Норма Боске, Мишель Рахлин

Марлен Дитрих

Последние секреты

Перевод с французского

Дмитрия Савосина

Москва

«Текст»

2011

Norma Bosquet, Michel Rachline

Marlène Dietrich: Les derniers secrets

© Nouveau Monde éditions, 2007

© «Текст», издание на русском языке, 2011

* * *

Я не миф. Сказать мне больше нечего. Меня исчерпали всю, до донышка: так ведь, кажется говорят об этом, да? И я всего-навсего глубокая старуха, которая, правда, иногда чистит перышки, просто чтобы доказать, что она еще не совсем мертва.

Марлен Дитрих

Стареет лишь время. Вы же, дорогая Марлен, неизменны.

Ален Боске

* * *

Женщины — это крайности: они или лучше, или хуже мужчин.

Лабрюйер. «О женщинах», из книги «Характеры»

1. Встреча

Когда, в 1977 году, я впервые встретилась с Марлен Дитрих (ей было семьдесят шесть), меня поразило чувство, так и оставшееся со мной по сей день, хотя мне и пришлось быть свидетельницей ее физического увядания, а потом, со временем, и ее смерти. Конечно, она уже не была той блистательной богиней, к какой приучили нас кинематограф и мюзик-холл; и все-таки она излучала обаяние благодаря неуловимой красоте своих голубых глаз, прозрачной коже и особенно тому, что сохранилось в ней чище всего иного, самому привлекательному для всех, кто превозносил ее как кумира, как лучшую из королев экрана, — ее голосу. Стоило ей заговорить, как слышался «Голубой ангел». Ich bin eine Kunstlerin. «Я артистка».

Но при этом как мне описать свое изумление, когда я обнаружила, что Марлен совсем маленького роста, чуть выше Пиаф: эта Марлен едва доставала мне до плеча. Видя ее на сцене, воображаешь, что физические размеры не уступают масштабу ее таланта; такая оптическая иллюзия порождалась уникальным сложением ее тела: маленький бюст, бедра, знаменитые умопомрачительно длинные ноги, которые к тому же пощадило время. В свои семьдесят шесть Мадемуазель Дитрих еще вполне могла похвастаться самыми красивыми ногами планеты, хотя к 1977 году она уже пережила два несчастных случая и носила ортопедическую обувь на каблуках; этим ей удавалось скрывать хромоту, которая могла повредить ее имиджу; с тех пор она поставила дело так, что никто не мог получить право фотографировать ее, — если и существовали какие-нибудь снимки после 1977 года, то они были сделаны без ее согласия.

Марлен Дитрих умерла 9 мая 1992 года в своей квартире на авеню Монтень, в Париже. С 1977 года и до этой печальной и окончательной даты я была ее доверенным лицом, ее физической и моральной поддержкой, больше чем подругой. Меня зовут Норма Боске, я родилась в семье Каплан в Соединенных Штатах, и я вдова великого писателя Алена Боске. Мы с ним поженились в 1954 году и никогда не расставались до самой смерти моего мужа, последовавшей в 1998-м. Разве этого недостаточно, чтобы убедиться в свойственной моей натуре преданности? Дружбы это тоже касается! И, несмотря на трудный характер Марлен (на что, в конце концов, она имела полное право), наша дружба выстояла под всеми ударами. А их было Бог знает сколько… Сыпавшихся со всех сторон, от лжеподруг, от ее собственной дочери, от одного из внуков. Почему и как стала я той, кому великая Марлен пела всевозможные дифирамбы, с живейшей нежностью надписывала фотографии и книги, наконец, той, кому она сказала: «Как я могла жить без вас, Норма?» Самая простая в мире фраза, и сколько же в ней было естественности.

Мы с Аленом Боске приехали в Париж после нашей встречи в Берлине во время оккупации, где мы жили вместе с еще несколькими военными… Он писал, я работала в разных отделах американской администрации. В 1976 году я получила от американского посольства уведомление о своем уходе на пенсию; вот тогда-то Ален Боске посоветовал мне поискать работу на полставки. Его преследовал страх «невостребованности». Однако я вовсе не горела желанием опять работать, ведь я была так занята изучением искусства, особенно живописи, страстно увлекавшей меня. В один прекрасный день женщина, занявшая мою должность в ставке у главного консула, сказала мне, что позвонила Марлен Дитрих. Она хотела, чтобы посольство порекомендовало кого-нибудь, кто мог бы помочь ей отредактировать мемуары, причем речь шла о помощи как в вычитывании, так и в машинописи. Не возьмусь ли за это я? А ведь, должно быть, занятно, сказала я себе. В то время я каждую неделю появлялась в моем прежнем бюро, чтобы получить почту из Америки, доставлявшуюся авиаслужбой в мой персональный почтовый ящик в посольстве. Мое появление в этом офисе никого не смущало, хотя все, ради чего я приходила, — осведомиться, нет ли личных писем. Марлен Дитрих оставила свой номер телефона, и я ей позвонила. Мы проговорили с ней несколько минут, и в эти-то минуты я впервые напрямую и по’ полной программе испытала настоящий шок от ее знаменитого голоса, модуляции которого телефон еще и усиливал. Мы договорились, что тексты я буду возвращать ей через консьержа дома, в котором она жила; мне надо будет их «набрать», как теперь говорят (а тогда «стучали» на машинке); потом, если возможно, на следующий день вернуть. Так и было сделано. По такой системе мы работали дней десять. При этом в последние разы я позволила себе добавить несколько замечаний. Почему я должна была оставаться бессловесной? Мои заметки на полях были разного свойства — от славословий до откровенной критики. Писателем она была неважнецким, но умела выдержать интонацию. Она писала по-английски, а говорила, разумеется, по-немецки, а еще по-французски и по-английски. Причем по-французски так же плохо, как и я!

Потом она мне позвонила. Неужто оценила мои замечания? Теперь ей хотелось, чтобы я пришла к ней, вместо того чтобы забирать пакеты у консьержа. Ладно. Она назначила мне прийти к одиннадцати утра. Я, как всегда, была пунктуальна. Она тоже. Настоящая классическая пруссачка! Я думала, что прежде доступа к звезде меня ждут всякие церемонии. Ничуть не бывало. Дверь отворила она сама. Передо мной был не только Голубой ангел, но и Берлинская скандалистка, влюбленная женщина из «Свидетеля обвинения», вдова нацистского генерала из «Нюрнбергского процесса» и вдобавок ко всему зажигательная певичка кабаре, переодетая мужчиной. Во всяком случае, на ней были брюки. Для Марлен такое было привычно. Я сказала ей, насколько меня ошеломил ее малый рост. Возможно, именно в эту минуту больше, чем когда-либо, я осознала магию кинематографа и все те ухищрения великих мэтров иллюзии, которым Марлен Дитрих была обязана своей легендарной карьерой. Находила ли я ее красивой? Во всяком случае, «интересной», даже обольстительной. Но она больше не играла; она действительно страдала из-за перелома бедра, отказывалась выходить на улицу и нуждалась во мне, чтобы творить свою легенду. Чтобы добиться этого, она выбрала способ многозначительного молчания. Ее книга могла бы дать ей последний повод появиться перед публикой, чья любовь так долго опьяняла ее. Очень скоро мне представилась возможность познакомиться со всей этой публикой, по-прежнему боготворившей ее, — ведь она каждое утро получала три-четыре десятка писем, внимательно их читала и на все отвечала. Чаше всего просили фотографии, которые Марлен охотно посылала с дарственной надписью. У меня самой есть впечатляющее собрание ее фотографий всевозможных размеров; на них Марлен Дитрих в самых нежных выражениях расписывает, как любит и меня, и моего мужа. Эти снимки ее обворожительного лица не могут заменить ее саму, однако я свято храню их как свидетельства нашей взаимной привязанности. Когда я пришла к ней в первый раз, мы сразу прошли в гостиную. Часть огромной комнаты занимали два больших рояля; под ними лежали вещи, которые она возила с собой во всевозможные турне, чемоданы, сумки, набитые бумагами папки с наклеенными на них этикетками — чтобы не запутаться. Какого цвета стены, разобрать было невозможно: все они были обклеены бесчисленными фотографиями, письмами, копиями контрактов, партитурами, испещренными нотными значками, текстами песен или еще всякой всячиной, за которой ничего не было видно вовсе. Были тут и фотографии друзей, ее дочери, а больше всех — Жана Габена, который теперь-то уж сподобился считаться мужчиной ее жизни. Марлен принялась меня расспрашивать, а я, хоть и не страдаю чрезмерной застенчивостью, смутилась. Меня смущала эта необыкновенная женщина, которая в беседе не преминула показать свои прекрасные руки. Кстати, она, превратившая в кинозвезду простую сигарету, больше не курила. На ее руках не было пятен. Вдруг нас прервал телефонный звонок. Она нетвердым шагом пошла к аппарату. Потом я узнала, что у нее было два несчастных случая на сцене и она перенесла операцию на бедре, но тогда я не могла и вообразить, что под конец жизни она даже не сможет вставать. Звонили из Нью-Йорка; это была ее дочь, Мария Рива, мать четверых ее внуков. Я все поняла, поскольку знала немецкий, о чем Марлен не догадывалась и начала разговаривать с дочерью на родном языке. Потому она и позволила себе отзываться обо мне безо всякого стеснения. Впрочем, ничего плохого она не сказала. Потом она вернулась и попросила меня прийти к ней завтра. Я так и сделала.

Дверь мне открыла уже не женщина в брюках — на Марлен было коротенькое домашнее платье, открывавшее ее восхитительные ноги. Она дала мне некоторые инструкции по работе: напечатать кое-какие тексты, сделать фотокопии бумаг, — потом сказала, что приготовила мне перекусить. Кухня была одной из ее настоящих страстей. Увы! Я имела неосторожность признаться ей, что люблю артишоки, их она и приготовила. Говорю «увы», потому что всю неделю она только артишоками меня и кормила. Это уж слишком! Сама она не ела, но стояла и словно бы следила за тем, хороший ли у меня аппетит. Я говорила себе, что она проверяет мои манеры, хочет удостовериться, что я могу вести себя «как положено в хорошем обществе». Я все больше смущалась и в конце концов сказала, что могу теперь приходить только во второй половине дня. Она уже тогда вела жизнь почти совершенно затворническую, при таком распорядке ей нетрудно было писать каждый день по нескольку страниц мемуаров. Она никогда не выходила на улицу; за пятнадцать лет покидала дом всего трижды! В первый раз это случилось в 1978: она поехала в Швейцарию, чтобы пройти омолаживающий курс лечения профессора Нианса в клинике «Прери». С ней был друг по имени Маю, костюмер, который жил в Швеции и работал с Бергманом. Курс прошел успешно и очень улучшил состояние Марлен. Она, как всегда, нуждалась в деньгах, и вот согласилась сыграть маленькую роль в фильме «Прекрасный жиголо, несчастный жиголо», за которую ей хорошо заплатили. Там она пела своим нестареющим голосом и с тех пор больше не снималась в кино. Всю жизнь она подписывала контракты, не вдаваясь в подробности, и деньги расходовались задолго до того, как попадали к ней. Фильм снимали в Берлине, но Марлен добилась, чтобы ее сцены снимались на Булонской студии под Парижем. Это был ее второй выход. Она была не одна: ее дочь Мария Рива оказалась тут как тут, как всегда, когда появлялась возможность подзаработать немножко денег на Марлен. Мария Рива называла себя актрисой. Что ж тут скажешь — каждому ясно, что значит быть актрисой, если ты дочь Марлен Дитрих! Тем более что красотой матери она не отличалась. Но я в те годы хорошо к ней относилась. Думаю, мне было ее немного жаль. Мало-помалу жалость сменилась раздражением и враждебностью — к этому я еще вернусь. Кто видел «Прекрасного жиголо», едва ли многое вспомнит из этого фильма; разве что Марлен с лицом, прикрытым вуалеткой. В который раз всем стало понятно, какой у нее волшебный голос. Марлен не видела фильма, вместо нее его посмотрела я; это был плохой фильм, в котором смотреть стоило только на великую актрису. Я сказала об этом ей, и мне показалось, что она выслушала с очень большой радостью. Это было в 1978-м.

Бывало и такое, что она подавала мне завтрак и пела «Прекрасного жиголо» только для меня одной. Несмотря на возросшую близость и фамильярность повседневных отношений, я так и не привыкла к тому, что одна из самых величайших звезд всего мира запросто дает частное представление, только чтобы доставить удовольствие подруге. И я будто сейчас вижу ее чуть медлительную из-за операции на бедре грациозность, когда она, напевая, кружилась у кухонной двери, словно на сцене среди декораций.

Третий и последний ее выход был связан с трагическим происшествием, и можно сказать, что это был едва ли не первый сигнал на ее долгом пути к полной физической немощи. В 1980 году, в субботу, она упала в ванной. Одна в квартире, позвать на помощь было некого. Тогда она стянула на себя душевую занавеску; потом, заснув в таком неприятном и несуразном одеяле, провела ночь на полу, не в силах добраться до телефона. На следующее утро друг, Луи Бозон, нашел ее там и отнес в постель. Ключ от квартиры был всего у нескольких человек: естественно, у меня; у Эдди Маруани, импресарио Марлен; еще у троих или четверых соседей, на которых можно было положиться. Потом Бозон позвонил дочери звезды, Марии, которая выбрала, в какую клинику отвезти ее завтра. Когда приехала я, он попросил меня вызвать машину «скорой помощи», чтобы отвезти ее в специальную больницу. Перевозить Марлен Дитрих, однако, оказалось делом непростым. Простертая на носилках, она потребовала свою норковую шубу; я набросила ее сверху; потом санитар сказал, что носилки никак не проходят в лифт. И он взял ее на руки; еще и захотел ее фотографию. И получил ее. Наконец мы выехали через гараж на заднем дворе, чтобы никто не смог увидеть Марлен Дитрих, Блистательнейшую, распластанной на носилках, вступившей в борьбу с двумя нашими извечными врагами — старостью и смертью.

2. Марлен Дитрих — штрихи к портрету

Если вам повезло сблизиться со священным чудовищем, в какой из сфер бытия — не имеет значения, а тем паче долго жить рядом с ним, — не стоит забывать, как часто происходит, что общаться вам предстоит не с той глыбой творческого материала, что досталась гениальному человеку от высших сил, а по большей части со сложной личностью, состоящей из штрихов и черточек, сведенных воедино ради повседневной жизни, как бывает у всех нас…

Что и говорить, Марлен Дитрих тоже отнюдь не была исключением из этого правила. Как бы ни было велико снедавшее ее желание сохранить и приумножить легенду о самой себе (каковую в душе публики породила ее необыкновенная личность — и ни чуда, ни случая в этом нет), это не мешало ей быть настоящей пруссачкой. Не будем забывать, что она и от нацистов не бежала. Просто уехала из Германии в 1930 году, чтобы разрекламировать в Америке прокат «Голубого ангела». Мой муж, Ален Боске, говаривал обо мне и о Марлен: «Как истые американки, они понимали друг друга безо всякой истеричности, на скромных, но точных основах, на равных».

Вот превосходное определение сути работы с Марлен Дитрих… и со мной тоже! С Марлен бесполезны всякие «если бы да кабы»; она хоть и жила в той реальности, которую сама для себя создала, да эта реальность все же была напрочь лишена мечтаний и иллюзий. Она держалась строго, дисциплинированно, с чисто немецкой волей, в полном соответствии с тем, как мы представляем себе этот народ, в котором встречаются, впрочем, и оригиналы, и создания взбалмошные. Но от стереотипов никуда не уйдешь. Уж она-то была пруссачкой до мозга костей. Так, она казалась мне фанатичкой аккуратности, что, конечно, свойственно не только жителям Пруссии, и все-таки она ежемесячно делала то, что другие предпринимают раз в год: весенняя уборка, например, у нее проходила раз в месяц! Ее шкафы являли настоящий образец порядка: каждая вещь на своем месте, то есть там, куда решила ее поместить сама Марлен. Полы были вымыты так чисто, что хотелось просто разложить на них продукты, чтобы потом их съесть. Огромные зеленые растения в гостиной размещались у большой застекленной двери, сквозь которую сияло солнце. Их листья раз в неделю мыли пивом, землю посыпали питательными удобрениями. В большинстве случаев Марлен была неуступчивой. Ален Боске замечал: «Воля стала для нее второй натурой, и эта воля была такой неистовой и не допускавшей никаких возражений, что мне никогда не приходилось встречать ничего похожего… С каждым днем она все упорней отказывалась видеться с теми, кто знавал ее в юности и в пору ее блеска. От ворот поворот получили лучшие друзья. Самое большее, что она им позволяла, — это звонить ей, но о свидании и речи быть не могло… Мы шли к настоящей и бескомпромиссной дружбе… Каждый поцелуй был словно поцелуй прокаженного, и каждая ласка напоминала о последнем вздохе…»

Я была практически единственной, кто видел ее все эти пятнадцать лет, за вычетом тех дней, когда мы ссорились. Об этом я еще расскажу. Неумолимая, лишенная сострадания ко всем, начиная с самой себя, она без всякого сюсюканья и романтизма, ничего не боясь, словно скальпелем препарировала великих звезд своего времени, утверждая, что в жизни ей пришлось иметь дело с людьми, не имевшими ни обаяния, ни оригинальности. О Гэри Купере она сказала: «Не был он ни умен, ни образован. Ничего в нем не было, одна сплошная суетность». О других, таких знаменитостях, как Мирна Лой и Вероника Лэйк: «Они были дамы воспитанные и банальные. Ни одна из них не похожа была на те роли, которые им всегда доставались. Тайна была сыграна, а не пережита». Она создала собственный мир, раз и навсегда определив его границы. Другие могли выходить за них. Она — нет. Так, вначале, когда она еще только приступила к написанию своих мемуаров, она послала Марго Лион, жившей в Париже, страницы, в которых говорилось о ее берлинских театральных работах еще до того, как ее открыл фон Штернберг. Марлен и Марго однажды вместе выступали на сцене. Увы, Марго плохо восприняла это! Она не согласилась с тем, как излагала события Дитрих. И — оп-ля! Да пусть убирается к черту эта Марго Лион. Больше у них никогда не было никаких отношений. Марлен не переставая злословила насчет Греты Гарбо. Ее привело в восторг суждение моего мужа: «Гарбо — это потеря, а вы, Марлен, — это миф».

«Норма, дорогая, как пишется французское слово exagéré[1], вы ведь все знаете…»

Как же я далека была от того, чтобы все знать! И потом, откуда мне, американке, владеть французским языком? Но орфографию этого слова я знала. Думаю, и Марлен тоже. Не хотела ли она всего лишь позабавиться, застав меня врасплох? Она добилась освобождения из концлагеря своего друга Макса Кольпе, подняв на ноги всех в Ассоциации по гуманитарным вопросам, где участвовала и сама. Именно Кольпе, чья настоящая фамилия была Кольпевич, она доверила перевод своих мемуаров на немецкий. И при этом, ничуть не смущаясь, обвиняла его в том, что он пишет и говорит «на немецком как у Гитлера», — это в ее устах значило примерно то же самое, что и «кухонная латынь»! Кому ж не известно, что немецкий язык Гитлера от утонченности был весьма далек.

Марлен не питала иллюзий относительно литературной ценности своей книги! Она говорила: «Эта книга — ничего серьезного; это — так, шмик-шмок. Я не писатель; я делаю это ради денег». А вот с издательницей-американкой отношения у нее складывались бурно. Она написала ей оскорбительное письмо по поводу книги о Билли Уайлдере, изданной этой дамою, — сам великий режиссер припечатал ее как «дерьмецо». Но это касалось только книги! А издателя Мадемуазель Дитрих не сменила…

Проходят годы, и мне вспоминаются и иные стороны характера Марлен Дитрих, те черточки, которые обыкновенно не слишком интересуют журналистов, зато высвечивают ее лучше, чем долгое изучение личности. Например, мало кто знает, что каждый год она с нетерпением ждала передач о теннисных матчах из Уимблдона и Ролан-Гарроса. Она следила за соревнованиями с восторгом поистине благоговейным, это не преувеличение! И даже однажды написала великому чемпиону Бьорну Боргу письмо, в котором выражала восхищение его непобедимостью; ответа оно не удостоилось, что ее очень расстроило. Она раздобыла адрес и телефон еще одного знаменитого американского спортсмена и задала ему вопрос, по меньшей мере оригинальный: как он ухитряется так долго держаться, не сделав пипи и кое-чего еще? Насчет «пипи» она ответ получила: по-видимому, дело тут в обильном потоотделении…

Любила ли она смотреть старые кинокартины? Свои — да. Другие оставляли ее равнодушной. Этим она напоминала мне героиню Глории Свенсон из «Бульвара заходящего солнца», любившую только фильмы со своим участием. Зато ее очень волновали популярные певцы. Ее суждения всегда были в высшей степени профессиональны. Кстати, во всем, что касалось сценического или экранного ремесла, она была всегда очень строга — это очень наглядно в том фильме, который сделал о ней Максимилиан Шелл; в ее работе или исполнении не было ничего случайного, тем паче никакой импровизации. Забавляясь, нельзя вырасти в Марлен Дитрих; тут нужен труд постоянный и упорный. Ее всегда радовали детские хоры. Она все смотрела только по телевизору: я, конечно, имею в виду ее последние годы. Когда она мало-помалу начала терять зрение, по-видимому, из-за катаракты, то вообразила, что у нее плохие телевизоры. Их ей меняли дважды или трижды. А вот позвать на помощь офтальмолога — куда там!

Однажды она призналась мне, что не может заснуть без снотворного с тех пор, как в 1957 году бросила курить. Это было результатом пари, заключенного с Ноэлом Коуардом. Четыре года и она, и он прожили в настоящем аду. Она больше не могла спать. Потом до нее дошло, что она больше не курит, а он-то продолжает курить! Тогда он сделал ей странное предложение. Почему бы ей не поступить по его примеру — вырвать у себя все зубы? Тогда они смогли бы наконец жить вместе, где-нибудь в деревне. Что это было-то, английский юмор? Однако зубы у Марлен были еще превосходные, и ничто не могло убедить ее расстаться с ними по доброй воле…

В другой раз она принимала у себя подругу, Хильдегард Неф, имя которой, хоть и не такое известное, как у Марлен, вписано в историю немецкой песни, не говоря уж о кино, где она состоялась как настоящая звезда. И вот анекдот, прекрасно иллюстрирующий как характер Марлен, так и ее систему работы. Хильди — так называли Хильдегард — однажды явилась к Марлен вся в слезах; она только что пережила полный «швах» в Голливуде и теперь раздумывала, как бы ей вернуться в Германию, не ударив в грязь лицом. Тогда Марлен велела ей выбрать что-нибудь получше из своих знаменитых платьев, воспользовавшись тем умением «подать себя», какое свойственно большим звездам. И посоветовала Хильдегард Неф преподнести себя так, будто она пережила там триумф. «В Германии они никакой разницы не почувствуют и примут вас с распростертыми объятиями». Предсказание Дитрих полностью сбылось. Уж она-то знала, как встать на ноги после жизненной оплеухи: попросту ее не заметив.

Обожатели Марлен Дитрих знают, что, несмотря на сложную и бурную интимную жизнь, в которой партнершами бывали и женщины тоже, она была супругой Рудольфа Зибера, отца Марии, и всю жизнь так и прожила за ним замужем. Они не только не развелись, но и поддерживали нежные и дружеские отношения до самой смерти Зибера в 1976-м… Кстати, у меня есть много конвертов, оставшихся от ее писем, на обороте которых ее рукой написана ее фамилия: Зибер. Так она подписывалась, чтобы оставаться неузнанной. Но ведь, в конце концов, это и есть ее законное имя!

Она призналась мне, что у смертного одра мужа (он скончался незадолго до того, как я встретила Марлен в 1977-м), ей хотелось только одного — сказать ему, как он всегда был ей нужен. Также и он взглядами дал ей понять, что она тоже была ему очень нужна. В спальне было много людей, и ни он, ни она не смогли свободно высказать все, что хотели. Они всегда могли рассчитывать друг на друга, — а в нашей суетной жизни, особенно в среде сошедших на землю звезд, это само по себе столь редко встречается, что уже потому заслуживает внимания. Марлен Дитрих была абсолютно откровенна со своим мужем. Когда же он умер в Лос-Анджелесе, она была в Париже. Мария не позволила ей приехать, чтобы газеты не превратили это печальное событие в трагифарс. Даже в самые интимные моменты Марлен Дитрих не имела права на личную жизнь. Должно быть, именно в таких случаях говорят самим себе: будь тверда и умна как никто другой, чтобы с улыбкой на устах вынести все удары судьбы?

Совсем недавно, разбирая для работы над этой книгой бумаги и особенно письма, написанные экзальтированным почерком Марлен, я подумала: а что, если показать их графологу, скрыв, что автор — одна из величайших звезд за всю историю зрелищных искусств? И вот его заключение:

«Мы имеем дело с характером живым, но чудовищно несдержанным в повседневном поведении. Почерк говорит о бойцовских качествах, чувстве долга, настойчивости, выдержке, задоре, воображении, экзальтации, очень часто на грани иллюзий. Этой личности — женщине — необходима большая свобода действий; она чувствует себя обязанной верховодить и проявлять смелость там, где надо принимать решения; впрочем, принимать их ей нелегко, однако, решившись, она берет на себя ответственность, не выказывая слабости. У нее ясный ум, питающийся еще и критическим духом. Несмотря на живость души, она задается вопросами и полна сомнений, ибо ей трудно принять реальность такой, какая она есть, и она отвергает те посредственности и банальности, какими полна повседневная жизнь. Эта повседневность может нервировать ее так сильно, что ей случается утомлять других и проявлять эгоизм по отношению к ним; даже невольно бывать агрессивной, строить отношения по методу борьбы и сопротивления, поскольку это доминирующая черта в ее характере. Возможно, поэтому в самые простые минуты ей не удается включить задний ход, и она вмешивается в происходящее, а тут подлинные чувства отступают перед потребностью выразить себя. Характер очень эмоциональный. Всегда стремится играть главную роль и умеет создавать поле деятельности, достаточно обширное, чтобы она могла проявиться в полную меру. Ее воинственный дух, ее стремление к свободе действий наверняка сподвигнут ее к выбору таких родов деятельности, где очень важна публичная сторона. Предпочтения этой дамы проистекают исключительно из ее личной чувствительности. Если ее вытеснили из публичной деятельности, то явно против ее желания. Если бы ей был дан выбор, она предпочла бы размышление, внутреннее бытие, воображение скорее, чем внешнее проявление, способное превратить ее в звезду, чего она вовсе не желает. Стоит ей оказаться в центре внимания, как она нарочно усиливает качества своей натуры, вплоть до проявлений насилия. Но она способна и на уступчивость, сопереживание, чувство компании и сообщничества. Не стоит полагать, что в эпицентре событий, определяющих ее жизнь, она сама. Главной опасностью для нее является то, что она склонна слушать того, кто высказывается последним. Ведь она испытывает трудности в принятии решения самостоятельно, в одиночку. Другая опасность — предубеждения, и тут она испытывает необходимость в общении с людьми, чтобы действовать самой. Она энергична, конкретна, вне зависимости от настроения, что ей кажется, то для нее и есть. Судит о дереве по плодам его. Вот почему эмоциональность создает для нее проблему, сознает она это сама или нет. Ей трудно выразить все богатства своей души, но она приспосабливается, по крайней мере старается, чтобы ее поведение казалось таким. Кроме того, ее чувствительность, как и порывы сердца, проявляется после размышлений; таким образом, окружающим кажется, что она часто ведет с ними искусную игру, то есть является блистательным существом без души, ловко умеющим схватить суть ситуации, играть словами, мыслями и понятиями, не придавая значения человеческой стороне дела. Первый ее порыв — понравиться. Соблазнительность, шарм, внешний блеск — все это вошло у нее в автоматизм. Но живет она сердцем; никакое общение, никакая симпатия не могут установиться, если желание сблизиться или ощущение сердечного тепла не исходит от собеседников. Суровая, строгая и серьезная манера общения — не более чем видимость, форма стыдливости, инстинкта самосохранения, к ней ее вынуждает сильное чувство собственной уязвимости. Вследствие этого она рискует остаться в одиночестве, чего сама вовсе не хотела бы и что может довести ее до чувства изоляции и фрустрации».

Должна сказать, что в этом портрете я узнала «мою» Марлен!

3. Марлен о Марлен

Главным для Марлен все последние годы жизни было зарабатывание денег любым способом, за исключением работы актрисой или певицей, потому что она уже не могла вставать с постели. В сущности, она превратилась в лежачую больную, что отнюдь не избавляло ее от нужды в средствах, ибо не забудем, что ее дочь с четырьмя внуками, по-видимому не отдававшие себе отчета в ее состоянии, обходились ей весьма дорого. Прибавьте к этому плату за квартиру, чудовищные счета за телефон и все те траты, какие свойственны жизни очень большой звезды, не исключая продуктов питания и даже… виски! Ее адвокат Жак Кам посвящал Марлен свободное от своей работы время, подавая в суды на тех частных лиц, промышленные ассоциации или газеты, что без ее разрешения злоупотребляли ее именем; как правило, иски завершались в его пользу, и в некоторых случаях это приносило деньги.

Однако во Франции у Марлен никаких доходов не было; суммы, которые ей переводились в качестве пенсии, поступали из ее нью-йоркского банка. Ее поддерживали небольшие сделки. Например, один немецкий художник, написавший ее портрет, пожелал опубликовать его в книге об искусстве; его жена приехала на авеню Монтень с фотографиями картины и предложила Марлен денег, чтобы заполучить ее согласие. Та дала его. Кстати, эта дама попала в число тех редких персон. которых она соглашалась принимать в течение долгих лет.

В 1991 году, за год до смерти Марлен, я сказала своему мужу Алену Боске, имя которого открывало любые двери, что наша подруга отчаянно нуждается в деньгах; это было уж не ново и все никак не заканчивалось! Он предложил газете «Фигаро» сделать с ней интервью, которое позволило бы ей заработать значительную сумму. Написав по-английски вопросы, которые хотел ей задать, он дал ей время обдумать ответы; я отстучала на машинке все по-английски, Ален перевел на французский, изменив лишь некоторые детали, чтобы подогреть интерес к ней. Большие выдержки из этого интервью появились в апреле 1991 года, и я сохранила текст, каким он был, полностью. Разумеется, Марлен заплатили, как полагалось. Это текст исторический для всех тех, кто считает кино одним из главных изобретений всего XX века. Предлагаю вам выбранные мною фрагменты из этого текста; они несколько отличаются от всего, что появлялось в печати в те годы.

* * *

Речь тут несколько выправлена без существенных изменений смысла, лишь только чтобы читать было легче; так, вопросы Алена Боске в этих заметках не фигурируют. С другой стороны, в этих записях содержится главный урок для актеров наших дней, стремящихся заполучить все сразу и воображающих, будто в их ремесле можно достичь всего, не прилагая усилий.

«У меня было счастливое детство. Я обожала школу и все остальное, чем мне приходилось заниматься и что было организовано с такой любовью и заботой. Мне давали уроки шры на фортепиано, итры на скрипке, танцев. Преподаватель, знаменитый в те годы на весь Берлин, учил нас держать фигуру, то есть правильно ходить и выглядеть грациозно и элегантно. Если добавить к этому домашнее обучение грамоте, то все мое время было заполнено до отказа. Отбор книг для чтения был очень строгим. Кроме Гете и Шиллера, мы раз в неделю должны были погружаться в произведения Шопенгауэра и давать отчет о прочитанном. Потом был Иммануил Кант… Я усвоила его мысли, и они живы во мне всю мою жизнь. С годами я освоила и логику, которая помогала мне овладеть собой в ситуациях на первый взгляд безвыходных, в отличие от многих, кого мне пришлось повидать, особенно в странах, где Кант публике не известен.

/…/ Я очень любила пианино и обожала скрипку; было решено, что на обоих инструментах я буду обучаться всерьез. Меня отправили в Веймар. Правила там были из самых строгих… Я чувствовала себя совсем одинокой, а преподаватель игры на скрипке все никак не хотел сказать, что мною доволен! Учитель игры на фортепиано был мудр, однако этому старику было скучно с девочкой, больше всего мечтавшей стать скрипачкой. Потом, катаясь на коньках, я повредила левую кисть. Разбился сон золотой — скрипачкой мне уже не стать, да вдобавок к этому разбилось и сердце моей матери!

Тем не менее, поскольку одна и моих подруг ходила в школу Макса Рейнхардта (это самый знаменитый театральный режиссер 1920–1930 годов), меня приняли туда благодаря моему музыкальному образованию. Там преподавали актеры-знаменитости. Вынесенное из лицея знание языков и латыни очень помогло мне на уроках дикции. Еще год спустя нас отправили в многочисленные театры Рейнхардта; мы должны были произносить самые короткие реплики, чтобы привыкнуть к атмосфере сцены… Иногда мы играли второстепенные роли и любовались звездами театра, сами забившись в угол. Еще нас заставили пройти прослушивания. Мне повезло — меня взяли в музыкальную комедию, которая называлась „Это было всем известно“. Я там пела дуэтом с Марго Лион, игравшей главную роль… „Голубой ангел“ был первым звуковым фильмом, снятым в Берлине на студии УФА. /…/ Музыкальный слух позволил мне подслушать совсем уж вульгарную манеру выражаться, хуже той, что требовалась для этой роли. До Джозефа фон Штернберга я никогда не работала с крупным режиссером».

Слегка скабрезный вопрос Алена Боске дал возможность Марлен Дитрих одним штрихом определить и свой характер, и свою артистическую технику. Вопрос вот какой; «В „Голубом ангеле!“ вы бросаете в лицо Эмилю Яннингсу с верхней ступеньки лестницы свои трусики. Осознавали ли вы, что этот простой жест на последующие полвека станет символом эротизма?»

«Ну конечно же, нет! Я сделала то, что мне сказали».

Этот резкий ответ заставляет вспомнить о другом диалоге, между Марлен и Максимилианом Шеллом во время съемок его фильма «Марлен Д.», где актриса не появляется на экране, слышен только ее голос:

Максимилиан Шелл: «А часто ли вы импровизируете?»

Марлен: «Никогда! Вы что, не знаете, что такое кино, а, мсье? Да вы не профессионал!»

* * *

«Я никого не знала в Голливуде. Фон Штернберг снял для меня квартиру, и сценарий уже лежал на столике в прихожей. Это был сценарий фильма „Марокко“. Работа началась сразу. Это мне подходило, но только если я могла звонить в Берлин (там оставались муж и дочь Марлен) по дюжине раз в день. Фон Штернберг был всегда рядом; он объяснял, иногда переводил, служил связующим звеном между мной и остальными членами съемочной группы. Он объединял в себе все, о чем можно было только мечтать. И прежде всего был мне отцом, которого я никогда не имела. Я боготворила пол, по которому он ступал. Я бесконечно преклонялась перед его умом и способностью понимать все слабости и недостатки человеческой породы. Он был этим как будто истерзан. Его обязанностью было научить меня повиноваться приказаниям, а он восхищался тем, как я держала себя в самых разных аспектах нашей работы. Он безраздельно владел мною и хорошо знал это. Когда он оставил меня, я вернулась в Европу. В Германии у меня никогда не было режиссера такого уровня. Всякое сравнение (между европейским кино и кино американским) было бы неполным и неправильным. Американская техника была куда более продвинутой, нежели немецкая. По этой причине Эмиль Яннингс (крупнейшая звезда немецкого кино в период между мировыми войнами) и пригласил фон Штернберга. У него тогда все мысли были заняты другим сценарием, который фон Штернбергу не нравился. Надо было подыскать историю, которая устроила бы Яннингса. В конце концов выбор пал на роман „Учитель Гнус“ Генриха Манна, писателя относительно малоизвестного, — о нем скорей уж знали, что он брат Томаса Манна.

Европейские звезды, обустроившиеся в Голливуде задолго до меня, не имели никаких причин завидовать дебютантке, у которой еще неизвестно как сложится карьера. Я познакомилась с Адольфом Менжу. Он был моим партнером по моему первому американскому фильму („Марокко“). Остальные замыкались в узком кругу друзей. В гости друг к другу ходили редко. В первый год я снималась в двух фильмах; требовалось учить текст, быть готовой к бесконечным примеркам, целый день фотографироваться, часами позировать. Вечерами мне надо было выслушивать инструкции фон Штернберга и исправлять всевозможные недочеты в выученном наизусть тексте. А еще мне необходимо много спать. Я не чувствовала, что работа такая уж „тяжелая“. Я умела выполнять тяжелую работу. Передо мной стояла совершенно ясная задача: как можно полнее удовлетворить фон Штернберга и оправдать его ожидания. В этом и состоит труд актрисы. В одном фильме вам достается роль вульгарной шлюхи; в другом вы играете элегантную даму. Осанка, интонация, грим, платье и выбор точки съемки помогут вам создать самые противоположные характеры. Играя в „Голубом ангеле“ девицу из низов, я в это же самое время каждый вечер выходила на сцену в роли светской женщины.

Я была слишком хорошо воспитана (чтобы вступать в яростные споры с режиссерами). За исключением Фрица Ланга, все постановщики, с которыми я работала, становились моими друзьями — Фрэнк Борзедж, Рене Клер, Билли Уайлдер. Когда я начну сниматься в вестернах на студиях „Юниверсл“, получится точно так же. (Марлен говорит о „Юниверсл Стадиз“). Сперва я полагалась на выбор фон Штернберга. Он был моим хозяином. А я — счастливой марионеткой. /Потом/ мне посчастливилось встретиться с самыми даровитыми и талантливыми режиссерами всей кинопромышленности.

Я никогда не работала с Чаплином. Я была с ним знакома. В жизни он ничуть не был смешным. Он обожал, ну просто боготворил собственную персону и свои триумфы. Ни одной симпатичной черточки я в нем не находила. Настоящими актрисами были Джоан Кроуфорд, Кэрол Ломбард, Джин Харлоу, Бэтг Дэвис. Что до остальных… Они были дамами любезными и обыкновенными: ни одна из них не была похожа на те роли, что им все время доставались. Тайна была сыграна, но не прожита. Мужчины, за исключением Джона Бэрримора, не блистали ни умом, ни талантом. В кино их пригласили, польстившись на внешность… /Гэри Купер/ не был ни умен, ни образован, но он походил на всех киноактеров, выбранных за их красоту, а это, в конце концов, ценилось больше, чем мозги, способные производить мысль… Актеры кино не отличались творческими амбициями, там царила одна суета. /…/ Шарль Буайе был человеком меланхоличным, интеллигентным и вследствие этого оказался одиноким в чужой стране. /…/ Если уж эмигрируешь, принимай и хорошее, и не слишком хорошее.

/…/ Фильм снимается кусками. У вас очень много времени, пока камеры подготовят к съемкам следующего эпизода. Все замыслы, которые у вас были, — побоку. Надо внимательней слушать, смотреть, выполнять распоряжения. Это словечко „символ“ (которое ко мне приклеилось) не повлияло на мой внутренний мир. Только позже, когда его стали использовать в прессе, оно наводило на меня тоску. Не знаю я и того, откуда взялось понятие „тайна“. /…/ Те близкие друзья, какие у меня всегда были, не обязательно принадлежали к миру кино. Хэмигуэй, Ноэл Коуард, Кеннет Тайнан внесли в мою жизнь столько радости и воодушевления, что о большем и мечтать-то нечего.

Помимо фон Штернберга, я работала и с Фрэнком Борзеджем. Он был самым даровитым и внимательным из режиссеров. Его распоряжения были одновременно и строгими, и ясными, и простыми для исполнения. „Желание“ — фильм в его постановке, в котором я снималась, — стало одним из самых значительных успехов десятилетия. /…/ Я ждала указаний, прежде чем осмеливалась открыть рот. Как можно было возражать Билли Уайлдеру или Эрнсту Любичу? Перерывы я охотно использовала, чтобы продвинуться в своем интересе к фотосъемке. Каждый день я старалась узнать что-то новое о работе оператора. /…/ Все фильмы фон Штернберга были исключительно его творениями. Быть может, он когда и брал в расчет мои замечания и мою манеру, но в основном именно он определял, как должен себя вести и что испытывать мой персонаж. /В промежутке между фильмами/ я вела нормальную жизнь: домохозяйка, мать, я присматривала за прислугой, помогала тем, кто в этом нуждался, подписывала корреспонденцию, которой занимались две мои секретарши. Я жила не в большом городе, а в Голливуде. В отличие от больших городов, там не было ни серьезных концертов, ни премьер. Мы были далеки даже от Лос-Анджелеса. /…/ Вечерами я читала французские и немецкие книги. В ту пору моя совесть была чиста. (Я общалась с людьми из интеллигенции…) /…/ Иногда таких людей привлекала в нашу деревню возможность хорошо подзаработать. Не слишком часто! /Эрих Мария/ Ремарк был не просто кометой, которая пронеслась и улетела. Он остался на долгие месяцы, и его потребность во мне все больше места занимала и в моей жизни тоже. Мой природный оптимизм подпитывал его трагический дух. Он боялся, что писанина, как он говорил, опустошит его. В этом крылась причина его непроходящей тоски. Хрупкая душа в хрупком теле. Я никогда не встречалась с Гретой Гарбо. /…/ Я стала американкой, только прожив там пять лет. Это было в соответствии с законами. Я запросила гражданство после первых выступлений Гитлера и после того, как он обнародовал свои планы. /…/ Да, /Геббельс/ ходатайствовал о моем возвращении. Я ничего не ответила. Возвращаться в Германию или нет — тут для меня ни секунды колебаний не было. В Америке мы были хорошо информированы. /…/Я никогда не отличалась амбициями. Мой долг — вот в чем состояла моя амбиция. /…/ Я помогала жертвам нацизма скрыться и обрести убежище в Америке. После этого как плохо бы я поступила, вернись я туда. Это означало бы выглядеть эгоистичной и суетной… Только антинацистские убеждения, и притом горячо и навсегда антинацистские. (После Пёрл-Харбора…) Нам, актерам, случалось выступать и перед военными, на чужой земле. Так поддерживать их боевой дух — это для меня всегда было долгом сродни религиозному. /…/ Когда представился случай, я начала развлекать американских солдат. И не я одна. /…/ Я до конца войны оставалась в Европе. Видела такую нищету, какую даже и описать невозможно. Одно наше присутствие вселяло надежду, что пули не просвистят. Иногда мы танцевали с солдатами, если с нами приходил аккордеонист. Их переполняло чувство почтения и восхищения, а все оттого, что им довелось повстречаться со знаменитой кинозвездой. Нашу группу не отправили ни в Англию, ни в Нормандию. Но мы принимали участие в битве при Бастони. Да, все мы в те дни „труса праздновали“. Все! Моей задачей было развлечь солдат на чужой земле и дать им немного повеселиться, чтобы они хоть на несколько мгновений забыли свою трагическую миссию».

* * *

Об Орсоне Уэллсе: «Мы все сознавали, что в нем есть что-то гениальное. Он выбрал меня в подруги. За многие годы он сделал мою жизнь богаче. В конце концов он дал мне роль в „Печати зла“. Его слава еще выросла после того, как он умер. Сейчас никто уже не сомневается, что он гений. Нам остается молчать и плакать. Аплодисменты текут для вас „молоком и медом“, а на съемочной площадке их не слышно. И еще: легче работать по вечерам, чем на рассвете. Я всегда ненавидела свою легенду. (Я выбрала Париж.) Моя любовь к Франции начинается с юных лет. В Нью-Йорке и Лондоне я жила, только если того требовали условия моей работы. Стоило мне оказаться свободной, я возвращалась во Францию. Сперва снимала номер в отеле, но с тех пор, как начала колесить по свету, сняла в Париже квартиру, чтобы хранить личные вещи и жить там между поездками».

«Я была очень тесно связана с Эдит Пиаф. Я обожала ее. Восхищалась ею как профессионалкой. Мне нечего сказать о Франсуа Трюффо, Алене Делоне, Жераре Депардье, о Катрин Денев…

Мир — это извержение насилия. И вполне естественно, что фильмы отражают атмосферу своего времени. Франция — более поэтичная страна, чем другие. Я процитирую Эрнеста Хэмингуэя: „В этой жизни Дитрих сама устанавливает для себя правила благопристойности и поведения в обществе, и они не менее строги, чем исконные десять заповедей“. Я отринула Гете, когда меня потряс гений Рильке. Я все время перечитываю Рильке. Он творил слова. Поэзию я люблю больше, чем прозу. Гейне я уже давно позабыла. А вот Шекспиром мы объелись — ну прямо до смерти.

/Мой самый любимый актер/ не только божественный артист, он еще и продюсер, оператор и т. д. Воплощенное умение всего! Он блистателен, красив, умен, он терпим и вежлив, живет по своим собственным законам, так, как он сам хочет, не заботясь о мнении общества, хранит в секрете свою частную жизнь, у него все качества, которые восхищают меня в мужчинах. Вот мой кумир: Роберт Редфорд. /Слава/ приносит радость и удовлетворение писателям, изобретателям, творцам. Это верно и для некоторых актеров, которые приложили много труда, чтобы ее завоевать. Актеры кино могут принять ее, если она им дорога. Но вот отделаться от нее у них уже не получится. Что бы они ни делали, слава преследует их, стесняет, терзает. Калечится их личная жизнь, которую обсуждают во всех подробностях, выдумывают, чтобы журналисты могли забить ею полосы своих газет, и вот их жизнь становится адом на земле. Раньше студии охраняли своих звезд, потом пресса своей властью все это разрушила, и теперь ничего не мешает притаившимся в траве гадюкам исходить ядом, за который им платят звонкой монетой. И люди верят всему, что читают. Странная власть у этой прессы: нередко власть разрушительная».

4. Спальня становится ее миром

Начиная с января 1980 года Марлен, получившая травму после падения, больше не вставала с постели. Но она устроила все так, чтобы и днем и ночью не испытывать ни в чем нужды. Ее горничная убиралась каждый день и приносила все, что требовалось. Над кроватью располагалась маленькая портативная электропечка для приготовления или разогрева пищи. Она ела овощи, рыбу, фрукты. А я со своей стороны приносила ей блюда, приготовленные мной дома, и часто — пирог с несколькими видами овощей, который она очень любила. После всех несчастных случаев Марлен, могу прямо сказать, превратилась в алкоголичку! Не то чтобы она пила постоянно, но, если уж на нее находило, могла выпить в день по литру виски. Это немало… И тогда она становилась совсем другой, озлобленной, агрессивной. А потом целыми неделями могла не пить.

В начале наших отношений я приходила к ней к одиннадцати утра. Отчитывалась о проделанной работе, которую она мне давала, а потом она приглашала меня к столу. Но мы вместе не ели; она вставала на другом конце стола и смотрела на меня. Никогда не садилась. Можно было бы сказать, что ей нужно заниматься кем-то, самой не участвуя. Стоило мне похвалить какое-нибудь блюдо, как она кормила меня им каждый день. Я сказала ей, что из-за моей работы смогу приходить к ней только во второй половине дня. Так я изменила мой трудовой график. Она поручила мне важную работу секретаря. Марлен получала каждый день от двадцати до тридцати писем, часто и больше, на которые всегда очень старалась ответить. В основном корреспонденция шла из Германии, но были письма из Америки, России, Израиля, Латинской Америки. Нацепив очки, она находила время все прочесть, на все ответить. В большинстве этих писем была просьба прислать фотографию. Кажется, нет ничего легче: а ведь это весьма недешево! Все эти фотокопии, почтовые расходы… И вот она решила удовлетворять только тех, кто присылал ей деньги.

Чтобы вернуть Марлен к повседневной жизни после несчастного случая в январе 1980-го, я расположилась прямо у нее в комнате, поскольку она с постели не вставала. Она, среди прочего, сама и стирала. Горничная приносила ей горячей воды и все необходимое для стирки. Еще она сама мыла себе волосы. В те времена она причесывалась, но уже не красилась. Впрочем, она не пользовалась макияжем еще со времени работы с Максимилианом Шеллом — об этом я еще расскажу. Без макияжа, без прикрас, без маникюра она по-прежнему оставалась красивой и, хоть ей и недоставало физических упражнений, не набрала ни килограмма лишнего веса.

Мы перебрасывались парой слов по-английски, и я принималась за работу. Больше всего возни было с черновыми набросками, которые она оставляла на столике рядом с кроватью; я забирала их и шла в гостиную, где работала уже с пишущей машинкой и ксероксом. Политика не принадлежала к числу ее любимых тем. Хотя во время и после войны она заняла четкую антинацистскую позицию, что стоило ей суровых критических выступлений после ее отказа вернуться в Германию. Немцы хотели, чтобы она им там спела. Но одно короткое путешествие в Германию она совершила в 1945 году, чтобы похоронить мать. В один прекрасный день ей позвонил мэр Парижа, Жак Ширак. Она была счастлива. Их общение продолжалась долго. Она поддерживала это знакомство, на тот случай, если оно окажется полезным для ее дочери! Они часто беседовали, она и он, но не обязательно о политике. До конца жизни у нее не было иной связи с внешним миром, кроме телефона, и, естественно, она пользовалась им, когда меня рядом не было. Зато я видела астрономические счета… Чаще всего она говорила по-английски. Однажды отступила от этого правила, перейдя на родной немецкий; она вела переговоры с Музеем Берлина по поводу проекта, который, как предполагалось, должен был оказаться прибыльным. Она попросила меня позвонить директору музея, и я, позвонив, заговорила по-немецки: тогда-то она и поняла, что я хорошо владею этим языком. Один корреспондент хотел взять у нее интервью. Как всегда, она отговорилась, найдя вежливый предлог для отказа. После долгих просьб было решено, что разговор с ним она запишет на пленку. Она попросила его прислать вопросы, и после этого были намечены ответы. Так ей было вполне комфортно работать со звукозаписывающим устройством. Она написала ответы своим крупным почерком, и я держала перед ее глазами этот лист бумаги, пока она читала с него прямо в телефонную трубку. Получилось что-то вроде суфлера на телевидении. Любила ли она файфоклоки — то есть чаепития в пять вечера? Признаюсь, что не знаю этого, потому что я приходила к шести. Но хорошо знаю другое — когда меня с ней не было, она целые дни допоздна проводила за бесконечными телефонными разговорами.

Физическое состояние Марлен ухудшалось год от года, как и ее материальное положение. Особенно крупные суммы она задолжала за квартиру, ведь она не платила ни за аренду, ни за коммунальные расходы… Владельцы, очень богатые бельгийцы, много раз присылали ей судебных исполнителей. Этим делом занимался Луи Бозон; он упирал на преклонный возраст Марлен, таким образом избежав выселения. Ничего больше он для нее хорошего не сделал, но и это уже было немало. Марлен выглядела все неприглядней; чтение ее утомляло — ее, такую страстную любительницу книг! Ей нужны были другие очки, больше подходившие к нынешнему состоянию глаз. Но и речи не могло быть о консультации у офтальмолога или даже у простого оптиметриста; все то же навязчивое нежелание показываться людям в облике старой дамы, к тому же беззубой, ибо у нее начали выпадать зубы, прежде ослепительные. Я долго предлагала ей привести своего дантиста. Нет! Она предпочитала страдать, чем дать увидеть мужчине — да и женщине тоже, — как жизнь источила ее чувственную красоту. Эта поза кончилась тем, что здоровье пришло в полную негодность. И при этом бытие вокруг нее продолжало идти своим чередом, даже если никому не позволено было ее увидеть — и, уж во всяком случае, не тому, кто наверняка растрезвонит, что вместо роскошного создания увидел старуху, падавшую все ниже в пропасть одряхления. Среди всех ее многочисленных фанатов был один калифорниец, он звонил ей. Точнее, она ему звонила; он давал ей советы, как ей нужно заботиться о своем здоровье. Звонила каждый день еще одна немка, догадавшаяся, что у великой Дитрих материальные затруднения. Она много раз посылала ей небольшие суммы денег. И наоборот — были среди ее собеседников и такие, каких она никогда и в глаза-то не видала, а они тайно записывали все разговоры, чтобы после ее смерти извлечь из этого прибыль. И — увы! Так они и поступили. Мы узнали об этом только после ее кончины.

Ну вот! Так Марлен Дитрих и доверилась в своих чувствах моему мужу за год до своей смерти. Нельзя было сказать, что она озлоблена (за исключением тех случаев, когда бывала пьяна), но на зубок ей лучше не попадайся никто, не исключая и ее саму. Она была необыкновенной женщиной, влюбленной в свободу и в порядок. Лежа в своей комнате, ни с кем не видясь, она вмещала в себя весь мир благодаря телевизору и телефону. В изножье кровати стояли телевизор и вертящийся стул. Слева находилась этажерка — она держала там записную книжку с адресами, листки бумаги, карандаши, ручки, книги, которые читала, и самый главный предмет всей ее жизни — телефон. Справа стоял низенький столик, на нем — электроплитка, на которой она подогревала то, что хотела съесть, а под ней, внизу — разные бутылки, необходимые ей, а особенно виски J&B! Еще на одном столике были разложены таблетки, витамины, снотворные. По другую сторону низенького столика стояли ведра для отходов. На противоположном конце комнаты — стул, на нем я сидела, когда приходила к ней поработать. От большого окна, расположенного слева, к ней спускались веревки; их можно было привязывать к ее запястьям, чтобы, оставшись одна, она могла задергивать или отдергивать шторы. Устроив все таким образом, доверив ключи по меньшей мере восьмерым, среди которых был и консьерж, она еще поддерживала и в других, и особенно в самой себе иллюзию, что остается хозяйкой своей жизни. Квартира в доме 12 на авеню Монтень была довольно просторной, около 100 квадратных метров. Входить к ней нужно было через широкую прихожую, где стояли кровать и письменный стол; далее была большая гостиная со стенами, сплошь обклеенными фотографиями (с них повсюду смотрел Габен), в которой стояли два больших пианино. Прекрасная кухня, ванная и спальня довершали общую картину. Марлен всегда ругалась со своими хозяевами из-за денег. Когда она сняла эту квартиру, жильцы еще не должны были оплачивать коммунальные расходы; потом закон изменился. Но Марлен с этим не смирилась. Она была так упряма! Ее адвокат занимался этим делом, которое тянулось годами. Ей приходили бесчисленные повестки от судебного исполнителя, дошло до суда, и наконец не осталось иного выхода, кроме как — оплатить коммунальные услуги или быть выселенной. Разумеется, ей следовало бы просто купить квартиру в Париже в те времена, когда у нее было совсем неплохо с деньгами. Один друг посоветовал ей лучше снять: дешевле обойдется. А вот муж пытался наставить ее на иной путь: он рекомендовал купить квартиру в Нью-Йорке. Она доверяла ему так же, как и он ей, — вот и купила за баснословную цену квартиру не в Париже, а в Нью-Йорке. Окна ее парижского жилища на четвертом этаже выходили в сад. Одежда, за исключением стенного шкафа, набитого предметами ее легендарного гардероба, хранилась в подвале. Все эти реликвии можно по сей день увидеть в Музее Марлен Дитрих в Берлине. В первые годы мы занимались делами рутинными; они касались той части ее корреспонденции, которая была не от фанатов — а уж этой она занималась сама; машинопись и фотокопирование свежих страниц ее автобиографии, поиск того или иного предмета, который она когда-то переставила, а он ей вдруг понадобился. Потом она принялась искать другие источники дохода. Два ее агента, француз Эдди Маруани и англичанин Терри Миллер, старались найти для нее новые проекты. Примерно с этого времени она стала просить меня подписывать ее письма моим именем, особенно если они были неприятного содержания. Я же решила, что лучше тут подойдет псевдоним. В молодости я восторгалась актрисой Бэтт Дэвис. А поскольку мое второе имя Элизабет, я приняла имя Элизабет Дэвис, или, точнее, Э. Дэвис. Тогда я еще не знала, что ее сестру зовут Элизабет. Ведь при мне она упоминала о своей сестре не больше двух раз! Сыграв в «Прекрасном жиголо», Марлен снова взялась за редактирование своих мемуаров и исправление немецкого перевода, того самого, что сделал Макс Кольпе. Она любила вспоминать, как Макс Кольпе был спасен из концентрационного лагеря благодаря сумме денег, которые она и группа друзей-актеров отослали в Швейцарию на имя некоего господина Энгеля.

Ее старый друг, журналист Поль Джьянноли, выступал посредником между Марлен Дитрих и издательством «Грассе», с которым она подписала контракт на издание своей книги.

Что касается одного из ее последних профессиональных проектов, документального фильма, снятого о ней Максимилианом Шеллом, братом актрисы Марии Шелл, то она согласилась в нем участвовать, однако отказавшись появляться на экране. Чтобы скрыть инвалидность, она оделась в тренировочный костюм и переместилась в гостиную на вертящийся стул, сказав, что во время оздоровительного бега трусцой повредила себе бедро… Ее в этом фильме и не видно, слышен только ее голос. Звучат ли слова по-английски или по-немецки — все равно можно понять, что это голос алкоголички, агрессивной и порой жестокой. Наши с ней разговоры никогда не выходили за пределы дружеских отношений. Я ни на секунду не забывала, что передо мной старая женщина, достойная скорее жалости, чем критики, но у меня еще стоит в ушах тон, каким она разговаривала со мной — со мной, ухаживавшей за ней так, как я не ухаживала за собственной матерью, скончавшейся в столетнем возрасте.

Марлен: Вы знаете, как называется транквилизатор?

Норма: Нет, не знаю. Думаю, что искать следует среди вот этих, и называется он «экванил».

Марлен: Позвоните аптекарю и попросите его отыскать для меня одну упаковку. Скажите, что зайдете за ней завтра после обеда.

Норма: Может быть, взглянуть еще в коридоре?

Длинный коридор в квартире между прихожей и спальней Марлен вмещал два стенных шкафа с одной стороны и множество ящичков с другой, все было набито разными лекарствами.

Марлен: Вы что, НЕ ХОТИТЕ звонить аптекарю? Я ему сама позвоню; у меня есть его номер телефона.

Норма: У меня тоже. Разумеется, я сейчас позвоню.

Через несколько минут:

Норма: Я позвонила. Есть лекарство, которое называется «теместа». Аптекарь отложил для вас парочку упаковок.

На следующий день:

Норма: Вы приняли теместу?

Марлен: Я говорила с Марией. Моя дочь отсоветовала покупать это лекарство, оно тоннами лежит в коридоре. Она еще прибавила: «Если бы Норма захотела, она давно бы все нашла в коридоре». (Эту фразу она повторила трижды, как будто пластинку заело.)

В конце концов таблетки мне разыскала ее прислуга, крошечная португалка.

Как я уже упоминала, я крупно ссорилась с Марлен Дитрих трижды, однако она относилась к той породе людей, которых не бросают, невзирая на все несправедливости, на какие она могла оказаться способной. Просто хочу напомнить, что любила ее и никогда не сомневалась в ее любви-дружбе ко мне и к моему мужу. Вечное тому свидетельство — письма, фотографии с дарственными надписями, стихи. Процитирую в этой главе лишь одно из таких свидетельств, прочтите вот это:

«Дорогая любовь моя, я не нахожу слов, чтобы отблагодарить вас за вашу заботу. Я всего лишь простая кухарка, готовая вас обслуживать. Ха, ха… Марлен».

А вот еще, по-английски:

«И снова Норме, служительнице любви. Марлен!»

Я храню великое множество подобного.

Первая ссора между мной и Марлен случилась через два с половиной года после нашей первой встречи. Повторю, что она большую часть времени не покидала постели и, выпив несколько стаканов виски, становилась агрессивной. В тот день, едва мы спокойно приступили к работе над ее мемуарами, она вдруг произнесла очень строгим голосом: «Ваш муж сумасшедший». Это были всего лишь слова, повторенные за Луи Бозоном, но я тотчас поняла, что, уж не знаю зачем, она решила вызвать меня на ссору. Все, кто хорошо со мной знаком, знают, что не стоит трогать Алена Боске; это было так еще при его жизни, это так и теперь во всем, что касается его памяти. Я тут же, на полуслове прервала работу, резко поднялась и сразу ушла, не сказав ни слова. Нашей разлуке еще не исполнилось и недели, как Марлен позвонила мне и попросила вернуться. Я согласилась. Мы снова обратились к работе. Она жила в одиночестве, почти граничившем с тоской. Только вообразите себе эту женщину, которая видела мир у ног своих, была символом земной красоты и теперь, чтобы оставить о себе эту самую память-легенду, скрывала себя, как будто стала чумной.

Вторая наша ссора — около 1981 года — была еще тяжелей. Теперь она так же, ни с того ни с сего, нанесла оскорбление и мне. Я не стерпела и перестала приходить на авеню Монтень. Потом меня устроили на работу на полставки в секретариат американского посла. Я использовала эту должность, чтобы набрать побольше пунктов, необходимых для американской системы социального страхования! Когда Марлен снова нам позвонила, ей ответил Ален. Вот каким было начало их телефонной дружбы. (Об этом Ален Боске в 2002 году выпустил книгу «Марлен Дитрих. Любовь по телефону».) Марлен любила поэтов. Более того, уважала людей, воевавших в американской форме. Уточню — поэт Ален Боске был единственным французским писателем, которому довелось повоевать сразу в трех армиях, в бельгийской, французской, американской. К тому же он еще и говорил по-немецки. Сняв трубку, он заговорил с ней на ее родном языке. Она сказала: «Вы говорите в точности как мой муж! У вас берлинский выговор!» В конце концов я помирилась с ней при условии, что она больше не будет платить мне за труд. Да и то сказать — она ведь и платила-то сущие гроши!

В третий раз то же случилось в 1986-м. Тут уж я не стерпела, и наш взаимный бойкот продолжался много-много недель. Я пишу «бойкот», потому что со временем все это не кажется мне достойным того, чтобы воспринимать всерьез. Но прошу покорно поверить, что жить в тени женщины с характером императрицы — это провоцирует на вспышки гнева. Она не постеснялась подключить моего мужа (в психологии она разбиралась прекрасно), и, что интересно, именно преодолев эту размолвку, мы стали настоящими подругами. «Я никогда не оставлю вас», — сказала я ей, когда окончательно поняла ее тоску и смятение. С тех самых пор она вела себя со мной так, как любила вести себя со своей дочерью. С дочерью, отказавшейся перевезти ее к себе в Нью-Йорк. При этом они каждый день перезванивались, но не потому ли, что эти разговоры Марии были нужны как материал для ее книги о матери? Марлен обожала свою дочь, а та ее ненавидела. А ведь надо отметить, что, в отличие от голливудских звезд, которые никогда не появлялись с детьми, Марлен приводила дочь на съемки и даже пробила ей роль маленькой Екатерины Второй в своем шедевре «Кровавая императрица». Когда я познакомилась с ней в 1978-м, она высказывалась о матери в таком роде: «Моя мать только о себе и думает», «Эгоцентричная», «Это всего лишь пьяная старуха»… Справедливости ради замечу: под самый конец жизни и по совету одного друга Марлен стала пить меньше виски и больше вина. Ей стало лучше, но замечания Марии меня шокировали до глубины души.

5. Женщина как все?

Послушать Марлен, так ее мечтой было в перерывах между съемками жить жизнью простой и счастливой женщины. Я со своей стороны могу говорить только о последних ее пятнадцати годах, но, когда я познакомилась с ней, она была еще достаточно боевой, чтобы ухаживать за домом. Я так и не узнала, почему она ненавидела срезанные цветы и обожала всевозможную зелень. Ведь ей, остававшейся, как теперь говорят, «всенародным кумиром», люди посылали цветы по любому случаю. Например, к девяностолетнему юбилею в 1991 году она получила их со всего мира и не нашла ничего лучше, как отдать нам, Алену Боске и мне! «Наша квартира стала походить на кладбище…» — писал Ален. Окружавшие нас букеты мы раздавали друзьям, часто вызывая изумление — с чего это их осыпают цветами без всякого повода? Это лишь один пример; было еще много других. Быть может, ее неприятно поражала мысль, что, срезая цветочные стебли и отделяя цветок от корней, его тем самым убивают? Эта мысль часто встречается в еврейской религии: у евреев не принято приносить цветы на кладбище; а ведь Марлен всегда выражала к евреям живейшую симпатию, несмотря на однажды высказанное мне сомнение в существовании Бога. Начиная с 1977 года она перестала ездить с гастролями, отнюдь не потому, что ее разлюбила публика, скорей наоборот, однако шейка бедра, треснувшая при падении, причиняла ей боль при ходьбе, и она не могла держаться на сцене. Нет нужды говорить, как круто изменилась ее жизнь — ведь теперь все ее доходы будут только от возможной продажи прав и пенсии. И, как нам уже известно, Мадемуазель Дитрих испытывала нужду в деньгах. Когда ей поступило предложение сниматься в «Прекрасном жиголо», она связалась со своим другом Маго, чтобы именно он нарисовал платье, которое она могла бы надеть. Он приехал из Швеции, и споры о ее костюме длились больше недели. Он подготовил эскизы, которые ему пришлось довольно часто исправлять — столько было замечаний. Она проявляла требовательность и была неуступчива. Почему чулки непременно должны быть золотого цвета? У меня случайно нашлась пара таких, которые я ни разу не надевала; я предложила их ей. На первой же примерке она очень высоко задрала передо мной юбку: ей уже перевалило за семьдесят восемь, а ноги все еще были великолепны. А незадолго до этого ей взбрело в голову, что я должна написать синопсис к «Прекрасному жиголо»… Что и говорить, не мое это дело, но разве можно отказать Марлен Дитрих? Я написала сценарий, и она вся погрузилась в эту роль, которую божественно сыграла в последний раз в жизни. Когда съемки были уже закончены, она потребовала переснять сцены, казавшиеся ей неудачными. Режиссер, Дэвид Хэмминге, воспротивился этому. А играть было единственной подлинной страстью Марлен. И вот, утешая себя, она заново сыграла целый эпизод для меня одной, исполнив чудесную песню из фильма, прохаживаясь по прихожей своей квартиры, словно по сцене или съемочной площадке. Я была до глубины души потрясена, глядя, как эта павшая богиня силится схватить на лету кусочки своей облетевшей славы ради одной зрительницы. Несмотря на природное целомудрие и отвращение к бахвальству личной жизнью (она полагала, что это может повредить ее легенде) и поскольку я занимала при ней положение доверенного лица, ей случалось рассказывать мне о Жане Габене. Когда он умер — в 1977-м, вскоре после смерти ее мужа Рудольфа Зибера, — она сказала: «Я потеряла обоих своих мужей». Как известно, она была всегда замужем только за Зибером, отцом Марии, но сейчас уже понятно, что мужчиной всей жизни был для нее Габен — в том смысле, в каком женщине может посчастливиться встретить именно того, кто сделает ее настоящей женщиной. Думаю, меня поняли. Он называл ее «Великая». Марлен хранила вырезки из газет, где шла речь о Габене. Она очень восторгалась им, а расстались они, когда она уехала в Соединенные Штаты сниматься. Ей было сорок. В этом возрасте она не могла родить ребенка от Габена, а он-то хотел этого больше всего на свете. Он и женился на очаровательной молодой особе, так похожей на Марлен! И у них общие дети были; Марлен имела случай увидеть Габена с его будущей женой. Какой шок она испытала… Я еще вернусь к разговору о Габене. Не стоит забывать, что Габен был одним из самых знаменитых соблазнителей французского экрана. До войны — «Красавчик», «Пепе Ле Моко», «Набережная туманов», «День начинается», после войны — «Мария из порта», «Облава на блатных», «Время убийц», «Правда о малютке Донж» и много других картин. Габен и Дитрих вместе — это было и невероятно, и великолепно. А какой соблазнительницей была Марлен! Роковая красавица, которая хотела быть как все. Но потом, наверное, профессия для обоих перевесила счастье. Это только пара слов о Габене — о нем подробнее в следующей главе. Как-то Марлен показала мне серебряный портсигар; она хотела продать его, но я заметила надпись, выгравированную с внутренней стороны, которую она хотела стереть: «Чтоб тебя, чтоб тебя, чтоб тебя…» Это ей подарил Габен! Так я и не знаю, что сталось с этим портсигаром…

Она чудовищно много писала: стихи появлялись дюжинами. Одно из самых трогательных она посвятила Марии, своей единственной дочери. Большинство стихов окрашены печальной и разочарованной интонацией. Как-то в летнее воскресенье, когда Париж опустел, я зашла к ней без предупреждения, просто так. Когда я вошла, вся квартира утопала в дыму. Я, конечно, побежала к ней и увидела ее лежащей, откинувшись на подушки, в ожидании смерти. Я тотчас же распахнула все окна. Тогда она рассказала мне, что, поставив подогревать еду на электроплитку, заснула и проснулась от запаха сгоревшей кастрюли. Она бросила на плитку бутылку с водой, вот почему и было так дымно. Но электроплитка при этом свалилась на пол, который тут же охватил огонь. Еще несколько минут — и все было бы кончено… В другой раз, в июне 1991 года, когда почти все уехали отдыхать, она позвонила мне уже после семи вечера и сказала совершенно потерянным голосом: «Какой-то человек вошел ко мне в комнату и принялся меня фотографировать. Он ушел, только когда я сделала вид, что вызываю полицию». Она была в такой панике, что я пообещала тотчас же прийти. Я жила тогда в пятнадцати минутах ходьбы от нее. Прежде чем подняться к ней, я пристала с вопросами к консьержу, смазливому малому, он иногда оказывал всякие мелкие услуги Марлен. Тот заверил меня, что никто, абсолютно никто не входил в дом и не выходил из него. Я спроста подумала было, что у нее случился кошмар или она всю эту сцену себе нафантазировала. Рассказывая об этом, она упоминала о многих подробностях; когда она увидела незнакомца, фотографирующего ее в ее же спальне, пока она преспокойно смотрела телевизор, ее охватил настоящий ужас. Ей удалось вновь обрести присутствие духа, лишь накинув себе на лицо салфетку. Она сделала вид, что нетвердой рукой собирается позвонить в полицию, но не находит очков. Потом этот тип ушел, успев сделать дюжину снимков. Что для нее сейчас сделать — позвонить в полицию? Нет! Ведь тогда полицейские увидят, в каком она состоянии… Она набрала номер дочери в Нью-Йорке, рассказала ей о происшествии, но предать такое огласке — ни за что на свете. Уходя, я снова наткнулась на консьержа. Я заявила ему, что столь бесцеремонное вторжение к старой беззащитной даме называется преступлением и я сообщу в Интерпол. Он взглянул мне в лицо невинными большими глазками. Когда я ушла, Марлен попросила его подняться к ней и подвинуть холодильник так, чтобы загородить им дверь черного хода, которая была в кухне. На следующий день этот консьерж исчез. Стало известно, что он употреблял наркотики и, естественно за деньги, «дал взаймы» фотографу ключ. В это время один из внуков Марлен меньше чем за пару дней вышел на немецкий журнал, в который попали эти снимки. Он вместе с матерью приехал в Европу и постарался заполучить фотографии, поторговавшись с редактором. Тот согласился. Взамен попросил только об одном — сделать интервью с Марией, что послужило бы доказательством его честности. Он уверял, что не видел лица фотографа, поскольку тот приходил в маске. На следующий день Мария вручила фотографии матери. Не всегда она бывала плохой дочерью.

С тех пор здоровье Марлен Дитрих сильно ухудшилось. Все-таки ей было уже девяносто. Она больше не чувствовала себя в безопасности, а дочь, как мы знаем, не пожелала взять ее к себе в Нью-Йорк. Средств оплачивать полный рабочий график служанки или сиделки тоже не было. Все ее друзья или умерли, или не имели возможности приютить ее у себя. А те, кто еще мог бы ей помочь, отказывались от встреч с ней. И вот у нее не осталось в Париже никого, кроме меня. Последние месяцы были особенно тяжкими, как для нее, так и для меня. Зубы выпадали, а она никак не хотела обращаться к дантисту; мучила ее и катаракта. Я видела ее каждый день — но даже при этом она все время мне названивала; то попросит напомнить ей слова песни, которую сама пела миллион раз; то придумает любой другой предлог. Она тосковала; ей необходимо было поговорить с подругой. Она продолжала думать, как бы раздобыть денег, беря взаймы решительно у всех, в том числе и у меня; запрашивала об этом нескольких старых друзей в Голливуде, однако ответа не получила, не последовало даже отказа. Потом, через некоторое время после вторжения к ней в комнату, у нее случился первый приступ. Вечером мне позвонила ее прислуга; я побежала к ней — бедная женщина сидела на полу, прислонившись к кровати. Прислуга и еще несколько работников дома, иногда проведывавших Марлен, стояли вокруг, уставившись на нее, и ровным счетом ничего не делали. Я попросила помочь перенести ее в постель и позвонила врачу. Падая, Марлен бедром наткнулась на разбитый стакан и сильно порезалась. Рана, серьезная, требовала наложения шва. Это было сделано. Прошло еще много дней, и вот хирург приехал к ней опять, собираясь извлечь нитки. Он появился с опозданием минут на двадцать. Марлен, всегда худший враг самой себе, не впустила его. Должна была пройти целая неделя, чтобы ей наконец стало ясно — нитки необходимо извлечь под угрозой развития заражения. Это вызвался проделать один из ее лечащих врачей, но, поскольку теперь это представляло уже определенные трудности, я, ожидавшая в прихожей, слышала, как несчастная Марлен кричала от боли.

Несмотря на неустроенность своих финансовых дел, она, если только не находилась под влиянием алкогольных паров, проявляла и участие, и внимание, а очень часто и почти абсурдное великодушие. Бывало, узнав, что Ален Боске, я или любой из ее близких друзей заболели, она отправляла им свои лекарства с рекомендациями, как их принимать. Когда ее прислуга собралась в отпуск в Португалию, она оплатила ей поездку. Я стараюсь придерживаться строгой истины в моем рассказе, то есть того, в чем уверена сама. Большинство претендующих на достоверность биографий Марлен были сочинены паразитами, списавшими все с других книг, или пересказывавшими сплетни, или вообще писавшими невесть что, лишь бы их книга продавалась. Могу привести типичный пример такого ее великодушия — это очень характерная историйка. Ален Боске обожал лошадиные бега. Как-то он захотел съездить в Англию, чтобы хоть раз в жизни побывать на дерби в Эпсоме. Я попробовала забронировать номер в отеле за несколько недель до отъезда, но безуспешно. Позвонила даже знакомым в американском посольстве в Лондоне — не помогло и это! В конце концов я связалась с великим художником Матта, жившим в Лондоне, и ему, нашему другу, удалось найти для нас номер в недорогой гостинице. Когда я рассказала это все Марлен, она спросила: «Но почему же вы не обратились ко мне? Я могу снять комнату в хорошем отеле». На следующий день она сообщила мне, что забронировала для нас номер в отеле «Савой», знаменитой гостинице, где она жила, когда приезжала работать в Лондон. Ален был очень благодарен, хоть и сомневался, что нам удастся остаться там надолго. Я аннулировала нашу первую бронь, и — в дорогу, в «Савой»! Нас разместили в великолепном сьюте, и мой муж заключил, что нам есть где провести пару ночей. А когда пришла пора платить, директор сказал: «О нет! Мисс Дитрих попросила, чтобы мы приняли вас как ее гостей».

27 декабря 1991 года «мисс Дитрих» отметила свое девяностолетие. Уж не знаю, как это назвать, — но привожу его ниже, то «открытое письмо», которое ей написал Ален Боске. Это письмо, без сомнения, было самой последней большой радостью в ее жизни, ведь она, напоминаю вам, умрет 9 мая следующего года.

«Одно лишь время стареет. Вы же, дорогая Марлен, неизменны. Одно лишь пространство сужается и давит. Вы же, дорогая Марлен, вне его: наблюдая за всем со стороны, постигшая суть мира, но решившая никого до себя не допускать. Несколько недель назад в телефонном разговоре вы протестовали против высших почестей, оказанных останкам Ива Монтана. Разве у нас нет героя, более достойного поклонения? И вот это значит, что никогда, с вашей твердой и разрушительной ясностью ума, вы не уступите соблазну легких увлечений, изнеженной слабости, безрассудным слезам. Подлинная цена людей и вещей, измерение душ, все это известно вам так, как знакома вам и совесть с ее бесчисленными хитростями и уловками. Четыре дня назад вы прислали мне слова старинной немецкой песенки: что-то вроде народного стишка с привязчивым рефреном: „Да как же без тебя счастливой мне назваться?“ Вот они, пламень и пепел любви, которые вы так искусно взращиваете в сердце своем! Для любимого человека — не так ли? — надо быть готовой на все — пройти пешком Сахару, даже если на вас высокие каблуки и вечернее платье, органди, голубой песец или золотые блестки. Позавчера, как и каждый месяц, я получил от вас огромный букет цветов: оттого, что вы не любите зрелища этих погубленных роз, как сказали бы вы сами, тех роз, что оставляют у дверей ваших блаженные обожатели, маньяки или искренние и глуповатые фанаты, пусть даже среди них и попадаются подчас государственные мужи. Зачем же истреблять природу под предлогом желания вам понравиться? И в это утро еще одно ваше фото прибавилось на моем столе к тем, что я заботливо храню: да не коснется забвение самого неотразимого лица нашей эпохи. Я думаю о той триаде существ, какая вмещается в вас, — сложная, однако несомненная. У женщины есть свои приятные минуты, как вы сами говорите: вас лелеяли, и вы тоже умели любить других, как в дни славы, так и в дни скорби. Вы никогда не отрекались от долга нетерпения сердца: вы всегда женщина страстная, но, если понадобится, проявите и резкость. Берлинские годы научили вас видеть за люстрами и астрагалами силуэты виселиц. Вы прошли сквозь бурю и штиль, нигде не задержавшись и ни о чем не жалея; главным было поддержание облика непрестанно работающей богини или любовницы, которая идет к пониманию непостижимого; что при этом не помешало вам в свободное время кухарничать и до блеска драить тарелки. Однажды я сказал вам, что воплощенная в вас любовная разносторонность выражает благородство желания. Вы тогда ответили мне так: „Скажи вы мне это во времена Эриха Марии Ремарка, — он бы набил вам морду“. Но потом добавили: „Или стал бы вашим лучшим другом“. А второе существо ваше заполонило экраны, альбомы и мемуары. Однажды утром, тем утром, исполненным опустошительных сомнений, вы заявили мне: „Актриса? Я знавала столько актрис моего поколения, которые были лучше меня“. Это весьма спорно. О большинстве из них, от Гарбо до Кроуфорд и от Бэтт Дэвис до Вивьен Ли, можно сказать, что они более или менее входят в роль, так что им веришь, пока смотришь фильм. Вам же недостаточно казаться роковой женщиной или пройти проторенной дорогой — нет, все персонажи, победившие жизнь или отчаявшиеся в ней, живут в вас. Кровавая императрица становится вами и растворяется, теряется в вашей магии. На занозистом полу салуна вы не деретесь с другой женщиной: нет, вы ее уничтожаете, да так, что пять лет спустя невозможно и следа ее найти. Эта вторая суть вашей натуры не подвластна разуму и еще менее — анализу, невозможно проникнуть в ваши жесты, ваши фразы или в ваши паузы. Вы их упраздняете. Как вы блюдете ваше одиночество! Сколько самых незаметных предосторожностей предпринимаете вы против докучливых фанатов или просто тех, кто по-доброму хотел бы засвидетельствовать вам свое почтение! Ибо любой ценой нужно сохранить вашу легенду. Вы живете вашим мифом. Никому не позволено прикоснуться к нему. Несколько месяцев назад некий тип, вооруженный фотоаппаратом, проник к вам, пользуясь неизвестно какими сообщниками? Мгновенной вашей реакцией было скрыть лицо; и только во вторую очередь пришла к вам мысль возмутиться, разгневаться, позвать на помощь. Вы признаете лишь одну истину: эту самую видимость, которая не подлежит изменениям. В этот юбилейный день я хотел бы послать вам сборник стихов кого-нибудь из тех, кого вы так любите: Рильке, Гете или Стефана Георге. Я мог бы наговорить вам еще тысячу нежных и добрых слов. Но вас обмануть не может никто — ни вы сами, ни вам подобные. Вы знаете, что чествования — услада для тех, кто их устраивает, и крайне редко — для тех, кому они предназначены. В царстве видимостей ваш образ цел и невредим. Уверяю вас, дорогая Марлен, что времени не существует и пространство повинуется нам: повинуется вам».

Как видим, сердечные размолвки, временные разрывы, часто возмущающие гармонию дружбы, не были характерны для отношений большого поэта и очаровательной старой дамы, в прошлом — царицы мира зрелищ. К великодушию Марлен тут нужно добавить еще и верность, а ее нежелание показываться публике было направлено не против других, но против самой себя, продиктованное стремлением остаться навеки прекрасной для любящих сердец, как произведение искусства, которому старость не грозит.

Это произведение искусства когда-то было первоклассной кухаркой. Ее коронным номером, мясным супом с картошкой, сваренным в котелке, она восхищала гостей обедов у Жильбера Беко, где в качестве близкого друга певца бывал и соавтор этой книги. Специальный рецепт она придумала и для Алена Боске — салат с рыбой, — и он так нравился моему мужу, что мне тоже пришлось научиться его готовить. Я со своей стороны готовила для Марлен паштет из шести разноцветных овощей, и она обожала его. Я замораживала его на ночь, помещая в формочку, чтобы застыл, а потом разрезала на манер пирога, подавая к столу. Она светилась от счастья. Да, несмотря на склонность к выпивке, превращавшую ее в злюку, она была женщиной благородной, любящей, заботливой.

Дружба Алена Боске с Марлен была особенной — об этом свидетельствуют записи, которые я сейчас перелистываю. «Она предпочла не назначать дня для нашей встречи, и я премного благодарен ей за это. Марлен Дитрих не намерена даровать мне бренные останки Марлен Дитрих. Мы так навсегда и останемся друзьями, которых связывает один только телефонный провод». Отношения такого рода и позволяли ему выслушивать от нее мысли невероятные по откровенности:

«Уменья властвовать собою, как и мудрости, не существует. Я разлагаюсь, и все тут. Я уже говорю сама не знаю что и вижу кругом одних врагов. Вы знаете, что значит по-немецки каке? Какашка, дерьмо. Старость — это дерьмо. Все остальное вранье. Я дерьмо. Память рушится к чертовой матери. Сказать мне больше нечего. Меня исчерпали всю, до донышка: так ведь, кажется, говорят об этом, да? И я всего-то навсего очень глубокая старуха, которая, правда, иногда чистит перышки, просто чтобы доказать, что она еще не совсем мертва. Большую часть жизни я прожила рядом с существами необыкновенными. Они не похожи на тех, кто живет „как положено“. Они волнуют вас перекличкой умов, они не любят возражений — и Даже запрещают их вам, — но их фантазия вас воодушевляет, а их воображение тотчас ослепляет. Еще они требуют повиновения и благоговения. Как и чувства юмора, и я всегда была счастлива одарить их всем этим. Особенно счастлива быть ими избранной, достойной их внимания, дарованного мне времени и их ухаживаний. Вот одна из причин, почему я считаю, что моя жизнь удалась».

Придя в ярость от известия, что Бэтт Дэвис только что получила орден Почетного легиона (1987), Марлен написала Франсуа Миттерану, чтобы сказать ему, что раньше награждали тех, кто жертвовал собой во имя страны, а теперь эту орденскую ленту вешают на кого попало. И чтобы напомнить, что ей де Голль вручил орден лично… Чтобы его заслужить, добавляет Марлен, она на фронте выступала под падающими бомбами.

Понедельник после Пасхи 1990 года. В восемь утра Марлен звонит Алену: «Я не хотела беспокоить вас. Умерла Гарбо, и я отключаю телефон, чтобы мне не докучали. Теперь весь мир захочет узнать, что я об этом думаю. Или примется просить рассказать какие-нибудь историйки из жизни. У меня никаких историй нет, как нет ни сплетен, ни мыслей по этому поводу. Кстати, мы с ней никогда не встречались…»

Ален отмечает: «Марлен осталась верна выбранной участи старухи: поддерживать свою легенду и помалкивать обо всем, что могло нанести ей вред, чтобы достичь результата, не имеющего ничего общего с реальностью: будто и не бывало никаких авантюр на ниве распутства, ни любовных связей, ни непристойностей, ни сожалений. Любовников своих она больше не знает. Сестру, сблизившуюся с нацистами, хочет вычеркнуть из памяти. А ее первые фильмы и разнузданная жизнь — это вообще с чего такое взяли! Остается долг, работа, совесть».

Наконец, вот это замечательное заключительное слово:

«Марлен умерла в одночасье… Семья заказала заупокойную службу в церкви Мадлен со всеми необходимыми формальностями… Я видел там шестьсот или семьсот человек, потрясенных, взволнованных, искренне горюющих. Коллеги, оставшиеся на Каннском кинофестивале, не слишком расстроились… Гроб был обернут французским флагом: а ведь она не была гражданкой этой страны. Кто-нибудь когда-нибудь расскажет о ее упорстве, несгибаемом характере, ее отчаянной и неистребимой независимости?»

6. Жан Габен, большая любовь

Настоящая фамилия Жана Габена была Монкорже. Когда выяснится, что в письмах к Габену в тот год, когда он снимался в своем единственном американском фильме «Баржа любви», она подписывалась «Монкорже», — тогда и поймут, какая страсть сжигала ее к этому «френчи», о котором она говорила: «Он красивый, он нежный, у него есть все, чтобы сделать счастливой любую женщину». Вот и доказательство того, что она хотела бы выйти за него замуж, носить его имя. Она почти не рассказывала о своих мужчинах; о женщинах и того меньше. А вот Габен в наших разговорах занимал особое место. О нем говорилось и повторялось множество раз, и мне, и всем на свете, он был и оставался ее большой любовью. Несмотря на то что — сколько раз она мне рассказывала — вел он себя с ней как распоясавшийся мужлан, был именно таким, каких играл в кино. Да, грубая скотина! Любовь с ним сильно отдавала «свинством». Немногие знают, что он поколачивал ее; поневоле приходится верить, что ей это нравилось! На людях создавалось впечатление, что она им верховодит. Званые обеды, когда приходилось облачаться во фрак, не доставляли ему ни малейшего удовольствия, зато его неуклюжесть немало забавляла мисс Дитрих. С ней — или все, или ничего. Она любила Габена до безумия и ненавидела его, когда они перестали жить вместе.

Прежде чем продолжить рассказ о Габене, я хотела бы сказать пару слов о некоторых ее любовниках, или тех, кого таковыми считают. Хэмингуэй и она писали друг другу письма; эти письма она припрятала в секретер в своей нью-йоркской квартире; и каково же было ее изумление, когда она увидела их опубликованными в английской прессе многие годы спустя! А 10 апреля 2007 года «Нью-Йорк таймс» написала: «Переписка, содержащая тридцать неопубликованных писем и телеграмм легендарного американского писателя Эрнеста Хэмингуэя к немецкой актрисе и певице Марлен Дитрих, только теперь увидевшая свет, раскрывает всю глубину их страсти, хотя обоюдная любовь так и не получила удовлетворения; Хэмингуэй и Дитрих начали переписываться, когда ему было пятьдесят, а ей сорок семь лет. Переписка продолжалась до 1961 года, когда писатель покончил жизнь самоубийством».

Рассказывая о Брэдли, она неизменно намекала на его одиночество. Ее любовное приключение с этим генералом длилось недолго. Ее обожал генерал Паттон! Зато генерал Гавэн держал за… шлюху! Да, она любила военных, и особенно тех, кто носил очки! Чтобы провести часок с генералом Гавэном, она отменила все свои встречи… В конце концов я пришла к мысли, что она была мазохисткой. Впрочем, ее поведение в самом конце жизни, стоическое, — разве не было оно поведением женщины, бестрепетно переносившей страдание, нравственную и физическую боль? В числе ее неудач значится актер Раф Валлоне. Он был способен вскружить голову любой женщине. В Париже он поселился в отеле «Рафаэль», а Марлен — в «Ланкастере». Чтобы легче его соблазнить, она переехала поближе. Какую шумиху подняла пресса при ее переезде из «Ланкастера» в «Рафаэль»… Как-то она дожидалась его в лифте. Увы (только вот кому — ему или ей?) — его сердце перед ней не дрогнуло. «Да не могу я, — объяснил он, — ведь я только что стал папой крошки Элеоноры». Протекли долгие годы, и вот он, постаревший, вынужден был примириться с тем, что его крошка снималась голой для «Плейбоя». Как это всегда веселило Марлен! «Ну вот, уж как хранил дочурку, а оказалось, и она не ангел…»

Однажды июльским вечером 1941 года друг Габена уговорил его пойти провести вечерок в кабаре, принадлежавшем Артуру Лессеру; Габену не мешало бы развеять тоску, освежить настроение — ведь на него жизнь в Америке наводила что-то вроде неврастении, в основном из-за невостребованности. Во Франции-то его любили, а в Голливуде он никакой кинозвездой не был. Габен, по своему обыкновению, принялся ворчать; мысль посмотреть на Марлен Дитрих, уже тогда очень знаменитую, казалось, его не очень-то воодушевила. Рассказывают, что Габен, который уже дважды видел Марлен, считал ее умной и хорошенькой, чего не скажешь об окружавших ее артистах, казавшихся ему… трансвеститами. Несмотря на это, он, за неимением лучшего, согласился. Разве мог он представить себе, что этот вечер на долгие годы изменит всю его жизнь? Поразительное житейское совпадение: их любовь берет начало в «Парижской жизни» в Голливуде в 1941-м и в последний раз Марлен видит Габена в «Парижской жизни» Колетт Марс в 1949-м, когда Габен уже женат на той, с кем больше не расстанется, — на Доминик. За это время страсть сделала свою работу — как созидательную, так и разрушительную.

Среди всех историй, которыми обросла эта страсть, мне особенно нравится одна. Эпизод этот происходит в Германии, в Ландсберге. Генерал де Голль должен произвести смотр множества полков, среди них и полк Габена, которого видно — он высунулся из танка, но среди таких же командиров и решительно ничем не отличается от всех прочих. Вдруг вдалеке он замечает несуразного солдатика, чей хрупкий силуэт трусцой бежит на высоких каблуках и кричит своим незабвенным голосом: «Жан, Жан, Жан!..» Это Марлен Дитрих — должно быть, вдохновленная поступком одной из ее знаменитых героинь, побежавшей по пустыне за возлюбленным, которого играл Гэри Купер, босыми ногами прямо по раскаленному песку. Она «несет службу» в Германии и вот не придумала ничего лучше, чем прибежать обнять Габена. Поговаривали даже, что она якобы спустилась через люк прямо в танк и там прижала его к себе еще покрепче. Таких вещей она мне напрямую не рассказывала, но мне известно другое — что ее появление в Германии в мае 1945 года, через несколько дней после окончания Второй мировой войны (8 мая 1945 года), было вызвано семейными, совершенно невыносимыми для Марлен Дитрих обстоятельствами. Ее сестра Элизабет с мужем работали управляющими общественной столовой, в которую хаживали офицеры вермахта и эсэсовцы, охранники концентрационного лагеря в Берген-Бельзене, пользовавшегося дурной славой. Марлен поговорила с англичанами и все устроила для своей сестры и ее мужа, но вспоминать об этом терпеть не могла.

В то время между ними все уже было кончено, но это понимал только Габен. Я хотела бы вспомнить другую историю, которая, конечно, не сделает чести ни Габену, ни Марлен, зато превосходно подчеркнет характеры их обоих. Это было связано с фильмом Карне и Превера «Врата ночи». Я знаю все от Мишеля Рахлина, имя которого стоит на обложке этой книги вместе с моим и который был очень близким другом Жака Превера; тот сочинил для фильма песню, и исполнить ее должна была Марлен Дитрих. Она решительно отказалась: «Дерьмовая ваша песня!» Вслед за ней то же самое повторил и Габен. Что там Марлен — да никто не возьмется исполнять эту песню-посмешище. И Марлен, и Габен уже успели подписать контракты; они разорвали их и ушли сниматься в фильме Жоржа Лакомба «Мартен Руманьяк», не таком безнадежно дрянном, как об этом повсюду трубил Превер, но все-таки полностью провальном. А ту песню спел дебютант в кино; звали его Ив Монтан, а песня называлась «Опавшие листья», и это один из самых оглушительных успехов послевоенной поры — авторских прав на нее вполне хватило, по словам Жаннин Превер, чтобы обеспечить их семейству неплохую жизнь до конца дней. Однако «Врата ночи» не снискали успеха, и очаровательная, но бездарная Натали Натье не могла заставить позабыть о Марлен Дитрих. Превер злился на Марлен вплоть до 70-х годов и отзывался о ней не иначе как «сука». Тем более что однажды она позвонила ему и попросила написать «что-нибудь в духе» «Опавших листьев». Надо было видеть Превера, а точнее, слышать голос Превера, когда он услышал ту, про кого думал, что она чуть было не помешала Габену вернуться, и кого винил в провале «Врат ночи». Это было в 1946-м. На Габена Превер не так долго держал обиду — ведь тот согласился сняться в его шедевре, под которым, однако, поэт не подписал своего имени, — «Марии из порта» Марселя Карне, где была открыта волшебная актриса Николь Курсель и Габен еще вполне обольстителен, хотя и уже немного поседел.

Итак, Марлен и Габен познакомились в Голливуде. А коль скоро он был французом, а Марлен владела его родным языком, то, как всегда в подобных случаях, ее и попросили помочь Габену освоиться в этом мирке, совсем не созданном для его натуры. Ей приходилось переводить ему то, чего он не понимал, разыскивать французские кофе и хлеб и между делом учить его английскому, раз уж он подрядился на этом языке играть. Она готовила и для него, и для его многочисленных друзей и частенько признавалась мне, что роль подруги и кухарки для нее предпочтительнее славы кинематографической легенды. «Драгсторы» вызывали у нее такое отвращение, что ей приятней было стоять у кухонной плиты, только бы не заходить в эти забегаловки, где рядом с гамбургерами торговали «Тампаксом» и дезодорантами! Показная ли то была скромность или неподдельная (я-то всегда очень любила ее стряпню), но она настаивала, что удаются ей только самые простые блюда наподобие ее знаменитой мясной похлебки с картошкой. В Габене было нечто детское, и этим он трогал ее сердце. Ведь это свойственно любой женщине. Он вроде сироты, говаривала она, а я — его приемная мать! Трудно даже вообразить себе все, что она для него делала; через нее проходили все его контракты, и, кроме того, она еще следила за порядком в его доме. Габен не слишком жаловал Голливуд; он скучал по Парижу, и Марлен всей душой старалась поддержать его.

В своих воспоминаниях она признается: «Я очень его любила». Я употребляю здесь глагол «признается» потому, что не в ее правилах было так отзываться о мужчинах. Я знала, что при мне вспоминать о такой сильной любви ей было радостно, она таким образом освобождалась от прошлого, скрывая под налетом нежности полыхавшую у нее в глазах страсть. Тогдашними друзьями Габена были Рене Клер, не казавшийся ей симпатичным; Далио, обаятельный мужчина; и Жан Ренуар, поставивший много фильмов, в том числе «Великую иллюзию», — этот приходил, пожирал голубцы и тут же поспешно ретировался, не произнеся ни слова или отделавшись ничего не значившей репликой. По отношению к этим людям, оторванным от своих корней, талант Марлен состоял в том, чтобы с уважением относиться к их таланту, осознать всю меру их одиночества и поддержать чем только можно. Она, немка антинацистских убеждений, пеклась о них, бежавших от Гитлера. Позже Габен завербовался служить в Войсках освобождения Франции. Он хотел драться и не мог думать ни о чем другом. Как так вышло, что этого не смогла понять Дитрих? Она говорила: «Я была для него матерью, сестрой, подругой — и еще больше». Упрекала она его, даже перейдя на письменное общение. Когда он отплывал в Марокко, она пришла с ним проститься, но так и осталась стоять у причала, отпустив его. А вскоре пришла и ее очередь поступить на военную службу, и очень долго они не имели друг от друга никаких известий. О чувствительности Габена она напоминала с такой настойчивостью потому, что эта черта оказалась совершенно незаметной рядом с его актерским талантом. Это он-то жесткий? Он — грубый мужлан? Как я уже говорила, Марлен признавала, что он бил ее, ей, по-видимому, это нравилось. И все-таки она написала в своих воспоминаниях: «Это был самый сентиментальный мужчина из всех, кого я только знала; малыш, умирающий от желания спрятаться в материнском лоне, быть любимым, чтобы его лелеяли, баюкали, — вот каким он остался в моей памяти». Снова и снова она повторяла, что Габен был супермужчиной, «мужчиной ее жизни», мужским идеалом — после такого все женщины чувствуют себя опустошенными. Она приписывала ему самые редкие качества: ясность ума, открытое сердце, доброту, хотя и признавала, что он «упрям как осел», и страдала от его приступов ревности. Не будем забывать, что все о Габене было рассказано мне в 1980–1990-е годы, а их любовь разворачивалась в 1940-е. Со временем прошлое кажется лучше, чем оно было, а?

После войны для них обоих настало время возвращения к профессии; Марлен вернулась в Америку, они с Габеном часто перезванивались, но оба сидели без работы. «Что-то вас слишком долго не было видно на экране», — говорили им, ничуть не стесняясь. Они отвечали — по словам Марлен — так: «Негодяи вы штатские!» В 1946-м, как я уже говорила, Марлен вновь во Франции — она приехала сниматься в фильме «Мартен Руманьяк». Провал этой картины никак не мог поспособствовать возобновлению прежних отношений. Теперь черед быть учителем настал и для Габена. На сей раз ей нужно было изображать простонародный говор, и Габен ее в этом натаскивал. Простонародный говор был его любимым коньком! Но Дитрих, которую призывали финансовые дела, снова отбыла в Америку, где снялась в «Златых годах» — еще одном плохом фильме… И вот Марлен Дитрих выносит свое заключение о Габене: «Я была там только затем, чтобы его опекать. Он ничего этого не замечал. Он вел себя со мной, точно мы были на равных. И так никогда и не понял. Я любила его… Я потеряла его, как утрачивают все идеалы, — с течением времени, много позже. А в один прекрасный день вернувшись во Францию, превратилась в его прислугу-наперсницу… Моя любовь к нему оставалась крепкой, нерушимой. Он никогда не требовал от меня ее хоть чем-нибудь доказать. Таков уж он был, Габен».

Разумеется, Марлен Дитрих не говорила ни слова о физической стороне отношений с мужчиной, которого так любила! Но — вот оно, почти неизвестное свидетельство — письмо Марлен к Габену (так ею и не отправленное), которое яснее иных откровенных признаний выражает очень многое, одновременно уличая во лжи непристойное утверждение Марии Рива, будто ее мать никогда ничего не чувствовала с мужчинами. Документ датируется 1941 годом, когда Габен снимался в «Барже любви» (его единственный американский фильм) и не приходил на свидания к Марлен. Ей было сорок! И, несмотря на всю ту страсть, какую мы сейчас увидим в этом письме, невзирая и на ответную телеграмму Габена, Марлен Дитрих в итоге все-таки не согласилась развестись, чтобы стать женой того, кому, и это ей было хорошо известно, она не сможет родить детей, таких для него желанных. Итак, вот это письмо (мы подправили только орфографию, но не стиль), а вслед за ним и телеграмма, подписанная «Жан Монкорже-Габен», за ней еще одна, телеграмма Марлен, без подписи, как она, по-видимому, обычно и писала.

«Десять часов утра. Я думаю о нем, думаю о нем. Сколько лет жизни отдала бы я, чтобы лишь на секунду увидеть его. Жан, я люблю тебя! Все, что я могу дать тебе, — это свою любовь. Если ты не хочешь ее, значит, моя жизнь окончена навсегда. Я люблю тебя. Мне хорошо это говорить, зная, что ты не ответишь мне: ведь у меня нет ни малейших надежд. Я могу тысячи раз повторять эти слова. Но, будь ты сейчас здесь, я прижалась бы к тебе, положила голову тебе на плечо и тогда поверила бы, что ты любишь меня. Потому что если ты не любишь меня, тогда всему конец. Нет, не моей любви — она не кончится никогда. Но солнце больше не взойдет. Ни солнца, ничего, что в мире есть прекрасного, не будет больше, потому что, если ты меня больше не хочешь, я могу умереть. Я в постели. Мое тело — холодно, и я смотрю на него. Я некрасивая. Недостаточно красивая. Мне хотелось бы быть такой красивой для тебя. Для тебя мне хотелось бы быть лучшей женщиной на свете. Но это не так. Меня мучает вопрос: а хочешь ли ты, чтобы я тебя так любила? Или ты растроган тем, что я так тебя люблю? Это большая разница. О! Приди, приди. Ибо если ты будешь рядом, мне больше не придется ни думать, ни говорить. Ты все поймешь. Мои глаза, мои губы, мои чресла раскроются для тебя и скажут тебе обо всем. Приди, приди и возьми меня — как ты брал меня (sic) прежде. Посмотри на меня, как уже смотрел (sic), прежде и люби меня, как уже любил прежде. Я твоя так, как ты меня захочешь. И когда захочешь, и столько дней, сколько захочешь.

Налетел ветер! Лампа погасла, и мне холодно. Жан, любовь моя, я люблю тебя. Мое любящее тебя сердце сильнее всех опасностей войны, и пустота жизни без тебя жутче всех пустот этого мира. Мне нужны твои объятия, пыл твоего тела. Ты нужен мне, чтобы я могла жить. Обожаемый ангел мой, приди и не говори больше: „Если мы еще увидимся“ (sic). Если у меня будет ребенок, я скажу ему — и пусть сам решает, что делать. Я больше не хочу скрывать того, что происходит уже пятый месяц. Если он захочет его, я его оставлю, как будто мы пара, муж и жена, и мне плевать, что об этом скажут. У меня не поднялась бы рука убить это дитя. Но если он захочет этого, я сделаю и это. Я могла бы развестись быстрее, чем он, но все это не имеет значения. Надеюсь, в этот раз ребенка не получится. Потому что я боюсь, что он останется со мной из-за него, а не потому, что любит меня. Попозже, когда он окончательно уверится в том, что хочет жить со мной, — тогда да, я бы хотела иметь ребенка — но когда этого захочет он — и не так, чтобы это случилось вопреки его воле. Груди мои болят — и голова тоже. О Жан, приди — приди исцелить меня от всех скорбей моих.

Наступает ночь. Обожаемый ангел мой, я так ужасно тебя люблю. Я жду тебя, как никогда еще женщина не ждала мужчину.

Я люблю его каждой каплей крови, что течет в жилах моих, и я думаю лишь о том, что хочу быть рядом с ним. Слышать его голос. Чувствовать, как его губы касаются моих, как его руки обвиваются вокруг моих плеч. Я думаю о том, что хочу отдать ему себя на всю жизнь. Мне показалось, что в глазах у людей что-то такое промелькнуло, — они поняли, что в постель меня уложил не только грипп.

Я лежу в постели. Но тебя нет со мной. Мне так грустно, что хочется умереть. Болят глаза. Мои глаза сейчас не такие, какие он любит. Может быть, стоит мне выйти на снег, и они прояснятся. Или прояснятся от любви, когда утром я проснусь с такими глазами, какие ему нравятся. /…/ жить существом без вкуса. Или жить на луне (должна признаться, о, как я хорошо понимаю голубые глаза, они ведь оттуда), или даже быть совершенно глупой (для третьего случая и примера подобрать не получается у меня). Но это случится. Отчего так вот швыряешь свое сердце и столько жгучей любви тому из мужчин, кто готов сбежать, едва только призывно посмотрят на него голубые глаза. А я знаю ответ: оттого что его любят!!! И вот угораздило не иметь счастья; или несчастья. В обоих случаях о работе нечего и думать.

Он ушел вчера вечером. Она была плоховато одета, но для него это ничего не значит. Когда заворожил взгляд голубых глаз — можно и забыть, как его люблю я. Никто никогда так не любил. Я усну в твоей постели и скажу все слова любви, как если бы ты был здесь. О, обожаемый ангел мой, вернись, вернись. Любовь моя, мне холодно, и нога у меня болит. Это все дождь — знаю — это не потому, что тебя здесь нет. Но, будь ты здесь, я бы не чувствовала боли. Я прижалась бы к горячему телу и полюбила бы дождь за то, что он — причина, чтобы лечь в постель. И ты сказал бы мне: „Ну, как ты тут, красоточка?“ О, Жан, любовь моя».

Чем была вызвана к жизни столь выспренняя тарабарщина (так Луиза де Вильморен называла «Принцессу Киевскую»), можно лишь гадать. Страсть? Неважная практика во французском языке? Во всяком случае, тут явно слышится мелодия любви.

ТЕЛЕГРАММА МАРЛЕН ДИТРИХ ЖАНУ ГАБЕНУ

Датировано 29 ноября 1941 года.

«К черту и еще раз к черту мой ангел».

Не подписано (печать Вестерн Юнион).

А ВОТ ТЕЛЕГРАММА ЖАНА ГАБЕНА

«С твоего отъезда Парижа ни весточки очень беспокоюсь телеграфируй мне надеюсь на письма и скоро тебя увидеть всем сердцем твой больше чем всегда. Жан Монкорже».

Даты нет, послано из Алжира.

По одному свидетельству, телеграмма была отправлена незадолго до их разрыва.

7. Мария Рива, дочь Марлен

Однажды Ален Боске спросил у Марлен об ее отношениях с дочерью: «Не пойму я, что за отношения у вас с Марией. Мне вы без конца твердите, что только для дочери и живете, а сами при каждом удобном случае бываете к ней жестоки, если не сказать — безжалостны».

Ответ Марлен: «Тем, кого любишь, приносишь столько зла».

Что бы там ни думали об этой женщине, которой в дни, когда я пишу эту книгу, уже перевалило за восемьдесят (2007), она несомненно играла в жизни Марлен Дитрих, и особенно в годы ее старости, одну из главных ролей. О том, любила ли Марлен четверых своих внуков, свидетельств практически не осталось. Кажется, ей, как я уже говорила, больше всех нравился Михаэль. Но о Марии Рива Марлен часто говорила, она писала о ней, обе женщины ежедневно перезванивались, какие бы дальние дали ни разделяли их, и, оказавшись в трудном положении, Марлен доверялась дочери… или мне! Во всех ее делах всегда принимала участие Мария. Внешне она не была копией матери, хотя с прошлых дней остались фотографии, на которых они стоят рядом и лучезарно улыбаются. Она была крупной, не хрупкой, даже грузной, да такой, что многие называли ее «жирная немка». Повторю, что, по-моему, быть дочерью Марлен Дитрих — удел невыносимый и что Мария Рива, называвшая себя актрисой, лучше уж занялась бы чем-нибудь не требовавшим ни в чем тягаться с той химерической людской мечтой, каковую воплощала ее мать! Я мало виделась с ней, ибо она очень редко наезжала в Париж, но все-таки была достаточно осведомлена о ее положении и, главное, осознавала, что если Марлен обожала ее и ее детей, то те-то, напротив, с каждым днем все явственней смотрели на нее как на обузу.

Мария пишет так: «Она приноровилась жарить пищу маленькими кусочками на портативной печке моего отца. Когда та вспыхнула и сгорела, она заказала себе электронагревательную плитку старого образца. Включатель соединяется с шестью другими тумблерами удлинителем, они на заляпанном пятнами ковре, рядом ведра с мочой. Я с ужасом воображала себе, к чему может привести такое сумасшедшее подключение электричества. Я купила огнетушитель и попыталась научить ее, как им воспользоваться, написав инструкцию крупными черными буквами и приколов ее к матрасу, при этом вполне отдавая себе отчет, что в случае пожара она, скорее всего, будет слишком пьяна, чтобы это прочесть или вспомнить правила пользования, и настояла, чтобы она по крайней мере училась, как доползти до изножья постели и перебраться в кресло на колесиках, которое по моей просьбе стояло там всегда».

А я, Норма, никак не могу понять — как это ей удалось все это провернуть, почти никогда не бывая у Марлен, как, впрочем, и во Франции тоже.

Мария рассказывает о съемках «Прекрасного жиголо» так, будто без нее там шагу нельзя было ступить, тогда как мы-то знаем, сколько профессионализма вложила в эту работу Марлен Дитрих, готовясь к съемкам, которые заняли два-три дня, очень задолго, за много недель. В этом злобном тексте чувствуются даже отголоски дочерней ненависти к матери:

«Снова, в который раз, я разбавила ее виски водой. Моей целью было сохранить Дитрих в работоспособном состоянии двое суток. Серьезные сомнения, что это мне удастся, появились уже на рассвете первого съемочного дня. Она решила наказать меня. Я попыталась отлить у нее виски. /…/ Ей так необходимо всерьез полагать, будто это она одна даровала своей дочери жизнь, любовь и научила всему, что нужно для поисков счастья. Мы приехали в студию, наша „звезда“ доехала в полной сохранности. На второй день мать ухитрилась пофлиртовать с юной девицей, совсем разомлевшей от восхищения, и уговорила ее тайком выпить бутылку бренди у нее в уборной. Прежде чем я успела отобрать у нее бутылку, она уже осушила половину. Под конец дня она уже напилась так, что не смогла вспомнить слов песни „Прекрасный жиголо“. Я написала маркером, как уже делала и прежде, когда подходила к завершению ее сценическая карьера, слова огромными буквами на куске белого картона и встала у камеры, держа картон так, чтобы она могла прочесть. У нее получилось! Выкрутилась-таки. Она получит за фильм неплохой гонорар. Сможет оплатить все свои астрономические счета, хотя бы на время».

Эхом отвечает текст, приводимый ниже, — очень трогательные слова самой Марлен:

«Я должна объяснить вам, почему каждый раз, сталкиваясь с трудностями, я зову дочь. Моя дочь знает все, что она желает знать или должна знать. Более того, она блистательная актриса, у нее муж и четверо сыновей, она умеет готовить, она путешествует по миру. Она — та единственная, кто, по моим понятиям, заслуживает прозвания „матушки Кураж Младшей“, „доброй самаритянки“ для всех страдальцев, первая из которых — я, и любящего сердца: ведь это она всецело отдала себя уходу за отцом, когда я была далеко и работала».

Я частенько замечала, что все, что рассказывала мне Мария при наших с ней встречах, и то, что она говорила о матери, казалось мне интересным. В ее повествованиях слишком часто сквозила ужасная озлобленность; в них выводились на свет мелкие слабости, маленькие несчастья Дитрих.

«Она развалилась на грязных бараньих шкурах так, словно это был матрас; эти, с позволения сказать, простыни были запачканы и все в серых пятнах. Она никому не разрешала даже прикоснуться к ней, помыть ее. Ванну принимать не соглашалась. Хотя говорила о ванне с воодушевлением. Как известно, ноги постепенно отказывали ей. Она страдала болезнью, от которой они деформировались. Она развлекала себя, разбирая свои вещи; обследовала содержимое целых ящиков. И ничего не выбрасывала. Была одна известная история со старым пальто, на нем стояла марка Баленсиага, и оно больше походило на плащ — ей было обещано, что ее в нем похоронят. „А это было бы хорошо… Червям такую ткань не прокусить, она плотная, как древесина“. О смерти она говорила всю жизнь, но в смысле „материалистическом“: как избавиться от мертвого тела, о кладбище. Иногда подпускала и романтизма, и лирики, но всегда разбавляя их погребальными деталями и висельным юмором».

По словам Марии, эти черты как раз и выражают весь характер ее матери. Она говорила: «Как-то раз я набрела во Франции на маленькое необыкновенно прелестное кладбище в самом сердце деревушки с маковыми полями, коровами, зелеными свежевыкрашенными скамейками возле низеньких белых домиков; это было великолепно, я бы сказала — будто с картины Моне. Там был даже и совсем неплохой трактир, где подавали варево из говядины с картошкой почти ничем не хуже моего. Они сказали мне, что на кладбище уже нет мест и что я не француженка. Мэр объяснил, что если я куплю в деревне участок пустующей земли, то могу претендовать, чтобы меня здесь и похоронили, но у меня тогда, как водится, не было денег…»

Как-то раз она поделилась с дочерью оригинальным соображением: «Сердце мое, я придумала, как вывезти отсюда мое тело, когда я умру, чтобы его не видели журналисты. Ты возьмешь большой черный пластиковый мешок для мусора и меня в него положишь. Потом попросишь Петера — ведь он из твоих детей самый сильный — взвалить мешок на плечо и спустить в лифте прямо в подземный паркинг. Потом подгоняешь такси и грузишь в него мусорный мешок. А уж после этого можешь отослать его в Америку или куда хочешь. Сама уж там решай».

Венчает эти нелепые и абсолютно извращенные фантазии придуманный Дитрих сценарий собственных похорон почти национального масштаба:

«Когда я умру, вообразите только, какой поднимется шум… Журналисты, поклонники! Президент Республики объявит нерабочий день. Во всем Париже нельзя будет снять комнату — все отели заняты. Нелли и Дот Пондел приедут приготовить меня, накрасить, причесать. Оба так урыдаются, что ничего не разберут и сами не будут знать, что им делать! Все эти годы, что они прожили со мной в Парамаунте, они ничего и не делали — все делала я! И вот теперь, когда меня в первый раз нет и некому сделать все за них, они будут стоять столбами передо мной, всхлипывать и спрашивать друг у друга, как теперь наклеить мне длинные ресницы и причесать спереди. Сзади-то — не важно, я же буду лежать на спине. Жан-Луи специально приедет из Голливуда и будет в ярости. Я всегда желала быть на сцене в коротком черном платьице… как Пиаф. Де Голль хотел приказать, чтобы меня похоронили рядом с могилой неизвестного солдата под Триумфальной аркой и отслужили заупокойную в соборе Парижской Богоматери, но я отказалась, я предпочитаю Мадлен. В Париже мне больше нравится именно эта церковь, да и водителям легче припарковать лимузины на площади и пойти пропустить чашечку кофе „У Фошона“. Будет армейский лафет, вроде того, на котором везли Кеннеди, когда он был убит, и пусть в него впрягут шестерку черных лошадей, чтобы перевезти гроб, покрытый триколором от Диора. Кортеж стартует от площади Согласия и медленно поднимется до бульвара Мадлен, до церкви, и весь Иностранный легион будет маршировать под бой одного-единственного барабана… Жаль, что уже нет Гэри Купера, а то бы он присоединился к нам в одежде героя „Марокко“. Толпа по ходу церемонии растет и плачет в молчании. Со всего мира приезжают кредиторы. Они пробивают дорогу сквозь толпу, стараясь приблизиться к этим суровым красавцам легионерам… Пока огромное число провожающих меня горестно плачет на проспекте, в церковь входят те, кто приглашен официально. Руди (муж Марлен) раздает каждому гостю, и женщинам и мужчинам, по цветку гвоздики — красная тем, кто сумел со мной переспать, а белая тем, кто хотел, да не смог добиться желаемого. А знает их всех только он один!.. Приезжает Дуглас Фербенкс, он во фраке, он привез письмо из Букингемского дворца. Ремарк даже в церковь не приходит, он пьян и позабыл, зачем его звали… Жан (Габен) подпирает спиной стены, курит „Голуаз“ и ни за что не хочет пройти внутрь».

Прочитав эти страницы, можно понять, какой высокий профессионализм всегда отличал Марлен Дитрих. Это теперь вынуждены признать даже «антидитрихианцы». Быть может, эта ее черта, столь способствовавшая сотворению ее легенды, нигде не проявилась более, чем на съемках документального фильма режиссера Максимилиана Шелла, вышедшего в 1984 году под названием «Марлен». Скорей всего, как раз ее дочери Марии удалось убедить Марлен, что, коль скоро самым лучшим специалистом по собственной жизни не может быть никто другой, кроме нее самой, то ей и стоит взять дело в свои руки — так Марлен, по крайней мере, избежит опасности, что какой-нибудь чужак примется плести про нее небылицы. Она согласилась при условии, что будет только комментировать происходящее, ни разу сама не появляясь в кадре. Ей был восемьдесят один год. Как же плохо все началось! Она возненавидела Шелла, начав говорить о нем и его знаменитой сестре Марии Шелл всевозможные гадости. Поскольку ей объяснили, что решающая роль в прокате фильма сейчас у американского рынка, она согласилась записываться также и на английском, от чего поначалу отказывалась. К несчастью, английский она нередко смешивала с немецким… Несмотря на все проблемы, а они часто возникали, когда Марлен надо было выполнять режиссерские указания Шелла; несмотря на возраст звезды, несмотря на виски, которое всегда было у нее под рукой, несмотря на то, что она несколько раз подавала в суд, фильм в конце концов получил премию, потом был шумно расхвален, и тут Дитрих снова стала для режиссера лучшим другом. Они, сами того не понимая, хорошо сработались; результатом оказалось необычайное заснятое на пленку свидетельство о жизни кинозвезды, которая не появляется на экране, зато ее голос вызывает самое волнующее чувство. Ее комментарии о развалинах Берлина, когда камера парит над кварталом этого города, Курфюрстендамм, являются образцом удачного кинематографического решения. Да и голос Марлен, царапающий, хриплый, взволнованный, забыть невозможно. Даже ее дочери, вечно пристававшей к ней с упреками, пришлось признать, что ее мать была женщиной необыкновенной: «Невзирая на весь алкоголь и наркотические средства, какие она поглощала, моя мать в минуты просветления сохраняла тот язвительный дух, который очаровывал, заинтриговывал весь мир… Сгорбившись, вооружившись гигантской лупой, она проглатывала газеты и периодические издания из четырех стран, вырезая из них статьи, казавшиеся ей достойными интереса; на скорую руку записывала на полях острые замечания, потом посылала их мне — не для того, чтобы я высказала мое мнение, а чтобы пополнить мое образование и подтвердить „превосходство“ своего ума…» Отношение тут негативное, ожесточенное.

Но апогея злобы Мария Рива, думается, достигла в нижеследующих выдержках из ее книги — верхе двуличия, ведь за нескрываемыми ненавистью и пропастью между матерью и дочерью автор силится вкрапить и проявления дочерней нежности!

«И снова, в который раз, я пришла к ней. Я попыталась сменить запачканные простыни, помыть ее, но она все орет и выкрикивает ругательства, ее ярость груба и безгранична. Я остаюсь здесь, не зная, что мне делать, и вдруг я понимаю! Я понимаю, в какую игру мы играем. Вот чего она хочет. Она хочет, чтобы ее нашли в ее мерзости, в ее вони, для нее это последнее распятие — страдание матери, одинокой и оставленной лицом к лицу со смертью, забытой дочерью, которую она слишком любила… И тут душу мою переполняет жалость к этому существу, которое, познав славу, валялось теперь в собственных отбросах, чтобы с помощью такого вот покаяния приобщиться к лику святых… Ноги у нее совсем атрофировались. Волосы обкорнаны коротко и абы как, маникюрными ножницами, они крашеные, йодированный розовый цвет перемежается с грязными белыми прядями. Мочки ушей обвисли. Зубы, которыми она так гордилась, почернели и потрескались. На левом глазу катаракта. Кожа, некогда прозрачная, стала как пергамент. От нее несет мочой, спиртным и человеческим падением. Я стою и смотрю на это жалкое существо, которое хочет сказать, что оно — моя мать, и страдаю за нас обеих».

Когда, в какой день произошла такая сцена, о которой я совсем ничего не помню?

Когда мой восьмидесятилетний муж Ален однажды упрекнул Марлен в том, что самые пикантные воспоминания своей жизни она хранит про себя, она ответила так: «У Марии было целых шесть десятков лет, чтобы накопить кучу всяких подробностей обо мне. И она еще успеет выложить миру все, что сочтет интересным. Я не хочу составлять ей конкуренцию. Она еще расскажет о всех моих мерзостях после моей смерти. Это ведь стоит целого состояния, так какого черта вы хотите, чтобы я ее лишила этого?»

Потом, вскоре после смерти Марлен, Мария Рива прислала мне экземпляр книги, которую она написала о своей матери, не сказав ей об этом. Однако Марлен всегда обо всем догадывалась. В одном из ежедневных телефонных разговоров с ней она уведомила дочь, что прослышала кое-что об этом ее проекте. Мария сказала в ответ: «О! Получится совсем не так, как в „Дорогой мамочке“», напоминая о книге, написанной Джоан Кроуфорд о своей матери и полной ужасных обвинений.

В книге Марии Рива я прочла лишь последнюю главу, рассказывающую о жизни Марлен Дитрих в Париже. Сколько же там ошибок! Да и, кстати, откуда ей было знать, как ее мать жила в Париже? Мария никогда не бывала там, за исключением двух-трех недель в году с большими перерывами. Она виделась с матерью не чаще. Меня это привело в ужас. Нельзя не упомянуть и о вступлении — в нем она указывает: «Мир должен узнать правду». Я тотчас же возразила ей: «Мир узнает правду. Но это не обязательно будет ваша правда». Я порвала с ней. К счастью, Марлен Дитрих, так обожавшая дочь, умерла, не прочитав ее книги. А я, несмотря ни на что, чувствую жалость к Марии! Она пыталась стать актрисой по примеру матери, но не добилась успеха. Да ведь я уже говорила — как в этом преуспеть, если ты дочь легенды кино, равных которой не было?

8. Старость — это кораблекрушение

Никто не испытал на себе верность этих слов генерала де Голля больше, чем Марлен Дитрих. Эта фантастическая красота (я уже говорила, что она еще в свои семьдесят шесть выглядела ослепительно), эта женщина, столь фотогеничная и роскошная и в обыденной жизни (чем не могла похвастаться ни одна из актрис, даже если они были кинозвездами), эта воплощенная мечта позабыла, что тоже создана из плоти и крови и не готова к невзгодам закатной поры, хотя и переносила ее муки с большей выдержкой, нежели большинство смертных. Вот почему когда она наконец это поняла, то принялась часто повторять в разговорах со мной: «Я ведь женщина, я знала мужчин, знала любовь, но я хочу, чтобы от меня в этом мире осталась только моя легенда». Она больше не смотрелась в зеркало. Хотя она всегда открещивалась от мифа, созданного Штернбергом, или, по крайней мере, так утверждала под конец жизни, ей, разумеется, было ясно, что даже фильмы невысокого художественного качества облагораживало одно ее участие в них. И вот, подобно настоящей фее, она творила из своего участия сказку. А всякая сказка требует вымысла, вот почему во всем, что ей приходилось говорить или писать, часто находили противоречия. Указывать ей на эти противоречия смысла никакого не имело — она попросту отмахивалась. Я же могу полагаться лишь на то, что видела и слышала сама, при этом никогда не исключая определенных неточностей. Я имею в виду неточности в правдивости или достоверности всего того, что Марлен могла доверить как мне, так и еще кому-то, прежде всего своей дочери Марии. Могу сказать, что, по-моему, ее физические недомогания и первые признаки слабости начались с несчастного случая, произошедшего в Германии, в Висбадене, где она в 1960 году выступала с концертом. До этого момента она оставалась невероятно молодой, без труда задирала ногу очень высоко в окружении дюжины девиц кордебалета, которые как раз старались не слишком усердствовать с поднятием ног вверх в пляске. Да и зачем так усердствовать? Разве любое зрелище не есть частично оптическая иллюзия? Она села верхом на стул в смокинге и цилиндре «шапокляк», в той же позе и том же костюме, которые принесли ей славу после выхода фильма «Марокко», и спела «One for my baby». Выходя co сцены после исполнения этой песни, она, по-видимому, направилась за кулисы, и тут ее ослепил луч прожектора. Увы, она не рассчитала точного расстояния, оступилась и упала со сцены. Пол под ней провалился. Она сильно ушибла плечо.

Берт Бахарах был ее спутником в мире музыки и, вероятней всего, в жизни также; во всяком случае, она всегда говорила о нем со страстью и восхищением. Вечером ее стали мучить боли. Ночью она не могла заснуть, и, едва рассвело, они поехали в больницу. Рентген показал перелом плечевой кости, к которому она поначалу отнеслась легкомысленно, однако состояние все ухудшалось. Марлен упрямо твердила, что нет нужды накладывать гипс, а хватит простого бинта, с чем не соглашался Бахарах, который был всецело озабочен случившимся. Но как можно спорить с «самой» Дитрих, — как сама она всегда называла Грету Гарбо: «„сама“ Гарбо». Прошло время; ей пришлось пережить и другие падения, причиной которым были хрупкость костей, ее небрежное отношение к себе и… алкоголь! В январе 1980 года она снова упала, и гораздо страшнее. В клинику мы ехали вместе. Но это был уже ее последний выход на сцену, больше она с постели не вставала. И это я, а вовсе не Мария, хоть она и приписывает это себе в своей книжке, — я попыталась сделать так, чтобы Марлен Дитрих пила поменьше виски, сперва разбавляя его водой на треть, а потом уже и наполовину: я смешивала виски с водой, переливая скотч в бутылки из-под итальянской минералки, потому что они были из непрозрачного стекла. Она ничего не замечала. В клинике врач, отведя меня в сторонку, сказал так: «Я только что разговаривал с ее дочерью, и она многое успела мне рассказать о своей матери. Она уже перенесла две операции, после которых никогда не восстановится. А сейчас у нее еще два перелома». Потом мы с ним вышли из его кабинета, и Марлен он сказал: «Все должно срастись само по себе. Вам надо оставаться в постели и лежать не шевелясь столько недель, сколько это будет необходимо…»

Подумать только — потрясающие ноги Марлен, так прекрасно ей послужившие, принесшие и честь, и славу, и репутацию большого таланта, не способны больше держать ее тело… Кто это замечал? Еще с 1970-х годов, с первого падения в Австралии, Марлен прихрамывала. Обувь она могла носить только с выравнивающими походку супинаторами, которые делали по особому заказу. Она боялась рисковать, боялась потерять равновесие; на улице, на сцене… По условиям контракта пол на тех сценах, где ей предстояло выступать, должен был быть отполирован до блеска. И она ни разу не возразила, во всяком случае при людях. Как истая немка, привыкшая подчиняться порядку, она выполняла все предписания врача. В постели лежала не двигаясь. И не жалуясь. Но совсем иначе дело обернулось, когда наступил период реабилитации! Она доверилась заботам кинезитерапевта. Тот прописал ей сапоги, чтобы заставить ее ходить. Но ее больше не держали ноги. Каждый шаг доводил ее почти до обморочного состояния. Она плакала, но не говорила ни слова. Потом Марлен отказалась от такого неэффективного и садистского лечения. Тогда она и решила, что никогда больше не будет ходить. И ни разу не нарушила зарока.

Не странно ли

Мои ноги

Моя гордость

Моя слава

Как легко принесли вы ее мне!

И вы же сейчас

Причиной

Моего падения

В нищету.

Странно, да?

В ее квартире на авеню Монтень было что-то вроде международной аптеки. В самом деле, она покупала свои драгоценные таблетки оптом или просила ей отовсюду привозить, чтобы потом раздавать друзьям — смотря у кого какая болезнь. Посылала амфетамин Роми Шнайдер, которую очень любила. С отличавшей ее остроумной изобретательностью, со своим вкусом к интригам и мелким безобидным мошенничествам (эти слова очень точно выражают обаяние ее характера в те годы, когда все еще было хорошо), она попросила меня отнести Роми экземпляр мемуаров, а внутрь упрятала упаковку с лекарствами; книга была вся выпотрошена изнутри и походила на шкатулку, а о том, что в ней лежало, не подозревал вообще никто, что уж говорить о спутнике жизни несчастной Роми…

По утрам она пила чай без сахара. Ей приносили все необходимое для утреннего туалета — а она уже знает все забавные новости, кто с кем ушел, кто о ком что сказал… Марлен меняла белье и дожидалась меня с видом, достойным императрицы в изгнании, по-прежнему свысока взиравшей на тот мир, в котором она когда-то царствовала. Она ненавидела срезанные цветы, но каждый день получала их со всего света… как и я — ведь они всегда доставались мне.

Она обожала Пиаф и ненавидела Гарбо. Существует ее фотография, где она — свидетель на бракосочетании Пиаф и Жака Пиля, в свое время певца очень известного, и Марлен там бесспорно выглядит символом красоты, изящества и дружбы. О дружбе она говорила вот что: «Смысл этого слова понимают очень немногие. Понимал Хэмингуэй, понимал и Флеминг. И еще Оппенгеймер, да что там, всех не перечислишь. Дружба очень близка к материнской любви. К братской любви, к вечной любви. Любви чистой, о которой мечтаешь, которую всегда желаешь, и это не амуры всякие любовью прикинулись, нет, это чувство чистое, ничего не требующее и при этом высшей пробы. Дружба объединяет больше людей, чем любовь. Она свята и драгоценна. Она объединяет солдат, идущих в бой, цементирует силы для борьбы, она воспламеняет нас, даже когда наши цели неясны. Для меня дружба — самое драгоценное из всего, что есть на свете хорошего. Кто отрекается от дружбы, обнаруживает, что он отвержен, забыт, навсегда удален из круга друзей. Вот как это просто. Те друзья, что обманывают вас, — они, осмелюсь сказать, обречены на смерть, и вечно они будут спрашивать самих себя, отчего их голос так и не в силах обрести своего эха. Я презираю их; это отбросы из отбросов. Как только вы получили благословение дружбой, пожалуйста, извольте свято повиноваться ее законам. Какими бы ни были условия, надо послушаться. Безмолвно ли, или словами, но чтить правила дружбы необходимо всегда».

Она изъяснялась решительно и безапелляционно, но при этом весьма легко было указать ей, что она бывает и не права. Да бывала ли она, впрочем, не права? Еще с 30-х годов люди провозгласили ее божеством, и такие суждения не сильно изменила и новая форма сотворения кумиров, какую изобрел кинематограф. В ее возрасте, обремененная славой, уставшая от известности, она имела право желать оставить в душах свой след; однако ее творческий путь актрисы значил в этом меньше, чем сама ее личность. Такова она, судьба звезд. Ночью на небе появляется одна из них. А утром не ищите ее больше — она исчезла. Но случается и так, что ее свет продолжает сиять сквозь века и по-прежнему осеняет своим блеском людей, уже не способных лицезреть ее. Во всем, что касается Гарбо, я ограничилась бы тем, что слышала про нее от Марлен. Гарбо тоже царствовала в темных кинозалах; более того, она царствовала в то же самое время, что и Дитрих! Думаю, Марлен просто ей завидовала. Послушать ее, так Гарбо отличалась гнусной скаредностью, подсчитывая на блюде с завтраком кусочки сахара и бросая горничной обвинение, что одного, дескать, недостает. Больше всего Марлен раздражало, что Гарбо очень рано в своей карьере вложила деньги в недвижимость. Она владела множеством домов в Лос-Анджелесе, и они приносили ей огромные доходы. В Париже Дитрих жила в съемной квартире. Разумеется, она тоже могла сделать приобретение, тоже вложить деньги; ей отсоветовали это делать… У нее ведь была та квартира в Нью-Йорке… Надо сказать, что деньги были для Марлен Дитрих запретной темой. «У меня на родине, в Германии, никогда не говорят про звонкую монету, да ее ни у кого и нет. В Голливуде никогда не говорят ни о чем другом. Поиметь, поиметь, это всегда оскорбляло мой слух. Я могла бы сколотить состояние. Разве я похожа на таких, кто только и мечтает разбогатеть?» Результат — она умерла почти в нищете. Да, старость — это кораблекрушение. Особенно когда она протекает в большой бедности.

9. Дитрих и внешний мир

В жизни Дитрих были «дитрихианцы» и «антидитрихианцы». Первые, восхищенные ее артистическим талантом, приписывали ей все мыслимые достоинства; вторые же клеймили за «беспутную» жизнь. С самых первых экранных боевых крещений прекрасная Дитрих только и слышала, что разговоры о себе; в конце концов она к ним привыкла и, воспринимая себя как миф, зачастую говоря о себе в третьем лице, дожила так до преклонных лет, ничуть не давая себе труда вникнуть в содержание этих сплетен и степень их правдивости, а придавая значение лишь одному — тому, что речь шла именно о ней, и тем самым творилась и обрастала плотью легенда, ее легенда, не имевшая ничего общего с ней как обычной смертной, а только с тем, из чего складывался ее образ. Противоречие тут очевидно. Конечно, ей, например, претило, когда ее имя называли в череде имен военных героев, — ведь она говорила, что всего лишь исполняла свой долг; и в то же время она охотно радовалась, когда сквозь облик женщины и успешной актрисы просвечивал и ее неземной образ, сложенный из составных частей — храбрости, которой не чужд был и страх. Вот почему, наверное, так трудно составить совершенно определенное и полностью отвечающее истине суждение о мадемуазель Дитрих; и вот почему эта правда существует во множестве форм, что для нас выражается во множестве образов, которые актриса создает, даже когда она не играет, а бывает искренна. Возможно, что эта правда раскроется, если прочесть письма, которые она написала мне за все эти пятнадцать лет, выходившие из-под ее пера на одном дыхании и посылавшиеся ею, чтобы воззвать к моей помощи, выкрикнуть признание в дружбе или пожаловаться мне же… на меня самое. И наконец, отчего же не быть истинной правде и в чувствах тех свидетелей ее жизни разных лет, которые жили вместе или рядом с Марлен и оказались не обмануты, а скорее сбиты с толку таким обилием психологических оттенков одной из самых прекрасных женщин, какие только порождала порода человеческая?

Все то, что написал о Марлен Ален Боске, что понял он по многолетним телефонным разговорам с ней, не видя ее, — это резюме всех таких разнообразных портретов, виденных, слышанных, нафантазированных для собственного удовольствия, — образов блистательной старой дамы, какой бывала Дитрих — если не напивалась! Один раз Алену Боске довелось-таки увидеть Дитрих — это было давно, в Нью-Йорке на частном приеме в 1957 году. И что же он, ничтоже сумняшеся, о ней написал? «Она была в расцвете своих пятидесяти лет, нисколько не утратив ни величественности, ни статности». В 1977 году, когда я начала у нее работать, телефонный диалог сблизил их — моих мужа и подругу. Конечно, ей не хотелось, чтобы он ее увидел: «Не желаю произвести на вас впечатление страшилища». С тех пор как телефон гарантировал Марлен что-то вроде физической невидимости — ах, с каким искусством она пользовалась пой дьявольской игрушкой! — она превратила Алена Боске в своего личного советника по всем вопросам жизни, политики, искусства, литературы, здоровья. «Все изменилось в тот день, когда я понял, что у Марлен, прикованной к постели из-за сломанной ноги, понемногу начинает портиться характер. С 30-х годов ее беспрестанно только чествовали, и вот теперь пришла пора превратиться в затворницу, притом не так как Грете Гарбо, ушедшей из кино в самом разгаре славы, — но с отчетливым пониманием своей немощности».

Вот какой увидел ее Ален Боске. Этот аналитический портретный эскиз уже очень старой Марлен вмещает все то, что могли сказать или написать и другие, не знавшие ее в плоти и крови… да и ее души тоже. Однако я напомню читателю: то, что с 1970-х годов никто или почти никто не мог повидаться с Марлен Дитрих, отвечало ее собственному желанию. Время от времени ее видели дочь, я, редкая прислуга… Из старых друзей — никто!

Сам Боске называл себя сторонним наблюдателем ее старости; говоря о Марлен, он ничуть не отдавал дань вкусу к сенсационности. Она была женщиной, с которой он говорил по телефону, никакое не священное чудовище, а просто особа, рассказывающая ему о своей жизни и старающаяся обольстить его, как до конца жизни держала себя со всеми мужчинами и женщинами, снедаемая той глубокой жаждой флирта, которая в прежние годы и заставила ее вести любовную жизнь… скажем так, эксцентричного свойства. Но хотя от него, первоклассного писателя, и не ускользнула та капля меда, что припасла для него она, добрая пчела во все дни жизни своей, — он был прежде всего ее другом, другом нехорошего периода жизни, другом, которому звезда доверилась, отбросив весь свой маскарад. Они беседовали бесчисленное количество раз. И далеко не всегда и не во всем соглашались! Характер Марлен хорошо известен теперь… но чувство, что на другом конце провода Ален Боске, позволяло ей лучше познать и саму себя — ведь она знала, что говорит с мужчиной, который понимает ее, не пресмыкаясь перед звездой, как поступало множество других, но и не осуждая ее со всей суровостью. Еще одно общее место — напоминание, что Дитрих была женщиной, имевшей понятие о долге, и Боске, с его талантом выражаться точно, называл ее «женщиной, имевшей понятие о хозяйственном долге». Нам обеим, разумеется, понадобилось некоторое время, чтобы стать подругами. Мы уважали друг друга и проявили обоюдную душевную склонность, в которой не было ни непостоянства, ни извращенности. Так понемножку Марлен начала советоваться с Аленом обо всех деталях окружающей жизни, разные грани которой она открывала для себя в газетах и телепередачах.

Она хотела обо всем знать, словно он мог ответить на любой вопрос — о Жискар д’Эстене, Раймоне Барре, Жаке Шираке, Франсуа Миттеране, Гельмуте Коле, Гельмуте Шмидте, Эрихе Хонеккере и Джордже Буше… Возникал в беседах и Рональд Рейган, а Саддама Хусейна она называла новоявленным Гитлером. Заметим в скобках, как весело бывает наблюдать, с какой стремительностью политические деятели отправляются в полное забвение. Если на нее находил стих, она писала письма кое-кому из этих господ. И ей отвечали. Что до литературы — не отыскать другой актрисы, которая была бы до такой степени без ума от книг и лучше знала бы их. Боске отсоветовал ей читать Саган, научив ее любить Готфрида Бенна и фрагменты из Гюнтера Грасса. По его признанию, он потерпел полное фиаско в этом смысле с Теннесси Уильямсом и Сен-Жоном Персом. Он не забывал, что она была современницей экспрессионизма. Тому, кто следил за ее карьерой, странно будет услышать, что Марлен ненавидела таинственность и двусмысленность! «Магия ее игры» совершенно не действовала на нее саму. Во всяком случае, эта высокого полета гетера, которая была «любовником всех женщин и женщиной всех мужчин», на дух не выносила ни непристойностей, ни скабрезных тем. Она не могла успокоиться, пока не сделает что-нибудь полезное для своих друзей. Здоровье, благополучие, опрятность, гигиена, артериальное давление близких постоянно беспокоили ее. Она любила ясные и определенные жизненные правила: «Любящая женщина обязана уметь готовить». В начале пути она была ангелом аптек, хранителем кухонь… На французском языке предпочитала вести беседы о духовном, на английском же — о бытовых делах. Боске сказал ей однажды: «Английский — это когда у вас протекают краны, а вот французский — для мгновений нежности». Они с Боске попались в сети дружбы, когда ей случилось услышать, как точно он выражается на языке Гете. Ее приводили в ужас недоговоренность и фальшивая романтика. Страсти ее были холодны. Однако благородное достоинство, свойственное ее интонации, плохо скрывало чувство безнадежности ее жизни или, точнее безнадежности оттого, что уже невозможно жить, как прежде! Поймут ли сейчас возбуждение Боске, когда во время встречи в верхах в Париже ей позвонил президент Рейган с предложением прийти засвидетельствовать почтение? А вот что ответила Марлен: «Слишком поздно, Рон». Это напоминает Фонтенеля, знаменитого филолога XVIII века, которого под самый конец жизни (а он умер столетним стариком) одна дама спросила: «Ну что же, мсье Фонтенель, чему посвятите вы ваши последние дни?» А тот ответил ей так: «Я стараюсь тоньше понять французский язык, мадам. Например, никто не улавливает той бездны, что заключается в двух обычнейших словах: „Слишком поздно!“» Дитрих, несомненно, постигла суть этой бездны.

Мы уже говорили, что, с тех пор как ей исполнилось семьдесят пять, она заботилась только о том, чтобы создать свою легенду. Менее известно остервенело-пафосное желание истребить все в ее жизни, что могло повредить этой легенде. Казалось, она забыла обо всем, что не соответствовало идеальному образу, в который ей хотелось уместить свою жизнь, изобразив ее во всех отношениях замечательной. При этом в карьере она скрывала или умалчивала о тех фильмах, в которых снималась до «Голубого ангела», а ведь их было добрых два десятка! Ребенком ее приучили слушаться родителей; за это они шедро ее баловали. Быть может бессознательно следуя этому воспитанному в ней искусству жить, она сторонилась участия в любой общественной деятельности, за свою жизнь привыкнув к подчинению, надеясь обрести последний покой в одиночестве, сне, а потом и в смерти. Ален Боске пытался вызвать ее на откровенность в том, что касалось этих запретных тем. но она и слушать не хотела. «Она не желала даже слышать о падении кайзера, установлении Веймарской республики, о Розе Люксембург, восстании спартакистов, убийстве Ратенау, немыслимой инфляции, голоде». И Боске продолжает: «В ней были значительность, благородство и определенное чувство жертвы».

Что касается меня — ведь я-то знала Марлен только под коней ее жизни, точнее, пятнадцать ее последних лет. Но хотя бытовые вопросы занимали нас больше всего, она очень часто превращала меня в привилегированного свидетеля своих прошлых дней, и тут уж я никак не могу забыть, с какой колоссальной личностью меня свела судьба. Благодаря ей вместе с нею я путешествовала по фантастическим мирам, которые она живописала мне до малейших деталей, подлинных или выдуманных, и которые, пусть я тогда не осознавала этого, возносили меня до горных круч поэзии, таких же недостижимых, как и те вершины, среди коих парил мой муж Ален Боске. Если выпало счастье жить рядом с созданиями столь крупными (а в моей жизни были и другие, не только они), то в час, когда приходит время оглянуться на пройденный путь, понимаешь: жить — стоило. Как сложилась бы жизнь Марлен, не будь изобретен кинематограф? Скорее всего, она стала бы такой же, как Сара Бернар, как Гортензия Шнейдер. Ее триумфальные танцевальные па порхали бы не от кинозала к кинозалу, а от сцены к сцене, что она, кстати, и доказала на последнем витке своей карьеры, когда оставила белое полотно экрана ради прожекторов мюзик-холла. Если она и сегодня женшина-миф, как бы ни открещивалась от этого ярлыка, — я не уверена, что такой славой она обязана фильмам, далеко не все из которых были достойны ее таланта, а не своей чарующей моложавости, продолжавшейся до семидесяти пяти лет и более. Неподражаемым умением петь и танцевать — вот чем она навсегда останется в памяти. И самые прекрасные, самые волнующие ее фотографии, по-моему, сделаны в пору зрелости, это те снимки, где рядом с пометами, которые оставило время, видны и способы не покориться времени — юмор, улыбка, нестерпимо прямой взгляд и внутренняя твердость, отличающая всех, чья жизнь — путь к прекрасному. Многие ли знают, как любила беседовать Марлен, многим ли известно, что и в многочисленных интервью, данных ею за всю жизнь, и в ее собственных заметках она выражалась языком настоящего философа, знатока природы человеческой? Вот почему я и предлагаю вам нечто вроде маленькой антологии ее изречений. Как правило, великим актерам от себя сказать нечего, у них в голове чужие тексты. Но Марлен и не была великой актрисой! Она была великой женщиной. Репутацией она куда больше обязана собственной натуре, нежели таланту. Ведь говорил же Фриц Ланг: «Да не хорошая она актриса. Но все время играет роль. И сама не знает, кто она есть».

Маленькая антология

«Большую часть жизни я провела среди людей блистательных. Они не похожи на тех, кто живет „как положено“. Они воспламеняют вас перекличкой умов, они не любят возражений — то есть даже их не терпят, — но их фантазия воодушевляет вас, а их воображение тотчас ослепляет. Еще они требуют покорности и благоговейной преданности, как и чувства юмора, и я была счастлива дать им все это, и особенно счастлива быть ими избранной, достойной их внимания, дарованного мне времени и их забот. Вот одна из причин, почему я считаю, что моя жизнь удалась».

«Я одеваюсь ради своего образа. Не для себя. Не для публики. Не ради моды, не для того, чтобы нравиться мужчинам».

«Всем известно, как трудно припомнить первые годы жизни. У всех нас есть впечатления, воспоминания, не имеющие ничего общего с действительностью».

«Я никогда не хотела быть актрисой кино, вечно играть какую-то роль, всегда быть красивой и чтобы мне всегда кто-нибудь наклеивал ресницы. Мне это всегда было невыносимо скучно».

«Большинство женщин стремятся изменить мужчину, и, когда им это удается, он перестает пользоваться у них успехом».

«Я никогда не была тем идеалом, который так настойчиво искал Штернберг. Он всегда был недоволен. Он ставил цели, достичь которых нам никогда не удавалось».

«Гламур — это мой бизнес».

«Обыкновенный мужчина больше интересуется той женщиной, что проявляет интерес к нему, нежели той, у которой потрясающие ноги».

«У слабых больше шансов ослабить сильных, нежели у сильных укрепить слабых».

«Я не миф».

«Вот я подпишу контракт с канадским издателем на английский перевод моих воспоминаний. Я получу сто тысяч долларов, и на сколько времени мне этого должно хватить? Быть может, на год. Я уж и так на пределе. Память совсем дырявая. Больше мне и сказать-то нечего».

Марлен иногда говорила со мной о Боге:

«Его не существует. Я поняла это на войне. Все эти ужасы… Нет, Бога нет: это все обман, издевательство, трюк для идиотов».

И наконец, письмо Алену Боске, написанное в январе 1990 года:

«Тысячу раз спасибо за ваше письмо, дорогой Анатоль (настоящее имя Боске). Мой номер 47 23 97 49 (она сменила номер телефона). Вы, конечно, получили мою весточку, где говорится, что „мне вас не хватает“. Мне не хватает и Нормы, но она была так зла со мной, что вспоминать об этом мне до сих пор больно. Одиночество мое безмерно. Пожалуйста, позвоните, когда вам будет удобно. Не только одиночество мучает меня — мне не хватает рассудительности!

Love, love, love (Люблю, люблю, люблю).

Марлен».

10. Миф Марлен

Сейчас, когда минуло уже столько лет после ее смерти и время течет быстрее, чем прежде, я не перестаю задавать себе вопрос: а пойму ли я хоть когда-нибудь ту блистательную тайну, которая управляет жизнями, подобными жизни Марлен Дитрих, и что за благословение богов даровало мне счастье жить рядом с ней все те пятнадцать лет, что она умирала? Скорее всего, это была случайность. Да, случайность, и еще я могу благодарить за это мою незанятость, позволившую оказать подруге поддержку, смягчить горечь конца улыбкой, жестом, словами. Я сделала бы столько же и для других своих подруг. Эту звали Марлен Дитрих; она была мечтой целых поколений мужчин, вызывала ревность и восторг у женщин. И разгадку этой великолепной иллюзии, которой мы всегда окружаем экранных богинь, надо искать не в тленном плотском обличье, а в их душе, отраженной на экране, которую — о чудо — память сохраняет уже после того, как появится титр «КОНЕЦ».

«Вамп» — теперь это слово повторяет весь мир — сокращенное английское «вампир», «vampire», а разве вампир не питается кровью живых, нашей кровью? Нельзя сказать, что Марлен жила как вампир, но она играла эту роль, когда разрывала своими прекрасными зубами плоть всех, кто создавал из нее сексуальную, точнее — эротическую, химеру, следуя законам кинематографа, говорившего обо всем, ничего не показывая напрямую. Писатель Жан Ко заметил, что все трое самых великих кинематографиста были европейцами: Чарли Чаплин, Гарбо, Дитрих. Любопытно, кстати, что Марлен ненавидела двух других, так она, по крайней мере, говорила, и я сама слышала это сотни раз. Жан Ко хочет сказать, что мы, европейцы, должны этим гордиться. Но в том же ряду ведь и Гете, и Мольер, и Шекспир, Данте и Сервантес, и множество других… Нет! Не Европой — принадлежностью к роду человеческому, вот чем тут надо гордиться; уникальный талант Чаплина, одухотворенные лица Гарбо и Марлен, вот что способно взволновать нас и пробудить стремление к совершенству. Кажется, из троих только Марлен удостоилась такого внимания журналистов в момент смерти. The Blue Angel, Der Blaue Engel, El Angel Azul, Il Angelo Azzuro, De Blauwe Engel… На других языках уж не буду. Что за невысказанная тайна позволила Дитрих так сохраниться, чтобы одно только имя ее, девяностооднолетней, воскрешало в людской памяти пару незабываемых ног, голос, льющийся над берлинскими развалинами, совершенной формы руки и ту плотоядную улыбку, что ввергала как мужчин, так и… женщин в настоящий ураган страстей, да и всю ее жизнь, в которой не было ничего бесчестного? Наверное, как раз этой тайной и владел Виктор Гюго, когда предложил Французской академии самую свежую мысль: и сорок ее членов с благоговением слушали его: «Итак, господа, начнем: мужчина любит женщину…» Какие аплодисменты сорвала эта вечная новость! Разгадка — в тайне пары, в том, как одно существо покоряется другому. Подобные обычные любовные истории Марлен Дитрих одним своим присутствием умела возвысить до мечты. Она всегда и во всем была настоящей Евой! И вот что пишет Жан Ко: «Штернберг не ошибся в том, что тут же вслед за ним подхватил Голливуд… Очередная аватара вечного мифа, отличавшаяся лишь тем, что в кино она появилась впервые и распространилась с широтой, невиданной со времен Адама и Евы… Голливуд сделал из склонной к полноте немки томную изможденную Юдифь с телом, скрытым под чешуей сирены, которая одним движением накладных ресниц и невзначай брошенным долгим взором сносила головы всем Олофернам, иначе говоря — всем мужчинам…»

Вот еще один из самых таимых секретов Марлен: она, не то что Сесиль Сорель, игравшая девчонок, сама достигнув возраста прабабушки, предпочла исчезнуть, прежде чем умереть, и, чтобы увидеть ее в последний раз, пришлось бы возвести взор к небесам, где Венера — ее подобие — всходила каждую ночь.

Другой из ее великих секретов, таимый ею до последнего часа, касался ее брака с Рудольфом Зибером. Разумеется, ее друзьям было прекрасно известно, что Марлен Дитрих замужем, что муж приходился отцом ее дочери (да ведь людям «положительным» это казалось совершенно естественным) и что хотя она очень давно уже его не любила, но сохранила чувство нежной привязанности, соединявшее их еще с 1923-го — года их женитьбы! А вот публика не знала, что Руди с Марлен никогда не разводились и что мадемуазель Дитрих по документам называлась мадам Рудольф Зибер — я уже говорила, что этим именем она часто подписывала свои письма. Трудное постоянство для неверной жены. Руди был театральным администратором, кто-то говорил — ассистентом на киносъемках, — очень красивый, он добился от Марлен, чтобы во время экономического кризиса, поразившего Германию после Первой мировой войны, она бросила работу и занималась только мужем и дочкой. Достаточно вспомнить хозяйственные способности Марлен, чтобы понять, что такой образ жизни не вызывал у нее слишком большой неприязни. Увы! Необходимость диктует свои правила. Супруги Зибер нуждались в деньгах, и нищете тех лет мы и обязаны ночным и таким возбуждающим образом Марлен — танцовщицы и певицы! Малышку-дочь супругов — Хайдеде, позже ставшую Марией, — надо было кормить. Ради нее Марлен и стала покорительницей берлинских ночей, где, в мишурном блеске сиюминутного успеха, развлекалась, а сказать по правде — трудилась. Все, чем прославилась магическая столица экспрессионизма в те ревущие двадцатые, ее горький смех, ее легкие деньги, ее жадные до любви мужчины; все, что Берлин черпал из своей собственной легенды, — все желала иметь и имела тогда Марлен. Она всегда добивалась, чего хотела, — и даже когда, уже старая и больная, испепеляла меня одним из своих знаменитых взглядов, от которых существо мое содрогалось.

Еще один секрет Марлен — превращение квартиры в доме 12 по авеню Монтень в гудящий непрестанной жизнью улей, при том, что туда почти никому не было позволено входить. Она не разыгрывала сцен из «Бульвара заходящего солнца»; жизнь ее не была пронизана патологической атмосферой, поскольку она позволяла миру проникнуть в себя с помощью всех мыслимых способов коммуникации, известных современному обществу. Она не ломала комедии, делая вид, что забыта и с каждым днем все больше впадает в безумие, как героиня Глории Свенсон в гениальном фильме Билли Уайлдера! Еще раз повторим это — ведь тут и кроется главная тайна ее ухода, — она запрещала фотографировать себя («Меня уже достаточно нафотографировали» — так она это объясняла), поскольку поклялась себе остаться в нашей памяти в облике Голубого ангела, а не беззубой старухи. Есть знаменитое изречение Жана Кокто о Марлен: «Ее имя начинается как шепот ласки, а заканчивается как удар хлыста». О да, до самых последних дней Марлен Дитрих подтверждала это точное наблюдение. Я получала от нее и шепот ласки (словесный), и удары хлыста (интеллектуальные). Я, тогда еще здоровая и полная сил, едва успевала следовать за ритмом, задаваемым ею — прикованной к постели! Она, как никто владевшая мастерством сценического выхода — и на сцену, и просто на кухню, — сумела и подмостки жизни покинуть с изяществом эльфа, понемногу отступающего перед другими бабочками, ослепленными тем светом, каким искрится одаренная душа в смертный час. Беспрерывно говоря по телефону — сама ли звонила, или звонили ей, — непрестанно разбирая неиссякавшую корреспонденцию со всех концов света, всегда в курсе всех новостей, какие только могла узнать из множества журналов и газет, со всех сторон осаждаемая журналистами — и часто становясь жертвой беспринципных прощелыг, старавшихся обманом проникнуть в ее последнее интимное убежище, — Марлен Дитрих успешно совершила этот подвиг — уйти, оставшись, и заставив слушать себя, хотя сама жила молча! Если позволительно упомянуть здесь о Гарбо, то мне кажется, что судьбы обеих, долгое время противостоявшие друг другу, стали развиваться параллельно. И та и другая обязаны славой одному фильму. У Гарбо это «Безрадостный переулок», у Дитрих — «Голубой ангел»; одному мужчине — у Гарбо, был Пабст, у Дитрих — Штернберг; обе заслуживали прозвания, которое носила только Гарбо, — Божественная; обе умерли одинокими и заброшенними, погрузившись во мрак после того, как их озарил самый лучезарный свет, о каком только и могли мечтать обе актрисы. Было отчего возненавидеть друг друга.

И если она в один прекрасный день решилась написать воспоминания — то для того лишь, чтобы «рассеять недоразумения, чтобы в будущем никто уже не смог спросить, где правда, а где ложь». На взгляд Марлен, Гэри Купер был актер одноплановый, Рене Клер — хамоват, Нуреев — самодовольный тип, Максимилиан Шелл — непрофессионал, Чаплин — дрянной человечишко. Под конец жизни она еще лютей возненавидела натянутые ситуации, предавших друзей, фальшивую славу, проходимцев — словом, всех тех, кому не подали бы руки в их берлинском доме ни обожаемая мама, ни отец — офицер прусской армии. Ибо — пусть уж о ней, о Пруссии, болтают что хотят — а вот с дурным воспитанием дел лучше не иметь.

11. Смерть Марлен

На пороге смерти, в мае 1992 года, от лучезарной красоты Марлен, привычной всем по фотографиям и ее фильмам, не оставалось почти ничего. И все-таки, одаренная очень сильной натурой, она, давно не делая макияжа, сохраняла уже отмечавшийся мною прозрачный цвет лица, благодаря которому, умея при случае выглядеть элегантной и прекрасно причесанной, еще излучала удивительную физическую притягательность. Разумеется, превратившись в прикованную к постели алкоголичку, она вызывала что-то вроде жалости, и этому чувству я тоже отдавала должное; но ее природная властность, ясность ума, тот интерес, который она проявляла к миру, к людям (по телефону), восстанавливали равновесие, заставлявшее жалость уступить место восхищению перед подобным мужеством. Конечно, у нее не было иного выбора! Побыв одной из двух величайших — а вторая звалась Гарбо — в том ремесле, что швыряет душу на съедение плотоядной толпе, так глубоко познав и славу и любовь, дожить до облика беззубой, беспомощной старухи — это не могло способствовать хорошему настрою духа. Но, как истая пруссачка, она и тут подчинилась тому, что диктовала ей жизнь, как поступала всегда, — ведь строгое воспитание научило ее уважать установленный порядок. И все-таки, даже такая опустившаяся, какой я наблюдала ее день ото дня, она не выглядела умирающей.

Живя рядом с ней долгие годы, я подмечала, с каким трудом и как долго Марлен вновь обретает ощущение нормального человеческого существа. Поясню, что имею в виду. Звезда ее масштаба фактически уже не принадлежит тому обществу, частичками которого являемся мы. Звезда отныне сообразуется в своем существовании с желаниями фотографов и режиссеров. Недостижимые вершины славы обесчеловечивают того или ту, кому там трудно дышать. Преклонные годы и страдания придали моей подруге какое-то обновленное достоинство, приблизившее ее к нам, простым смертным. Она была символом роковой женщины, обольстительницы или обольщенной, и вот теперь, упав с вершины вздымающихся к самым небесам колонн, статуя обратилась в маленькую девочку-старушку, сохранившую привлекательность волшебного мира кино. Но нельзя не сказать и того, что в начале 1992-го существо, в которое превратилась изнуренная потреблением виски Марлен Дитрих, вызывало скорее жалость, чем восхищение. Она перестала походить на саму себя, какой была еще несколько недель назад. И все-таки никто не смог предвидеть ее близкий и внезапный конец — все врачи удивлялись, какое у нее прекрасное давление.

9 мая 1992 года ее горничная известила меня, что у нее случился инсульт, и я быстро побежала на авеню Монтень. Первый мой порыв — позвонить в Америку ее дочери Марии Рива. В то время, о котором я рассказываю, я относилась к ней с симпатией. Она абсолютно спокойным голосом ответила, что сама приехать не сможет, но меня просит не беспокоиться, потому что пришлет своего сына Петера — как раз того, кого недолюбливала Марлен. Она говаривала, что с самых младых ногтей тот постоянно лгал. Марлен ненавидела ложь.

Словно подтверждая, что появиться перед лицом бабушки ему боязно, Петер, вскоре прилетевший на самолете, попросил меня встретить его на тротуаре у подъезда дома, в котором жила Марлен. Он предчувствовал, что его приезд станет для нее потрясением. Он вошел в квартиру следом за мной. Тут же, сразу прибыл и врач. И это я, а не Петер ввела его в спальню к Марлен. Она лежала в обычной позе, была в сознании, но едва ворочала языком. Ее понимала одна я. Врач попросил приподнять и подержать ее так, чтобы он смог измерить ей давление. И снова, как всегда, у нее оказалось давление, как у юной девушки. «Вот поразительно, — сказал доктор, — а ведь она только что перенесла серьезный приступ». Уж во всяком случае, умирающей он в ней не увидел!

Вокруг великой больной поднялась великая суматоха. В спальню вошел и Петер, что никак не способствовало спокойствию его бабушки. Я же, выйдя, удивилась, как много народу набилось в гостиную: это все были служащие дома, которые иногда оказывали Марлен различные услуги. Потом Петер с врачом подняли Марлен, чтобы перенести ее с кровати на большое канапе в гостиной, волоча ее так, словно тащили тряпичную куклу; Марлен Дитрих, казалось, утратила всю свою мускульную силу. Чтобы уберечь ее от случайного падения, решили устроить перед канапе что-то вроде заграждения, придвинув мебель и нагромоздив много подушек. Она не понимала, зачем это делают, и позвала меня, прося ей объяснить. После этого она успокоилась.

В дни ее болезней я часто варила ей куриный суп или другие блюда, которые она ела без труда своим беззубым ртом. Жевать она не могла. Я подогрела бульон и поставила миску на маленький столик рядом с нею. Заплетающимся языком она попросила дать ей лекарства, купленные мною еще прежде. Я сперва показала их врачу, он кивнул головой. Это были снотворные. Не знаю до сих пор — а не в эту ли самую минуту она решила, что лучше умереть, чем покориться той судьбе, какой противилось все ее существо. Конечно, смерть для нее была лучше зависимости. А коль скоро — повторим это снова — все полтора десятка лет она занималась только творением своей легенды, одна лишь мысль, что ухаживать за ней и присутствовать при ее долгой агонии будут посторонние, должна была привести ее в ужас.

К вечеру того же дня у меня состоялась встреча с Петером и адвокатом Марлен, которого звали мэтр Кам. Он жил совсем недалеко от нас с Аленом Боске, на бульваре Мальзерб. Долго же нам пришлось ждать внука Марлен! Петер полагал, что мы все вместе пойдем в отделение мэрии по VIII округу, расположенное совсем недалеко, чтобы поговорить с начальником службы социальной помощи. Внук действительно хотел бы отдать бабушку в дом престарелых. В ее возрасте и при ее состоянии — напоминаю, ей был девяносто один год — она не могла обходиться без постоянной медицинской помощи, убеждал нас Петер. Нельзя сказать, что он был не прав. Требовалось еще и ее согласие, что, как мне казалось, было исключено. Она слишком обнищала, чтобы иметь возможность оплачивать надомную сиделку, которая была бы с ней неотлучно днем и ночью, и решение оставалось за нами. Да, но какое? Мария не хотела брать на себя такие хлопоты, и суждение, высказанное нашим не в меру деликатным Петером, исходило от нее: «Мы не для того появились на свет, чтобы ухаживать за Марлен Дитрих». Мне по контрасту вспомнилась принцесса Али Хаи, дочь Риты Хейворт, неустанно заботившаяся о матери и принявшая ее последний вздох. Не из таких была Мария! У Марлен никогда не хватило бы духу признаться дочери, что мысль жить у нее в Нью-Йорке ей очень нравилась. За год до описываемых событий я сама написала Марии об этом; ответ был ясен и предсказуем. Она ответила отказом под каким-то надуманным предлогом. Я не сказала об этом Марлен. Она и не подозревала, какие чувства испытывала к ней дочь. Мы начали переговоры со служащим из мэрии насчет дома престарелых. Скажу опять — Марлен Дитрих ничего не знала обо всем, что мы предпринимали. Она не давала на это никакого согласия, тем паче что сама о таком никогда и не беспокоилась, и не просила. Вдруг в этом захудалом кабинете раздался телефонный звонок. Это горничная, она хочет говорить с Петером! Отчего так срочно и откуда она узнала, где мы и даже в каком отделе? Загадка, непостижимая загадка. Но, как бы там ни было, она говорит:

— Ваша бабушка умерла.

— Что?

— Мадам Дитрих… Она только что умерла… Марлен умерла! Какой страшный удар!

Отмахнувшись от Петера, который неизвестно почему вдруг воспротивился, я, мэтр Кам и он тоже вернулись к Марлен; она, конечно, лежала там, вытянувшись на диване. Все было кончено. Слава отступила, подобно пересохшему морю, и осталось только мертвое тело той, что так верно служила ей. Ничего, кроме призрака старого цветка, чья плотская оболочка разделила судьбу, ожидающую всех смертных. Я почувствовала, как подступают слезы. Они не высохли до сих пор. Надо было что-то предпринимать. Петер попросил нас выйти; он хотел побыть с нею и закрыть ей глаза. Потом он позвонил матери в Америку и забронировал две комнаты в отеле напротив дома. Мне же нужно было поспешить к себе, чтобы приготовить обед для друзей. Твердо могу сказать, что уходила я только по необходимости, со смертельной тоской в душе. Назавтра я снова пришла на авеню Монтень — забрать свои вещи. Вдруг меня насторожила одна маленькая деталь, и я спросила у горничной: «А скажите… где все те лекарства, что я оставила на этом столике?»

Она ответила как обычно: «Я не знаю».

А вот я-то поняла все сразу.

«Почти сразу после вашего ухода, — прибавила горничная, — когда вы отправились в мэрию, пришли рабочие, чтобы унести кровать Марлен. Они так ее ворочали, словно Марлен уже не было! И уж конечно, ничего ей не объясняя. Она лежала на диване и слушала, как они насмехаются, что у нее дырявый матрас…»

Бедняжка Марлен, подумалось мне! Она все поняла: ее, ничуть не стесняясь, пришли выселять. Непереносимым было то, что придется от кого-то зависеть. Вот почему я и предполагаю, что она, должно быть под действием подступившей паники и одиночества, проглотила все пилюли сразу, чтобы умереть. И я понимаю ее!

Не замедлила прибыть из Америки и Мария Рива. Она думала только о том, чтобы вместе со мной бежать в банк и разыскивать там того, кто вел счета Марлен Дитрих. В довершение всего мой муж Ален Боске как раз заканчивал работу над книгой «Любовь по телефону», рассказывавшей о его уникальной дружбе с Марлен. Чтобы издать эту книгу, теперь не обойтись без согласия Марии. Согласие она дала. И, пользуясь случаем, попросила его подготовить речь для погребальной церемонии. Семья выбрала для похорон кладбище при церкви Мадлен, «самой уродливой во всем Париже», как сказал Ален Боске. Но и чаще всего выбираемой для похорон знаменитостей. Семьи считают такой выбор свидетельством уважения, какое испытывают к своим умершим великим родственникам. По просьбе Марии Рива Алену Боске предстояло произнести речь во время мессы. Своего рода реквием. Вот что он должен был сказать:

«Мадам,

Этим утром

Вы невиннее ребенка,

Что играет и смеется звонко.

Марлен,

Ты молодеешь, как солнечный луч, В полдень нашедший росу зари.

/…/

Марлен

Ты —

Тайное благородство желания.

Мадам,

Это вы сделали так,

Что у времени между легендой и смертью

Нет времени, чтобы стать временем».

Увы! Кюре церкви Мадлен воспротивился этому! Он узнал, что на вопрос Марлен о Боге Боске ответил ей: «Бога нет».

Поэтому текст, совсем неинтересный, прочел никому не известный актер — уж во всяком случае, неизвестный Марлен!

Луи Бозон, старый друг Марлен, уже давно не ведущий ее дел, передал мне приглашение от Марии. Она сама пришла ко мне на улицу Лаборд, чтобы спросить, какого я мнения о перезахоронении в Берлине. А почему нет? В Берлине место у Марлен было бы намного почетнее, чем в Париже, где спят вечным сном столько звезд. Но поскольку Ален Боске не захотел лететь на самолете, а немцы отказались проводить у себя похоронную церемонию, то мы оставили ее на кладбище Мадлен.

По прошествии времени останки Марлен были перевезены в Берлин, где она и покоится по сей день.

А я так и живу, не найдя ответа на скорбный вопрос, возникший у меня одной: не предпочла ли Дитрих умереть по своей воле, только чтобы всегда жила легенда о Марлен?

12. «Ранний завтрак» Превера и Косма

Чашку наполнил он

Кофе чернеет там

После чего молоком

Кофе разбавил он

Сахара бросил кусок

В черную ночь с молоком

И ложкою

Размешал

И выпил одним глотком

Чашку поставил на стол

И молчал

Наверно не было слов

Он сигарету зажег

Колечек дыма нули

Поплыли прочь от земли

Он удержать их не мог

Сыпался пепел в рукав

И молчал

Наверно не было слов

И не смотрел на меня

Наверное не было взгляда

В холодных пустых глазах

Он шляпу надел и плащ

Наверное шел дождь

Ты никогда не придешь

Тихо шептал плач

Щелкнула дверь замком

Дождь шелестел у окна

Наверно мы вместе живем

Но плакала я одна[2].

На мой взгляд, в подтексте этого небольшого стихотворения заключена та самая мрачная красота, которую находят в фильмах с участием Марлен Дитрих, снятых после войны 1939–1945 годов: в финале «Печати зла», когда она парой коротких фраз подбадривает продажного полицейского Кинлэна, которого сыграл Орсон Уэллс; в ее последнем взгляде, каким завершается «Свидетель обвинения», когда полиция арестовывает ее как убийцу собственного мужа; или когда она судорожно хватает рукой телефонный аппарат, но так и не наберет номер, чтобы ответить на звонок Спенсера Трэси (кто видел, тот поймет, о каком фильме речь![3]). Или еще сцена, когда она погибает в «Знаменитом ранчо» (французское название — «Ангел проклятых»), заслонив своим телом любимого мужчину. Вот она, подлинная Марлен, умевшая защищать своих возлюбленных, женщина с душой и разумом, такой я ее знала, такой по-настоящему любила ее и такую память буду любить о ней до конца дней моих.

Послесловие Мишеля Рахлина

Книгу воспоминаний Нормы Боске, доверившей мне ее стилистическую правку, я не в силах перечитывать без глубокого волнения. Конечно, не потому, что мне так дорого свое в ней участие! Но она до того заряжена смехом и слезами, что это позволяет мне в который уж раз высказать, как я признателен одному из самых необыкновенных изобретений двух прошедших веков — кинематографу. Всю жизнь меня преследовали два женских лица, два образа: Гарбо в последних кадрах «Королевы Христины» и Дитрих в финале «Свидетеля обвинения», и должен признаться — я до сих пор так и не разгадал загадку обоих этих сфинксов. Да, это были не те лица, которыми они действительно обладали, но — лица-загадки, маски, подобные тем, что носим и все мы. Когда в Париже, на улице Риволи я узрел трагическую красоту семидесятилетней Гарбо; когда Норма говорит о семидесятипятилетней Марлен, что та была «еще» красавица, — не это ли лучшее подтверждение тому, что красота духовна, особенно в нашу эпоху, когда в моде «зрелость». Сколько раз проходил я мимо дома 12 по авеню Монтень, даже не подозревая, что там, внутри, медленно умирает Марлен Дитрих? Тогда времени для меня просто не существовало; мне было сорок, и, когда Жак Кам (друг Марлен и ее адвокат) показал мне фотографии, где он был со своей клиенткой, сделанные наспех прямо на тротуаре, я был так восхищен, что это восхищение живо во мне и по сей день. А ведь ей, его очаровательной клиентке, было далеко за семьдесят. В наброшенном на плечи норковом манто, длинном, скрывавшем колени, в норковой шапке, она показалась мне на этом снимке прекрасней всего, что можно только себе вообразить, такой красивой, молодой, блистательной, что у меня на миг перехватило дыхание. И я отчетливо помню, что именно тогда пришло ко мне понимание прошедшего времени, и я начал верить сохранявшим его документам — таким, как фотография или, в нашем случае, книга. Как ни прекрасно искусство кино, а его зависимость от техники обрекает его произведения на недолговечность. Например, разве множество немых картин не производит сегодня эффекта, близкого к комическому, — за примечательным исключением фильмов Мурнау, Эйзенштейна, Жана Виго? Да ведь и сама великая Марлен чуть-чуть комически выглядит в том же финале «Марокко» или в «Златых годах», и это только пара картин из многих других! Невозможно полностью рассчитывать на непреходящее значение фильма или на бессмертие артиста. Тогда как книга по определению остается надежным и добрым свидетелем нашего бытия. Если, чтобы представить себе кого-то, вам достаточно лишь позволить ему проникнуть в вас в виде слова или фразы, вы тем самым обеспечиваете ему бессмертие. Надеюсь, что именно этого нам удалось достичь вместе с Нормой Боске, написав о последних секретах Марлен Дитрих в этой книге, которая могла бы послужить подверсткой к прекрасному фильму Максимилиана Шелла, где Марлен вдохновляет происходящее на экране словно муза проходящей перед нашими глазами Германии. Той самой Германии, которой понадобилось три войны, чтобы наконец стать настоящей демократией: 1870, 1914–1918 и 1939–1945 годов. Все это время она была агрессивной военной империей, интересам которой служил отец Марлен, доблестный офицер, но сама Марлен ненавидела эту империю, хотя ей и удалось с годами приспособиться к подчинению и дисциплине, что вызывало восхищение в странах более легкомысленных, таких, как Франция или Италия. Одновременно расцветала и ночная Германия туманов, темных городов, о которых пелось в песнях, Германия стихов и художников экспрессионизма. Этой Германии берлинских кабаре, в которых пели такие женщины, как Роза Валенти, партнерша Дитрих в «Голубом ангеле», принадлежала и Марлен как что-то вроде непроницаемой тайны, которой она окружила себя до смерти и над которой поэтической волной разливался ее чудесный голос. То есть Марлен Дитрих навсегда соединила в своем прекрасном силуэте по меньшей мере трех персонажей: перво-наперво пруссачку строгих правил; затем — немку из немок, роковую фрау берлинских притонов, и, наконец, голливудскую звезду и звезду международного класса, побаюкать которую в постели, больную, а потом и умирающую, всегда был готов нежный прилив людских волн.

Вспомнить бы тут и героиню «Трехгрошовой. оперы» — не только незабываемую пьесу и ее зонги, но и книгу, опубликованную Бертольтом Брехтом под названием «Трехгрошовый роман». В этой опере Марлен Дитрих никогда не играла, но ведь художники должны черпать не только из воображения, но и из жизни. Германия Брехта и Курта Вайля — это та самая Германия Дитрих до ее отъезда в Америку в 1930 году. Еще с 1918-го длится в Германии жестокий кризис, и, именно насмотревшись на нищету, Марлен дает себе клятву стать богатой женщиной. «Доброты не бывает…» — пишет Брехт. В буржуазном обществе той поры нет даже намека на милосердие. Умирают прямо на улицах, и Брехт сумел превратить это людское горе, породившее Гитлера, в забаву, в зрелище — а ведь и многие сцены из «Голубого ангела» показывают ту самую жизнь.

На нашей планете еще осталось место для женщины как супруги и матери, хотя сластолюбие часто оспаривает его у закона и порядка. В тот век, в каком женщины стремятся во всем походить на мужчин, Марлен Дитрих не сменила пол, нет, — она создала пол иной, свой собственный, пол славы, действующий лишь при поддержке духа. Еще в детстве меня пробирала дрожь, когда я слушал «С головы до ног я создана для любви», и мой слух способен воспринимать «Лили Марлен» только в одном-единственном исполнении. Марлен Дитрих, что говорить, на самом деле ведь не была ни актрисой, ни певицей; она была женщиной, тем существом, которое глобализация стерла с лица земли, как исчез и тип парижанки; немецкого женского типа тоже больше не существует, так что прекрасная актриса Ута Лемпер, наследница немецкого экспрессионизма и типичная артистка новой Германии, несмотря на весь свой талант, выглядит просто американкой, изображающей берлинский выговор. Вот почему так драгоценны становятся кинематограф и книга. В них дремлют наши мечты — иногда пробуждающиеся, чтобы оплодотворить наш мозг. А Фрейд научил нас, что сны не могут предсказать будущего, а вот насчет прошлого — дело совсем иное. Как же похвально решение Марлен Дитрих скрыть от взглядов упадок дней своих! Назло всем любопытным и заимодавцам — да просто всем мерзавцам воспарила она в поднебесье с тем ликом своим, который навеки остался в нашей памяти.

О священные чудовища! О художники всех стран света, не будь вас, сколь тяжек был бы для нас удел человеческий? Лишь оттого, что на нашем жизненном пути иногда встречаетесь вы, окрыляется дух наш и весь окружающий мир. Конечно, многое тут решает случайность. Мы живем, ходим, ни о чем не думая, — и вдруг узнаем, что самая яркая звезда мира, немка по происхождению, выбрала Париж, чтобы обрести покой, а вскорости и покой вечный, на руках американки… без сомнения, священные чудовища принадлежат всему человечеству; в конце концов, они так не похожи друг на друга. По крайней мере в тот миг, когда чувствуют себя в шкуре своих персонажей, что и возносит их к вратам славы. А там их уже поджидаем мы, чтобы обожать их, восхищаться ими, понимать, и они посылают нам знамения, помогающие переносить жизненные тяготы. Я притянул сюда еще и определение искусства? Нет, не искусства — но мастеров искусства.

Когда издатель этой книги предложил назвать ее «Марлен Дитрих. Последние секреты», я, недолго думая, согласился, что его предложение лучше того, что виделось мне: «Смерть Голубого ангела»; потом, поразмыслив, я понемножку начал сомневаться. Да остались ли еще неописанные секреты и существовали ли они вообще! И я убедился, что настоящий секрет этой жизни — в полной неспособности поступать как все нормальные люди. «Я всегда ненавидела ремесло актрисы», — говорила она. Но если так, зачем же им заниматься? Да, именно это и было тем секретом, что объединял с другими звездами Марлен Дитрих. С такими, как Рита Хейворт, Ава Гарднер, Грейс Келли, Грета Гарбо, да всех и не перечислишь. Их ремесло пожирало их, опустошало, подчас доводя до безумия. А их судьбы — докопаются ли когда-нибудь до первопричин трагедий, оборвавших их жизни? Риту Хейворт подточила болезнь Альцгеймера, Аву Гарднер — алкоголизм, Грейс Келли погибла в аварии, Грета Гарбо сорвалась в нестерпимое одиночество. А сколько их еще: Вивьен Ли и Джин Терней сошли с ума, Мэрилин Монро, возможно, была убита… Можно ли сказать, что счастья не приносит ничто, раз для него не достаточно ни денег, ни славы? Не будем забывать, что эти необыкновенные женщины если и не познали собственного счастья, о котором им так мечталось, то всей плотью, всей душой своей по крайней мере выдумали счастье наше с вами! И пока Марлен Дитрих с каждым днем приближалась к смерти, я мечтал только о том, чтобы снова пойти в кинозал и еще раз посмотреть «Голубого ангела», погрузиться вновь, десятилетия спустя после того, как фильм был снят, в «романтическую и настоящую Германию», о которой Дитрих пела мне своим в подлинном смысле слова народным голосом. Ведь мы знаем, что слово «народный» значит «любимый».

И сейчас каждый из вас может узнать о том, как жила Марлен Дитрих последние пятнадцать лет, благодаря удаче Нормы Боске — жившей и работавшей рядом с ней. Мы научимся всему, чему сможем научиться у талантливой актрисы, которая, правда, не играла Шекспира (а ведь могла бы, а?), но запечатлелась в сознании публики с гамлетовской силой. Отчего так? Свой ответ я уже дал; будет много и других. И все же, если надо выбрать какой-то один, я сказал бы так: когда все звезды погасли (на время), лучи умерших звезд еще долго сияют нам, после того как сами они исчезнут, словно в межзвездном пространстве. И давайте же без передышки созерцать их, чтобы научиться жить в их сиянии, которое нам так необходимо.

Приложение

Письма, записки и стихи, полученные Нормой Боске от Марлен Дитрих

Фотографии

Надпись на фотографии: «Алену, моему другу»

Надпись на фотографии: «И снова Норме»

Надпись на фотографии: «Норме с любовью + спасибо»

Надпись на фотографии: «Норме с любовью»; на обороте: «Норма, что бы я делала без вас?» (9 мая 1991 г.)

Снимок Марлен в юности; надпись на обороте: «До вашего рождения»

«Голубой ангел» (1930 г.)

«Марокко» (1930 г.)

«Обесчещенная» (1931 г.)

«Рыцарь без доспехов» (1937 г.)

На съемках «Зарубежного романа». Всегда готовая щегольнуть своей бисексуальностью, Марлен Дитрих целует Хеди Ламарр под лукавым взглядом Билли Уайлдера

На съемках «Прекрасного жиголо» (1979 г.). После «Нюрнбергского процесса» Марлен Дитрих не снималась в больших ролях до 1979 г. С партнером и режиссером Дэвидом Хеммингсом

С Жаном Габеном в «Мартене Руманьяке». Этот фильм, к сожалению, не имел успеха

Марлен Дитрих (1955 г.). Она не переставала совершенствовать свой концерт до последнего выступления в 1975 г.

Выходные данные

Норма Боске, Мишель Рахлин

МАРЛЕН ДИТРИХ:

Последние секреты

Редактор Н. О. Хотинская

Художественный редактор Т. О. Семенова

Подписано в печать 04.08.11. Формат 84×108 1/32.

Усл. печ. л. 8,25. Уч. — изд. л. 6,7.

Тираж 3000 экз. Изд. № 985.

Заказ № 6653

Издательство «Текст»

127299 Москва, ул. Космонавта Волкова, д. 7

Тел./факс: (499) 150-04-82

E-mail: text@textpubl.ru

http://www.textpubl.ru

Отпечатано с готовых файлов заказчика в «УЛЬЯНОВСКОМ ДОМЕ ПЕЧАТИ», филиале ОАО «Первая Образцовая типография» 432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14

Примечания

1

Преувеличенный (фр.).

2

Перевод Дмитрия Рекачевского

3

«Норнбергский процесс».

Content

Норма Боске, Мишель Рахлин
Марлен Дитрих
Последние секреты

1. Встреча

2. Марлен Дитрих — штрихи к портрету

3. Марлен о Марлен

4. Спальня становится ее миром

5. Женщина как все?

6. Жан Габен, большая любовь

7. Мария Рива, дочь Марлен

8. Старость — это кораблекрушение

9. Дитрих и внешний мир

10. Миф Марлен

11. Смерть Марлен

12. «Ранний завтрак» Превера и Косма

Послесловие Мишеля Рахлина

Приложение

Фотографии

Выходные данные

Примечания