приятный грубый запах — смешанный аромат сапожной ваксы, курева и ружейного масла.

— Р-рассказывай. Рассказывай… — выговаривает Лапин, и забытье вдруг наваливается на него.

Видятся ему звезды, ну не так чтоб совсем звезды, а небо и какие-то фонари или свечки — огни… Понятно, что во сне он очень легкий, он бежит и, попадая на опорную ногу, отталкивается и подпрыгивает сильнее, чем въявь; ему хочется схватить огни, а они гаснут — обычный сон о недостижимом.

* * *

С огнями же в глазах он и очнулся. Укрытый пальто и шинелью Квасницкого, он лежит и слышит жар во всем теле.

— Юрий Николаевич… — и опять, и опять, опять: — Юрий Николаевич. Ехать надо. Отец мой звонил. У вас в прокуратуре совещание сегодня… Юрий Николаевич.

Перед глазами Лапина ласковая и немного льстивая улыбка молодого Квасницкого. Лапин дико оглядывается:

— Да-да.

— Ехать надо, Юрий Николаевич. Из прокуратуры звонили. Отец звонил и еще кто-то. Я, сколько мог, оттянул время. Говорил, что заняты…

Весь чумной и тяжелый, Лапин натягивает пальто. Квасницкий предлагает ехать на «вороненке», это быстрее, — а в прокуратуре Тюрин — пусть он пригонит машину обратно, не забудьте, Юрий Николаевич!

Лапин входит в кабинет прокурора, лишь чуть запаздывая, — он усаживается в этой накуренности и людности, и сначала ему кажется, что сидит он в собственном бреду. Он морщится, и все могут думать, что он морщится от шума и накуренности, и он даже какую-то фразу говорит насчет этого. Но на гримасах долго не продержишься, и Лапин думает о том, как, должно быть, жутко он выглядит сейчас со стороны.

К счастью, рядом сидит Шириков, у которого бессонница обернулась в нервозность — он беспокоит прокурора репликами и является для больного Лапина хорошим заслоном. Нужно только не басить с этого неожиданного чумного сна, если придется что-то сказать.

Заканчивает выступление Скумбриев, и начинаются частности: Анечка Бренцис, дымя папиросой, просит убрать из ее комнаты машинистку:

— Расширьте мое рабочее место. Как ни рассуждай, мои дела самые интимные, большей частью женские, и третий человек в комнате наносит удивительный вред… Незаметный вред… Огромный вред… Общественный вред…

И наконец, начинается хождение туда-сюда в общем хаосе разговоров. Лапин тоже встает, он думает: не подойти ли к Скумбриеву, вокруг которого толпятся четыре человека, — там перебирается недельное расписание дежурных следователей, впереди ждется май, у каждого свои планы, потому торги за расписание идут громкие — шум, разговоры. Лапин стоит и как-то не знает, куда шагнуть. Он стоит среди общего брожения. Он застывает в непонятности момента своей жизни, будто сейчас вот и гаснут где-то его огоньки… Он чувствует, что сзади кто-то трогает его за плечо:

— Юра, мне нужно поговорить с тобой об одном деле.

Это прокурор. Он придерживает Лапина за плечо и тихо ведет к окну в шуме общих разговоров.

— Прибыла группа людей в наш район, Юра. Их семь человек. Амнистированные.

— Да-да.

— Вот. Один из них, некто Стремоухов, сорвал в пьяном виде стоп-кран поезда, в котором они ехали…

Лапин меняется в лице. Только минуту или две спустя он понимает, что речь идет не о Сереженьке — ну конечно же нет; этот Стремоухов из тюрьмы вышел и в возрасте, и, значит, и, разумеется, — о господи — это не Сереженька! Сереженька сдал экзамен, получил свою тройку, и все-все-все хорошо.

— Так вот: жертв, к счастью, нет. Но всякие ушибы, да и график движения поездов почти на десять часов оказался нарушен. Вероятно, ему дадут около трех лет лишения свободы, но, с другой стороны, дело тонкое. Этот Стремоухов…

Лапин уже привык к фамилии и слушает спокойно. Они с прокурором стоят у окна, за их спинами шум и разговоры.

— Предварительное следствие вел мой сын…

— Да-да. Я внимательно слушаю.

— Я знаю, что сын мой дружен с вами, Юра, уважает вас. И хочу, чтоб он у вас поучился… И сами, пожалуйста, повнимательней и поаккуратнее отнеситесь к делу. Здесь ведь доля аффекта имеется. Ведь амнистированные. Ну, печаль при возвращении, нервы. А стоп-кран рядом…

Прокурор глядит куда-то вдаль, молчит — оба стоят у окна, затем прокурор продолжает:

— Не хотелось бы, чтобы остальные амнистированные были задеты из-за Стремоухова, — ну, знаете эту вдруг пробуждающуюся агрессивность после возвращения. Будьте внимательнее.

И прокурор с легким подбадриванием хлопает Лапина по плечу. Прикосновение тут же отдается в голове, и Лапин делает усилие, чтобы не покривиться от боли.

Словно отстраняясь от сказанного, прокурор поворачивается к общему разговорному шуму.

— Товарищи, — прокурор обращается ко всем, — я сожалею, что задержал вас в субботний вечер. Желаю вам всем хорошего воскресенья.

Конец.

На улице прохладно, хотя солнце еще не зашло. Рядом шагает Шириков и приглашает к себе домой.

— Еле на ногах держусь, — говорит Лапин. — Дома отдыхается лучше.

И дома действительно лучше. Лапин раздевается, постель ждет. В комнате тепло. Но почти тут же подтверждается некое смутное предчувствие сегодняшнего дня (там, в разговоре с прокурором, мелькнула фамилия Стремоухов). Звонит телефон.

— Сереженька изуродовал человека, — говорит Бышев в трубку.

Лапин стоит у телефона в носках.

— Сереженька себя уже студентом почувствовал. И решил рассчитаться с одним из тех, кто смеялся над ним. Так сказать, на прощанье, — Бышев откашливается. — Ты слушаешь?

— Слушаю.

— Я зашел за Сереженькой к его хозяйке: его там нет. Я тогда в общежитие, где он раньше жил…

Лапин стоит в носках. Он слушает и водит ногой по полу, отыскивая на ощупь только что покинутую теплую внутренность ботинка.

Бышев рассказывает:

— Зашел к ним в общежитие, спрашиваю: где Сергей?.. Тут же мне рассказали. Парни сидят, выпивают немного, суббота у них. Оказывается, утром они ходили на лыжах за город. Сереженька вдруг захотел тоже на лыжах — высмотрел своего насмешника, и, когда тот полез в кусты, Сереженька за ним и в кустах — сзади по голове.

— Чем?

— Веткой суковатой. Дубиной, говоря короче. Парень свалился и, может быть, помер бы там, истек кровью. Слава богу, на него наткнулись. А Сереженька, конечно, исчез, как в воду канул.

— Исчез?

— Да.

— А парни были в милиции?

— Еще бы. Тут же и пошли. Говорят, уже разыскивают Сереженьку. Я тебе два часа беспрерывно звоню, тебя ни на работе, ни дома. Погано дело, Юра, ой погано.

— Погано.

Лапин немного молчит. Затем спрашивает: — Как твои дела?

— Хорошо. У меня такой подъем сейчас. В работе моей… и вообще.

Лапин думает, не спросить ли подробнее, немного молчит, затем опять начинает о Сереженьке:

— А с парнями ты договориться не пробовал?

— Какое там!.. Они и слышать ничего не хотят.

— Ты, пожалуйста, сиди дома. Вдруг Сереженька к тебе придет. Должен же он куда-то прийти.

— Сразу позвоню тебе.

— Да.

* * *

Когда Лапину нужно долго сидеть среди незнакомых, он выбирает какой-то предмет и время от времени скользит по нему глазами, находя в этом некое равновесие. Здесь общежитие. Здесь таким особенным предметом явилась узкая, как девичья, кровать среди шести других общежитских кроватей — бывшая кровать Сереженьки.

В комнате накурено. Лапин (он сидит здесь уже более часа) наконец слышит первую благоприятную фразу:

— А в общем, конечно, зла я на него не имею. Я же не знал о нем ничего.

Это говорит парень с забинтованной головой, пострадавший, зовут его Иваном. Его забинтованная голова кажется громадной. Лапин старается больше чокаться, а пить меньше, чтобы ни в коем случае не ослабеть раньше времени. Эти заводские парни умеют пить.

— Значит, что мы должны сделать? — говорит второй бывший сосед Сереженьки. — Пойти в милицию и сказать, что обыкновенная драка… дескать, свои подрались, да?

И парень недоверчиво хмыкает:

— Как-то очень просто это получается.

— Ничего не просто. Нормально, — говорит Лапин.

— Сгоряча, дескать, да?

— А кто ходил в милицию с жалобой?

— Ну все. Все ходили.

— Вот всем надо и опять пойти. Сами, дескать, подрались, сами и разобрались, — говорит Лапин.

— Не поможет. Мы их знаем.

— Ну не поможет, значит, не поможет. Но пойти надо. Прямо с утра, ребята, прошу вас очень.

— Не наткнись мы случаем, Иван бы просто подох.

— Подох, это точно, — подтверждает Иван, выпивая рюмку и боязливо поглаживая свою забинтованную голову. После перевязки Иван тут же сбежал из больницы на субботнюю вечеринку друзей — и вот он сидит, трогает руками голову, не веря, что все обошлось, трогает и вдруг смеется.

— Ишь, оживел, — смеется и Лапин.

И тут же Лапин опять рассказывает, как убили у Сереженьки мать и как жил Сереженька в детдоме. Сами факты он уже не пересказывает — теперь очередь трогательных мелочей, — в парнях уже заметно пробужена вечерняя жалость и вечерняя доброта, ну и рюмки играют кое-какую роль. Лапин объясняет, что Сереженькину мать убили в лесу и потому сам Сереженька напал на Ивана тоже в лесу, в зарослях, — Лапин видит, что они не понимают, но они хотят понять, это он тоже видит.

— Дело в том, что он одинок, — говорит Лапин.

Лапин помнит, как однажды он пришел на их автозавод. Был обеденный перерыв; пусто; у замершего конвейера, у длинной огромной ленты с десятками скелетов машин, согнувшись, копошился Сереженька, маленький, в пустом и гулком цеху.

— Вот… Вот такой он одинокий.

Голова у Лапина звенит (лечь, накрыться одеялом, сверху пальто). Говорить ему трудно. Противно и отвратительно выбалтывать все это, но он бросает и бросает пригоршнями россыпи жалостливых фактов — никогда и никому не рассказал бы он этого при других обстоятельствах, а сейчас он мечет, высыпает эти маленькие больные тайны, эти россыпи, хотя сверкают они лишь для него самого. Заплетающимся языком он говорит и говорит — ведь где-нибудь дойдет, достучится, где-нибудь есть дверца для жалости, и хоть что-нибудь прорвется туда, где мякоть их сердца. Лоб у Лапина взмок, а ноги, уже отпотев, покрываются холодом.

— Вот… Такой вот он одинокий.

Парни, с которыми он пьет, работали вместе с Сереженькой (Сереженька жил с ними целый год). Лапин рассматривает их лица — смышленые, с живинкой, лица парней, недавно перебравшихся из деревни в город. Разумеется, они быстро заметили, что на слово «дурак» или «дурачок» Сереженька свирепеет и кидается ощерившимся мелким зверем. Парням это было забавно и в новинку. Они, понятно, усмиряли его, иной раз поколачивали, потому что каждый был намного сильнее Сереженьки. Он был для них постоянным шутом, озленным таким шутиком — и вдруг переменился, затих. Копил про себя. А когда завод выехал на лыжную прогулку за город с пивом и песнями, выехал на, может быть, последний мартовский снежок, Сереженька отправился с ними, наметил вот этого Ивана, бесшабашного и веселого, одного из тех, кому море по колено и любая драка по щиколотку. Сереженька высмотрел его в кустах и тщательнейшим образом подкрался сзади… Это было сегодня утром. Лапин смотрит на огромную забинтованную голову, и трудно сейчас поверить, что этот могучий парень лежал и действительно истекал кровью, и снег блестел вокруг, и заросли были — и не меньше двух лет тюрьмы Сереженьке.

— А вы, ребята, дружно живете. Хорошо живете.

Лапину и правда нравятся парни, но он перебарщивает, и говорит, что у него есть знакомые в кино и что ребят с их комнатой снимут в фильме. Лапин беспокойно посматривает на часы: уже надо искать Сереженьку.

— Доброта, ребята. Главное — доброта в нашей жизни, — говорит на прощанье Лапин. — А живете вы хорошо. Нравится мне.

На улице, на мартовском сладком воздухе, Лапину становится чуть легче. Он медленно считает по карманам деньги (за двадцать шагов от стоянки такси) и затем садится в машину. Дверца хлопает, и сотрясение больно отзывается в голове. Они едут расчищенным и уже успевшим подморозиться асфальтом. Лапин не обманывает себя: если уж милиция взялась за дело, то ни заявление парней, самое доброжелательное и прощающее, ни даже приход Сереженьки с повинной ничего не изменит. Факт был? Был. И парням не вернут их прежнее заявление. И отделение милиции не района Лапина. Нет надежды. Лапин прекрасно знает, что такое организация, знает ее шестеренки и что, если эти шестеренки стронулись с места, шевельнулись хоть на чуть и пришли в движение, хоть за рукав тебя ухватили или хоть за хлястик ремешка — всё.

Они подъезжают к дому хозяйки, где Сереженька снимал комнату, но его там, конечно же, нет.

— Не знаю. — И сухонькая дворянка глядит встревоженно. — Ему же надо ко второму экзамену готовиться. Заниматься надо, не так ли?

Лапин уходит.

Он опять, садясь, хлопает дверцей машины и опять морщится от боли в голове. Подъезжая к своему дому, он просит шофера покружить около. Шофер не понимает.

— По улицам. По улицам, которые рядом, — объясняет Лапин.

У Лапина лишь крохотная надежда, что шестеренки милицейской организации еще не соприкоснулись за малостью времени, и тогда все зависит от начальника отделения, от его настроения поутру, от его жены, даже от того, добралась ли районная корь до его малыша, если у него этот малыш есть и если он в возрасте кори, — не велик шанс, а все же. Ведь почти покушение на жизнь, не шутка.

— Сюда, что ли, теперь? — спрашивает шофер время от времени.

Они едут по темным улочкам, похрустывая снежком. Днем этот снег грязен, сейчас он бел. В окнах уже горят огни, Лапин напрягает глаза и вглядывается в открытое окно машины. Едут они неторопливо. Шофер молчит, сам выбирает дорогу. Лапин всматривается в одиноких прохожих, ожидая, когда машина поравняется с ними: он думает о том, что тоже был злобным в Сереженькином возрасте, а ведь проскочил, миновало, ушло. Он видит Сереженьку на скамейке.

— Сергей?.. Ты?.. — зовет он, стараясь не спугнуть, стараясь выказать голосом удивление и то, что это случайность, и никак не больше.

Сереженька подходит, влезает в машину, он трясется от холода. Едва машина трогается, Сереженька нервничает:

— Сидел я. Слушал. Человек там в доме болен, он кричал, а я слушал.

— Ну и что?

— Ничего. Он каждые десять минут кричал.

— Не понимаю, чему ты радуешься. Или он так смешно кричал? — говорит Лапин.

— Обыкновенно кричал.

— Чему ж ты рад?

— Чего ж плакать! Шеф! — развязно обращается Сереженька к шоферу, нервничает и торопится языком. — Шеф, чего ж мне плакать. Не я ж болен. Верно, шеф?

Шофер не отвечает, крутит баранку — ему предстоит длинная путаница переулков, чтобы выехать к дому Лапина.

— Вроде меня умник, — подмигивает Сереженька Лапину в адрес шофера. — Шеф. Вот если б тебе выбирать, что бы ты выбрал: свою ногу или хороший иностранный протез? А, шеф?

Шофер коротко хохотнул на эту глупость и молчит.

— Точно, вроде меня, — заключает Сереженька о шофере. Сереженька нервничает до самого дома Лапина.

Когда поднимаются по лестнице, он быстро идет перед Лапиным и стучит зубами от холода. Едва войдя, Сереженька сразу же кидается на кухню, затем к ножу — и чистит картошку быстрыми мальчишьими движениями. Что-то обезьянье в этом и закоренелая привычка самому кормить себя. Лапин смотрит, тяжело садится на стул.

Минуты две сидит Лапин так, затем встает и ищет еду.

— Ого! Колбаса! — радуется Сереженька.

Но чистить картошку не бросает. Он приучен к работе. Тончайшие шкурки, тонкие, лучшей в мире школы, еще быстрее бегут с его рук веселым ручейком. Сереженька курит, он держит сигарету во рту набок и быстро двигает ножом.

Лапин помнит это лицо совсем маленьким. Помнит, как потемнели волосы и как челюсть слегка вытянулась. Сереженька рос, выражение лица постепенно менялось, будто бы виляло то в одну, то в другую сторону, приобретало новые черточки и штришки и все-таки оставалось тем же лицом, Сереженькиным.

Сереженька нервничает. Он быстро говорит, что наелся и что спать хочет, что уже досыта наелся и что очень спать хочет, — не дожидаясь слов Лапина, он ставит прямо здесь, на кухоньке, раскладушку, стелет постель, спотыкается, задевает за все руками от тесноты и торопливости.

— Можно, я музыку послушаю?

И от этого «можно» Лапина передергивает.

— Сучонок проклятый! — выговаривает он. — Сучонок ты проклятый! — взвивается Лапин визгливым голосом, сразу сорвавшимся, и минут пять или больше кроет жутким матом, едва поспевая дрожащими губами. — Завтра же сам явишься. Сам пойдешь! Сам, так и так твою несчастную, богом проклятую и убитую! Завтра же!..

Он замолкает, он не знает, что еще сказать. Сереженька на раскладушке лежит сжавшийся, онемевший, притухшими глазами смотрит куда-то под стол, в темноту, будто бы там те самые заросли, где убивали его «мамочку», и тот самый ветер, что шевелил верхушки деревьев. Лапин берет корку хлеба, макает в сковородку, и опять отвращение к еде подступает к горлу. Он обхватывает руками голову и долго сидит так.

Затем он выходит в комнату и звонит в отделение милиции.

— Квасницкий, — тихо спрашивает Лапин, — во Фрунзенском районе розыск на кого-нибудь объявлялся сегодня?

— Во Фрунзенском?.. Нет, Юрий Николаевич. Суббота. Люди пока еще веселятся и бьют только посуду, — смеется Квасницкий.

Лапин гасит свет и ложится одетый, его знобит — он лежит на спине, глядя в потолок, на блуждающий на потолке свет автомобилей. Отключенный от всего, он лежит долго, как мертвый — ни боли, ни мысли, ни плохо, ни хорошо. Наконец появляется ровное дыхание, он чувствует, что жарко и благодатно дышится как бы к близкому сну. Почти тут же он слышит легкое касание пола босой ногой. Лапин открывает глаза, то есть он и не закрывал их, а только осознал, что глаза у него есть и что они открыты. В темноте Лапин видит появившегося Сереженьку. Тот стоит и сдерживает дыхание: в руке у него нож — расслышал, что Лапин спрашивает о розыске, от страха обезумел и вот схватил нож, тупой, столовый, которым и одежды не разрежешь. Лапин сонно шмыгает носом, и Сереженька тут же молнией исчезает. И опять Сереженька крадется, появляется тихо у входа в комнату, босо шуршат ноги, и теперь Лапин уже умышленно вдыхает с шумом, и Сереженька исчезает, метнувшись легкой тенью. Больше он не появляется, минута идет за минутой, Лапин смотрит в потолок и ждет. Затем на ощупь набирает привычный номер телефона.

— Нет. Не было розыска, — говорит Квасницкий.

Лапин лежит, долго лежит, затем с усилием поднимается с постели и выходит на кухню. На кухне темно, тот же далекий фонарь маслится на стене, и те же автомашины бегают по потолку бледными фарами. Сереженька накрыт с головой одеялом, маленький и скрюченный, и ноги поджаты к самому лицу — комочек какой-то, а не человек.

Лапин садится рядом. Он чувствует, что говорит что-то повисающее в воздухе, неживое, неподходящее.

— …А помнишь, как мы помидоры таскали, как я кашу тебе экономил. Ты был маленький, дразнили тебя…

Лапин протягивает руку, касается плеча, и одеяло тихо вздрагивает. Лапин продолжает:

— Ты залезал под стол с моей кашей и ел, помнишь, Сереженька? А как Голев умирал и как ты боялся его мертвого. А я тебе воробья показал и объяснил, что это душа нашего маленького Голева, что бояться не надо и что иногда он будет близко к нам прилетать и смотреть. Ты еще хотел запомнить его, мы у забора сидели, лопухи там были, и этот жирный воробей склевывал наш хлеб.

Лапин приоткрывает его голову и гладит рукой. Тихие рыдания и всхлипы трясут, выворачивают худенькое тело Сереженьки.

— Они расстреляют меня, Юрочка? Если я явлюсь завтра? — я явлюсь, только ты скажи мне сразу. Не обманывай меня, ты один у меня, Юрочка…

Бедняга не знал, что он никого не убил, и Лапин только сейчас осознает это. Лапин гладит его по вихрам и говорит про Павла Ильича, про давний запомнившийся дождь за окном и прыгавших кроликов.

— А по… помнишь Инну Семеновну? — всхлипывает Сереженька.

— Да, она хорошей с нами была.

— Оч… очень хорошей…

Лапин сидит рядом и успокаивает рукой дрожь худенького, не успевшего толком сформироваться тела.

Сереженька наконец спит. Каждые два часа Лапин тихо поднимает трубку, звонит, и снова — тишина. Ночь тянется медленно и неслышно.

Лапин сидит у окна. В утомленном сознании ему чудится, что кто-то пролетел за окном, шумя тяжелыми крыльями. Лапин невесело усмехается — уж не душа ли прокуратуры, не дремлющая ночью, присматривается к Лапину?

Суставы ноют, тело ломит.

Лапин кутается в пальто, зябнет и посматривает, как понемногу светлеет за окном небо.

* * *

Отца у него не было — Сереженька помнил только то, что была мать и что ей приходилось туго. Помнил, что жили они где-то под Краснодаром и что мать учила его ничего не просить.

— Никогда не проси, — говорила мать. — Не привыкай.

Мать таскалась с ним на работу куда-то в пригород, лесом, и он очень боялся таких ночей. Территория в то время раза три переходила из наших рук к немцам и обратно, и по лесам было немало жулья и всякой швали человеческой, — дословно так объяснял это детям Павел Ильич. Но Павел Ильич и его объяснения были после. Сереженька же помнил, и помнил очень ясно, что матери пригрозили и что она стала бояться как-то по-особенному.

Мать и раньше боялась, всегда боялась, но теперь, когда она шла с Сереженькой на работу, она вдруг напевала, чтоб не было страшно, или вдруг громко говорила: «Смотри, какое дерево!» Ягоду не было видно к ночи, а то бы она говорила про ягоду. Сереженька помнил, что, когда уже вернутся домой и мать уже уложит его, она все сидит и сидит над ним какая-то недвижная, глядит и не видит. А иногда спрашивала:

— Ты, если что, фамилию хорошо помнишь?

Или еще:

— Ну-ка, скажи быстро, как тебя зовут?

— Мам, я спать хочу.

— Ну, спи, спи.

Они остановили ее вечером, когда верхушки деревьев еще были видны, но кричать было далеко, без пользы. Их было трое. Они остановили, затем они свернули с тропки в лес, и мать шла за ними. То есть, может быть, это были и не те люди, которых мать боялась, даже наверняка это были какие-то другие — Сереженька мало понимал, его вели за руку, и мать шла тоже и хихикала, улыбалась, заискивала перед ними. Иной раз она пыталась вырвать Сереженьку, и тогда ее несильно отталкивали. Он помнил, что шли не спеша и совсем не так далеко, и трава была под ногой, и верхушки деревьев качались.

— Ну?.. Так какая ты женщина? — спрашивал все время один у матери и хмыкал, придавливая смех.

Мать смеялась и вдруг напрягалась вся и шла молча, и Сереженька, оглядываясь, видел, как необычно смотрит она на него сверху, рвануть, что ли, его хочет жесткими своими руками. И он боялся — он хорошо помнит, — он боялся, что мать сейчас что-то с ним сделает.

Он прижался к человеку, и человек, что вел Сереженьку, тоже оглянулся на мать и на тех двоих, из которых один начал все чаще и беспокойнее похмыкивать и шагать сквозь ветки вприскок правой ногой вперед, — как юнец, нетерпеливо и неровно шел, торопился.

— Только уж не троньте нас очень, только уж не троньте, — говорила мать как в ознобе, улыбалась, и Сереженька все боялся, что она что-то с ним сейчас сделает.

— А вот и еще хлеб есть, — сказала мать и передала кусок из кармана тому, что нес отнятый уже узелок с хлебом и луковицей. И добавила: — Мальчику моему дай кусочек. Ну дай, он у меня хороший, — мать улыбнулась.

Те молчали — все трое были в ватниках; тот, что все хмыкал, резко оторвал пуговицу с ватника и закинул в кусты, словно искал, куда выложить энергию. Мать кликнула высоким и тонким голоском, какого он не знал у нее:

— Сереженька, сыночек, скажи что-нибудь.

Мать попыталась протиснуться ближе, но кусты не дали ей, и мать вдруг забилась там, била ладонями по веткам, и те двое держали ее. Мать рычала, он видел ее оскаленные зубы и ладони белые, которыми она била теперь по их лицам. Она пыталась согнуться, присесть, словно что-то с живота хотели они у нее украсть, и тут же она вдруг смирилась. Тот, что вел Сереженьку, с маху подхватил его руками и посадил прямо на землю, чтобы не видел, и в лицо ему теперь были кусты, и сзади жалобно просила мать: «Ой, миленькие, только не забеременеть. Миленькие, хорошие, только не забеременеть…» — для матери это, видно, было важно в то безабортное время, или она просила, чтобы хоть что-то просить, а они молчали. И только тут мать поняла, что умрет, что не отпустят они ее и что смысла им нет в этом никакого. И она в последний раз закричала. И после заплакала: «Его хоть отпустите, он у меня дурненький. Он с детства дурненький, он ничего не понимает, не расскажет…» И тут же были их негромкие выкрики, шевелились верхушки деревьев, и голос матери больше не слышался, будто ей удалось очень хорошо и покойно спрятаться и теперь ее больше не мучили.

Сереженьке стало страшно, и он прижался к тому, что сидел рядом, — нет, это уже другой сидел рядом, потому что не было испачканных ботинок; другой сидел, они поменялись, еще когда мать кричала, и этот, другой, легко покусывал травинку.

Они шли по той же тропе, Сереженька шел и отставал от них, а они все трое говорили о каком-то припрятанном спирте. Сереженька догнал, выбрал того, с которым сидел, он взялся рукой за полу его фуфайки и так держался и шагал. Затем была поляна или только полянка в лесу, и все трое свалились пьяные, пили, и один из них кое-как сумел встать на четвереньки и мычал, тянулся глазами и подбородком к далеким огням.

— Му-у… Му-у-у! — и что-то плачуще ухало и тарахтело в его горле. А Сереженька тоже поглядел на огни и пошел, и сзади, стоя на четвереньках, выл пьяный: «Му-у-у…» Сереженька был на тропинке один, и — от холода и страха — он пошел быстрее. Вот так и шел. Он добрался, он помнил свою фамилию, имя и отчество, в кармане у него была тряпка от узелка — а хлеб те трое забрали. Его отправили в детский дом в Москву, и там тоже он рассказывал фамилию свою, имя и отчество и что случилось в подробностях. Прозвище «дурненький» так и осталось за ним, с детьми ничего не поделаешь. Лапин был старше — он в ту осень пошел в седьмой класс.

Глава шестая

Я помню, передали, что звонил Перейра-Рукавицын, просил меня зайти. Срочно — у нас не было этого слова.

— Он в ночную работал, — сказали мне. — Не на мешках ли он подрабатывал только что? Зайди глянь.

Голоса объяснявших делались все увереннее. Я пошел. Там, где разгружали цемент, я почихал, подступился ближе.

— Испанец?.. Да. Ушел только что. В душе, скорей всего, парится.

Разговаривая о футболе, я посидел у входа в душевую. По клубам пара из открывшейся двери, по гулкости криков, по красным лицам это была настоящая баня. Узнав, что имеются чистые полотенца, я соблазнился. Я вошел в огромное помещение, гордое своим назначением, в мягкий и теплый пар, сквозь голые тела и гогот — удовольствие расползалось вокруг меня. Рукавицына я не разглядел, я приятно мылся. Вокруг крики, шум свистящего пара и взмахивающие руки. От гулкости казалось, что все сейчас рухнет, а пар был густ — в двух шагах не видно.

Уже уходя (Рукавицын так и не нашелся), я у проходной увидел Лапина. Волосы под беретом у него были мокрые (искал Рукавицына в той же душевой).

— Тоже помылся? — я спросил с ядовитой веселостью.

— Помылся, — угрюмо ответил Лапин.

И добавил:

— Я думал, что что-то важное. Спешил. С работы ушел.

— Я тоже спешил.

Мы зашагали, огибая лужи. В общежитии Рукавицына, в комнате с развешанными по стенам яркогубыми красотками, была записка на мое имя: «Саша. Приходи к Лапину. Имею крохотное радостное сообщение. Перейра-Рукавицын»… И это уже было ясно, что ничего серьезного не случилось. Лапин посуровел — жалел, что ушел с работы.

— Все-таки помылись, — ублажал его я. — Тоже дело.

Дом Лапина был в солнце, сверкал. У самого дома стояло недавнее приобретение Рукавицына — белый шестиместный сверкающий американский «Форд», великолепная легковая машина. Мы с Лапиным переглянулись, я нажал сигнал: бип-би-би-ип!..

И мы ждали, как Перейра-Рукавицын высунется в окно, заволнуется. Какому-то иностранцу было дороже перевозить свою машину обратно за рубеж, чем приобрести там новую, и потому она досталась Рукавицыну не так уж дорого. Рукавицын еще только бегал вместе с Лапиным по всяким инстанциям и оформлял машину в соответствии с законом, а уже раза два у него вырвалось этакое хозяйское: «Пока можете кататься…» Мы это заметили и подшучивали. Я еще раз дал долгий сигнал: би-и-ип! — но он не высунулся из окна, подчеркнул, что не напугался.

— Я ж знаю, что это вы, — сказал Рукавицын, когда мы вошли.

— Смотри, угонят.

— Не угонят.

Посмеялись. Рукавицын сплюнул в угол, во рту у него все еще першило. С цемента он сразу пришел к Лапину, вымылся здесь и теперь лежал, по пояс укрывшись простыней, — и мы двое сидели напротив, — я помню окно и солнце сквозь стекла, и вот трое сидим, курим, и клубы дыма взлетают, взрываются на косых параллелях лучей, как встречные потоки. Рукавицын еще раз сплюнул цементом в угол. Я сказал:

— Ну прекрати же.

— Скажи Лапину, давно пора завести плевательницу.

— В платок люди плюются, если уж нужно.

Общий хохот перекрыл фразу. Стены как бы дрогнули. Смешно и, возможно, кого-нибудь покоробит, но однажды Перейра-Рукавицын и Марина плевались друг в друга просто так, баловались, в детство недоигранное играли. Слюна у них истощилась, и они есть не могли весь тот день. И вот мы вспомнили это, и стены как бы вздрогнули от нашего хохота, добрые были стены, — шуми себе на здоровье.

— Пусть все видят, что я не туберкулезный, — Рукавицын был здоров. После душа он лежал голый по пояс, сильный. Вот только руки его были не круглые и гладкие для гармонии, а некрасивые — бицепсы гипертрофированы; могучи, но с синими жилами. Рукавицын лежал, хорошо смеялся, в руках были письма Лиды Орликовой.

— Какая ж у меня девонька, братцы!.. Раньше рекорд был восемь страниц, сейчас по одиннадцать с половиной пишет. Моя ты труженица! — Вот тут он и объявил, что он и Лида подали заявление в загс (радостное сообщение). Он выждал этакую солидную, полновесную минуту, затем объявил.

— Ура! — сказал я. Мы поцеловались, трепали его за макушку, за уши, говорили: «Ах ты, черт старый!» Дымный воздух жилья Лапина будто напружинился. Так всегда бывало от сообщаемого факта. Лапин сказал:

— Комнату снимать думаешь? Где жить будете?

— Не знаю.

Но мы не верили: Рукавицын был расчетлив.

— Не у тебя ж в общежитии. А если у Лиды? У них же квартира. Небось уже книжки свои у них расставил, а?

— Может, и так, — Рукавицын держался раскованно, как человек, который знает, что его «я» все равно немного загадка.

Рукавицын, разумеется, никаким испанцем не был. Выдумал он это лет в четырнадцать, но все еще иной раз дурачился ради девчонок — они любили его за такие глупости, у него получалось. «Где ваш такт, где воспитание ваше?..» — поучал он на улице какую-нибудь девчушку. В будущем мне привелось знать еще одного испанца, и он тоже оказался фальшивым — он тоже любил одеваться с иголочки и тоже приобрел американскую машину, правда более роскошную. Однако наш Рукавицын был поумнее, не сорвался.

— Все же интересно, какой тещей окажется Анна Игнатьевна? Как думаешь?

— А пусть она сама думает! — Рукавицын будто бы прикрылся от нашего любопытства. Он сказал, что вообще не хочет думать о грустной толчее детских лет, — он закурил, еще раз сплюнул в угол. На косой параллельности солнечных лучей заплясал сигаретный дым, и мы помолчали немного, как бы дали пролететь теням давно умерших. Живым теням, которые нас любили. «Марина звонила», — протолкнул Рукавицын разговор дальше.

День так и отметился в памяти как день, когда от нас «уходил» Рукавицын. И это уходил уже второй (первым «ушел» Бышев), и ему повезло, потому что день был с солнцем и очень запоминающийся (день с сигаретным дымом на косых параллелях лучей). И, видно, день был действительно отмеченный, потому что в этот самый день Лапин сообщил, что с Сереженькой обошлось: милиция его больше не трогала, простили. Мы стали спрашивать, как и что.

— Обошлось, — Лапин неопределенно пожал плечами. Он был невесел, потому что состояние Сереженьки было все равно неважное. Мы это знали. Сереженька был как-то безжизнен и прибит после пережитого. Он кое-как числился на первом курсе, был слишком тих и ко всему безучастен. Если мы приходили к нему, звали куда-то, он говорил: «Нет», — и опять на все остальное, на любое — «Нет, нет», — и говорил безликим, тихим голосом. И даже в том, как он сидел, скажем, за тарелкой супа, уставившись в точку и не поднимая глаз, чувствовалась подавленность.

— Обошлось, ребятки, и прекрасно, что обошлось!.. Смотри, как совпали дни! — и Рукавицын (полуголый, после душа) с этакой мистической радостью рубил ладонью косые параллели желтых лучей.

А спор возник о том, где лучше быть Сереженьке в его теперешнем состоянии. Две краски смешались: тень Сереженькиной беды и веселая краска «уходящего» Рукавицына, — это дало некий третий, неровный оттенок разговору. Именно оттенок. А спора, может быть, и не было. Лапин хотел взять Сереженьку к себе или опять к той тихой старушке (то есть никакого ученья, никакого университета, пусть отдышится).

— Зачем? — так и вскинулся Рукавицын. — Зачем?

— Лучше будет.

— Ты, значит, обжегся? А теперь даже на воду дуть будешь?

Я поддержал Рукавицына:

— Дай пожить Сереженьке. Дай ему, Юра, пожить самому. Иначе он никогда не научится.

Мы жили одновременно и в своих общежитиях, и у Лапина — большей частью (по времени) у Лапина. Так оно шло. Но, живя у Лапина, мы «пробовали» свою жизнь, постепенно отходя от него. А Сереженька не уживался нигде. Ни зацепки не имел, ни хоть средненького контакта. И понятно, что особенно Рукавицын, готовый к «уходу», очень остро чувствовал, что нельзя Сереженьке замыкаться в каких-то тихих стенах.

— Пойми! — горячился Рукавицын. — И ради бога, не давай ты ему никаких старушек, добрых и душевных. Самому дай пожить.

В отличие от Лапина, я тоже был уверен, что не надо Сереженьку забирать из университетского шума так сразу. Почему мы должны бояться срыва? или какой-то беды?.. И кто же это знает, где лучше и целительней человеку? Тихая и монотонная жизнь — это да, это понятно. Но энергичная, студенческая, аккуратная (и только лишь с виду шумная) среда — тут ведь тоже плюсы. Я старательно объяснял:

— Именно так, Юра… Именно так.

Я объяснял. Рукавицын же будто взорвался, магия слова «свобода» на него действовала безотказно.

— Тихий курс, тихие ребята, заняты наукой. Где ты лучше найдешь для Сереженьки теплицу? — наседал Рукавицын с жаром. — Это же парник. И в придачу ощущение свободы! — Рукавицын уже кричал. Он тут же и приврал, и сам уже в это беспредельно верил: сказал, что он решил уходить от Лапина якобы лишь потому, что однажды где-то там в суете Савеловского вокзала испытал вдруг ощущение свободы, — из-за ощущения этого он и уходит теперь…

— Не тот твой случай, — говорил Лапин. — Совсем не тот.

Мы наседали:

— Юра!.. Всякий случай не тот. Потому он и случай!

— И ведь Сереженька значительно моложе всех нас. А значит, живучей!

— Не тот случай, — Лапин говорил о психологических срывах Сереженьки. Лапин защищал свое чутье, свой профессионализм, а мы как бы стояли на стороне здравого смысла. Ни он, ни мы не оказались правы, не угадали дальнейшего, потому что Сереженька умер, и уже нечего было угадывать и спорить. И может быть, именно поэтому ярко и явственно стоит в моей памяти тот спор и тот день.

Пришла Марина. Она пришла прямо с работы, принесла этакую взбудораженность, оживление большого магазина, ну и десятка три дешевых яиц. Она наказывала суетливо и радостно: «Только цыплят не разводите. Ешьте их быстренько: дешевка!..» Когда она целовалась, изо рта у нее так и несло шоколадом. Выглядела она свежо и броско, поправилась, что ли.

— Все обошлось?.. С Сереженькой? — она смотрела на нас, рот раскрыла, не верила. В красном платье, она стояла посреди комнаты, все еще подрагивающая после быстрого московского шага. Рукавицын кричал свое, я доказывал, а Лапин морщился. Марина переводила глаза с одного на другого.

— И какой же восторг был, когда я хоть вполовину ощутил, что такое свобода!.. И где? На вонючем Савеловском вокзале! — кричал Рукавицын.

Чувствовалось, что Лапин сдается, — мы если не переубедили, то переговорили его.

— Ладно. Пусть пока учится… Ладно. А там посмотрим, — говорил Лапин.

— Восторг был! — захлебывался своим радостным чувством Рукавицын. — Именно восторг, ребята! Радости, глупости хотелось. Я бы бросился с моста, я просто не знал, как это делается!

Вот на этом своем восторге Рукавицын и запомнился мне больше всего. С этим восторгом он и оторвался от нас. Заходил он к нам уже редко… Жаль, если память не вполне сохранила мне его, какой он был. С его пустенькой (он говорил «великолепной») любовью к городскому шику и с его воистину великолепной энергией, не убиваемой ни бедой, ни голодом.

Как-то он вдруг вступил в переписку с некоей театральной организацией. Эта организация разыскивала сундук с вещами Немировича-Данченко. Дело было такое. При отступлении, при эвакуации, на какой-то дороге нас, детдомовцев, попросили понести «сундучок из музея». Сундучок пропал, мы проели его. И вот теперь разыскали Рукавицына. То есть он сам вступил с ними в переписку на их запрос и, балуясь, врал от письма к письму, что фрак он дал сохранить в деревне Лысенькой, шляпу поменял в Подлипенках, а перчатки оставил леснику, большому театралу. Может, он и помнил что-то, но сочинял тоже. Кончилось тем, что Рукавицын получил серьезную и официальную бумагу с требованием «вернуть вещи великого режиссера в месячный срок». Рукавицын под эту бумагу добился от завода командировки и еще меня с собой потащил как «необходимого свидетеля» — и мы поехали по старым нашим местам. И Рукавицын не удержался и послал, разумеется, срочную телеграмму: «Случай тяжелый. Жилетка не найдена. Шлите денег дополнительные поиски»…

* * *

И вот мы вышли, позалезали в машину, толкаясь, как дети, и крича Рукавицыну, чтоб он от радости не гнал слишком и не вмял всех нас в какой-нибудь домик. Тут, собственно, и получились — проводы.

Мы мчали по вечерней Москве, и Рукавицын, как бы приступая к показу своих владений, говорил, весь в нетерпении:

— Сейчас. Сейчас. Вот оно…

Некоторое время Рукавицын молчал. Мы смеялись, а он молчал, как бы оценивая высоту и солидность нынешнего своего положения. Затем он сказал более-менее спокойно:

— Вот в этом доме я однажды ночевал…

И он отметил память о ночлеге тремя коротенькими сигнальчиками. Марина многозначительно хихикнула. И все опять захохотали.

— Блондинка? — поинтересовалась Марина.

— Да ну вас к черту! Ага. Ага. Здесь я тоже ночевал. Третий этаж. Вон окна…

— А я вот Лиде расскажу, — смеялась Марина. Рукавицын зашумел и замахал руками — дескать, загулял в компании и остался с ночлегом, дескать, чисто мужское общество и никаких блондинок.

— …Кстати, в этом же подъезде меня побили. Началось с пустяка — не хватило двух плавленых сырков! — шумел и хорохорился он.

Теперь он не переставая кричал и показывал:

— А здесь я работал в булочной!

И опять кричал:

— Глядите: Ордынка!.. Тут я работал агентом нарсуда!

— Знаем, как ты работал! (Его вышибли через месяц.)

— Неважно. Знаете, да не всё!

Промчавшись на хорошей скорости в район высоких новых домов, он пояснял, показывая пальцем:

— Здесь у одного кореша я жил. Вот уж, казалось, дружок верный. Фотоделом промышляли. Дружба до гроба. А точнее, до той минуты, когда он вдруг струсил и выдал меня обэхээсовцам. Подонок!

Машина летела, затем пришлось выровнять скорость в потоке других машин.

— А что ж ты про это место молчишь? — спросил Лапин.

— А я не молчу, Юра. Да, в капэзухе сидел… Юра, а помнишь, как милиция за мной гонялась? Подтверди, что горазд я был бегать. Горазд и ловок!

А еще через пять минут он сказал:

— Да, здесь я жил, жил, — он левой рукой обводил кварталы домов, огни, и голос его дрожал. Жил он, положим, у Лапина, а в этих-то домах и огнях он только примеривался к жизни. И чуть что не так, опять возвращался к Лапину. Отсутствовал долго он лишь однажды — полтора года учился в институте, откуда его выгнали за неуспеваемость и за всякое иное. Это были те самые два года «незаконченного высшего», которыми в душе он страшно гордился.

— Вот здесь я… — кричал он уже во все горло, дрожащая и могучая радость распирала его. Он подскакивал на сиденье, лез в окно, и Лапин придерживал руль. Мы начали кричать, что потише давай, что перекресток и что милиционер решит, что в машине напились.

— Жизнь! Прощай, моя бродяжья жизнь! — перекрывал он могучим криком наши голоса.

Лапин оттолкнул его, схватил руль и сам вел машину.

— Прощай, моя…

Мы быстро подняли стекла, и теперь, внутри машины, он мог орать про свою «свободу» сколько влезет. Он это и делал. Раскрасневшийся, счастливый, он откинулся на сиденье, разбросил руки и кричал все, что только приходило ему в голову и казалось подходящим для великой этой минуты. Лицо его сияло от огней, мимо которых мы проносились.

* * *

А затем был другой день (прошел месяц, ну, может быть, полтора). Я помню, что это было утро, раннее, но мы уже позавтракали.

— Ля-ля-ля… — напевала Марина. Она сидела, закинув ногу на ногу, у стола, у маленького зеркальца. Но в зеркальце не глядела, может быть, солнце мешало. Вслепую она шлепала малым пуховичком по щекам, выпятив губы, — пудрилась, и я поймал себя на том, что наблюдаю с удовольствием и как бы радуюсь этой ее приобретенной самозащите.

— Пудриться стала, — сказала Марина.

— Что?

— Женщина должна следить за собой, Саша.

Она шлепала пуховичком по щекам, шлепала важно, степенно, уверенно. И напевала:

— Ля-ля-ля… А у меня будет ребенок. Ля-ля-ля.

— Допрыгалась со своим кавалером? — сказал Лапин; он пытался исправить будильник — сидел склонившись над ним, и тот время от времени трещал в его руках.

— А он хороший парень, Юра.

— Не сомневаюсь. Ни разу его не видел.

— Хороший, Юра…

Она взяла зеркальце в руки, глянулась. Подыскивая слова из житейской мудрости своего магазина, сказала:

— Жениться он на мне, может, и не женится. Но заботиться будет. И деньгами, и вообще о ребенке. Он добрый, мягкий, по всему видно.

— Думали, ты замуж выйдешь.

— Я тоже думала, Юрочка.

— Думал, где же на свадьбу денег добуду?

— И я об этом думала, Юрочка. Ля-ля-ля…

Марина улыбнулась:

— Знаете… Он у меня такой чувствительный, добрый. Рассказала ему, как я с тем женатиком мучилась, ну помните того. И как ревела я в коридоре общежития, — подробно рассказала… Мой бедненький слушает и мучается, будто его на иголку посадили. Хороший признак, верно? Жалко ему меня стало. Морщится, а слушает, бедный, губы прикусывает…

— Зря рассказала.

— Почему? Ты, Юрочка, отстал от жизни, сейчас страдание как раз ценится. Сейчас, если не пострадаешь, тебя и на грамм никто не полюбит.

Она опять глянулась в зеркало, состроила себе рожицу и улыбнулась. Я уже не читал, глаза ползли по строчкам, не вникая. Лапин опять взял будильник, снял заднюю стенку и начал в нем ковыряться. Он продул ходовые части, пыли было много, отстает, но бог с ним — лишь бы ржавое чудовище по утрам будило. Он попытался подтянуть пружину, снова продул пыль. Марина вдруг тихо, таинственно сказала, будто бы испугалась:

— Слышь, Юра. У меня ведь у первой из наших ребенок будет. У обоих вас нет, — она загибала по пальцам, — у Рукавицына еще нет, у Бышева нет…

— Это же не стометровку бежать. Тебе обязательно первой быть хотелось?

Но она уже не слушала. Она вышла на кухню и как-то там ходила у плиты. «Ля-ля-ля…» — и расхаживала, будто там и впрямь был у плиты пост — пятачок в квадратный метр. Пусть это было местом другой женщины, но Марина будто примеривалась там, кружила, как бы готовность свою выверяла. Мы молчали, смотрели на нее, думали. Ребенок — это уже что-то, это уже ей не бегать по танцам и всяким зазывным пьянкам — определенность какая-то, положение, а мать она будет хорошая, это ясно. Ишь, располнела, округлилась…

И тут она вдруг выпалила:

— Ребята. Я ведь обманула, пошутила. Я замуж выхожу.

Мы разом подняли головы, смотрели.

— Я боялась, что рассердитесь на то, что я молчала все время. Попугаю, думаю, а после порадую. Не хотелось говорить. Так вот… вот свадьба скоро…

— Когда скоро?

— Завтра.

И она заспешила, заговорила;

— Только понимаешь, Юра… Мы с ним решили, что свадьба будет тихая, без шума. Только он и я, даже его родителям не скажем. После скажем. Мы решили, что только сами будем… Тихо, мирненько, понимаешь.

— Нас стесняешься?

— Ага, Юрочка.

— Не бойся. Не придем.

Приготовившиеся было к худшему, мы теперь на все были согласны — ладно, не придем. Зачем же мы придем, если не хочешь? Хочешь показать его нам после? Пусть будет после… Она, видно, вошла уже там в такую роль. Дескать, одна-одинешенька, родителей нет, тихая и скромная девушка. Ей, видно, не хотелось, чтобы нагрянула вся наша шумная орава.

— Я боялась, если сразу скажу, расспрашивать будете, а мне не хочется рассказывать…

— Да не будем, не будем расспрашивать. Зачем было обманывать и дурить нам голову?

Почувствовав, что маневр удался, Марина повеселела. Я стал натягивать пальто. Лапину тоже было пора на работу.

— Ты точно беременна? — спросил Лапин.

— Четвертый месяц.

— А свадьба завтра?

— Ага.

— Надо бы деньги хоть тебе собрать, — сказал я.

— А ничего не нужно, Саша… Мне помогут две мои девочки. Мои магазинные подружки — еда, значит, будет. А что нам еще?!

Она расхаживала по кухне, спокойная, медлительная. Вроде бы и не Марина. Быстрая, порывистая — вот такая она была, вечно на танцах, в каких-то углах, вечерами, праздниками, буднями, в любом углу Москвы ее встретишь. Придет — уйдет. Огромная карусель вечеров, вечеринок, вечерушек оправдывала существованье Марины, и Марина тоже своим существованьем оправдывала этот вихрь, что после восьми вечера. Худая, гибкотелая, уже обжегшаяся и осторожная, высматривала она добычу, любовь, мужа, придет-уйдет, придет-уйдет. Два платья у нее было: красное и белое. С ней здоровались, хотели через нее с кем-то познакомиться, ее приглашали, чтоб привела кого-нибудь покрасивей и подоступней. Придет-уйдет, а подружки там останутся, не зевают. И выкладывала Лапину: «Да ну их. Набросились друг на друга, и даже поговорить не с кем. А Вальку и Верку больше сроду никуда не поведу», — смешно и грустно было ее слушать, смешно и грустно, минута такая, но Лапин, я или Бышев не давали ей плакать, тут же рассказывали ей, что кто-то с кем-то развелся, а кто-то женился. Подробности. И эти-то чужие подробности как бы утоляли Марину. Будто взамен она получала что-то. И опять мчалась, спешила, такая она была когда-то, быстрая…

Я стоял у двери. Лапин надел плащ. Марина опять была у зеркала, брови свои разглядывала и приглаживала пальцем. Лапин натянул берет, и мы сказали, что уходим.

— Я, может, окна вам вымою. Весна ведь, — ответила Марина рассеянно. — Или потерпят окна до мая?

* * *

Когда я думаю об «уходе», о том, как мы «уходили», — самым ярким видится день Рукавицына (тот самый, с косыми полосами солнца, падающими на стены и пол). День был как бы сразу все подчеркнувший и объяснивший. Как фокус, собравший лучи в точку. И уже из этого фокуса (единой яркой точки, вошедшей в сознание) видны и «день» Марины, и «день» Бышева.

Можно было бы различить «уходы»; скажем, у Марины и Рукавицына это связывалось с семьей, а у меня и Бышева с работой. Но понятно, что это было лишь некоторым объяснением, названием сути, но не самой сутью — мы уходили, вот и все. У меня не было своего «дня». Зато в постепенности и мягкости моего «ухода» тоже были оттенки (и я не говорю о своем, потому что личное могло бы замутить и затемнить общую картину: не обо мне речь).

В то утро, выйдя на улицу, мы, конечно, заметили штришок — Марина сказала в рассеянности (неосознанно): «Окна ВАМ вымою»… Мы уже шли вдвоем — мне было к троллейбусу, а Лапин добирался до работы пешком. Я будто бы зевнул, произнес:

— Однажды ты вернешься домой, а там будет ноль.

Лапин кивнул: да.

— Пока.

— Пока.

Тут, собственно, и я понял до конца, и тут это слово появилось — «уход».

Меня всегда волновал и манил к себе тот момент, когда люди уходят, освобождаются из-под влияния. Этот момент для меня имеет привкус тайны. Чуть ли не таинства жизни. Мы, уходя от Лапина, становились другими.

Глава седьмая

У дверей Лапин заколебался — войти или подождать здесь. И как раз амнистированные вышли, будто бы сами ему навстречу, — да, все семеро. Лапин сосчитал их — шумные и пьяненькие радостью высыпались они (их сейчас устраивали, определяли с работой и с жильем). Грохот был, шум, голоса были:

— Чайком сладким угощали. Примета!

— А бабеночка еще ничего глядится. Вдова, говорят.

— А я ей прямо крыл: говорю, сдеру с вас все — и квартиру, и зарплату, и детей… детишек моих, как министров, устрою!

И двинулись вниз по лестнице мимо Лапина пиджаки и плащи забытых фасонов. Сосчитать было нетрудно: в дверях один из них, человек в старой почтальонской фуражке, хлопал каждого по плечу и выкрикивал: «Р-расходись, разгуляйся!.. Р-расходись, разгуляйся!» — вот так, под здоровый шлепок, они и вылетали из райисполкомовской комнаты. Ступеньки шумно грохотали. Один в стареньком пальто вдруг заорал: «Оставил он дома жену молоду-у-ую…» Подхватили, но вышло не так — вразнобой. Заговорили. Один обнимал другого. А тот пытался обнять третьего. Подъезд гудел от голосов, и Лапин спускался за ними.

На улице, едва выйдя, едва глотнув весеннего воздуха, они уже пытались взять такси.

— Такси! Такси! — кричали несколько человек сразу. Двое с наметившимися брюшками и один очень худой шагнули прямо на дорогу. Машины засигналили, загудели, скрипнули тормоза. Таксисты предпочитали объезжать эту ватагу. Но ватага и не спешила.

Лапин стоял, прислонившись к стене близкого дома, наблюдал. Они не заметили его, они никого не замечали. Мир для них состоял из большого пространства звуков и новых ощущений.

— Хорошо в Москве, братцы мои, хорошо! Захожу в дом один — не узнают, я в другой — тоже не узнают. Хорошо-то как!

Помня фото, Лапин искал нужного ему Стремоухова, но не находил: лица были схожи. Выделялся только седой старичок, действительно как лунь седой и с детскими голубыми глазами. Старичку что-то говорили, и он будто просыпался, если его похлопывали по плечу, вздрагивал и шептал:

— Ага. Вот так, вот так… — и старичок улыбался с уже отошедшей в детство улыбкой.

Но старичку было лет семьдесят, не меньше, и потому это был не Стремоухов. Остальные же так шумели, галдели, не стояли на месте, что высмотреть было невозможно. Шум шумом, но Лапин-то знал это грустное буйство и мощь поначалу. Буйство, а затем у кого-то срыв. И опять страх, опять на долгое время робость и приниженность.

Великолепная семерка кое-как рассаживалась по машинам, и в одном из них по мимолетной гримасе — лицо застыло, мгновенное фото — Лапин признал Стремоухова. Впрочем, он мог не вглядываться, он бы и так узнал, потому что Стремоухов был единственным, кто не сел в машину. Они уехали. Они уезжали, запихнув в машину и старичка с голубыми глазами, а Стремоухов махал им рукой. Он не знал, что за ним наблюдают.

Стремоухов огляделся, на улице вечерело, и вяло направился в кафе — так называлась дрянненькая чадная столовка с вином, которую Лапин хорошо знал. Стремоухов высмотрел свободный столик и как-то пугливо, как-то очень боясь задеть людей, протиснулся туда.

Лапин прошагал и сел напротив Стремоухова за тот же столик. Теперь Лапин мог сам выбирать ракурс, точку зрения. С полуметра через столик он видел перед собой несомненно Стремоухова и, может быть, — отца Сереженьки. Большие залысины. Лицо человека пьющего. А щеки с возрастной тяжестью книзу. Носик, востренькие глазки — глазки сразу и чутко отметили Лапина. Скользнули и отметили. Дескать, сидим вместе за столиком и жуем, да?

Прокатила старуха с тележкой для посуды.

— Мать, что это? Чем это нас кормят? — выкрикивал кто-то.

— Я только за посуду отвечаю, — говорила старуха.

Как всегда, как и каждый день, в этой столовой весело играли нарисованные на стене немые музыканты. Они были намалеваны по трафарету — всклокоченный пианист, ретивый ударник, певица с алыми губами — кухонный чад ел им глаза, однако они улыбались и знай себе играли о море, о покое в плетеном стуле, о жареном сочном мясе и вине. Раз в два года их подкрашивали, и тогда они играли как бы еще веселее.

— Где я ни бывал, кормили лучше, — сказал первую пробную фразу Стремоухов. Лапин кивнул. Пиджак на Стремоухове был цвета синего-синего, давно исчезнувшего из Москвы. Высокие английские уголки воротника гнулись, как уши плохонькой собаки. Стремоухов принес себе коньяку, выпил, а на соседних столиках заспорили (шум стал фоном, оградой, удобством для разговора впервые видящих друг друга) — Стремоухов глядел на немых музыкантов и уже говорил Лапину о шашлыке, о винах. Он собирался что-то этакое приврать. Ему, видимо, хотелось ощутить свою свободу, хотя бы развязностью языка, и сейчас он наврал бы целую гору, а затем был бы конфуз, и потому Лапин быстро назвал себя, кто он, что и зачем.

— А-а… — делано улыбнулся Стремоухов. Он глянул туда-сюда и тоже почувствовал удобство, оттого что за спиной шумели, ограждали от всех остальных.

— Как это я сразу не догадался, ведь обратил внимание. Почуял. Но не догадался, — лицо Стремоухова становилось вежливеньким, хитреньким, ядовитым. — Дело мое ведете?.. Знаю. Слышал. Как же, как же. Стремоухов я, Сергей Федорович. Впрочем, вы знаете, кхе-кхе…

Смешок был неприятен, смешком Стремоухов нарочито подчеркивал, что ему приятно и привычно быть униженным. Дескать, вот знаю, а вот и приятно. Он уже не говорил о винах и мясе. Он одним махом допил все.

— Только что ж мы тут сидим: гадость ведь, а не запах, — Стремоухов сделал движение шеей, телом и рукой, будто вот сейчас встанет. — Немедленно. Немедленно поедем ко мне. Очень-очень прошу. В апартаменты. Кусочек, так сказать, паркета имею. В троллейбусе слышал, очень хорошее выражение, правда?.. Ку-со-чек паркета!..

Лапин встал. Стремоухов тоже подскочил с места. Он, видимо, вообще не хотел приглашать, но теперь уже думал, что очень хотел, и слова эти из него сыпались сами собой. Ростом Стремоухов был мал, шагал чуть перед Лапиным, вертел головой и все говорил и говорил.

На улице Стремоухов тут же бросился к машинам: такси! ну конечно же такси, только так для дорогого гостя…

— Вот и едем. Вот и хорошо… Так сколько же мне дадут? — говорил он негромко в машине, будто бы с радостью, с этакой мелкой, подрагивающей и зыбкой радостью. — Я хоть и каторжный волк, а статей не знаю.

Он неприятно посмеивался.

— Так сколько же мне дадут за этот маленький стоп-кран?

— Года два. Примерно.

— Поточнее нельзя узнать? Секрет? Или сами не знаем?.. Ах, понял, понял! Конечно же, не знаем. Есть грозный судия, он ждет, он недоступен звону злата! — задекламировал Стремоухов.

Машина подъехала к шестиэтажному корпусу одного из общежитий. Таксист мялся, рылся по карманам, затягивая время, и в конце концов выудил в свою пользу сдачу.

Стремоухов имел временное жилье на полу. То есть в комнате, конечно, но кровати у него не было. Матрац Стремоухова лежал в углу, покрытый казенным общежитским одеялом, серым с тремя красными полосками поперек.

— Тут я и сяду, если позволите. Привычка, — и Стремоухов сел прямо на матрац, приваливаясь спиной к стене.

Помолчали.

Лапин сел на стул. Авторучка и блокнот были на коленях.

— Рассказывайте, — сказал Лапин негромко.

— Обстановка-то слишком домашняя. Начинать-то как?

— Я помогу…

Сам факт дернутого стоп-крана был мелок и не поднимался над уровнем случающегося в жизни. Лапин принялся «стругать» дело — это была большая канитель, но Лапин стругал и стругал, и вот живая, но отвлекающая суть теряла цвет и запах, не грохотали колеса поезда, отстранялись спящие в вагоне дети, отстранялся колышущийся мутный самогон во фляге, — все тускнело, однако превращалось в убедительную и логичную бумагу.

Даже Стремоухов, доставая вдруг из угла коньяк, спросил:

— Как это замечательно, что вы решили допрашивать меня дома. В гостях, так сказать… С чего бы это?

Лапин не ответил.

Хитрые глазки Стремоухова заблистали.

— Коньячку выпьем?.. Один я, вот и коньячку на одиночество припас. Попируем. Эх, все бы допросики да за рюмкой! Верно я говорю? Или осуждаете?

Руки Стремоухова деловито сновали. Прямо на полу, перед собой, он постелил газету и откупорил коньяк. Руки его разливали по стаканам, резали хлеб и на каждый ровный и строгий кусок ловко пришлепывали небольшой ломтик сала.

— Мир светлый, дай добра этой комнате за то, что приютила меня! — воскликнул он, поднимая стакан, а за ним и быстрые свои глаза к потолку.

Он легонько двинул, как будто выделил себе, кусочек сала, приложенный и припечатанный к ноздрястости черного хлеба. Лапин тоже выпил, оглядел полупустую, общежитскую комнату.

— Да-да. Кусочек паркета, — повторил он машинально.

— Славное выражение. В троллейбусе слышал, — Стремоухова опять потянуло рассказывать. Он долго объяснял, как он стал хищенцем (вся партия амнистированных была из хищенцев, причем хищенцев пожилого возраста), он бил себя в грудь, плакал и вскрикивал: «Жизнь жалко, пропала жизнь… вся кончилась!» — и где-то тут, более-менее к месту, Лапин выждал и спросил, не было ли у Стремоухова детей. Тот сказал: «Нет», но Лапин еще раз свернул разговор на это, и выспрашивал, и говорил, что жизнь-де длинная и как же так, что не было детей… неужели не было?..

— Сам несчастный и еще детей иметь?.. Нет, нет. Слава богу, что не было.

* * *

Вернувшись домой и уже лежа в постели, Лапин все думал о том, что было бы, если б этот человек оказался Сереженькиным отцом. Лапин мог бы поклясться, что даже это Сереженьку бы не тронуло. Стремоухов-отец надоедал бы и ходил бы к Лапину, жалуясь, что скоро суд, а нашедшийся сын и разговаривать-то не хочет. И Лапин бы, конечно, звонил, и больного Сереженьку звали бы к телефону (обычно к телефону его вел, поддерживая, студент, живший в той же комнате, — чрезвычайно вежливый и по-доброму услужливый паренек), и в трубку было бы слышно, как медленно и вяло шлепают там, по коридору, туфли.

— Надоел он мне, утомляет очень, — сказал бы Сереженька равнодушно и жестко (так бы оно и было).

— Подожди, Сергей. Да подожди же, не вешай трубку, — говорил бы Лапин.

А Стремоухов-отец, слезливый и сентиментальный вор, сидел бы рядом и не отрывал бы глаз от трубки телефонной, от мимики лица Лапина. И шептал бы Лапину: «Скажите ему. Скажите…» — и бегали бы его слезящиеся острые глаза.

От отчетливости сцен и лиц никак не спалось. Сон и близко не подступал. Лапин лежал в постели, чуть ли не ощущая свою мысль, которая знай работала в пустом пространстве, вертелась, цеплялась ловкими своими колесиками, в то время как думать-то было не нужно, да и не хотелось думать. А время шло. Лапин сердился на себя, на выпитый у Стремоухова коньяк и на обостренное видение воображаемого. Уже сдавшись бессоннице, он долго смотрел в темный дверной провал на кухоньку. Затем включил настольный свет. Взял книгу, читать и читать, пока она сама не вывалится из рук…

Затем с каким-то неясным беспокойством, с ночной и скрытой ревностью своего второотцовства он вдруг встал, оделся и быстро вышел на улицу. Метро еще работало.

В общежитии университета было по-ночному тихо. Сереженька лежал на своей койке, отвернувшись к стене, — не спал.

— Я немного посижу, — сказал Лапин. Он видел, что Сереженька равнодушен к его приходу — это теперь было обычное. Сереженька и головы не повернул.

Вежливый сосед-студент тут же встал (Лапин поймал себя на том, что такая всегдашняя готовность уже начинает раздражать) — встал и тихо сказал, что он спать совсем не хочет и почитает книжку в коридоре, там кресла. И вышел, чтобы оставить их вдвоем. Сереженька лежал, отвернувшись. Лапин молча сидел около постели час или полтора, пока Сереженька не уснул.

* * *

Когда прокурор входил в служебную комнату Лапина с таким лицом, это значило, что ничего хорошего не будет.

— Почему так долго тянешь дело Щемиловкина?

В руках у прокурора был листок — список дел, которые затянулись. Он сел напротив, наклонил листок, и показалось жирное и подчеркнутое: «Лапин — дело Щемиловкина. Кончать немедленно».

— Мне бы хоть до мая, — сказал Лапин.

— Нет. Все сроки прошли. И ты это не хуже меня знаешь.

Лапин промолчал… Зима, угрюмое и жалостное лицо Щемиловкина, ограбление магазина — снег тогда летел в пролом крыши и, запоминающе кружась, падал на пустой прилавок.

— Почему ты с ним тянешь, Юра?

— Я думаю, что он все-таки сознается, — осторожно сказал Лапин.

— Он, Юрий Николаевич, всю войну солдатом прошагал. Он может и не сознаться… Зачем ты его мучишь? Улик достаточно, передавай дело в суд.

Лапин сделал вид, что думает.

— Что Щемиловкин — из глуповатых, а? Жалко его? — спросил прокурор (спросила хитрая лиса, вползая в душу).

Лапин кивнул:

— Жалко.

— Я так и подумал, я смотрел дело… Но нельзя. Нельзя.

И добавил (лисице было мало):

— Но в чем хоть смысл?.. Он ведь не сознается. Он слишком тяжелодумен, Юра. Невпроворот тяжелодумен.

Лапин (он разглядывал свои пальцы) сказал, что, во-первых, к маю Щемиловкин все же может сознаться…

— А во-вторых, — прокурор ловко ухватил и вытащил на свет мысль, — если Щемиловкин и не сознается, то сразу после Девятого мая суд все равно посмотрит на дело мягче… Так?

— Так.

— Ну, знаешь ли, мил дружок!.. — вскрикнул прокурор, а внутри старика что-то подрагивало.

* * *

Однажды Лапин поздно вернулся к себе домой (это было время, когда его «сидение» у Сереженьки стало совсем частым) — в доме была унылая тишь и запущенность. И показалось, что кто-то в доме есть. Шаги. Лапин даже окликнул негромко:

— Эй, кто там?.. Ребята?

Но никого не было — Лапин походил взад-вперед, потоптался на кухне и взялся за уборку… Под столом он нашел заколку Марины, темную и запылившуюся. Затем — и тут он уже немного управлял собой — он вспомнил о другой женщине, о милой и, в общем-то, малознакомой. Она давно была здесь, давно исчезла. Ставила чайник, дышала в лицо и как-то забавно повязывала косынку, и о косынке-то сейчас приятней всего было думать. Дня три или четыре была она здесь… Лапин ее уже забыл, совсем забыл, и только восторг какой-то держался в памяти из-за этой ее косынки. Все таяло с днями, срабатывалось, а этот крохотный восторг увеличивался и увеличивался, и теперь только и остался от ее имени этот странный и уже отделенный восторг.

* * *

Врачу было лет сорок — сорок пять. Мужчина. Он говорил:

— Понимаете ли: и недостаточная функция почек, и сердце, а главное — никаких жизненных сил.

— Я понимаю, — кивал Лапин.

— Да. Именно так. Обычно организм как-то борется с болезнью, а мы, врачи, ему помогаем.

— Понимаю…

— Эта вот наша помощь, собственно, и называется лечением. Помощь — вы уловили?

Врач мыл руки, а Лапин стоял несколько сзади. Врач говорил. Лапин не видел его глаз.

— А тут другое — тут именно разрушительный процесс. Он ведь целый месяц лежал у меня в клинике. Я долго не мог понять, что это за болезнь… Меня это задело, и вот видите — я даже сюда, в общежитие, хожу…

— Я благодарен вам. Очень благодарен, — сказал Лапин.

Врач махнул рукой: дескать, благодарность благодарностью, а дело-то дрянь — или, может быть, у него не было таких слов и он имел в виду, что дело плохо.

Лапин вернулся к Сереженьке в комнату.

— О чем вы там говорили? — вялым и медленным своим голосом спросил Сереженька. Он лежал худой, с ввалившимися щеками. Волосы на голове были мятые, слежавшиеся от подушки.

— О тебе, конечно… О болезни, — сказал Лапин. Сереженька молчал и глядел в потолок, и это было удивительно, что он хоть что-то спросил.

Они были двое в комнате, Сереженька лежал, а Лапин сидел поодаль, и оба молчали час, другой, третий (в последние дни Лапин почти не выходил от него). На секунду, случалось, глаза Сереженьки оживлялись, но тут же — одна секунда — опять устанавливалось ровное, безразличное спокойствие. Раньше Лапин на всякое такое оживление как бы привставал на стуле и спрашивал: «Тебе поговорить хочется, Сережа?» — но тот молчал. И в эти дни Лапин уже не спрашивал. Изредка он выходил покурить, а Сереженька при этом даже не вел за ним, выходившим, глазами.

Постучался и вошел студент (тот самый, тихий и предупредительный, он необъяснимо раздражал Лапина), он вошел, принес Сереженьке три апельсина. Сказал полушепотом:

— Вот…

Лапин, сдерживаясь, кивнул: спасибо. И чувствовал, что он очень несправедлив по отношению к этому пареньку. И ждал, а студент не уходил (думал, что это невежливо — так сразу уйти) и долго говорил. Сказал, что они все переживают за Сергея, что эту комнату общежития они специально освободили, чтоб Сергею было тихо и покойно. А сами они ночуют где придется, это ничего…

— Это и правда хорошо, — сказал Лапин, сдерживаясь из последних сил. — Я очень уважаю таких, как вы. Вы настоящий человек.

— Я? — студент вспыхнул.

— Ну, разумеется.

Студент что-то заговорил, растерялся. Затем сказал тоненьким голосом:

— Поправляйся, Сережа! — и вышел, почти выбежал.

Сереженька лежал — лицо как маска, глаза недвижные, а солнце перекатывалось по трем апельсинам. Время от времени Лапин выходил в коридор — к телефону — и звонил на работу; если разговор был необязывающим, Лапин поскорее заканчивал: «Да. Я понял. Спасибо…» Иногда он спускался вниз, в столовую. Студенты бегали, студенты спешили, студенты шумели.

Сереженька заговорил (это было ближе к ночи). За десять дней почти сплошного молчания он впервые приподнял голову:

— Юра, я сегодня… умру.

Он поправил себе подушку.

— Юра.

— Да.

Сереженька заплакал. Затем всхлипнул, вытер слезы.

— Юра.

И улыбнулся. Лицо его пылало, и даже при вечернем свете лампы это было очень заметно.

— Юра, я все смотрю, как ты сидишь. Я вижу. Я только говорить не хотел. Я ни с кем не хотел говорить…

И он тут же как бы вскрикнул:

— Юра!

— Что?.. Что, Сережа?

— Знаешь, чего я не хочу, — спазмы сжали худенькое горло, и Сереженька по детдомовской привычке вцепился зубами в палец. — Я не хочу, чтоб ты думал, что ты зря меня вытягивал. Зря со мной возился.

Глаза Сереженьки остро блестели.

— Это не зря, совсем не зря. Ты не жалей, что на меня время тратил. Я вот учился, я даже поумнел очень здесь, с ребятами. Я ведь не был ненормальный… Я… я по эту сторону был. Не жалей, не жалей, Юрочка. Я человеком был…

Сереженька заспешил:

— Я все-таки жил, чего ж тебе жалеть. Я человеком жил, и ты не зря… Не зря мучился. Я хоть сколько-то жил, а ведь, помнишь, как…

И тут он опять заплакал:

— Я человек, ты же видишь. Я даже, в общем, неглупый…

И он повторял, всхлипывая:

— Я человек… человек…

Он уткнулся в подушку и дрожал, успокаиваясь. Плечи тряслись, на подушке дрожала его левая рука с выколотым именем (с этим вот всегдашним уменьшительным именем).

Он вытер глаза и спросил:

— А где они, Юра?

— Кто?

— Они…

— А-а, наши… Они живут. Все хорошо, Сережа. Ты хочешь их видеть?..

Сереженька затряс головой: нет, нет, я никого не хочу видеть, я просто спросил.

— А у них… у них все хорошо?

— Да.

Сереженька как-то быстро и хитро засмеялся, обрадовался:

— Вот видишь! Вот видишь! Значит, мы все-таки выиграли! Ага!

— Да.

— Чудак! Что же ты не радуешься, выиграли! Ага! Ага!

Нервное возбуждение нарастало, он смеялся, затем стал показывать на стене китайские тени, разгибая и опять сгибая пальцы в причудливые фигуры. «Этим штукам я давно научился, Юра. Давно!»… Затем дыхание участилось, он стал повторять: «Зачем надо мной смеялись?» Он заговорил чаще, чаще, и уже еле угадывалось: «Зачем они в кустах? Зачем они меня пожалели?» — бормотанье сошло в какую-то неразборчивую тряску губ, он что-то шептал, а затем вдруг пронзительно закричал:

— Мам-ма!.. Мам-ма-а-а!

Быстро вошел врач, придерживая халат при шаге. Врач уже около часа сидел там, в коридоре.

— Сергей, возьми себя в руки! Сергей! — врач нервничал, легонько тряс Сереженьку, шлепал по щекам, а все это уже было ни к чему — Сереженька не шумел, уже впал в забытье. А врач все шлепал. Наконец стало ясно, что Сереженька забылся, глаза его были закрыты и не дрожали.

Они вышли — врач и Лапин, оба закурили. Врач жадно затягивался. И говорил:

— Не могу слышать, как он кричит это «мам-ма». Я многих слушал. У него нет матери, да?.. Ну что же, бедный, он так кричит? Часто это?

— Каждую ночь.

— Да, да… И я бессилен. Ничем уже не поможешь. Никто не поможет. Я вот пришел — а зачем?

Врач попрощался и ушел. Он шагал не очень быстро и не очень медленно.

Сереженька спал — вот только хлебная корка была у него в руке, он бессознательно схватил ее, и она так и осталась зажатой в кулаке. Лапин разжал ему пальцы, положил корку опять на стол и вялым движением стряхнул с простыни крошки.

Скоро Сереженька очнулся. Но, как и раньше, долго лежал молча с открытыми глазами. Затем медленно выговорил:

— Ты не сердись, что я молчу…

— Да, Сережа.

— Знаешь, о ком я подумал? О Голеве. После той голодовки, помнишь, он болел долго и умер.

— Помню.

— И мы его хоронили, и ты взял его майку… Маленькая, желтенькая, она лежала у тебя в шкафу. Я года два назад на нее наткнулся случайно, ты ее берег… А потом она куда-то пропала. Жаль.

— Да. Я тогда жениться собрался, ремонт делал.

— На Гале Неробейкиной?.. Я помню. И майка пропала?

— Да. Тогда неразбериха была, а я стены красил.

Сереженька спросил:

— Ты прогнал врача?

— Нет. Он завтра придет.

И Сереженька прикрыл глаза, замолчал. Лапин подумал, что врач для Сереженьки тоже был, в общем-то, насмешкой, и хватит уже этого. И не придет он больше, не сможет больше прийти. Мы сами, родимый, закроем, мы сами…

Сереженька умер не в эту ночь, а на пятую ночь после этой. Больше он уже не заговорил, но лицо его теперь было мягче и как бы чище.

* * *

В один из тех дней Лапин зашел к Анне Игнатьевне Орликовой. Перейры-Рукавицына дома не оказалось. Он и Лида на два дня уехали к родственникам во Владимир (к каким-то дальним родственникам Анны Игнатьевны).

— Во Владимир?

— Да, вчера уехали… Садитесь же, садитесь.

Анна Игнатьевна тут же приготовила свой чай. Цветастая клеенка уже была на столе, пахучий парок подымался от чашек — а мебель и углы были знакомы с детства.

— Знаете, зять говорил мне, что вы тоже были в том детском доме. А я все думаю, где я лицо ваше видела… Зять почему-то долго не хотел мне говорить о себе и о детдоме — странный какой.

— Он просто смущался. (Лапин вспомнил плутовское лицо Рукавицына.)

— Чего ж тут смущаться?

Анна Игнатьевна рассказывала, восхищалась энергией зятя и вздыхала, что Лиде будет трудно учиться, если у них сразу появится ребенок. Хорошо, если бы не сразу, но кто тут угадает — они же молодые…

— Он так смело водит машину. Во Владимир поехали. Я побаиваюсь за него и Лиду, — говорила Анна Игнатьевна.

— Он хорошо водит. Очень хорошо.

Лапин прихлебнул из стакана, сидел и чувствовал, как устали ноги. Чай был замечательный.

— Горячий?

— Нет, нет.

Анна Игнатьевна говорила о дочери, о ее учебе, а Лапин еще раз глянул на висевшую фотографию. Фотография висела косо, и угол отломился, и потому отражение вечернего солнца падало на потолок — и были там лица детдомовцев. Маленькие голодные лица, уродцы напуганные, они смотрели, как суровые солдаты-недокормыши, словно знали все наперед. Они не ждали чуда. Они сидели стрижеными рядками и терпеливо ждали, что из объектива вылетит птичка.

Глава восьмая

В последнее время при мало-мальской вечерней работе Лапина одолевала сильнейшая сонливость и как бы опустошенность. Спать — вот чего он хотел, а напротив в камере стоял шум: один из задержанных, очень желчный субъект, кричал о пропадающем времени, о том, что он опаздывает домой к жене, еще о чем-то, и вот теперь вся камера наэлектризовалась — шум, гвалт и мат неслись оттуда беспрерывно. Появился Елютин, но в камеру не входил. Боялся. Осанисто, как молодой конь, он топтался на месте, а в помощь из глубины коридора бежали два милиционера, гулко стуча сапогами.

Лапин вышел на улицу и присел на крылечке. Шли люди с работы, час пик, вечер.

Рядом оказался оперативник:

— Юрий Николаевич, прокурор звонил. Просил тебя зайти.

Лапин кивнул и тяжело встал. Он двинулся по улице — две троллейбусные остановки, то есть три пролета, и затем срезать угол проходным двором. Путь (от отделения милиции до прокуратуры) автоматичен до мелочей, а что-то было новое. Он глядел на фонари, которые будто бы только сегодня ночью понавтыкали через каждые пять-шесть метров. И будто никогда он не видел вот этих асфальтных лунок, из которых росли среднего роста городские клены.

Прокурора он встретил в коридоре.

— Звали? — спросил Лапин (он подошел, чуть запыхавшись).

— Не я.

Лапин не понял. Прокурор — а с этого утра уже не прокурор, а пенсионер — смотрел на Лапина, улыбчиво щуря глаза. Едва Лапин показался в коридоре прямо с мелкого дождя в плаще, прокурор понял, что Лапин совершит эту маленькую ошибочку и обратится к нему. А Лапин не понимал, еще не догадался. Прокурор, может быть, в последний раз прохаживался сейчас по коридорам (и здание было отремонтировано как бы специально, к минуте, — сверкало). Лапин стоял усталый, сонный, с опущенными плечами.

— Звал, но не я.

И прокурор не объяснил, а лишь смотрел, ожидая, что Лапин сам догадается, и не только о том, что вызывает его новый прокурор Скумбриев, но и зачем вызывает. У Лапина не было сил расспрашивать. Он понял наконец.

— Вы добры были ко мне. Спасибо.

— Я? — сказал бывший прокурор и вдруг ласково, неуверенно засмеялся.

Лапин двинулся по коридору несколько более быстрым шагом.

— А-а… Входи!

Скумбриев сидел в кресле прокурора. Он, видно, и не примерялся к нему — он сидел как влитой. По нему и делали это кресло, если его и делали лет восемьдесят назад.

Скумбриев писал. Авторучка была старая, со сбоями, и он, встряхивая, бил пером по листу бумаги, специально выложенному, выгоняя каплю (он переехал в кресло прокурора просто и ясно и со всеми своими привычками).

— Ну что, Юрий Николаич, — весело сказал Скумбриев. — Много мы говорить не будем. Человек ты у нас неглупый.

Он смотрел на Лапина поверх своих записей. И все-таки, конечно, нужно было все назвать, и он назвал:

— Многогрешен ты. Я было утром уже приказ подписал. И пришлось бы тебе поискать другое место. Честно тебе говорю.

Он глянул строже (он уже не выдерживал веселого тона, который сам же взял):

— Я собираюсь перестроить работу. Я знаю все сильные и слабые места нашей прокуратуры. И для начала, а мне трудно придется сначала, хочу избавиться от слабых мест.

Он посмотрел на Лапина пристально:

— Ну? Что скажешь?

Лапин пожал плечами: все было понятно, все было по-честному.

Скумбриев (он вдруг сорвался) резко повысил голос:

— Ты понял?.. Я тебя много лет терпел. Хватит! И чтоб отныне твоя фамилия не фигурировала вместе с ними. Ни с твоим Сереженькой, ни с Рукавицыным (он уже кричал). И ни с кем из остальных. Ты понял?! Ни под каким видом! Ни с каким оттенком!

* * *

Утро. Лапин просыпается — он потягивается и вдруг вскрикивает детски радостно. За окном солнце.

— Праздник! — Лапин наливает себе большой золотистый стакан вина и смотрит на стакан, улыбаясь и зевая. Он пьет еще стакан. И еще. Мир становится прекрасным. В комнату приходят звуки: воробьи… Лапин высовывается из окна и дышит.

Вид через улицу необычен: у маленького фотоателье тянется длинный хвост толпы. Стоят военные, то есть, конечно же, не военные, а бывшие военные, — худые или уже от возраста тучные, с проседью в волосах. Они надели свои прежние мундиры, медали, не забыв ни одной, — они стоят подтянуто и строго. Они ждут фотографа, а над ними навис этажами роддом.

— Эй! — кричат им с пятого этажа.

Бывшие военные улыбаются.

— В чем дело? — кричит теперь кто-то снизу.

Все оживляются. Одна из рожениц бросает вниз два или три цветка. Распадаясь на лету, цветы, уже слегка засохшие, падают на асфальт.

— Ну как? Защитите нас, если что? — лукаво кричат сверху.

— Ого! — кричат бывшие солдаты. — Еще как! — И один из них выставляет большой палец кверху.

И у тех, и у других времени много. Теряя строгость, солдатская очередь задирает головы кверху, разглядывает, смеется и кричит:

— Еще как!.. Ого! Ого-го!

— А не хвастаете?.. Валя, посмотри: вот тот явно хвастает!

Лапин смотрит, как они веселятся, он одевается. Он выходит на улицу в белой рубахе, руки в карманы и плечи подняты чуть выше нормы, будто он немного форсит или немного зябнет. Катят машины, сверкая наведенной красотой. Солнце греет плечи. Лапин проходит мимо дома Гали Неробейкиной — ощущение освобожденности толкает его на неожиданное: он подымается и звонит.

— Чего это ты?.. Сто лет не заходил, — улыбается она.

— Праздник ведь, — говорит Лапин, не зная, что сказать.

Галя, видно, ждет гостей. У нее чистота и порядок в комнате.

Галя подставляет щеку и сама тоже чмокает его.

— Славик! — кричит она. — Уже гости!

— Иду, иду! — откликается из другой комнаты Славик.

Сейчас самое время радоваться, и Лапин спрашивает весело:

— Ну как оно?

— А как хочешь? — смеется Галя, она приготовилась, она ждет гостей. В комнате чисто, опрятно, и Лапин спросил именно в направлении этой опрятности и этого ожидания.

— Хочу, чтоб все хорошо!

— Спасибо, Юра. Водки налить?

Он выпивает рюмку и закусывает ароматнейшим холодцом с полупрозрачными пластинками нарезанной моркови. Галя смеется тому, как он ест.

— И брюки отгладил, — смеется Галя. — Небось вчера ночью старался? Молодец, праздник есть праздник. Налить еще?

Он медленно встает и счастливо уходит.

— Молодец! — смеется Галя и машет рукой.

Лапин заходит еще к каким-то знакомым, затем долго и все так же счастливо идет по улице. Он дает крюк, останавливается. Перед глазами маленький сгорбленный домишко — этакий сдавленный стон архитектуры. Здесь в свое время был их детдом, бревенчатый, темный и низкий домик. Впрочем, около тоже какие-то дети. Детей строят в ряд. Чистенькие дети, это почему же они не хотят строиться…

Дети кричат на высоких нотах и машут флажками. Они самозабвенны, они знай кричат, беззубую от конфет, беззащитную свою радость несут криком. Умиленный детской идиллией, Лапин входит в телефонную будку. Он набирает номер Рукавицына и слышит знакомый голос:

— Алло… алло!..

Он взахлеб рассказывает Рукавицыну о детдомовском домишке и о детях. Но Рукавицыну это неинтересно. Все, кроме Лапина, уже давно живут своей жизнью. Тогда Лапин вспоминает о деле (о единственном деле, которое у него есть на сегодня) и говорит:

— Ты не сможешь мне дать машину? На час?

— Смогу, конечно!

— Мне будет нужна машина, слышишь, Перейра. Прошу. Дело маленькое, но неблизкое. Приезжай прямо к отделению милиции часам к двум.

Лапин доволен: он еще вчера просил себе милицейского «вороненка», но не удалось… Построенная колонна детей с флажками идет на парад. Лапин становится на край асфальта и, все еще умиленный, машет им. Колонна детей движется, цветистый асфальт движется мимо него.

Лапин пересекает их живой ручей и идет дальше. Ага! Вот здесь квартира прокурора, то есть бывшего прокурора. Сначала подъезд, затем ступеньки и гладкие перила под рукой.

Дверь ему открывает сам бывший прокурор.

— Входи, Юра.

И Лапин проходит в большую квартиру. Смотри-ка: все здесь!.. Анис Бренцис покуривает. Она играет в преферанс со Скумбриевым и молодым Шульгиным. Молодой и нагловатый Шульгин, видимо, выигрывает — он смеется и бросает карту при ходе очень небрежно. Говорит, между прочим, о Лапине:

— Что, Юра, выгонят тебя в конце концов?

— Выгонят.

И все смеются. Лапин и сам смеется. В другой комнате виден телевизор — там сидит Ниночка, дочь Скумбриева, семнадцать лет, белокурая, тонкая, хорошенькая в изгибах, как белая ваза. Лапин чувствует прилив нежности. Где-то он пропустил, прохлопал в своей жизни этот момент, Ниночкин. Пионерский лагерь, елка, мама и папа, «Ниночка, ты не слишком увлекаешься джазом?» — многоликое счастье, елочные игрушки, красота белая и отшлифованная родительской заботой.

— Юра…

— Ну что?

— Юра.

Прокурор отводит его, уставившегося на Ниночку, и усаживает за стол рядом с Шириковым, который уплетает за обе щеки.

— Выпьем, Юра, — говорит Шириков.

И хотя Шириков жует беспрерывно, Лапин чувствует, что он не спускал с него глаз все это время. Они выпивают двое в отдалении от остальных.

— Юра, жирненького чего-нибудь, а?

— Нет, — говорит Лапин, ощущая в желудке великолепный кусок холодца с тонко нарезанной морковью.

А Шириков ест вовсю, он ест, как и должен есть скромный, но уверенный человек — самый перспективный человек в прокуратуре и самый скромный. И еще Шириков хочет, чтобы Лапин, этот как бы одичавший Лапин, который в последнее время ничего не знает, кроме своего пустого и паутинного жилья, чтобы он не чувствовал себя сейчас одиноким.

— Светский раут, — говорит Шириков Лапину негромко и добавляет: — Зря ты пришел. Здесь будет скука. А кто-нибудь опять будет острить, что ты пришел занять денег.

— А я просто так зашел, — быстро и ненужно начинает оправдываться Лапин и улыбается.

— Я знаю.

— Я занимал деньги не для себя. Теперь у меня этих забот нет.

— Я и это знаю, Юра.

Шириков отрывает от утки здоровенную темно-коричневую ногу и аккуратно переносит ее на тарелку Лапина.

— Поешь… Я иногда думаю, Юра… Ты же знаешь, я в душу не лезу, но иногда я думаю о тебе.

Лапин улыбается. И оба они приятно чокаются и приятно выпивают. К ним подсаживается бывший прокурор:

— Пить не забываем?

— Нет, нет. Стараемся.

— Так что же это была за публикация о злоупотреблениях?

Шириков оживляется:

— А-а. Это действительно любопытно. Дело в том…

Шириков рассказывает. Лапин слушает и смотрит в дверь наискосок, где Ниночка. Там же телевизор. Телевизор сияет и расплывается от праздника и счастья. Показывают народ. Вот высмотрелся однорукий немец. Немец помогает русской старушке на завалинке — полная идиллия — раскалывать камушком грецкие орехи. Старушка улыбается. У нее в войну погибли три сына, сообщает комментатор. И музыка: песнь моя, лети с моль-бо-о-о-ою… Шуберт идет полной силой, и Ниночка делает звук телевизора потише. И колются грецкие орехи крупным планом. Мозг старушки, ссохшийся от горя, тоже, наверное, похож на ядро грецкого ореха, ну какого-нибудь плохонького орешка. Лапин ловит себя на тяжелом и несправедливом чувстве и поскорее отворачивается.

А кто-то спрашивает у Ниночки Скумбриевой, у дочки помпрокурора (теперь прокурора):

— Как отдыхала летом?

— Мы ездили не очень быстро. Ушаков крабов ловил. И медузу видели.

— Медузу, Ниночка?

— Медузу.

— Не может быть.

— Правда. Медузу. И она была большая.

От карточного стола доносятся голоса:

— Он выгнал даже журналистов. Сказал, что ему наплевать на все наши психологии.

— Он не любит прессу?

— А статья Мак-Грегора?

— А там все просто: дескать, даже англосаксы не могут утвердить личность в наш эпический век. Нет личности, а значит, нет драмы. Эпический век. Все просто.

Там спор — Лапин прислушивается и думает о том, как сильно он отстал. Отупел. Люди статьи читают, книжки. Он не первый раз ловит себя на этом: мысль его стала тяжеловесной, и, соответственно, втрое отяжелела, одеревенела речь… Некоторое время он слушает их, затем прощается.

И выходит. Солнце припекает, уже начинает парить, хотя луж нет, — это со двора, с задомных закоулков парят в перегреве влажные клочки незаасфальтированной земли. Лапин подходит к отделению милиции.

— Добрый день…

Трезвый как стеклышко Дядькин нехотя отвечает. Он стоит в дверях отделения, он хмур и недоволен. Лапин проходит внутрь и чувствует, что вселил в дежурящего Дядькина новую порцию тоски своим благодушным лицом и правом выпить спиртного.

В отделении старшина Федорков сидит с задержанными.

— Домой. К Валюшке моей… Домой, — ноет один из задержанных.

Второй задержанный запрещает ему вместо Федоркова:

— Ни-ни. Домой нельзя.

Сам Федорков сидит и качает тяжелой головой.

— Так вот, слушай, — продолжает рассказывать Федоркову третий задержанный.

— Ну? — говорит Федорков.

— Вышел я из-за дерева и автомат — ему в живот. Говорю: немец, шпрехен зи дойч? Он говорит: ни за что!.. Я ему еще раз, уже вежливее: послушай, немец, шпрехен зи дойч? Он твердо отвечает: нет!.. Ну откашлялся я и та-та-та-та, а сугробы, помнишь, какие стояли. Как раз было выше моего роста, и я не увидел, что другой целит в меня…

Федорков поднимает глаза на улыбающегося Лапина и вдруг говорит с всплывшей и неожиданной озлобленностью:

— Ты не воевал. Скучный ты человек.

— Да, — улыбается Лапин.

— И не шути. Молод.

— И шутить не буду.

— Ну и ладно. Ну и уйди, пожалуйста…

Спускается вниз, бренчит ступеньками молодой Квасницкий. Федорков по-старшински тут же притихает, однако вид у него независимый. Он дуется, он обиделся.

— Юрий Николаевич?

Квасницкий берет под руку Лапина, говорит что-то, приглашает, и они поднимаются наверх, в кабинет Квасницкого, похожий на комнату рыбака или охотника.

Квасницкий ищет коньяк, Он склоняется к какому-то шкафчику, и Лапин видит тонкую ниточку пробора на его голове.

— Не могу пить, — говорит Лапин.

— Ну, Юрий Николаич, ну почему? Специально для вас купил. Думал, в такой-то день обязательно выпьем.

— Весь день водку пью.

— Нет водки. Разве что к старшине сходить. Ну хоть рюмку, Юрий Николаич.

Лапин отмахивается.

— У твоего папаши пил, — и Лапин повторяет выражение Ширикова: — Светский раут.

Квасницкий подхватывает с милой своей улыбкой:

— Я их не люблю. Я тоже там себя скованно чувствую.

Квасницкий наливает, предлагает курить трубку. У него здесь полно трубок — прямые, гнутые, каких только нет — коллекция целая. И тут же желтая пахучая мякоть табака «Золотое руно».

Они пьют, время идет. Запах табака обволакивает комнатку, и Лапину на минуту кажется, что это запах чьей-то беды. В обостренности внимания Лапин слышит за окном веселый и громкий сигнал машины. Сигнал повторяется.

— Пора, — говорит Лапин и прощается.

— Куда? В такой-то день? — удерживает Квасницкий, но Лапин уходит. Надо, надо. Что же делать, если именно девятого мая он договорился поехать с Щемиловкиным. Нет, не изнасилование. Грабитель. Ничего интересного. Уже сознался. Пока…

* * *

Лапин спускается вниз и выходит на улицу. Перейра-Рукавицын машет ему рукой из своей великолепной американской машины:

— Привет, Юра!.. Какой денек, а?!

Здесь же неподалеку стоит Щемиловкин, такой громадный, большой человек, ограбивший маленький магазинчик. Щемиловкин сознался и теперь должен указать место, где спрятано краденое.

— Может быть, вспомню это место. Кажется, вспомню — сам закапывал…

Щемиловкин говорит тихо, еле слышно. Он не ожидал, что придется ехать в такой роскошной белотелой машине. Он стоит перед машиной, в которую Лапин предложил ему сесть, он мнется и смотрит на свои ноги — не грязные ли…

На втором перекрестке им приходится переждать идущие с парада колонны.

— Хорошо идут! — говорит Перейра-Рукавицын, ложится на руль обеими руками и глядит.

Хвост воинских машин и зачехленных орудий трогается, медленно движется — одна машина за другой — и, наконец, иссякает. Лихо повиливая рулем, Рукавицын обгоняет несколько машин и опять начинает ползти. Теперь это уже по доброй воле: он разглядывает спортсменов, в основном спортсменок. И только Щемиловкин, сидящий сзади, едва ли кого-нибудь сейчас разглядывает. Впрочем, они все трое смотрят. Слишком красиво идут девушки в белых майках. Смеются, сияют.

— Хорошо идут, — повторяет и Щемиловкин сзади.

Детей с флажками Рукавицын не разглядывает. Одним махом он вылетает на Пятницкую, проносится по Добрынинской площади.

— На Каширу, что ли? — спрашивает Рукавицын.

— На Каширу, на Каширу. Обязательно на Каширу. Здесь должен быть где-то поворот, — быстро говорит Щемиловкин.

Щемиловкин вытягивает шею, он напрягается весь, вглядывается, будто его больше других беспокоит то, что они могут сейчас не найти краденого.

— Сейчас поворот будет. Обязательно будет. Поворотик такой. И указано, — повторяет Щемиловкин.

Перейра-Рукавицын резко тормозит. На дорогу выбежал мальчишка с букетом сирени на продажу. Купив сирень, Рукавицын с рывка гонит машину по изгибающемуся влево шоссе.

— Не шали, — говорит Лапин.

— А знаешь: можно бы взять всех наших и катануть вот так за город… А?

— Можно. (Но ведь всем вам некогда.)

И Лапин, повернувшись, сурово спрашивает у Щемиловкина:

— Так едем?

— Так! Так!

Теперь и Щемиловкин восхищен, подавлен машиной и скоростью, нет, именно восхищен — все забыл. И нет этого маленького магазинчика, нет Лапина и дыры в потолке, пробитой ржавым ломом, — скорость, перелески, как бы сон минутный.

— Летим, — говорит Рукавицын, и Щемиловкин вдруг приободряется этим.

— Музыку включи, — просит Щемиловкин почти естественным тоном. Музыка уже звучит, Щемиловкин улыбается, будто только что подтвердил свою давнишнюю догадку насчет музыки, которой не может не быть в такой машине.

Рукавицын сделал объезд и вымчал на Молоковский поворот. Теперь Щемиловкин почти непрерывно показывает. Асфальт кончился. Машина полезла на бугор, то взлетая, то падая вниз.

— Не гони так.

— Головы! — крикнул Рукавицын. И первый пригнулся.

Они проехали узенькую полоску насаждений, проскочив под самыми ветками.

— Здесь где-то, — говорит Щемиловкин. — У этих вот бугров.

Они останавливаются. Выходят. В глаза бьет зелень, пахнет травой и землей.

— Что? Нас опередили? — шутит Рукавицын.

За бугром действительно еще одна машина — грузовая. Много людей, некоторые с играющими на солнце медалями. Ветераны приехали вспомнить свои боевые места. Тут же и женщины, дети. Скатерть на траве, снедь, хлеб и сверкающие горлышки бутылок на зеленой траве. В одиночку или по двое мужчины бродят по буграм и ямам, по обвалившимся окопам.

Щемиловкин наконец указывает место. Щемиловкин опять погрустнел, скис. А солдаты все бродят и бродят по линии бугров.

Мораль и так на виду. Дескать, мог бы вот так же ходить по буграм, по окопам, папироску, скажем, посасывать. Или, скажем, с женой приехать и расположиться где-нибудь здесь, залечь на травке, на одеяле жестком. Плохо ли?.. И Лапин лишь говорит Щемиловкину:

— Копай быстрее.

Щемиловкин уже разбросал яму. Лапин сам вынимает сверток с бархатом и рулоном ситца. Ситец майский, яркий, и солнце хорошо освещает его сверху. Затем Лапин обходит место и дважды его фотографирует. Второй раз в объектив попадает небольшое деревенское кладбище. Лапин крутит аппаратом и старается вместить кладбище в кадр, как приметный факт.

Перейра-Рукавицын, покусывая травинку, разговаривает с Щемиловкиным:

— Что ж врал, что место плохо помнишь? Небось в свой окоп и зарыл?

— Может, и не в свой, — вяло машет рукой Щемиловкин.

Они разговаривают. А Лапин составляет, как и положено, акт о выемке.

Назад едут медленнее. Город бурлит. Машина неторопливо разрезает нарядные толпы на улицах. В глазах пестрит от красок. У прокуратуры Лапин и Щемиловкин выходят — музыка, шум отовсюду.

— Пока! — кричит сквозь шум Рукавицын и рывком трогает машину.

— Пока.

* * *

Лапин приходит домой. Он чувствует, что устал (весь день на ногах плюс загородный воздух). Но не спать же… Он начинает прибирать жилье: праздник есть праздник.

Вечер приходит незаметно. Лапин чистит картошку, ставит ее на огонь. Затем тихо и умиротворенно стоит у окна — наливает из бутылки в стакан и смотрит, как лениво скользят по крышам прожекторы. Город в полутьме будто бы дышит этими тихо двигающимися прожекторами.

— Ага! — он шагает к плите, затем не спеша приносит кастрюлю — живой пар валит от белой рассыпчатой картошки. Когда Лапин ест, за окном гроздья салюта с шипением и треском — залп за залпом — распарывают небо.

Глава девятая

Его отстранили от следственной работы, к этому давно шло, точнее, перевели работать в архив, и он там определился окончательно: кропотливо возился с делами, что-то перекладывал и переписывал — он даже внешне согнулся, ссутулился там, в пыльной комнатушке, как сгибается и ссутуливается маленький забытый чиновник. Дома было то же: он вел жизнь угрюмого и одинокого холостяка. Он стал раздражительным, злым. Он очень быстро стал стареть.

Я помню, что в тот день, часов в одиннадцать вечера, мне кое-как удалось вырваться из круга знакомых. Висел звон и гул праздничного стола. Я вымолил у них немного времени и — бегом, бегом! — чтоб хоть на пять минут заскочить к Лапину и чокнуться с ним (праздник!).

— Да, да! Сейчас же вернусь! — возбужденно кричал я, перебегая двор, а они, высунувшись с сигаретами из окон шестого этажа, весело и пьяненько грозили мне пальцами. Я промчался улицей и с ухающим сердцем влетел в последний вагон метро.

У него было тихо, но свет горел — я толкнул дверь и вошел. Лапин спал. Дыхание было ровное (он лежал одетый, видимо, прилег, да так и заснул). «Юра», — я тронул его за плечо, позвал, но он не проснулся. Лицо у него было усталое, серое, и будить у меня не поднялась рука. На столе была еда и стаканы, я выпил вина и постоял немного. Минут пять, так оно и вышло. Перед тем как погасить свет и уйти, я еще раз оглядел эту комнату с начирканными на стене птичками.

Я представил себе на минуту, что я пришел и вот уже располагаюсь — в том дальнем углу. А здесь на полу (именно так бывало раньше) располагается Перейра-Рукавицын, стелет какое-то тряпье и, смеясь, что-то рассказывает. Кто как. Этот полулежит, читает, а эти только что пришли и медленно выискивают по ящичкам еду для позднего ужина.

— Включи приемник, музыку дай, — просит Рукавицын.

Я (уже лежа, уже засыпая) тянусь рукой и включаю что-то мелодичное, нехитрое. Рукавицын тоже улегся и рассказывает Бышеву — тот на диванчике — о реке Лене:

— Чистая, как слезинка! Ни пятна мазутного. А рыбы… господи, сколько там рыбы!

Музыка, какая ни есть, попадает в тон, и мы на сон грядущий думаем об огромной тайге с нехожеными лесами и долинами.

— Поедем как-нибудь, — говорит Лапин и ищет карандаш, чтобы что-то отметить себе на завтра. А карандаша нет — карандаш в шутку взял Сереженька и тихо, неуверенно смеется. Бышев спит, свистит носом. Я тоже зеваю, а кругом разбросанность, чьи-то пятаки валяются на полу, и чья-то рубашка упала, спозла со стула. Мы хорошо жили. Как вокзал была эта комната Лапина, или лучше сказать — жилье Лапина. Вокзал, с которого уже все поразъехались тем или иным образом.

Удавшийся рассказ о любви

На склоне лет… Помудрев и уже заметно поседев… Что чувствует женщина, всю жизнь любившая одного-единственного мужчину?.. А ничего. Решительно ничего. Во всяком случае, ничего исключительного она, Лариса Игоревна, не чувствует. (Досаду на судьбу? Нет. Ничуть.) Как-никак была долго замужем. За другим мужчиной. Теперь живет одна. (Разошлась.) Уже давно одна.

Родила в замужестве дочку. Тут ей повезло. Хорошая, замечательная дочь! Уже тоже выросла, уехала. Врач. Живет и работает в Рязани.

Тартасов, которому Лариса Игоревна как-то намекнула (беседовали) — мол, всю жизнь любила… отреагировал с улыбкой, живо и пóшло:

— Удавшийся рассказ о большой любви — большая редкость!.. А мог бы получиться. Вполне!

То есть у него, у пишущего, мог бы получиться. И Тартасов еще добавил, оправдываясь (как обычно) отговоркой — мол, мог бы. Но литература, мол, умирает… Увы!

Лариса Игоревна, наслаждаясь одиночеством, смакуя его, сошла с асфальтовой тропы на землю. Как славно! С тропки влево и теперь вперед. (Мимо лип.) По шуршащей листве.

А? Что такое?!.. Лариса Игоревна увидела в земле трещину. Прямо перед глазами. Трещина как трещина, неглубока, с едва проглядывающей оттуда темной почвой. Чернозем. Но неожиданное сравнение вдруг смутило ее: она подумала, что это… это лоно ее матери. Боже ж мой! что за мысли!.. Лариса Игоревна невольно съежилась. Суеверие искало испуг?.. Зачем ей это? Почему вдруг сегодня?

Метафизическая глубина, узкое место, мы все оттуда, сказал бы Тартасов. С улыбкой… Конечно, глубина. Кто спорит! Достаточно понянькалась она, Лариса, с пишущей братией. Слишком долго они (и он тоже) школили ее душу метафорами. Образным мышлением! Им все запросто, даже материнское лоно. Скоты!..

Она и себя укорила. За прошлое… С кем поведешься — от тех наберешься.

Однако глаза ее продолжали скользить по траве, по земле. Глаза сами искали теперь эти знаковые пугающие трещины. Лариса Игоревна с усилием оторвала взгляд от земли. Упорно смотрела вперед… на окна ближайших домов. Безликие окна пятиэтажек.

* * *

Тартасов на экране мил. Хотя немолод… Приодет, при галстуке. Ведет престижную беседу «Чай». (Писатель на ТВ.) Солидно и культурно. К примеру, с известным композитором… Да хоть бы и с модным мазилкой-абстракционистом!

У Тартасова оставался козырем его знаменитый запазушный вопрос. В самый пик телевизионной беседы. Один на один… Миллионы зрителей видели в этот момент живой пар над чашкой чая. Над обеими их чашками. А приглашенный гость, расслабившись, музыкант или художник, уже было считал, что на ТВ не все так политизировано и гнусно. И что можно, оказывается, пооткровенничать. И высказаться достойно, умно… Именитый гость уже вполне раскрепощенно, свойски протягивал руку за конфетой. К вазочке за шоколадкой… В этот самый момент Тартасов его спрашивал:

— Но ответьте наконец прямо. Вам (лично вам) было плохо прежде или вам плохо сейчас?

Что и заставало врасплох.

Альтернативный выбор всегда груб. И тем грубее, чем мягче гость. Да и как было впопад ответить?.. Сказать, что ему хорошо жилось при коммуняках, было бы безусловной неправдой. (Еще и глупостью.) Но и похвалиться нынешней жизнью как-то не с руки. Неловко. На виду у миллионов сограждан. На виду у недоедающих врачей, учителей…

На лице собеседника целая гамма растерянности. Рябь оттенков… Волнение, с тем чтобы выразить невыразимое. И рука не знала, что делать с только что взятой конфетой. А Тартасов с улыбкой, с кротким взглядом. Молчал — усиливал паузу.

Зрители колкий вопрос конечно же хорошо знали. Как знали и неответ. (Нам, зрителям, все по нутру. Пусть мелко, жалко, суетно… Но пусть забавно. Мы сами мелки, что поделать!) Миллионы, не меньше, волновались у экранов уже загодя. Предвкушали… Но ведь неплохо, чтобы у зрителя проклюнулся азарт! Званая знаменитость выбрасывала руку за шоколадкой, и только-только (крупным планом) хвать коричневый квадратик, вопрос:

— Ну?.. Прежде — или сейчас?

Знаменитость сбилась, лепечет невнятицу. А мы помним, как заикался в прошлый вторник пианист. Худощавый. Рыжий… Краска щек рыжего мужика! Его смущенье!.. Мы дети. Мы ребята, и ТВ — наш кубик. (Жаль, крупноват, не покатать в ладони.)

Разумеется, приглашались на «Чай» люди известные и амбициозные. (Тоже дети, только принаряженные.) Слишком занятые собой, они не очень-то следили за чужими промахами на ТВ. Не знали, что вопрос повторялся. И, как нарядные дети, ушибались об один и тот же камушек. Тартасов, тоже шалун, улыбался. Прежде? Или сейчас?.. Отвечайте, пжалста. Отвечайте. И чтоб не вилять!

В этот раз, застигнутый вечным вопросом, тянул свою руку (ручищу) к конфете скульптор П-ов. И ведь растерялся! Как все, здесь сидевшие. Как все они… бедный… Даже замычал.

Подарив зрителям долгожданную конфузную паузу (их законную игровую полуминутку), Тартасов уже спешил своего визави выручать. Своего чайного гостя! Дорогого друга!.. Тартасов его теперь подбадривал — помогал всплыть: мол, знаю, знаю, каково было в прежние времена!.. Мучил надзор. Мучила цензура. Как не знать! Доставалось на орехи и вам, скульпторам. (Как доставалось и нам, пишущим рассказы и повести. Как всем, всем, всем…)

— …У нас, у пишущих, — напоминал (зрителям) Тартасов, — цензоры вымарывали из повестей строки, целые страницы. Даже отдельные главы! А что и как было у вас?.. Они увеличивали у статуй фиговые листы? или округляли скромные греческие груди?.. Или эти господа (пауза…) отламывали у ваших Венер руки?

Скульптор, увы, не умел подхватить предложенный шутливый тон.

— М-мм, — мычал, как на потеху.

А ведь шел прямой эфир, не подправить и не вырезать.

* * *

Смутить человека — невелика радость. Едва избавившись от скульптора, один Тартасов сник: с каждой передачей, переповторяя свой вопрос о прошлом, он все навязчивее думал о тщете человеческих усилий. Чужая немота, мстя, придавливала теперь его самого…

Именно! Растерянность собеседника отраженным ударом о что-то сверхтвердое (о былое время?) слишком скоро возвращалась, неся смуту в собственную душу. А каково, мол, ему, Тартасову, было прежде?.. И каково ему сейчас? (Когда он иссяк и выдохся, ни строчки не пишет. Когда к нему прилепилось нелепое прозвище «Чай с конфетой».) Оправдывая свою жизнь, Тартасов бранил былые дни, душителей-редакторов, критиков — эти суки сворой, все заодно (плюс возраст) мало-помалу приспособили (умертвили) его талант, а что теперь?.. Именно!

Тот же вопрос. Тоже безответный. И, словно бы застигнутый (подстереженный) самим собой на телевизионной чайной пикировке, Тартасов с болью замычал:

— М-м. М-м.

Покинув студию, он заглянул в закуток-кафе. В конце улицы… Да, да, прихватив с собой конфеты, что с экрана поддразнивали зрителя. (Одну лишь съел мычащий скульптор. И той поперхнулся, бедный.) Так уж заведено, что к следующей беседе господа телевизионщики вновь наполнят термос чаем и вновь выложат конфеты на стол. Вскрытый шоколад быстро стареет и покрывается налетом. Как патиной бронза. Не передерживать на столе. Тартасова предупредили.

И дали знать — мол, конфеты сразу уноси с собой. И доедай, как и с кем хочешь. (Невелика пожива. Да и грустна.) И вот в кафе, выпив сначала водки и остывая мыслью, Тартасов заново чаевничал. Чашка за чашкой. Уже один. И думал, думал… ни о чем. Отодвигаясь все дальше в мысленное уединение и швыряя в рот шоколадку за шоколадкой.

Разумеется, он рад, что время поменялось. Что жизнь стала торопливей, богаче и ярче! И что женщины, скажем, перестали быть цензоршами (во всех смыслах). Да, стало лучше, но… но вот как, если лично?.. Это ненасытное «лично»! Способен ли живой человек сравнивать личное в прошлом и личное в нынешнем? какой мерой?

Цензуры нет, но молодости — тоже. И как, извините, ему выбрать?.. Да, да, стало меньше сверху команд и меньше очередей. Но меньше и вкуса к жизни (и на башке волос). Стареет. Уже стареет. Сравнивай или не сравнивай! Стать импотентом осталось, и в путь… пора, пора! (На свалку.)

Еще конфетку бросил в рот. Настроение никак не улучшалось. Но цвет шоколада успел вдруг напомнить ему о губах. (Бывает.) Возможно, густота колора. Или, может… тающий на губах? Лариса?.. Лариса Игоревна. Там и отдохнем?

Пожалуй, ему следует сегодня расслабиться. Прожить послетрудовой вечер…

Усмехнулся: «И конфеты ей будут знакомы».

Вновь забрал с собой легкую коробку. Шоколада там еще на две трети. И неплохой на вкус… она оценит.

Тартасов, давний вдовец, позвонил сыну — успел еще застать его на работе. Сказал, дома сегодня буду позже.

* * *

Выбравшись (как вырвавшись) из подземных сплетений метро, Тартасов шел наконец малолюдной улицей. Не глядя по сторонам. Грустил… Литература умирает! Десятилетье-два, и словесность умрет вовсе, это ясно. Приплыли… Но что, если и здесь невольная подмена в его душе? Обманчивая психология ухода и конца? (Простительная по-человечески.) Что, если не она умирает, а он? Ну да… И кончается тоже вовсе не она. Кончается жизнью он, Тартасов?!. Мысль удивила. Мысль была куда понятнее и проще, но ведь и горше! и больнее!.. Тартасов шел и шел. Не разбирая дороги. Ноги привели сами. Как привели бы ноги верной неустающей лошади.

Перед глазами стоял старый (как летит наше время!) блочно-хрущевский дом. Блеклый… и ничем, понятно, не привлекательный. Однако вот оно: первый этаж здания свежевыкрашен! А также вход в подъезд уже заметно подчищен и вылизан. Входная дверь эффектно задекорирована кричащей надписью: ВСЁ КАК ДОМА… Крупную строку россыпью простреливали туда-сюда многоцветные зазывные строчки помельче. С важными (всякому мужчине) предложениями: ПОСТИРАТЬ, ПОГЛАДИТЬ, ВШИТЬ МОЛНИЮ… ПУГОВИЦЫ… КОФЕ ПО-ДОМАШНЕМУ… — а по диагонали появилась совсем свежая веселенькая надпись: СЫГРАЮ В ШАХМАТЫ.

В ближайшем окне должно было бы выглянуть и высветиться улыбкой лицо Ларисы. Постаревшее и все еще милое… Но там никого. Ушла, что ли, куда?

Зато в окне, что рядом, шторка отдернута. Тартасов шагнул ближе. Он надвинулся и высокий ростом, став на цыпочки, сумел в окно заглянуть: Рая… полураздетая… Сидит, похоже, за очередным кроссвордом. Почесывает в раздумье карандашиком за ухом.

В третьем окне Тартасова узнали — завидев его лицо, к окну подскочила Галя… Да, Галя в халатике. А из-за ее широкой рязанской спины вроде как Ляля. Обе покачали головой:

— Нет. Ларисы Игоревны пока что нет…

Он и сам видел.

За блочно-хрущевским домом стояли в ряд тополя, тоже ему знакомые. Там и скамейка (какая разница, где ждать). Но и скамейку сегодня он выбрал не лучшим образом. Сел, а из-под ног тотчас выскочило тощее существо. Пуганый уличный пес. Заснул было под скамейкой.

Тартасов пожалел, что прогнал пса… На асфальте ветерок гонял оранжевые листья. Листья легонько скреблись. Чего ж теперь скрестись! Тартасов смотрел на них. Каждый из гонимых листков обретал грустное осеннее значение.

За краем асфальта — лужайка с невысокой травой. Трава кой-где изрыта. А вот и углубление в земле, похожее на норку. Узкое место. В эту норку (детское желание) хотелось ввинтиться и спрятаться. Ага!.. Если так вышло, что нет Ларисы здесь и сейчас (в настоящем), Тартасов при удаче совпадет с ней в прошлом. Возможно.

Он уперся глазами в норку, начиная мысленно в нее ввинчиваться. Не спеша, ме-ее-едленно… Все более и более втискиваясь, Тартасов свел плечи. Его царапнуло. Там, в узком месте, гудело и свистело. Тартасова стремительно потащило, понесло. Набирая скорость, он вылетел назад, в уже прожитую жизнь.

* * *

Оказался он вновь у дома — вновь пятиэтажного, однако вовсе не зачуханного. Не блочного, не серого, а красивого, рослого и старой доброй кладки. (Пять этажей, а мерить — девять.) И не на окраине, не у дальней станции метро, а в центре. Но вот ведь какой гадкий выворот минуты — Тартасов опять ее ждал!

Узкое место отнюдь не гарантировало и не обещало попаданья точь-в-точь. Прошлое, но не по спецзаказу. Куда ни выскочил — все хорошо. (Как выстрел. А стрелок в тумане.)

Тартасов шастал у дома, скучал, но ведь молодой! лет тридцати!.. Покуривал знай у входных ворот. Курил тогда Тартасов много-много больше. (Здоровья тоже было много больше.)

Но вот и она — спешит, летит! Лариса в легкой и пушистой ушанке-шапке, зима! Волосы из-под шапки тоже распушились. Торопится… К груди Лариса крепко прижимала папку с рукописью. Не слишком толстую (повесть), а тесемочки на папке (белые) вьются, бьются на зимнем ветерке.

Она бежит, его не видит. Он окликнул — Лариса!

Пусть даже цензор, строгий, строжайший, а все же женщина — и любит! И просияла!.. Как ей не просиять, выскакивая, из пасти (с повестью), из здания цензуры. Из ворот старинного пятиэтажного дома со знаковыми державными решетками. (Еще бы львы у входа.)

— Да! Да! Да!.. — вскрикнула и тотчас в его объятья.

Молодая, она и говорила молодо, взахлеб. Повесть, его замечательная повесть в целом уже пропущена цензурой. Ура! Его изящная и с фигами в кармане (с либеральными ляпами!) уже… Такая повесть… Так за нее боялись, волновались, но пропущена, позволена, ура! а мелочовка (всякие намеки-ляпы) на ее усмотр. На ее, Ларисы, личное усмотрение, а значит, победа. Гора с плеч…

Они идут, пьяные радостью. Тартасов, молодой, легко ее обняв, облапив и слыша стук сердца, торопит. Заждался! Едем, едем домой… вот и он — вот, Лариса, твой троллейбус (отчасти уже наш троллейбус). Скорей к тебе домой.

Однако на остановке троллейбуса некстати объявился ее сослуживец, то бишь тоже цензор. Тоже домой. Как и Лариса, только-только закончил службу. Улыбка Ларисы на нет, и губы тотчас в нитку. И оттолкнула… Тартасов отступил. (Мужик? Неважно, что мужик, а важно, цензор. Матерый. С портфелем, полным рассказов и повестей.) Мог узнать Тартасова в лицо. И, конечно, мог завтра же сказать, сообщить, стукнуть (пусть невзначай). О прямом ее контакте с автором. О личном, тесном. Ударило бы по повести. Громом на всех их пяти этажах… И по Ларисе. (Уволят… А что дальше? А как любовь?) А как долго стал бы Тартасов еще и дальше дружить с ней, лишись она ценнейшего рабочего местечка? — вопрос, пожалуй, экзистенциальный; и без ответа.

Когда-то Тартасов, впервые ее целуя, спросил шутливо, и Лариса честно ему ответила, где и кем она работает. Кем трудится — он даже не поверил. Такого не бывает. Такое — как честный звонок первого апреля. Как манна. Их свел некий восхитительный случай!..

Теперь же, оберегая его повесть (и свое дивное рабочее местечко), Лариса скрылась в троллейбусе. Уехала, болтая с этим сморщенным типом — с сослуживцем. Им по дороге. Она успела дать знак Тартасову, чтоб он не уходил. Чтоб в следующий троллейбус… И чтоб нагнал ее сразу — остановку он знает. (И дом ее хорошо знает.) Он все отлично видел. И главное по-прежнему при ней: прошедшая цензуру его повесть. К груди прижата. Вместе с сумочкой. Пусть так и едут: вместе!

Тартасов, счастливый, шагал вслед за троллейбусом. Когда вперед, шагается и без транспорта. Когда удача… Легко и так споро! Он шел в своем прошлом. Он шел, скользя по снегу. То вдруг поскрипывая. Зима стояла.

* * *

А здесь осень… Возле замшелой пятиэтажки с ярко размалеванным первым этажом (и с зазывом «ВСЁ КАК ДОМА») по-прежнему осенний минор. И окно, где Ларисин кабинетик, зашторено. Тартасов не раз там сиживал. Да-с, кабинетик невелик. Открытая фортка… Ларисы Игоревны все еще нет.

Зато из окна, что рядом, — Галя. Выглянула. Стрельнув глазками в ржавые осенние деревья, заметила над ними (над их кронами) хмурые небеса. Заметила и Тартасова.

— Сан Саныч, — позвала, облизнув губастый рот (после чашки кофе), — Сан Саныч! Чего вы не зайдете?

И еще выкрикнула:

— Зайдите. Чего ж все на лавочке!

Тартасов (денег маловато даже на кофе) ответил с некоторой запинкой. И с досадой: когда она наконец запомнит, что зовут его Сергей Ильич! и вообще!.. И вообще, ему, милая, с Ларисой Игоревной хочется переговорить. То да се. А дальше?.. дальше посмотрим.

Галя — из рязанской глубинки; они там смешливы; и на язык чутки.

— Смотрите — да не просмотрите!

И скрылась в окне.

Но снова головку выставила, кричит:

— А у нас тут пьяненький. Ну, круто-оой! Валяет дурака, вроде как он художник… с кисточками в обеих руках. Во как! В правой и в левой — обеими кисточками сразу рисует.

И засмеялась. А за ее спиной засмеялась вроде бы Ляля; веселятся!.. Задернули занавеску.

Тартасов заскучал.

Пожалуй, он уже сердился. Мол, жду и жду. А там-то, в прошлом… (Теперь его вдруг восхитила собственная жизнь! и памятливость!) Там-то чего мне, торопыге, не жилось? чего не ехалось? Наверняка уже нагнал бы Ларису. В следующем троллейбусе… Уже бы к ней приехал. Уже обнял.

Он вновь поискал трещинку, щель в траве, дыру, воронку — сгодилось бы любое узкое углубление. Встал со скамьи. Шагнул, ведя по земле нервным, острым глазом.

В шуршащей под ногами листве (музыка осени) приметилась норка, мышиный ход. Маленькая тварь оттуда перебралась зимовать уже загодя: в ближайший подвал. На зимовку. А норка — нам!.. Тартасов ее приоткрыл, сгребя листву ботинком. Вот она. И мысленно ввинтился… вот!.. За норкой в глубине возникло узкое место, и Тартасова опять потащило. Обдирая о жесткие выступы…

В ушах заложило, засвистело от нараставшей скорости, полный вперед! (То бишь назад. В прошлое.) Вдруг рвануло рукав. Зацепившийся карман отстал от пиджачной полы, оторвавшись от Тартасова… Оставаясь тряпицей где-то там, на ветру! В свистящем безвременье.

Прошлое, вообще говоря, нас не ждет, но на этот раз Тартасову повезло. Он попал хорошо. Какие там пуговицы, оторвавшиеся карманы! пиджачный сор, троллейбусный билет, деньжата — все по фигу! Тартасов в постели. И Лариса рядом. Молодая…

Первый взрыв чувства он, правда, уже упустил. Припоздал… Но впереди вся ночь.

* * *

В ушах Тартасова перестало давить, стихло. И так знакомо затикал ему из комнатной глубины Ларисин будильник, что на комоде. Старенький монстр с натугой поспешал за ходким временем.

— Что это ты холодный? Остыл?.. Ходил на кухню? — спросила Лариса лежащего с ней рядом Тартасова. Удивилась.

Ласково движущиеся руки — вот откуда шло обволакивающее ее тепло. Вот откуда возникала нежность прикосновений, а с ними и наново набегавшая чувственность. Ах, как она!.. Приглаживала пальцами ему плечи, грудь. Еще нежнее и мягче ее пальцы становились, когда спускались ниже. То справа, то слева ласково настраиваясь (но не набрасываясь) на его крепкий впалый живот и пах. Тартасов замирал. Пальцы прочерчивали на его напрягшейся коже едва ощутимые утонченные линии… И так слышно в тишине подстукивал сердцу будильник!

Томление нарастало, однако всему есть предел. Тартасов не выдерживал. Он вдруг хватал ее за руки, за пальцы. Долготерпение мужчины оборачивалось заждавшимся взрывом. Может, в том и была правда тех минут и тех ее рук?.. Следом шла грубоватая, уже неразборчивая страсть, долгая, мощная, после чего оба проваливались в забытье, в сон.

Но утром ее чувственные, все забывавшие пальцы — все помнили. Такая ясность! (Ради этой особенной памятливости и ясности Лариса, возможно, и вставала пораньше, одна. Читала, сидя за столом. В легком халатике.) Тартасов, понятно, еще в постели. Сон интеллектуала. Валялся, не в силах разлепить глаза… Прихлебывая глотками черный кофе, Лариса трудилась над его повестью. Железной рукой (той самой, теми же пальчиками) вычеркивала из текста живую жизнь. А заодно, конечно, и нечаянную красоту той или иной подвернувшейся строки. Приговаривала:

— Извини, милый. Это — ляп.

Абзац запивался мелким, микроскопическим глотком кофе. И вновь она поджимала тонкие губы, повторяя:

— И это ляп!

Рука, вчера нежная, вымарывала строку к строке жирным красным цензорским карандашом.

— Но послушай! — Тартасов подскакивал на постели.

Вспыхнув, он возмущался, он выкрикивал обидные ей либеральные дерзости. Она же, его не слушая (и не слыша), сидела себе за столом. В легком халатике… И пробегала глазами текст дальше.

Даже не подняла лица. И полусонный Тартасов скоро смолк. Ранимая его душа смирялась, проникаясь вдруг трезвым подсчетом. На странице вымараны, хороши ли, плохи ли, всего-то четыре строки. И еще пять-шесть слов. Счастливчик! Не сглазить бы! еще какой счастливчик, спит с собственной цензоршей и вот же… негодует! А уже, видно, подзабыл, как у него (как и у всех других) вымарывают страницами и целыми главами.

Он сидел в постели, а она вычеркивала.

— Проснулся?.. Сейчас, милый! Сейчас кофе.

Молодая, она поутру смеялась колокольчиком. Звонко и вроссыпь… И вот уже садилась к нему поближе, в постель, протягивая в чашечке черное сладкое пойло. Обжигало губы. А рядом ее лицо посекундно менялось — от утренней радости к еще большему утреннему счастью. Женщина! Полупроснувшийся Тартасов смотрел как загипнотизированный. Не понимал…

Он туповато не сводил глаз — нет, не с пахучей кофейной жижи, а с протягивающей чашечку ее руки. Уже не железной и неумолимой, а вновь вдруг слабеющей, слабой женской руки. Да, да, слабеющей под тяжестью даже малой чашечки кофе, подрагивающей…

Задумался Тартасов… Но что дальше?.. Надо ж было ему и к себе возвращаться! (В настоящее.)

Зато вернемся с ней вместе. Дождался-таки! Можно считать, что я ее там (на осенней скамейке) дождался, подумал Тартасов.

Он допил кофе, а Лариса забрала из его рук чашечку. На миг взволновалась, не капнул ли интеллектуал (черным на постель). Успокоившись, сидела теперь совсем рядом, нежная.

— Ты как сосредоточиваешься? — спросила она. Щебетала, как студенточка.

— Да как придется.

— Смотришь в какую-нибудь трубу? в дырочку?

— Не обязательно.

Тартасов пояснил, что все от навыка и что бывает по-разному. Трудности перехода из одного времени в другое чисто технические — можешь себе выбрать любую точку. Хоть на рисунке обоев! Представь, что за этой точкой на обоях есть некий ход… узкое место. И вот мало-помалу внедряешься в него (мысленно). Как сверло ввинчиваешься. Углубляешься! А затем вмиг проскакиваешь в иное время…

— На обоях? Точечка? — Лариса обрадовалась: она сейчас же попробует.

Но она все-таки наколола шпилькой дырочку в обоях. Так ей легче. Дырочка — как узкий лаз, уводящий и взгляд, и мысль куда-то в темноту.

— Давай? — спросила. — Ты хочешь вместе?

* * *

Оба, разом постарев, вошли в знакомую блочную пятиэтажку.

«ВСЁ КАК ДОМА» работало… Девочки дело знали. Галя как раз предлагала солидному мужчине постричь его — скоро и модно; само собой, дать ему кофе. Шустрая Рая уже стирала своему клиенту рубашку. За час под направленным горячим ветерком рубашка чудесно отвисится и высохнет. Клиент (на эти часок-полтора) прилег отдохнуть душой и телом на широкой Раиной кушетке.

В прихожей, еще не успев войти в начальнический Ларисин кабинет, Тартасов высказал свое заждавшееся желание. (Лариса Игоревна открывала дверь ключом.) Прокашлявшись, Тартасов сказал, что он хотел бы сегодня Лялю.

В кабинете Лариса Игоревна села за свой стол. Достала два изящных стакана. Тартасов сел напротив. Она налила ему боржоми. Но… так и не ответила.

— Я понимаю… Деньги. — Тартасов морщил высокий лоб.

Вертикальная черточка на переносице придавала его лицу напряженное выражение. Ожидание мысли. (Телезрители хорошо знали эту ищущую морщинку.)

Он повторил:

— Проклятые деньги. Литература умирает…

Он все напрягал и напрягал лоб, тем больше выпуская вперед знаменитую морщинку. При чем здесь умирающая литература, оставалось загадкой. Но если Тартасов начинал о деньгах, следить за его мыслью становилось всегда довольно трудно.

— Да, дорогой. Понимаю, — сказала наконец Лариса Игоревна с легким вздохом.

И еще один легкий вздох: в его нынешнем безденежье с Лялей вряд ли что получится. Да и с другими тоже — разве что уговорить новенькую…

Тартасов возмутился: у него как-никак вкус!.. и не нужна ему кто попало. Превратности рыночной системы не заставят писателя скатиться до этих новеньких неумех и худышек!

Он хотел Лялю.

— Напомни ей, что я известный человек. Можно сказать, знаменитость.

— Имен они не слышали, книг не читают. Писатель для девочек — ничто. Никто и ничто. Ты же сам с экрана нам повторяешь: литература умирает.

— Да. Умирает. Но я-то — живой.

И Тартасов вновь свернул разговор к пышной Ляле. Девчонка!.. Когда-нибудь и Ляле, и ей, Ларисе Игоревне, он все это напомнит. Когда-нибудь у него будут же деньги!

— Вот и придешь когда-нибудь. Увы, Сережа. Невозможно… Даже и новенькая, боюсь, не согласится.

— С ума сойти!

— Вот разве что… — Лариса Игоревна на миг опустила плечи. Нет, нет, она не предлагает ему себя. Хотя некоторые еще находят ее интересной… Постаревшая женщина не привлечет усталого (уставшего от жизни) мужчину. Тем более на таком волнующем фоне, как Ляля или Галя. Не себя постаревшую, а себя ту — лет тридцати. В прошлом…

— Что?

— Вот разве… — Лариса Игоревна осеклась на полуслове: нет… Тартасов сейчас же фыркнет. Начнет ломаться! Опять, мол, ему втискиваться в прошлые годы? опять носиться по времени туда-сюда?

Как вдруг раздался вопль. Где-то близко… в одной из соседних комнат. Лариса Игоревна тотчас встала из-за стола.

— Извини, дорогой. Работа. Это у нее… Это у Аллы.

Лариса Игоревна, и за ней все еще ворчащий Тартасов направились из кабинета в комнаты. И сразу в ту, где не смолкал протестующий вопль рыженькой Аллы.

У нее и был тот клиент, вообразивший себя современным художником. Юнец, вообще говоря, был симпатичен. Правда, мордат и слишком пьян. В костюме-тройке (верхняя половина) и в трусах-бермудах (низ)… Он расписывал Аллу, и впрямь не выпуская из обеих рук кисточек, на кончиках которых влажно играли краски — синяя и желтая. Алла, голая и разрисованная, протестуя, нет-нет, вскрикивала: ей холодно! холодно!

— Перформанс… — выговорил молодой творец. Мягкими линиями (нежно и чувственно) он изобразил на ягодицах Аллы по птичке и теперь, кажется, хотел лишь усилить тона. Жизнеподобие — душа перформанса. Идея, как стал художник уверять Тартасова, состояла в том, чтобы в минуту близости, при интимных и все нарастающих движениях, нарисованные на ягодицах птички ожили — то расставаясь, то сближаясь. Целуясь клюв в клюв.

— Жизнеп-п-подобие…

— Исключено. Это — ляп, — Лариса Игоревна сурово его перебила.

Алла, чувствуя поддержку, тут же опять завопила: краски холодили ей зад.

— Ляп! Ляп!.. Я замерзла! застыла!

— Чудовищно! — Лариса Игоревна указывала на ручейки красок с ягодиц Аллы. Потеки по ногам — до самых пяток.

Юнец, пьяненький, слов Ларисы Игоревны не вполне разбирая, но полагая, что они в его пользу (клиент всегда прав), шагнул к Алле еще ближе. Склонился к ее левому бедру. Помахивая сразу обеими руками (обеими кисточками), он прорисовывал птичий интим.

— Повернись же, лярва, — попросил он с некоторой даже ласковостью.

Как-никак, а юный художник дерзал. Вопрошал вечной тайны. (На ляжках скромной тихой бляди он рисовал двух голубков.) Что тут такого? — думал Тартасов, поощрявший молодых в искусстве. — Клювами друг к дружке. Поцелуй нежнейший, голубиный! Как только ляжки шевельнуть…

— Чудовищно! Я запрещаю — хватит! хватит! — кричала, вклиниваясь меж юнцом и Аллой, постаревшая цензорша.

А тот не понимал.

С окаменевшим лицом Лариса Игоревна выскочила тогда в прихожую. И тут же, секунда, вернулась с новеньким ведром, наполовину с водой.

— Что за вода? — грозно и неизвестно у кого спросила Лариса Игоревна (словно бы это важно).

И (все молчали) — выплеснула содержимое на пьяного клиента. Окатила его. Спокойно и профессионально. Знай наших.

Мокрый, тот сразу сник. (Не настоящий еще художник.) Тут-то его и вытолкали взашей набежавшие из других комнат девочки. Всё как дома. Изгнание из страны, думал Тартасов. Наскоро творца одев (нижнюю его половину) и давая оплеухи, его спускали теперь по ступенькам, вон! Вон!.. Пшел вон, козел!

Оказавшись на улице, мордатый молодой человек минуту-две стоял возле дома столбом. В недоумении он посматривал на руки (где мои кисточки?). Но вот, пьяненький, он качнулся и зашагал улицей, неуверенно переставляя мокрые ноги.

За ним мчались выскочившие из соседнего дома мальчишки:

— Эй! Эй, искупался! Морж, морж!

— Свалился в сортир. Воняет!

— Вонючка!

Возможно, орущие дети (и цепкий холод воды на теле) заставили молодого человека сколько-то прийти в себя… Он озирался, непонятый творец. Весь мокрый, с него капало. На проезжей части улицы он энергично размахивал руками, сверкая измазанными ладонями (желтой и синей). Призывая таксистов сжалиться и выручить человека…

* * *

Лариса Игоревна вернулась в кабинет. Она как-то вдруг обессилела после дурной стычки. Сидя за столом, долго смотрела на торопящиеся пузырьки боржома. Затем на принесенную Тартасовым коробку конфет. Разве что выпить чаю? — она подняла глаза на Тартасова.

Но он как раз встал:

— Пойду. Попробую… К Ляле.

И вышел, посвистывая. Набираясь отваги… Однако Лариса Игоревна знала, пустой это номер. Ляля — твердый орешек.

Грустно?.. И да, и нет… Лариса Игоревна решилась на боржоми — выпила. Засмотрелась на обои. (Выцвели обои. Пора бы менять.) Белье постельное в комнатах, кстати, тоже пора бы на смену. Заодно… Надо покупать… Ах, заботы! Теперь она хотела в прошлое. Теперь ей приходилось Тартасова ждать.

Быть может, и она отловит его в давнем времени. Попробуем… Лариса Игоревна уставилась в крапинку на обоях. Как в точку. Мысленно ввинтилась в нее и со свистом вынеслась в прошлое.

Увы, она попала в невеселый день. В здании Главлита (официальная вывеска цензуры) для большого начальства имелся внизу буфетик. И там же, с буфетом рядом, бильярдная — для полноты послеобеденного отдыха. В бильярдной и случилось: в азарте, после очередного удачного удара шар в шар, директор Главлита вдруг упал на сукно стола. Рухнул головой и всей верхней половиной тела. И замер там с инфарктом (и с напряженно смотрящим левым глазом).

Но дышал, и чуть слышно терся щекой о сукно стола. Вызвали врача. Белый халат диагностировал с ходу. По его знаку директора тихо-тихо теперь переносили. Сначала отделили от стола. Осторожно, на руках его следовало вынести из бильярдной — этим и занялись пятеро сотрудников, оказавшихся в ту минуту поблизости; Лариса в их числе.

Ей досталось держать ногу, большой ботинок.

— Бережней, бережней! — покрикивал командовавший выносом худощавый остроумец Вьюжин. Сам он нес директорскую голову. Большую, крупную, можно сказать, львиную голову. Держал в недрожащих худощавых руках; в ладонях.

На узком выходе из бильярдной предстояло подняться на три крутые ступеньки вверх — сверхосторожно. Как они тогда же почувствовали, это было самое сложное. Подымались не дыша. Негромкими озабоченными репликами согласовывали за шагом шаг. И еще шажок-два. И еще.

Три ступеньки наверх оказались значащими. В том смысле, что со смертью директора (вскоре) все, кто его нес, прибавили в должности. (И не только они.) Ступенькам вели условный счет.

Зам стал директором. А завотделом, соответственно, метил на его место в замы. И так далее. Кто как сумел. Подвижка сползла (распространилась) почти до уборщиц. Возникли и новые неожиданные возможности. Подвинулись на одну-две ступеньки, а вот, скажем, их худощавый остроумец Вьюжин шагнул на все три. Он-то и сделался первым замом.

Говорили, Вьюжин мог стать и директором, но не стал, так как не захотел. (Не захотел засвечиваться.) Должность с перебором. Директорство слишком на виду, а Вьюжин был как раз из тех, кто уже предчувствовал большие и необратимые перестроечные перемены. Всем вскоре предстояло. Предстояло жить и протискиваться. Узкое место приближалось, и только совсем уж глупцы лезли сейчас в директора.

Лариса тоже шагнула. Из стажеров-помощников — в цензоры; ступенькой выше. В феврале ей уже доверили рукописи по выбору. И первой же Лариса взяла себе тогда новую повесть Тартасова. Так ей совпало! И с ней, с повестью (папку к груди), выскочила, выбежала в ту легкую февральскую вьюгу — к любимому человеку, топтавшемуся возле решеток высокой ограды. Прятавшемуся там то ли от снега, то ли от глаз людских. (Да или нет?.. Курил, нервничал, топтался Тартасов, ожидая, как оно будет.)

— Да! Да! — вскрикнула она, едва его завидев.

* * *

Плакала, сидя за цензорским своим столом. Плакала тихо и виновато, заминая в кулаке платочек.

Ушел Трубакин. Ушли Строков с Зиминой. Ушли наконец все из их длинной кишкообразной комнаты. Все, кроме кашлюна Арсеньича, переживавшего за плачущую Ларису и считавшего, что как раз на таких цензорских ошибках он может ее чему-то научить. (Его вот-вот собирались вытолкать на пенсию.) Она плакала, он кашлял.

Старому Арсеньичу, совку до пят, не могло и на миг прийти в голову, что Лариса видела ляпы в тексте не хуже его. Даже лучше, острее! Она бы выудила их из текста за минуту. Если б…

— Работа несложная. Работа на зоркость. Но вам оправданием — ваша молодость, дорогая моя. Что ж плакать! — выговаривал старый цербер.

— Я… Я…

— Успокойтесь, успокойтесь. Промах не груб. Промах послужит уроком.

— Он писатель, а я…

Лариса комкала платочек, нет-нет и прижимая к хлюпающему носу.

— Тартасов хитрец. Как все писатели… Таков их удел. Таков их крест, Лариса, если угодно. На каждой странице подсовываются либеральные штучки-дрючки. Смотрите. Смотрите сюда…

Старый служака не поленился, вновь раскрыл литературный журнал, где до боли знакомая ей повесть Тартасова. И где почти на каждой странице запоздало поставленный знак то вопроса (плохо), то восклицания (совсем плохо).

Официальный выговор… Влепили… Когда дома Лариса пыталась рассказать Тартасову о случившемся скандале, ее опять душили слезы и появилось (откуда это?) некое новое для нее чувство — чувство женской жертвенности. Сладкое чувство!.. Без сантиментов. Без надрыва. Просто как неизбежный во все времена житейский случай… И сами эти слова «жертвенность женщины», претенциозные, если вслух, Лариса так и не произнесла. Тартасов, впрочем, понял. Нельзя сказать, чтоб он не ценил. Он ведь и сам держал втайне свою козырную. Молодец. Не гусарил. Только ухмылялся в усы, когда его спрашивали, мол, везун, как проскочил цензуру? как удалось?.. Но что касается жертвенности… Он только и задумался на миг (на полмига), нельзя ли из их цензорского переполоха скроить рассказ. О любви… Попросил ее (это фон, фон!) описать Арсеньича, его любимые словечки, кем был, чем жил старый мудак — вдруг вдохновит!

Она ничего не могла припомнить ему для фона, разве что частую прибаутку Арсеньича: ВТОРОЙ ПРОТЕЗ ВСЕГДА КРАСИВШЕ, — но о чем это?..

Да и сам урок старого цензора казался тогда лишь тягомотиной. Платочек ее был мокр, мал, крохотная тряпица, нос распух, а Арсеньич все талдычил:

— …Хитрец автор, вдруг нахмурив брови, вам скажет — я, мол, сделаю текст построже. Уберу, мол, лишнее! Повоюю с эпитетами и тому подобное!.. Чувствуете?

— Чувствую, — всхлипнула Лариса.

— Этакий эстет. Этакий борец за лаконизм! А что в итоге? А в итоге, Лариса, слова просеялись. Слова стиснулись. Слова сомкнулись. Персонаж вдруг получает совсем иную, убийственную характеристику…

Как много, как бесконечно много может провалиться (объяснял ей старый Арсеньич) — уйти в зазор меж двух слов. Туда и выбрасывает лишнее искусный хитрец автор. Суть авторства — эта бездонная щель меж словами. Миры, целые миры провалятся туда, эпохи, цивилизации!.. и ничего нет. Ни следа. Это узкое место, этот гениально коварный стык меж двумя соседними словами!.. На этих стыках, на этих зазорах родилась динамика письменности. Родилась словесность, а уже с ней (и в ней) высота духа и чекан мысли.

* * *

…Тартасов, вернувшийся от Ляли несолоно, старался огорчение скрыть. Мужчина! Лез теперь с разговором к Ларисе Игоревне. От нечего делать…

Жаль его. Ларисе Игоревне так нетрудно представить, какой он там нес вздор. Как лип он с разговором к Ляле (а после и к Гале). Без денег… Навязчивый, суетный, слюнка запекшаяся в уголках губ.

— Как дочка, Лариса? — переспросил он.

Можно же и просто поговорить.

— Как у всех… Она в Рязани. Врач. Платят, правда, им маловато и не в срок. Но не жалуется…

— Помогаешь ей?

— Да. — Лариса Игоревна в паузу тоже поинтересовалась: — А что твой сын? Он ведь компьютерщик?

Тартасов махнул рукой:

— Только разговоры, что компьютерщик, что дело модное и денежное. Он никто. Ходит и чинит по знакомству… Ха-ха! Его приятель работает в КГБ. Вот уж фирмачи! Казалось бы!.. Сын ходит в их проклятые подвалы уже неделю. Налаживает компьютер за компьютером — а заплатят или нет, еще неизвестно.

Лариса Игоревна (как только кто-то ныл) предпочитала оставаться оптимисткой:

— А все же их поколение не унывает. Они уже смолоду протиснулись через узкое место — раз-раз! и огляделись!

— Узкое место?

— Ну да. Так я называю наши глобальные перемены.

Из комнат послышались крики. Шум. Но вот, пробиваясь сквозь стены, сильный пьяноватый мужской голос запел:

Живет моя отрада-ааа…

И с новой силой ликующие крики. А следом ур-ра-а! — звон разбитых бокалов (что такое?). И веселый, молодой животный смех. Да уж, протиснулись! Вполне!.. Настоящая жизнь шла там, за стеной.

Живет моя отрада-ааа-а

В высоком терему-ууу…

— «Му-уу», — передразнил Тартасов.

— Из пятой комнаты. Опять у Аллы, — сказала Лариса Игоревна, прислушиваясь.

Ей хотелось ласки. Ей хотелось, чтобы стареющий Тартасов протянул руку и, хотя бы мимолетно, погладил ее по щеке. Как когда-то!.. Смотрит… Угадает ли он, что чувствует она? Едва ли. Мужчине память ни к чему. (Зачем ему прошлое? Ляля, Галя, Алла — вон их сколько!)

Что-то Тартасов все же почувствовал:

— А ты меня любила. Без ума была, а? — спросил и засмеялся.

Она кивнула. Сказала негромко:

— И ты меня любил.

Он (напомнила!) тут же помрачнел. И заговорил о своем:

— В голове пусто. В карманах пусто. Не пишу ни строки. Вот уж труженик!.. Если б не передача на телевидении, я бы, наверное, тоже пел. В подземном переходе. С шапкой на полу.

Лариса Игоревна всколыхнулась:

— Ну-ну, Сережа. Перестань!.. А почему ты не пишешь?

— Мыслей нет. Сюжетов нет. Что мог, уже написал. А что писать еще?

— Люди стараются. Люди что-то пишут.

— Люди вон и песни поют!

И Тартасов мотнул головой в сторону стены, за которой веселились хорошо протиснувшиеся.

Пора-пора-порадуемся на своем веку-уу… —

орал застенный голос.

* * *

Чай затевать долго, Лариса Игоревна плеснула Сергею Ильичу еще боржоми. Пей, милый. А? Что?.. И тут оба они, вдруг повернувшись к стене, уставились глазами в обои… ища там заметные точечки (и былые дни).

В момент, когда их потащило, она цепко держала Тартасова за руку. А он (мужская жадность, желание прихватывать все) не выпустил из руки стакан с минеральной водой. Жлоб! Он хотел успеть допить. (Еще и это!) На свистящем ветру, на самом выходе (вылете) из узкого места Тартасов все еще торопился нести стакан ко рту… Дернулся, она не удержала. Руки их распались… Кричала ему, пытаясь не отстать. Тянулась, но где там!.. В прошлом времени (куда их выбросило) они, увы, оказались уже не вместе. В последний момент!.. Их растащило, их разрознило всего-то дня на четыре.

Тартасов (как в наказание) попал в те черные дни, когда он кончился: когда он уже не мог писать повести. И когда не нашел ничего взамен. Его книги уже не переиздавались. И само собой, без копейки денег… Полоса… Тартасов мялся с ноги на ногу в телефонной будке у метро и вопил в трубку:

— Я погибаю! Погибаю!..

Домашний телефон был отключен за неуплату. Тартасов заскочил, забился в обшарпанную будку, делая оттуда звонок за звонком. Спохватился! Жизнь на глазах менялась… Звонил, вопил, умоляя приятелей искать ему хоть какую, хоть ночную работу:

— Я готов быть наборщиком… Читчиком! Я готов подметать и мыть полы в редакции. Я и сын, нас двое, нам нечего есть. Я мог бы читать детям по радио… Я, честное слово… Клянусь… Я когда-то хорошо рассказывал сказки. Про крота и Дюймовочку… Я… — И, вдруг сорвавшись, Тартасов некрасиво шмыгнул носом прямо в трубку. Грубый мужской всхлип.

Его уже поторапливали извне. Стуча монеткой в стекло телефонной будки.

Ларису (она в тех же днях) тоже, разумеется, никуда не брали. Она также готова была править любые тексты. Как начинающая, дежурить у телефона. Вычитывать… Переписывать… Вдруг ей где-то поручалось (за копейки!) выдавать библиотечные книги, но… но начальство зрит в оба. Сверху им виднее. Вскоре же узнавалось, что к их честному библиотечному хлебу притирается бывшая цензорша. Ага. И тотчас взамен Ларисы брали другую, сюда же просившуюся. Женщину с двумя детьми и с судьбой попроще.

Коллег Ларисы также не брали, разумеется, ни в газету, ни в расплодившиеся издательства. Ни даже в библиотеки (истинное место для бывших цензоров. Призвание. Следили б за выдранными страницами!). Их нигде и никуда, а вот худощавый Вьюжин с его либеральными остротами уцелел. И еще как! Вдруг протиснулся в большие начальники. Восседал на одном из каналов телевидения. Она пришла и, встретив, сразу узнала эти уверенно-насмешливые глаза. Эту улыбку!.. Правда, начинал лысеть.

Сама никто и нигде, она пришла просить для Тартасова место на ТВ. Он нищ. Он не пишет. Он голодает!.. Вьюжин, проницательно глянув, спросил:

— Все еще неровно к нему дышишь?

Нет, Вьюжин не знал об их прошлом. Он лишь теперь смекнул обратным ходом сопоставлений. Быстро-быстро высчитал потаенную было во времени их житейщину (знал бы раньше, давно б изгнал из цензуры).

— Ну что ж. Есть такое место. Как ты о нем догадалась?

— Прослышала.

Помолчал и сказал:

— Ты же помнишь, Лара, ты мне всегда нравилась. На этой неделе давай свидимся. Идет?

И выждал сильную паузу, пока она кивнет.

Покраснев, кивнула. Вьюжин на квадратном фирменном листочке легкой рукой черкнул ей адресок и телефон — квартира его приятеля, зажившегося за границей.

Ну и ладно. Стерплю (а душой отстранюсь, как будто это не со мной)… На пути к той свиданческой квартире она все еще размышляла. У каждой женщины бывает такой час. Раньше. Или позже… Похолоднее бы ей с ним быть! Подеревянней, поспокойней. А встала — отряхнулась. Как сказано нам (как обещано) было в древней книге: нет следа.

И, поднимаясь в лифте, все о том же — она, мол, переморгает! Переживет, как переживают, закрыв глаза, этот час все женщины. Каждая свой… Помнить о Тартасове. Лежа в объятиях, думать о жертвенности женщин. Она засмеется (мысленно), когда тот мужчина начнет задыхаться, потеть и все яростней и яростней дергаться… Лариса улыбнулась на пробу (тая улыбку). Однако там с улыбкой не вышло. Мужчина оказался опытнее ее.

С виду ласков и расслаблен, он был расчетлив. Долго, трудно и подчеркнуто мучительно доводил не себя, а ее до исступленного заключительного вскрика. Хочешь не хочешь, с этой минуты женщина сколько-то забывается, отдается. Едва она отошла и пыталась все пережить с холодком, он снова. И еще более уверенно, жестко вел ее к сладостно-болевой точке и вскрику. Работал, как пахал. Все медлил, медлил… Вытягивал ей душу. Она было дернулась, раз бы и в дамки. Но он, как клещами, тотчас сдавил ей плечи: не шевелись, лежи — и продолжал свое. Сквозь зубы выскакивали легкие ее вскрики, ну, стон, ну, просьба. Вдруг стала задыхаться. (Так и не удалось ей. Закрыв глаза, как на пляже. Лежать и думать о жертвенности.) С дрожью, она вновь предала своего Тартасова, теряла мысль, плыла. Мужчина делал что хотел. Доведя ее до почти полной потери своего «я». Зато после, зато теперь, по-хозяйски получал свое. Вставал на минуту вдруг выпить чашку воды. Вставал с ленцой. Шел на кухню — вроде как пересохло в глотке! Оставлял ее в постели, она была никто и ничто.

Вышла одна, с ощущением, что за эти два или три часа ее переехало чем-то тяжелым. Как поездом. Все болело, ломота в плечах и спине, чужое тело! Чужая душа. Час, всего-то час с прохладцей, как ей думалось, когда… когда, едва ли не посмеиваясь, входила в этот дом — вызывала лифт.

Подойдя к метро на ватных ногах, Лариса присела на бортик. На гнутую трубу, что окаймляла только-только засеянный газон. Как птичка опустилась… Присела, как птичка, на тонкий бортик, не в силах ждать. Не в силах дождаться, пока вернется (пока долетит) домой.

И здесь же закурила. (Она тогда курила.) У входа в метро. Как эти. Никогда не позволяла себе, а вот пришлось. Горек был дымок. Не могла сдержаться, вот и сидела, курила, пусть смотрят, пусть идут мимо, пусть что и кто угодно. Какой-то нервный звук рвался из ее легких, звук этот она все заглатывала. Сдерживала в себе. Она бы и бутылку пива взяла, пила бы, сосала из горлышка, как эти нынешние, молодые и подзаборные, но нет. Все-таки нет. Курила…

А что Тартасов? Писать он все равно не стал; не смог. Иссякнув, не возродился. Не склеился и не поддался он в новую починку, но… но место получил. Что да, то да.

И к месту в те же дни он прикупил замечательный вельветовый пиджак. (Быть может, на последние. Но кстати.) Заимев на ТВ теплое говорливое местечко, писатель Тартасов тут же приосанился. Ого-го! Справедливость торжествует. Он был теперь в этом убежден. Уверен! Считал, что лукавым местечком учтены его рассказы и повести, былые творческие заслуги — воздали!.. Как быстро эти пишущие говнюки распускают перья! И как же быстро приспособились его улыбка, его мимика, его походка, его жесты к полученному месту, а место — к вальяжной речи. А речь — к пиджаку. Солидный мужчина…

* * *

Все-таки любила. Уставала от своей жизни, но его (его жизнь) любила. Такое не проходит.

Конечно же, Лариса Игоревна с Тартасовым строга, себя не выдаст — дружна, мол, с ним по жизни, и не более того! Чуть что его одергивающая и ему, зануде, наперекор. И вида не подающая о сохранившемся чувстве. Старый придурок!.. Ну что? Заскучал? (Можно и поиздеваться слегка над ним. Подсмеяться. Отказали дяденьке — и Ляля? и Галя?)

Его ворчливый (недоволен) голос ее опередил.

— Где, Лариса, ходишь так долго?.. То ты здесь! то где-то еще!..

— Я здесь.

— Плесни-ка мне боржоми.

Тартасов пил минералку глоток за глотком. Спросил:

— Как работается? Устала?

— Нет.

Ишь ты! Не устала ли она? Легко ли, мол, тянуть столь прихотливое заведение в столь смутные дни?

— О чем грустим? — спросил.

Ни о чем. Когда ей щемило сердце, она подолгу смотрела в окно. Там кусты. Верхушки трепал ветер.

— Ни о чем.

Он сказал этак игриво:

— Я бы вернулся, пожалуй, в прошлое.

Но Лариса Игоревна прошлое как таковое не любила:

— А я — нет.

— Правда?

— Правда. С девочками мне, конечно, непросто. — Она на миг призадумалась. — Нелегкий хлеб! Но знаешь ли, Сергей Ильич, я сейчас считаю себя более честной. Куда более честной, чем в те дни, когда я вымарывала абзацы и строчки. Твои в том числе. Когда отслеживала на каждой странице мало-мальские либеральные намеки — твои особенные фиги!

— Фиги?

— Ну да. Фиги в кармане. Так говорили, забыл? А иногда я вычеркивала, вымарывала подчистую такую чудесную, обжигающую строку. У меня сердце млело.

— Я не знал.

— Да и я не знала. Только со временем понимаешь, что была сволочью.

В маленьком кабинете стало тихо.

Тартасов гмыкнул. Пуская свой баритон вперед, покладисто произнес, поддакнул:

— Да. Жуткое было время…

* * *

— Мы все протиснулись, — продолжала Лариса Игоревна усталым, но уверенным в правоте голосом, — протиснулись через этот лаз: через узкое место. И хочешь не хочешь мы переменились. Кем ты был и чем ты занимался прежде, в конце концов, осталось уже в прошлом. В пережитом. Уже не так важно… Узкое место. Согласись, оно всех нас поменяло.

— В лучшую сторону или в худшую?

— Каждого по-своему.

— Я не переменился, — надменно поднял голову Тартасов. (Тупой.)

Она продолжала:

— …Помню, как все, кто был тогда в моих приятелях, искали работу. Либо и вовсе переучивались. Всем было трудно. Все протискивались. Вот ты, писатель, скажи: зачем время от времени взрослым дядям и тетям надо рождаться наново, а?

Но писателю философствовать надоело: «Прошлое…» «Прежде или сейчас…» Сколько можно?! Мы не на телевидении! — Тартасов (мысленно) уже возмущался. Это в ней цензорша не до конца умерла. Это в ней прошлое булькает.

Цензоры всегда моралисты. Он ли не помнит! Женщина, ночью его ласкавшая, а днем той же недрогнувшей рукой!.. железной!.. Однако вспылить вслух Тартасову не хотелось. Осторожничал.

Откашлявшись, он спросил — ладно! поразмышляем мы после… а как бы все-таки Лялю?

Она промолчала.

— Ну, хорошо, хорошо, пусть не Лялю, а Галю. Скажи Гале, что я с телевидения.

Лариса Игоревна пожала плечами — о чем ты? Ты, милый, так редко выступаешь со своей программой, «Чай с конфетой» она называется?.. Хоть бы ты новости читал. Или игру какую вел! Угадывал бы мелодию. Пусть бы поутру, но все-таки мелькал бы на экране почаще. Сейчас люди и утренние программы смотрят…

— Я — писатель.

— Она, милый, этого не понимает. Сейчас этого никто не понимает.

— Могу принести ей сегодняшнюю телекассету.

— Вот еще! Такого добра везде полным-полно. Не удивишь!.. Даже здесь есть кассеты. Замечательные, кстати сказать! Кассеты для предварительного просмотра. (Для переборчивых клиентов.) Знаешь ли, какая у твоей Ляли кассета?.. Ого! Тебе нельзя показывать…

— Голая, конечно.

— Только в очках. И пляшет на крыле самолета.

— А самолет летит?

— Да. Самолет летит. Снег страшный валит. Пурга. А она танцует…

— И в очках?

— Да.

— Слушай… Дай-ка мне посмотреть на эти очки.

— Нет, милый. Ты же без денег. Будешь пускать слюни и приставать к ней еще больше… Кассета любительская. Самодельная…

Тартасов хотел оскорбиться, но… но вновь помедлил. (Как-никак жизнь продолжалась.) Он лишь нахмурил брови.

— Сережа. Ты обиделся?

Тартасов молчал.

— Сережа!

Тартасов молчал. Говорить в этот гадкий безденежный миг с бывшей цензоршей не о чем. Да и не было у него сейчас слов. Цензурных… Зато молчаньем и подчеркнутой паузой Тартасов, как известно, умел достать любого визави. (С пользой для себя передать инициативу — перебросить.) Умел молчать минуту. Умел молчать пять…

Лариса Игоревна, вздохнув, встала из-за стола — ладно, Сережа. Ладно. Не дуйся.

И вышла. Чтобы помочь. Пошла-таки попробовать уговорить новенькую.

Увы.

— …Нет! нет! Я видела его! — заартачилась девица. — Я разглядела: он старый и унылый. Козел. Не хочется мне.

Тартасов через стенку отлично все слышал.

— Без денег не сумею. Не захочется… Лариса Игоревна, миленькая, вы же были молодой. Вы же помните, как хотелось, чтобы мужчина был интересный! чтоб смеялся молодо, от души. Чтоб веселил, если уж он без денег! Хоть немножко любить его хочется — правда?.. Лариса Игоревна, вы уж поймите… прошу вас.

Лариса Игоревна не настаивала. Вдруг тихо с ней согласилась:

— Понимаю.

Вернулась. Стала было подыскивать слова. Но Тартасов ей сразу буднично и спокойно — мол, не пересказывай, все слышал.

Лариса Игоревна села напротив. Не зная, что дальше.

Помолчали…

— Ты как ищешь узкое место?

Она уже спрашивала его об этом. (И забыла.)

Он засмеялся:

— Глазами.

Ей хотелось пожалеть его, но боялась своей же жалости. Боялась протянуть руку и коснуться, скажем, его плеча. Коснись, и вся подтаешь. Глаза первые потекут…

Она предложила:

— Давай вместе?

* * *

Но и когда летели узким местом (рука за руку), Тартасов опять закапризничал — что за мужик! Все ему не то и не так!

Ветром захлестывало рот, в ушах свистело, а он стал ей кричать. Слова едва разобрать! обрывками! — Поглубже… Спуститься, мол, в прошлое им обоим… Зачем?.. А чтобы по времени отсюда подальше. Чем оба они окажутся помоложе, тем лучше! «Поглубже! Лариса! Слышишь меня — поглубже!» — вопил он, мол, там им будет слаще, там и деревья зеленее! и солнце желтее!.. Вечная мужская жадность, что сродни вечной же их неуверенности.

Тартасов впереди… Еще и дернулся, поймав поток воздуха. Она потянулась руками — а он уже опережал, уже не достать. Поздно… Опять будут врозь, что за человек!

— Сережа! — запоздало крикнула она на самом выходе из узкого места.

* * *

Одна в полете, вдруг огорчившись (зачем ей прошлое без него?), она попыталась развернуться и резко приземлилась (привременилась). Оказалась недалеко. Почти… почти сразу же за узким местом.

Был тот прожитый день, когда Лариса с утра уже обошла (оббегала) две редакции и три библиотеки: все впустую… День за днем поиски. Ни даже мучеником строчек (читчиком ночным), ни бегать клерком — ничего. Ноги устали… Нет мест, уважаемая! Ищи где хочешь.

А место вдруг нашлось. Да, у метро. Все тот же бортик — невысокий забор из гнутой трубы. Присесть и горько думать! (И курить.) Таких сидело на бортике человек десять-пятнадцать. Чего-то в жизни не угадавшие (не нашедшие). Не знающие, куда теперь идти дальше. Тоже люди… В растрепе чувств. Упершиеся глазами (бессмысленно, но твердо) — в траву, в асфальт, в носок туфли…

Сейчас она тоже выкурит, сейчас затянется горестно-сладким дымком. Но… Лариса отбросила сигарету. Встала. Села вновь… Вот так нежданно (вдруг) приходит к нам извне волевое решенье. Да. Да. Она уже не курит. Точка. Не курит!.. Вынув из сумочки, выбросила всю пачку.

Волевое усилие (над собой). Словно бы Лариса сама себе помогла — сама себе велела. Волна торжества… И возникшая (сопровождающая) странная боль: сдавило плечи, грудь, бедра — ее стиснуло. Как будто на нее, на Ларису, надевали сейчас что-то узкое. Как будто робу. Жесткую и, кажется, пластмассовую — не робу, а трубу. И не на нее надевали, а наоборот (относительность наших ощущений) — она сама, своей и не своей волей, протискивалась в довольно узкий и тесный ход.

Понятно: она же находилась как раз за узким местом. В шаге. И теперь, по ходу времени, она его (узкое место) проживала снова. По ходу жизни… Пульс участился, Лариса приоткрыла губы, дыша открытым ртом. Протискивалась в новое время.

* * *

Это после узкое место будет ею проскакиваться со свистом, с ускорением. Это после — как по тоннелю. Это после можно будет пронестись через десятилетия назад-вперед с ветерком. И с пощелкиваньем в ушах от внезапной смены давления… А пока что тяжело. Пока что со скрипом… С болью… С обдираньем бедер. С тошнотой.

Подумала (успела подумать) — не я одна, весь люд, все мы, весь город. Протискиваем души. А заодно (необходимость) протискиваем и тела. С трудом дыша… Едва сдерживая тошноту… Как медленен ход времени, когда ты с ним совпал!..

* * *

Но вот ее бедра, сдавленные, как обручем, отпустило. Лариса Игоревна задышала ровнее. Уже поднялась с бортика, на котором присела. Уже шагнула… первый шаг в новом времени. К входу в метро.

Она — и не она.

Если внешне, то Лариса Игоревна смотрится по-иному; строже; суше. (И не курит.) Уже другая. А взглядом посвежела, взгляд ее стал проще. Добрее… А как там наше чувство, как любовь?.. Да, любит.

Лариса Игоревна продолжала любить. Узкий тоннель протащил ее в новое время вместе с ее длящимся чувством. Дал ей протиснуться. Но чувство тоже поскребли скребком. Кой-что содрав. (Позолоту.) Чувство стало зорким, чувство научилось видеть: да, любила… этого исписавшегося Сергея Ильича Тартасова, нелепого и безденежного. Любила хвастливого, фанфаронистого, чуть что распускавшего перья мужчину, с красивой головой и с приятно рокочущим баритоном.

Зато теперь ее любовь к Тартасову держалась несколько поодаль. Чувство словно бы потеснили — в шкафчике памяти.

Здесь же, у выхода-входа в метро, Лариса Игоревна услышала робкий, ломкий девичий голосок:

— Мужчина! Не хотите познакомиться — я Ляля. Меня зовут Ляля…

Обернувшись, Лариса Игоревна впервые (впервые в своей совковой жизни) увидела такую девчушку. Молоденькую, курносую. Со светлым лицом. Топчущуюся у метро на асфальте и смешно предлагающую себя проходившим мимо Иван Иванычам и Петрам Петровичам. Голодная, зябкая, чулки с дырками…

* * *

Тартасов же (невезучий), пронесшийся в свое прошлое поглубже, угодил к зубному хирургу. Сидел, подвигаясь со стула на стул. Смирившийся с предстоящей мукой, как это бывает у крупных мужчин в такие минуты. Сидячая очередь…

Подавленный, он уже был не в состоянии осознать, что за день и час ему здесь выпали (а ведь случайно! ведь мог переиграть!). Он только подвигался, как загипнотизированный, к той двери. Со стула на стул — все ближе и ближе. И ведь вошел в кабинет! И так тяжко драли ему зуб два здоровенных мужика. Тот самый (памятный до сих пор) шестой жевательный. Крошили, дробили, наконец, ликуя, вытащили — несколькими страшными обломками, вдвоем, ну, молодцы!.. победители!.. Тартасов вышел из кабинета, сел, его трясло.

Он помалу сплевывал, склонившись над урной, почти доверху забитой кровавыми сгустками зажеванной ваты. А рядом с урной — щель в линолеуме на полу. Прямо у ног. Отверстие поманило его прохладой и темнотой. Только тут догадался. Вот оно! (Почему не получасом раньше, когда сидел в очереди?) Тартасов напрягся и… ввинчиваясь в темь узкой щели, вырвался из неласковых прошлых дней.

* * *

В отдаленной комнате тихо. (Здесь девочкам можно расслабиться. Покурить.) Голос Ларисы Игоревны… Да, с просьбой. Да, она к ним с просьбой. Минуту внимания.

— Девочки… Кто писателю даст в долг? Вы же знаете, иногда на ТВ выступает. Хороший человек.

После секундной паузы девичий голосок спросил:

— Денег?

— Нет. Не денег.

И тотчас послышалось хихиканье. На его счет. А затем кто-то из них (Галя? Ляля? Вот не ожидал!) дважды с ехидцей переспросила — мол, что это за писатель?! Почему это писателю — в долг? В наши-то дни разве бедность не порок?

Тартасов толкнул дверь и вошел. Он был возмущен. Он ждал честного снисхожденья. А они!.. Неужели она, дрянь молоденькая, к нему ничего не чувствует? Хотя бы человеческого, хотя бы просто дружеского?

— Ляля…

Его красивый баритон задрожал.

— Ляля, — голос еще гуще, интимней. (Какая терпкая горловая дрожь.)

Но девица молчала.

Тартасов обиженно чертыхнулся — уйду сейчас совсем!

Он повернулся. Он медленно-медленно уходил. Эти нынешние страстотерпки насмешливо смотрели ему вслед. Пиявицы. Он ждал оклика Ляли — ничуть не бывало! Ни она, ни Галя не дрогнули. И Рая, стоя с ними рядом, помалкивала. Эти помешавшиеся на деньгах… эти маньячки смотрели ему вслед! Отчасти даже весело. Покуривали!..

Тартасов хлопнул-таки дверью. Ушел.

Но недалеко. На улице его охватили сомнения. Почти сразу же. И как раз у телефонной будки… Выискав в кармане жетон, Тартасов уже спешил, уже звонил старинному своему приятелю. Тоже литератору.

Саша Савин, когда-то друг юности, взял наконец раскалившуюся трубку. Стареющий романтик (того же амбициозного поколения), Саша сказал Тартасову несколько устало:

— Я слушаю.

Тартасов попросил денег.

Да, да, ему очень-очень нужны! взаймы! ему сейчас же необходимы деньги!.. Зная Сашу Савина, он не мог по-дружески не попудрить ему мозги. С ходу пообещал. Несколькими днями позже… да, да, чуть позже он, Тартасов, организует Саше выход на ТВ, пригласив на свой престижный «Чай». С конфетой!.. А что?.. Они посидят, поболтают об искусстве, ничего особенного… Немного ностальгии… Пусть только старый друг поможет Тартасову сейчас с деньгами.

Саша извинился.

— Извини, — сказал. — Я, Сережа, не вполне тебя понимаю. Я современный человек. Ничего не могу с собой поделать. И поэтому сначала твою конфету, а деньги — позже.

Тартасов нажал чуть сильнее — деньги, Саша, нужны сейчас. Немедля.

Саша немного помолчал, поразмышлял:

— Извини, старина. Я современный человек. Деньги — позже.

Чертыхнувшись, Тартасов бросил трубку, жаль было жетон.

Сказать честно, оба темнили. Тартасов, разумеется, не мог, не имел возможности пригласить кого бы то ни было на «Чай» в обход высокого начальства. Начальники сами любили посмаковать звучные имена, выбирая, кому из них к чаю конфету дать и кому нет. Сами и решали.

Но и Саша для Тартасова ничего посеребрить не мог. Бедствовавший, Саша попросту хорохорился: у него не было денег. Совсем не было.

* * *

— …Где ты есть? где это ты пропадаешь?!. Ты что — не доверяешь своим девочкам?.. С ума сошла! Или ты теперь подглядываешь? Шлифуешь их таланты?

— Я работаю, милый.

Тартасов продолжал возмущаться — мыслимо ли! Так надолго пропасть в трех комнатах! ну да, да, у нее соединенные трехкомнатные квартиры, но все равно шесть комнатушек и две кухни — это еще не лабиринт!

Поворчав немного (для разгона), Тартасов стал выпрашивать в долг хотя бы Раечку.

— Боже мой. Что за жалкий цветочек! Какие у нее нищенские коленки…

— Она изящна.

— Ее коленки хочется прикрыть. Зачем ты ей позволяешь мини-юбку?

Лариса Игоревна вздохнула:

— Поговори с ней сам, милый.

— Что я!.. Ты поговори. Воздействуй на нее. Скажи, что я с телевидения. Ты умеешь на них влиять. Ты для них все — и честь, и совесть! и мать родная!..

— Не преувеличивай.

— Деньги, деньги! Одни только деньги!.. — распалялся Тартасов.

Его возмущала сама капитальность перемен в психике человека: он всю жизнь выпрашивал, а теперь ему велят выторговывать. Какое падение!.. Но ведь все вскользь. Все — для богатеньких. Для этих жирных. Не зря же русская литература их так больно била. За что-то же их драли, секли Гоголь и Достоевский, святые времена!

Лариса Игоревна на миг погрустнела:

— А я вспоминаю твою последнюю повесть. Ты умел сказать о женщине… В поезде… В вагоне поезда… Она… где ты пишешь о ее подрагивающей улыбке. Прекрасные, горестные строки.

— Ты, помнится, эти строки не очень-то жаловала.

— Я их любила.

— Любила?

— Да… Но я была служакой — я была глупой, милый. Я была совсем глупой.

Выдвинув ящик стола, Лариса Игоревна взяла давнюю книгу Тартасова — старенький зачитанный экземпляр. Из книги выглядывали три беленькие закладки. Тартасов спросил… Эти странички, что с закладками… Странички небось знает уже назубок? Нет, возразила Лариса Игоревна, эти места в его повести она как раз забывает. Все остальное да, наизусть…

— Гм-м, — произнес Тартасов.

Он заметил, как, поддавшись памяти, Лариса Игоревна уже моргнула мелкой слезой. И вновь посматривает на стену — на обои с точечками, словно бы нацеливаясь. Женщина… Неутомима… Опять, что ли, хочет в прошлое? Гм-м.

С обоями в ее комнатках и в кабинете (он следил глазом), с обоями все в порядке. Обои ничуть не давили; не тяготили. Веселенькие, но не сказать, игривые (цензура), они радовали взгляд.

— А-а! О-о! — послышалось вдруг. Возбужденные голоса… Опять где-то в комнатах. Уже вопили!

Лариса Игоревна, вся начеку, работа, тотчас на крики поспешила.

Тартасов не пошел даже глянуть. Скучно. Неинтересно ему. Одно и то же!.. Он попивал боржоми и листал свою старую книгу. (Хорош текст, ей-ей хорош!) А за стеной все взывал и взывал молящий голосок, похоже, Галин: «Лариса Игоревна! Лариса Игоревна, помогите!»… Шум… Склочная разборка. Мужские пьяно-хриплые вскрики. Недовольные! (Это всегда, когда их выставляют за дверь.)

Лишь минут через десять-пятнадцать Лариса Игоревна вернулась к Тартасову. Запыхавшаяся, бледная… Но победившая: да, да, навела порядок. Шумели?

— Прости, прости, милый! Конфликт случился в нашей шведской комнате. А там от голосов всегда гулко.

— В шведской?

— Так мы ее теперь называем. В этой комнате у нас (Лариса Игоревна объясняла) — шведская стенка. То бишь спортивная лестница…

Там девочки приучаются к тренингу. Держать спину прямо. Крепить мышцы живота… Важно! Столь необходимая молодым женщинам гибкость. Да и сама Лариса, чтобы старость задержать, бодрит свое тело поутру гимнастикой. По часу и более…

Чистая светлая комната! И представь, два клиента, два, извини, подмосковных мудака, взяли себе комнаты рядом. И тотчас сговорились. (Или заранее были в сговоре.) Объединились. Да, да, в этой чудной, но немного гулкой комнате они сошлись вместе. Пытались (представь себе!) устроить некий свой секс. Свою малаховскую групповуху, бессмысленную и беспощадную. На шведской стенке. Вчетвером. Заставляли девочек взбираться к потолку и голыми, выкручиваясь, висеть. И там к ним пристраивались.

— Акробаты? — поинтересовался Тартасов.

Лариса Игоревна вспылила, акробаты, скалолазы! — шутки шутишь, а Рая не выносит высоты… Ну как? как можно там вчетвером? Выдумка этих кретинов называлась, представь себе, «сбор бананов» — и конечно, под самым потолком Рая не вынесла, голова закружилась. Хотела вниз, не пускают… Галя, висевшая с ней рядом, сказала, что Рая вся в слезах, дрожала руками-ногами, какой там банан! Даже пукала от страха. Галя (ты же слышал) стала кричать, звать!.. Я примчалась, я еле-еле Раю сняла. У меня у самой руки тряслись. Ну, прямо снятие с креста! Пальцы я разнимала ей силой, так, бедная, вцепилась в перекладины. Одеревенела. А эти морды, пьянь, ее хвалили — мол, наконец-то влезла высоко!

Хорошо, девочки в других комнатах не были заняты. Помогли. Вытолкали малаховских… Пьяндыги улицей, представь, орали песню. А мент стоит на углу, улыбается, ему весело…

Рассказ был напряженный; устала. Тартасов посочувствовал, деньжата Ларисе достаются нелегко.

Налил ей боржоми.

— Дай отдышаться, — сказала.

А Тартасов придвинул к ней ближе коробку с шоколадками — возьми! вкусные! Сладость, говорят врачи, снимает с сердца груз.

* * *

Галя!.. Вошла, постучав. На минуту… Негромким, почти в шепот, голосом сказала, что хочет спросить у Ларисы Игоревны кой-какого совета. Дело личное… И покосилась в сторону Тартасова.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Пойду проверю Лялю.

И попросил Ларису уходя:

— Сделай хотя бы чаю. Покрепче.

Никакого личного дела у Гали не оказалось: просто был сегодня необычный телефонный звонок. Час назад. Когда Лариса Игоревна отсутствовала… Незнакомый Гале мужской голос… Но, судя по выговору, человек интеллигентный. Да, он себя назвал.

Лариса Игоревна спросила — кто? — и едва не ахнула, услышав фамилию звонившего: Вьюжин. Что ему было надо?.. Ничего. Просто интересовался. Спрашивал, как живет Лариса Игоревна?.. Спрашивал, наладилась ли вполне у нее жизнь? Как у нее с работой — постоянная ли?.. Хотел очень с вами поговорить. Но вас, Лариса Игоревна, как раз не было…

— Дважды звонил, — сказала Галя уходя.

Оставшись одна, Лариса Игоревна почувствовала, что краснеет: боже мой! Этот Вьюжин думает, что она все еще без постоянного места… Вспомнил, и, возможно, подыскалась наконец редакторская работа. Нужен свой кадр на телевидении. Или в газете… Большой человек Вьюжин. Интеллигент. Не забыл!

Но волнение в душе (и краска на лице) оставалось недолго: Лариса Игоревна уже не хотела возвращаться в тот их мир. Она ушла оттуда. Она не хотела, чтоб ей даже напоминали.

Встала у окна. Распрямила спину, свои рабочие плечи. Ее труд несладок и неизящен, но по-своему честен. Да, честен. Она, если что, так господину Вьюжину и ответит. Не станет она оправдываться трудностями жизни, не станет вилять… И не хочет она. Слишком запомнилось место. Не хочет возвращаться в их подлый, подлый, подлый! (она с болью повторяла, с болью и стыдом за прошлое) — в тот подлый мир абзацев и строчек, где любовь… где достоинство… совесть… доброта… — все, все, все готово при случае провалиться в этот узкий зазор, в щель меж двумя соседними словами.

* * *

Тартасов вернулся. Сколько можно глотать боржоми! Уже сжег кишки… Нет ее… Куда она опять провалилась? Вот они, нынешние деловые! — возмущался Тартасов, ища Ларису Игоревну и топчась на пятачке прихожей.

Комнаты… Двери которых плотно прикрыты.

— Это ляп! ляп! — донесся из-за двери слева недовольный молодой девичий голос.

И мужской басок:

— Ну так что?

— Ляп, я сказала.

— А за ляп что — отдельно платить?

Она захныкала:

— Сейчас девчонок позову! Ларису Игоревну позову!

Мужской голос (ворчливо и стараясь быть потише):

— Ну ладно, ладно! напугалась, бедная!

* * *

— Ляля, — позвал Тартасов.

Но просящий в долг казался для девочек смешным. «Дядя Тартасов» надоедлив. А если его поставить на четвереньки и заставить два раза сказать: «Ме-э-э…» — козел!.. На его зов они едва повернули свои изящные головки.

И рассердились:

— Вы же видите, что мы отдыхаем! Мы только расслабились… Совесть у вас есть?

Ляля, Галя и рыженькая Алла в этой отдаленной комнате пили кофе, покуривали. У них отдых. А что главное в отдыхе? — Подымить сигареткой «Мальборо» и посмеяться! И чтоб успеть обменяться новостями. И чтоб всласть. Не умолкая.

— …в четвертую комнату. Мне там сегодня магнитофончик очень кстати будет. Гена музыку любит. Ко мне Гена придет.

— Привет, а ко мне Гарик! Тоже музыку уважает.

— Галка, стоп, стоп — не наезжай!.. Не равняй Гену ни с кем. Гена — это Гена. Гена для меня — прямо как санаторий у моря.

— Еще бы нам шум прибоя! — сострила Ляля, и все трое засмеялись.

Тартасов уже забыл их насмешки. Да хрен с ними! Он не помнил зла… Стоя у окна, он поманил Галю (была к нему лицом). Иди, иди поближе. Хотя бы Галю, иди же сюда… Иди на полминуты!

Галя подошла, держа в руке дымящуюся сигарету.

Тартасов зашептал:

— Веду передачу на ТВ. Смогу тебя показать. Эпизодически…

— И что вы там делаете?

Тартасов попытался объяснить ей про «Чай с конфетой».

— Не представляю даже! — хмыкнула Галя. — Зачем таких, как вы, на экране показывать?

Тартасов возмутился:

— Что значит — показывать! Глупенькая!.. Это я показываю того или иного человека.

— А дальше?

— Что — дальше?

— Покажете меня — и что?

— А показать человека по телевизору — это все равно что дать человеку большие деньги. Вот я и покрою долг…

Девица сбила с сигареты столбик пепла в фикус, что на подоконнике, и закричала:

— Ляльк! Нас обещают в телике показать — дашь за это?

— Фиг!

Рыженькая Алла игриво спросила:

— Голышом покажут? Или в купальниках?

Все трое хихикали, а Тартасов, грозя пальцем, возмущался — никаких голышей и никаких купальников! Серьезная передача!

В комнату заглянула Лариса Игоревна, позвала:

— Сергей Ильич. Чай…

Девицы тотчас перестали хихикать.

Она увела Тартасова с собой — усадила за стол в своем кабинетике. Чай и точно поспел. Хорошо заварен! Лариса Игоревна подала ему чашку.

И придвинула коробку:

— Ваш шоколад, Сергей Ильич. К чаю… Это правда — он очень вкусен!

Тартасов молчал. На лице горечь… Обида на жизнь, на кончившийся талант. Все вместе придавило мужчину. Лоб, подглазья… Щеки подернулись проступившей сеткой мелких морщин.

Прихлебывал чай, а Лариса Игоревна подошла к окну. Но вернулась… Стоя сзади, пригладила мужчине затылок, шею. Стряхнула перхоть с плеч.

— Ушла жизнь, Сережа, — сказала, сочувствуя.

* * *

— Ушла — и ладно! — огрызнулся господин Тартасов.

И вдруг он перестал тускнеть, мрачнеть лицом. Он подыскивал углубление (все равно где). Ага, вот на дверях! Недавно меняли замок… Ему увиделась волнующая воображение темная трещинка. Узким ходом она уводила куда-то в задверное пространство.

— Я нашел. Ты как?

— И я нашла.

Воздух задрожал…

И с ходу Тартасов, молодея и отключая горечь души, влетел в узкое место — Лариса Игоревна следом. Прошлое могло опять развести их, однако на этот раз Лариса Игоревна успела, ухватилась крепко.

— Вместе?! Вместе!.. — вопила она, глотая вихревой боковой ветер.

Рука — к его руке, и (цепко) пальцы к пальцам. Со свистом пронеслись в тоннеле с сужающейся горловиной. Лариса на полкорпуса впереди. Летела… Нет-нет и задевая своды. Нет-нет и оббивая себе бока в сузившемся пространстве. Но ни на миг не выпуская мужской руки, уже ощутимо терявшей припухлость (рука молодела).

* * *

— Пусти мне руку…

Они лежали вместе (это да)… В ее комнате, на ее кровати и любя друг друга (все это — да, да, да!), вот только с минутой Ларисе вышло не совсем. Не как хотелось. Близость была чуть раньше. (Была. Уже…) Уже был отдых.

Зато вместе… На комоде знакомо постукивал будильник. А на столе скучали чашки с остывшей кофейной гущей.

— Спишь?

Он не ответил.

Любил помолчать после расслабившего их любовного акта. Притих… На всякий случай Лариса провела по щекам, проверяя свою молодость, нет ли морщин. Улыбнулась. Да, молодая…

— Спишь? — Она потеребила его за ухо, чтобы молодой Тартасов не уплыл в эту минуту в мыслях куда-то слишком далеко, как бывает у мужчин после близости. Чтобы не забывал, кому обязан минутой. Не спи, не спи.

Он не спал. (Не спал и не забыл.) Однако он уже повернул голову туда, где слышен ее будильник. Сколько там нашего времени?

Лариса хотела сказать что-то ласковое. Хотела заговорить, но не сумела. Что такое?.. Ах, вот! Оказывается, в тот вечер была их милая мелкая ссора. Лариса хотела бы Тартасову объяснить… Даже повиниться… Но не умела…

Не могла ничего изменить. Силилась, открывала рот, шлепала губами — ни звука. (Обязана была жить в той, пусть даже совсем мелкой ссоре.)

Она лежала к нему спиной, и тут Тартасов (случайно?) коснулся губами ее спины, лопатки. Прикосновение показалось ей не вполне их в ту минуту примиряющим, а все же нежным. Трепетным!.. Лариса всхлипнула. Она попыталась припомнить, сколько они были (сколько еще им быть) в той милой ссоре. Неделю? Даже две?.. Силы небесные!

* * *

Тартасов уже тоже понял, что прошлое — не по заказу. Там тоже плюрализм. А возвращенье — риск и тоже поиск… Да, да, и в прошлом человеку следует свое искать — рыться в рыхлой куче двумя руками!.. Лежали рядом, слыша тепло друг друга. Тепло тел исчерпывалось (проживалось) с невыносимой медлительностью.

Лариса повернулась, и совсем близко, перед глазами — ее спина. Ее белая лопатка, родинки… Белизна тела поражала. Тартасов отключился от мыслей, притронувшись губами к бугорку ее лопатки.

Губы притронулись; сами собой мягко сомкнулись. И надо же — Лариса не спала и ответно чуть дрогнула. И всхлипнула. Но, может, показалось.

* * *

Он медлил. На лице еще удерживался налет счастья — полуулыбка, с которой он каждый раз просыпался в ее постели.

Счастье, однако, дотаивало. Зато на стене… Что там?.. Забеспокоившиеся мысли Тартасова вновь погружались куда-то глубже, еще глубже. (Глубже в прошлое. Ему захотелось.)

* * *

Лариса тоже прикоснулась губами к его спине. (Он слышал, как секунды две-три она колебалась.) Теперь он лежал к ней спиной. Лопатка его, надо думать, была груба (или высоко расположена)… И потому ее губы сначала потянулись. Затем губы прикоснулись к потаенно подрагивающему углублению под лопаткой; самое опасное место мужчин.

Тартасов кинул взгляд на толстомордый будильник.

Лариса тоже посмотрела. Сейчас она, пожалуй…

* * *

Лариса не успела заметить, как он исчез. Уже поспешил!..

Она тотчас нашла какой-то ход и кинулась вслед. Не оглядываясь, пронеслась узким местом. Уши заложило!..

* * *

Уже в узком месте, уже на скорости, Тартасов дернулся, чтобы развернуться. Чтобы снова — в прошлое. Сколько можно подальше в прошлые дни… глубже!.. наудачу…

Однако оказался он совсем недалеко (едва-едва за скверными днями). Оказался опять же в разбитой телефонной будке… Куда-то он звонил, настаивал — спрашивал о каком-то поезде — зачем ему это? — и снова со страстью в голосе кричал кому-то о проклятых деньгах.

Минутой позже он звонил в издательство, пытаясь их убедить, что его повести хороши и для нынешнего времени. Его повести «на все времена», разве нет?.. Но эти тупицы только вежливо похмыкивали. Они, видите ли, сильно сомневались… «Меня забывают! Забывают!» — кричал Тартасов, перетаптываясь в телефонной будке. Объяснял, постыдно просил… Кричал с осадком в сердце и с чудовищной сухостью во рту.

На стыке стекла и металла телефонной будки Тартасов случайно углядел трещину (за ней зазывающая темнота). Едва ее увидев, он сразу же устремился из времени вон! Черт с ним, с поездом, с деньгами, с запойными земляками! с переизданием книг! и с обновившимися умниками в отделах прозы! вон! — со свистом он пронесся назад, назад! в обратном направлении! Притормозил и… оказался, увы, опять недалеко. Те же дни. Те же самые. Мать их перемать!

То ли разбега души ему не хватало, то ли само узкое место уже не пускало Тартасова в его прошлое глубже. Не пустили… Не дали ему то счастливое время, когда шаг был пружинист и легок… Когда сами собой выстреливались рассказы и за повестью повесть. Когда молодая жена… Когда волновала кровь только-только забрезжившая интрига с милой цензоршей…

Закапало.

— И погода гнусная, — ворчнул, выйдя из телефонной будки, Тартасов. Вышагивал потемневшей мокрой улицей.

Время дрянь — и погода дрянь… кстати бы согреться. Кстати бы выпить. (С натугой для бюджета.) Тартасов вынул кошелек и снова его спрятал. Разве что пивка…

Стоило переноситься! — думал он. Какую дырку ни отыщи… Как глубоко (мысленно) ни ввинтись, уже не вынырнешь в далеких днях молодости. Всё только рядом. Всё возле той узкой дыры, свистящей ветром. Время не пускало. Уже не было господину Тартасову ходу в те дни, когда… Семья, жена, малыш сын и… тексты. Ах, тексты. (Скорей бы утро — и к бумаге!) Куда все делось?.. О время, погоди! — просил пророк. А что тут ждать? чего годить?..

Ну что? — еще одна попытка?.. Еще раз попробуем в прошлое?.. Где тут, мать ее, щель поуже?

Увы и увы. Тартасов в своем прошлом опять оказался в какой-то телефонной будке, где мерз, звонил и клянчил взаймы денег… бранился!

Гадость.

* * *

— Где ты так долго?

— Да так, — ответил Тартасов с еще не наладившимся дыханием от быстрого хода.

— Холодный какой. Мокрый… — Лариса Игоревна, сидя за столом, зябко передернула плечами.

Тартасов вяло развел руками:

— Осень.

Лариса Игоревна (деловая женщина, хозяйка!) склонилась к бумагам. Цифры зачеркивала, цифры вписывала. Но вот подняла глаза.

— Я так и не почитала тебе… Из твоей последней повести. Хочешь? Страницы, которые люблю.

— Нет.

Нет так нет. Она опять придвинула поближе бумаги.

— Бюджет изучаешь? Расход-приход. Все сама?

— Сама.

Лариса Игоревна на миг прислушалась: в комнатах тихо, девочки у нее славные, одеты-обуты, все хорошо, все налажено… и все-таки сама! Считать-пересчитывать! (И смету года пересмотреть.) Экономика должна быть экономной и в ее скромном деле.

— Как насчет чая? — спросила.

— Чай да чай. Сколько можно! — ворчнул.

* * *

Смета сметой, а от мысли, что Тартасов не исчез, никуда не делся (вот он, сидит), Лариса Игоревна услышала, как вдруг поджалось ее живучее сердце. Стиснулось… и теперь сладко расслаблялось. Вот ведь любящий инструмент! (Как долго работает и верно служит.) Не рассказать ли Тартасову в третьем лице: как бы о некоей другой женщине… О неменяющейся природе женского сердца — вдруг его вдохновит? И о когдатошнем жертвенном приходе к Вьюжину. Хотя бы намеком.

В волнении и в легком испуге (нет, нет! мужчине не понять!) она налила себе боржоми. А в дверь стук.

Лариса Игоревна припала губами к пузырящейся влаге. Волнение не покидало. Предчувствие?.. (А в дверь снова — стук, стук.) Лариса Игоревна крикнула: «Войдите!» — В дверь успели стукнуть еще разок-другой. И вошли… Галя.

В белой маечке, плотно обтягивающей грудки и животик, Галя гляделась очень свежо. Она стройненькая. (Выпила свой кофе, всласть покурила и теперь, видно, заскучала.)

И заскучавшая пришла сюда:

— Где этот дяденька?.. Который в долг?

Приостановившись в дверях, Галя не посмела войти в кабинет (уважение к Ларисе Игоревне). Она лишь издали махнула ему тонкой своей ручкой — пошли, артист!

— Писатель. Я писатель, — поправил ее Тартасов.

— Один фиг без денег.

Она зацокала каблуками по паркету прихожей. Шла, не оглядываясь, в свою комнату — Тартасов, сглотнув ком заждавшейся слюны, кинулся вслед за ней.

Ларисе Игоревне только и остался звук его спешных, боявшихся отстать от Гали шагов. Ей стало на миг больно. (Но ведь не так больно, как в былые годы, когда не могла жить без этого человека.) «Надо же! Все еще люблю…» — подумала, притронувшись к груди, где сердце ощутило укол.

Главное — не огорчиться сразу. А дальше мы умеем. Пересилим…

Она, пытаясь улыбаться, выпила еще боржоми, отличный напиток! (Надо заказать целый ящик.)

А в дверь опять стучали.

* * *

— Здравствуйте.

Мужчина. Хорошо одет. Лысина. И взгляд очень, очень знаком… Силы небесные! Зачем он здесь?

Лариса Игоревна не столько смутилась, сколько удивилась его появлению здесь: он же из тех. Он из властных и важных!.. Обычно веселятся в дорогих банях. В закрытых богатых пансионатах… Именно там их ублажают голыми девочками — с двумя-тремя сразу. Лепят компромат… а что ему здесь? в ее тихом, заурядном заведении?

Вьюжин, холеный и великолепно одетый (он, он! вот только как гладко полысел!), улыбался. Мягко сбавив голос, повторял:

— Здравствуй. Здравствуй, Лариса!

Он стал рассказывать, как еле отыскал ее, как звонил и как ее девочки (скрытницы!) обо всем умалчивали. Какая таинственность! И какая вышколенность!.. А все же он вызнал у них адресок и теперь рад, рад, рад ее видеть — здравствуй же! здравствуй!

Лариса Игоревна глянула, скользнув скорым глазом в окно, где стояла его машина. Солидная машина, но без шика (маскируется)… И без шофера — сам приехал, один.

— Один, один! — засмеялся Вьюжин, перехватив ее взгляд. Лариса Игоревна, не зная, как себя вести в столь новой ситуации со старым знакомцем и былым коллегой, сделалась строга. И прямолинейна. Эта манера ее всегда выручала. Она рада. Она рада его видеть. Но здесь у нее сама обычность. Девочки просты. Скромны. Никаких выкрутасов и ляпов. Здесь всё как дома. Рада принять… Рада вас видеть…

— Тебя. Скажи — тебя… Лариса! Как не совестно!

— Рада тебя видеть.

И продолжала — она слышала, конечно, о головокружительном его продвижении. Знает и о его месте в нынешних верхах, но… но девочки у нее скромны, обычны. Зачем они ему? (Столь крутое начальство пусть развлекается где-то у себя.)

— Какие девочки! Я тебя искал. Тебя, Лариса…

В это она уж совсем не могла поверить. Глупости.

— Напрасно не веришь! Я помнил. Да, забывал… Да, время… Но все равно помнил о той нашей встрече. Представь… Я вдруг узнал, где ты, — и словно бы вспыхнул. Импульс чувственный, мгновенный, минутный. Но такой силы!..

Она не знала, что и подумать. (Он хотел ее.)

Вьюжин, чувствуя себя чуть свободнее, снял свой замечательный светлый плащ. А из бумажной сумки извлек тяжелую бутылку. Шампанское… С разрекламированной красной полосой, перечеркивающей этикетку по диагонали.

— По старой памяти, Лариса. Побудем вместе… Позволишь, а?

Она выбирала: возмутиться громко? или с легкой издевкой? Осадить здесь мужчину (она умела) — проще всего насмешкой.

Но Вьюжин сказал, словно бы держал наготове:

— Между прочим, на ТВ сейчас кадровая смена. Чистка. Изгоняют стариков — в том числе гонят и Тартасова.

Вот тут только Лариса Игоревна заалела. Ей напомнили… На миг смутилась. Но сказала четко и строго:

— Я к Тартасову давно остыла.

— Понимаю. Но все-таки… По старой-то памяти ты ведь не захочешь, чтобы его выгнали?

Она пожала плечами — мол, не знаю. Как тут знать!.. Тянула минуту. Нарочито подзадержалась с ответом. И все же она произнесла:

— Не захочу.

— Вот то-то. Это ведь важно… Знаешь, это важно всем нам. Именно всем нам, мало-помалу стареющим, важно поддерживать друг друга. Хотя бы на расстоянии…

И Вьюжин опять просительно сказал:

— По старой памяти, а?

Кивнув, Лариса Игоревна сделала первый шаг. Взяла телевизионного барона под руку. Вывела из кабинета… Она постарается. Она барону придумает… послаще! Улыбаясь, владея собой и, однако же, с некоторой паникой погружаясь в нечаянную ситуацию (Тартасов и Вьюжин не должны столкнуться), Лариса Игоревна вела Вьюжина под руку. Уводила.

— Сюда. — С нелегким сердцем она вела мужчину в резервную комнату. Но здесь уже проще. Ни девочки и никто другой не войдет сюда без ее вызова. Лариса Игоревна здесь отдыхала.

В руке, не забыл захватить, он нес шампанское. С диагональной полосой… Бережно поставил бутылку на столик.

— Чудная комната. Здесь мило. Здесь тихо, — шептал Вьюжин, уже настраиваясь на ласку.

Да, тихо.

Она отвела его руку.

— Я приведу тебе замечательную девочку. Лялю.

— Нет.

— Тебе понравится.

— Нет и нет! — Вьюжин решительно (но шепотом) ей объяснил, что он стареющий мужчина и что не все так просто. У него уже проблемы — какие? — а такие, к примеру, что он не может с незнакомыми. Уже не может. Не может и не хочет. Никаких девочек. Только с теми, с кем раньше. Он хмыкнул: только по старой памяти…

И подрагивающими руками Вьюжин, импозантный, солидный и лысоголовый (а когда-то был худощав, легок! а как остроумен!), стал бережно снимать с Ларисы Игоревны ее бежевую кофточку. Нервничаю, сказал он. Очень нервничаю. Тогда Лариса Игоревна села на постель. Обычно здесь отдыхала. Постель чиста, опрятна. Не нервничай, разденусь сама…

А он все спешил, говорил: проблема стареющего Вьюжина была не только в цепкой (неотпускающей) памяти прошлого… Не только в необходимо повторяющейся любви знакомых ему прежде дам, но и в том, что с каждым годом (с возрастом) ему даже со знакомыми удавалось все меньше и меньше. В последнее время удавался лишь пресловутый «президентский» секс, да и то вариант… оральное счастье… Доставлямое женщине — да, блажь, ты права! блажь, причуда, выворот, но иначе все напрасно и без удовольствия. Все впустую…

— Да как же так! Да ведь нехорошо… — Лариса Игоревна посмотрела ему в глаза.

Она и рассердилась на него, и огорчилась (за него). Женщина старого закала с неохотой понимала эти нынешние вариации постельной новизны. Ляп. Дурацкие затеи! (Дурацкие затеи никогда не кающихся мужчин.) Однако сдержалась. Мысль о жертвенности уже душила ее. А Вьюжин торопился ей объяснить — пойми, это по всему миру, Лариса, это беда. Прошу тебя, пойми! Все высокие начальники, министры, все большие шишки этим болеют, наша беда… кабинетная беда… нам сочувствовать надо! — Шампанское шипело. Вьюжин глотком выпил свои полстакана. «Посочувствуй мне. Посочувствуй… Я жалкий!.. Долго тебя искал. Я заслужил…» — бормотал, спешил он, снимая с себя замечательный костюм-тройку. И вдруг запутался в развязывании галстука.

Ей стало проще, когда стало понятнее. Жизнь его достала. «Жалкий?..» — вопросительно подумала она, ожидая и прикрывая руками похолодевшие груди.

* * *

За стеной Тартасов тоже пытался выразить Гале свое сложное чувство:

— …По-особенному чувствуешь женщину, если в долг. Вот, скажем, я… Я уже по-новому ощущаю твою грудь… твою талию, попку… Совсем иное ощущение. Давай же. Давай еще раз… У-ух!.. У-ух… Метко?

— Ого-о.

— У-ух.

— Ого.

— У-ух.

— Ого.

— У-ух… Стараюсь понять: почему… у-ух… так приятно это делать в долг? Особенно по второму разу… У-ух… Почему? Что-то вроде бытия в кредит, а?.. У-ух… Что ты об этом думаешь?

— Думаю, ты просто жмот, дядя, — сказала Галя.

* * *

Но отличие было: в этот раз Лариса Игоревна не чувствовала с Вьюжиным своей униженности. (А нет униженности — нет жертвы?) Напротив, не она, а мужчина был словно бы заранее виновен. Нежничал… И так мягки, бережны его пальцы, подушечки пальцев, трогающие ее бедра и живот. Ей даже определенно подумалось, что да, да, виновен и унижен, — виновен и унижен своей обнажившейся слабинкой (скрываемым от глаз начальническим страданием). И сам знает, что унижен, — иначе чего бы он так бился, трепетал, как мотылек у лампы, хлопоча меж ее колен.

Доносились его бормотания, лепет — отдельные восклицания:

— Это чудо. Чудо! Я опять… Я… ощущаю жизнь снова. Прекрасно… Я…

Его слова рвались, пресекались одно другим, а лицо все склонялось к ее лону, погружалось с не вполне понятными ей там прикосновениями. Означавшими начало некоей замедленной ласки.

Если опустить глаза, Лариса Игоревна сразу же натыкалась взглядом на его огромную лысую голову. По виду могло казаться, что там ее раздувшийся живот. Ее собственный огромный живот той поры, когда Лариса Игоревна была беременна дочкой… Живот был тогда точь-в-точь. Бел! Блестящ!.. И точно так же слегка подвижен, ощутим. И, нет-нет, чувственно подрагивал, как подрагивала эта виноватая лысая башка.

— Но-но! — прикрикнула она, когда там возникло легкое (и явно случайное) болевое прикосновение. Отчего сам же мужчина забеспокоился еще виноватее:

— Извини… Извини… Лара.

Чтобы произнести эти слышные слова, он должен был хоть на миг оторваться. И сколько-то медлил… Мол, глянь, глянь, как я покорен и послушен. Она глянула. И взгляд тотчас вновь наткнулся на купол лысины. На робко поднятые счастливые глаза мужчины. Мелькнуло розоватое подрагивающее острие языка. Рот открыт… Мужчина усиленно дышал…

Она в силах ему позволить — и не позволить. Надо же как! Ее восхитило это… Всю жизнь она, скромная цензорша, была, как оказалось, еще и великим цензором, вольная в своем решении дать или не дать. Дать или не дать жизнь…

Лоно праматери?.. Миллионы людей (в будущем) напрямую зависели от ее скромной прожитой жизни. Через ее дочь, ее крохотную внучку и дальше, дальше! С ума сойти!.. Грандиозная материнская мысль, скорее всего, не была собственной мыслью Ларисы Игоревны. Этой мыслью жил (и невольно ее телепатировал) упивающийся ею Вьюжин. Счастливый. Едва не задыхавшийся в эту минуту… Торопившийся… Обрамлявшие его лысину заушные волосы виделись сверху как подрагивающие шмелиные крылышки. (Как пьющий нектар шмель.) Оторвался… Но только на миг… Устремил глаза к глазам Ларисы Игоревны, а может быть, еще выше, к торжественному белому потолку, — а может быть, к заоконному небу — вскрикивая в восторге:

— Вы, женщины, — счастливые! Лариса! У каждой есть это чудо… это… чудо, чудо!

Приник, ловя свое наслаждение, а Лариса Игоревна, опустив руки, гладила снисходительными движениями огромную лысину. (Уже успокоилась. Уже просто.) Она щекотала слегка ей (голове) за ушами. Мягко поощряла… Живи. Пей. (Как у родника.) Упивайся. Будь счастлив.

Ощутив посыл нежности, Вьюжин вновь на миг оторвался. Вскинул шар головы. И вновь прерывающимся голосом:

— Ты же знаешь… Человек, умирая… втискивается в тоннель. Узкие ворота. Узкие врата! Там — второе чудо. Вторая главная тайна наших жизней… Смерть…

Он перевел дыхание:

— Мы уходим (из жизни), и мы входим (в жизнь) через узкое место… Это и есть самые-разсамые философские глубины. Все остальное нигиль. Пыль. Чешуя… В жизни лишь два чуда — и одно из них, первое — передо мной!.. Лариса! Я…

Устав вникать в сумбур слов, она обеими руками мягко прихватила лысую голову и прижала к себе, утопив говорливые губы — помолчи, дружок! хватит!

— Философское осмысле… — вскрикнул он.

Но она легонько прихлопнула по поднявшейся вдруг лысине. На место. Пей. Упивайся…

Лежа в постели, уставившись глазами в белый потолок, она вспомнила себя молодую. Трепетную! (Старавшуюся отыскать ответную любовь в суетных, бегающих глазах мужчины. Как давно!..) Но теперь все они были здесь. Молодые… Матерые… Старики и юнцы. Знаменитые и никакие. Рыжие и брюнеты. Тысячи и тысячи мужчин (опять эта мысль… или другая?) — миллионы, столпившиеся у ее лона, как у входа. С просьбой впустить… Она сейчас любила их всех, потому что любила Тартасова, в этом и был ее рассказ о ее любви.

Вьюжин поднял голову. Какой, однако, телепат! Взволнован… Губы влажные, шлепают — чего ему?

— Знаешь… Послушай. Тартасова (если сейчас ему не помочь) и правда хотят лишить места, прогнать. Кого-нибудь уже и взамен наметили.

Она молча и жестко (сверху вниз) посмотрела: вот и помоги.

Он понял:

— Помогу, Лариса. Клянусь… А то ведь замену найдут быстро. Возьмут Витю Ерофеева. И неглуп. И тоже готов повторять, что литература умирает…

— Зачем это повторять?

— Как зачем?.. Сферы влияния. Телевидению выгодно, чтоб люди не читали. Меньше читают — значит, больше смотрят. Створаживаем словесность.

Мужские руки невольно (вспомнил о кабинетных делах) стали на миг озабоченнее и жестче, стискивая ей бедра. Но тотчас вновь расслабились — вновь нежные, оглаживающие.

— Чудо… Какое это чудо! Нет, ты, женщина, не в силах понять! — вскрикнул Вьюжин и вновь припал. — М-м! М-м! — глухо мычал он где-то там, в глубинах.

Как бы совсем туда не ушел, бедняга. Вельможный человек! — опасливо (и с улыбкой) подумала Лариса Игоревна.

И сглотнула нетяжелый, счастливый комок в горле. Мужчина тем временем тоже преуспел… Старался. Она испытала легкий, невзрачный оргазм. Сухонько там стиснулось, скрипнуло; бесцветная, а все же удача. Сумел.

* * *

Он, видно, устал. Передышка. Можно поговорить? — приподнял на миг лысину:

— А что Тартасов — спишь с ним иногда?

— Нет. Давно уже нет. (Увы, правда…) Но это неважно. Ты все равно придержи ему место. Чтоб не выгнали. Чтоб не оставили без зарплаты. Зачем ему голодные годы?

Вьюжин закивал: конечно, конечно!.. А его глаза хотели еще и еще. Ну, прямо мольба!.. Она косвенно ощутила этот странный, притягивающий мужчину страх перед тайной лона. Перед этим таинством в простеньком библейском камуфляже — в податливом изгибе женских бедер.

Вьюжин, как все начальствующие, скорее всего, не знал и не знает про возможность ввинчиваться, втискиваться в прошлое. (И менять наше смутное время на что-нибудь еще.) И хорошо, что не знает, подумала Лариса Игоревна.

В столь высоком и трепетном восторге (и в философском раже) он бы, пожалуй, принял сейчас легкомысленное решение уйти. Погрузиться в найденное им чудо… Сменить время — на безвременье. И ушел бы. Туда, где все неродившиеся. Где так и не появившиеся на свет… Где сама бесконечность нежизни. И где все дальнейшее — молчание.

Примечания

1

Недосмотр редактора. Следовало бы: «встречавшихся». — Примеч. верстальщика.

Content

Владимир Маканин
Удавшийся рассказ о любви
Сборник

Голубое и красное

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Солдат и солдатка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Безотцовщина

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Удавшийся рассказ о любви

Примечания