ОТРЕЧЕНИЕ

Рассказы бывших верующих, порвавших с религией

ПРЕДИСЛОВИЕ

Вы, конечно, видели, как в августовском ночном небе, прочертив короткий огненный штрих, сгорает звезда. Поверье гласит, что это погасла чья-то жизнь. Астрономы же утверждают, что это, войдя в земную атмосферу, сгорел очередной метеорит, занесенный сюда из глубин Вселенной. И хотя поэтичность народного поверья гораздо привлекательнее, чем сухая проза математических выкладок, приходится признать, что правы, увы, все-таки астрономы.

Но и в народном поверье есть доля истины, только выражена она не буквально, а в образной форме.

Да, в масштабе истории жизнь человека представляется краткой, как вспышка метеорита. Но сколько взлетов и падений человеческого духа, яростных столкновений добра и зла, любви и ненависти, благородства и подлости, величия и низости умещается в этот краткий миг, какой долгий путь нравственных исканий, искренних заблуждений и внезапных прозрений, отрицания себя и утверждения себя успевает пройти за это время человек.

Мало кому из нас удается отметить свое столетие. И что такое сто лет по сравнению с четырьмя с половиной миллиардами лет существования Земли? То же самое, что одна минута по сравнению с жизнью человека. Что можно успеть за одну минуту, если в нее входят и рождение, и детство, и юность, и пора зрелости, и старость? Разве что вспыхнуть сгоревшим метеоритом?

Но около сорока тысячелетий назад первобытный художник нанес схематические контурные рисунки звериных голов на известняковые плиты. И эти рисунки до сих пор волнуют умы ученых. До сих пор историки и искусствоведы пытаются представить себе облик этого художника, понять, что двигало его рукой и мыслью. И до тех пор, пока будет существовать человечество, будет жить и память о первом художнике Земли.

Можно, конечно, посетовать, что первым художником Земли стать уже никому нельзя. Так же как уже невозможно стать первым композитором, первым поэтом, первым драматургом, первым физиком, первым математиком, первым историком, астрономом и т. д.

Вы, конечно, видели, как в августовском ночном небе, прочертив короткий огненный штрих, сгорает звезда. Поверье гласит, что это погасла чья-то жизнь. Астрономы же утверждают, что это, войдя в земную атмосферу, сгорел очередной метеорит, занесенный сюда из глубин Вселенной. И хотя поэтичность народного поверья гораздо привлекательнее, чем сухая проза математических выкладок, приходится признать, что правы, увы, все-таки астрономы.

Но и в народном поверье есть доля истины, только выражена она не буквально, а в образной форме.

Да, в масштабе истории жизнь человека представляется краткой, как вспышка метеорита. Но сколько взлетов и падений человеческого духа, яростных столкновений добра и зла, любви и ненависти, благородства и подлости, величия и низости умещается в этот краткий миг, какой долгий путь нравственных исканий, искренних заблуждений и внезапных прозрений, отрицания себя и утверждения себя успевает пройти за это время человек.

Мало кому из нас удается отметить свое столетие. И что такое сто лет по сравнению с четырьмя с половиной миллиардами лет существования Земли? То же самое, что одна минута по сравнению с жизнью человека. Что можно успеть за одну минуту, если в нее входят и рождение, и детство, и юность, и пора зрелости, и старость? Разве что вспыхнуть сгоревшим метеоритом?

Но около сорока тысячелетий назад первобытный художник нанес схематические контурные рисунки звериных голов на известняковые плиты. И эти рисунки до сих пор волнуют умы ученых. До сих пор историки и искусствоведы пытаются представить себе облик этого художника, понять, что двигало его рукой и мыслью. И до тех пор, пока будет существовать человечество, будет жить и память о первом художнике Земли.

Можно, конечно, посетовать, что первым художником Земли стать уже никому нельзя. Так же как уже невозможно стать первым композитором, первым поэтом, первым драматургом, первым физиком, первым математиком, первым историком, астрономом и т. д.

Но всего двадцать лет назад Юрий Гагарин стал первым человеком, облетевшим Землю на космическом корабле. А спустя четыре года Алексей Леонов первым шагнул в открытый космос. А еще через четыре года два американских космонавта — Н. Армстронг и Э. Олдрин первыми достигли поверхности Луны! Значит, и сегодня, и впредь можно впервые совершить что-то значительное и тем самым навсегда войти в летопись истории человечества. Разве это не бессмертие? И если нет, то что же тогда бессмертие? Да и нужно ли оно вообще человеку? Не проще ли жить себе, как живется, не ломая голову над вечными проблемами, не стараясь быть первым и не боясь оказаться последним?

В том-то и дело, что не проще! Не свойственно самой природе человека ходить опустив очи долу. Не хлебом единым и уж тем более не дубленками, мебельными гарнитурами, хрусталем и автомобилем жив человек. И если уж быть до конца честными, то и дубленки, и мебельные гарнитуры, и хрусталь, и автомобиль нужны большинству стремящихся обладать ими не только из-за тех удобств, которые они создают, и не из эстетических потребностей, и даже не из соображений «выгодного» помещения трудовых сбережений, а из-за престижности, из-за того обманчивого ореола солидности и значительности, которым они окружают их владельца в глазах недалеких людей. Можно, конечно, сказать, что это тщеславие. Можно утверждать, что стремление обладать «престижными» вещами свидетельствует о скудости духовного мира человека. И в этом есть большая доля истины. Но не является ли тщеславие признаком глубинной, часто даже неосознанной душевной неудовлетворенности собой, своим местом в жизни, своими достижениями и своими возможностями? И не стало ли стремление к обладанию «престижными» вещами просто наиболее легким и доступным путем удовлетворения естественной человеческой потребности в самоуважении, в обретении смысла и цели жизни, пусть в этом случае и неправильно понятых?

Да, погоня за материальными благами, «вещизм» — это нравственная болезнь, сложная и многоликая. Болезнь людей, либо не нашедших себя в этой жизни, либо уже потерявших. И не кажется ли вам, что в этом ракурсе «вещизм» можно поставить в один ряд с таким социальным явлением, как религия? Ведь не случайно же Маркс называл религию «опиумом народа», а Ленин — «родом духовной сивухи». Ведь и то, и другое подменяет подлинные духовные ценности мнимыми, реальные истины истинами иллюзорными.

Первый крик ребенка. В мир пришел новый человек. Зачем он пришел? Для чего? Какой должна быть и какой будет его жизнь? Что создаст и что разрушит он в этом мире? Что будет отрицать и что утверждать? Будет ли его жизнь подобна вспышке сгоревшего метеорита, замеченной лишь несколькими десятками людей, или же навечно войдет она в летопись истории человечества?

Человеку необходима надежда на бессмертие. Недаром же именно на идее бессмертия столько веков держатся практически все наиболее крупные религиозные течения. Уберите из любого вероучения идею бессмертия, и оно тут же рухнет. Если нет бессмертия, то нет и воздаяния на том свете. Значит, нет обещаемого религией равновесия между добром и злом, и сама идея бога и религиозная концепция мироздания лишается своего смысла! Именно надежда на бессмертие — генератор любой религии. Но значит ли это, что потребность в надежде на бессмертие — явление сугубо религиозное? Отнюдь нет! Потребность эта чисто человеческая, чисто земная и обусловлена исключительно реальными условиями существования человека.

Конечно, человеческий организм не вечен. Но ведь даже религия не обещает человеку бессмертия в том виде, в котором он существует на земле. На этот счет в христианском богословии царит до сих пор неописуемая путаница. И большинство современных христианских богословов склоняется к тому, что под бессмертием следует понимать бессмертие человеческой души, то есть его духа, бессмертие его добрых, благих дел во славу бога. А ведь это уже не что иное, как видоизмененное, подогнанное под религиозную форму, но материалистическое понимание бессмертия, согласно которому бессмертие человека заключается в той памяти, которую он оставляет после себя своими делами.

Но и память о себе можно оставить разную. Ян Корчак, замечательный польский педагог, добровольно пошел на смерть, чтобы разделить участь двухсот своих воспитанников, которых фашисты уничтожили в газовых камерах Треблинки. Грек Герострат, чтобы обессмертить свое имя, сжег храм Артемиды Эфесской, считавшийся одним из семи чудес света.

Какую жизнь избрать, к какому бессмертию стремиться, во что верить и каким идеалам служить — это зависит от самого человека, от его выбора, от умения правильно найти ответы на «вечные» вопросы. Но жизнь сложна и многообразна, и нередко человек, убежденный, что постиг истину, что выбрал единственно правильную дорогу, вдруг осознает, что шел не туда, что не в то верил и не к тому стремился, что большая часть жизни прожита во имя иллюзий. Что тогда? Начинать жизнь сначала? Но ведь никто не добавит тебе лишних лет жизни! Да и успеешь ли что-то сделать за оставшиеся годы? Может, тихо и мирно дожить остаток своих дней, понимая, что жизнь не удалась, что все мечты, все стремления оказались прахом?

Да, трудно бывает признаться даже в мелкой ошибке. И сколько же надо мужества, чтобы признать ошибкой все то, чему была посвящена еще недавно вся жизнь, все, что еще недавно было дорого и свято! Сколько надо мужества, чтобы переломить судьбу, чтобы, осознав свою ошибку, признать ее и шагнуть навстречу истине, навстречу новой жизни!

В этой книге собраны рассказы людей, сумевших осознать ложность избранного ими пути и начать новую жизнь. Многим памятно отречение А. А. Осипова и И. Рагаускаса, которых поиски истины привели на путь атеизма. Публикуя их рассказы о своей жизни рядом с другими, относящимися к более поздним временам, мы надеемся на то, что они вызовут раздумья у тех читателей, которые и сегодня находятся под влиянием религии.

А. ОСИПОВ

К ДУХОВНОЙ СВОБОДЕ[1]

Родился я в 1911 году в Таллине (тогда он назывался Ревелем) в семье служащего местного отделения Госбанка. Во время гражданской войны почти все мои родственники погибли от голода, тифа и других бед.

Жили мы нелегко. Поначалу всей семьей, мать, бабушка и я, клеили на дому папиросные коробки для фабрики «Лаферм». Потом мать стала работать корректором в газете, прирабатывала шитьем. Я учился, а летом старался подработать на ботинки, на одежду: монтерствовал, малярил, рекламы на улицах раздавал, мячи на теннисных кортах подавал, на побегушках в редакции был, газеты по киоскам развозил, «собственным корреспондентом» работал, туристов в качестве гида водил.

Были у меня и свои мечты. Любил естествознание, собирал коллекции жуков и окаменелостей. Мечтал геологом стать. Очень любил историю. Много читал и собирал книги. Рано начал писать стихи.

Влекло меня все время к коллективу, к общественной работе. Был в пионерах, потом эта организация у нас закрылась. В скауты пошел. Но они из ведения Христианского союза молодых людей (международная, финансируемая из США юношеская организация) перешли под руководство русской монархической эмиграции. Покинув скаутов, пытался сам создать себе общественную работу — школьный журнал на стеклографе печатал, в юношескую труппу записался, на курсах выразительного чтения работал.

Так и жил. И естественник во мне шевелился, и поэт. Но жизнь поставила надо мной неожиданный опыт.

Было это в 1928 году. Я учился в предпоследнем классе гимназии, когда в Таллине возникли религиозно-философские кружки русского студенческого христианского движения (РСХД). Это была эмигрантская организация с центром в Париже, тесно связанная с Парижским эмигрантским богословским институтом. Финансировалась она из США американскими международными молодежными организациями ИМКА и ИВКА и Всемирной христианской студенческой федерацией. Хотя организация называлась студенческой, двери ее были призывно открыты для людей всех возрастов и любого образовательного ценза. Пригласили и меня.

В кружке было много молодого задора, интереса к России. И я обрадовался возможности работать, возможности изучать родное, русское. И тоска по родине, по коллективу, как мне показалось, нашла свой выход. Вскоре я стал одним из лидеров молодежного кружка…

Изо дня в день учили нас ненавидеть все нерелигиозное, считать, что «без бога ни до порога», что только в боге — жизнь, реальный прогресс, будущее и счастье как России, так и всего человеческого рода, что без религии немыслима самая мораль.

Говорили убедительно. Говорили люди, которые всеми вокруг превозносились как самые передовые, умные и глубокие. Говорили профессора (Бердяев, Арсеньев, Ильин), «пастыри» (Четвериков, Богоявленский), писатели, художники. Об этом же писали, твердили книги, газеты, радио, взывали ораторы с кафедр и амвонов. И тем не менее антисоветчика из меня не вышло…

Но религия на много лет определила мое мировоззрение. Я стал убежденным православным верующим человеком. При этом верующим не по неясному влечению чувств, а в силу усвоенных в тот период, как мне казалось, неопровержимых и единственно правильных знаний.

Некоторая начитанность, любознательность, широкий круг интересов и склонность к обобщениям и анализу скоро позволили мне усвоить и общий круг богословских знаний, и я стал, как говорили, довольно интересным докладчиком. В 1929 году, как участник II съезда РСХД в Прибалтике, в Печерском монастыре, я был избран секретарем съезда и даже выпустил книгу о нем («У родных святынь»), впрочем, без имени автора. Еще до этого, с 1926 года, печатался изредка в газетах и журналах (стихотворения), и потому за мной теперь установилась «слава» не только оратора, но и писателя.

Все это обратило на меня внимание нашего руководителя протоиерея Богоявленского, магистра богословия, церковного писателя (очень умного, хотя и фанатически верующего человека), эмигранта из Гатчины, бывшего одно время до революции сотрудником известного мракобеса Иоанна Кронштадтского.

Однажды после заседания кружка Богоявленский предложил мне остаться для «серьезной беседы». И сказал:

— Видишь ли, Шуренька! Мы стареем, а дело церкви должно жить. Нужна нам добрая смена. И вот благотворительное общество «Помощь бедным» при нашем соборе решило учредить при православном отделении богословского факультета Тартуского университета стипендию для одного русского студента. Что бы ты сказал, если бы я предложил ее тебе? Ты еще гимназии не кончил. Время подумать есть. Ты мне сейчас ответа не давай, а думать — думай крепко…

Долго беседовал он со мной о высоких задачах пастырства. Утешать. Отирать слезы. Помогать людям находить выходы из тупиков жизни. Поддерживать отчаивающихся. Давать внутренний стержень, зарождая в людях желание жить и бороться за лучшее, за правду…

Домой я шел в полном смятении мыслей. Так неожиданно было для меня это предложение. Ведь ни разу до этого не приходила мне в голову подобная мысль. Мое религиозное мировоззрение укрепилось и четко оформилось. Но себя я мысленно видел лишь честным человеком и добрым христианином, способным осуществлять высокие идеалы добродетели только на светском поприще. И лишь колебался, какой путь мне избрать: естествоиспытателя, или геолога, или же попытать силы на литературном поприще. И вот передо мной открывают еще один путь. Путь, о котором я никогда не думал…

Жизнь показала мне к этому времени немало теневых своих сторон. Видел я семьи, изгоняемые из квартир за неуплату квартплаты, нищих, проституток. Видел «рынок рабов», как в буржуазной Эстонии называли биржу по найму малолетних пастухов и рабочих на хутора «серых баронов» — кулаков. И сам я в поисках заработка чуть было не стал таким «рабом». Знал борьбу за кусок хлеба… Знал, что в церковь идут с горем, нуждой, скорбью, заботой, страданием. И был убежден, что она поддерживает благотворительность, призывает людей помогать друг другу и сама помогает им. А цену и действенность этой помощи понять и оценить по существу я тогда не умел. Не мог за проповедью примирения с условиями повседневной жизни, примирения с царящими в жизни неравенством и эксплуатацией разглядеть роль церкви как опиума, усыпляющего стремления человека к завоеванию прав на подлинно счастливую, свободную от угнетения и неравенства жизнь, как «духовной сивухи», в которой человек приучается топить и заглушать пробуждающийся время от времени в нем протест против несправедливости власти немногих над многими, царящей в мире, разделенном на антагонистические классы. Нет, церковь казалась мне тогда подлинным прибежищем «всех труждающихся и обремененных», «матерью, отирающей слезы всей земли». И встать в ряды таких «отирателей слез» казалось почетным.

Там можно было проповедовать, звать к добру, взаимной любви, и к этому я чувствовал в себе способности. Там можно было стать преподавателем «закона божия». А перспектива стать учителем мне всегда казалась привлекательной. Таковы были «за», которые были почти сразу же мною осознаны… Против них разместились мои тогдашние «но»…

Одним из первых моих «но» были ряса, долговолосость и бородатость как внешние атрибуты священнослужителя. Сколько здесь нарочитости, бессмысленного преклонения перед давно изжившими себя обычаями древности! Я простодушно поделился этими сомнениями со своим духовником. В ответ услышал рассуждения об уважении к традициям, о том, что это «неизбежные принадлежности церковности» в глазах «простого народа», отражение «вечности церкви» среди быстро меняющихся мод «мира сего»… О том, что не следует отгонять от церкви народ, «простецов», живущих только привычными обрядами, а не сознанием сущности веры, ломкой хотя бы и явно нелепых, но ставших привычными обычаев, таких, как ряса, длинные волосы, целование рук и т. п. Я не понял тогда, сколько презрения к «простецам» было в объяснении пастыря-интеллигента, и с грустью примирился ради высокой цели с неизбежным злом. Но должен сознаться, что никогда не полюбил рясы и носил ее только в случае крайней необходимости…

Большим «но» явились для меня также театральность богослужения и молитвенное словоблудие православия.

Серьезно уверовав в бытие божие и существование иного духовного мира, с интересом читая рассуждения историков церкви и богословов, я не мог не чувствовать глубокого противоречия между философией и практикой церкви.

Молитвы обычно читают по привычке, часто не вникая в их суть. Но находятся церковные писатели, которые даже такую явно механическую молитву называют «преддверием добродетели». На молитву обычно стараются нарочно себя настроить, воспламенить. И это считается душеспасительным, нужным, полезным. И дома, и в храмах… Это-то я и назвал для себя, конечно много позже, молитвенным словоблудием.

Кому все это нужно? Богу? — спрашивал я сам себя. Бессмыслица! Или он недалекий честолюбец, забавляющийся такими преклонением и ублажениями? Людям? Но жизнь убеждала на каждом шагу, что после часов молитвенного бормотания дома или в храмах люди, выходя за порог, снова осуждают друг друга, бранятся, клевещут, словно бы оставив за этим порогом всю шелуху красивых слов. И тот, кто добр сам по себе, остается им и без молитв, а дурной остается дурным и после них.

Чтобы не возвращаться вновь к этой теме, позволю себе сделать отступление и рассказать, к каким выводам в этом вопросе я пришел, когда через четверть века после описываемых событий оказался стоящим на обломках былой своей веры.

Теперь, после многих лет занятий науками, в том числе психологией, и особенно закономерностями высшей нервной деятельности, в разработке которых так много сделал преодолевший косность духовной среды сын протоиерея академик Иван Петрович Павлов, теперь-то я знаю, для чего нужны молитвенные словоизвержения. Они нужны верующим для самоусыпления, поддержания сладкого самообмана веры, нужны потому, что являются мощным испытанным средством самогипноза, самовнушения. Этими молитвами верующие пытаются увести себя от суровой борьбы повседневности в сладкий мир грез, но тем самым и ослабляют себя в реальной практической жизни. Ведь грезы грезами, а жизнь жизнью. И сам мудрый народ наш давно подметил: «На бога надейся, а сам не плошай!» Молитвы кончаются, и перед человеком все та же жизнь с ее задачами…

Мало и этого! Бесконечные молитвы приводят нервную систему человека в перенапряженное состояние. Многих верующих они нередко доводят до истерического исступления и даже галлюцинаций. Разрушая свою нервную систему, люди становятся безвольными, добровольными рабами религиозных суеверий, фанатиками. На несчастных жертв подобного исступления любят ссылаться проповедники, изображая их как людей «осененных благодатью свыше», «сподобившихся внутреннего молитвенного богообщения в храмине сердца». У таких несчастных жертв исступленного самогипноза обычно почти полностью утрачивается здравый смысл. Свои болезненные сновидения и мысли они легко принимают за откровения свыше, за голос неба, за руководство их жизнью божественным «промыслом». А их галлюцинации и сны усердно принимаются затем «на вооружение» церковью и служат средствами для убеждения людей в существовании «мира духовного», для убеждения верующих в том, что силы небесные и поныне непрерывно руководят людьми.

И ведь вот что интересно: все маленькие дети любят сказки, населяя мир феями, гномами, бабами-ягами, мойдодырами, бармалеями и т. д. Но проходят годы, и для ребенка наступает время понять, что мир сказок — это мир несуществующих, фантастических образов. Взрослые все чаще говорят ему: «Ты уже не маленький». Реальный мир оттесняет сказки. Ребенок не без грусти расстается со своим радостно-пестрым сказочным миром. Но его умственное развитие настоятельно требует перехода к реальности. И ребенок, чуть-чуть погрустив, делает этот важный шаг.

А те самые взрослые, которые так сурово и безжалостно разрушили сказки его детства, оставляют себе целый сказочный мир, если они верующие люди. Только не мило смешной и безобидный, как мир детских сказок, а коварный, уводящий от действительности.

И не думают эти взрослые люди о том, как нелепа их вера в то, что их молитвы будут услышаны богом. Ведь стоит им только понаблюдать за собственной жизнью и жизнью окружающих людей, и они увидят, сколько молитв ежедневно и ежечасно не исполняется и не может исполниться. Увидят они и то, что те случайные совпадения высказанного в молитве и исполнившегося на фоне оставшегося «втуне», являются не меньшим чудом, чем выигрыш «Волги» в денежно-вещевой лотерее.

Отдельную удачу, отдельное совпадение мы запоминаем как некоторую приятную неожиданность, а дурное наша память инстинктивно, защищая нервную систему, старается изгнать и забыть. Спасибо памяти, что бережет она наши нервы и «лечит нас забвением горя с течением времени». Но как же зловредно пользуется этим свойством памяти религия! Обманутые люди! Как боятся они проснуться! Просят даже: «Не будите нас, это наше частное дело, мы желаем этих снов, этого сладкого самообмана».

Но когда, скажем, человек замерзает, можно ли поддаваться таким просьбам? Он хочет спать, и сон ему сладок, а заснуть ему дать нельзя: погибнет безвозвратно! И со сном религиозного самообмана дело обстоит так же: не разбудить человека — он самую жизнь свою проспит.

А богослужение!.. Кому нужны все эти заученные повороты, поклоны, жесты, воздымания рук, каждения и другие дешевые эффекты?

Сколько раз еще в те годы слышал я от людей, что вся театральность богослужения только отвлекает их от молитвы, что многие предпочитают ходить в храмы в будние дни или к ранним обедням, когда служба идет проще, с некоторым уменьшением мишурности и демонстративно-показного блеска.

И что еще страшнее — я знал, как некоторые священники и дьяконы, играя в карты, бросая на стол туза, приговаривали: «Приимите, ядите…» Наливая рюмку коньяку, говорили: «Пийте от нея вси…» — цинично играя священнейшими для верующих текстами из Библии или богослужений. А умелым актерствованием в богослужениях они снискивали себе славу чуть ли не святых.

Я сам не чувствовал себя ни наделенным особой благодатью человеком, ни особо благоговейным. А обо мне говорили как о «действенном» и «великом молитвеннике». До чего только не доводит людей экзальтация и самовнушение! Они-то и принимаются за действие в душах «благодати свыше». Помню старушку в Таллине, которая умиленно уверяла другую женщину: «Наш-то отец Александр совсем как Христос. И голос тот же!» Слыша такие отзывы, я еще больше понимал, как из явлений психических рождаются переживания и «откровения духовные», «свыше нисходящие», «осенения благодатью» и т. п.

Вообще, возвращаясь еще раз к самовнушениям, воздействию на души верующих различных психологических эффектов, должен сказать, что значение их для религии действительно огромно. И влияние их усиливается тем больше, чем более верующие жаждут встретить чудо и увидеть в церкви действие «благодати».

Я всегда считал бесноватых душевнобольными, кликуш и им подобных — нуждающимися в лечении у специалистов. И вот с таким осознанием отнюдь не чудесного происхождения этих несчастий мне пришлось между 1936 и 1940 годами трижды «исцелять» бесноватых.

Первый случай произошел в эстонском православном Преображенском соборе в Таллине. Во время литургии, незадолго до «херувимской», я, стоя в алтаре, услышал истерический вопль на эстонском языке: «Убью бога!..» — и еще какие-то выкрики. Я вынужден был выйти, так как служба прервалась. Трое или четверо здоровых мужчин держали душевнобольную, которая старалась отбросить их от себя. Лицо ее было искажено мукой и яростью. Я припомнил рассказы своего духовника о действиях в подобных случаях знаменитого в свое время Иоанна Кронштадтского, и в голове моей мгновенно созрел план.

Больная, раз она пришла в храм, несомненно верующая. Сознавая себя «порченой» и «бесноватой», она, конечно, боится ответных на ее «беснование» действий «небесных сил». И я решил попытаться преодолеть болезнь, выправить психическую петлю, воздействуя на ее страх и на ее веру. Громко, властным голосом велел принести «святой воды» и, резко прочитав тут же сымпровизированную молитву, повелел:

— Пей!

Она задрожала, упала к моим ногам и стала целовать их, умоляя:

— Нет, нет! Не надо… Это жжет… это страшно…

Я снова почти выкрикнул:

— Тебе повелеваю: пей!..

Борьба моей воли и ее больной психики происходила минуты три. Потом она, вся трясясь от дикого страха, поднялась, и я влил ей в чуть приоткрывшийся рот эту воду… Она закричала и упала без чувств. Я, не зная, слышит ли она в данный момент что-либо или нет, не менее властно приказал:

— Положите ее… Пусть кто-нибудь посидит возле нее… Она очнется здоровой.

Так оно и было. Тихой и спокойной она затем, после службы, подошла ко мне со слезами благодарности.

Я долго осмысливал этот случай. Ведь я ни на миг не верил в присутствие в больной злого духа, дьявола. Если бы он существовал, то по теории, развиваемой многими житиями, патериками и аскетическими писаниями, дьявол должен был либо отказать мне в повиновении и посмеяться над моими потугами, либо «оседлать» меня самого, как неправомыслящего и еретика. А между тем мой на чисто психологических расчетах основанный опыт, вызванный искренним сочувствием к несчастной психически больной страдалице, оправдался так блестяще: «демон» повиновался моим словам, не разобравшись, на чем они основаны.

Случай этот произвел на многих большое впечатление. Вскоре ко мне привезли «отмаливать» еще одну несчастную с острова Сааремаа. Потом был и еще один случай. С близкими по типу явлениями мне пришлось вновь встретиться в Перми в дни Великой Отечественной войны.

Все такие чисто психические и психопатологические явления производят большое впечатление на верующих. Они укрепляют их веру в бога, в действие молитв, обрядов, их доверие к священнослужителям и благоговение перед ними. Суеверные фанатики видят в них неопровержимые доказательства существования чего-то сверхъестественного…

Но все это углубленное познание пришло ко мне десятилетиями позже, после многих лет, наполненных тоской по правде, слезами отчаяния и исканиями подлинных путей жизни. Тогда, в начале пути, я мыслил проще, сомнения мои были примитивнее, и умел я разглядеть только то, что слишком неприкрыто и явно бросалось в глаза. Вот, к примеру, архиерейские службы. Кому на них вообще молятся? Богу или архиерею — начальству? Архиерею!

Богу, перед его иконами или перед «святыми тайнами тела и крови христовых» (причастие), полагается по три каждения, а епископу — по девять!.. Поклоны и богу и архиерею — поровну. А на практике — так последнему и больше. Непрерывные целования архиерейских рук. Испрашивание бесчисленных благословений на каждое совершаемое действие. Все это вместе выглядит как какой-то гимн низкопоклонства, возведенный в ранг священнодействия.

Я был тогда юношей с пытливым и открытым сердцем… И с этими тревогами души тоже пошел к духовнику моему.

В отношении архиерейских служб он ответил мне, что и сам не любит их, что это, как и многое другое, — ненужная мишура в церкви, просто дурное наследие влияния Византии с ее дворцовым, веками выковывавшимся средневековым этикетом, следствие неумного подражания ей. Что это было, может, уместно при Иоанне III и Софье Палеолог, в XV веке. Тогда молодая Русь на пути своего объединения использовала в порядке преемства наследие Византии — «второго Рима», чтобы выковать свой государственный суверенитет в качестве «третьего Рима». Что, действительно, за этими службами приходится думать не о боге, а об архиерее. «Но, — сказал он мне, — люди привыкли к этому. Все вошло в плоть и кровь, стало обычаем. Верующие все равно не задумываются над сущностью обрядов. Они простодушно считают, что «так угодно богу», «так отцы и деды спасались», и не надо расшатывать их простодушную веру. Мы живем на земле, мы существа «материально-духовные», и неудивительно, что земная обрядность, по несовершенству нашему, окружает духовные истины церкви».

«Вот, — сказал он еще, — посмотри на иконы!.. Великие мастера красками вкладывали в них высокие идеи, которыми горели их сердца. Но не все способны быть на высоте. И люди, по-своему понимая методы возвеличивания, по-земному разменивая высокое на богатое и знатное, заковали великие произведения в золото и серебро риз и окладов, усыпали их драгоценностями, навесили, как в безвкусных мещанских квартирах, разных полотен, пелен, лент, бумажных цветов — всего, чем увлекаются не по разуму сами. Но обличить их — значит нам, понимающим многое, выдернуть почву из-под ног у малых, понимающих мало… Надо воспитывать их постепенно. И они научаются отличать истинное от внешнего…»

Мне, юноше, показалось тогда, что при таком толковании обрядов вместо моих «но» передо мной раскрывалась еще одна высокая сторона пастырского служения — воспитывать.

И опять-таки не понял я тогда, не сумел разобраться в том, сколько презрения к этим «малым», питающим церковь и ее «пастырей» своими грошами людям крылось в подобном рассуждении.

Лишь десятилетиями позже я понял страшную двойственность такого подхода. Итак: высокие истины — для одних, мишура богослужений и наводнение словоблудия — для других…

— Смирись! Не мудрствуй лукаво! — сказал мне духовник. И я смирился и сказал свое «да»!

С этого времени события пошли ускоренным темпом. В РСХД на меня обратили особое внимание, как на будущего пастыря. Меня начали «выдвигать». Я был участником III съезда РСХД в Прибалтике, даже вел на нем «религиозно-поэтический» семинар. Начал сотрудничать в журнале «Православный собеседник», который стал издавать протоиерей Иоанн Богоявленский, и даже успешно полемизировал в нем с католиками… Читал публичные лекции на религиозно-философские темы, регулярно вел беседы в пригороде Таллина — Нымме.

Богоявленский начал со мной систематически заниматься и следить за моим богословским чтением. Он же рекомендовал мне читать научно-популярную и художественную литературу.

— Пастырь должен быть всесторонне образованным человеком, тогда только сумеет он удовлетворить запросы и простого и интеллигентного человека. Ты должен быть во всеоружии и богословия, и наук, и литературы, и всех движений, запросов и чаяний современности! — говорил он.

Читал я в те годы много и жадно. По-прежнему горячо любил естественные науки, изучал историю, преимущественно древнюю и средневековую. Придумывал сказки, одну в РСХД даже инсценировали. Писал стихи.

Гимназию окончил с отличием. Недолгое время отбывал воинскую повинность, но вскоре был освобожден по слабости здоровья.

В университет меня приняли без экзаменов, как отличника, к тому же проходившего в гимназии латинский язык. В январе 1931 г. я стал студентом православного отделения богословского факультета Тартуского государственного университета.

Плата за обучение в университете была довольно высокая, но синод эстонской православной церкви, приняв во внимание мои церковные заслуги — лекции, статьи, работу с молодежью, взял ее на себя, а Общество помощи бедным при таллинском Александро-Невском соборе, как и обещал Богоявленский, дало небольшую стипендию, которая обеспечивала мне скромное существование.

Богоявленский дал мне рекомендательное письмо к настоятелю местного русского Успенского собора протоиерею Анатолию Остроумову. Высокий старик с живым умным взглядом серых глаз, с большим животом («на восьмом месяце», как он любил себя вышучивать), но не производивший впечатления толстого, встретил меня приветливо. Рекомендовал снять комнату тут же в церковном доме, в ограде собора у местной дьяконицы:

— Приучайся жить в «поповке». Учись духовному быту. И смирению…

С таким напутствием я вступил в духовный мир и поселился в «поповке».

Да, это был поистине ценный опыт! Ведь до сих пор я не видел жизни духовенства, что называется, изнутри. «Отцов духовных» я видел до этого только в ризах за службами или только торжественных и чинных, с золотыми крестами на груди, на собраниях и съездах РСХД. Как не сломила моей веры эта чудовищная затхлость атмосферы «поповки», в которую я попал? Полное отсутствие всяких интересов, кроме выпить, поесть, поспать, посплетничать. Взаимоподсиживание, зависть, взаимоподглядывание. Ведь дело до драк доходило, до ругани. Познакомился я и с изнанкой приходской жизни. Увидел «благочестивых» приходских «деятелей». Воротил! Капиталистов! Ростовщиков!..

Потомок «знаменитого» современника Пушкина — Фаддея Булгарина, такой же негодяй, как и его прославленный подлостями дед, был в приходе главным воротилой, перед которым все ходили на «задних лапках». Спекулянт, темный делец и ростовщик, он почти афишировал свою темную деятельность и безнаказанность. Но он был богат, и перед ним заискивали даже архиереи. Что уж тут говорить о меньшей братии духовной, которая была вся зажата у него в кулаке. Насмотрелся я и на других купцов-обирал, эмигрантских офицериков-казнокрадов, развратников, картежников и пьяниц, кишевших вокруг прихода, мнивших себя «поддерживающими веру православную» столпами общества. И со всеми ними считалось, всех их, даже ненавидя порой, ублажало и превозносило духовенство…

Опытные лекторы РСХД, зная, что мы, молодые, поздно или рано увидим, как далеко расходятся в жизни церкви и христиан учение и его осуществление, догма и практика, внушали нам мысль, высказанную еще буржуазным русским философом Н. Бердяевым в его сочинении «О достоинстве христианства и недостоинстве христиан». Нельзя судить по делам верующих о самой вере, говорили нам.

Свою брошюру Бердяев начинает средневековой легендой, использованной, между прочим, и Боккаччо в его «Декамероне».

Там, где много благодати, сатана сосредоточивает и все свое зло, чтобы опорочить эту истину, — вот главная мысль легенды. Вспомните, как проводит эту же идею Ф. М. Достоевский в «Братьях Карамазовых», в беседах Ивана с чертом.

Отсюда возникает своеобразное учение о том, что возле церкви, среди ее членов и должно быть больше искушений, больше падений и грязи. Помню, как мне духовник говорил:

— Ты не смотри, что у нас в православии всякая дрянь творится, а у сектантов иной раз тишь да гладь. Они в болоте ереси сидят, а истинное богопонимание утратили. Что же сатане их тревожить. А мы всю правду знаем… Вот он и ходит «окрест и ищет, кого бы похитити…».

Такое противопоставление жизни и учения, поведения христиан и линии церкви, носителей учения и слабых людей, падающих постоянно под воздействием темных сил, старающихся опорочить эту истину, является оборонительным оружием христианства. О других верах, о неверующих, о сектантах они говорят: «Смотрите, каковы носители этих учений, мировоззрений, взглядов». А когда приходится говорить о самом православии, отвечают: «Вы не смотрите на отдельных христиан и пастырей. В семье не без урода. Вы на учение внимательно поглядите, его исследуйте. Вы высоту Христа и его евангелий оцените…»

Теперь мне понятна тонкая ложь этих доводов. Тогда же понять ее мне было не по силам. Тогда бы я не сумел еще противопоставить ей само евангелие, где сказано, что Христос и о себе-то самом предлагал судить по делам его, а не по учению только.

Теперь я спрашиваю: если христианство высоко, то как же случилось, что христианская «культура» приводила не к духовному возвышению, а к истреблению, вымиранию, деградации или полному исчезновению целых культур (инков, ацтеков и многих других), народов и племен, например индейцев Северной Америки, племен нашей Сибири во времена царизма, маори, тасманийцев, австралийцев, народов Черной Африки и т. п. Почему к этим племенам шли в одном строю крест и алкоголь, евангелие и рабство, миссионер и колонизатор, «брат во Христе» и плантатор с нагайкой?!

Почитайте книги Миклухо-Маклая, Ливингстона, Арсеньева… Вы узнаете, что с приходом христиан многие народы утрачивали замечательные черты честности, братолюбия, коллективизма… О, как много я могу теперь сказать в ответ на рассуждения о достоинстве христианства и недостоинстве христиан!

Теперь-то я твердо знаю, что любое учение должно оправдываться практикой, а иначе это не учение, а мираж, ничто!

Проучился я четыре с половиной года. Кончил отличником, получив тем самым после присвоения мне степени кандидата право и на следующую степень. Сдал, соответственно требованиям устава университета, в усиленном (магистерском) объеме несколько экзаменов, написал вторую диссертацию и получил звание магистра богословия.

В университетский период со мной произошли некоторые события, сыгравшие важную роль в моей жизни и моем духовном развитии. В 1932 году я и группа других студентов покинули ряды РСХД, где кое-кто из руководителей «движения» в Прибалтике начал активно проводить антисоветскую политику, вербуя из членов РСХД боевиков и белогвардейских политпропагандистов.

Слушая совместно с лютеранами лекции профессора-библеиста Александра фон Бульмеринка, который работал тогда в нашем университете, я увлекся историей Древнего Востока и библеистикой и решил в дальнейшем совершенствоваться и работать именно в этой области. Впрочем, магистерскую диссертацию я написал из области патрологии и пастырского богословия, так как профессор Мартинсон передал мне пожелание митрополита поработать над трудом, который в дальнейшем помогал бы подготовке будущих «пастырей». Я был стипендиатом синода и отказываться от задания не считал возможным. Работу свою написал со строго православных позиций, да иначе я и не мыслил. Кроме упомянутых сомнений в полезности обилия молитв и театральности богослужений, я во всем был строго православным человеком и часто горячо спорил с лютеранами и сектантами, воевал пером и словом с католиками, защищая православные взгляды на различные догматы и «истины» церкви.

В эти же годы я, работая в приходской воскресной школе, познакомился с девушкой, которая сразу же после окончания мной университета стала моей женой.

У нас на факультете была общая с лютеранами кафедра, на которой изучались история религии, религиозная психология и психология масс с точки зрения религии.

По замыслам богословов, руководителей и идеологических вдохновителей факультета, религиозная психология должна была утверждать… что религия — богоданная, «от сотворения» присущая человеку потребность, нечто неистребимое и связанное с самим существом человека. Вместе с этим религиозная психология разрабатывала методы воспитания религиозных убеждений.

Предмет психологии масс с точки зрения религии («религиозное познание народа») должен был наставлять будущих пастырей и пасторов учитывать местные особенности приходов: один подход к людям должен быть в сельской местности, другой — в рабочем предместье, третий — в приходе, находящемся в университетском городе. Здесь же рекомендовалось изучать для использования в религиозных целях местные обычаи, традиции, приметы, суеверия. Рекомендовалось вникать, чем живут и дышат люди, духовным руководителем которых предстоит стать будущему священнику.

Лекции читал рано умерший, очень интересный человек — профессор Эдуард Теннманн. Читал увлекательно, но слишком смело с точки зрения и православных и лютеран. Мы, и я в том числе, не любили его, вышучивали, считали чуть ли не умалишенным. Впоследствии, через десятки лет, когда я сам прошел путь строгого суда над своими знаниями и убеждениями, я, перебирая однажды свой архив, нашел его лекции в своей записи. Не без грусти пришлось убедиться, как легкомысленно и некритически, вверив себя руководству признанных авторитетов, относился к этим лекциям в молодости. Осторожно они сигнализировали нам, юнцам, о тех возможностях, которые открывает в изучении религии подлинная наука.

Профессор Мартинсон хотел видеть во мне своего преемника. Он же начал хлопоты об оставлении меня при университете в аспирантуре как докторанта. Я, уже горячо увлеченный желанием работать над Библией, дал свое согласие. По решению правления университета я был оставлен в аспирантуре.

Но… в Эстонии уже начали дуть фашистские националистические ветры, ветры того угара, который охватил страну в следующем году. Уже появлялись на улицах хмельные молодчики в черных беретах с прикрепленным к ним значком — изображением руки, держащей дубинку. Их так и звали в народе: кайкамехед — дубинщики. Все чаще звучал лозунг: «Эстония для одних эстонцев!» Трудящиеся были далеки от этого угара, но для определенных кругов это было выгодно, и кайкамехед с каждым днем все более распоясывались.

Университетское начальство тоже не осталось в стороне от этих веяний. И я хотя и был оставлен в университете, но только как «дипломированный, продолжающий учиться», то есть аспирант без стипендии, без средств к существованию. Мать зарабатывала слишком скромно, чтобы помогать мне дальше. Тесть работал псаломщиком на очень скудном окладе и растил еще двух детей. Расстроенный, обескураженный, Мартинсон поехал в Таллин, в синод. Оттуда он привез предложение: посвящайтесь… в синоде есть вакансия, которую никто из-за малодоходности и хлопотливости не желает брать. Должность миссионера тюрем, больниц, заразных бараков, богаделен, приютов, домов для сумасшедших. Ездить, посещать, беседовать, служить, выслушивать и утешать, где удастся и чем удастся помогать… 14 дней в месяц работать, а остальные посвящать научной работе. Жалованье более чем скромное, но лучше, чем ничего.

И вот в августе 1935 года я стал священником.

Моя работа при университете продолжалась полтора года. Дни и недели проводил я в старинной университетской библиотеке. Более миллиона книг стояло передо мной на бесконечных полках, к которым я получил свободный доступ. Я остался один на один с этим средоточием человеческой мысли, без навязчивых помочей авторитетов, предоставленный самому себе.

Темой докторской диссертации я взял «Препатриархальный период книги Бытия», то есть рассмотрение первых двенадцати глав Библии. Здесь сконцентрированы узловые проблемы библейского и догматического богословия. I и II главы рассказывают о происхождении мира, происхождении и начальном состоянии человека. Вокруг этих глав издавна кипят схватки богословов с астрономами, геологами, археологами, этнографами и биологами. III глава — история грехопадения, библейская легенда о появлении зла и страданий в мире. Один из «проклятых» вопросов, над которыми ломали головы богословы и философы, социологи и моралисты, писатели и ученые. IV и V главы — начальные судьбы развития рода человеческого на земле. И опять здесь перекрещиваются пути богословия с путями истории, этнографии, археологии, этики, социологии и т. д. VI–VIII главы — потоп! Вновь геология, археология, история и этнография скрещивают свое оружие с библеистикой и богословием вообще. IX глава — послепотопный «завет» людей с богом и рассказ о ссоре Ноя с Хамом. Здесь наука опять сталкивается с религией в трактовке проблем появления магии, рациона питания древних людей, истории культивирования растений, возможности пророчеств и предсказаний. X–XI главы — послепотопная этнография и соответственно новое столкновение религии с соответствующей наукой. XII — начало «избраннической» миссии евреев. Здесь тем самым ставится вопрос о возможности разделения религий на «естественные» и «богооткровенные», дарованные людям якобы самим небом. Наука и религия противостоят здесь друг другу в вопросе, от которого, собственно, зависит: быть или не быть религии на земле? Ложь она или истина?

Мне хотелось осветить эти проблемы с точки зрения православного, и святоотеческого в частности, богословия и рассмотреть возможность их соединения с научными взглядами на те же предметы. Приступая к работе, я не　сомневался в том, что соединение науки и религии не только возможно, но и естественно.

И вот именно эта-то самостоятельная работа и была началом научного пересмотра всего моего мировоззрения.

Прежде всего, начав работу, я, конечно, столкнулся с проблемой «богодухновенности» Библии. Православие считает, что «священные писатели» все писали по непосредственному побуждению и наставлению «святого духа», так что не только предохранялись им от заблуждений, но и положительно получали откровение «истины божией». Они являлись органами сообщения «божественного откровения», не теряя, однако, всей своей индивидуальности, которая проявилась, например, в их образе мышления, в их представлениях о вещах и событиях, в плане их произведений, в выборе слов для выражения мысли и пр. (Смотри, например, «Догматическое богословие» Малиновского.) Уже вскоре после начала самостоятельной работы над Библией я, однако, увидел из доводов подлинной науки, что Библия возникла вовсе не так. Она составлялась постепенно, развиваясь в процессе исторической жизни еврейского народа век за веком, а отдельные ее книги принадлежат совсем не тем авторам, которым их приписывает традиция.

Я увидел, что в Библии сложно переплетаются мифы и сказки Древнего Востока, летописные и устные народные предания, образы древней литературы и поэзии, магические заговоры эпохи человеческой дикости — словом, что она ничего общего не имеет с откровением бога. В некоторых своих частях она полезна для историка, археолога, этнографа. В ней можно почерпнуть сведения, необходимые для познания истории ряда народов Ближнего Востока. Нет, это не откровения божии об этих народах, а наслоение следов деятельности самого человека на земле. И наслоение это вовсе не такое, которое можно снимать слой за слоем, а перепутанное и переработанное взглядами и потребностями последующих эпох. Поэтому его приходится обычно расшифровывать, читать как сложный ребус, путано-непонятный для рядового читателя, способный затуманить сознание берущегося за Библию неподготовленного человека.

Оттолкнуло ли это меня от Библии? Наоборот. Где больше трудностей, там и больше чести для ученого разобраться в них. Чем сложнее вопрос, тем увлекательнее работа над ним.

А как повлияли эти открытия на мои религиозные чувства? Тогда они были еще слишком крепки, чтобы пасть. Я пережил немало тяжелых раздумий… Мифы мне казались необходимыми для того, чтобы в доступной для тогдашнего уровня человеческого развития форме внушать людям вечные истины. Я успокоился временно на том, что следует стараться освобождать эти высокие истины от всего наносного, от человеческого, чисто исторического и временного и эти кристаллы добра и правды духовной нести людям.

Сомнений в самом бытии божием, в ненужности церкви божией на земле у меня тогда не возникало. Я продолжал верить, продолжал считать церковь носительницей правды, добра и спасения для всего рода человеческого. Верил, что служение в церкви является для меня, ничтожного и малого «раба божия», великой, ниспосланной мне не по заслугам честью.

Ни на один день впоследствии, куда бы ни бросала и как бы ни ломала меня жизнь, не оставлял я работы и размышлений над текстом Библии, и в течение последующих двадцати лет наука вела меня медленно, но верно вперед, к свету полного прозрения.

То я познавал, что книга «Песнь песней» — это поэма о человеческой любви и палестинской природе, высокое, но вовсе не религиозное произведение древнего безымянного поэта. Что она, вернее всего, употреблялась как цикл песен свадебного обряда. А если и пелась у древних евреев в праздник пасхи, то лишь как отражение бытовавшего у всех народов Древнего Востока религиозного обряда обручения с богом.

То книга «Есфирь» раскрывалась передо мной как умный политический памфлет, отражение политики в литературе…

То «Книга притчей Соломоновых» и «Книга премудростей Иисуса, сына Сирахова» открывались мне как своеобразные еврейские «домострой», отражающие быт и мораль эпохи рабовладельчества, но абсолютно не «богодухновенными» и не небом преподанными книгами.

Книги Царств разоблачили миф о единобожии евреев, о древности книг Моисеевых.

Но все это пришло потом, а тогда мой путь к научному атеизму если и начинался, то начинался как-то неосознанно для меня самого. Я еще мудрил над примирением науки, которую любил и уважал и в которую верил, и религии, которую искренне исповедовал и в истинности которой еще не сомневался…

Моя вторая деятельность — священника-миссионера — оказалась для меня чрезвычайно полезной. Волей судеб я вынужден был увидеть всю изнанку капиталистического мира. Преступники, деклассированные элементы, люди дна, проститутки и воры, убийцы, громилы, насильники и растлители, хулиганы проходили передо мной рядом с людьми, осужденными по подозрению в принадлежности к «красной опасности». Несчастные, всеми оставленные старики умирали у меня на руках. Сумасшедшие часами развивали свои теории. Чахоточные, тифозные, дифтеритные и другие больные хватали меня за руки в предсмертной муке. Приходилось посещать трущобы и потом униженно молить у купцов несколько десятков центов или килограмм-другой подпорченных продуктов для этих несчастных и их детей. Это был для меня своеобразный второй университет…

В это же время я начал постигать и еще одну правду жизни. Как ничтожно мало, оказывается, значит «облагораживающее влияние религии» в обществе, раздираемом противоречиями! Как жалки утешения «пастыря», когда требуются решительные меры, когда каленым железом революции надо было бы выжечь всю мерзость эксплуатации и угнетения человека человеком!..

В этот период я навсегда исцелился от дешевой доброты и толстовского непротивленчества. «Добренькие» христиане коллекционируют добрые дела, как валюту на покупку билета в царство небесное, и любят повторять при этом, что все добро одинаково — накормить ли голодного, помочь человеку в беде или дать «милостыньку» дармоеду-профессионалу, дающему возможность тешить свое сознание любованием своей добротой. А мне стало ясно, что добро добру рознь…

И еще одним «открытием» подарила меня деятельность того периода. Общение с умалишенными показало, как много людей теряют рассудок или делаются нервнобольными на религиозной почве. При этом религиозное помешательство очень часто сопровождается всякими вывихами сексуального, полового характера. Этот вопрос я впоследствии исследовал, разговаривал о нем с психиатрами и психологами. Так, в частности, мне стала ясна подлинная подоплека того истерического обожания, которым фанатички нередко окружают «пастырей», особенно молодых, или популярных проповедников. Чаще всего основу этого обожания составляют отнюдь не религиозные чувства (которые играют тут только наводящую, подсобную роль), а кипение неудовлетворенных, часто и непосредственно религией искаженных и подавленных страстей.

Конец 1936 года оказался для меня роковым. В Эстонии совершился националистически-фашистский переворот…

Началось принудительное обэстонивание. В ряде газет появлялись статьи, непосредственно обращавшие внимание на мою, казалось бы, весьма незначительную персону. «Долой русского Ваньку из эстонского университета» — гласило название одной из них. «Он и эстонским языком-то не владеет…» — писалось в другой. (Это была заведомая ложь. Как раз в это время мне, по поручению синода, пришлось несколько месяцев заменять заболевшего настоятеля Преображенского собора в Таллине, где был эстонский приход. Вскоре после этого получил уроки в эстонской частной гимназии Лендер.)

Не помогло мне даже заступничество синода. Пришлось уйти из университета и расстаться с мечтой о научной деятельности. Правда, председатель синода, брат президента республики, протоиерей Николай Пяте, вызвав меня к себе, предложил:

— Вот что, Осипов! Отбросьте-ка от своей фамилии презренное окончание «ов» и станьте эстонцем! Я и фамилию вам уже подобрал похожую на прежнюю — Оссеп! И карьера вам тогда будет обеспечена!

На решительный отказ Пяте заметил:

— Смотрите, вы сами перечеркиваете свой жизненный путь!

— Пусть будет так, но иначе я не могу…

Удалось получить сначала место второго священника, потом настоятеля в русском приходе в Казанской рождества богородицы церкви в Таллине. В это же время я стал учителем «закона божия» и классным наставником одного из классов той самой таллинской русской частной гимназии, которую некогда окончил.

Работа с детьми понравилась мне. Ту любовь к широким знаниям, которую внушил некогда Богоявленский, я в этот период педагогической деятельности не уставал внушать и своим ученикам. Я водил их на фабрики и заводы, ездил с ними в «экспедиции», в шахты Кунды, в древний Петровский Балтийский порт и т. д. И когда мой бывший ученик, капитан дальнего плавания, с борта дизель-электрохода «Лена» ступил на землю Антарктиды и привез мне оттуда кусок розового гранита с места, где был заложен поселок Мирный, то тем самым засвидетельствовал, что я в свое время тоже внушил ему не аскетическое отречение от мира, а благородную страсть к познанию этого мира.

В те же годы вместе с Богоявленским мы организовали в Таллине русские частные вечерние богословские курсы. Работали они три года. На них я впервые читал курс по ветхозаветной части Библии. В тот же период много проповедовал, вел систематические беседы в своей церкви, церкви пригорода Нымме, церкви пригорода Копли и в эстонском Преображенском соборе (на эстонском языке). Продолжал писать и печататься. Работал немного и в области светской литературы.

Но в душе у меня жила большая неудовлетворенность. Что меня томило, я и сам тогда как следует не осознавал…

Летом 1940 года Эстония воссоединилась с Советским Союзом. Советскую власть и падение капиталистического окружения воспринял я с глубокой внутренней радостью…

Через год началась Отечественная война. Был мобилизован в армию и я. В Таллине оставил жену в ожидании рождения ребенка и трехлетнюю дочку.

Год в армии. Демобилизация и трехлетняя работа священником в Перми (на Урале)… Кругом было столько горя народного. Утешал, поддерживал, помогал собраться с силами, выстоять в испытаниях, призывал крепить оборону страны. Вместе с приходом получил три благодарности Сталина за сбор средств на оборону. Ведь простые верующие были советскими людьми. С ними я чувствовал себя слитым воедино в наших общих чаяниях борьбы с врагом и желании победы над ним…

В конце войны я приехал в освобожденный Таллин. Семьи своей здесь не нашел. Запуганная фашистской пропагандой, получив ложные сведения о моей смерти (как я слышал, меня даже отпели), жена с двумя дочерьми и родителями выехала в Германию. После многих бесплодных попыток найти и вернуть семью через наши репатриационные органы (причем препятствовали им в этом главным образом зарубежные церковники-эмигранты) узнал, что жена развелась со мной, как с «красным попом», вышла замуж и увезла детей за океан.

В Таллине я работал в прежнем приходе и, кроме того, секретарем местного епархиального управления. В связи с последней работой в 1945 году был на соборе, на котором избирался патриарх Алексий.

В 1946 году я узнал о готовящемся открытии ленинградских духовных академии и семинарии. Появилась надежда вернуться к научной деятельности. Поехал в Ленинград к митрополиту Григорию. Я рассказал ему о всех этапах прошлой своей деятельности: о статьях, стихах, лекциях, работе в РСХД, книгах. Спросил, могу ли надеяться быть принятым на работу в духовные школы. Он сказал, что должен обо всем подумать. Через день я был принят вновь и услышал, к радости и смущению моему, что назначен не только профессором священного писания Ветхого завета и вспомогательной кафедры истории религий, но и инспектором, то есть проректором академии и семинарии.

За годы работы в церкви я возненавидел косность, ограниченность, тупость кастового духовенства и хотел воспитывать будущих служителей церкви всесторонне развитыми, глубоко советскими людьми, далекими от суеверного фанатизма. Не понимая всей наивности этих идеалов, я старался создать условия для более всестороннего развития воспитанников духовных учебных заведений.

Внушая стремление к умножению знаний студентам академии, лелеял я и другую мечту: возбуждать их живую мысль, расширять кругозор, побуждать искать, как и сам тогда искал, путей научного обоснования высоких истин религии, в которые еще верил. Но скоро мне пришлось убедиться в тщетности этих стараний, в невозможности осуществления моих идеалов… Меня стали упрекать в том, что я-де веду слишком светскую линию, мало отдаю времени бдениям и постам.

Сам патриарх в своей речи в храме Ленинградской духовной академии 6 декабря 1949 года сказал: «Горе тому пастырю, который и сам ищет мирских развлечений и семью свою увлекает на путь мирских соблазнов. Подвиг пастыря должен заключаться в том, чтобы отрешаться от прелестей и утех мира, и, если пастырь несвободен от этого соблазна, это признак, что у него нет истинного пастырского духа… И здесь, в духовной школе, все должно быть направлено к тому, чтобы создать цельный образ истинного, боголюбивого, благоговейного пастыря. И потому, когда мы слышим, что в духовной школе тоже бывают попытки ввести мирские обычаи и развлечения, мы не одобряем этого, потому что это постепенно отвлекает готовящихся к пастырству от того пути и от той цели, к которой они должны стремиться…»

Из этой речи и из других указаний, которые я начал получать, явствовало, что руководство церкви хочет, чтобы воспитанники жили, по существу, одной святоотеческой литературой и были, вместе с пресловутыми «отцами церкви», людьми, стоящими на уровне культурного развития и научного понимания первых пяти веков нашей эры. Я, однако, не хотел изменять идеалам «пастыря», которые еще жили во мне в то время и в которые я верил, и подал в отставку с поста инспектора.

Много позже, продолжая наблюдать жизнь студентов и семинаристов, понял я, как трудно молодым людям, поступающим в духовные школы, было в данной обстановке отзываться на мои призывы.

Как уже было сказано, я получил наряду с основной работой над Ветхим заветом еще и вспомогательную кафедру истории религий. Существовала эта кафедра только два года, но в жизни моей сыграла поистине решающую роль… Но случилось это не тогда, когда я читал этот курс, а несколько позже, когда начатое в те годы изучение многочисленных материалов было мной завершено и наступила пора разобраться в них, сделать выводы. Сложен был проделанный путь, прежде чем я увидел, к какому разгрому я пришел…

Рассмотрение не только религий Древнего Востока, но и религий народов нашей Сибири, жителей островов Тихого океана, Средней Азии и Дальнего Востока, Африки и Америки показало мне, что самые, казалось бы, священные обряды и ритуалы религий, считающихся наиболее возвышенными, как, например, христианство, буддизм, ислам, корнями своими уходят в эпоху дикости человеческого рода, что они являются перекрашенными, переосмысленными соответственно новой стадии развития людей обрядами и суевериями древнекаменного и новокаменного веков.

От «причастия святых тайн» корни протянулись к диким и кровавым обрядам ряда первобытных народов, к поеданию священного тотемного животного-первопредка и к богоядению более поздних сравнительно с тотемизмом религий…

Звонцы на архиерейском облачении и на кадиле перекликнулись своими голосами с шаманскими бубнами и позвонцами, которыми отгонялись демоны и призывались духи-помощники (как бы эти архиерейские звонцы ни толковались потом богословами-литургистами).

Ладан и кадило слились дымком своим с теми окуриваниями и жжением особых «духоотгнательных» и «духопривлекающих» трав, которые мы встречаем во всех культурах древности и которые восходят к почитанию огня пещерными людьми, когда окуривание дымом　выходивших из пещеры действительно отпугивало зверей, боявшихся огня, и как бы охраняло человека от внешних опасностей.

«Священное писание» стало для меня во всех своих частях и деталях документом, проповедующим рабовладельческую мораль с напластованиями суеверий и религиозных предписаний древней магии, фетишизма, анимизма, зоо- и флористических культов, явного и неприкрытого политеизма. Бог теперь представлялся отражением некоего универсального рабовладельческого идеала и в свою очередь главным всемирным рабовладельцем, жестоким и жадным хозяином, для которого все и навсегда рабы и при этом чаще всего дурные и потому постоянно «поучаемые» и мучимые. И сам сатана оказался не врагом божиим, а, в лучшем случае, чиновником по особо важным и щекотливым карательным поручениям.

Я годами вел борьбу за примирение науки и религии. И вначале мне казалось, что я действительно сделал важные шаги в этом направлении. Многие рассказы Библии находили у меня свое научное обоснование. Каждый такой факт как радость я торопился доводить до своих слушателей. Но затем меня начинали мучить сомнения. Так ли это? Я начинал перепроверку и с ужасом убеждался, что мои стройные построения имеют глиняные ноги. Убеждался, что я нахватываю, как и все другие богословы, трудившиеся в этом направлении, отдельные факты, имеющие некоторое подобие библейских рассказов и утверждений, и подкрепляю ими единый рассказ Библии. Но если взять какую-нибудь научную теорию в целом, то ни одна не подкрепляет библейских преданий, а, напротив, отвергает их.

Например. В какой-либо научной книге говорится, что историю нашей планеты можно подразделить на шесть периодов. Богослов тотчас же делает вывод (и я тоже так делал в свое время): вот видите, наука, как и Библия, говорит о шести ступенях становления мира. Но стоит вчитаться в научную книгу, где об этом говорится, и будет видно, что содержание этих шести периодов отнюдь не соответствует библейским. Наука оказывается, что называется, «притянутой за волосы» к Библии.

На основании 89-го псалма, где есть слова: «Ибо пред очами твоими тысяча лет, как день вчерашний», а также на основании одного беглого замечания «святого отца» IV века нашей эры Василия Великого шесть дней творения толкуются ныне богословами как неопределенные периоды, или эры (и я так долгое время толковал). На этом основании христиане считают, что и поныне длится день седьмой, а восьмой наступит после «второго пришествия» и «страшного суда». Но все это построение кажется убедительным, лишь пока внимательно не вчитаешься в тексты тех же «святых отцов». Так, Василий Великий в других местах, как сын своего времени, ясно и четко говорит, что бог «определяет сим меру дня и ночи и совокупляет в одно суточное время, потому что 24 часа наполняют продолжение одного дня», а для возможности смены дней и ночей до «сотворения светил», то есть в первые три дня творения, придумывает такое объяснение: «Первобытный оный свет в определенной богом мере то разливался, то опять сжимался, приходил день и следовала ночь».

Таким образом, если православные хотят, согласно указаниям патриарха и требованиям православной церкви, стоять в чистоте своей веры и на святоотеческом фундаменте, они обязаны вопреки непреложным данным науки считать, что все напластования земной коры отложились в течение одной недели, что все животные появились в мире готовыми, а не развивались, что все костяки ископаемых бронтозавров и мастодонтов — призрак, миф и нечто кажущееся. А ведь один зуб такого кажущегося, никогда не существовавшего, по Библии, животного (ибо на существование его в восьмитысячелетней истории библейского мира не остается времени) весит больше килограмма!

Все мои попытки сочетать науку и религию и защитить религиозное учение Библии и православия перед лицом научных фактов и доводов здравого смысла потерпели в конце концов полное поражение. Я оказался на развалинах здания, которое строил десятилетиями.

И чем больше я углублялся в изучение Библии, тем яснее представлял себе уже те пути, на которые должен стать… Я теперь хорошо знал, что для понимания содержания Библии, как и для понимания любого другого памятника древней человеческой письменности, требуются от читателя хорошее знание древней истории, знание законов развития человеческого общества, многих данных этнографии и сравнительное изучение истории религий. Для того, кто не владеет этими знаниями, Библия — темный лес, в котором легко можно заблудиться…

Решение порвать с религией как единственный выход из той раздвоенности, в которой я все более себя чувствовал и сознавал, все более оформлялось и крепло.

Не должен ли я был уйти из академии несколько лет назад?

Как могли убедиться читатели, переворот в моем мировоззрении совершился не сразу, он не являлся результатом какого-либо одного потрясающего переживания, а шел постепенно, от этапа к этапу. Кроме того, я долго был в плену внушаемой религией отвлеченной нравственности, некой абстрактной морали вообще.

Только серьезное изучение диалектического и исторического материализма, к которому я в конце концов пришел, раскрыло мне глаза, показало, что никакой такой «морали вообще» не существует, а на каждом этапе развития человеческого общества формируются свои представления о том, что хорошо, а что плохо. Стало ясно, что религиозная мораль, в частности христианская, — это завуалированный вариант морали эпохи рабовладельческого общества. На смену ей давно пришли новые нормы, соответствующие высшей ступени общественного развития, на которую восходит человеческий род и на которой стоит уже наше советское общество.

Кроме того, я долгое время тешил себя надеждой, что могу своим призывом к широким знаниям и усвоению сокровищ мировой культуры принести некоторую пользу приходящим в духовную школу юношам, заставить их глубже задуматься над тем, что такое истина. Так, в последние годы на устраивавшихся в академии воскресных лекциях для студентов на свободные темы, которые по два раза в год обязан был читать каждый профессор и доцент, я читал учащимся о великих русских и иностранных художниках. Думал, что могу принести некоторую пользу людям, стараясь воспитывать в церкви — уж если она есть и люди верующие ходят в храмы — пастырей, которые если и будут говорить о вере, то по крайней мере не будут проповедниками грубых суеверий и фанатизма, не станут ставить палки в колеса истории. Истории, конечно, никакому суеверу не остановить, он может, как понимал я, поставить лишние препятствия на пути умственного роста и развития отдельных хороших, но еще верующих людей.

Ошибочность этой попытки продолжать работу в академии даже после осознания призрачности самой религии я понял далеко не сразу…

Пришло понимание, что мои усилия только задерживают возникновение здоровых сомнений в сознании наиболее способных к мышлению студентов. Видя во мне человека с широкими знаниями, не чуждающегося наук, не погрязшего в схоластике и все же остающегося в рядах церковников, они тем самым укреплялись в мысли, что эти два полюса — прогресс и наука, с одной стороны, и консервативная застойность мышления, поддерживающая религиозные иллюзии и суеверия, с другой, — совместимы.

А между тем с каждым днем становилось все труднее и труднее читать курс. Находясь на службе православной церкви, я волей-неволей должен был знакомить учащихся с православным богословием…

Вдвойне труднее было, когда любознательные студенты начинали забрасывать меня вопросами. Правду я им далеко не всю мог открыть и часто вынужден был говорить эзоповским языком, недоговоренностями и намеками. А так хотелось раскрыть перед ними душу!..

Было так тяжело думать одно, а учить другому, что я готов был встретить любую бурю, только бы она принесла покой. Шел четырнадцатый год моей работы профессором ленинградских духовных школ…

Я стал искать конкретный выход из тупика. И решился.

Несколько дней отняли у меня обдумывания «Письма в редакцию» и «Известительного послания» ректору, ученому совету, студентам, учащимся и служащим ленинградских духовных академии и семинарии. В последнем я написал:

«Настоящим сообщаю всем вам, с кем вместе работал и кого обучал свыше тринадцати лет, что я, будучи в здравой памяти и при трезвом уме, сознательно ухожу из ленинградских духовных школ, из православной церкви, из христианства и из религии вообще.

Не обида и не личные чувства или соображения побуждают меня к этому шагу. Я был у вас и в чести, и в любви.

Я ухожу по соображениям исключительно идеологическим и научным, по мотивам мировоззренческим и притом не под влиянием момента, а после многолетних исканий, размышлений, научных проверок каждого достигнутого результата…

Каковы же выводы, взгляды и итоги моих исканий и исследований, к которым я пришел и которые довели меня до решения уйти из мира религии и стать на путьборьбы с тем, что я некогда признавал истиной и источником блага на земле и в человеческом роде.

П е р в о е. Изучая критически Библию, я пришел к научно обоснованному выводу, что религия древних евреев, а также выводимая из нее христианская религия не может быть признана богооткровенной, исключительной, а развивалась по тем же законам и этапам, как и все религии мира, родственна им, является естественным порождением исторических путей развития человеческого рода.

В т о р о е. Изучая историю религий, я пришел к осознанию того, что любая религия, существующая или существовавшая в роде человеческом, является искаженным отражением в «небесах» реальных взаимоотношений человека с природой и отношений между людьми, отражением классовых столкновений и классовой идеологии, всегда несет в себе множество суеверий, порожденных человеческим сознанием на предшествовавших ступенях развития человечества.

Т р е т ь е. Сравнительное изучение множества религий показало мне, что каждая из них мнит себя единственно правильной и «православной», то есть правильно славящей бога. Каждая опирается на свои «чудеса» и «пророчества». Каждая объявляет чужие «чудеса» и «пророчества» лживыми и выдуманными. А на деле доказательства каждой — это перепевы одних и тех же тезисов, только «перелицованных» соответственно особенностям и потребностям данной религии и породивших ее общественно-экономических отношений.

Ч е т в е р т о е. Научные исследования и личный опыт наблюдения над жизнью верующих и влиянием на нее религии и так называемой церкви показали мне, что в условиях капиталистического общества религия, давая людям временное утешение или даже материальное вспомоществование, отвлекает их в то же время от решительной борьбы за преобразование мира и избавление его от сил угнетения и эксплуатации, а в условиях социалистического общества не позволяет верующим людям полностью включиться в борьбу за будущее, поддерживая в них многие отживающие понятия, как-то: собственничество, неравенство, неверие в человеческие силы и возможности — не давая людям во всей полноте принять и усвоить те достижения, которые предлагает современная наука.

П я т о е. Те же научные исследования показали мне, что религия на соответствующих этапах развития человеческого общества имела и некоторые положительные стороны, когда, являясь идеологическим выражением сменившей отжившую формацию новой, более прогрессивной (относительно к старому, отжившему) формации,　проповедовала и проводила идеи этой новой, более прогрессивной формации. Но то, что было полезным и прогрессивным для данного этапа, не могло сохранить того же значения в последующем. Нелепо было бы в наши дни отказываться от трактора на том основании, что когда-то изобретение сохи, сменившей мотыгу и заостренную палку в сельском хозяйстве, явилось прогрессом и было очень полезно для человечества. А ведь в религии так именно и делается: сыграли на Руси свою положительную роль некоторые монастыри в прошлом, так считается, что они прогрессивны и необходимы всегда. Да вся церковь не является ли организацией, неустанно утверждающей свое право на существование во имя прошлых действительных и мнимых заслуг?!

Ш е с т о е. Знакомство с марксистской философией и внимательное изучение исторических путей развития человеческого общества показали мне, каким неоправданным растрачиванием сил и способностей человеческих является служение религии, служение поддержанию в людях иллюзорных и искаженных представлений о мире и его существе. Я почувствовал властную необходимость отдать все имеющиеся у меня силы и знания реальной созидательной, хотя бы и самой небольшой, но обязательно созидательной, работе.

Таковы вкратце мотивы моего ухода. И я хочу, чтобы они были доведены до сведения всех тех, кто имел со мной служебные и учебные отношения, чтобы все было до конца ясно и честно выяснено. Если администрация духовных школ не найдет возможным этого сделать (мне безразлично; это ваше дело, какие будут к моему «посланию» присоединены комментарии), я оставляю за собой право добиваться ознакомления с настоящим документом учащихся, учащих и служащих ленинградских духовных школ любыми другими средствами, какие найду».

Далее следовало обращение к моим бывшим коллегам. Оно, как мне стало позже известно, было вместе со всем текстом «послания» зачитано на ученом совете. От учащихся текст «послания» был скрыт, от служащих тоже.

Кончалось «послание» так:

«И к вам, учащиеся, слово мое! Простите мне, что долго собирался сделать я то, что делаю ныне. Оглянитесь на себя, на сомнения, какие вас, знаю, посещают, и вы поймете, как сложен и труден путь переоценки и коренного поворота в такой области, как идеология.

Будьте пытливее, смелее, не бойтесь ставить вопросы, и, я верю в это, мы еще встретимся… Не как противники, а как соратники и вновь друзья… Но, помните, я не собираюсь вас уговаривать или «соблазнять», — думайте сами! Такие вещи человек должен решать без подсказки, ему только стоит показать в истинном свете пути, по которым он может идти… Выбор же он должен сделать сам! И только сам! Нет, я не «соблазняю» вас, просто я вас очень люблю…

На этом я и кончаю! Прощайте!»

…На душе у меня хорошо. Мучительный путь исканий позади. Я начинаю, хотя и поздно, свою новую творческую жизнь. Жизнь с людьми, а не в облачных замках религиозных иллюзий. Да, да, вот в это я верю, что люди, которых я обрел, наконец помогут мне, чтобы жизнь эта была прямой, полезной, светлой…

РАЗМЫШЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Истина дороже…

Да, для того чтобы переломить судьбу, чтобы, осознав свою ошибку, признать ее и шагнуть навстречу истине, навстречу новой жизни, нужно иметь немалое мужество и недюжинную силу воли. Немало православных священников, католических ксендзов и духовных лиц иных вероисповеданий, давно уже утратив веру в бога и осознав, что истина на стороне не религиозного, а научно-материалистического мировоззрения, продолжают не только служить своей церкви, но и наставлять, «укреплять» в вере рядовых приверженцев религии.

И ничего особенного в этом нет. Не такое уж это редкое явление, да и церковная иерархия вынуждена смотреть сквозь пальцы на такие вещи. Так, Семен Николаевич Теплоухов, отмеченный за многолетнюю ревностную службу высокими церковными наградами и, подобно А. А. Осипову, порвавший с религией и церковью, вспоминает, что когда рязанский архиепископ узнал об этом, то послал к Теплоухову протоиерея отца Сергия.

— Ну, потерял ты веру, — уговаривал отец Сергий, — это ничего. Вера опять вернется. Но где ты сможешь так вдохновенно работать и столько зарабатывать? Да ты вот возьми, к примеру, артистов на сцене! Разве, играя роль, они не понимают, что они не те люди, которых изображают? А разве их игра от этого менее убедительна? Вот и ты служи пока, как артист, не соблазняй малых сих, а вера — она, глядишь, и опять вернется…

Вряд ли есть смысл объяснять глубокую, принципиальную разницу между ролью артиста в театре и священнослужителя в церкви!

Как же назвать священнослужителя, пришедшего к пониманию, что не существует никаких сверхъестественных сил, и продолжающего, используя свой авторитет, убеждать людей в том, что истина заключена именно в религии?

Конечно, было бы наивно зачислять все духовенство в разряд обманщиков, корыстолюбцев и властолюбцев на том основании, что такие люди встречаются в среде духовенства. Конечно же большинство священнослужителей— люди глубоко, искренне верующие. И нет ничего удивительного в том, что, когда из церкви уходят их коллеги, столь же искренне и глубоко веровавшие, занимавшие высокие посты и пользующиеся большим авторитетом и среди рядовых верующих, и среди духовенства, их пытаются всеми силами вернуть обратно, в лоно церкви. Нечто подобное произошло и с Александром Александровичем Осиповым.

На следующий день после того, как А. А. Осипов передал ректору ленинградских духовных академии и семинарии протоиерею М. Сперанскому свое «Известительное послание», к А. А. Осипову пришел домой Г. П. Миролюбов, руководивший в академии ведущей кафедрой догматического богословия, и передал ему письмо, в котором просил не выступать публично против религии.

«…Я Вас по-прежнему люблю, — писал, в частности, Миролюбов. — Мне тяжело, что такой большой ум попал в сети антирелигиозников и атеистов.

Сбросьте их. Карьеру, труд, службу при Вашей талантливости Вы будете всегда иметь. Но пощадите «малых сих», верующих, которым Вы доставите страдания своими антирелигиозными выступлениями…

Еще раз прошу Вас трудиться на любом поприще жизни, но не быть вместе с атеистами, антирелигиозниками. А вера придет, равно и прощение…»[2]

Даже из приведенных строк ясно, что это было письмо искреннего, убежденного в своей правоте человека. Но ведь и Александр Александрович Осипов, уйдя с церковной службы и порвав с религией, был не менее искренне убежден в правильности сделанного им шага. Миролюбов не собирался уговаривать Осипова вернуться в лоно церкви. Тогда в чем же был смысл письма? В той позиции, которую должен занять Осипов по отношению к религии и к верующим! И вот здесь, в позициях сторон, наглядно продемонстрировалась разница между характером нравственности человека религиозного и убежденного атеиста.

Будучи сам глубоко уверенным в истинности религиозных взглядов, ученый-богослов Миролюбов широко проповедует и доказывает истинность своих убеждений. Любой здравомыслящий человек согласится с тем, что с его стороны было бы справедливо признать такое же право и за А. А. Осиповым. Но как раз в этом-то Миролюбов и отказывает Осипову, заклиная его не выступать публично, то есть держать свои убеждения при себе и не отстаивать их! Нравственно ли требовать от человека, чтобы он скрывал свои убеждения? Нравственно　ли лишать его свободы совести? Искренний ответ на эти вопросы может быть только однозначным. И нет ничего удивительного, что А. А. Осипов опубликовал и письмо ученого-богослова, и свой развернутый ответ на него.

«Вы просите, — писал Осипов, — «не выступать публично во имя вечности», памятуя, что «все земное — миг, а душа вечно будет мучиться без Христа…»

Да, вечность — слово великое. И должен Вам признаться, что я тоже ушел во имя вечности. И тоже из сознания, что жизнь наша только миг, а потому и нельзя терять время, пока этот миг еще длится для нас. Нельзя!

Но вот содержание в понятие «вечность» мы с Вами вкладываем не одинаковое…»[3]

Откуда же взялось религиозное понятие вечности? Конечно же из Библии, которая для каждого христианина является «словом божиим», откровением божиим «свыше» миру «дольнему». И Осипов подвергает Библию хотя и короткому, но прекрасно аргументированному анализу, из которого следует, что Библия не только не «богодухновенна», но что сама Библия при внимательном и объективном ее исследовании напрочь опровергает эту версию. А исследуя историю и практику христианства, Осипов не менее убедительно показывает, что оно, как и любая другая религия, зародилось вполне естественным путем и стало отражением в фантастической форме естественных условий жизни и потребностей человеческого общества…

Когда А. А. Осипов заявил о своем разрыве с религией и с церковью, ему было без малого пятьдесят лет. Профессор кафедр священного писания Ветхого завета и древнееврейского языка ленинградских православных духовных академии и семинарии, бывший их инспектор, магистр богословия, протоиерей… И вдруг — такой шаг! Почему? Во имя чего?

Во имя истины, отстаиванию которой и посвятил он всю оставшуюся жизнь.

Прекрасный знаток Библии и православного культа, блестящий публицист и талантливый литератор, Осипов все свои знания и недюжинные способности использовал для научной, глубоко аргументированной критики религии, для пропаганды высоких, подлинно нравственных принципов материалистического, марксистско-ленинского мировоззрения.

Порывая с религией и церковью, он понимал, что дальнейшая его жизнь будет не простой и нелегкой. Проще и легче было бы идти дальше, по пути церковной карьеры. Но…

«Платон мне друг, но истина дороже», — сказал древний философ, и фраза стала крылатой.

С древнейших времен религия пыталась либо заставить науку служить себе, либо, если научная истина противоречила церковной, уничтожить ее. Но истину уничтожить нельзя! Ее нельзя зарубить арабской саблей с высеченными на ней хадисами из Корана, нельзя сжечь на костре, нельзя закидать камнями, нельзя утопить или расстрелять.

История полна драматических примеров, показывающих одновременно и слепую ярость религиозного фанатизма, и высочайшие взлеты человеческого духа.

Истина дороже! И в пламени костра, разожженного католической инквизицией, сгорел, но не отрекся от истины Джордано Бруно! Истина дороже! И во имя ее погибает растерзанная толпой фанатиков первая женщина-ученый Гипатия!

Истина дороже! С яростной ненавистью расправляется мусульманское духовенство с Улугбеком…

Конечно, не все, кто погибал во имя своих убеждений, погибали во имя истины.

Ведь и католическая, и православная церковь накопили целые легионы мучеников за веру. Да и старообрядцы, сгорая в срубах и на кострах, отстаивали лишь собственные взгляды на православную веру. Но мученики, погибшие во имя своих убеждений, пусть и не всегда истинных, оставили нам в наследство понимание того, что искренние убеждения человека нельзя изменить насильственным путем.

Сегодня даже высшие церковные иерархи признают, что во времена мрачного средневековья церковь совершила немало ошибок. Иначе не была бы причислена католической церковью к лику «святых» Жанна д’Арк, не был бы поднят вопрос о реабилитации Галилея, не были бы осуждены свирепые гонения на старообрядцев.

Но и сегодня наиболее фанатичные представители духовенства готовы очернить людей, покидающих их стан.

Вряд ли найдется среди порвавших с православной церковью и публично отрекшихся от религии бывших ее служителей хоть один (а их трудно даже сосчитать), кого не пытались бы обесчестить и оболгать фанатики.

Не избежал этой участи и А. А. Осипов. И его пытались очернить; несмотря на его книги, статьи, выступления по радио и лекции в различных аудиториях, среди верующих то и дело разносились слухи, что Осипов, мол, покаялся и вот-вот вернется в лоно церкви.

И когда он уже умирал от жестокой болезни, служители православной церкви не оставляли своих попыток вернуть его обратно, отравляя последние дни его жизни.

Изможденный, измученный, но не сломленный ни жестокой болезнью, ни угрозами фанатиков, Осипов сумел найти в себе силы, чтобы вновь, теперь уже в последний раз, выступить в защиту истины. Вот что говорил он в передаче, специально организованной по его просьбе работниками ленинградского радио.

«Здравствуйте, друзья! Эта передача ведется с больничной койки.

Я не такой большой человек, чтобы о моих болезнях говорить по радио. К этому меня побуждает другое — некоторые круги верующих. Когда-то на лекции мне была передана записка: «Смотри, анафема, когда тебя будет есть рак, напрасно будешь стучаться в небеса».

Я тогда ответил, что видел пять архиереев и целый ряд протоиереев и иереев, больных этой суровой болезнью. За них молились церкви, епархии, бесчисленные толпы верующих. Но если они порой и получали отсрочку, то милостями хирургов-онкологов, рентгенологов, но никак не милостью свыше. И самые проникновенные мольбы и литургии, причастие тела и крови господней, соборования не могли хотя бы на сутки отсрочить их смерть…

…Мне напоминают, что вот-де бог взял тебя в шоры, ты заболел, и уж теперь-то это средство у бога безотказное.

И не думают люди, как отталкивающе страшен тогда этот бог, если кнутом и орудиями пыток он умеет добиваться лучших успехов, чем добром и лаской.

Вот почему мы, атеисты, говорим: хорошо, что бога нет. Ибо таким, каким его рисует религия, он, если бы существовал, кроме горя, не мог бы дать миру ничего…

…А теперь возвращаюсь немного к себе. Стоило мне заболеть — и понеслись слухи: «Бог наказал, вразумляет», «Осипов уже кается», «лежит в больнице, молитвенника из рук не выпускает»…

Я не каюсь и не молюсь. Вот сейчас на постели моей лежит не молитвенник, а журналы «Наука и религия», «Наука и жизнь», первый выпуск «Атеистических чтений» Политиздата…

Да, друзья и недруги, атеизм для меня убеждение, внесшее свет и ясность в мою жизнь, а не конъюнктурное искание теплого места. Найдя свет правды, я остаюсь верен ей. И в муках болезни, и в опасностях смерти, и в радостях или невзгодах жизни.

Выстраданный мною путь к духовной свободе не меняют, как платье. Мой атеизм — свет жизни моей. Я буду верен ему, пока открыты глаза, пока дышит грудь. Ибо знать правду — это такая радость, которую я могу только пожелать каждому человеку, если он хочет быть достойным этого самого высокого на земле звания…

Будьте здоровы, друзья. Не болеть и вам, нынешние недруги мои. Да познаете вы свет человеческий, свет правды, перед которым тусклым и призрачным покажется вам очаровывающий вас сегодня так называемый свет Христов…»

После его смерти фанатики начали распускать слухи, что, мол, испугавшись «суда божьего», Осипов покаялся перед смертью и причастился.

Это ложь!

Он честно жил и честно умер, еще раз продемонстрировав несгибаемую силу духа и абсолютную уверенность в своей правоте. И имя Александра Александровича Осипова будут помнить все честные люди.

И. РАГАУСКАС

СТУПАЙТЕ, МЕССА ОКОНЧЕНА[4]

Моя мать была очень набожна. И не только она — вся семья была такой. Каждое утро и каждый вечер все молились, стоя на коленях; по воскресеньям и в праздники одни отправлялись в костел, а другие во время обедни читали дома молитвы по четкам или повторяли службу по молитвеннику.

От семи до двенадцати лет я одолел немало религиозного чтива. Эта литература вместе с религиозными занятиями сильно действовала на мое пробуждающееся сознание: я с малолетства был набожен, любил создателя, святых праведников, ангелов, живо представлял себе муки ада, чистилище и райскую благодать. Хорошо помню, как меня впервые повезли в костел. В храме мне показалось, что я попал прямо в рай: «Так вот где живет боженька! Вот какой дом у него!..»

Меня поразил не только костел. Я еще никогда не видел столько празднично одетых людей, принаряженных ребятишек.

Мать шепотом объясняла мне, что к чему, поучая, что в костеле не подобает глазеть по сторонам, а особенно не следует поворачиваться спиной к алтарю, где находится сам боженька.

Как зачарованный смотрел я на священника.

— Сам боженька говорит его устами, — сказала мать. Так вот почему у священника такой удивительный, берущий за сердце голос, вот почему люди слушают его с таким уважением!..

Со временем я стал чаще бывать в костеле. Сначала меня водили туда родители, а когда подрос — сестра Люда. В костеле я ощущал всю свою ничтожность, но вместе с тем мне казалось, будто какая-то неведомая сила возносит меня над землей. Причина такого состояния была мне ясна: костел — святое место, божий дом.

Первая исповедь, первое причастие еще больше увеличили мое уважение к духовенству. «Какое счастье быть священником!» — думал я, не сводя глаз с ксендза.

Зимой наша семья отправляла религиозные обряды особенно усердно. Летом, естественно, молились мало: дни пробегали в работе, куда уж тут перебирать четки! Зато долгие осенние и зимние вечера наполнить было нечем.

В нашем доме общие моления начинались в октябре. По вечерам вся семья, став на колени, вслух читала молитвы по четкам, отец заводил литанию Марии, а мы подпевали. Затем следовали «Карунки» и прочие песнопения.

Множество прочитанных в детском возрасте книг духовного содержания и соответствующее воспитание привили мне глубокую веру в бога. Но все-таки иногда возникали сомнения.

В одной из книг медитаций было сказано, что после смерти душа, лицезреющая бога, абсолютно счастлива и не имеет никаких желаний. А о последнем суде говорилось, что тела, восстав из мертвых и соединившись с обитающими на небесах душами, приобретут свойство в мгновение ока переноситься из одного места в другое. Но коль скоро человек абсолютно счастлив от лицезрения бога, ему не нужны никакие путешествия!

Несмотря на такие неясности, моя вера была крепка. Существование потустороннего мира казалось мне непреложной истиной.

Между тем в мире происходили важные события. Стояла ранняя осень 1914 года. Отец приносил иногда газеты, в которых крупными буквами было набрано черное, грозное слово «ВОЙНА». Я принялся просить бога отвести от нас войну.

Несмотря на мои молитвы, говор орудий нарастал не по дням, а буквально по часам. И однажды немцы прорвали фронт.

Первое знакомство с завоевателями ясно показало, что они чувствуют себя на нашей земле полными хозяевами. Началось организованное и систематическое ограбление захваченного края.

Жестокость и бессердечие оккупантов я объяснял тем, что они не католики, следовательно, люди, далекие от «истинной веры».

Мне шел одиннадцатый год, когда дома решили, что я должен учиться. Но с первым учебным заведением я управился в несколько месяцев. Я еще дома умел читать и писать, знал все четыре арифметических действия.

Родители решили, что хватит мне сидеть на «азах» — пора думать о прогимназии, и в середине мая я очутился в Купишкисе. Испытания во второй класс я выдержал успешно. Готовил меня учитель, который сам экзаменовал по многим предметам.

Однажды меня вызвал причетник:

— Вот что, сынок, не хочешь ли учиться прислуживать?

Я давно завидовал мальчуганам, которые помогали ксендзу священнодействовать. И вот мои чаяния сбываются!

Причетник дал мне текст чинодействия, и я принялся тщательно изучать его. Через неделю причетник проверил мои знания. И тут выяснилось странное обстоятельство: я хорошо запомнил текст, но не смог выговорить ни слова на чужом, непонятном языке. Причетник разбранил меня и велел заниматься прилежнее. Я стал зубрить, но не успел вызубрить, как однажды утром меня позвали:

— Беги в костел: причетник с ксендженькой уехали и служек никого нет… А настоятелю пора начинать — иди-ка прислуживать.

С бьющимся сердцем я помчался в ризницу, облачился в стихарь, дрожащей рукой потянул за ленту колокольчика, вместе с ксендзом взошел на ступени алтаря, а в голове неотступная мысль: как бы не сбиться.

Но, как говорится, голь на выдумки хитра. Я громко и отчетливо произносил первые слова, потом бормотал что-то похожее на латынь, а к концу предложения снова возвышал голос. Все сошло гладко.

Потом выяснилось, что мое изобретение далеко не оригинально: многие органисты и некоторые ксендзы точно так же служат панихиду, связывая первые и последние слова строчек бессмысленным речитативом, мычанием или неразборчивым бормотанием.

Я был усердным служкой. Каждый день вставал чуть свет и спешил в храм — «на службу». Правда, это была добровольная, так сказать, почетная служба.

Тем временем немцы проиграли войну, и в Купишкисе установилась Советская власть.

Получив свидетельство об окончании четырех классов, я брал частные уроки и весной сдал экстерном за пять классов. Экзамены были сданы успешно, но, читая на доске объявлений сообщение о результатах испытаний, я не поверил собственным глазам: «Принят в шестой класс!»

Наступила едва ли не самая прекрасная пора моей жизни — пора возмужания, мечтаний, первой любви.

Я горел желанием свершить что-нибудь особенное, выдающееся. «Выполнять заветы господа, — думал я, — обязанность всех людей. Все верующие выполняют их в меру своего умения и понимания, но от этого жизнь человечества не становится легче. А я хочу уменьшить горе и нищету. Как же подняться над рядовыми верующими, как добиться, чтобы мечты не пошли прахом?»

Религиозную теорию я тесно увязывал с практикой: не только прилежно посещал костел, часто исповедовался и исполнял обряды, но и был активным атейтининком (клерикальная общественная организация). В седьмом классе я возглавил ячейку, в восьмом стал председателем всех атейтининков Паневежиса — учащихся двух гимназий и учительской семинарии. Кроме того, я был членом секций евхаристов и общественников. Евхаристы не реже раза в месяц ходили к исповеди и собирались на еженедельные духовные чтения у капеллана. Общественники «решали» всевозможные социальные проблемы.

Благодаря этим обстоятельствам я избежал кризиса мировоззрения, нередкого у молодых людей. Мне не пришлось изведать серьезных сомнений — любая неясность немедленно обволакивалась мистикой; ответ отыскивался в церковных книгах, молитвах и т. п.

Учеба подходила к концу, и с каждым днем все острее вставал вопрос: кем быть? Я все чаще спрашивал себя: не поступить ли в духовную семинарию, внимательно читал соответствующую литературу, искал в себе «приметы» духовного призвания и все не был уверен, есть оно у меня или нет.

Поступив на философское отделение теолого-философского факультета Каунасского университета, я намеревался изучать литовскую литературу, философию и педагогику. На факультете царил столь близкий моему сердцу религиозный дух, почти все коллеги входили в организацию атейтининков. Я слушал лекции профессоров, к чьим именам проникся уважением еще на школьной скамье.

Подошла пасха 1931 года. Я не поехал домой, намереваясь провести праздник в Каунасе.

В то весеннее утро я пришел в костел одним из первых. Выслушав мою исповедь, конфессарий (священник, выслушивающий исповедь) обратился ко мне со следующими словами:

— Благословенный юноша! Сбросив ледяные оковы, природа приближается к новой жизни. Вместе с ее торжеством мы празднуем радостное воскресение Христа и попрание всего греховного, суетного, тленного. Разве это ничего не говорит твоему сердцу? Разве дух твой не стремится, поправ рутину жизни, вознестись в мир идеального? Не слышишь ли ты гласа в душе твоей: «Ad majora natus sum»? («Рожден для большего»). Прислушайся, юноша: это глас Христа, призывающего тебя к новой жизни!

Кратко, но поразительно сильно! Слова ксендза я счел внушением всевышнего. Да ведь это несомненное чудо! Господь повелевает мне стать его слугой! Я чувствовал себя, как Моисей после лицезрения бога на горе Синай. Никогда раньше не ощущал я такого священного трепета, как в то утро, когда весь костел согласно выводил: «Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!» Все мое существо ликовало.

Не откладывая дело в долгий ящик, я собрал нужные документы и отнес в семинарию прошение, которое вручил лично ректору прелату Майронису.

Духовная семинария — это учреждение с разработанной до тонкостей системой психологического воздействия на юношество, учреждение, формировавшееся веками и ставящее перед собой ясную цель — выпестовать будущего служителя католической церкви.

Семинария во многом похожа на прочие учебные и воспитательные заведения закрытого типа — общежития, казармы, тюрьмы. Здесь царит суровая дисциплина. Но как религиозное учреждение семинария отличается специфическими методами воспитания, в которые входят духовные упражнения: молитвы, реколлекции (говенье), испытания совести, исповеди и т. д.

Быстро бежит время от ужина до вечерней молитвы. Семинаристы стараются наговориться на целых три дня вперед: вечерняя молитва предваряет трехдневную реколлекцию, в течение которой требуется соблюдать молчание.

Реколлекции состоят из уймы духовных упражнений: ежедневно по три размышления, одна беседа, два духовных чтения, два испытания совести, обход крестного пути, а в промежутках лицезрение «святая святых», подготовка к исповеди, чтение религиозных книг. И все это помимо обычных утренних и вечерних молитв, богослужений. Реколлекция обязывает к silentium strictum — строжайшему молчанию; во время коротеньких передышек семинаристы в одиночку прогуливаются по саду и двору.

Продолжительность реколлекций различна: в начале учебного года — трехдневная, перед рождественскими каникулами — однодневная, перед пасхой — трехдневная, перед летними каникулами — одно- или двухдневная. Кроме того, перед малыми посвящениями семинарист должен пройти трехдневные, а перед посвящением в иподиаконы, диаконы и ксендзы — шестидневные реколлекции.

Моя первая реколлекция в семинарии навсегда осталась в памяти. Духовный наставник начал вступительную беседу на тему «Суета сует и все суета, исключая любовь к богу и служение ему одному». Я слушал, как духовный отец развивает эту мысль, и диву давался: какая глубокая истина! Двадцать четыре года прожил я в миру, но все время был чем-то озабочен, неудовлетворен, тосковал, что-то искал и не мог найти.

— Ради себя сотворил ты меня, господи, и потому мечется душа моя, пока не найдет успокоения в тебе, — пересказывает духовный отец слова святого Августина.

«Да ведь это же голос моей собственной души!» — изумляюсь я.

Вместе со мной ушел от мира учитель Альбертас Буткус, окончивший несколько лет назад Каунасский университет. К Альбертасу, так же как и ко мне, с удивлением и уважением относились не только семинаристы, но и профессора. В виде исключения нас приняли сразу на четвертый курс и поселили в одной комнате.

И мы оправдали доверие: отличались прилежанием, ревностно блюли устав. Товарищи избирали то Буткуса, то меня старостой курса, так называемым «сеньором», а ректор поручал нам ответственные должности — вицедекана, декана и настоятеля семинаристов.

Только в семинарии я понял, как много значит для человека свобода. Суровые правила урезают и без того куцую свободу семинариста. Устав запрещает выходить без разрешения в город, видеться с друзьями и знакомыми, регламентирует всю жизнь семинариста, каждый его шаг. За неукоснительным выполнением устава бдительно следит префект. Мало того, семинаристы сами обязаны контролировать себя: ежедневное испытание совести является средством, при помощи которого молодых людей принуждают ревностно блюсти устав.

А семинарский колокол! Его размеренные удары неумолимо напоминают, что ты затворник, которому положено ложиться и вставать, говорить и молчать, ходить　и сидеть, молиться и петь не тогда, когда хочется, а только в установленные часы.

Семинаристы обычно не задают вопросов, особенно таких, которые связаны с основами вероучения и могут насторожить профессора: уж не пахнет ли здесь крамольным «критицизмом»? Как в нравственном богословии, так и в догматическом, как во введении в священное писание, так и в других «святых дисциплинах» полным-полно положений, вызывающих сомнения даже у глубоко верующих семинаристов. Казалось бы, только на лекциях и рассеять эти сомнения, только в духовном учебном заведении и разобраться во всех проблемах вероучения. Но нет! Не стоит затрагивать таких вопросов. Начнешь высказывать свое мнение, станешь выяснять темные места — обратишь на себя внимание начальства. Тобой заинтересуются, но не как искателем истины, а как нетвердым в вере семинаристом, человеком критического склада ума и, следовательно, неподходящим кандидатом в ксендзы.

На время каникул контроль за семинаристами переходит к настоятелям приходов: они должны следить, чтобы юноши соблюдали благочиние. Осенью семинаристы представляют начальству в запечатанном конверте свидетельство настоятеля о поведении.

Ксендз должен ежедневно читать бревиарий (специальный молитвенник для католических священников). Со временем эта обязанность становится страшной обузой. Тем не менее церковь строго требует, чтобы священник ежедневно прочитывал все положенные молитвы, не пропуская ни одной.

Первое же знакомство с закулисной жизнью ксендзов потрясло меня, непреклонного в исполнении правил семинариста: настоятель нашего прихода Юозенас не читает бревиария! Золотообрезная книга всю неделю пылится в ризнице и извлекается оттуда только к воскресной вечерне, когда без нее нельзя обойтись.

Это был для меня тяжелый удар. Я уже поднаторел в богословии настолько, чтобы разобраться в положении. Ксендз, не читающий бревиария, берет на свою совесть тяжкий грех. А грешник не имеет права совершать религиозные обряды, ибо это новый тяжкий грех! У меня волосы встали дыбом: на моих глазах ежевоскресно творится кощунство на кощунстве, святотатство на святотатстве!

Мало того. Один из знакомых ксендзов выслушал в престольный праздник исповедь экономки Юозенаса и　выболтал мне ее тайну. Невольно возник вопрос: а верит ли вообще настоятель Юозенас? Если да, то почему поступает как безбожник? А если нет, то почему не отречется от сана?

Я долго ломал голову над этой проблемой. В конце концов примирился с мыслью, что такие явления непонятны, но неизбежны.

Религия стремится подчинить себе в первую очередь чувства верующих. Можно с уверенностью сказать, что, если бы в семинарии полностью отсутствовали поэзия, музыка, не многие выдержали бы строгость режима.

Взять хотя бы Библию. В целом она наивна и скучна для современного человека. Но сколько в ней образных, действующих на воображение преданий, сильных, устрашающих пророчеств, сколько удивительной фантастики, перлов фольклора, искренней лирики! Даже неверующий с интересом читает многие места в Библии. Что же говорить о тех, для кого она — священное писание, завет самого господа бога! На верующих ее литературные красоты действуют во сто крат сильнее. Начни он читать Библию подряд, это занятие утомило бы его и отвратило от книги. Но когда ему преподносятся тщательно подобранные выдержки — эффект совершенно иной.

Пройдут тысячи лет, человечество забудет о религии, но псалмы Давида, например, навсегда сохранятся как прекраснейший образец поэзии, как изумительный памятник творчества древних израильтян.

Если лишить костелы музыки органа и хорового пения, если заставить ксендзов творить молитвы не вслух, а про себя — молча совершать обряды, — какими мрачными и скучными станут службы, насколько меньше будет посетителей в храмах!

Значительная часть обрядов сопровождается пением, музыкой, и не какой-нибудь, а самой лучшей. Моцарт, Гендель, Гуно, Бах, Бетховен и многие другие великие композиторы создали для церкви бессмертные шедевры, которые не перестанут звучать в концертных залах и после того, как на свете не останется ни одного священника и ни одного верующего.

В семинарии я еще не понимал, что поэтизация богоматери начала особенно усиливаться с введением целибата.

Один из профессоров семинарии — иезуит — так распространялся на эту тему:

— Целибат ничуть не ущемляет меня: ведь есть Мария. Она всегда в моем сердце, часто беседую я с ней…

Кстати, впоследствии, став профессором духовной семинарии, я узнал иезуита поближе и выяснил, что вечно женственной Марии ему все-таки не хватало. В погоне за преходящей женственностью он охотно заглядывал ко многим каунасским дамам…

Согласно христианскому учению, все зло в мире идет от женщины, в то время как все величайшие милости бога достаются человечеству через мужчин — Христа и священников.

С введением целибата ненависть церкви к прекрасному полу усилилась, ибо женщина превратилась в губительницу духовного призвания.

Ввиду отсутствия каких-либо разумных аргументов в пользу вечного целомудрия прибегают обычно к более чем сомнительному средству: говорить о женщине только с презрением и ненавистью, вселять в сердца семинаристов страх перед женским полом.

Близился решающий день — посвящение в иподиаконы. Существуют три важнейшие особенности этого сана: иподиакон не волен покинуть семинарию — он должен пройти остальные посвящения; для него обязательны целибат и чтение бревиария. Поэтому обычно посвящение в иподиаконы более значительно и важно для семинариста, чем рукоположение в ксендзы.

Генеральная исповедь прошла гладко. Она ничем не отличалась от прочих, страшно было до тех пор, пока не подошла моя очередь. Помню радостное чувство облегчения, охватившее меня после исповеди. То же испытывали, видимо, мои однокурсники: они были веселы и нервно возбуждены, достаточно было малейшего повода, и мы принимались безудержно хохотать.

И вот последняя реколлекция. Но если первая восхитила и ошеломила меня, то последняя произвела совершенно обратное впечатление. Так хотелось напоследок сосредоточиться, мысленно окинуть взором годы учебы, помечтать о близком священстве. И больно было видеть, как часть завтрашних ксендзов сговаривается выступить в день посвящения с коллективным протестом против того, что одному диакону, серьезно преступившему устав, велели пройти рукоположение не с курсом, а отдельно— у своего епископа. Мне было непонятно, как молодые пресвитеры могут осмелиться на такой шаг после торжественной клятвы послушания епископу, а через него — всему духовному начальству!

И все же само посвящение в ксендзы было очень впечатляющим.

Рукоположение происходит во время торжественной мессы, которую служит епископ. В то же время это как бы первая самостоятельная месса молодых ксендзов: каждый посвящаемый вместе с епископом читает все положенные молитвы и мысленно выполняет соответствующие действия.

Я — ксендз. Священник вовек! Что ждет меня впереди? Сколько в мире священников-пьяниц, опустившихся, охладевших, сбившихся с пути на окольных тропках жизни! Есть же и отступники! Но как может священник потерять веру? Если господь сам призывает человека к священству, как допускает он, чтобы его избранник перестал верить?

Свобода воли? Но разве может человек по собственной воле отказаться от высшего блаженства? Почему же все-таки происходят такие трагедии? Что это — затмение разума, извращение человеческой природы?

— Нет, тут что-то не так, что-то не так… — твердил я, смутно угадывая какую-то ошибку в своих рассуждениях. — Свобода воли… Вот где неразрешимая проблема!

С одной стороны, вроде все в порядке. Свободная воля — причина греховности и добродетельности, основание для привлечения человека к ответственности за его действия. Но, с другой стороны, если бог — творец всего сущего, а конечная цель и высшее блаженство его созданий — сам творец, где же свобода действий? Ведь магнит неизменно притягивает железо; при этом не может быть и речи о свободной воле металла. Неужели притягательная сила бога слабее силы магнетического притяжения? Допустить это — значит признать, что господь не всемогущ…

Почти каждый юноша, вступая после учебы на поприще, к которому долго и прилежно готовился, чувствует себя могучим богатырем. Но с кем сравнить молодого, только выпущенного из семинарии священника?

Церковь именует его alter Christus — второй Христос, потому что он так же всеведущ и всемогущ, как спаситель. Преисполненный чувства собственного достоинства, шествует он к алтарю, чтобы торжественно отслужить свою первую мессу.

В таком настроении я прибыл в Гульбиненский приход.

Гульбиненский «храм» — небольшое строение из трухлявых бревен — был неказист на вид. Не лучше выглядел костел и внутри: безвкусно украшенные алтари, аляповатые полотна, статуи. Неприглядную картину дополнял старый, разбитый орган. Я преклонил колено перед алтарем и вздохнул:

— Бедно живешь ты здесь, господи…

* * *

Однажды осенью на пороге вырос мой университетский товарищ Балис. Он с места в карьер бросился в атаку:

— Мамаше твой выбор, должно быть, по нраву, но я не могу взять в толк, как человек с университетским образованием мог свалять такого дурака…

— По-твоему, деятельность священника не приносит пользы обществу?

Балис закурил папиросу, немного подумал и сказал:

— Знаешь, брат, я не умею абстрактно рассуждать. У меня простая философия: наблюдаю за людьми, за жизнью, за событиями, анализирую факты и делаю выводы.

— Совершенно верно, так и следует.

— Но что получается? Возьмем священников, так называемых посредников между богом и людьми, апостолов веры. Если сам бог избрал их руководить человечеством, то они должны быть людьми глубоко нравственными, святыми.

— Не обязательно. Ведь и среди двенадцати апостолов Христа нашелся Иуда.

— Будь Иудой только каждый двенадцатый священник, я бы ничего не сказал — черт с ним, с духовенством! Но ведь на деле-то наоборот: среди двенадцати ксендзов вряд ли найдется хоть один порядочный человек.

— Да тебе откуда знать ксендзов?!

— Как откуда? У меня дядя настоятель. На каникулах я жил у него. Так, братец мой, почти все воспитанники и подопечные священников становятся вольнодумцами, безбожниками. Ведь это факт! Казалось бы, наглядевшись на праведников-ксендзов, на их святую жизнь, молодые люди должны по крайней мере быть добрыми католиками. В том-то и беда, что мы слишком хорошо знаем вашего брата. Вот, погляди…

Балис протянул руки. Я уже давно обратил внимание на его узловатые, скрюченные пальцы. Думал, что это следствие какой-то болезни.

— На всю жизнь память о дядюшке! Я еще ребенком был, когда дядя принялся вколачивать в меня линейкой основы католической веры и нравственности… Но　перебитые пальцы не самое страшное. Я насмотрелся и наслушался там такого… — Помолчав, Балис продолжал — Мою веру растоптали сами ксендзы. Их скаредность, развращенность и прочие «добродетели» заставили меня прийти к выводу, что бога нет.

— Нельзя отмахиваться от великого дела потому, что его представители ничтожны, — пустил я в ход шаблонное оправдание.

— А на кой черт нужны мне представители бога? Почему бы ему самому не навести порядка в своих делах? Если я согрешил перед господом, так ведь это же наше с богом дело! При чем тут посредник, которому я обязан покаяться и попросить прощения? Впрочем, ладно! Оставлю ваше сословие в покое. Только не могу согласиться с твоими словами, что религия — великое дело!

— За две тысячи лет католическая церковь доказала свою святость и божественное происхождение!

— Доказала свое божественное происхождение? А чем же?

— Прежде всего, чудотворная внутренняя сила церкви, ее живучесть — разве это пустой звук? Жестокие гонения не только не сломили церковь, но кровь, пролитая первыми христианами, породила новые толпы верующих. Многочисленные ереси первых веков не только не истребили истинной веры, но послужили расцвету католического богословия. Далее. Разве ни о чем не говорит удивительно быстрое распространение христианства по всей Европе? Начиная с поставленного Христом первосвященника— апостола Петра единая цепь его преемников тянется до наших дней. Пий XI — такой же наместник бога на земле, как и первый папа. Истинность веры и святость католической церкви доказаны благородством принципов, провозглашаемых этой религией, самопожертвованием, самоотречением и высокой добродетелью миссионеров, монахов, множества канонизированных святых…

— Все?

— Для доказательства истины достаточно одного убедительного аргумента. Я же привел их целый ряд, и каждый из них непреложное свидетельство божественного происхождения церкви.

— Для тебя, но не для меня! У меня в запасе побольше аргументов, и каждый из них непреложное свидетельство, что католическая церковь — зауряднейшая контора корыстолюбцев.

— Примеры?

— Крестовые походы, инквизиция, охота на «ведьм» и ученых, разврат, политические интриги в средние века.

Признаться, Балис попал в самое уязвимое, на мой взгляд, место: я никогда не мог оправдать крестовые походы и инквизицию, считая это ошибкой церкви. Не скрыл своего мнения и от товарища.

— Гимназистом, — ответил Балис, — я тоже считал это ошибкой. Но теперь вижу: не ошибка, а проявление истинной сущности церкви.

— Ты действительно не видишь в церкви печати божественности?

— Божественность! Чем больше смотрю, тем меньше вижу ее! Упомянутая тобой живучесть, внутренняя сила церкви объясняется ее союзом с государством. Как только христианское духовенство стакнулось с правителями Рима, появилась «внутренняя», а на самом деле — чисто внешняя сила церкви. Опираясь на законы государства, церковь подавила ереси, пустила корни по всей Европе, сжигала на кострах «ведьм» и ученых. Превратившись сама в могучее государство, она при поддержке всей христианской Европы устраивала крестовые походы, грабила и опустошала земли язычников, истребила пруссов— родственное литовцам племя. Самопожертвование миссионеров, монахов и святых — обыкновенный фанатизм, который в такой же степени присущ последователям любой религии. Говоришь, со времен апостола Петра до наших дней тянется непрерывная цепь наместников Христа? Но ведь было время, когда одновременно несколько пап считали каждый именно себя истинным преемником Петра. Я как раз интересовался этим периодом истории и хочу задать тебе один вопрос: с 1410 по 1415-й было три папы сразу — Григорий XII, Бенедикт XIII и Иоанн XXIII. Кто же из них был истинным первосвященником?

— Я специально не изучал историю этого периода и потому не могу ответить. Но один из них несомненно был истинным папой.

— Тогда я тебе отвечу: правомерно занял апостольский престол Иоанн XXIII. Но в 1415 году вселенский собор в Констанце дал отставку всем трем папам и вместо них избрал нового — Мартина V. Тем самым церковь положила конец великому расколу, но попала в еще более неприятный переплет.

— Какой еще переплет?

— А вот какой. Поскольку Иоанн XXIII был законным папой, его, как наместника Христа на земле, нельзя　было низложить: ведь он сам носитель высшей церковной власти. Мартин мог стать настоящим папой только в том случае, если и Иоанн XXIII, и оба его конкурента были лжепапами. Но это означало бы, что с 1410 по 1415 год мир находился без наследника апостола Петра. Вот тебе и «непрерывная цепь»! — расхохотался Балис. — Заварив эту кашу, церковь до сих пор не может расхлебать ее. В течение пяти с лишним веков ни один первосвященник не осмеливается назвать себя Мартином или Иоанном[5]. Наречешь себя Иоанном XXIII — тогда выходит, первый-то Иоанн XXIII был лжепапой и никакой непрерывной цепи нет. То же с именем Мартин…

Мы спорили долго и страстно. Разговор со всей очевидностью показал, сколь ничтожен мой арсенал аргументов и как слабо это оружие. Все мои утверждения Балис легко опровергал и, что хуже всего, зачастую обращал против меня же. Поэтому я решил «повысить свою религиозную квалификацию» — почитать, поглубже разобраться в истории церкви и апологетике.

Еще в семинарии я принял решение исповедоваться не реже одного раза в две недели и неукоснительно соблюдал это правило. Каялся я настоятелю или алтаристу. Однако ни Кишкис, ни Каршис ко мне с подобной просьбой не обращались, и я не видел, чтобы они исповедовали друг друга. Неужели они безгрешны? И вот наконец мой первый кающийся в сутане! Знакомый молодой священник прибегнул во время престольного праздника к моим услугам.

После этой исповеди мои щеки горели, как после оплеухи… Меня не столько поразили сами грехи, сколько то обстоятельство, что о своих тяжких преступлениях против шестой заповеди (не прелюбодействуй) ксендз рассказывал, ничуть не волнуясь и не стесняясь, словно признавался в том, что выкурил сигарету.

Какое-то время я тешил себя мыслью, что это «один из двенадцати», неизбежное исключение. Но однажды попросился ко мне на исповедь ксендз, пользовавшийся в округе славой истинного апостола, исповедовать которого я считал незаслуженной честью для себя. По окончании исповеди я упал на колени перед алтарем и горько зарыдал. Мой идеал оказался зауряднейшим грешником, которого Библия нарекла именем Онан…

Чем больше ксендзов обращалось ко мне, тем сильнее становилась уверенность: то, что я принимал за исключение, является правилом. Вначале я пытался поучать ксендзов, но однажды получил резкую отповедь:

— Ксендз, нравственное богословие я знаю не хуже вас! Я обратился к вам не за возвышенным поучением, а за разрешением от грехов!

Чем дальше, тем больше угнетала меня мысль: почему бог терпит такое положение? Ксендзы бессильны против своего естества, это мне уже ясно. Но ведь господь-то всемогущ! Как же он допускает подобное зло? Почему он дозволил папам учредить противный людской природе целибат? В чем смысл безбрачия?

На втором году пребывания в Гульбиненае я надумал повести прихожан в Шилуву, где пышно отмечалось рождество пресвятой богородицы. В дорогу двинулось человек двести. Мы наняли несколько товарных вагонов и с ближайшей станции отправились в Титувенай. Оттуда богомольцы, представляя «живые четки», с хоругвями и светильниками шли двенадцать километров пешком.

Все дороги и тропинки были запружены людьми. Многие женщины ползли на коленях. Вокруг звучали песнопения, молитвы. Когда мы приблизились к часовне Шилувской богоматери, у всех текли слезы; многие, распростершись ниц, целовали землю.

Два дня в Шилуве пробежали словно сон, словно единый миг. Я возродился духовно, укрепился в вере, был полон энергии и горел желанием действовать на благо церкви, как после самой впечатляющей реколлекции. Я и уехал бы из Шилувы в таком возвышенном настроении, если бы не последний день.

Теплый, мглистый осенний вечер. Я сижу в исповедальне. Когда стемнело, к оконцу исповедальни приблизилась девушка.

— Мои родители небогаты, а я очень хотела учиться. Меня отдали в гимназию, но потом не хватило средств… Тут предложил нам помощь один ксендз. Он увидел, что я способная, взялся дать мне образование, и я переселилась к нему. Когда я подросла, ксендз начал уделять мне усиленное внимание, потом пытался соблазнить. А когда я воспротивилась, пригрозил, что не будет больше платить за учебу и выгонит на улицу… Я долго боролась, но в конце концов не устояла… И вот теперь я беременна, отец. Как мне теперь быть? Ксендз велит сделать аборт, обещает все уладить, оплатить. Говорит, никто ничего не узнает… Но ведь я уже мать, мне жаль ребенка! Я его каждую ночь вижу во сне…

Да, она уже мать — шестнадцатилетняя девочка, гимназистка седьмого класса! И в самом деле, что же ей теперь делать?

Горько рыдала юная грешница, плакал и я, ее духовник…

Исповедь подавила меня. Что значат все молитвы и стихиры, все мессы, шествия и «триумфы веры» перед трагедией неизвестной гимназистки? Вся церковная шумиха не в силах заглушить ее жалобы.

Та исповедь окончательно развеяла живший во мне кристально чистый образ священника.

Если девочка горько плачет, обиженная и брошенная бессердечным юношей, мы называем его подлецом. Но как назвать божьего слугу, поступающего так же? А ведь он не исключение…

Возвращаясь из Шилувы, я все время слышал всхлипывания девочки под окошком исповедальни… И пробовал представить себя на месте бога. Допустил бы я, чтобы избранный мной служитель совершил такой отвратительный поступок? Ни один порядочный человек не позволил бы свершиться подлости! А господь дозволяет…

* * *

У меня накопилось немало вопросов, которые настойчиво требовали разрешения. Одни из них носили философский, другие социальный, третьи текстологический характер. Еще в семинарии меня мучили некоторые неясности, связанные с земной жизнью Христа.

Согласно евангелиям, во время смерти спасителя солнце затмилось и три часа всю землю окутывала тьма. Почему же об этом столь продолжительном затмении сообщает только священное писание? Ведь затмения солнца вызывали в старину суеверный ужас у невежественных людей. Не приходится сомневаться, что необыкновенно длительное затмение, сопровождавшее смерть Христа, должны были бы пространно описать все тогдашние литераторы и историки. Больше того, отголоски этого чудесного явления дошли бы до нас в легендах и преданиях всех народов.

Но коль этого нет, упоминаемое евангелиями затмение — миф, а не исторический факт. Как же согласовать божественное происхождение священного писания с такой крупной неувязкой? Ведь евангелия — богодухновенные сочинения! Какую цель преследует всевышний, вводя нас в заблуждение?

Еще более необъяснимо то обстоятельство, что Христос не оставил после себя ни одного письменного документа. Миссия сына божьего заключалась не только в искуплении грехов человечества. Он принес в мир новую веру, новые законы нравственности. Но разве можно заподозрить бога в неграмотности? Составленный Христом документ остался бы в веках несравненным божьим творением. Кроме всего прочего, эта книга была бы лучшим доказательством истинности христианской религии и существования Христа.

Много неясностей и в таинстве причащения.

Согласно учению церкви, священник, произнося определенные слова, превращает облатки из пшеничной муки в плоть Христа. Эта догма выходит за пределы и разума, и веры. Догматическое богословие утверждает, что в каждом храме, где есть святые дары, пребывает Христос — не только в виде бога-сына, но и в качестве человека во всем земном обличье. А так как в мире тысячи костелов, значит, существуют и тысячи Христов!

Мало того, сотни Христов присутствуют в каждом храме, потому что в ковчеге — сосуде, где содержатся святые дары, — бывает по нескольку сот облаток. Стоит переломить облатку пополам, как один человеческий организм Христа превращается в два; переломишь на четыре части — получишь четыре Христа, на десять — десять и т. д. Если отделить даже невидимую глазом частичку облатки, объявляется обособленный организм Христа… Скажем, ксендз причащает верующих. При этом мелкие крошки облаток неизбежно падают на одежду, на землю. Ни священник, ни верующие не замечают их. Но как подумаешь, что несколько десятков Христов валяются на полу храма, что их попирают ногами, выметают вместе с мусором, — становится не по себе.

Если довести догмы вероучения до логического конца, неизбежно приходишь к ошеломляющим выводам. Богобоязненные люди, додумавшись до них, стараются побыстрее отделаться от подобных мыслей. Так поступают и священники.

Подобных проблем возникало у меня великое множество, но мое мировоззрение не было еще поколеблено. Я не осмеливался доводить рассуждения до конца: спохватившись, я прерывал их…

Пробыв немногим более двух лет викарием в Гульбиненае, я получил назначение на должность капеллана в купишкскую прогимназию, которая со временем должна была превратиться в гимназию.

Назначение обрадовало меня. Нести учащимся слово божье, воспитывать молодежь, повседневно общаться с ней — эта работа была мне по сердцу. К тому же Купишкис — городок, в котором начиналась моя учеба. Мне знаком там каждый камень мостовой, любы сердцу берега речушек Купы и Левуо…

Несмотря на безусловную преданность церкви, мне было неприятно рассказывать ученикам о некоторых фактах из ее истории.

Я прощал церкви превращение в светское политическое государство, прощал обмирщение пап, их моральное падение, торговлю индульгенциями, множество других слабостей, но никак не мог оправдать той кровожадности и жестокости, того безудержного фанатизма, которые проявились в крестовых походах и в деятельности инквизиции. Я не понимал, как мог господь дозволить духовенству на протяжении целых столетий обагрять руки кровью людей. Тем труднее было понять это, что я знал похвальбу церкви: «Церковь против кровопролития!»

Обратил я внимание и на другое подозрительное обстоятельство. Теологические доказательства бытия бога опираются на закон причинности. Схема аргументов такова: материя, порядок, совершенство, гармония, благо сами по себе не могут быть причиной собственного существования, они должны быть чем-то вызваны; такой первопричиной всего сущего является бог. Для него не требуется отыскивать первооснову существования, ибо он заключает ее в себе.

Разговорился я однажды на эту тему с одним учителем, изложил ему основные доказательства бытия бога. Преподаватель оказался неплохо подкованным в этом вопросе.

— Мне известно, — ответил он, — утверждение церкви мир состоит из отдельных существ и явлений, происхождение которых нельзя объяснить без существования бога как абсолюта. Возьмем материю. Богословы рассуждают так: Земля оторвалась от Солнца, Солнце от Галактики, Галактика от какой-нибудь другой массы материи. Но ведь материя не может быть бесконечной?

— Совершенно справедливо.

— А почему ей не быть бесконечной? Утверждение богословов надо еще доказать!

Я удивился. Я считал бесспорным, что понятие бесконечности приложимо лишь к духовному существу, но неприменимо к материи.

Учитель продолжал припирать меня к стене.

— Математика оперирует бесконечными величинами, а ведь математика не богословие, это одна из точнейших естественных наук! Понятие числа возникло на материальной основе, иначе говоря, число обозначает прежде всего материальные предметы и только по аналогии может быть применено к духовным существам.

Слова математика потрясли меня, я растерялся. А он продолжал:

— Математика вполне правомерно оперирует бесконечными величинами. Значит, вовсе не бессмысленно утверждать бесконечность материального мира. Напротив, нелепо искать пределы вселенной. Что ее ограничивает? Пустое пространство? Но ведь пространство без материи не существует, не так ли?

Да, богословие согласно с тем, что пространство и время являются функциями материи. Поскольку духовное существо не занимает якобы места, потусторонний мир не имеет измерений, но связан с пространством.

— Так-то, милый капеллан, надо еще доказать, будто материя непременно должна где-то заканчиваться. А сделать это невозможно, ибо в действительности она бесконечна…

Тут он нанес мне еще один сокрушительный удар:

— А будучи бесконечной, она одновременно является и вечной!

После этого разговора я долго не мог прийти в себя.

А мысль работала дальше. Теология признает в лице бога наличие вечного, никем не созданного существа. Наука же утверждает, что свойством вечности обладает материя, которую тоже нельзя ни уничтожить, ни создать из ничего. Выходит, религия не разрешает вопроса о возникновении мира, она лишь переносит его в сферу небесного. А так как все богословские доказательства бытия создателя составлены по той же схеме, то и цена им та же. Если права наука и материя вечна, то бог — творец всего сущего и его законов — становится совершенно ненужным, так как наряду с ним существуют никем не созданные закономерности…

В то время я еще не решался согласиться с подобными выводами — это означало бы отказаться от веры, и я разрешил неясности, как истый фанатик: догматы веры установлены всевышним, — значит, они истинны! Вера потому и есть вера, что в ней имеются неясности. Если бы в религии все было понятно, вера превратилась бы в знание. Верю, ибо это бессмысленно!

Меня ужасало отрицание интеллигентами отдельных догм, особенно догмы ада.

— Извините, капеллан, — сказал мне как-то один врач, — но в ад я верить не могу. Эта догма противоречит понятию бога. Ведь бог беспредельно добр. Если же он наказывает грешников вечными муками в аду, то он в то же время и бесконечно жесток. Признайтесь же, что доброта и жестокость — взаимно исключающие свойства: никто не может быть одновременно и добрым и жестоким.

— То, что вы называете жестокостью, является божьей справедливостью, — возразил я.

— В таком случае справедливость всевышнего очень жестока. Если творец всеблаг, он не должен был создавать душу, которую затем приходилось бы карать адскими муками. Ведь бог еще до появления человека на свет знает, куда тот пойдет: в рай или в ад.

Я не смог ничего противопоставить этой аргументации. А собеседник подвел итог этим рассуждениям:

— Таким образом, догма ада противоречит не только безграничной доброте всевышнего, но и сущности человека как божьей твари. Ведь человек — марионетка в руках создателя…

— А мир — всего лишь кукольный театр?.. — с иронией спросил я.

— Знаете, а ведь так оно и есть! — подхватил врач. — Недаром сказано: без божьей воли даже волос не упадет с головы человека.

— Так, может, по-вашему, и бога нет?

— Бог, капеллан, это дело темное… В бога я, пожалуй, верю, но богословию — нет уж, увольте!..

* * *

В международной жизни события следовали за событиями. Гитлер молниеносными ударами громил страны Европы. Ни для кого не было секретом, что все это лишь прелюдия к «дранг нах Остен».

В Литве также назревали большие перемены. Вскоре была восстановлена Советская власть, и республика вошла в состав СССР.

К этим переменам я отнесся, как должно католическому священнику. Советская власть была для меня врагом религии, и я был настроен к ней враждебно.

Но в то же время Советский Союз все больше интересовал меня. Я хорошо помнил первые дни после Октябрьской революции, когда многие пророчили близкий конец Советской власти. И вот прошло уже больше двадцати лет, а она не только существует, но и крепнет. Когда через Купишкис двинулись танки и колонны красноармейцев, я не мог не дивиться военной мощи социалистического государства. Было ясно, что страна, которая за двадцать лет сумела создать такую армию, достаточно сильна и в экономическом отношении. А раз так, значит, Советская власть и большевизм несут в себе какое-то положительное начало.

К тому же я с малых лет питал уважение и симпатию к простому человеку, и потому, когда над Купишкисом взвились красные знамена, я отнесся к новой власти не только как к представительству ненавистных большевиков, но и как к власти людей труда.

Мне казалось, что большевизм и Советская власть являются естественной реакцией униженных и оскорбленных на социальную несправедливость и одновременно божьей карой богачам.

Когда гитлеровцы напали на Советский Союз, я, как и все ксендзы, радовался, что при них религия займет свое прежнее место в обществе.

Но фашисты не замедлили показать свое звериное лицо. День ото дня становилось яснее, что ждет литовский народ и родную землю в случае полной победы гитлеровцев: начавшиеся с первых же дней оккупации массовые расстрелы красноречиво свидетельствовали о стремлении гитлеровцев расширять свое «жизненное пространство», не останавливаясь перед самыми жестокими мерами.

Жестокость оккупантов явилась еще одним ударом по моему религиозному сознанию. До тех пор мое мировоззрение носило исключительно теоретический, абстрактный характер, было оторвано от жизни, как и сама религия, лежавшая в его основе. Но в годы гитлеровской оккупации события вынудили меня рассуждать диалектически, избрать объектом размышления не богословские проблемы, а факты действительности, чтобы разобраться, соответствуют ли они утверждениям религии.

В Купишкисе, как и по всей Литве, как и на всех захваченных землях, фашисты уничтожали всех заподозренных в сочувствии коммунистической идеологии и евреев. То, что представители любой идеологии враждебно относятся к представителям противного мировоззрения, было понятно. Но чем объяснить истребление еврейского народа? Неужели неполноценностью семитской　расы? Нет, подобные аргументы «арийцев» не убеждали меня.

Но дело не только в евреях. От войны страдают все народы земного шара. Почему миллионы людей гибнут или становятся калеками на фронтах и в тылу? Почему отнимают возлюбленных у невест, мужей — у жен, родителей и кормильцев — у детей? Почему наша планета тонет в море крови и слез?

Согласно христианскому учению, страдания, болезни и смерть, войны и социальная несправедливость — словом, все беды, гнетущие человечество уже много тысячелетий, будут сопровождать его до конца света в качестве божьей кары за грех прародителей, совершенный в раю. Не съешь Адам и Ева запретного плода, люди не терпели бы никаких мук, не знали бы болезней и смерти и вечно бы жили в благословенном раю. Женщина в муках рожает детей, ребенок, едва родившись, принимается плакать, миллионы бедняков вынуждены голодать и нищенствовать, в мире свирепствуют болезни, войны, всевозможные напасти… И все это — божье возмездие за одно-единственное яблочко, съеденное первыми людьми!

А я обязан ежедневно хвалить господа бога: «И милость его в роды родов…»

Дни массового уничтожения в Купишкисе явились тяжелым испытанием для моей веры. Там, на купишкском кладбище, вместе с сотнями женщин, детей и стариков была расстреляна — и если не убита, то, во всяком случае, смертельно ранена — моя вера. В те дни я впервые осмелился бросить обвинение богу, впервые усомнился в его существовании.

Однажды после обеда в настоятельский дом вбежала молодая еврейка. Она смотрела прямо перед собой расширенными от ужаса глазами, и, казалось, ничего не видела. Припав к руке ксендза, девушка стала целовать ее, умоляя:

— Господин настоятель, спасите меня! Я получила приказ явиться в гестапо… меня хотят расстрелять!

Заметив меня, она оставила настоятеля и подбежала ко мне:

— Дорогой ксендженька, что же мне теперь делать? Пойдите ксендженька, заступитесь за меня, бедную еврейку! Я же никому не сделала зла…

Впервые увидел я в глазах человека ужас близкой смерти.

В тот вечер я особенно чутко прислушивался к казни, живо представляя, как, ступая босыми ногами, идет к яме группа осужденных, и среди них молодая еврейка. Мне казалось, я вижу ее бледное лицо, широко раскрытые глаза, увлаженные холодным потом пряди волос, белые руки, прижатые к обнаженной груди…

— Зачем ты, всемогущий, зажег в ней искру жизни и вдохнул великую жажду жить, если решил отнять у нее этот бесценный дар, позволяя своим озверелым сынам кровожадно убить ее? — вопрошал я бога. Но господь по-прежнему оставался нем…

С момента поступления в семинарию я выполнил сотни, тысячи медитаций. Темой благочестивых размышлений были бог и его свойства: доброта, мудрость, терпение, милосердие, справедливость и т. д. Это было голое теоретизирование. После столкновения с Балисом я решил увязывать положения религии с жизнью.

В религиозной литературе много говорится о целесообразности в природе, что должно свидетельствовать о безграничной мудрости творца. Инстинкты и защитная окраска живых существ, приятный запах и яркие лепестки цветов — подобные явления якобы неопровержимо доказывают наличие мудрого божества.

Заинтересовавшись естественными науками, я обнаружил и другую сторону медали. Оказалось, что инстинкты животных автоматичны, слепы; защитная окраска птиц, зверей и насекомых возникла в результате естественного отбора. Особи, окраска которых резко отличалась от среды, были уничтожены, сохранялись лишь те, которые не привлекали внимания хищников. Точно так обстоит дело и с растениями. Бледные цветы, не обладающие запахом, не привлекают насекомых, остаются неоплодотворенными и гибнут.

Для оплодотворения цветка достаточно одного пыльцевого зерна. Однако растение производит сотни тысяч и миллионы таких зерен. Возникает вопрос: для чего производится столько ненужной пыльцы?

Теолог ответит, что все зерна необходимы, ибо неизвестно, которое из них попадет на пестик и оплодотворит цветок. Но если так, то мы имеем дело не с целесообразностью, а со случайностью!

Словом, отыскивая в природе следы мудрого и доброго творца и хозяина, я все чаще натыкался на факты отсутствия божественной мудрости и любви.

Особенно большой и содержательный материал для моих размышлений доставила вторая мировая война.

Все свойства всевышнего можно разделить на три группы: мудрость, доброта и могущество. Как все божественное, эти свойства безграничны. Поскольку, как гласит известный принцип схоластики, «действие соответствует действующему лицу», все деяния бога должны быть бесконечно мудры, добры и совершенны.

Во время войны многие верующие начали сомневаться в существовании бога. И все, как сговорившись, приводили один и тот же довод:

— Если бы был бог, неужто он допустил бы в мире такое зло, какое творится сейчас?

Что я должен был отвечать усомнившимся?

— Бог ведает, что творит… — было моим «сильнейшим» аргументом. Слыша это, прихожане лишь грустно качали головой.

Нарекания верующих вынуждали задумываться и меня. И я размышлял. Допустим, на свет появился дефективный ребенок: слепой, глухой, с недоразвитой нервной системой, идиот, душевнобольной. Зачем же бог создал его?

Человек не производит брака намеренно. Несовершенство наших творений зависит от того, что мы либо не знаем, как и что нужно сделать, либо не в состоянии осуществить свой замысел. А кто знает и может создать нечто действительно ценное, но не делает этого или нарочно работает плохо — тот дрянной человек.

Все это неприменимо к богу, ибо все его творения должны быть совершенны. Но, увы, с этой точки зрения у каждой «твари божьей» немало серьезных претензий к всевышнему…

Религия учит, что у каждого человека есть два отца: один земной, другой небесный, то есть бог. Разница между ними огромная. Небесный отец несравненно умнее и лучше земного родителя. В Библии говорится: «Забудет ли женщина грудное дитя свое… Но если бы она и забыла, то я не забуду тебя».

Это в теории. А на практике?

В действительности наоборот: земной отец оказывается несравненно добрей небесного. Земной родитель всячески заботится о своем дитяти, опекает его, оберегает от зла, между тем как небесный стремится навредить тому же ребенку. Если даже младенец родится здоровым, то потом все равно хворает корью, коклюшем, гриппом, а то и воспалением легких… Начав ходить и бегать, малыш падает, расшибается до крови, иногда получает увечье.

Откуда все эти болезни и напасти? От бога, — ведь все совершается только по воле всевышнего!

Чего же стоят библейские и теологические славословия мудрости и доброте господа перед лицом действительности? Правда, знал я и другое место в Библии, где говорится: «…кого любит господь, того наказывает». Я настолько свыкся с этим высказыванием, что не замечал его неубедительности.

Возьмем тот же вопрос о недоразвитых, болезненных детях. Ученые в состоянии выяснить причины появления на свет недоразвитого ребенка. Возможно, у матери во время беременности не было надлежащих условий, она плохо питалась, выполняла тяжелую, изнурительную работу; возможно, ударилась или как-нибудь иначе повредила плод; возможно, она сама или отец нездоровы. Выявление этих причин одновременно учит, какие надо принимать меры, чтобы рождались хорошо развитые, здоровые дети.

Совсем иное дело, если решать проблему в религиозной плоскости. Вопрос, сформулированный с точки зрения религии, звучит так: почему бог создает нездоровых детей? Конечно, религия вынуждена давать ответы и на такие вопросы, но чего они стоят! «Ребенок родился нездоровым потому, что его родители, деды, прадеды… согрешили, провинились перед богом»; «Бог ведает, что творит». Но ведь это не ответ! Это признание того, что всевышний руководствуется совершенно иной логикой, чем мы, люди. А коли так, надо указать верующим, что законы божественной мудрости совершенно отличны от правил нашего мышления. Но тогда рушится вся религиозная философия. Если мы не знаем, что бог считает добром, а что злом, что для него красиво, а что отвратительно, — лишается смысла все богословие! Ведь оно толкует о творце, руководствуясь именно человеческой логикой.

Это открытие подорвало во мне веру в теологию и повысило авторитет ученых. Будучи твердо убежден, что одни и те же законы логики действуют как в действительном мире, так и в потустороннем, я стал критически оценивать привычные положения религии.

Словом, стоило мне отнестись к Библии критически, как из нее посыпались всякие неясности, немедленно выявилось множество нелепостей.

Так, в первой главе книги Бытия говорится, что бог, создав человека, обрадовался: «И увидел бог все, что он создал, и вот, хорошо весьма». Но чуть дальше Библия утверждает, что господь пожалел о сотворении человека. Как же было в действительности? Сожалел бог или не сожалел? Бог неизменен, считает теология, то есть он не может сначала радоваться чему-либо, потом сожалеть о том же. Но если так, то почему в священном писании сказано, что он жалел? Выходит, это ложь! А если бог не жалел, почему же он решил погубить весь род людской, что он, согласно Библии, и сделал, оставив на развод всего одну семью?

Бог спас только семью Ноя. Почему? Потому что Ной был праведником, человеком нравственным, и господь позволил ему дать начало новому человеческому роду. Но ведь и обновленное человечество, согласно утверждению той же Библии, оказалось ничем не лучше прежнего: еще много раз богу приходилось страшно карать за грехи даже свой избранный израильский народ.

Но если так, вряд ли стоило спасать семейство Ноя, или не следовало уничтожать прежнее человеческое общество, потому что ни тем, ни другим всевышний не достиг цели — не искоренил в мире скверны. А если его цель была только излить досаду на грешников, то совместимо ли это с божеским милосердием или неизменностью?

Христианская религия монотеистична. Правда, у христианского бога есть сын, но он неотделим от отца и святого духа, все три ипостаси составляют одного бога. Но в данном случае важно, что, согласно священному писанию, у бога всего один сын.

Однако в шестой главе книги Бытия написано: «Когда люди начали умножаться на земле и родились у них дочери, тогда сыны божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал… В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди».

Не лучше ли было бы церкви опустить этот абзац? Ведь тут несомненный отголосок политеистических верований. Это место в Библии в корне противоречит христианской догме единого бога и его единственного сына. Если говорится о «сынах божиих», значит, у бога много сыновей, и все они должны быть богами! Куда же потом девались потомки всевышнего?

Во вторую книгу Паралипоменон когда-то вкралась «опечатка», которая давно превратилась в «истинное слово божие»: иудейский царь Порам умер сорока лет от роду, и сразу после него воцарился его младший сын, Охозия, которому было… сорок два года! Примечательно, что в православной Библии этот слишком уж явный просчет исправлен.

Толкователи Библии заявляют, будто Христос отменил многие ветхозаветные установления. Например, сын божий заявил: «Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А я говорю вам: не противься злому». Но как же тогда понять его слова, записанные в том же разделе евангелия: «Не думайте, что я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна нота или ни одна черта не прейдет из закона»?

Вот что получилось, когда я преодолел святую веру в Библию! Я упомянул лишь несколько противоречий и явных нелепостей, а ведь их там тьма-тьмущая…

* * *

На втором году гитлеровской оккупации меня перевели в Паневежис на должность капеллана мужской гимназии. Узнав о назначении, я пошутил:

— Видно, так уж мне на роду написано: учить других там, где сам учился. Сначала Купишкис, теперь — Паневежис…

На лето я отправился в Калненай, где настоятелем был мой бывший однокашник Клумбис, а вторым ксендзом — наш старый приятель Иокубайтис. Я пробыл там две недели. Мы много беседовали с Иокубайтисом, и многие доводы Антанаса глубоко засели в моем сознании.

— Помнишь ли ты, Ионас, — спросил Иокубайтис во время одной из прогулок, — с какою целью господь сотворил человека?

— Чтобы тот знал, любил, почитал бога, верно служил ему и тем заслужил жизнь вечную, — выпалил я.

— Но если человек — творение бога, а бог — цель человека, то что же этот господь бог сделал с нами, людьми? Ведь он отколол бессовестную штуку: устроил нашу природу так, чтобы мы не попали к нему, не достигли цели своей жизни!

— Что за околесицу ты несешь? — возмутился я.

— «Небеса — наша истинная отчизна, а земля лишь место временного пребывания, место ссылки», — говорит святая вера. А боженька устроил нас так, что мы изо всех сил цепляемся за место ссылки. Все наши ощущения, все способности, все инстинкты направлены к земному, служат тому, чтобы мы как можно лучше устроились в сей юдоли слез и как можно дольше пробыли здесь. Ну, а поскольку всевышний создал человека именно таким, а не иным, человек выполняет волю божью: даже самая рьяная богомолка старается как можно дольше прожить в этой юдоли слез и как можно позже приобщиться к небесной благодати. Захворав, она просит у бога здоровья, дает обеты, вызывает врача, принимает лекарства… Нет, человек создан по принципу: «Все — земному бытию!» Посуди сам: конечная цель человека — бог. Однако бог сбивает человека с пути, ибо человек по своей натуре устремлен не к небу, а к земле. Разумный, добрый и справедливый бог устроил бы человека так, чтобы он всем существом стремился отсюда к истинной родине — небу…

Тут мне полагалось бы подать реплику о свободной воле, но я уже знал, как легко опровергнуть этот аргумент…

В другой раз зашла речь о морали. Я, защищая позицию церкви, говорил, что религия очищает и облагораживает человека, а Иокубайтис раздраженно твердил свое:

— Разве ты забыл, Ионас, то место в евангелии, где Христос обращается к злодею, распятому вместе с ним: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со мною в раю»? Разве это не хороший пример для людей? Всю жизнь этот головорез убивал, грабил, распутничал, но достаточно было ему перед смертью обратиться к Христу с просьбой: «Помяни меня, господи, когда приидешь в царствие твое!» — и сразу же новый прохвост… прошу прощения, я хотел сказать — новый праведник отправился в рай! С этого пройдохи взяли пример многие ловкачи времен раннего христианства. Они примыкали к последователям Иисуса, но нарочно не крестились, пока не заболеют или не доживут до старости, чтобы одним выстрелом убить двух зайцев: вволю насладиться радостями жизни сей, а после смерти приобщиться к небесному блаженству…

— Нельзя описанный в евангелии случай возводить в правило; бог может и не дать человеку благодати перед смертью. Тот, кто дурно живет, обычно плохо кончает, — пытался я возразить.

— Значит, spiritus ubi vult spirat («Дух дышит, где хочет»). «Кого хочет, милует, а кого хочет, ожесточает»?

Ведь так сказано в Послании к римлянам. Следовательно, бог играет людьми, как сытый кот мышью! «Хочу — к сердцу прижму, хочу — к черту пошлю!» Да ведь это самодурство, и только. Когда ксендз заводит шашни с какой-нибудь дамочкой, он больше всего страшится ее мужа. Он боится также, чтобы о его подвигах не пронюхали святоши-богомолки. Ну, может быть, остерегается подхватить известную болезнь… И уж меньше всего ксендз боится в таких случаях вездесущего всевышнего, не правда ли?

Я молчал, не зная, что ответить.

— Вспомни кого-нибудь из своих постоянных посетителей. Ведь ты не хуже моего знаешь, что к каждой исповеди кающийся является с тем же самым багажом. Если бы каждая исповедь удерживала хоть от одного греха, то спустя некоторое время исповеди стали бы ненужными, ибо человек перестал бы грешить. Но таких чудес что-то не наблюдается. Мало того, у исповеди есть одна, худшая сторона, — продолжал Иокубайтис. — Представь, что государство отменяет все уголовные законы и вместо них провозглашает один-единственный закон, звучащий примерно так: «Все граждане не реже раза в год должны являться в участок и откровенно признаваться дежурному полицейскому во всех преступлениях, присовокупляя слова: «Сожалею о содеянном и твердо обещаю больше так не поступать». При этом государство гарантирует, что полиция будет все хранить в строжайшей тайне и преступников не постигнет кара. Сами верующие назвали бы этот закон поощряющим преступления и до идиотизма глупым. К счастью, никто не издавал такого смехотворного закона, за исключением христианской церкви. Но почему же ни один верующий не осмеливается назвать этот церковный закон глупостью?

Иокубайтис сразил меня этим своим новым парадоксом.

На одной из прогулок Иокубайтис достал из кармана Новый завет и прочел: «И, когда они возлежали и ели, Иисус сказал: истинно говорю вам, один из вас, ядущий со мною, предаст меня. Они опечалились и стали говорить ему, один за другим: не я ли?.. Он же сказал им в ответ: один из двенадцати, обмакивающий со мною в блюдо… Лучше было бы тому человеку не родиться».

— Вот место, которое больше всего нравится мне в священном писании! — воскликнул Антанас. — Буквально шедевр! Эти несколько фраз повергают во прах буквально все нравственное богословие!

Сказать по правде, я уже давно приметил это место, но все избегал поставить точки над «и», старался не думать об этом.

— Кто отвечает за рождение человека? Он сам? В его появлении на свет повинны отец и мать. Но родители только орудие господа, а подлинный создатель человека — бог. Следовательно, слова Христа «Лучше бы тому человеку не родиться» надо понимать так: «Лучше было бы тому человеку, если бы бог не сотворил его». Иначе говоря, Христос, будучи богом, сам признает, что, сотворив апостола Иуду, допустил ошибку. Почему же, признавая это, он не принимает на себя ответственности? Почему за свою вину карает Иуду? Что ты молчишь, Ионас? Всевышнего обвиняет само евангелие, так хоть ты защити господа, если можешь!

Жутко было слушать еретические слова Антанаса, но в то же время интересно!

— Чего стоит перед этими словами Христа все нравственное богословие?! К чему разговоры о свободе воли, кому нужны трактаты «О человеческих действиях», «О справедливости и праве» (разделы нравственного богословия)? «Сын человеческий идет, как писано о нем», «Один из вас предаст меня». Значит, все в мире свершается только по плану, намеченному богом. Так где же она, свобода воли? Ее у человека ничуть не больше, чем у точного часового механизма. Но если часы останавливаются или начинают врать, мы ведь не бьем их, а заводим или отдаем в починку. Так почему же бог за свои собственные капризы или ошибки так жестоко карает человека? Вот еще одно классическое место в евангелии: «На другой день, когда они вышли из Вифании, он взалкал; и, увидев издалека смоковницу, покрытую листьями, пошел, не найдет ли чего на ней; но, придя к ней, ничего не нашел, кроме листьев… И сказал ей Иисус: отныне да не вкушает никто от тебя плода вовек! И слышали то ученики его… Поутру, проходя мимо, увидели, что смоковница засохла до корня». Какая ерунда! Иисус Христос, не найдя на смоковнице плодов, проклял дерево. Бог за свои собственные действия карает не только людей, но и растения! Но ведь за деревьями, кажется, еще ни один, даже самый дубиноголовый, богослов не отважится признать свободу воли. Иисусу почему-то загорелось отведать смоквы именно в то время, когда по плану господа бога полагалось быть только завязям. И вот, не найдя плодов, он проклинает несчастное дерево!

— Почему ты говоришь, что Иисус искал плоды не вовремя? — удивился я.

— Вот, — протянул Иокубайтис евангелие, — черным по белому: «ибо еще не время было собирания смокв»…

* * *

Исход битвы на востоке складывался не в пользу гитлеровцев. В конце июня 1944 года вновь послышалась канонада. Не прошло и месяца, как от фашистов в Паневежисе и духа не осталось.

Когда в Литве была восстановлена Советская власть, я остался не у дел. Школы больше не нуждались в капелланах… Временно я был назначен викарием в один из паневежских приходов. Но вскоре меня вызвал епископ.

— Многие ксендзы, — сказал он, — покинули Литву вместе с германскими войсками. Среди них — часть профессоров Каунасской семинарии. Урон надо быстро восполнить. Мне нужно подобрать для семинарии духовника…

На следующий же день я получил каноническое назначение.

Я с большим рвением взялся за дело, вкладывая всю душу в подготовку к размышлениям, беседам, проповедям, реколлекциям и исповедям семинаристов.

Приступая к новым обязанностям, я поставил перед собой цель помочь юношам в понимании задач священства, ознакомить их с реальными условиями жизни и деятельности ксендза. Старался говорить с ними по душам, без уверток, стараясь дать ответ на все вопросы, даже на те, что замалчивались или объяснялись тенденциозно в мою бытность семинаристом.

Преподавателей в семинарии не хватало, и мне вскоре поручили читать космологию. Это оказалось более сложным, чем обязанности духовного наставника.

Понемногу я втянулся в преподавательскую работу: начал читать кроме космологии курс рациональной психологии, введение в философию и другие предметы.

Преподавательская работа углубила мои знания. Исполняя обязанности духовника, я подробно разобрался в догматике, в вопросах христианской морали и аскетики, а преподавание богословских дисциплин дало мне возможность досконально изучить философские основы христианского мировоззрения.

Правда, эти «науки» были знакомы мне по университету и семинарии. Но тогда их изучение было делом памяти, а не разума. Считая профессоров непоколебимыми авторитетами, я свято верил каждому их слову и некритично усваивал преподносившиеся ими истины.

Теперь же я чувствовал себя путником, взобравшимся на высокую гору, откуда открываются широкие горизонты. Христианское мировоззрение лежало передо мной целиком, но в нем было немало отдельных мест, которые портили общую картину, не гармонировали с целым. Поэтому я пользовался любой возможностью еще раз внимательно приглядеться к местам, вызывавшим у меня сомнения.

Тенденция исканий была вполне определенной: я страстно желал сохранить и укрепить веру, но одновременно мне хотелось добраться до истины, какой бы она ни была.

Я жил в Каунасе неподалеку от маленького костела монахов-марианцев и не раз в вечерних сумерках приходил сюда. Укрывшись от людских глаз, опускался на колени перед большим алтарем и просил:

— Господи Иисусе, если ты воистину пребываешь здесь, услышь меня. Вот я, твой служитель, обращаюсь к тебе в труднейший час жизни… Ты видишь, сколь искренне я ищу истину, но не знаю, где она. Ты, боже, дал мне разум. Почему же прекрасный твой дар уводит меня все дальше от тебя? Ведь чем больше я размышляю, тем больше отрываюсь от веры, от тебя, господи… Так спаси же меня, Иисусе! Протяни руку, как тонущему апостолу Петру! Ты не можешь остаться глухим, если сам избрал меня из тысячи юношей и призвал служить себе…

Ничуть не сомневаюсь, что, если бы мои просьбы слышал человек, способный помочь мне, он бы сжалился надо мной. Неужели же бог, это всеблагое и всемогущее, как утверждает религия, существо, мог быть хуже, бессердечнее людей?

То, что бог не услышал моей молитвы, было еще одним веским доказательством его небытия. Вывод напрашивался только один: святая святых была пуста…

По мере того как во мне увеличивалось неудовлетворение религией и церковью, возрастал и мой интерес к жизни светского общества, этого нового для меня мира. Я стал замечать в светской действительности все больше положительных сторон, которых раньше не видел, все сильнее становилось желание самому включиться в созидательный труд народа.

Я еще бывал на исповеди, но с каждым разом все неохотней; в чем мне было каяться, в чем признаваться? Я уже не боялся сомневаться в догмах, читать индексированные книги без разрешения епископа, есть по пятницам скоромное и т. д.

Бревиарий я еще листал, но все чаще спрашивал себя: кому это нужно? Богу? Если он и существует, то ему от моего чтения ни холодно ни жарко.

Когда церковь перестала быть для меня божественным учреждением Христа на земле, остановился пульс моего священства.

Был ли это какой-то особенный момент в моей жизни? Кажется, нет. Ведь четкой грани между священником и мирянином нет и не может быть; процесс разочарования в призвании происходит очень медленно, едва заметно, подобно тому как исподволь занимается заря и ночь сменяется днем.

А бог еще держался! Как ни странно, дело обстояло именно так: религию я уже не признавал, но в бога еще верил. Правда, мое представление о боге тоже менялось. Постепенно от него остался только знак вопроса. И все же этот знак беспокоил меня: должна же существовать, думал я, первопричина бытия.

Но и это продолжалось недолго. Я наконец согласился с тем, что вечность материи исключает бога.

Наконец этот долгожданный день наступил.

Потом бывшие мои коллеги и начальники сокрушались:

— Сами виноваты… Прошляпили! Надо было вовремя спохватиться. Мы бы уличили его в недозволенных связях с определенными личностями, освободили от обязанностей профессора духовной семинарии, выслали бы из Каунаса, скомпрометировали, запретили служить — тогда и отрекайся от сана! Это не произвело бы того эффекта, который вызвал неожиданный скандал.

До глубокой ночи приводил я в порядок свои вещи, потом лег, но сон не шел ко мне.

Как обычно, я в урочный час пошел в костел, облачился, взял чашу и вышел к алтарю, тихо радуясь финалу моего священства.

Mecca подходила к концу. Я предложил хлеб и вино, причастился, приобщил благочестивых женщин, прочитал последнюю молитву, закрыл служебник, поцеловал жертвенник, повернулся с возгласом «Dominus vobiscum» («Господь с вами») и, глядя на коленопреклоненных людей, медленно, четко проговорил:

— Jte, missa est!

«Ступайте, месса окончена!» — эти слова шли от чистого сердца. Моя служба окончена! Сегодня я навсегда сбрасываю маску священства, скрывающую мое истинное человеческое обличье.

РАЗМЫШЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Обновляя позиции

Чем ортодоксальнее вероучение, тем больше расходится оно постепенно с реальной жизнью и тем труднее ему заставить своих последователей продолжать верить в застывшие догмы. Возникает острая потребность в модернизации, приспособлении к изменившимся условиям жизни верующих если не самих догматов, то хотя бы их толкований. Но модернизация вероучения — палка о двух концах! Религиозная вера по самой своей природе стремится формировать и закреплять в своих приверженцах консерватизм и инерцию мышления. И, приступая к каким-либо нововведениям, церковь каждый раз оказывается под огнем критики сразу с трех сторон — со стороны ярых модернистов, недовольных половинчатостью предпринятых ею шагов, со стороны консерваторов, восстающих против любых изменений «божественных» установлений, и конечно же со стороны ученых-марксистов, справедливо трактующих эти нововведения как убедительное свидетельство не божественного, а земного, естественного происхождения религии. Поэтому любая попытка изменения догматики или ее трактовок ставит церковь в сложное положение. Но и на прежних, замшелых позициях церковь тоже уже оставаться не может. Несмотря на отдельные периоды оживления религиозности, даже в капиталистических странах все больше пустеют и закрываются костелы, православные церкви, кирхи…

Ну какому современному человеку, даже в капиталистических странах, не говоря уже о социалистических, будет импонировать, например, такой факт, что Христос принадлежал к роду израильских царей? Идея монархии давно уже изжила себя.

И сегодня царская родословная Христа вызывает у многих верующих больше смущения, чем почтения. Вот почему католическая церковь теперь предпочитает говорить о нем не как о потомке царского рода, а как о рабочем человеке, плотнике и сыне плотника.

Верующим глубоко несимпатична идея ада и адских мук в ее классическом варианте, по которым осужденные грешники поджариваются на раскаленных сковородках и т. д.? Верующим кажется, что сама идея ада противоречит сущности всеблагого бога? И вот уже из церквей и костелов не только исчезают прежние изображения ада и адских мук, более того, с амвона звучат проповеди о том, что идею ада нельзя понимать буквально, что адские мучения — это нравственные мучения души от сознания своих земных грехов и невозможности соединения с богом!

Эти примеры взяты лишь из последних двух-трех десятилетий. А если взять более обширный исторический отрезок? Тут изменения позиций церкви еще нагляднее! И это в равной степени относится ко всем религиозным течениям.

Разве не весомый аргумент для тех, кто продолжает находиться в лоне религии? И те, кто не бездумно идут по раз и навсегда избранному пути, а стараются постичь разумом смысл религиозной веры, неизбежно приходят к осознанию ее глубокой противоречивости. А это бывает первым шагом к прозрению…

А. АСИЛДИНОВ

ЕСЛИ ТЫ НЕ ПОСАДИШЬ ЯБЛОНЮ…

На Востоке говорят, что человек рождается дважды — когда появляется на свет и когда ему открывается истина.

Но кто может предсказать судьбу только что родившегося ребенка? Кто знает, сколько еще трудных рождений предстоит ему в жизни, сколько раз еще заплачет он от бессилия, от отчаяния, от обиды или от горя? И кто может сказать, сколько слез прольют из-за него в будущем ближние его?

Говорят, что ни один лист не упадет без воли Аллаха. Но почему одним Аллах предназначил быть гениями, а другим — зеваками. Одним — героями, а другим — ничтожествами, одним — мудрецами, а другим — подлецами, одним — убийцами, а другим — убитыми? Почему ребенку, который всего несколько минут назад появился на свет, Аллах уже предназначил убивать или быть убитым, совершать подлости или быть жертвой подлецов? Кто сможет ответить мне, не сославшись на то, что пути Аллаха недоступны пониманию смертных? Но как быть тогда правоверному мусульманину, как понять ему, что есть воля Аллаха и какое предназначение уготовано ему в этой жизни? Можно читать Коран, можно следовать его указаниям и толкованиям его, но кто может точно сказать, что есть истина? Кто выстрадал ее в своей душе, выносил и родил в муках, как мать вынашивает и рожает своего ребенка?

Есть добро и есть зло, есть мудрость и есть глупость. И злобствующий не сотворит добра, а глупый не родит истины.

Есть знание и есть вера, есть истина и есть мираж. И сеющий знания пожнет истину, а сеющий религиозную веру взращивает миражи. Но что важнее изнемогающему от жажды путнику в раскаленной солнцем пустыне — истина о том, где находится колодец с живительной водой или чарующий мираж с тенистыми садами и наполненными хрустальной влагой арыками в нескольких сотнях шагов?

Даже обладающему истиной трудно отвернуться от миража. Так кто осудит путника, не знающего дорогу к колодцу, за то, что он тратит остатки сил на погоню за видением? Ведь до последнего мгновения он будет уверен, что стоит сделать еще одно усилие — и он очутится в благословенном оазисе!

Говорят, что только глупец хвалит виноград, не надкусив ни одной ягоды.

Говорят, чтобы узнать вкус арбуза, не обязательно есть его целиком.

Я окончил с отличием два медресе, научился свободно читать и писать на арабском и на персидском, знаю каждую букву Корана, изучал хадисы, Тафсир Джалалайн[6], фикх и каллиграфию. Я был катибом[7] казиата Киргизии — вместе с казы[8] Алимхантурой Шакирходжаевым я ездил из кишлака в кишлак, из мечети в мечеть. Я читал верующим Коран, рассказывал о толковании разных сур, наставлял и простых верующих и мулл. И везде верующие и муллы встречали нас с почетом, обильно и вкусно угощали, ловили каждое наше слово и считали особой честью и даже милостью Аллаха, если Коран у них будет читать казы или катиб, то есть я…

Я вкусил винограда и набил оскомину. Я разрезал арбуз и увидел, что семечки в нем белые. Я стремился к истине, а обнаружил, что гонюсь за миражом. Кто осудит меня, что я стал искать дорогу к колодцу?

* * *

Мой отец был потомственным дехканином. До сих пор помню его тяжелые, натруженные руки. Они мастерски владели кетменем, но плохо справлялись с карандашом. Всю жизнь, до глубокой старости отец растил хлопок. Лишь во время войны, когда его мобилизовали на трудовой фронт, он сменил профессию земледельца — строил железную дорогу, работал в шахте.

От отца я усвоил, что самое главное и самое почетное дело человека в его земной жизни — добросовестный труд. От матери я воспринял, что есть еще более важная обязанность человека — почитание Аллаха, следование предписаниям веры. Мать еще в царское время окончила мектаб, читала и писала на арабском, строго соблюдала все требования ислама. Это она с младенческих лет внушила мне, что все в мире происходит по воле бога, согласно его предначертаниям, что слаб и ничтожен человек перед ним и потому должен неукоснительно следовать предписаниям веры. Отец тоже был верующим, никогда не пропускал намаз, постился в месяц рамадан.

Отец обычно рано утром уходил и поздно вечером возвращался. Работы в колхозе хватало, а отец к праздному времяпрепровождению относился с осуждением. Я оставался с мамой, братьями и сестрами. Из четырнадцати детей выжил только я. Остальные умирали, не достигнув и пяти лет. Помню, как тяжело переживала мать, как плакала, заламывая руки… Помню, как чернел лицом отец, как бессильно сцеплял тяжелые, узловатые руки…

И отец и мать были уверены, что прогневили Аллаха, в чем-то провинились перед ним. И смерть, безжалостно уносившую детей, воспринимали как божью волю. И потому то, что я выжил, посчитали за величайшую милость Аллаха, за то, что чем-то отметил он меня перед остальными детьми.

Помню с младенчества, как мать читает на арабском Коран и молитвы. Незнакомый язык постепенно очаровал меня своей таинственностью и звучностью и скоро стал для меня приятнее музыки. И теперь я уже сам просил мать читать Коран или молитвы, чтобы насладиться арабской речью. Маленькие дети очень восприимчивы к иностранным языкам, и в семь лет я уже знал арабскую грамматику и читал книги на арабском. Вместе с арабским языком усвоил я и многие суры Корана, почти все молитвы, что читала мне мать.

Чем старше я становился, тем больше опасалась за мою жизнь мать и тем настойчивее следила, чтобы я помнил и неукоснительно соблюдал все предписания ислама. Впрочем, это и не требовало от нее особых усилий. Представления о боге, о добре и зле, аде и рае, грехе и божественном предопределении я усвоил столь легко и быстро, что впоследствии мне казалось, что я с ними и родился. О том, насколько естественна и безыскусна была моя вера, свидетельствует одно из воспоминаний детства.

Мать с малых лет внушала мне, что человек, совершивший грех и не замоливший его, обязательно попадет в ад, где его будут терзать чудовища. В моем сознании хранился огромный перечень грехов, и среди них грех пропущенной молитвы.

Во дворе нашего дома, примерно метрах в десяти от него, росло большое тутовое дерево. И вот однажды, мне в ту пору было лет двенадцать, я увидел страшный сон. Будто с тутовника тянется ко мне чудовищный змей с семью головами. Хвост его обвит вокруг ствола, а головы с шипением раскачиваются около меня и вот-вот проглотят. До сих нор помню, как онемел я от ужаса и с каким трудом выдавил из себя сначала стон, а затем дикий крик, от которого и сам проснулся и всех в доме разбудил. Мать стала успокаивать меня, спрашивать, что случилось, а я дрожу, заикаюсь и ничего не могу сказать от испуга. Наконец, успокоившись, я рассказал матери о страшном сне.

— Ты, наверное, какой-нибудь грех совершил, — сказала мать, — вот Аллах и напомнил тебе о наказании. Ну-ка, припомни, что ты вчера сделал неугодное Аллаху?

И я вспомнил, что именно вчера пропустил молитву. Но как же Аллах узнал об этом?

В ту пору Аллаха я представлял себе стариком с белой бородой, в белой чалме и в богатом белом халате. Жил он на небе так высоко, что его нельзя было увидеть, даже если залезть на крышу или на дерево. Помню, меня удивляла способность бога видеть все даже сквозь крышу и стены дома. Как-то я поделился своими сомнениями с матерью, но получил суровую отповедь. Сомневаться в могуществе бога — один из самых серьезных грехов, сказала она, а бог все и всегда видит.

— Даже если залезть в сундук?

— Конечно, глупый. На каждом плече у него сидят ангелы и все записывают — на правом плече сидит ангел, который записывает добрые дела, на левом — грехи.

Но мне все-таки не верилось, что от бога никуда не спрячешься. К тому же, размышлял я, на свете вон сколько людей. Поди-ка уследи за всеми разом. И поэтому я считал, что если нечаянно и совершишь какой-нибудь грех, то ничего страшного в этом нет — помолишься— и бог простит тебя. Но, очевидно, между тем, что я думал своим мальчишеским умом, и между тем, что под влиянием матери отложилось в моем подсознании, была большая разница. И в тот вечер, когда я нечаянно пропустил молитву и не придал этому особого значения, едва умолк убаюканный сном рассудок, как включилось подсознание, которое судило меня совсем другим судом. Рассудок спал, а чувства, освободившись от его контроля, создали в моем воображении рисунок сна, прочно внушенный мне когда-то матерью.

Страшный ночной сон, слова матери, объяснившие его, совершили в моих детских представлениях серьезный переворот. До тех пор я если и побаивался бога, то не больше, чем отца с матерью. Стараясь не грешить, я руководствовался тем же чувством, когда старался не баловаться, — я не столько боялся, сколько не хотел огорчать. Конечно, все это я понимаю теперь, тогда же я действовал безотчетно, импульсивно. А после страшного сна я стал бога бояться. Материнские рассказы о мучениях грешников в аду вдруг словно облеклись плотью в пылком детском воображении.

И еще одно воспоминание детства помогает мне кое-что понять в моей прошлой жизни.

Как-то мать, продав на базаре фрукты, дала мне несколько монеток и сказала, что я могу их истратить, как хочу. Нужно ли рассказывать, сколько искушений для мальчишки таит в себе восточный базар? Но у меня была заветная мечта, осуществить которую можно было лишь за воротами базара. Зажав в кулак драгоценные копейки, я вскочил на ишака и, подгоняя его ударами пяток, помчался за ворота, к ларьку, в котором продавали газированную воду. Напиток этот в то время у нас, в Кызыл-кишлаке, и в городе Оше продавали чуть ли не на каждом углу. Много раз с замиранием сердца смотрел я, как с шипением ударяла тугая струя воды в липкий сироп и в стакане волной вздымалась восхитительная ароматная пена. Стоила газированная вода копейки, но как раз этих-то копеек у меня до той поры никогда не было.

Лихо подскакав к ларьку, я гордо протянул продавцу деньги. Снова с шипением ударила струя воды — теперь уже для меня, — взметнулась ароматная пена. Я жадно схватил стакан и… от сильного удара слетел с ишака на землю. Едва я успел вскочить на ноги, как вокруг уже собралась шумная базарная толпа. В центре ее оказались трое — я, мой ишак и… моя мать!

— Шайтан, сын греха! — накинулась она на меня. — Для того я дала тебе деньги, чтобы ты тратил их на водку? Может, мозги твои покрылись слоем сажи, что ты забыл все, чему тебя учили?..

Ошеломленный и падением и внезапным яростным появлением матери, я еще ничего не успел понять, как возмущенные крики обступившей пас толпы сменились дружным хохотом.

— Да он же воду пил, а не водку! — донеслось до меня сквозь хохот толпы.

— Он пил из стакана! — яростно крикнула в ответ мать. — А из стаканов неверные пьют свою проклятую водку…

— Если ты не веришь ни сыну, ни людям, — подошел к матери худой белобородый старик, — то возьми осколки стакана и понюхай. Может, своему носу ты поверишь больше, чем добрым людям…

Нюхать осколки мать не стала.

— Правоверные пьют чай и воду из пиалы, — ответила она старику, — а пить из стакана — осквернять себя… — И запричитала: — Позор на мою голову…

Этот вроде бы незначительный случай надолго запал мне в память. И, даже став взрослым, я помимо собственной воли испытывал неприязнь к стаканам и жило во мне предубеждение к тем, кто из них пьет. Это были для меня люди чужой веры, а значит, ненадежные и опасные. Так внушила мне мать…

Вот так я и рос, боясь нарушить предписания веры, в убежденности, что живу под полным контролем Аллаха. Большое место в моем сознании занимали ощущения страха и вины. С той памятной ночи, когда мне привиделся страшный сон, меня постоянно преследовало опасение, что я, возможно, опять в чем-то согрешил перед Аллахом, даже не заметив этого.

Помню, с каким почтением и родители, и родственники, и соседи всегда говорили о нашем мулле. Мать часто вздыхала во время этих бесед и говорила, что если бы я когда-нибудь выучился так читать Коран и стал бы таким же благочестивым, то она могла бы умереть спокойно.

Сейчас мне удивительно об этом думать, но школа, которую я посещал аккуратно, сначала в Кызыл-кишлаке, потом в Оше, не повлияла на мою веру. То, что говорили учителя, не смогло посеять сомнений в том, чему учила меня мать.

В то время общественное мнение в кишлаке во многом зависело от позиции старейшин — аксакалов. И если они с чем-то не соглашались, то какой бы властью их, так сказать, оппонент ни обладал, он словно упирался в глухую стену. Да и сегодня ведь в Средней Азии многое в жизни кишлака решают аксакалы. Но старейшины того времени были иными. Они сочетали в себе любовь и преданность Советской власти с приверженностью к самым дремучим суевериям и бдительно стояли на страже шариата. И потому жизнь людей во многом определялась негласным, нигде и никем не писанным мнением родственников, соседей и аксакалов. Неудивительно, что даже тем из наших учителей, которым, может быть, и хотелось чувствовать себя независимыми от всех предписаний Корана и шариата, приходилось считаться с тем, что было принято в кишлаке и что было не принято, за что могли осудить. Поэтому на таком фоне и до моей религиозности никому не было дела. А между тем самой любимой мною книгой был Коран, а самыми увлекательными историями казались биографии Мухаммеда и его сподвижников.

В то время, пожалуй, сомнение только однажды закралось ко мне в душу. Было это в начале войны, когда в доме у нас появился чужой человек. Мать объяснила, что это ишан, и строго-настрого запретила говорить о нем кому-либо.

— Почему? — удивился я.

— Его хотят призвать на фронт, но разве война — его дело? Он святой человек. Его дело — возносить за нас молитвы перед Аллахом и наставлять правоверных на путь истины. А во-вторых, он наш гость. Если с гостем что-нибудь случится, имя хозяина навсегда будет покрыто позором.

Ишан жил у нас долго и, к моему удивлению, совсем не чувствовал себя обремененным ни положением гостя, ни положением дезертира. А меня раздирали тайные противоречия, которые я никому не мог высказать и оттого мучился еще больше. С одной стороны, я полностью доверял авторитету матери и в делах веры, и в житейских вопросах. Но, приученный с детства к понятиям долга и чести, никак не мог примириться с тем, что ишан — еще довольно молодой, крепкий мужчина, укрывающийся от исполнения своего долга, — святой человек, что он укрывается в нашем доме и мне приходится скрытничать и кривить душой, лишь бы ненароком не выдать его, что, бездельничая целыми днями, он питается плодами чужих трудов и принимает это как должное.

В то же время моя вера не мешала мне воспринимать все новое, что входило в быт, меняло образ жизни. Помню, как ишаны и муллы в дни моей юности украдкой внушали правоверным, что вся техника, радио, электричество — все это от шайтана. Я слушал, привычно соглашался с их мнениями и доводами. И тем не менее не только пользовался всем этим, но всегда бежал посмотреть, если в колхозе появлялась новая машина или новый механизм, а уж о кино и говорить нечего.

Когда отца призвали на трудовой фронт, мне пришлось бросить школу и пойти работать в колхоз. Трудился я хорошо всю войну, наравне со взрослыми. Инструктор райкома комсомола Умурзаков не раз ставил меня в пример, любил поговорить со мной о делах в колхозе, иногда даже советовался. Мне это нравилось.

После войны меня приняли в комсомол. Наверное, кому-нибудь это покажется либо парадоксом, либо недоразумением — парень искренне и убежденно верит в бога, строго соблюдает все предписания религии, не пропускает ни одной молитвы, увлекается чтением религиозной литературы, а его вдруг принимают в комсомол, в организацию молодежи, не только отрицающую существование любых сверхъестественных сил и явлений, но и считающую одной из своих задач пропаганду материалистических взглядов.

Но вряд ли кто-нибудь знал о глубине моей веры, о серьезности моих религиозных убеждений. Ни с кем, кроме матери, я этих вопросов не обсуждал. А соблюдение обрядов в те времена многие считали национальной традицией, и не везде этому придавали серьезное значение. Кроме того, и Умурзаков, и руководители нашей комсомольской организации, очевидно, думали, что активная жизнь в комсомоле поможет мне отыскать истину.

Нуа как же я, глубоко верующий человек, мог вступить в комсомол? Не погрешил ли против своих убеждений? Не сдвурушничал ли?

Уже тогда мусульманское духовенство по-разному относилось ко многим явлениям жизни. Если одни — в основном ишаны, бродячие муллы и шейхи — нашептывали простодушным верующим, что и Советская власть, и все, что она дала людям, — от шайтана и противно воле Аллаха, то другие — в основном служители мечетей — уже провозглашали, что Советская власть угодна Аллаху, поскольку сам Мухаммед был, дескать, первым социалистом и что власть, мол, чтит и претворяет в жизнь заветы пророка.

И хотя позиции духовенства, безусловно, влияли на взгляды людей, общую атмосферу, отношение людей к жизни определяло не духовенство, а все те же старейшины, сдержанно и немногословно обсуждавшие друг с　другом по вечерам все, что происходило и в кишлаке, и в районе, и во всей стране. Вот эти-то аксакалы, среди которых немало было тех, что когда-то сам с оружием в руках устанавливал Советскую власть и дрался с басмачами, считали, что вступать в партию или комсомол — это очень хорошо, но при этом нельзя забывать и предписания веры. Как я теперь уже понимаю, их отношение к религии заключалось в обыденной простодушной мудрости. Религию они воспринимали как нечто естественно существующее — как воду, землю… Раньше, рассуждали они, вода была средством угнетения бедняка. Нет воды— нет урожая, нет урожая — нет жизни. Вода — это жизнь! Но чем лучше урожай — тем дороже вода. И вот бедняк все равно остается бедняком, а богач богатеет еще больше. Так, говорили они, и религия. Когда властвовали баи и царские чиновники, религия и духовенство, охраняя их интересы, угнетали бедняков.

Конечно, и в Коране сказано и муллы постоянно твердили, что перед Аллахом все равны — нищий и богач, знатный и простолюдин. Но разве между собой эти люди были равны? И разве от равенства перед Аллахом богачи кормили всех голодных, а знатные делили кров со всеми бездомными? А ведь в Коране сказано: сироту не притесняй, раба отпусти, покорми бедняка, просящего не отгоняй… Но разве этим указаниям Корана следовали богачи и знать, разве добивались от них этого муллы и имамы? Когда бедняк приходил с жалобой на притеснения и жадность богача, чем утешал его обычно мулла? Что отвечал ему знатный и властный? Они брали из Корана то, что им было выгодно, и говорили, что Аллах разделил среди людей их пропитание в жизни ближней и возвысил одних степенями над другими, чтобы одни брали других в услужение, и что Аллах велел не простирать своих глаз на то, чем он наделил некоторых — расцветом жизни здешней.

Вот и получается, рассуждали аксакалы, что, исполняя волю Аллаха, муллы могли добиваться, чтобы богатый всегда делился с бедным, властный не притеснял обездоленного, знатный уважал и помогал дехканину и ремесленнику. Но муллы если и напоминали об этом знатным и богатым, то лишь боязливо и униженно, зато бедным и обездоленным грозили всеми карами Аллаха, если они осмеливались роптать и возмущаться. Так на чьей стороне были слуги Аллаха? Кому служили они — народу или баям, бекам и царским чиновникам? А теперь многие из них вспоминают лишь о том, что они,　мол, призывали не притеснять сирот, накормить голодного и подать просящему. Конечно, было это, было. Только вот пользы от этих призывов не было. Ибо можно хоть сто раз сказать «халва», однако во рту от этого слаще не будет.

Теперь нет баев, нет царских чиновников, и религия теперь, как вода, как земля, принадлежит трудовому народу. Конечно, соглашались они, басмачи разбойничали под зеленым знаменем ислама. Но сама вера, мол, тут ни при чем.

Даже предписания религии старейшины рассматривали с классовых позиций. Какой бедняк, говорили они, мог содержать четырех жен? И что бы ни говорили муллы, сколько бы ни ссылались на Коран и на хадисы, аксакалы только неуступчиво покачивали головой и говорили, что, мол, баи это выдумали для оправдания своей жадности… Но такую же неуступчивость вызывали у аксакалов и те поступки, которые нарушали предписания Корана и шариата, казавшиеся старикам разумными. И даже те из старейшин, которые не верили в бога и не совершали намаз, не постились в месяц рамадан, старались не выставлять свое неверие напоказ, более того, считали, что вера в бога — это одно, а соблюдение требований шариата — совсем другое.

Все эти рассуждения казались мне тогда мудрыми и неопровержимыми. И лишь многие годы спустя, изучив все, на чем основывается ислам, пройдя мучительными путями поисков истины, я понял, как наивны были такие суждения, сколько ошибок и ложных представлений было в простодушной попытке аксакалов соединить несоединимое, доказать недоказуемое. Но понял я это очень не скоро. А тогда, еще юношей, я жадно внимал их степенным речам. И нет ничего удивительного, что неукоснительное соблюдение требований веры и пребывание в комсомоле не казались мне чем-то несовместимым. Для меня это были как бы два совсем разных пласта жизни, которые пока еще нигде и ни в чем не пересекались.

Вскоре я стал бригадиром комсомольско-молодежной бригады. Это было уже признанием моего трудолюбия и каких-то способностей. Отец стал гордиться мной, мать тоже, казалось, была довольна.

В 1946 и 1947 годах наша бригада занимала первое место по сбору хлопка среди комсомольско-молодежных бригад. Меня наградили медалью «За трудовую доблесть».

Казалось бы, моя дальнейшая судьба была решена. Отец был рад, что я, как и он, выращиваю хлопок. Мне приятно было чувствовать уважение земляков. Но моя мать думала по-другому…

Однажды, в начале 1948 года, в ошской мечети Абдулахан было торжественно объявлено, что в Бухаре открылось медресе. Имам Шаппат-ходжи предложил направлять туда юношей, имеющих неплохое образование и ревностных в вере.

В тот день в мечети были и мои родители (по пятницам эту мечеть разрешалось посещать и женщинам). Могла ли мать, убежденная мусульманка, к тому же уверенная, что я отмечен особой милостью Аллаха, остаться равнодушной к такому призыву? С того вечера у нас в доме только об этом и говорилось.

Честно говоря, я и сам не знал, что делать. Мне было очень жаль расставаться со своей бригадой, да и в глубине души я понимал, что если поступлю в медресе, то огорчу тех комсомольских руководителей, которые возлагали на нашу бригаду и на меня большие надежды. Но, с другой стороны, мне очень хотелось стать слугой Аллаха, причем не каким-нибудь бродячим муллой или шейхом, а обязательно высокообразованным. В ту пору я был уверен, что, чем выше сан духовенства, тем ближе они к богу и тем угоднее ему и авторитетнее среди людей. И когда мать в ответ на мои колебания расплакалась, я решил последовать ее настоянию.

Помню, какой счастливой была мать, когда мы вместе пришли в мечеть и старики, собравшиеся там, решили, что я достоин стать воспитанником медресе.

В декабре я поехал в Бухару. О том, насколько я был искренен и простодушен, можно судить по весьма забавному эпизоду. Вместе с другими документами, необходимыми для поступления в медресе, я подал в приемную комиссию и комсомольский билет. Можете представить, какое это вызвало веселье. Но мне было не до смеха. Получилось, что я зря ехал в Бухару — комсомольцев в медресе не принимают. Так я впервые узнал, что вера и комсомол несовместимы.

Пасмурно было у меня на душе, когда я возвращался домой. Мучил стыд перед земляками. Но дома меня ожидали еще более огорчительные новости. Оказывается, пока я был в Бухаре, меня конечно же исключили из комсомола.

Короче говоря, доставил я хлопот и райкомовским работникам, и колхозному руководству…

Уезжал я в Бухару достойным уважения юношей, а вернулся домой опозоренным. Землякам в глаза было стыдно смотреть. И надежды аксакалов не оправдал, и весь колхоз перед областным начальством опозорил. Так мне прямо в глаза кое-кто и говорил. А Умурзаков, тот, что рекомендацию мне давал в комсомол, приехал ко мне и говорит: крепко ты меня подвел. Но, мол, не это самое главное. А что, спрашиваю, главное? А главное, отвечает, в том, что каждый из нас пойдет своим путем. Я буду коммунистом, а ты — служителем Аллаха. Я буду думать о земном счастье людей, а ты о небесном. И когда каждый из нас начнет подводить итоги, как и зачем прожил он свою жизнь, то эти итоги сами скажут за себя. Так вот, главное, Абзалдин, понять это в начале жизни, а не на закате ее, когда уже ничего исправить нельзя.

И хотя тогда я с ним не согласился, эти слова крепко запали мне в душу.

Стал я работать в колхозе учетчиком, но тяжело мне было среди земляков. А тут в Кызыл-Кие организовали горное ФЗУ. Ну я и попросился направить меня туда на учебу. Получу хорошую специальность, думал я, уеду куда-нибудь работать, и покроется забвением история с медресе. Ведь честно трудиться можно и не будучи комсомольцем, и веровать можно искренне и не будучи имамом или казы.

И опять в мою судьбу вмешалась мать. Она горячо любила меня и все время хотела устроить мою жизнь наилучшим, с ее точки зрения, образом. Приехав в Кызыл-Кию, она забрала из училища мои документы, из общежития — вещи и заявила, что мы едем домой. Она, мол, подыскала мне невесту и договорилась с ее родителями. А после свадьбы я снова должен буду ехать в Бухару— поступать в медресе.

Зарипа была девушкой из верующей семьи, спокойная, покладистая. Именно такая жена, сказала мне мать, необходима будущему имаму. Отец, как всегда, соглашался с матерью.

В ту пору, откровенно говоря, я и не помышлял о женитьбе. Ведь я твердо решил получить хорошее образование, серьезную профессию и вернуть себе былое уважение земляков, вычеркнуть из их памяти позор моей неудачи. На поступление в медресе я уже не надеялся и не рассчитывал — очень уж мне неудобно было появиться на глаза людям, перед которыми я так осрамился. Семья же могла разрушить все мои планы, связать меня　по рукам и ногам. И всю жизнь тогда до седой бороды все будут помнить мой позор…

Но как мог я, мусульманин, нарушить волю отца и матери, не посчитаться с мнением старейшин, которым мои родители и родители Зарипы объявили о нашей свадьбе как об уже решенном деле и которые одобрили этот союз? Как я мог оскорбить отказом и Зарипу, и ее родителей, и всех ее родственников? Я женился. Вскоре после свадьбы пришла повестка, и меня призвали в армию. И, лишь отслужив в армии, я вновь приехал в Бухару. К моему удивлению, некоторые преподаватели еще помнили меня и встретили шутками. Я выдержал все экзамены и был зачислен на первый курс. Жить меня определили в ту самую худжру, где жил когда-то Садреддин Айни. Я был счастлив. Выучусь — стану уважаемым человеком в кишлаке. Кого еще верующие уважают больше, чем имама, получившего специальное духовное образование? Кто лучше знает сокровенные тайны веры? Кто ближе к богу и угоднее ему своими делами?

Мы изучали Коран и хадисы, фикх и каллиграфию, арабский язык и математику, географию и Конституцию СССР.

В медресе училось около 80 человек. Разные это были люди и по своему характеру, и по уровню общей культуры, и даже по возрасту. Здесь сидели, как говорится, за одной партой и семнадцатилетние юнцы, и семидесятилетние аксакалы. В последующие годы возраст поступающих ограничили, но в мое время было так. И я всегда чувствовал себя неловко, когда рядом со мной преподавателю отвечал седобородый старец.

Каникулы у нас были долгие — четыре месяца, и я всегда проводил их дома. Отношение земляков ко мне заметно переменилось. Теперь уже аксакалы ставили меня в пример другим верующим юношам, соседи почтительно относились ко мне и моим родителям.

В 1953 году у меня родился сын — Анвар, и вскоре я забрал семью в Бухару. Жена болела туберкулезом легких, по полгода лежала в больницах, да и когда выписывалась, была очень слаба, с трудом справлялась даже с легкой работой. Мне приходилось очень нелегко — надо было и учиться, а учиться я старался как можно лучше, и помогать жене по хозяйству. Врачи запрещали жене рожать, но какая же мусульманка станет выполнять предписания врачей, если они противоречат Корану или шариату. И хотя врачи предупреждали Зарипу, что очередные роды могут закончиться смертью для нее, у нас　родились еще дочери — Бакорахон и Салима и сын Икрам.

Бухарское медресе я окончил с отличием и был направлен в Ташкентское — высшее. И здесь произошло событие, которое не могло мне не польстить, но благодаря которому я стал смотреть несколько иначе на некоторые вещи. Дело в том, что один из работников Духовного управления мусульман, занимавший довольно высокий пост, ушел на два месяца в отпуск, и меня, как одного из лучших воспитанников Ташкентского медресе, назначили его замещать. В мои обязанности входило вести всю документацию, сортировать корреспонденцию и многое другое. И вот как-то раз, распечатывая и подшивая корреспонденцию, я наткнулся на письмо ошского имама, в котором он предупреждал руководителей управления, что нельзя доверять ответственный пост Асилдинову — то есть мне! — так как он, мол, сочувствует модернистам, и в частности кокандскому мулле Юнускори Махмудову…

Мне, конечно, доводилось встречаться с Махмудовым и обсуждать его взгляды с ошским имамом. Не могу сказать, что я считал тогда эти взгляды правильными, но кое-что в них казалось мне разумным. Так, Махмудов говорил, что мулла не должен жить за счет верующих; что незачем ездить из города в город на похороны родственников, которых ты не считаешь своими близкими и никогда не видел. Если хочешь отдать их памяти дань уважения — помолись за них дома или в мечети. Вот посмотри, говорил Махмудов, что получается. На богатые похороны слетаются все окрестные муллы. На скромные — никого не заманишь! В общем, Махмудову кое-что не нравилось в установившихся порядках исполнения обрядов, а иные традиции он считал устаревшими. Я знал, что ошский имам Махмудова не одобряет. Но мало ли какие разногласия бывают между имамами по богословским или чисто практическим вопросам! И поэтому письмо меня удивило. Но вскоре друзья мне разъяснили, чем оно было вызвано — ошский имам не имел духовного образования и не без оснований опасался, что на его место могут назначить молодого, образованного человека. А первой кандидатурой, если бы об этом зашел разговор, оказался бы я: как оканчивающий второе медресе, и как местный уроженец. Учти, сказали мне друзья, что раз он так поступил, то тебе, хочешь ты этого или нет, придется с ним бороться. Иначе он сделает все, чтобы скомпрометировать тебя. Но не в моем характере было заниматься интригами, к тому же и Коран учит, что все мусульмане братья, и я был уверен, что вряд ли чьи-то интриги будут всерьез восприняты моими наставниками и руководителями. Я передал письмо, никак его не прокомментировав. И все-таки это письмо сильно расстроило меня. Поступок ошского имама и необходимость борьбы с ним, в неизбежности которой уверяли меня друзья, полностью противоречили моим представлениям о нравственном облике служителей Аллаха…

Ташкентское медресе я тоже окончил с отличием. Таких выпускников было трое или четверо, их сразу же назначили имамами крупных мечетей, а меня послали в Киргизию — катибом представителя Духовного управления мусульман. Тогда эту должность занимал Алимхантура Шакирходжаев. Мы много ездили по республике. Читали Коран на похоронах, совершали обряды, произносили проповеди в мечетях. Верующие везде нас принимали как самых почетных гостей, сажали на лучшие места, угощали самыми лакомыми блюдами. А когда мы читали Коран у кого-то в доме, хозяева почти всегда дарили нам баранов — считалось особым почетом для верующего, если обряд совершит казы или его катиб — ведь они ближе к богу. Я долго воспринимал и такие подношения, и такой образ жизни как должное, как само собой разумеющееся.

У нас с казы были хорошие отношения. Мы часто и откровенно беседовали о многом, он обучил меня Тафсир Джалалайну. Карьера моя складывалась как нельзя лучше. Впереди у меня, как у одного из лучших выпускников медресе, намечалась стажировка в Каирском университете. Кроме того, в скором времени я должен был совершить хаджж, увидеть Мекку, Каабу — об этом мечтает каждый мусульманин. Верующие относились ко мне с большим почтением. Но у меня самого не было удовлетворения. Я все чаще погружался в тяжелые раздумья, все чаще испытывал смутное недовольство собой.

С чего это началось? Трудно сказать… Но наиболее ярко это впервые проявилось, когда во время одной из наших с казы поездок меня пригласили в дом к какому-то верующему читать Коран. Помню, как потом хозяева старались получше угостить нас, но именно в этом усердии легко угадывалось, что такие гости в этом доме не по карману. Несколько раз в комнату, где нас угощали, заглядывали ребятишки и неотрывно смотрели на нас голодными глазами. Их выгоняли, но, видно, ароматы пищи были сильнее страха перед гневом отца. Мне стало вдруг стыдно за себя. Я вспомнил, как жил в нашем　доме ишан-дезертир, как он ел-пил просто за то, что знает Коран, что умеет степенно поговорить о божественном, и вдруг понял, что, по существу, мало чем отличаюсь от него. Мне захотелось тут же встать и уйти, но приходилось сидеть и хотя бы понемногу отведывать всего, чем нас угощали. Встать и уйти значило бы не только страшно обидеть хозяина, но и навсегда лишить его уважения единоверцев и аксакалов. За что такое оскорбление?

Наконец церемония окончилась, и мы возвратились в дом, где остановились. Но не успел я собраться с мыслями, как в дверь постучали и вошел человек средних лет.

— Почтенный катиб, — обратился он ко мне, — привели барана, которого просит вас принять в знак уважения и благодарности хозяин дома, где вы сегодня читали Коран…

— Возвратите этому человеку барана, — стараясь казаться спокойным, ответил я, — и скажите, что катиб от всего сердца благодарит его, но считает, что Аллаху будет угоднее, если мясом этого барана хозяин накормит своих детей.

В тот вечер я долго не мог успокоиться. Но прошло время, нас с казы приглашали в основном в зажиточные дома, и до поры переживания мои утихли. Однако вскоре произошел другой случай, и он уже надолго выбил меня из привычной колеи.

Серьезно заболел казы, и его сыновья, узнав об этом, привезли к нему опытных врачей. Врачи долго осматривали моего наставника, дали целый ряд рекомендаций, выписали лекарства. Казы послушно выполнял все их советы. И тут у меня вдруг возникла странная мысль, которой я не замедлил поделиться со своим наставником.

— В Коране говорится, что блаженство ожидает правоверного на том свете. Тогда почему же никто не стремится на тот свет? Во всяком случае, я таких не видел. Пусть грешники не спешат туда, им еще надо замолить грехи, пусть темные люди, не знающие Корана, думают о земном. Но как же те, кому открыты тайны? Простите меня, мой казы, но взять хотя бы вас. — Я умолк, пораженный собственной дерзостью. Но казы не рассердился на меня.

— Жить хочется, сынок! — грустно ответил мой наставник. — А что ждет нас после смерти — никто этого не знает…

— Значит, за гробом ничего нет? — тихо спросил я.

Мой наставник только печально вздохнул в ответ.

Как же так, потом пытался я осмыслить наш разговор. Неужели сам казы не верит в потустороннюю жизнь, а значит, и в бога? Нет, убеждал я себя, не может этого быть. Ведь я знаю, что он и наедине с самим собой никогда не пропустит намаза, и потом за время нашей совместной службы я обязательно заметил бы что-нибудь такое, что породило бы сомнения в искренности его веры. Может, он сомневается только в существовании загробной жизни? Сомневается и не боится этого? Но ведь сомневаться в существовании загробной жизни — значит не верить тому, что написано в Коране? Возможно ли это? Пытаясь понять своего наставника, я не заметил, как и сам стал размышлять о том, что написано в Коране, и сопоставлять с тем, что происходит в жизни. Но стоило мне невольно задуматься над этим, как мои сомнения, до этого случайные и робкие, стали неудержимо множиться.

Я вспомнил, как в медресе, когда мы только приступили к изучению Корана, нас учили, что Земля плоская, как ковер! А из географии мы знаем, что она имеет форму эллипсоида. Кто же прав — Коран или география? Нас учили, что правы и Коран, и география, что в Коране много откровений, недоступных разуму непосвященного. И для нас Земля была плоской — потому что так написано в Коране!

С этого дня уже постоянно я размышлял о том, что написано в Коране, и о том, что происходит в жизни. В свое время я искренне был убежден, что, если в Коране записано, что все мусульмане — братья, значит, так оно и есть. Если написано — не убивай, не воруй, не обманывай, значит, истинный мусульманин именно так и должен поступать. Конечно, я не мог не знать, что и между мусульманами были войны, причем и та и другая сторона бились за «истинную веру», но понимали ее по-разному, что случались кражи и обманы и много того, что запрещалось Кораном, но я считал, что либо это плохие мусульмане, либо я еще мало знаю, поэтому и не могу сам себе многое объяснить. Но разве я так уж мало знал теперь? Или так уж мало знал мой казы, духовный наставник мусульман всей Киргизии? Но и он, умудренный долгой жизнью и службой Аллаху, часто не мог ответить на многие мои вопросы.

И опять, возвращаясь к тому памятному разговору с казы, спрашивал я себя, почему многие, подчас самые уважаемые мусульмане не соблюдают требований Корана, живут так, словно эта жизнь единственная и не будет за нее с них никакого спроса на том свете? А считают себя праведными. Почему одни не постятся в месяц рамадан, другие пьянствуют, третьи распутничают, хотя при случае так истово демонстрируют свое почтение к Корану. А ведь, по вероучению, именно они должны наставлять правоверных на путь истинный. Вот уж воистину справедлива поговорка — делай то, что говорит мулла, но не делай того, что делает мулла!

Еще в медресе мне приходилось сталкиваться со случаями, которые ставили меня в тупик своей дикой, разнузданной безнравственностью. Причем главными героями этих историй были высокие духовные деятели.

Но больше всего меня мучили не дурные поступки мулл и имамов. В конце концов, размышлял я, каждый сам ответит перед Аллахом за свои грехи, за каждым все записано и ангелом правого плеча и ангелом левого. И даже к противоречиям в Коране сумел я относиться так, как учили меня. Не то чтобы я сумел их объяснить, объяснить их невозможно даже при помощи софистики. Я просто заставил себя принять их как некую данность, которая существует независимо от того, нравится мне это или нет, есть в ней какой-нибудь смысл или полностью отсутствует. Я знал, что многие знакомые мне мусульманские деятели в глубине души не считали Коран священной книгой, но полагали, что верующие не должны сомневаться ни в одной его букве, иначе ослабеет вера, а без веры народ, мол, утратит свою сущность и свою культуру. Гораздо больше мучили меня размышления над сущностью бога и его проявлениями.

Если все в мире происходит по воле Аллаха, то почему же в мире столько зла? От Иблиса, дьявола, шайтана, отвечали мои духовные наставники. Но ведь и его тоже сотворил Аллах! А разве бог может творить зло? Иблис-то ведь зло или не зло? Аллах, отвечали мне, сотворил его для того, чтобы дать людям свободу воли и испытать правоверных. Если бы не было Иблиса, то не было бы и зла. А если нет зла, то нет и добра. Иблис соблазняет правоверных на дурные дела, искушает их, но у истинного мусульманина вера сильнее дьявольских козней, и он не сотворит греха. Если же веры в нем лишь с маковое зерно, то он окажется во власти дьявола, и на том свете ему воздастся за его грехи. Вот, мол, как все разумно устроено по воле Аллаха! А зачем Аллах испытывает людей? Чтобы узнать, насколько крепка их　вера. Но если все в мире происходит по воле Аллаха, значит, и крепость их веры тоже зависит от его воли? Значит, сначала Аллах не дает человеку крепость в вере, а потом сам же за это и наказывает? Но разве человек виноват, что Аллах не дал ему крепкой веры? Сколько я ни бился, я не мог найти выхода из этого замкнутого круга.

В Коране написано, что каждый человек рождается мусульманином. Но если он рождается в семье неверных? Тогда его и воспитывают неверным. А как ислам учит поступать с неверными? У арабов даже на саблях был начертан хадис: убивай неверных, пока они не скажут, что нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его. Но за что убивать? Ведь человек не по своей воле, а по воле Аллаха родился и воспитывался не мусульманином!

Двадцать лет болела моя жена. Двадцать лет возил я ее и по больницам, и по «святым» местам. Ведь не могла же она заболеть иначе как по воле Аллаха. И я молил его вернуть здоровье Зарипе. О Аллах, я знаю, ты всемогущ, молился я, прояви же свою милость, исцели мою жену! Если я недостоин твоей милости, если и жена недостойна, то сделай это из милосердия к детям нашим, ведь они-то ни в чем не могли провиниться перед тобой!

Почему не слышал меня Аллах?

В ужас приводила меня мысль о гибели детей во время войн. И это тоже по воле Аллаха? Но в чем они провинились? О Аллах, спаси меня, кричат они, погибая от бомб, от снарядов, от пуль, от рук изуверов, сгорая в пожарах и задыхаясь под развалинами.

Почему не слышит их Аллах?

Знаю, что не меня первого посетила эта мысль, ко многим она придет после меня. И каждый должен сам найти ответ.

Искал его и я. Долго и мучительно. И однажды, читая суру «Иусуф», я задумался над смыслом изречения: эта сказка, которую я говорю, — самая лучшая сказка!

Я давно знал это изречение и его толкование, но именно в тот раз меня поразила простая мысль: а может, действительно сказка, а не святое писание?

Может, истина, которую ищут в Коране верующие, заключается именно в этих словах?..

Меня мучили сомнения в истинности самой религии. Но то, что творилось под видом религии, меня и огорчало и возмущало. Огорчала меня наивная вера людей во всякие чудеса и предрассудки, а возмущало то, что многие служители Аллаха скрытно, а порой и открыто поддерживали в людях эти предрассудки, извращая саму сущность ислама. Ведь каждый служитель Аллаха знает, что отвечал Мухаммед тем, кто требовал чудес. А Мухаммед Рашид Рид, ученик известного исламского духовного деятеля и автора комментария «Толкования досточтимого Корана» шейха Мухаммеда Абдо, прямо говорил, что для правильного понимания Корана лучше прибегать к помощи науки, чем ходить на могилы святых, как это делают невежественные люди.

А мне с такими случаями, когда муллы поддерживали невежество и предрассудки, приходилось сталкиваться то и дело.

Помню, как еще в детстве в нашем кишлаке одного дехканина объявили святым. Он, говорили верующие, побывал на том свете и, поскольку за ним не числилось грехов, Аллах отпустил его обратно, явив тем самым ему милость, а всем правоверным свое могущество.

Числились за этим человеком грехи или нет — сказать затрудняюсь. Но «побывал на том свете» он потому, что объелся маком и заснул, а его, сочтя умершим, в тот же день похоронили. В могильнике он очнулся, стал кричать, и ему помогли выбраться наружу.

— Что ты видел на том свете? — полюбопытствовал сразу же мой отец.

— Ничего я не видел и не слышал, — ответил он. — Помню, как захотелось спать и как проснулся в могильнике, больше ничего не помню.

Как видите, ничего сверхъестественного с этим человеком не произошло. Но весть о «чуде» быстро разнеслась по окрестным кишлакам.

Еще тогда эта история вызвала у меня недоумение. Кому же верить, думал я, самому дехканину или тем, кто объявил его святым? А гораздо позже, учась в медресе и служа катибом, я узнал много таких «чудес».

Сомнения отравляли мне жизнь. А ведь одного из них было достаточно, чтобы стать грешником, — сомнение в вере считается одним из самых тяжких грехов.

Я еще по-прежнему служил катибом и даже собирался совершить хаджж, но вера моя была уже подточена.

Как-то во время беседы с казы я сказал, что есть имамы, которые служат в мечетях и наставляют правоверных, а сами не верят в бога. Однако у казы это не вызвало удивления.

— За свое неверие, — ответил казы, — они отчитаются　перед Аллахом сами. А служа в мечетях и наставляя правоверных, они приносят пользу делу веры.

Размышляя о вере и о жизни, я вспомнил этот разговор. Значит, и казы не считает нечестным убеждать других в том, во что сам не веришь? Что же это получается, думал я, обман на обмане во имя веры, которая учит не обманывать? Грехи во имя святости?

Сомневаясь в истинности религии, я до поры до времени был уверен в том, что даже если нет ни Аллаха, ни Иблиса, ни ада, ни рая, то религия все равно необходима людям, что именно она определяет нравственное здоровье народа, его национальное самосознание, его национальную культуру, помогает сберечь национальные традиции. Именно это утешало, поддерживало меня и придавало мне силы в ту пору, когда вера моя зашаталась под напором раздумий.

Теперь во время поездок по Киргизии я уже испытывал постоянные угрызения совести, когда встречался с людьми, собственными руками добывающими свой хлеб. Я все больше раскаивался в том, что бросил когда-то свою комсомольско-молодежную бригаду и вступил на стезю духовного пастыря. Ведь именно из-за этого я теперь потерял покой, именно из-за этого часто не спал ночами, пытаясь найти ответы на бесчисленные вопросы и не находя их. Я вспоминал слова Умурзакова и все больше склонялся к мысли, что в нашем споре прав оказался он, а не я. И с горьким сожалением вспоминал я то время, когда искренне и простодушно считал, что все в мире устроено по мудрому разумению Аллаха и мой долг как мусульманина — не совершать грехов и молиться богу, а как человека и гражданина — творить добро ближним и честно трудиться на благо родного колхоза. Как далеко было то счастливое, бесхитростное бытие от моей теперешней жизни, в которой за внешним блеском духовной карьеры таилась внутренняя опустошенность и глубокое разочарование во всем, что до поры было для меня дорого и несомненно…

Путь к истине, не взятой где-то напрокат, не вычитанной из книг, а выстраданной лично, нередко идет через заблуждение. Помню, как в какой-то момент, когда я с пронзительной ясностью понял, что религия — это мираж и нет никаких сверхъестественных сил, все духовенство, не говоря уже о верующих, представилось мне огромным сборищем наивных людей, из поколения в поколение верящих в одну и ту же заманчивую сказку. Но я быстро понял, что неправ, что такие упрощенные представления не могут соответствовать истине, что на самом деле все гораздо сложнее. Разве можно назвать наивными почтенных аксакалов, проживших долгую, трудную и сложную жизнь? А разве можно назвать наивными высокообразованных верующих?

Нет, думал я, не в наивности и не в образованности тут дело.

И было время, когда все служители ислама казались мне толпой обманщиков, вольных или невольных, преследующих одни лишь корыстные цели. И опять понял я, что неправ в своем ожесточении против них, что и среди них есть совсем разные люди, делами и поступками которых движут разные силы. Что из века в век были среди них и искренне верующие, и циничные обманщики, и те, кто пришел к пониманию истины, но не нашел в себе сил откровенно признаться в этом себе и людям. Были искренние праведники, стремившиеся именем бога проповедовать добро и бороться со злом, были стяжатели, именем бога пробивающие себе дорогу к богатству и власти, и были фанатики, изуверы, огнем и мечом насаждавшие свое понимание истины, готовые уничтожить всех, кто не признавал их веру.

И понял я: не оттого плох человек или хорош, что верит он в бога или не верит. И не оттого верит он в бога или не верит, что хорош он или плох. Для этого есть другая мера.

Трудно аксакалу, прожившему все свои годы в согласии с верой, отказаться от нее на старости лет. Трудно, приняв от отцов и дедов жесткие правила жизни, неукоснительно следуя им десятки лет и, в жертву им, многого себя лишая, примириться с тем, что твои внуки и дети не хотят следовать этим правилам, тем самым перечеркивая твой жизненный путь, твой жизненный опыт. А что самое важное для человека на закате его жизни, как не сознание, что он прожил ее правильно и достойно!

Степенно сидят в тени деревьев старики, положив на посохи натруженные полувековой работой ладони. Ничто в кишлаке или в махалле не укроется от них. Все знают аксакалы: кто не был на пятничном намазе и кто был на приеме в райисполкоме, во сколько ушла утром из дома Фирюза и во сколько вернулся поздно вечером Шамансур, из-за чего ругал жену Анвар и что не поделили между собой Шавкат и Абдурахмат. Всему вынесут старики свой приговор, все расставят по своим местам.

Многими глазами следит махалля за своими жителями. Тут тебя вовремя поправят, предостерегут от рискованного шага, от дурного поступка. Тут тебя и защитят в трудную минуту и протянут тебе руку помощи.

Но жестока бывает махалля к тем, кто преступит ее неписаные законы. И пусть даже ты сам будешь идти мимо аксакалов, гордо подняв голову в сознании своей правоты, но низко опустят глаза перед ними твои родители, твои братья и сестры, твои дети. И пусть ты переживешь осуждение стариков, но куда деться от осуждения близких?

Я стоял на распутье, не решаясь начать новую жизнь и не в силах продолжать старую. Поймут ли меня старые друзья? Найду ли новых? Что скажут о моем решении родители, земляки, аксакалы? И не ждет ли моих детей осуждение стариков, неодобрительно покачивающих головой вслед каждому их шагу? Жестока бывает махалля к тем, кто преступит ее неписаные законы…

Коран учит, что творения Аллаха совершенны, что к тому, что создал Аллах, уже ни прибавить ни убавить. Но Аллах создал на земле пустыни, а человек постепенно превращает их в сады. Так где ж мое место — среди тех, кто молится Аллаху, считая мир его совершенным творением, или среди тех, кто сажает сады? Можно, конечно, и молиться и сажать сады, но лишь до тех пор, пока не придешь в разлад с самим собой. А тогда все равно надо что-то выбирать — на двух конях долго не усидишь!

Я уже с трудом заставлял себя ходить в мечеть. Кого я встречу там? Стариков, которые при всем моем уважении к ним лишь поверхностно знакомы со своей верой? Так называемых «деловых» людей, которые идут туда в надежде заглушить голос собственной совести? Помню, как возмутил и потряс меня когда-то случай, когда два бандита зарезали в степи пастуха, забили его скот, продали мясо на базаре и пришли отмаливать грехи в мечеть, пожертвовав ей сто рублей… Да разве это единственный случай? Я не раз убеждался, что самые большие пожертвования делают обычно те, кому эти деньги достались нечестным путем. Что общего у меня с этими людьми? А что общего у меня с теми, кто ничего не знает о своей вере, кроме нескольких молитв, кто ни разу в жизни не задумался всерьез о том, почему и зачем читает он эти молитвы? Конечно, были и другие люди в мечети, но что я мог теперь сказать им?

И вот настал день, когда я решился. Я написал заявление казы, что ухожу со своей должности, потому что не　верю больше ни в Аллаха, ни в загробную жизнь. Аллах, писал я, — это всего лишь персонифицированное представление людей о совести, добре, справедливости. А поскольку я больше не верю в бога, то и дальнейшая моя служба катибом была бы безнравственна.

О своем отречении я написал в газеты — пусть все прочтут о моем отречении — совесть моя чиста, мне нечего скрывать от людей. Вскоре со всех концов Советского Союза я стал получать множество писем. В них меня проклинали, одобряли, давали советы и спрашивали совета, делились сомнениями и размышлениями. Я, по мере возможности, старался подробно ответить на каждое письмо. Вскоре вышел фильм «Об этом молчать нельзя», в котором я рассказал всю правду об известных мне обманах, при помощи которых у наивных верующих формируют представления о чудесах и милостях Аллаха.

Материально жизнь моя стала труднее. Зарплата была невелика, а на руках больная жена и трое детей. Вскоре родился и четвертый. Но все материальные тяготы искупались душевным покоем, сознанием того, что я честно зарабатываю свой хлеб, никого при этом не обманывая, что мой опыт многим людям помог отказаться от погони за миражом и употребить свои силы на достижение действительного счастья в этой настоящей, единственной жизни.

* * *

Со времени моего отречения прошло двадцать лет. Я ни разу не пожалел ни об обеспеченной жизни, ни о блестящей духовной карьере. Не жалел я об этом даже тогда, когда фанатики устроили на меня покушение. Лежа в больнице, я печалился лишь об одном, — значит, когда-нибудь я что-то сказал так, что эти люди меня не поняли. Потому что я никогда не был и не буду врагом верующих или же искреннего в своем служении богу духовенства. Но в то же время я всегда отрицательно относился к тем, кто служит вере из корыстных соображений, кто идет на заведомый обман верующих.

Я оставил духовную карьеру не ради легкой и красивой жизни. Были в моей жизни и трудные, и сложные, и порой горькие минуты. Но это — честная жизнь, и я горжусь ею. В 1972 году я похоронил свою жену. Потом встретил женщину, с которой создал новую семью. У нее было двое детей от первого брака, у меня — четверо. В 1975 году у нас родился сын Рустам.

Теперь почти все наши дети выросли, стали самостоятельными. И я очень рад, что никто из них не повторил моей ошибки.

Мне довелось жить в разных городах Средней Азии. И везде я старался развести под окнами сад. Вот и сейчас под нашими окнами расцветают вишни. Глядя на них, я часто вспоминаю народную пословицу, в которой сквозь ее религиозную форму проступает издревле присущее народу скептическое отношение к самой сущности религии: «Если ты не посадишь яблоню — Аллах не осыплет тебя яблоками».

РАЗМЫШЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Когда спадает покров святости

Наверное, каждый, кто искал и заблуждался, кто пережил тяжелый, мучительный период разочарования в прежних святынях, придя к пониманию истины, пытается разобраться в своей прежней жизни, в своих ошибках. Покинув путь духовного пастыря, признавшись и себе и людям, что служение Аллаху, стремление к вечной жизни не более чем заблуждение, погоня за миражом, Асилдинов стал считать себя атеистом. И лишь позже, взявшись за изучение философии и других наук, он понял, что снова ошибся, что отрицание бога и религии — это еще не атеизм, что мало признать свои былые заблуждения — их надо объяснить хотя бы самому себе.

Знакомство с материалистической философией, с историей различных религий открыло ему глаза на то, что он раньше либо не замечал, либо привычно обходил стороной, почитая за высшие таинства веры, недоступные пониманию непосвященных.

До сих пор на одной из полок его личной библиотеки стоит Коран. Но Абзалдин видит в нем уже не божественное учение, содержащее все основные истины, а письменный памятник арабской словесности, на протяжении многих веков влиявший на развитие литературы, искусства, духовной жизни народов, исповедовавших ислам.

Многие годы он не только сам верил, но, закончив два медресе, и других учил, что содержание Корана было передано Мухаммеду Аллахом через ангела Джабраила в месяц рамадан, почему этот месяц и считается священным. В ту же «ночь могущества» Мухаммед начал сообщать его людям и продолжал вплоть до самой смерти. Именно речь Аллаха, учили Асилдинова и он учил других, переданная через Джабраила Мухаммеду, а через Мухаммеда людям, записанная сподвижниками Мухаммеда, и есть Коран. И следовательно, каждое слово его священно, ибо принадлежит самому Аллаху. Когда же он стал изучать историю различных религий, то узнал, что Коран, как и другие «священные» книги, имеет сугубо земное происхождение. Более того, есть серьезные основания сомневаться в том, что весь его текст принадлежит Мухаммеду.

Историческими исследованиями доказано, что сам Мухаммед не умел писать. Поэтому изречения, которые он произносил то в нескольких словах, то целыми проповедями, запоминались первыми приверженцами ислама наизусть, а кое-кем из грамотных его последователей записывались на пергаменте, пальмовых листьях и плоских костях. Свои изречения Мухаммед, как свидетельствуют описания очевидцев, произносил в состоянии религиозного исступления, сам глубоко уверенный в том, что действительно передает людям слова Аллаха. В этом, конечно, нет ничего удивительного. Мухаммед был не первым и не последним человеком, уверенным в том, что он передает людям откровения бога. До самой смерти Мухаммеда никто не ставил своей целью запомнить или записать все его изречения. Записывали и запоминали то, что успели, что сильнее поразило или запомнилось, да и то, как уже говорилось, не всегда точно и буквально. Даже личный писец Мухаммеда Зейд ибн Сабит записал лишь часть его изречений. Кроме того, записи не всегда делались со слов самого Мухаммеда. Нередко его высказывания записывались со слов тех, кто, находясь около Мухаммеда, запомнил то или иное изречение.

В 632 году умер Мухаммед. Люди, знавшие большую часть Корана, то есть ближайшие сподвижники Мухаммеда, присоединившиеся к нему еще в Мекке и постоянно находившиеся около него, тоже постепенно уходили из жизни.

Поняв, что текст Корана может быть безвозвратно утрачен, халиф Абу Бекр приказал собрать группу людей, наиболее близко знавших Мухаммеда и наиболее полно помнивших его высказывания. Зейд ибн Сабит записал все, что они помнили, собрал у разных людей все записи, которые удалось ему отыскать, сличил все это со своими записями, дополнил их и таким образом составил первый письменный Коран, получивший название Сухуф.

Сухуф вошел в употребление, но вскоре среди мусульман начались ожесточенные распри, в которых различные группировки отстаивали свои интересы, свой подход к разным проблемам. Все они нередко ссылались на те или иные записанные или выученные наизусть части Корана, нередко отсутствующие в Сухуфе или противоречащие ему. Создавшееся положение грозило не только расколом в лагере мусульман, но и утратой Кораном своего значения и упадком веры. Тогда третий халиф Осман повелел собрать все записи Корана, которые существовали, сличить их с Сухуфом, подготовить окончательную редакцию Корана, а все не вошедшие в него записи сжечь. Новая рукопись Мусхаф была объявлена канонической. Все последующие экземпляры Корана — ее копии.

Ясно, что, составляя Сухуф и сталкиваясь с неизвестными высказываниями Мухаммеда, с теми, что противоречили записям самого Зейда ибн Сабита или же с разными вариантами одного и того же высказывания, составителю Сухуфа пришлось решать, что отбросить, что оставить, и в какой именно редакции. Следовательно, уже сам Сухуф был не только произведением Мухаммеда, но и в какой-то степени запечатлел в себе и следы личности его составителя.

Вполне можно предположить, что халиф Осман не удержался от искушения включить в окончательную редакцию Корана те записи и те их редакции, которые больше соответствовали его политическим интересам в борьбе, шедшей в верхах халифата, личным взглядам на те или иные вопросы, и, наоборот, отбросить те, которые этому противоречили. Трудно исключить и возможность того, что отдельные записи были сделаны и приписаны Мухаммеду теми или иными соперниками в верхушке халифата как козырь в политической борьбе или в борьбе за власть.

Первые четыре копии канонического Корана были записаны куфической разновидностью арабского письма, — в них не было различительных значков, краткие гласные не обозначались, некоторые буквы писались одинаково и т. д. Это давало возможность для различного понимания текста. Споры о составе Корана и о понимании тех или иных выражений продолжались, и лишь к X веку установился однообразно читаемый текст Корана. Уже хотя бы поэтому Коран нельзя признать подлинными «словами Аллаха», как это считают верующие.

Конечно, каждый трезвомыслящий правоверный мусульманин, даже признав правоту историков, может возразить, что хотя кое-что в Коране и наносное, но большая-то его часть — от Аллаха!

Но как тогда отличить, что от Аллаха, а что от человека? Что надо чтить и неукоснительно соблюдать, а что отбросить? Как, например, надо относиться к иноверцам? В одной и той же пятой суре в разных аятах то говорится, что и иудеи и христиане получат наравне с мусульманами право на небесное блаженство, то следует указание, что христиане близки к мусульманам, а иудеев надо ненавидеть, то мусульманам запрещается дружить и с теми и с другими. Какому из этих указаний должен следовать правоверный мусульманин?

Не знающий подлинной истории создания Корана может поступить так, как сочтет нужным сам. Ведь он будет уверен, что в любом из трех вариантов выполняет волю Аллаха. А как быть тому, кто знает эту историю?

Из работ историков следует, что до того, как Мухаммед создал новую религию, Аллах считался племенным богом мекканских курейшитов, что это имя связано своим корнем с общесемитским эл, элоха, а во множественном числе элохим — боги.

Многое в Коране заимствовано из Библии, которая в свою очередь вобрала в себя немало древнеарабских легенд, сказаний и обычаев. Ф. Энгельс писал: «…совершенно ясно, что еврейское так называемое священное писание есть не что иное, как запись древнеарабских религиозных и племенных традиций»[9].

Учитывая, что Мухаммед сам не мог читать Библию и что ее содержание скорее всего узнал от иудеев и христиан тоже в форме устного пересказа общей идеи и отдельных положений, не удивительно, что заимствования из Библии вошли в Коран в сильно измененном виде.

Разложение родовой общины, разрушение родо-племенных отношений требовали иной организации общества, а обострявшиеся противоречия между все богатеющей знатью и все беднеющими рядовыми членами общины, растущее внутреннее напряжение, обусловленное все возрастающей массой рабов, неизбежно вели либо к внутреннему взрыву, либо к внешней экспансии. Предложенная Мухаммедом новая организация общины нашла, видимо, отклик у мединских низов, увидевших в ней ту защиту и поддержку, которые им обеспечивали когда-то родо-племенные отношения, а воинствующий характер новой общины, направленный поначалу против мекканцев, привлек на сторону Мухаммеда и часть мединской знати. Новое учение соответствовало уже формировавшимся экономическим, политическим и социальным потребностям. Можно с уверенностью сказать, что если бы учение Мухаммеда носило менее воинственный характер и было бы ближе христианской идее непротивления злу насилием, оно и в Медине встретило бы не больше понимания, чем в Мекке (где вначале не получило признания), и никогда не вышло бы на арену мировой истории.

Таким образом, изучение истории обнажает земные корни Корана — древнеарабские домусульманские легенды, сказания и мифы, элементы различных религий — иудаизма, христианства, зороастризма и других — и его чисто земной, рукотворный характер, ибо составляли его, согласовывали и договаривались о единообразном понимании его текстов богословы, люди вполне земные. Исследования историков и исламоведов указывают и на естественные, чисто земные причины возникновения ислама и его распространения, на подлинную роль Мухаммеда в создании ислама, движимого не волей Аллаха, а чисто историческими условиями и нарождающимися потребностями древнего Хиджаза и всей Центральной Аравии, сумевшего после неудачи своей проповеди в Мекке почувствовать эти потребности и приспособить к ним свое учение.

Понятна та огромная роль, которая придается в исламе толкованиям Корана. Ведь именно толкования делали и делают его в глазах мусульман современным для различных эпох, именно толкования помогают объяснить, санкционировать или порицать различные, часто прямо противоположные события и поступки. Именно толкования помогают духовенству утверждать, что в Коране содержится вся мудрость мира, что ни одно современное достижение науки и техники не противоречит его содержанию и даже что в Коране изложены основы социалистических идей.

Когда Асилдинов пришел к пониманию того, что в религии нет истины, он, естественно, совсем по-другому стал подходить и к Корану. Под влиянием прочитанной исторической литературы у него сложилось правильное представление о роли Корана в духовной жизни народов, находившихся под влиянием ислама.

Будучи первым письменным памятником арабской словесности, Коран быстро стал основой и законодательства и средневековой науки. Богатая и обширная литература толкований Корана углубила его содержание, создала вокруг него огромный мир понятий, символов и образов, ставший своеобразной кладовой для всех областей средневековой культуры. Без знания Корана и его толкований невозможно было понять очень многое в духовной культуре, уходящей своими корнями в эту кладовую, питавшуюся хранящимися в ней сюжетами, образами, символами и понятиями. Поэтому каждое последующее поколение творцов духовной культуры было вынуждено, независимо от степени своей религиозной потребности, изучать и Коран и его толкования, что опять-таки не могло не отразиться в их творчестве и что вынуждало последующие поколения идти тем же путем.

Как бы то ни было, но ореол святости, которым был окружен Коран в глазах Асилдинова, развеялся. И это было началом его пути к истине, которую он так и не смог найти в «священной» книге ислама.

Л. ЧЕРНЯК

ПОД СЕНЬЮ «СВЯТЫХ ДАРОВ»

Разные причины побуждают людей стремиться к своему прошлому. Одни ищут в нем забвения от повседневных хлопот и забот, другие именно в прошлом видят лучшую пору своей жизни, третьи, вновь и вновь вглядываясь в него, извлекают опыт из былых ошибок и промахов.

Жалею ли я сейчас о том, что моя жизнь сложилась именно так, а не иначе? Конечно, жалею, ведь многие годы оказались истраченными впустую. И теперь, когда пришло истинное понимание смысла и сути бытия, нет уже ни прежних сил, ни прежнего здоровья. Но, с другой стороны, вряд ли моя жизнь могла сложиться иначе, во всяком случае та часть ее, что приходится на детство и юность.

Родился я в религиозной семье и веру в бога воспринял столь же естественно и неизбежно, как своих собственных родителей. Жили мы тогда в деревне Огородники Калинковичского района Гомельской области.

Вскоре началась Отечественная война. Отец ушел на фронт и погиб. Белоруссию оккупировали гитлеровские полчища. Наша деревенская жизнь, и без того не очень-то бурная, совсем притихла. По вечерам опасливо собирались по хатам — кто поговорить о тяжких временах, кто вспомнить родственников и друзей, ушедших на фронт или в лес, к партизанам, а кто-то помолиться господу богу, как им казалось, единственной надежде во всех бедах.

Помню, как примерно с трех лет мать водила меня в молитвенное собрание христиан веры евангельской — пятидесятников. Всего в деревне и на окрестных хуторах их было человек тридцать. Руководила ими сестра моего отца. Иногда в молитвенном собрании появлялся и Петр Журавель — пресвитер калинковичской общины, в которую входили группы верующих подобно нашей, обосновавшиеся в разных деревнях района.

Первой моей книжкой была Библия. По ее иллюстрациям, да еще по разговорам взрослых, у меня и складывались первые представления о мире, о жизни, о добре и зле. Бог казался мне идеальным человеком, одновременно похожим и непохожим на знакомых мне людей. Похожим — чисто внешне, мой разум отказывался представить себе какой-то дух. А непохожим — потому, что он обладал таинственными, недоступными моему пониманию свойствами. Жил бог, по моим понятиям, где-то высоко на небе, все знал, за всем наблюдал и управлял.

В молитвенных собраниях мне было интересно, хотя проповеди я тогда еще не воспринимал. Но от посещения богослужений, от библейских текстов, от разговоров взрослых во мне постепенно крепло чувство защищенности благодаря нашей вере от мирских бед. Позднее, когда я стал взрослеть, это ощущение перешло в уверенность в избранности и своей и своих единоверцев. Может быть, этого и не случилось бы, если бы окружающие относились бы к нашей религиозности с большим пониманием. Но и в деревне и даже в школе среди учителей находились люди, не способные удержаться от насмешки над нами и нашей верой. «Ну как, святые, скоро на небо полетите?» — это было, пожалуй, самой распространенной и безобидной «шуткой».

Были, конечно, и такие, как наш учитель Ананий Петрович. Помню, как, ставя мне пятерку за ответ, он с сожалением и остро запомнившейся грустью сказал: «Жаль только, что эта пятерка тебе на самом деле ни к чему, — ведь приобретаемые знания не помогают тебе разобраться в том, где подлинная истина, а где лишь обманчивое подобие ее…»

«Губишь ты, Леня, свое будущее», — не раз повторял он. Его слова отзывались во мне сомнением в своей правоте. Но то, что было заложено с детства, то, что выделяло меня и моих единоверцев из «греховного» мира, каждый раз оказывалось сильнее. Да и насмешки делали свое дело. Я все больше и больше убеждался в правоте проповедников, которые говорили, что мы избранный Христом народ и поэтому каждый из нас должен быть готов принять сораспятие — ибо сказано Христом: гонимы будете во имя мое. И конечно же все насмешки над нами и всякую мелкую обиду, неприятности, каких в обыденной жизни хватает у всех, я воспринимал весьма остро — как приметы гонения и вместе со своими единоверцами готовился к сораспятию. Оно представлялось мне торжественным и героическим актом. Поэтому особенно нравились мне в школе рассказы о Зое Космодемьянской, о Павлике Морозове, короче, истории о героической смерти, принятой во имя идеи. Всю же остальную школьную программу я воспринимал так, как объяснили мне в общине: бог сотворил землю и всю Вселенную по своим законам, а ученые постепенно открывают лишь наиболее простые из этих законов, — вот их-то и проходят в школе. А то, что при этом учителя утверждают, что бога нет, так это потому, что высшие, божественные истины доступны только избранным.

Возможно, что учеба в школе как-то и повлияла бы на меня, если бы с раннего детства и мать, и старшие «братья» по вере не внушали мне, что общаться с неверующими грех, что надо быть всегда готовым к тому, что в любой день и час все неверующие могут погибнуть за свои грехи и безбожие, а истинно верующие, то есть мы, христиане веры евангельской, будем выведены, как евреи из Египта, в другие места, где откроется новое государство— без Советской власти и социалистического строя.

Конечно, у меня не было и не могло быть никаких претензий ни к Советской власти, ни к социалистическому строю, за которые отдал жизнь мой отец. Но я уже знал, что наши молитвенные собрания устраиваются тайно, что о них ничего нельзя говорить посторонним, иначе, как утверждали старшие «братья» и «сестры», всех нас подвергнут пыткам за нашу веру и отправят в холодную и страшную Сибирь. Поэтому нет ничего удивительного, что я с опаской относился не только ко всему, что хоть в какой-то мере олицетворяло собой официальную власть, но и ко всем неверующим вообще, как к исчадиям греха, уже осужденным на гибель. И конечно же «исхода» в благословенные земли ждал, как осуществления самой заветной мечты.

Кстати, верил и ждал этого со дня на день не только я — ребенок. Хорошо помню, как осенью 1949 года, придя с молитвенного собрания, мать сказала, что озимую рожь сеять не будем, так как до весны бог обещал вывести свой народ в обетованную землю…

Можете представить, с каким нетерпением ждал этого чуда я, девятилетний парнишка, как истово и горячо молился, как подсчитывал, сколько месяцев, недель, дней осталось до начала благословенной жизни. Да и в молитвенных собраниях накал проповедей и молитв возрастал день ото дня, верующие все более отрешенно относились к своим земным делам и все более сожалеюще и осуждающе поглядывали на своих неверующих соседей. Ведь те еще чему-то радовались, еще суетились в своей греховной жизни, но печать божия уже незримо стояла на каждом из них и страшная погибель ожидала их со дня на день, в тот час, когда они и не ждали ее и не мыслили о ней.

Конечно, точно так же относился к неверующим и я. Это отношение на долгие годы осело в моем сознании устойчивым стереотипом, но в ту пору кое-что чисто по-детски еще пробивалось сквозь костенеющий панцирь активного неприятия всего «безбожного». Помню, как мне жалко было моих учителей — Анания Петровича Бондаря и Александру Ивановну Галай, моих школьных друзей Федю Пугача и Митю Божко. Они были хорошими людьми, и вот им тоже предстояло погибнуть вместе со всеми безбожниками.

Я даже поделился своими размышлениями с одним из старших «братьев», но тот ответил, что все неверующие имеют «инаго духа» — духа лжи и нечестия и что этот дух через тех, кто кажется мне хорошим человеком, хочет погубить мою душу. «Это Сатана, сказал мне старший «брат», принимает образ хорошего человека, а внутри этот человек полон всякой неправды». И привел выдержку из 139-го псалма Давида: «Они злое мыслят в сердце, всякий день ополчаются на брань, изощряют язык свой, как змея; яд аспида под устами их». И добавил, что Иаков в своем послании говорит: «Не обманывайтесь, братия мои возлюбленные. Всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше, от отца светов…» Таким образом, закончил старший «брат», доброта неверующего — это лишь приманка Сатаны, охотящегося за праведными душами.

Я не мог не поверить взрослому и гораздо более опытному единоверцу. Но поверив… в душе не согласился с ним, что под языком моих любимых учителей и школьных друзей «яд аспида». Наоборот, я решил, что хотя они и «сатанинского духа», но благодаря своим душевным качествам постепенно приближаются к богу. И будет очень жаль, если их постигнет участь остальных неверующих. Я даже попытался исправить эту явную, на мой взгляд, несправедливость. Конечно, к учителям с таким разговором я подойти не осмелился, но своих друзей изо всех сил старался обратить в веру. Насколько я понимаю, это была моя первая, неосознанная, но искренняя попытка миссионерства.

Приближалась весна и вместе с нею наш «исход в обетованную землю». Верующие ожидали его уже со дня на день, каждый вечер до глубокой ночи проводили в молитвах, но, чем более неистовыми и страстными становились их молитвы, тем более сдержанно вели себя　наши проповедники. И вот однажды, уже весной, они объявили, что надо сеять рожь, так как велико долготерпение всевышнего к народу своему избранному, в сердце своем еще привязанному к земному богатству и потому не созревшему еще для «земли обетованной»! Сообщение это вызвало у моих единоверцев и разочарование, и раскаяние в разных мелких прегрешениях, и новый приступ неприязни к окружающей жизни, с которой они совсем уж было распрощались. Лично я после этого случая еще больше ограничил свое общение с неверующими, чтобы следующий раз наверняка остаться в числе «избранного христова народа».

Все свое свободное время я проводил в обществе детей наших единоверцев. Мы разучивали религиозные гимны и стихи, которые потом пели или декламировали перед взрослыми на призывных собраниях. Старшие «братья» и «сестры» хвалили нас за усердие, за то, что помним и чтим Христа распятого, и для нас эти похвалы были приятнее и значительнее, чем школьные пятерки.

В ту пору я уже знал от матери, от взрослых единоверцев, что наше учение — единственное истинное учение Христа, что есть и другие верующие, например баптисты, православные, но все они либо неправильно понимают учение Христа, либо еще не достигли столь глубокого его понимания, как мы — христиане веры евангельской, что самое убедительное свидетельство нашей избранности — обладание святыми дарами — иноговорения, пророчества и чудотворения. И я почти наизусть помнил вторую главу из «Деяний апостолов», особенно начало ее, которым проповедники обосновывали истинность нашей веры: «При наступлении дня Пятидесятницы все они были единодушно вместе. И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все духа святаго, и начали говорить на иных языках, как дух давал им провещевать».

Цитируя эти строки, проповедники всегда добавляли, что сошествие духа святого было предсказано Христом в Евангелии от Марка в главе 16: «Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками; будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы».

Особенно часто в проповедях о дарах духовных проповедники ссылались на первое послание апостола Павла к Коринфянам, на 12–14 главы. Но, как я узнал позднее, выбирали из этих глав только отдельные, всегда одни и те же места. Дело в том, что многие высказывания апостола Павла можно повернуть против иноговорения, что и делали в диспутах с пятидесятниками приверженцы других христианских направлений. Кстати, это одна из причин того, что многие общины свели в своей практике иноговорения к минимуму.

Но тогда я еще не знал о критике иноговорений и о ее аргументации и слова старших «братьев» воспринимал как абсолютную истину.

Окончив восьмой класс, я уехал в Донецк, где у нас были родственники, и поступил в ремесленное училище. Я знал, что там большая община наших единоверцев, и не сомневался, что братья по вере помогут мне на первых порах. Так оно и оказалось. В общине меня приняли, как в родной семье, включили в молодежную группу. Чувство благодарности к донецким единоверцам еще больше укрепило мою религиозность. Особенно интересовало меня, как решается в христианстве проблема любви Христа. Я делал выписки из Нового завета, советовался со старшими «братьями», интересовался богословской литературой на эту тему; мое увлечение всячески поощрялось. Когда мне исполнилось восемнадцать, вместе с целой группой молодежи я принял крещение в пруду неподалеку от поселка Буденновка.

Вскоре я был крещен «духом святым», «усыновлен богом» и вошел в число «жителей небесного города — Нового Иерусалима». Вместе с другими со слезами на глазах я пел: «…здесь на земле погибнет все, а там наследие мое, а там наследие мое, хочу домой к Иисусу».

В ремесленном училище на мою религиозность никто не обращал внимания. Правда, и я своей верой не бравировал, но и не считал нужным таить ее. Просто, насколько я теперь понимаю, наши педагоги считали, что учеба — это одно, а мои взгляды — это совсем другое.

Все свободное время мы, молодежь общины, посвящали изучению Библии. Каждый вечер мы ехали куда-нибудь в окрестности Донецка, в соседние села или поселки— к своим единоверцам. Нас всегда встречали как дорогих гостей. Начинались оживленные беседы, пение. На «огонек» заходили соседи и родственники хозяев, местная молодежь. Песни обычно вызывали интерес. «Что это вы за песни поете? Мы таких не знаем», — говорили нам. «А это мы Христа проповедуем». Заходил　разговор о нашей вере. Насколько я помню, богословские проблемы и высокие материи мало интересовали наших собеседников. Смысл их был обычно сугубо практическим.

А что дает ваша вера? — чаще всего спрашивали нас. И как ни были мы молоды, но уже прекрасно понимали, кому и как надо отвечать. Девушке мы говорили, что если она примет крещение и выйдет замуж за «брата» по вере, то муж никогда не изменит ей и не бросит ее. Юношам говорили то же самое о наших девушках. Но, кроме того, предварительно выяснив, чем он увлекается, предлагали использовать его способности на благо общины. Если он увлекался пением — ему советовали вступить в наш молодежный хор, если он играл на каком-нибудь инструменте — рекомендовали посещать спевки хора, если сочинял музыку или стихи — выступить с ними и т. д. Пожилому человеку мы обещали, что не только верующие дети, но и «братья» и «сестры» по вере никогда не оставят его в беде, будут с любовью ухаживать даже при самой тяжелой и длительной болезни, в любую минуту поддержат его и духовно и материально.

Мы понимали, что для этих людей, никогда вплотную не сталкивавшихся с религией и по своему развитию еще не способных воспринимать тонкости нашего вероучения, в первую очередь важна именно практическая, житейская разница между нашей верой и их безверием. И если этой практической разницы они не уловят, то сочтут нашу веру просто чудачеством. Привыкнув в своей повседневной жизни руководствоваться исключительно реальным смыслом любого шага, любого поступка, любого явления, они и религию мерили той же мерой.

Сейчас я вспоминаю эти поездки с чувством неловкости за свой былой пыл, за ту горячность, с которой отстаивал преимущества религиозной морали и праведность жизни верующих. За долгие годы проповеднической деятельности и руководства верующими я убедился, что религиозная мораль не только не способна удержать человека от недостойных поступков, но зачастую еще и оправдывает их. Немало доказательств тому хранит моя память, но это уже память зрелого, прожившего сложную жизнь человека, а не пылкого, восторженного юноши, считающего лишь себя и своих единоверцев обладателями истины, причем истины окончательной. Конечно, многого я тогда еще не знал и не мог знать, но даже те факты из жизни моих единоверцев, которые становились известны мне и которые способны были заставить задуматься зрелого человека, я либо просто игнорировал, либо истолковывал в удобном для моих взглядов свете.

Никакого серьезного отпора во время таких миссионерских поездок мы не встречали. Бывало, что с нами не соглашались, спорили. Однако людям, даже обладавшим жизненным опытом, но не искушенным ни в предмете спора, ни в приемах полемики, трудно было что-либо противопоставить нашим аргументам, давно уже отточенным в десятках подобных споров. Зато некоторые заинтересовывались нашей верой, и с ними начинали встречаться старшие «братья» и «сестры», имевшие уже опыт обращения в веру «заблудших душ».

Начав проповедовать, я стал больше приобщаться к «мирской» литературе, искусству, регулярно читал газеты и слушал радио. Я знал, что вообще-то это грех, но грех, рассуждал я, для тех, кто не способен отделить зерна от мякины. Для меня же, искавшего лишь аргументы и факты для проповеди слова божьего, греха в этом не было, ибо сказано: «Все мне дозволительно, но не все полезно». А то, что не могло быть полезно для проповедей, для собственных размышлений над сущностью веры, я отбрасывал от себя легко, как мякину.

«Испытывайте все, держитесь хорошего», — сказано в Библии. Помню, как впервые, в семнадцать лет, пошел я в кино. Фильм мне очень понравился, но весь сеанс меня терзала одна и та же леденящая мысль: а что, если, пока я здесь сижу, уже началось второе пришествие и все мои единоверцы уже в земле обетованной? Я смотрел кино и про себя молился, чтобы оно скорее кончилось— так горячо верил я и в библейские истины, и в то, что говорили старшие «братья» и «сестры».

Я с детства увлекался рыбалкой и всегда мечтал жить на берегу какой-нибудь крупной реки. И, получив специальность слесаря-сборщика металлоконструкций, переехал в Запорожье. Были и другие соображения, приведшие меня именно в этот город. Дело в том, что незадолго до моего приезда руководителей запорожской пятидесятнической общины судили за антисоветскую деятельность. Узнав о моем желании переехать в другой город, благовестник Дмитрий Зарубин предложил мне остановить свой выбор именно на Запорожье, чтобы укрепить там руководство общиной. Он же написал мне рекомендательное письмо к местным единоверцам.

Приехав в Запорожье, я прямо с вокзала отправился по одному из адресов, которыми меня снабдил Зарубин.　Встретили меня хорошо, тут же устроили жить у одного из «братьев». Вскоре я поступил работать на завод «Днепроспецсталь».

В Запорожье, как и в Донецке, я стал активно проповедовать. Занимался и миссионерской деятельностью, и мне предложили возглавить группу верующих в поселке Зеленый Яр. У нас это называлось — руководящий. Руководящие были как бы наместниками пресвитера и его будущими преемниками. Если учесть, что в то время мне не исполнилось и двадцати лет, то можно понять, какая это была большая честь и какие надежды возлагали на меня старшие «братья».

И вот я впервые самостоятельно веду молитвенное собрание! Конечно, я волновался, но все прошло хорошо, все остались довольны.

Собирались мы нелегально. Я был молод, здоров, молился и проповедовал самозабвенно, не щадя сил. И верующие ценили меня за проповеди и за страстные молитвы.

И в Донецке, и в Запорожье были верующие и других христианских направлений: баптисты, евангелисты, адвентисты… Между руководителями разных общин шла тихая, неприметная для непосвященных, но яростная борьба за души верующих. Особенно запомнились мне диспуты с баптистами. И наши проповедники и баптистские произносили поочередно яркие проповеди в защиту истинности и избранности своей веры, обличая заблуждения противника. Баптисты доказывали, что наше крещение «духом святым», иноговорения и пророчества — заблуждения, что они не от бога, а от неправильного понимания библейских текстов, оттого, что, видя нашу «неистинность», господь не просветил нас высшим пониманием своего учения. Мы же, наоборот, превозносили высший смысл и богооткровенность святых даров и убеждали баптистов, что именно обладание ими является высшей ступенью приближения к богу, что баптисты, не обладая «святыми дарами», находятся еще на начальной стадии познания бога.

Таких диспутов было немало и в Донецке, и в Запорожье, но лично я не знаю ни единого случая, когда кто-нибудь кого-нибудь переубедил. И никому из нас в ту пору даже не приходила в голову мысль, что, может быть, не правы и мы, и баптисты, и все остальные, считающие именно свою веру единственно истинной.

Зато среди православных и неверующих наше миссионерство время от времени приносило свои плоды.　Чаще всего обращение начиналось на свадьбах и похоронах, то есть в тех случаях, когда люди в силу обстоятельств оказывались несколько выбитыми из привычной колеи и хотели разделить с кем-то свое счастье или горе.

В общинах пятидесятников большинство обычно составляют женщины. Даже в верующих семьях ребята всегда более активны, более самостоятельны, чем девочки. Поэтому они чаще увлекаются «мирскими» делами и постепенно отходят от веры. Есть и такие, как мой брат Михаил, еще до службы в армии переставший посещать молитвенные собрания. «Вера ваша — дело хорошее, — сказал он как-то, когда его принялись увещевать, — но она не для меня. Не могу совсем никогда и ни при каких обстоятельствах не выпить, не могу высидеть в ваших собраниях…»

И поэтому в каждом новом поколении пятидесятников вновь крещаемых «сестер» больше, чем «братьев». Да и обращать в веру женщин, как правило, легче, чем мужчин.

Я обладал прекрасной специальностью, пользовался среди верующих не только в Зеленом Яру, но и во всей общине большим авторитетом. И поэтому, когда я полюбил девушку из семьи, принадлежащей к нашей общине, то и она сама, и ее родители, и старшие «братья» с радостью согласились на наш брак.

В 1961 году у меня родился сын Гена. В следующем году еще один — Виталий. Жить стало трудно — не было своей квартиры, да и заработок на семью из четырех человек был маловат. Я привык уже чувствовать себя человеком самостоятельным, уважаемым, умеющим организовать и наладить жизнь людей, а тут получалось, что я не в состоянии наладить быт даже собственной семьи. Я стал подумывать о том, чтобы перебраться куда-нибудь, где можно получить квартиру или купить дом, где жизнь дешевле, а заработки повыше.

Вскоре мы переехали к своим единоверцам на Кубань. Но там мы долго не задержались, так как зарабатывать я стал даже меньше, чем раньше. Списавшись с единоверцами, мы двинулись под Очамчиру в селение Охурей, где, как я выяснил, требовались рабочие высокой квалификации. Местный колхоз дал нам в рассрочку домик, за что я отрабатывал на чайных плантациях несколько часов в день. Работать же я устроился в контору по бурению скважин.

В Очамчире единоверцев не было. Ближайшая община находилась в Сухуми. Но вскоре вслед за мной под　Очамчиру переехало еще пятнадцать семей пятидесятников из Запорожья, и мы зажили своей маленькой, но тесной группой. Я вновь стал руководящим.

Именно здесь, под Очамчирой, как я теперь понимаю, и начался перелом в моей жизни. Я веровал истинно и глубоко, много размышлял над Библией, вновь и вновь осмысливая различные толкования тех или иных текстов.

Среди верующих есть разные люди. И даже в одной общине люди хотя и верят в общих чертах в одно и то же, но каждый верует немного по-своему. Как в лесу проселочная дорога то и дело на трудных местах разбегается на множество объездов, а выйдя на сухую, ровную почву, вновь вбирает их в себя, так и любое вероучение— в понимании простых положений и несложных библейских текстов почти все верующие единодушны. Но стоит встретиться более трудному, как это единодушие рассыпается на различные толкования. И чем сложнее текст, тем больше толкований.

Но это применительно к пресвитерам, проповедникам и наиболее грамотным и развитым рядовым верующим. Большинство же в общине составляют люди и не очень грамотные и не очень развитые. Поэтому одна из главных обязанностей руководителей — добиваться правильного и единого понимания верующими всех положений вероучения.

Я вряд ли добился бы каких-либо успехов и в проповедях, и в миссионерстве, и в руководстве верующими, если бы не умел соотносить свои слова и дела с тем, что диктовала окружающая жизнь. Конечно, вера была для меня превыше всего, но от жизни тоже никуда не денешься! А жизнь человеку, привыкшему размышлять, подкидывает порой непростые задачки.

Одна из особенностей пятидесятничества — вера в пророчества. И до поры до времени я полностью веровал во все, что предрекали наши пророки и пророчицы. Но постепенно в моей памяти накапливалось все больше случаев, когда пророчества не сбывались.

Так, в Томаковском районе Днепропетровской области был пророк Прохоренко. В свое время он предсказал, что одна из женщин нашей общины, давно уже болевшая, скоро умрет. С тех пор прошло уже лет двадцать, однако эта верующая жива и поныне.

Одна из моих родственниц строила с мужем новый дом. А местный пророк (дело было в Калинковичах) предсказал, что не успеют они достроить дом, как моя родственница умрет. В общине это пророчество восприняли всерьез, некоторые даже стали обсуждать, на ком женится муж после ее смерти. А эта женщина жива до сих пор.

Но бывали вещи и похуже. Помню, как из общины ушли несправедливо осужденные молодые супруги. Шура попала в больницу, и ей в бессознательном состоянии прервали беременность, так как ее продолжение угрожало жизни молодой женщины. А пророк объявил, что ему было откровение, будто Шура специально избавилась от ребенка с благословения мужа. И молодых супругов чуть не затравили.

Я мог бы привести немало подобных примеров. По молодости лет я быстро забывал случаи ложных пророчеств или же убеждал себя, что я еще многого не знаю и потому не могу судить о том, что еще скрыто от меня богом. Но подсознательно память хранила эти случаи, складывала один к одному, чтобы потом, уже под Очамчирой, когда в моей группе такие эпизоды пошли один за другим, выдать их все разом, словно бы неким озарением.

Среди тех, кто следом за мной переехал из Запорожья под Очамчиру, была и «сестра» Надежда Самарская. Как-то в общине возник конфликт, и мы пригласили для его разбора старшего пресвитера. Однако время шло, а старший пресвитер все не появлялся. И вот однажды «сестра» Надежда «исполнилась духа святого» и от имени бога заявила: «Дети мои, согласитесь на любой день пребыть в посте и молитве, и я пришлю к вам моего служителя, который исполнит мою волю».

Я предложил, не откладывая, совершить пост и молитву в ближайшее же воскресенье. Предложение было принято, все воскресенье мы провели в посте и молитве. Но старший пресвитер не приехал. Пророчество оказалось ложным. Тогда Самарская, спасая свою репутацию, вновь «исполнилась духа святого» и изрекла от его имени: «Дети мои, я только испытал вас, и оказалось, что некоторые не выполнили мое повеление. Они постились только до обеда, а я сказал, что нужно пребывать в посте до самого приезда моего служителя».

Эта уловка вызвала возмущение даже у тех, кто слепо верил в любое пророчество. Бог, согласно вероучению, не испытывает никого обманом. А здесь явный обман пророка.

Этот случай и много других, подобных ему, поставили меня перед сложной задачей — если пророчество от бога, то оно должно сбываться, а если не сбывается, значит, не от бога, но от человека. А как мне определить, какое пророчество истинное, а какое ложное? И как бороться с лжепророками?

Не от сомнений в вере или в даре пророчества, как таковом, пришел я к этим размышлениям, а от стремления к чистоте веры, к очищению ее. Ибо как мог я одобрить и допустить, чтобы грешный глас человеческий выдавался за откровение божье?

И я пришел к выводу, что почти все известные мне пророчества моих единоверцев о том, где и что произойдет, — ложные, что нет в них истины и, следовательно, не от бога они, а от лукавства и гордыни лжепророков. И тогда я стал обличать наших пророков, требуя, чтобы они прекратили лжепророчества. Если хоть раз напророчили ложно, доказывал я, то уже не можете пророчить истинно, ибо не течет из одного источника и горькая и сладкая вода. Я надеялся, что, очистившись от ложных пророков, мы обретем истинных.

Большинство верующих встало на мою сторону, но пророки, боясь потерять свое влияние, стали жаловаться на меня пресвитеру. Постепенно забеспокоилось и руководство. Мне стали в доверительных беседах объяснять, что, обличая лжепророков, я разрушаю веру. Если, мол, всех пророков обличишь — что от веры останется? Ведь она стоит на даре пророчества, как на одном из трех китов. Но, если возможно обличить всех пророков, удивился я, значит, и все пророчества не от бога! Да не в этом дело, ответили мне. Даже если и не от бога, а люди считают, что от бога, не надо разрушать их веру. Сегодня человек начнет сомневаться в истинности пророчеств, завтра в иноговорении, а послезавтра, глядишь, усомнится и в самом боге.

Я, однако, с этими доводами не согласился. Вера, считал я, должна быть чиста. Ведь сам Христос изобличал лжепророков. Нет, думал я, не изобличение лжи разрушает веру, а сама ложь разъедает ее, как ржавчина.

Мы прожили под Очамчирой пять лет. Пять лет работал я практически на двух работах. Пять лет вел я молитвенные собрания, проповедовал, боролся с лжепророками. Был я еще молод, но начинал чувствовать, как все больше накапливается во мне усталость. Да и здоровье мое, и без того подорванное, начинало сдавать. Первый звонок прозвенел еще в ту пору, когда меня призывали в армию. Я сразу же заявил, что не возьму в руки оружия — моя вера, мол, не позволяет мне этого. Работники военкомата много беседовали со мной, а между тем оформление призыва шло своим чередом. И я не знал, что мне делать: то я решал, что буду твердо стоять на своем и стану мучеником во имя Христово, то, представив себе все последствия этого поступка, начинал сомневаться в его правильности. Но подошло время медицинской комиссии, и проблема решилась сама собой— меня забраковали. Я до того обрадовался, что даже не запомнил тогда ни названия болезни, ни тех рекомендаций, которые дал мне врач. И конечно же не пошел больше к врачу, не подумал о том, что лучше бы мне быть здоровым и отслужить в армии, чем получить освобождение от нее по болезни. И только усмехнулся, когда один из работников военкомата сказал, что моя болезнь связана с моей верой и что, если я вовремя не одумаюсь, скорее всего, стану инвалидом. Сам я чувствовал тогда себя вполне здоровым, а кроме того, считал, что на все воля божья: захочет — пошлет испытание болезнью, захочет — исцелит.

Годы напряженной жизни сделали свое дело. У меня начались недомогания, которым я, правда, не придавал значения. Но все вместе — и усталость, и недомогания, и расхождение во взглядах с руководством — зародило во мне какую-то смутную тоску. Меня вдруг непреодолимо потянуло на родину — в Белоруссию. И в 1967 году я вернулся с семьей в Калинковичи.

Среди прочих ожиданий, связанных с возвращением на родину, я надеялся встретить здесь понимание в борьбе с лжепророчествами. Но после первой же моей проповеди на эту тему у меня произошло столкновение с епископом пятидесятников Петром Журавель. Я был горько разочарован. Значит, все руководство пятидесятников предпочитает выдавать ложь за откровения свыше? А может, и в самом деле все пророчества не от бога?

Теперь, оглядываясь в прошлое, я понимаю, что, со своей точки зрения, руководители пятидесятников были правы, когда всячески противились обличению лжепророков. Начав критически смотреть на пророчества и поняв, что руководители наши стараются не столько блюсти чистоту веры, сколько борются за свой авторитет, я стал более внимательно приглядываться к жизни общины, размышлять над соответствием между религиозными заповедями и поведением верующих. Если раньше, встретив несоответствие между учением и действительностью, которое я был не в силах объяснить, я обращался за советом к старшим и более опытным «братьям», то теперь　я предпочитал полагаться на собственные силы. Зная, что наши руководители поощряют обман верующих лжепророчествами, я уже ни в чем не мог им довериться. Как я мог быть уверен, что они и тут не обманывают или не покрывают обман?

И тут меня поджидало еще одно крупное разочарование. Я обнаружил, что некоторые мои «братья» и «сестры» по вере на работе тащат все, что только могут. Везет, скажем, мой единоверец доски — заглянул к себе во двор, сбросил немного. Один «брат» построил стены своего дома из кирпича, купленного у тех, кто этот кирпич украл со стройки. И вся община об этом знала. Когда строительство закончилось, было устроено что-то среднее между молитвенным собранием и новосельем. Петр Журавель именем бога благословил дом. А когда я ему при старших «братьях» сказал, что нехорошо именем бога, который заповедовал «не укради», благословлять дом из ворованного кирпича, Журавель стал доказывать, что «брат» не украл, а всего, мол, купил, так что никакого греха на нем, дескать, нет. И вообще, мол, что приносит пользу вере и верующим, то бог благословляет.

Не могу сказать, что сам я без греха. Когда строился, не мог достать несколько бревен. Пришлось их тайком срубить с «братьями». Так потом меня совесть замучила. Покаялся я Петру Журавель, а он мне — да забудь ты, брат, об этом, тебе на пользу, значит, и богу угодно…

Чем больше присматривался я к жизни моих единоверцев, тем больше убеждался, что они нарушают многие заповеди. И мне стало больно за свое былое донкихотство — я боролся за очищение веры от лжепророчеств и не видел, как рядом эту веру заляпали разными грехами, куда более пакостными.

Тяжело переживал я новое разочарование. Но и оно не убило моей веры. Каждому воздастся по его грехам и по его делам, решил я. Если плох слуга, то это еще не значит, что плох и господин.

Я по-прежнему ходил на молитвенные собрания, по-прежнему проповедовал, но все больше и больше размышлял над сущностью веры, ее смыслом, над тем, что говорит учение и что показывает жизнь.

Так проходили месяц за месяцем, год за годом… Весь смысл моей жизни сосредоточился в проповеди и молитве, молитве и проповеди.

Была у нас в общине парализованная девушка. Уже после того как ее разбил паралич, она приняла водное крещение и крещение «духом святым». Согласно вероучению, бог либо испытывает болезнью веру человека, либо наказывает его за грехи. И до того мне стало жалко ее, что я стал размышлять над тем, каким же должен быть ее грех, если за него последовало такое наказание?

Если господь испытывал ее веру, думал я, то после того, как она приняла оба крещения, веровала и не роптала, ее надо было бы исцелить. Если же она наказана, то почему ей не прощен грех, если господь допустил ее в число «избранных», то есть получивших крещение «духом святым»? Может, господь просто забыл про нее или ждет какого-нибудь повода, чтобы проявить свою милость? И я стал молиться за нее.

Я молился и один, и вместе с другими единоверцами. Молился день за днем, самозабвенно и неистово.

Господи, молился я, обрати свою милость на эту девушку, если ты такой, каким я тебя представляю, ты не пройдешь мимо нее! Ведь это же ты сказал — где собрались двое или трое во имя твое, там я среди них, и если будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе: перейди отсюда туда — и она перейдет и ничего не будет невозможного для вас!

И после одной из особенно страстных молитв я вдруг с ужасом подумал: «А что если там, куда я взываю, пустота?»

Помню, как страшна была эта мысль. Я содрогнулся и от этого открытия, и от страха перед собственной дерзостью. Но страх тут же отступил, зато навалилось отчаяние.

Ночью я не смог сомкнуть глаз ни на одну минуту. Потеряв бога, я стал искать его. Я перебирал всю свою жизнь, судорожно пытаясь уцепиться за былую убежденность, ибо пусто и жутко было мне без бога. Но в памяти возникали лишь те случаи, когда я и раньше вставал в тупик, но отмахивался от собственного недоумения тем, что это для меня пока непостижимо, что есть в этом высший смысл, еще скрытый от меня. Я пытался вспомнить все, что укрепляло и питало мою веру, но и там не мог отыскать бога. Не было его ни в пророчествах, ни в иноговорении, не было его ни в проповедях, ни в молитвах. И сами библейские тексты предстали передо мной по-новому, обнажились своими противоречиями, повелевая то любить, то ненавидеть, то все прощать, то за все платить той же платой…

Я обращался к иноговорению, но и в нем не обнаруживал истины. С самого детства считал я полноценным верующим лишь того, кто был крещен «духом святым»,　то есть получил дар говорения на языках иных. И наши проповедники, и сам я, готовя верующих к крещению «духом святым», ссылались на слова Христа о неотступной молитве, внушали, что молиться необходимо до тех пор, пока бог по неотступности молящегося не пошлет ему «духа святого», знамением чего и является говорение на иных языках.

После длительного поста, наставления и покаяния желающий получить крещение начинал длительную непрерывную молитву. «Дай, дай, господи, дай…», или же: «Крести, крести, господи, крести…», или: «Излей, господи, излей, излей…» — молил он, как правило, час за часом. Чтобы помочь ему, все присутствующие в молитвенном собрании тоже начинали громко молиться. И вскоре в общем шуме невозможно было понять, кто, на каком языке и о чем молится. Наконец все постепенно затихали, и только желающий получить крещение продолжал исступленно взывать к богу. И если язык у него начинал заплетаться, речь становилась лепечущей, нечленораздельной, а сам он впадал в экстаз, то считалось, что он исполнился «духа святого».

Случалось, что люди с крепкой психикой долго не могли привести себя в такое состояние, и тогда на помощь им приходили старшие «братья» и «сестры», имеющие «дар воспоможения». Когда язык молящегося начинал заплетаться, они присоединялись к его молитве и требовали, чтобы он повторял за ними слова на ином языке. Если молящемуся это удавалось, то тогда тоже считалось, что на него сошел «дух святой». И если в молитвенном собрании присутствовал кто-либо, имеющий дар истолкования языков, то он пояснял верующим, что именно говорит бог устами молящегося на иных языках. Не раз и не два приводил я на молитвенных собраниях слова апостола Павла: «…кто говорит на незнакомом языке, тот говорит не людям, а богу; потому что никто не понимает его, он тайны говорит духом».

Долгие годы воспринимал я говорение на иных языках как одно из убедительных свидетельств нашей причастности к сокровенным тайнам веры. Я уже знал, что, критикуя нашу позицию, баптисты приводили слова апостола Павла из того же первого послания к Коринфянам: «…если я приду к вам, братия, и стану говорить на незнакомых языках, то какую принесу вам пользу, когда не изъяснюсь вам или откровением, или познанием… Так если и вы языком произносите невразумительные слова, то как узнают, что вы говорите? Вы будете говорить на　ветер… Я более всех вас говорю языками; но в церкви хочу лучше пять слов сказать умом моим… нежели тьму слов на незнакомом языке». И еще: «Если вся церковь сойдется вместе, и все станут говорить незнакомыми языками, и войдут к вам незнающие или неверующие, — то не скажут ли, что вы беснуетесь?»

Мы на эти слова апостола Павла приводили другие, и спор всякий раз заходил в тупик.

Но в ту ночь, мысленно перебирая и прошлую жизнь, и библейские тексты, я вдруг задумался над тем, что когда бог исполнил апостолов «духа святого», то, как сказано во второй главе «Деяний апостолов» «собрался народ, и пришел в смятение, ибо каждый слышал их говорящих его наречием. И все изумлялись и дивились, говоря между собой… как же мы слышим каждый собственное наречие, в котором родились».

Значит, поразился я своему открытию, когда бог излил на апостолов «духа святого» и те стали говорить на иных языках, то это были родные языки присутствующих людей. Господь давал апостолам не иные языки вообще, а родные языки тех людей, к которым они обращались, чтобы их могли понять! Так что общего, подумал я, между говорением на родном языке твоего собеседника и иноговорением моих единоверцев, которых никто не в состоянии понять? Не больше, чем у зерна с мякиной! Можно, конечно, возразить, что тот, кто молится «на незнакомом языке, тот говорит не людям, а богу… он тайны говорит духом». Но если богу, да еще тайны, зачем тогда дар истолкования? Богу истолкование не нужно, а верующим ни к чему тайны, предназначенные для бога. Если же истолкование для верующих, то тогда почему не говорить на их родном языке, как это делали апостолы? Нет ответа на этот вопрос. И, значит, нет в говорении на иных языках истины, как нет ее и в пророчествах!

А если нет истины в говорении на иных языках, то кому и зачем нужно и крещение «духом святым», и само иноговорение, оставляющее тяжелое ощущение даже у самых бывалых и крепких в вере? Кому нужно, чтобы калечились судьбы людей, которые, не выдержав огромную нагрузку, попадают в психиатрические больницы? Сколько я знаю таких! Это и Валентина Вовк, бывшая работница «Запорожстали», и Николай Павленко из Запорожья, и многие другие. Недаром же целый ряд общин наших единоверцев отказались от иноговорения, признав, что нет в нем истины, а вреда много. И если не нужно　оно ни богу, ни верующим, то кому тогда? И почему наши руководители так упорно отстаивают истинность говорения на иных языках, называя тех единоверцев, что отказались от него, предателями Христа? Не потому ли, что признать иноговорение заблуждением, так же как и признать ложными лжепророчества, — значит признать собственное непонимание основных откровений учения, то есть навсегда утратить свой авторитет среди верующих и власть над ними?

Нет, не мог отыскать я истины в говорении на иных языках, как не мог отыскать ее и в пророчествах. Не было ее и в других духовных дарах. Ни в даре воспоможения, ни в даре истолкования, ни в даре чудотворения.

И опять вспоминал я, сколько сам молился об исцелении больных и сколько раз присутствовал на таких молениях, совершаемых видными чудотворцами пятидесятничества. Чаще всего молитвы не достигали своей цели. Значит, такова божья воля — разводили руками верующие вслед за чудотворцами. Но бывало, что вслед за молитвой наступало исцеление, и тогда слух об этом разносился по всем общинам.

Долгие годы я верил в дар чудотворения так же безоговорочно, как в пророчества и в иноговорение. Но так же как и с пророчествами, только несколько позднее, сопоставление учения с действительностью заставило меня задуматься над истинностью и этого, последнего из духовных даров, остававшегося для меня до той поры несомненным.

Я перебирал в памяти все хорошо известные мне случаи исцеления и не находил в них чудес. Наоборот, чем больше размышлял я над ними, тем больше убеждался, что созданный впоследствии ореол чуда прочно затмевал вполне естественные и легко объяснимые причины выздоровления того или иного верующего. И чем больше проходило времени, тем больше правда подменялась вымыслом. Как и пророки и говорящие на иных языках, чудотворцы, как правило, искренне убеждены в действительности того, во что они верили, то есть в то, что произошло именно чудо и что это по их молитве бог послал больному исцеление. Но правда и то, что среди чудотворцев, так же как и среди пророков, были люди, в глубине души понимающие, что в совершаемых ими исцелениях и в провозглашаемых пророчествах нет ничего сверхъестественного, но обманывающие верующих во имя укрепления их религиозности и своего авторитета. А верующие, жаждущие чуда как подтверждения своих убеждений и надежд на жизнь вечную, на заступничество и особую милость бога, конечно же подсознательно стремились увидеть не то, что их может разочаровать и огорчить, а то, что способно поддержать и укрепить их веру. Долгие годы так же относился ко всем таинствам нашего вероучения и я. Но теперь, глядя на них непредубежденным взглядом, я не мог обнаружить в них ничего, что подтверждало бы мои прежние представления о них.

Много случаев исцеления перебрал я в своей памяти, и ни один из них не помог мне в моей попытке вновь отыскать бога и вернуть былую веру.

Помню, с каким восторгом рассказывали друг другу верующие об исцелении жителя Запорожья Якова Кобылинского. Слух об этом случае чудотворения разнесся чуть ли не по всем общинам наших единоверцев. И чем дальше, тем сильнее то, что говорили об этом исцелении верующие, не походило на то, что произошло на самом деле. Больше того, сам «брат» Яков после объяснений проповедников безоговорочно уверовал в чудесный характер своего выздоровления.

А началось все с того, что в 1972 году у него произошло обострение болезни почек. Казалось бы, в полном соответствии с законами вероучения Кобылинский должен был бы положиться на божью волю и на чудотворцев. Ведь сказано в книге «Притчей Соломоновых»: «…кого любит господь, того наказывает…» Если следовать вероучению, то «брат» Яков не должен был бы противиться божьему наказанию. Но когда грянула беда, он, как и большинство моих единоверцев, сразу же забыл и о молитве как самом надежном способе исцеления, и о чудотворцах и конечно же обратился к врачам. «Скорая помощь» в тяжелом состоянии доставила его в урологическое отделение городской больницы. Однако единоверцы Якова не сочли его поступок противоречащим вероучению, — ведь и сами они, серьезно заболев, обращались не только и не столько к молитвам, сколько к врачам.

В общине был объявлен пост с молитвой об исцелении «брата» Якова. Но ни пост, ни молитва не помогали. Кобылинский по-прежнему находился в тяжелом состоянии. Тогда из Прибалтики пригласили исцелителей, которые слыли знаменитыми чудотворцами. Но и прибалтийские чудотворцы оказались бессильными. Чуда не происходило, и в общине поднялся ропот. Одни считали, что чудотворцы молятся без усердия, другие говорили, что «брат» Яков, видно, сильно согрешил перед господом, третьи начали сомневаться и в даре чудотворцев, и в даре чудотворения вообще. Надо было срочно как-то спасать положение, и пророк Прохоренко из деревни Кислычеватая Томаковского района изрек, что бог, мол, не посылает «брату» Якову исцеления потому, что он, находясь в больнице, молится не на коленях, а лежа в постели и укрывшись одеялом.

А тем временем Кобылинскому сделали сложную операцию, которая прошла удачно. Узнав об этом, чудотворцы поспешили объявить, что бог услышал молитвы детей своих и послал «брату» Якову исцеление. «Сестра» Таня Степочкина, имевшая дар видения, объявила, что, когда Кобылинскому делали операцию, у нее было видение от бога, что вся операция проходила под непосредственным руководством ангела божия, незримо присутствовавшего в операционной и своим внушением наставлявшего врачей, ставших, таким образом, всего лишь оружием в руках божьих.

Выйдя из больницы, «брат» Яков, вразумленный чудотворцами, пророками и проповедниками, призвал единоверцев вознести вместе с ним благодарственные молитвы богу за чудесное исцеление. О врачах же, совершивших сложную операцию и спасших ему жизнь, ни он, ни чудотворцы, ни пророки в своих молитвах даже не упомянули.

К чудотворению относится также и изгнание бесов, то есть исцеление душевнобольных. Чаще всего бесноватость проявляется во время моления о крещении «духом святым», когда молящийся, доведя себя до исступления, начинает вдруг хулить бога или произносить что-либо непотребное.

Мне приходилось слышать о чудесных исцелениях бесноватых. Но, как я узнал много позднее, подобные чудеса хорошо известны и практикуются не только у пятидесятников и других христианских вероучений, но и в обычной, чисто мирской медицине. Так что и тут трудно признать какое-либо чудо. Но лично я сталкивался с ситуациями, доходящими до анекдота.

Так, в 1969 году «братья» по вере в запорожской общине внушили Полине Дупляковой, что в нее вселились семь бесов. Дело в том, что во время молитвы на иных языках «сестра» Полина начинала произносить непристойные слова. Старшие «братья» стали расспрашивать ее о всех подробностях ее жизни и выяснили, что в детстве она была верующей, но, когда подросла, перестала посещать общину и некоторое время вела мирскую жизнь. Именно тогда-то, заключили «братья», и вселились в Полину семь злейших бесов.

Были устроены посты и молитвы об изгнании бесов. Но стоило Полине начать молиться на иных языках, как она вновь произносила непристойности. Тогда ей предложили поехать в город Ковель Волынской области, где жил чудотворец, по слухам, исцеляющий от всех душевных и физических недугов.

Вернувшись из Ковеля, где она пробыла десять дней, Дуплякова сообщила, что трех бесов чудотворец изгнал, но четыре еще остались.

Я поинтересовался, как проходило лечение. Полина рассказала, что в Ковеле она несколько дней по требованию чудотворца постилась. Потом в дом, где она остановилась, пришли чудотворец и несколько сопровождавших его верующих. Во время усиленной совместной молитвы Полина вдруг почувствовала какое-то облегчение и после молитвы сообщила об этом чудотворцу. Тот тут же заявил, что чудо состоялось, но вышли только три беса, и велел приехать еще раз для изгнания оставшихся четырех. Почему он решил, что вышли именно три, а не два или четыре, ни он Полине, ни она мне вразумительно объяснить не сумели.

В ту пору подобные случаи вызывали у меня недоумение, но быстро забывались. Как и любому верующему, мне тоже не хотелось мучить себя сомнениями и лишаться заманчивых надежд на жизнь вечную, на особое милосердие и покровительство бога.

А теперь, словно в отместку за былые заблуждения, память вновь и вновь возвращала меня в прошлое, безжалостно обнажая суть того, во что я когда-то верил сам и чему учил других…

Так промаялся я всю ночь, и, когда наступил рассвет, оказался я гол и беззащитен перед нарождающимся днем. О чем бы я ни подумал, ни в чем не находил смысла. Надо было собираться на работу, но и в ней не было смысла, как не было его во всей этой жизни. И не знал я — идти или не идти, потому что если не пойти, то решат, что я заболел, и придут навестить, и надо будет что-то говорить, а что я могу сказать, если пусто в душе и пусто в мыслях. А если идти, то надо весь день делать что-то, не имеющее ни смысла, ни значения, и надо что-то говорить о работе, как будто есть какой-то смысл и в самой работе, и в этих разговорах…

Проходил день за днем, неделя за неделей. Иногда　мне казалось, что я вновь обрел былую веру. И я хватался за нее обеими руками, но… в руках у меня опять оказывалась пустота.

И не с кем было мне посоветоваться, не с кем откровенно поговорить, некому высказать всю боль и тяжесть своего разочарования. Даже жена, казалось бы самый близкий человек, не поняла меня, когда я пытался объяснить ей, что произошло со мной. Для нее мое прозрение было лишь страшным грехом. Я стал одинок и бесприютен, как странник в чужой стране, не знающий ее языка. С людьми неверующими я поддерживал только самые необходимые контакты, да и странно и неловко было мне войти в незнакомую мирскую жизнь. А со своими бывшими единоверцами, к которым принадлежали и все мои родственники, мы говорили уже на разных языках.

Жизнь обтекала меня, как мощная река маленький островок. Я мучился ночами, то и дело просыпаясь.

Надо было на что-то решаться. И я задумал вновь куда-нибудь переехать, туда, где не было бы никакой связи с прежней жизнью и ничто не напоминало бы о ней. Но жена резко воспротивилась моему желанию, и я понимал ее: для нее жизнь без единоверцев была бы подобна ссылке. И тогда я уехал один. Уехал далеко. Туда, где труднее, — в Норильск.

Все здесь было для меня ново и непривычно. Приходилось мне нелегко. Но и физически и морально я начал чувствовать себя гораздо лучше. Вернулся сон, и по утрам я вставал бодрый, отдохнувший. Радостно встречал начинающийся день.

Я по-прежнему каждый день читал Библию и размышлял над ней, пытаясь понять, почему раньше я не замечал в ней тех противоречий, которые теперь сами бросались в глаза. И постепенно мне стало ясно, что раньше я воспринимал в библейском образе бога только положительные черты, и лишь сейчас стало открываться мне, сколько в нем отрицательного. И все больше крепло во мне сознание, что я прав, что бога — во всяком случае, такого, каким рисует его Библия, — нет и не может быть. И если бог где-то и есть, размышлял я, то он совсем не такой и не может оказывать никакого влияния ни на жизнь, ни на судьбы людей.

Так жил я в Норильске. Но Север есть Север, он требует крепкого здоровья, а какое уж у меня было здоровье! После некоторого улучшения оно вновь подвело меня. Теперь я уже не боялся обращаться к врачам.　Север вам противопоказан, сказали мне. Поменяйте климат и постарайтесь вести спокойный, размеренный образ жизни.

Делать было нечего. После некоторого раздумья я вернулся в Запорожье, куда к этому времени переехала и жена с детьми.

Здоровье улучшилось, но морально я себя чувствовал гораздо хуже, чем в Норильске. Там никто не знал моей прежней жизни, не было не только единоверцев, но и, насколько я мог убедиться, вообще не было верующих. И я спокойно вписался в окружающую жизнь. Здесь же, в Запорожье, в доме постоянно шли разговоры о вере. Кроме того, когда все уходили в молитвенное собрание, напоминала о себе многолетняя привычка к активной проповеднической и организаторской деятельности, к окружению людей, которых я считал своими «братьями» и «сестрами». Ведь какие бы внутренние счеты и споры ни раздирали общину, по отношению к «миру» она почти всегда оставалась сплоченным и единодушным коллективом. И я остро чувствовал, как не хватает мне этого ощущения общности и единодушия.

Отчасти еще проверяя себя, отчасти тоскуя и тяготясь душевным одиночеством, я время от времени бывал в молитвенных собраниях. Но ни радости, ни облегчения мне это не приносило. В общине молились за меня, как за заблудшую душу, постились, пророчествовали, говорили на «иных языках», пытались меня увещевать. Мне же было больно и тягостно смотреть на все это. И однажды на братском собрании я заявил, что бога нет и не может быть. Подумайте хорошенько, сказал я бывшим единоверцам, ведь никто из вас не может ответить на многие вопросы. Вы начинаете путаться в толкованиях, ссылаться то на неисповедимость путей господних, то на высший смысл, постижимый лишь верой, а не разумом. А если предположить, что бога нет, то на все вопросы находятся логичные и убедительные ответы.

Меня опять принялись увещевать, но что они могли мне доказать, если Библию я знал лучше многих из них, не говоря уже о том, что я видел ее теперь непредубежденным взглядом, то есть куда более ясно и четко, чем они…

Я вернулся в Запорожье уже полностью неверующим, но не обретшим нового смысла и новых целей в жизни. Позади была пустота, и впереди виделась тоже одна пустота. Многие сомнения еще мучили меня. Пусть нет бога, но есть люди, к которым я был когда-то искренне　привязан, вместе с которыми столько пережито. Кроме того, мои прежние представления о неверующих к тому времени почти не изменились. В Норильске я видел и выпивки, и курение, и сквернословие. Правда, как я теперь понимаю, в большинстве своем и там были люди порядочные, не пьющие лишнего, не сквернословящие. Но мне, привыкшему и курение, и сказанное в сердцах резкое слово, и рюмку вина считать большим грехом, все неверующие казались погрязшими во всевозможных грехах.

И теперь в Запорожье, оказавшись в полном духовном одиночестве, с сознанием потраченных впустую и десятков лет, и здоровья, без всякого смысла и цели в жизни, без надежд на будущее, я стал приходить к мысли, что жизнь прожита и пора поставить точку. И от этого тихого, безвыходного отчаяния я решился на такой шаг, который раньше бы мне и в голову не мог прийти.

Я всегда испытывал неприязнь к атеистам. Одно дело — просто неверующий человек, считал я, и совсем другое дело — атеист — богоборец, слуга Сатаны. Даже говорить с такими людьми я прежде считал за большой грех. А теперь я сам обратился в местную организацию общества «Знание». Там меня познакомили с Ильей Кондратьевичем Гаем — удивительно умным и душевным человеком, бывшим моряком, полковником в отставке. Мы долго беседовали с ним, и, когда расстались, он пообещал дать мне книгу бывшего ксендза Рагаускаса. Прочитай, подумай, сказал Илья Кондратьевич, Рагаускас прошел такой же сложный путь духовных исканий, как и ты. А когда прочтешь, поговорим…

Договорились встретиться на следующий день в шесть вечера на нашем берегу. Сам Гай жил на другом берегу, и добираться до места встречи ему было долго и сложно. А на следующий день ударил дождь со снегом. Погода такая, про которую говорят, что добрый хозяин и собаку во двор не выгонит. А Гай ведь пожилой человек! И я был уверен, что не потащится он в этакую даль из-за какой-то книжки, которая к тому же нужна не ему, а мне.

Но он приехал! Это был первый удар по моим представлениям о неверующих.

Книга Рагаускаса взволновала меня. Я то и дело находил в ней мысли и ситуации, созвучные с моими. И я невольно ухватывался за его рассуждения о жизни и вере, получая в них поддержку собственным размышлениям. Значит, не только я так думаю. И если каждый из нас пришел своим собственным путем к одному и тому же, то не говорит ли это о том, что мы отыскали истину?

Мы вновь встретились с Гаем и вновь долго и обстоятельно беседовали. Я стал бывать у него дома и, чем больше узнавал его, тем больше удивлялся его уму, его знаниям, его душевной тонкости и щедрости. Меня радовали его отношения с женой, его искренность, честность, обязательность. Мне захотелось быть похожим на него, захотелось такого же домашнего уюта и тепла. И я вдруг понял, что неверующий может быть гораздо нравственнее, чем верующий.

Это открытие буквально потрясло меня. Но это было радостное потрясение, вновь возвратившее меня к жизни. Теперь у меня было из-за чего и для чего жить. И я подумал, что жизнь хороша именно благодаря таким людям, как Гай.

Осенью я пошел в вечернюю школу. И здесь мне повезло на хороших людей. Был ноябрь, люди учились уже третий месяц, а я, окончив когда-то всего восемь классов, попросился прямо в десятый.

Честно говоря, я не надеялся на удачу. Но вышел откровенный разговор с преподавателем Алевтиной Ильиничной Мышастой, и она поняла меня. Конечно, пришлось много заниматься, но мне помогали и учителя, и мои новые друзья, да и сам я, обретя новый смысл в жизни, занимался яростно и неутомимо.

Десятый класс я окончил на четверки и пятерки, а одиннадцатый — на отлично. Учеба захватила меня, в ней я находил тот же неослабевающий интерес, как когда-то в изучении Библии и подготовке к проповедям. Кроме того, у меня почти не оставалось свободного времени, появились друзья в школе и на работе, и прежняя тоска по общине, по единоверцам отступила.

В 1972 году я поступил на вечернее отделение индустриального института. И все было бы хорошо, но дома атмосфера все больше накалялась. Жена не могла простить мне отход от веры. Я вновь и вновь все ей объяснял, все растолковывал, и порой казалось, что она начинает понимать меня, соглашаться с моими доводами и аргументами, но буквально на следующий же день слепая вера брала в ней верх и она проклинала меня, оскорбляла, называя предателем.

В том же году я познакомился с Виктором Ефимовичем Переверзевым, который вскоре стал моим старшим товарищем и другом. Именно Виктор Ефимович убедил　меня в том, что опыт моих духовных исканий по-своему ценен и что я должен передать его людям. Мне почему-то казалось, что я обязательно должен буду ругать своих бывших единоверцев, выставлять на всеобщее обозрение все их грехи и человеческие слабости. А это я считал недостойным. Но вскоре я убедился, что Виктор Ефимович относится к верующим с большим сочувствием, воспринимая их религиозность как их беду, а не вину. И что поносить веру от меня никто не требует, что я просто должен рассказать о своих духовных исканиях и о тех результатах, к которым я пришел. Так начались мои выступления по радио, в печати, перед пропагандистами атеизма и населением. И это еще больше наполнило мою жизнь. Но в семье отношения не налаживались. Кончилось тем, что мне пришлось уйти в общежитие.

* * *

Четверть века я посвятил неустанному, ежедневному служению богу: около пятнадцати лет — проповеди слова божьего и миссионерству, десять лет — наставлению верующих. Лучшие годы жизни — юность и молодость — остались позади. Сколько можно было сделать полезного за эти годы! Но они ушли, и их уже не вернуть. Ушли впустую. Я считал, что борюсь за истину, за высшие идеалы, за торжество правды, справедливости и добра. И ради этого торжества не жалел ни времени, ни сил, ни здоровья. Не жалел себя и не жалел других, добиваясь неукоснительного соблюдения всех требований вероучения. Служение богу я ставил превыше всего — превыше личного счастья и своего и верующих, превыше законов и норм, принятых в том обществе, в котором мы жили.

Теперь, оглядываясь в прошлое, я понимаю, что смирение и кротость, которые мы ставили себе в заслугу, следуя требованиям вероучения, были лишь в наших молитвах и беседах. А нашими делами, нашими поступками, нашим отношением к окружающим нас людям руководила непомерная гордыня, столь осуждаемая нами на словах. Ведь мы были особые, «избранные»! Мы должны были обрести жизнь вечную, а все остальные — погибнуть в грехах и разврате!

Горько разочаровываться в своей исключительности, увидеть, что ты такой же, как десятки и сотни миллионов других людей.

Я знал немало верующих, которых влекло к религии　чувство исключительности, избранности, превосходства над окружающими их людьми. Каждому человеку необходимо чувство самоуважения. Но именно самоуважения, а не самомнения и гордыни. Самомнение, гордыня— это то, чем человек сам награждает себя без всяких к тому оснований. Чувство самоуважения же формируется на основе сознания той пользы, которую ты приносишь обществу, окружающим тебя людям, заслуженного авторитета у товарищей по работе, соседей, в кругу родных и близких людей.

После моего отречения прошел уже не один год. Многое за это время переосмыслено, многое обдумано. У меня хорошая семья. Старшие сыновья с моей помощью избежали моих ошибок. Я этому очень рад и даже немного завидую им — они многого сумеют достичь, если хватит настойчивости и энергии. У меня хорошая работа, дающая мне не только хороший заработок, но и большое моральное удовлетворение.

Жизнь моя наполнена семьей, работой, книгами. И только одно напоминает о прошлом — неудовлетворенная страсть к учебе, которую я стараюсь удовлетворить самообразованием, да надорванное здоровье нередко подводит меня. Это расплата за ошибки прошлого.

РАЗМЫШЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Свобода воли или предопределение!

Согласно христианскому учению, бог по своей природе вездесущ, всеведущ, всемогущ и всеблаг. Отсюда выводятся представления о совершенстве мира как божьего творения (кстати, почти не упоминаемое сегодня) и о высшей справедливости.

Но чем больше читаешь Библию, тем больше недоумеваешь, где же эта высшая справедливость? И в чем она проявляется?

Едва успев сотворить человека, бог тут же… обманывает его! «И заповедал господь бог человеку… а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь». А ведь обманывать-то — грех!

Так с первых же страниц Библия вступает в неразрешимое противоречие с вероучением, основанным на ней! Согласно вероучению, бог по самой своей природе не может совершить грех. А согласно Библии, именно с греха он и начал свои взаимоотношения с человечеством. Судя по Библии, не лучше, полностью противореча своей природе, поступил бог и дальше. Он не дал Адаму и Еве представлений о добре и зле, о том, что хорошо и что плохо. Откуда же они тогда могли узнать, что выполнять заповеди бога — это хорошо, а нарушать их — это плохо? Ведь бог, создав Адама и Еву, ничего им не объяснил, ничего не растолковал. И значит, их вины в том, что они нарушили заповедь, не было. Тогда за что же такая суровая кара? Вот вам и первое проявление высшей справедливости.

Богословы утверждают, что если бы Адам и Ева не вкусили запретного плода, то получили бы жизнь вечную в раю. А Библия опровергает это утверждение. Ведь бог изгнал Адама и Еву из рая, испугавшись, как бы они не вкусили и от древа жизни и не стали жить вечно! Значит, вечная жизнь Адама и Евы в раю в расчеты бога и не входила. Но и потомства у них, судя по Библии, тоже не было бы, если бы они не нарушили запрет бога. Значит, бог либо запрограммировал искушение Адама и Евы, либо возникновение человечества вообще не входило в его планы!

Первое предположение полностью противоречит представлениям о высшей справедливости, второе лишает смысла все богословские концепции. Ведь получается, что человечество возникло не благодаря, а вопреки воле бога!

Подобным образом можно разобрать всю Библию, и чуть ли не на каждой странице она будет противоречить самой себе.

Не удивительно, что даже люди верующие, но привыкшие размышлять, часто не могут понять, в чем же именно проявляется высшая справедливость и совершенство творения божьего. Возьмем хотя бы такую, одну из бесконечного множества, ситуацию. Католики вырезают в варфоломеевскую ночь протестантов, а тот, кого и католики, и протестанты считают олицетворением высшей справедливости, тот, который заповедовал «не убивай», никак на это не реагирует! Но, может, протестанты не истинно верующие и бог на стороне католиков? Хотя высшей справедливостью тут и не пахнет, такую позицию все же можно понять. Но вот спустя четыре столетия уже протестанты уничтожают в Ольстере католиков. Увы, высшая справедливость опять-таки ничем себя не проявляет! Так где же она? И где она была, когда над японскими городами по приказу баптиста Г. Трумэна взорвались атомные бомбы? Когда в ужаснейших муках погибали не только взрослые, но и дети, те самые, про которых сказано в Библии: «…нет воли отца нашего небесного, чтобы погиб один из малых сих»?

Когда пресвитеру одной из общин евангельских христиан-баптистов задали этот вопрос, он ответил, что японцы не христиане, и сослался на то место из Евангелия от Матфея, где рассказывается, как некая женщина-хананеянка попросила Христа исцелить ее дочь, а Христос сказал ей, что он послан только к погибшим овцам дома Израилева и что помогать ее дочери — это все равно что брать хлеб у детей и бросать его псам!

И это высшая справедливость?

А как же насчет заповеди возлюбить ближнего своего, спросили пресвитера, выходит, что Христос учил одному, а делал другое?

Заповедь, ответил пресвитер, имеет в виду не ближнего вообще, а лишь ближнего во Христе. За что же любить грешников и богохульников?

И это тоже высшая справедливость?

Конечно, тут пресвитер уже сам противоречил Библии. Но как иначе мог бы он объяснить невмешательство　бога в земные дела в самые, казалось бы, необходимые моменты? Ведь идея невмешательства бога в земную жизнь опровергает и христианское учение и исламское. Ведь тогда получается, что большая часть того, что написано и в Библии, и в Коране, — неправда! И выходит, что никакие это не богодухновенные книги! И что учения, построенные на них, построены на неправде!

Ну нет, возразит верующий, а идея предопределения? О ней вы забыли?

Нет, не забыли. Тем более что сами богословы, и исламские, и христианские, никак не могут в этой идее свести концы с концами.

Выдвигая ее, богословы, как это часто бывает, пытаясь выбраться из одного тупика, попадают в другой. Идея полного предопределения в такой же степени опровергает и дух, и смысл христианского учения, как идея невмешательства.

Ведь если все было заранее запланировано, предусмотрено и решено, то, значит, и все зло и все грехи, описанные в Библии и творящиеся в мире, были заранее запланированы. Заранее предусмотрено и подготовлено соблазнение Адама и Евы, убийство Авеля Каином, массовое развращение, а потом уничтожение всего человечества, кроме Ноя и его семейства, массовые убийства младенцев сначала в Египте, а потом в Вифлееме. Выходит, и костры инквизиции, и варфоломеевская ночь, газовые камеры и печи фашистских концлагерей, короче говоря, все изуверства, какие только происходили и происходят в мире, все стихийные бедствия запланированы и произошли по воле бога! Можно ли тогда назвать бога источником добра?

Конечно, любой богослов попытается выйти из положения. Однако для этого нужны весомые аргументы. А есть ли они у богословов?

Вроде бы есть. Это учение о свободе воли. В общем виде оно изложено в воспоминаниях А. Асилдинова, а христианское представление о свободе воли мало чем отличается от мусульманского.

Однако, как бы ни толковали учение о свободе воли разные течения в христианстве и исламе, само это учение приходит в неразрешимое противоречие с представлениями о природе бога.

Ведь если верить Библии, люди все время употребляли предоставленную им свободу не во благо, а во зло. Сначала они довели бога до того, что тот раскаялся в том, что когда-то сотворил их. Затем богу пришлось вразумлять людей устами различных пророков, посылать на распятие собственного сына в качестве искупительной жертвы за результаты предоставленной им свободы воли. Но даже искупительная жертва Христа и данный им Новый завет не смогли вразумить людей!

Возникает естественный вопрос: знал ли бог, предоставляя людям свободу воли, что они употребят ее во зло? Если не знал, то он не всеведущ. Если знал, но не мог ничего изменить, значит, он не всемогущ! Короче говоря, любой вариант с предоставлением людям свободы воли приводит к отрицанию природы бога. Но ведь к тому же самому результату приводит и учение о предопределении и представление о невмешательстве бога в судьбы человечества. Это неразрешимое противоречие подметил еще французский философ-материалист Клод Гельвеций. Если бог бесконечно добр, писал он, зачем его бояться? Если он бесконечно мудр, чего ради заботиться нам о своей участи? Если он всеведущ, зачем извещать о наших нуждах и утомлять нашими просьбами? Если он вездесущ, для чего храмы? Если он господин над всем, для чего жертвоприношения?..

Есть ли у богословов какой-нибудь выход из этого тупика? Если говорить серьезно, то его нет и не может быть! Но признать это значило бы расписаться в полной несостоятельности любых христианских концепций. И потому, оказавшись в безвыходном положении, богословы заявляют, что разумом бога постичь невозможно!

Но тогда остается только вслед за Тертуллианом воскликнуть: верую, ибо это абсурдно! То есть лишено всякого смысла!

Но если нет смысла в идее бога и, следовательно, тем более нет смысла в религиозной концепции мира, то зачем тогда все богословские трактаты, изучение Библии, заповеди и законы различных вероучений? Стоит ли искать какой-нибудь скрытый смысл в том, что заведомо бессмысленно?

Вот с какими противоречиями приходится сталкиваться верующим людям. И именно тогда, когда они задумываются над ними, они приоткрывают дверь в мир духовной свободы. А далее многое зависит от них самих. И, помимо прочего, от мужества сказать самому себе правду. Правду, которая горька, но позволяет человеку распрямить плечи, вырваться из плена заблуждений.

П. ГЕЛЕТЮК

НА СЛУЖБЕ ИЕГОВЫ

Родился я в 1928 году в селе Нагоряны, где живу и сейчас. Но в ту пору эта часть Молдавии находилась под властью боярской Румынии.

Село наше было, да и до сих пор осталось, в основном украинским. Из раннего детства в памяти сохранилось немного. Помню, как с раннего утра до позднего вечера отец и мать крутились в заботах о хозяйстве и о семье. Мать часто молилась, по разным поводам вспоминала бога и святых угодников, на православные праздники водила нас, детей, в церковь. Отец тоже время от времени бывал в церкви, но, как я теперь понимаю, в глубине души в бога не верил. Если по полям ударял град или же засуха обжигала хлеба, отец, сокрушаясь, говорил матери: где же твой бог, куда же он смотрит?

Я конечно же, подрастая, впитывал в себя и религиозность матери, и скептицизм отца. Поэтому в моем детском сознании бог хотя и существовал вполне естественным образом, как существовало все вокруг, но относился я к этому факту совершенно безразлично, как, скажем, к существованию нашего священника.

В школе нам не только преподавали уроки «закона божьего», но и старались воспитывать в неукоснительном соблюдении православной веры. Даже в обычные дни, не говоря уже о церковных праздниках, занятия начинались с молитвы и молитвой заканчивались.

Я молился, исповедовался, причащался, но все это выполнял как необходимую процедуру, от которой, хочу я этого или нет, никуда не деться.

Не знаю, как и когда появились в селе первые баптисты. Помню только, как ругал их священник и как мать, для которой авторитет священника был непререкаем, неодобрительно отзывалась о них. Отец же лишь хмыкал в ответ на ее рассуждения и однажды, вместе со своим дружком Никитой Колибабой, отправился к баптистам на молитвенное собрание. Видимо, что-то его там заинтересовало, потому что они с Колибабой еще несколько раз наведывались к баптистам, чем вызвали резкое порицание матери. Вскоре отец перестал туда ходить. Не думаю, что сделал он это из-за матери. Скорее всего посещал он баптистов из чистого любопытства.

Отец был довольно грамотным человеком, многим интересовался. Помню, как по вечерам он часто забирался на печь, задергивал занавеску, чтобы его никто не видел, и сердился, если мать или кто-нибудь из ребятишек звали его или заглядывали к нему. Меня же все время мучило любопытство — что он там делает? И как-то раз потихоньку, так, чтобы никто не заметил, я заглянул за занавеску. Я ожидал увидеть что угодно, но только не то, что увидел на самом деле. Отец просто-напросто читал газеты. Чего же тут прятаться, недоумевал я. И только позднее узнал, что читал он не румынские, а советские газеты, которые нелегально получал и давал отцу Иван Дущак.

Помню, как летом 1940 года мы с отцом поехали на поле. День был жаркий, ехали мы не спеша, о чем-то говорили. И вдруг я увидел, что наперерез нам бежит мать, отчаянно машет платком и что-то кричит. Отец остановил лошадь, и мы с тревогой стали ждать, пока она подбежит, так как разобрать ее крик было невозможно. Наконец мать подбежала и, с трудом переводя дыхание, сказала:

— Вертайтесь… Советская власть… пришла…

Мы усадили ее на телегу и вскачь помчались обратно. Село уже все гудело, как улей…

С приходом Советской власти каждый день приносил что-то новое. В школе отменили молитвы и уроки «закона божьего», чему все ребята были очень рады. Прошли выборы в Советы депутатов трудящихся. Беднякам стали нарезать земельные участки. Началась кампания по ликвидации безграмотности. Отца выдвинули в агитаторы. Теперь по вечерам он надолго пропадал— собирал односельчан, помогал им овладеть грамотой. Даже у меня, в ту пору еще мальчишки, было такое ощущение, что жизнь вдруг понеслась стремительно…

А через год началась война. Вскоре отец получил повестку. Помню, как всю ночь никто из нас не спал — собирали отца в армию. Утром мы — трое его сыновей — проводили отца до околицы. Больше мы его уже не видели. Он погиб в том же году на Херсонщине.

Молдавию вновь оккупировали румынские войска. Вернулись прежние порядки, которые, казалось, уже навсегда канули в прошлое. Но теперь они были гораздо жестче. А нашей семье приходилось еще хуже. Не было отца — кормильца и хозяина. Мне пришлось бросить школу и заняться хозяйством. Но хуже всего было то, что представители румынских властей всячески мстили нам за отца. Если распределяли работу — нам доставалось ее всегда больше, чем многим другим, если же продукты — то гораздо меньше. При каждом удобном случае нам давали понять, что мы вообще вне закона и что любой представитель румынских властей в любой момент может с нами сделать все, что захочет. И мы знали, что заступиться за нас некому.

Первое время мы еще держались, уверенные, что Советская власть скоро вернется и жизнь опять наладится. Но фашисты все ближе подходили к Москве. Румынские газеты и радио даже после разгрома немцев под Москвой трубили о том, что война вот-вот кончится победой фашистов. И мы стали падать духом.

Так и шли день за днем, месяц за месяцем без какой бы то ни было радости, без всякого просвета, без малейшей надежды…

Как-то мы с соседом Иваном Стадничуком пошли на рыбалку, которая бывала хорошим подспорьем в нашем весьма однообразном питании. Но на этот раз рыбалка не ладилась. Рыба куда-то пропала, и от нечего делать мы разговорились о жизни. Иван был всего на год старше меня, и обычно эта разница в возрасте мало ощущалась.

Разговор начался с того, что мы стали дружно ругать фашистов — и немецких и румынских, возмущаться их порядками и несправедливостью. Но едва я с сожалением вспомнил о Советской власти, как Иван вдруг начал мне возражать:

— Нет, Паша, хотя при Советской власти такое, как сейчас, не творилось, но и в ней тоже нет ни истины, ни справедливости.

— Как же нет? — возмутился я. — Землю беднякам дали? Дали. Богатеев прижали? Прижали. И правильно— почему одни должны жиреть, а другие от голода пухнуть? Начальство назначали или сам народ выбирал? Грамоте всех учили? А ты говоришь, что у Советской власти не было ни истины, ни справедливости! Сам же согласен — такого, как сейчас, при Советской власти не было.

— Ты, Павел, словно малый ребенок, — усмехнулся Иван, — о мелочах печалишься, а о главном не помнишь. Землю дали, власть выбирали, безграмотных учили…　Разве в этом истина? В Библии сказано: какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?!

К тому времени (а было мне уже не то четырнадцать, не то пятнадцать лет) я не то чтобы стал яростным безбожником, но и к богу, и к православной вере, и ко всему, что связано с ними, относился с настороженностью. Мать то и дело вспоминала бога или святых угодников, а я, так же как и отец, скептически хмыкал или раздраженно спрашивал, куда же они все подевались или, может, оглохли от старости, что никак ее не услышат. Мать привычно сердилась, но и сердилась она теперь уже так робко и пришибленно, что мне становилось жаль ее, и я решал, что больше ничего не буду говорить в таких случаях — пусть себе молится и причитает, если ей так легче. Но через некоторое время опять не выдерживал, а потом снова раскаивался и жалел мать.

Мать после известия о гибели отца жила и делала все как-то машинально, примирившись со всем, перекладывая все семейные проблемы на бога и его угодников. Конечно, ни бог, ни его угодники в наши семейные дела не вмешивались, и поэтому искать выходы из сложных положений приходилось мне. Я боролся изо всех сил, боролся с каким-то злым упрямством, ожесточаясь против всех и вся, и, чувствуя, что если я хоть один раз позволю себе расслабиться, спасовать перед очередной бедой, то уже не найду в себе сил поддерживать семью. Поэтому я и не мог удержать раздражение, когда мать очередной раз начинала молить бога и его угодников. Я невольно восставал и против этой покорности, исподволь обезоруживающей меня, и против материнского бога с его угодниками, от которых, по моему убеждению, нечего было ждать, кроме очередной беды.

Понятно, что ссылка Ивана на Библию вызвала во мне резкий протест.

— Мне закон божий вместе с приходским батюшкой еще в школе осточертели, — отрубил я. — Мать вон всю жизнь молится, а что вымолила? Да и ты сам, — вдруг озарило меня, — что-то не очень о душе заботишься! В каком году последний раз в церкви был?

— Да уж порядком, — добродушно усмехнулся Иван, совершенно не реагируя на мою резкость, чем еще больше обозлил меня.

— А чего же тогда на Библию ссылаешься? Чего о душе бормочешь?

— Ты, Паша, сядь, — все так же добродушно усмехнулся Иван. — В ногах правды нет, как нет ее ни в церкви, ни в религии.

— Как так? — опешил я. — То на Библию ссылаешься, то религию ругаешь… Что ты, Иван, мозги-то мне крутишь?

— Сядь, — резко приказал Иван, — и слушай, если хочешь понять.

И тут-то мне вдруг показалось, что он гораздо старше и опытнее меня — столько спокойной уверенности и внутренней силы было в его голосе. Всю мою горячность как ветром сдуло. Я послушно опустился на землю.

— Все попы и все религии врут про бога, — жестко и внушительно сказал Иван. — Все это от Сатаны…

— Постой, Иван, — опять перебил его я, донельзя изумленный его словами. — Но если все религии врут, то, выходит, и бога нет! А раз нет бога, то ведь и Сатаны тоже нет!

— Есть бог! — отрезал Иван. — Есть бог, и имя его Иегова. И Сатана есть. И жизнь вечная тоже есть!

— Тю… — разочарованно присвистнул я. — Так это же тоже религия, только не православная, а какая-то другая. Может, ты, Иван, к баптистам подался?

— Дурак ты, Пашка, круглый дурак, — с явным сожалением покачал он головой и продолжил: — Что православие, что католицизм, что баптизм, что любая другая вера — все одно и то же. Все они придуманы людьми по наущению Сатаны, который сейчас и правит миром. Ты думаешь, отчего все зло на земле происходит — войны, революции, засухи, землетрясения? Оттого, что Сатана теперь правит землей. И куда ты ни ходи — хочешь в церковь, хочешь в костел, хочешь к баптистам, как ни молись, все равно погибнешь во время великой битвы Иеговы с Сатаной!

— И никого после этой битвы в живых не останется? — спросил я, не столько убежденный его пылом, сколько заинтересованный новым для меня представлением о конце света. Я мало что помнил из уроков «закона божьего», но то, что услышал, явно противоречило даже моим скудным познаниям.

— Никого! — отрубил Иван, выдержал паузу и добавил: — Кроме свидетелей бога Иеговы!

— Свидетелей чего? — не понял я.

Иван вдруг долго, с удовольствием зевнул, потянулся всем телом, так что даже слышен был хруст в суставах, и поднялся на ноги.

— Пора, Паша, домой двигать. Рыбалка все равно не заладилась. А хочешь поговорить — заходи к нам завтра под вечер…

Он быстро смотал снасть и споро двинулся к селу.

Я тоже медленно стал собираться, пытаясь хоть как-то разобраться в той путанице, которая образовалась у меня в голове после разговора с Иваном. Если это вера в бога, размышлял я, то все равно религия. Почему же тогда Иван утверждает, что не религия, и даже говорит, что все религии от Сатаны? Значит, и бога Сатана придумал? Откуда же тогда взялся сам Сатана? И с кем же тогда будет биться Сатана? С богом, которого он выдумал?

Я даже плюнул с досады, окончательно запутавшись. Чушь какая-то, зло думал я, шагая домой.

Но на следующий день меня все-таки потянуло к Ивану.

Странное впечатление осталось у меня от первого посещения Стадничуков. Когда я постучал и зашел в хату, на меня настороженно уставилась вся семья — мать и отец Ивана, он сам и его сестра. Тут же сидели еще две девушки. Подружки, подумал я, но Иван потом объяснил, что это тоже «сестры», но только духовные. Я понял, что прервал какое-то важное занятие, и мне стало неловко за свое вторжение. Однако не успел я что-то пробормотать в оправдание, как Иван, узнав меня, многозначительно глянул на отца и двинулся мне навстречу.

— Проходи, Паша, присаживайся… Молодец, что зашел…

Мать Ивана подвинула мне табуретку. Отец Ивана внимательно посмотрел на меня долгим взглядом, словно видя впервые, глянул на сына и кивнул девчатам. Те тонкими, нежными голосами, заметно смущаясь моего присутствия, начали петь псалом. Их поддержали Иван и его родители.

Тускло светила керосиновая лампа, разрисовывая стены причудливыми тенями, тщательно занавешенные окна и запертая после моего прихода дверь создавали ощущение замкнутости, отгороженности от всего мира, и это замкнутое пространство плотно заполняли голоса хора.

Как я уже говорил, я весьма скептически относился и к самой религии, и к существованию бога, не говоря уже о церковных службах, но тут что-то взволновало меня. И непонятный бог Иегова, и жизнь вечная показались мне вдруг вполне возможными, а мои недоумения— мелкими и несущественными.

Между тем Стадничуки, спев несколько псалмов, умолкли, как по команде, словно задумались о чем-то очень важном. Я тоже молчал, охваченный каким-то странным, неведомым мне ранее чувством…

Наконец отец Ивана поднял голову, еще раз внимательно поглядел на меня, словно пытаясь определить, готов ли я к серьезному разговору, и мягко, почти незаметно оборвал плотную тишину:

— Значит, хочешь ты, Паша, узнать великую истину о боге нашем Иегове и о его свидетелях?

Я хотел ответить, о чем-то спросить, но обнаружил, что не помню о чем, и лишь скованно кивнул головой.

Говорил он, наверное, четверть часа, но успел за это время ответить на все вопросы и сомнения, что мучили меня после беседы с Иваном, и даже на те, что возникли у меня во время его речи. А надо отметить, что, чем дольше он говорил, тем больше я приходил в свое обычное состояние. Его голос действовал на мое странное оцепенение, словно свежий утренний морозец. Через несколько минут я уже был в состоянии критически осмысливать его слова и даже спорить, но спорить оказалось вроде бы не с чем. Все было как будто ясно, хотя и непривычно.

Поскольку из ничего не может возникнуть нечто, разъяснял Стадничук, то все имеет свою причину. Есть такая причина у всего, что существует в мире, и у самого мира — бог Иегова, который все создал. Иегова — истинное имя бога, открытое его свидетелям через основателя их организации. Через эту организацию Иегова постоянно присылает своим свидетелям свет высших истин и духовную пищу. Иегова сотворил себе духовных сынов — ангелов, среди которых самым совершенным и самым могущественным был Люцифер. Но он, обуянный гордыней, восстал против Иеговы и возмутил против него легионы других ангелов. Люцифер стал Сатаной — противником бога, дьяволом — клеветником, змеем, а бывшие ангелы — демонами. Так в мире появилось зло. Сатана, приняв образ змея, соблазнил Адама и Еву, отвратив их от Иеговы. За это Иегова осудил и Сатану с демонами, и Адама с Евой на погибель.

Все это, да и то, что дальше говорил отец Ивана, было мне в общих чертах известно из уроков «закона божьего». А поскольку особым прилежанием на этих уроках я не отличался, то никаких особых отличий от　православия поначалу не уловил и был разочарован и раздосадован. Опять та же самая библейская история мира! Спасибо! Стоило из-за этого столько ломать себе голову!

Видимо, заметив по моему лицу, что библейская история в переложении свидетелей Иеговы не производит на меня должного впечатления, Стадничук вдруг повысил голос и начал громить все религии подряд как порождения Сатаны. Это мне сразу пришлось по душе. Кроме того, если и я, и другие односельчане ругали не столько православие, сколько попов, причем ругали их за чисто человеческие их качества, вяло и не очень убедительно, то Стадничук разнес в пух и прах все православие, не оставив от него камня на камне, а затем столь же основательно разделался и с католицизмом, и со всеми остальными религиями. Я не мог внутренне не согласиться с ним, когда он в заключение сказал, что все они никакого отношения к богу не имеют, все созданы богословами, которых настрополял и вдохновлял Сатана.

Все, что происходит сейчас на земле, говорил Стадничук, все государства, все власти, весь существующий порядок вещей — все это от Сатаны, все это его царство. И лишь свидетели Иеговы неподвластны Сатане, потому что не подчиняются ни его порядкам, ни его властям и не признают существующего порядка вещей. Они являются гражданами Нового Мира, теократического государства, которое управляется с небес, согласно предначертаниям Иеговы, через руководителей организации. Согласно все тем же предначертаниям, после четырех тысяч лет царствования на земле греха и смерти Иегова послал на землю его первого духовного сына Иисуса Христа, который своей смертью искупил грехи человечества и дал людям новый закон. Однако после воскресения и вознесения Христа люди вновь подпали под власть Сатаны. Но Иегова, предвидя это, запланировал второе пришествие Христа, в образе духовного существа. В 1914 году Сатана со всеми своими силами был сброшен на землю Магог, и на небе установилось царство божие. Христос уже незримо присутствует среди нас, готовя все к армагеддону — решающей битве между Иеговой и Сатаной, которая должна произойти по истечении шести тысяч лет от сотворения Адама. Начнется армагеддон великими смущениями между сатанинскими правительствами, одни государства пойдут войной на другие, пока наконец не начнется　главная битва — между Иеговой, его ангелами и свидетелями, с одной стороны, и Сатаной, его демонами и земными сатанистами — с другой. В результате этой битвы все фальшивые религии, все видимые политические организации и все их приверженцы погибнут, Сатана и демоны будут сброшены в бездну, опечатаны божьей печатью, а на земле воцарится тысячелетнее царство Христово, в которое попадут только библейские праведники и свидетели Иеговы!

Тут Стадничук умолк и опять внимательно, пристально посмотрел на меня. Конечно, я не уверовал тут же в его бога Иегову, но слова о том, что Христос уже находится среди нас и что тысячелетнее царство божие будет не на небе, а на земле, произвели на меня впечатление. Хотя я и сомневался в истинности библейского описания сотворения мира, в первом и втором пришествии Христа, но твердо отрицать все это не мог. Даже допуская возможность пришествия Христа, я, естественно, относился к нему как к очень далекому и маловероятному событию, имеющему для меня чисто умозрительное значение. А тут вдруг говорят, что второе пришествие уже наступило и что Христос уже среди нас! Это было чревато чисто практическими и, может быть, немедленными переменами обстоятельств жизни и, следовательно, требовало каких-то практических действий…

— Ты посмотри вокруг, Паша, — поддержал отца Иван после короткой паузы, — ведь вот они, все признаки начала армагеддона! Вон сколько государств восстало друг на друга! Посмотри, что творится в мире! Ведь это же и есть начало конца времени!

Стадничук-старший взял с этажерки стопку замусоленных тетрадей, выбрал одну, полистал и, видимо, найдя то, что искал, торжественно прочитал:

— «Было ли бы это согласовано с Библией, если бы свидетели Иеговы вступали в брак сейчас и рожали детей? Нет, находим ответ в священном писании…» А почему, как ты думаешь, Паша, священное писание не советует сейчас вступать в брак? — спросил он.

Я только молча пожал плечами.

— А вот почему… — Он отыскал глазами то место, на котором прервал чтение: — «Лучше бы свидетелям Иеговы подождать несколько лет, пока пронесется огненная буря армагеддона». Это, Павлик, говорит посланник божий, равный Иисусу Христу! А уж ему ли не знать таких вещей!

Разговор затянулся чуть ли не заполночь. Говорили в основном Иван и его отец, а я лишь изредка задавал вопросы. На прощание девчата сонными голосами снова спели несколько псалмов…

После этого разговора я зачастил к Стадничукам. Когда я слушал Ивана и его отца, мне вроде бы все было ясно в их вере. Но стоило остаться одному, как я обнаруживал в их учении множество неясностей, и сомнения начинали мучить меня. С одной стороны, я уже боялся потерять жизнь вечную и представлял себе, как вся наша семья погибает в ужасном армагеддоне, а с другой — мне инстинктивно было неприятно ощущать над собой еще одну власть, к тому же столь всеобъемлющую и могущественную. Очевидно, сказывалось и мое прежнее неприязненное отношение к православию и к урокам «закона божьего».

Возможно, мой привычный скептицизм и одержал бы верх, если бы не одно обстоятельство, не имевшее никакого отношения к учению свидетелей Иеговы. Дело в том, что мне очень нравилась сестра Ивана. Я, конечно, и раньше был с ней знаком, жили-то ведь в одном селе, неподалеку, но в тот вечер, когда Стадничук впервые рассказал мне о своей вере, она показалась мне совсем иной, необычной какой-то. И теперь я то и дело ловил себя на том, что думаю о ней. И, конечно, не мог удержаться от посещений Стадничуков. Но не мог же я признаться, что хожу к ним из-за того, что влюбился! И я читал Библию, чтобы найти какие-то аргументы и вопросы во время разговора о их вере. Но чем больше я спорил, тем больше начинал верить в истинность их учения. А однажды отец Ивана сказал мне, что зря я пытаюсь понять учение свидетелей Иеговы только по Библии. Он дал мне несколько замусоленных, переписанных от руки тетрадок и сказал, что полезнее полчаса почитать, что пишут старшие, опытные «братья», помазанники божьи, чем целый год изучать Библию.

Поначалу, помню, у меня от этих трудов возникло странное ощущение. Их язык и стиль резко отличались от библейского. Но была в них и какая-то убеждающая сила, которую я преодолеть не мог. Душой я еще сопротивлялся, а умом понимал — все у них в учении правильно, все так и есть и будет, как они пишут… Теперь я ходил к Стадничукам не только из-за своей влюбленности. Я все глубже и глубже вникал в учение свидетелей Иеговы, встречался и беседовал с другими его приверженцами.

Так прошел год, другой… Уже вернулась и ушла далеко на запад Красная Армия, уже отпраздновали праздник Победы, но для меня и для моих новых единоверцев это были не столько праздники, сколько очередные приметы приближения армагеддона.

В 1946 году вместе с группой других молодых односельчан я принял крещение. К этому времени я уже обратил в свою новую веру всю нашу семью, ибо одна лишь вера в Иегову не дает спасения, как поучали нас старшие «братья». Только возвещатели царства божьего переживут армагеддон и войдут в Новый Мир.

Готовя меня к крещению, старшие «братья» разъяснили мне, что, принимая его, я тем самым отрекаюсь от собственной воли и от власти сатанинского мира, признавая впредь лишь власть Иеговы и исполняя только его волю, которую будут мне возвещать старшие «братья». И я старался добросовестно выполнять все их задания и указания. Но ничего особенного, кроме посещения собраний своего кружка, на которых изучали журналы, брошюры и книги, размноженные рукописным способом, да возвещения при удобных случаях о Иегове и армагеддоне от меня никто не требовал. Как я понял позднее, старшие «братья», очевидно, хотели посмотреть, как я пройду испытание куда более серьезное и суровое, чем крещение. Но я в ту пору, стараясь отстраниться от всего мирского, сатанинского, как-то даже и не думал о том, что вскоре мне предстоит серьезный экзамен…

Гром грянул, как всегда, неожиданно, в виде маленькой серой бумажки со словом «повестка» и штампом военкомата. Я растерялся, бросился за советом к старшему «брату» — «слуге» кружка. Тот развел руками:

— Ты же принял крещение, то есть дал обет признавать власть лишь бога и исполнять только его волю!

— Да ведь… посадить могут… — возразил я в полном замешательстве.

— Христос на распятие пошел во искупление грехов человечества, — сурово ответил мне старший «брат», — а ты тюрьмы испугался! Да и не посадят тебя в тюрьму, пошлют куда-нибудь работать. А работать везде надо — что здесь, что где-нибудь в другом месте. Если вручил себя божьей воле — ничего не бойся! Если же страх перед Сатаной сильнее в тебе, чем стремление к вечной жизни, — иди, подпадай под власть Сатаны и погибай вместе с ним…

Одним словом, суровую получил я отповедь от старшего «брата»…

Долго я мучился, не зная, как поступить. И с законом в конфликт мне не хотелось вступать, и потерять жизнь вечную и погибнуть в пламени армагеддона я тоже боялся. Но деться было некуда, надо было принимать какое-то решение… И я заявил, что в армию не пойду, что моя вера это запрещает, а законы божьи для меня превыше законов людских. Со мной беседовали, меня уговаривали, но, приняв решение, я твердо стоял на своем. Я видел, что многие односельчане, и в том числе друзья отца, стали относиться ко мне неприязненно. Но «братья» по вере поддерживали меня, как могли, и во мне крепло убеждение, что я поступил правильно, что вера должна быть превыше всего.

Потом был суд… В тюрьму меня, как и предсказывал старший «брат», не посадили, а отправили в Алтайский край на сельскохозяйственные работы.

Помню, как тянулся на восток наш эшелон. Недавно закончилась война, и поезда еще ходили медленно. Мимо окон проплывали разрушенные города, разоренные войной села и деревни. Черными глыбами торчали остовы обгорелых, искореженных танков.

Мне вдруг вспомнился 1941 год, проводы отца, и я подумал, что где-то в этих бескрайних украинских степях его могила. Только теперь, когда день за днем перед моими глазами проходила огромная, разоренная войной и придавленная недавним горем, едва начавшая вставать из руин страна, я вдруг осознал гигантские масштабы минувшей войны, понял, сколько мужества, героизма, титанических усилий всего народа и человеческих жизней потребовалось, чтобы повернуть ее вспять и отогнать туда, откуда она обрушилась на нашу землю. Я почувствовал гордость за своего отца, и… стыд за себя. Отец, у которого оставались во вражеском тылу жена и четверо детей, честно выполнил свой долг перед Родиной, отдал свою жизнь во имя жизни своих соотечественников, а я, здоровый парень, отказался отслужить в армии в мирное время, испугался армагеддона… И до того мне стало горько, что я чуть не разрыдался. Но я тут же постарался взять себя в руки и стал убеждать себя, что все это мне внушает Сатана, чтобы отвратить от Иеговы. Я сосредоточился и начал молиться про себя. Постепенно горечь отступила, я вновь почувствовал себя собранным и готовым к испытаниям за веру.

Этот, казалось бы, мимолетный случай сильно подействовал на меня. Теперь в минуты грусти, душевной слабости или каких-то трудностей я всегда сосредоточивался и молился до тех пор, пока не начинал чувствовать себя собранным и окрепшим. Это продолжалось все те годы, что я был верным слугой Иеговы, и я всегда был уверен, что это не кто иной, как сам бог, услышав мою молитву, наставляет и укрепляет меня своей волей. И лишь через три десятка лет я узнал о существовании аутотренинга и о том, что мои молитвы были всего лишь своеобразной формой его, что бог тут ни при чем, что дело в психике человека, которую он сам во время аутотренинга настраивает самовнушением.

Как я уже сказал, я готовился к испытаниям, к мучениям за веру. И в глубине души даже жаждал мучений и страданий во имя Иеговы. Но жизнь моя ничем не отличалась от жизни других людей, так же, как и я, осужденных за нарушение различных законов. Мы были заняты на сельскохозяйственных работах, а после землетрясения в Ашхабаде нас направили туда восстанавливать город.

В Ашхабаде и закончился срок моего осуждения. Помню, как, оказавшись в городе, я задумался о том, как дальше жить, что делать. Я долго бродил по улицам и наткнулся на молитвенный дом баптистов. Делать было нечего, времени у меня было сколько угодно, и я из любопытства заглянул туда.

Шло молитвенное собрание. Я пристроился позади всех и стал наблюдать. Проповеди мне не понравились — показались слишком выспренними, но хор был отличным.

Все шло своим чередом, но я почувствовал, что мое появление не прошло незамеченным. И точно — едва кончилось собрание, как ко мне подошли несколько мужчин и начали расспрашивать, что привело меня в молитвенный дом и понравилось ли мне здесь. Узнав, что я верующий, только что освободился, меня стали уговаривать остаться, предлагали помочь устроиться и с жильем, и с работой. Я даже не заметил, как мужчин сменили девушки. Говорили они очень добро, даже ласково, называли меня «братом», и у меня на мгновение мелькнула мысль — а не остаться ли здесь, вот ведь и живут люди нормально и веруют, может, и мне попробовать здесь так же, как они? Но тут я вспомнил мать, братьев, сестру, родное село и, быстро попрощавшись, сбежал подальше от соблазна…

Трудно сказать, как сложилась бы моя дальнейшая жизнь, если бы я сам в свое время не обратил в веру всю нашу семью. Несмотря на регулярные молитвы и размышления, а может, именно благодаря им вера стала для меня будничным, привычным делом. И, возвратясь домой, я, может, и отошел бы от нее постепенно, если бы сразу же вновь не попал в окружение свидетелей Иеговы.

Теперь в глазах старших «братьев» я был надежным, проверенным человеком — ведь я пострадал за веру!

Меня сразу же назначили «слугой» кружка. В мои обязанности входило проведение библейских «студий» с «заинтересованными», изучение с рядовыми верующими Библии и религиозной литературы, отработка с ними приемов и методов свидетельства о Иегове, размножение от руки литературы, приходящей из Бруклинского центра, передача «слуге» группы, то есть вышестоящего звена организации свидетелей Иеговы, сводок о том, сколько литературы передано «заинтересованным», сколько времени потрачено на поиск «заинтересованных», сколько проведено повторных посещений и «студий», сколько верующих свидетельствовало о Иегове, сколько собрано денежных взносов и т. д. Кроме того, я и сам вел активную миссионерскую работу.

Вторая мировая война закончилась, как известно, не битвой Иеговы с Сатаной, как предвещали руководители Бруклинского центра, а разгромом фашизма и судом над главными военными преступниками. Все это абсолютно не соответствовало тем представлениям и прогнозам, которые в начале войны и почти до самого ее конца звучали со страниц журналов и брошюр Бруклинского центра. К сожалению, мне в те годы просто не приходило в голову сопоставить божественные истины и прогнозы бруклинских руководителей за большой отрезок времени. Однако перерыв в пять лет оказался вполне достаточным, чтобы заметить, как изменились за это время некоторые представления, предписания и прогнозы. Так, например, армагеддон ожидался теперь только в 1972 году. В соответствии с этим значительно ослабло и то напряжение, в котором находились во время войны рядовые верующие и «слуги» низовых звеньев организации. До армагеддона было еще двадцать лет, и верующим волей-неволей приходилось заботиться и о своих земных делах.

Вскоре я женился. Семья, конечно, добавила мне забот. Но я по-прежнему не только руководил своим кружком и проводил библейские «студии», но и каждый год обращал в веру двух-трех человек.

Теперь я уже не только сам прекрасно знал все аргументы, опровергавшие истинность других религий,　которыми когда-то меня поразил отец Ивана Стадничука, но и разбирал их на занятиях своего кружка по книге Русселя «Фотодрама творения».

Конечно, в селе, как правило, знают друг о друге почти всё. Здесь трудно сохранить что-нибудь в тайне. И тем не менее мы старались изо всех сил действовать скрытно, не привлекать к себе внимания. На «студии» и занятия кружка собирались то в одном месте, то в другом, как бы ненароком, или же под предлогом какого-нибудь праздника, дня рождения и т. д.

Но если верующие одного кружка постоянно общаются только друг с другом, то у них появляется уныние, ощущение своей малочисленности и незначительности. Поэтому старшие «братья» время от времени при удобном случае, так, чтобы это не бросалось в глаза посторонним, собирают верующих всей группы, в которую входит несколько кружков. С той же целью «укрепления» верующих изредка приглашали на встречу под видом свадьбы и по пятьсот — шестьсот человек. После такой демонстрации многочисленности последователей учения рядовые верующие, как правило, вновь обретали уверенность в себе и еще активнее свидетельствовали о Иегове, распространяли рукописную литературу.

Старшие «братья» хвалили меня за хорошее руководство кружком, за активное и результативное миссионерство. И поэтому, когда меня назначили «слугой» группы, я воспринял это как должное.

Новые мои обязанности требовали гораздо больше времени и энергии. Теперь мне то и дело приходилось выезжать не только в соседние села, но и за пределы района. Я проверял работу «слуг» кружков, собирал у них отчеты, обобщал их, составлял общий отчет о деятельности группы и передавал его «слуге» стрефы, получал и распределял по кружкам религиозную литературу, готовил к крещению «заинтересованных», прошедших подготовку на библейских «студиях», вел диспуты с баптистами, пятидесятниками, адвентистами, громя их веру, их понимание Библии и доказывая истинность учения свидетелей Иеговы.

Я горячо взялся за дело, стараясь как можно больше успеть и сделать все как можно лучше. Жизнь моя стала очень напряженной, но я гордился и оказанным мне доверием, и тем, что стал на ступеньку ближе к 144 тысячам избранных, что войдут в небесное правительство Христа! Но, с другой стороны, именно на этом этапе моей «духовной карьеры» меня начала тяготить необходимость делать все скрытно, то и дело обманывать, изворачиваться, чтобы скрыть от посторонних свою деятельность. И совсем уж возмутила меня ситуация, когда в бункере под моим домом решили устроить типографию для размножения бруклинской литературы. Сама по себе эта идея не была для меня неожиданной. Больше того, я уже дал свое согласие. И вот тогда-то у меня собрался весь краевой комитет, чтобы ознакомиться с обстановкой и решить различные организационные проблемы. Обсуждение уже закончилось, когда вдруг выяснилось, что в целях маскировки я должен сделать вид, что решительно и окончательно порвал со свидетелями Иеговы, для чего мне необходимо выпивать на людях и научиться курить. Тогда, дескать, никому и в голову не придет искать здесь типографию.

Я категорически отказался от этого, несмотря на все уговоры. И пьянство, и курение были мне сами по себе противны с детства. Но, кроме того, по учению свидетелей Иеговы, это и большой грех перед богом, сатанинские искушения. Я, конечно, понимал необходимость скрывать от посторонних место типографии. Ведь это же «пекарня» духовного хлеба для массы верующих и для тех, кому еще предстоит обрести спасение, примкнув к свидетелям Иеговы. И лишить их духовного хлеба для меня значило то же, что лишить спасения и жизни вечной. Но осквернить собственную душу и собственные убеждения даже ради такой святой цели я не мог! Не мог я и понять, как такое могли мне предложить члены краевого комитета, люди, которых я почитал чуть ли не как святых.

Тем не менее типография скоро начала работать. Но с этого времени я стал более трезво относиться к руководящим «братьям» — сначала из стрефы, секции, краевого комитета, а затем и Бруклинского центра.

Кстати, к этому времени Бруклинский центр снова изменил время армагеддона, только теперь не отдалив, а приблизив его срок. Оказалось, что армагеддон вот-вот произойдет, что до него остались уже не годы, а считанные месяцы. Сначала я услышал это от Вазияна, бывшего в то время «слугой» секции, а затем и сам прочел не то в журнале, не то в брошюре Бруклинского центра. Деятельность свидетелей Иеговы резко оживилась. Руководство стрефы потребовало от меня, а я от «слуг» кружков ускорить подготовку «заинтересованных». Эти месяцы оказались самыми напряженными в моей жизни. Но если раньше все мои помыслы были направлены на то, чтобы наилучшим образом выполнить все указания руководителей стрефы, секции и краевого комитета, все инструкции Бруклинского центра, то теперь я одновременно существовал как бы в двух лицах— один продолжал быть верным слугой Иеговы, энергичным руководителем и наставником верующих, а другой со стороны наблюдал за первым, за всеми и всем, с чем и с кем ему приходилось сталкиваться, все взвешивал, все анализировал. И время от времени второе мое «я» задавало такие вопросы первому, перед которыми то, при всем своем опыте и знании религиозной литературы, вставало в тупик. Впрочем, на каком-то этапе знакомство с большим количеством бруклинской литературы стало уже не упрощать, а усложнять мою жизнь. Я начал замечать противоречия и несоответствия представлений и указаний в одних книгах, брошюрах и журналах с подобными же представлениями и указаниями в других.

Не мог не обратить я внимания и на резкий контраст между рядовыми верующими и руководящими «братьями». Если первые жили бесхитростной верой в могучего и справедливого Иегову, в близкий армагеддон и тысячелетнее царство Христово, причем чаще всего пустив свои земные дела на самотек, то у руководящих «братьев» на первом плане была чисто организационная работа, внимательное, настороженное наблюдение друг за другом, взаимные счеты, подсиживания, интриги в борьбе за власть. Если же учесть, что примерно в это же время произошел раскол между «слугой» краевого комитета Зятеком и его противниками, можете себе представить, сколько пищи для размышлений было у моего второго «я».

Между тем один за другим пролетали «считанные месяцы», но армагеддон все не наступал. И когда месяцы начали складываться в годы, Бруклинский центр объявил, что армагеддон состоится в 1960 году.

В самом начале 1960 года, незадолго до обещанного армагеддона, меня назначили «слугой» стрефы, в которую входили Молдавия, Одесская и Черновицкая области.

Однако новое повышение уже не радовало меня. Я привычно и добросовестно выполнял свои обязанности, по-прежнему верил и в Иегову, и в армагеддон, и в тысячелетнее царство Христово, более того, я еще убеждал в этом других, но уже сомневался в прогнозах Бруклинского центра, в том, что указания руководящих «братьев» есть переданная через них воля самого Иеговы и что всякая власть на земле и все видимые политические институты есть порождение Сатаны. Слишком многое я к тому времени знал и слишком много видел, чтобы сохранить хоть какие-то остатки былой наивности. Я понимал, что объявление всех властей и государств сатанинскими не просто составная часть вероучения, а еще и способ, позволяющий Бруклинскому центру сохранять безраздельную, монопольную власть над умами, душами и денежными средствами рядовых свидетелей Иеговы, в каких бы условиях и в каких бы странах мира они ни жили. Я уже по собственному опыту знал, что руководящие «братья» часто подталкивают верующих на конфликт с законом либо в целях рекламы, либо для того, чтобы испытать их. Понял я и то, что для большинства руководящих «братьев» важна не столько вера в Иегову и в жизнь вечную, сколько реальная власть над верующими и возможность распоряжаться денежными средствами организации. Но что было во всем этом и во многом другом от «божественных истин» свидетелей Иеговы, в которые я когда-то уверовал, из-за которых предал, по существу, память своего отца, пошел на конфликт с обществом и законом, служению которым я посвятил всю свою молодость, все свои силы?

Я ничего не говорил детям о своей вере. К чему, думал я, навязывать им свое мнение, если я и сам далеко не во всем уверен? Вырастут — пусть сами решают, по какой дороге им идти…

Шел 1960 год. Армагеддон все не наступал. Впрочем, я в глубине души уже знал цену предсказаниям Бруклинского центра и не особенно его ждал. Но не ждал я и другого — своего ареста. Я настолько свыкся с существованием типографии, что временами даже забывал о своей ответственности, если ее обнаружат. А именно это и случилось!

Снова арест, снова следствие…

Впервые за много лет у меня вдруг оказалась масса свободного времени. И те мысли, те сомнения, что посещали меня в редкие минуты, когда мой мозг не был занят хозяйственными заботами или делами свидетелей Иеговы, хлынули, словно поток, прорвавший плотину.

Видимо, заметив, что я не юлю, не обманываю, не стараюсь солгать или уйти от ответственности за свою деятельность, следователь стал приглашать на беседу со мной исследователей, которые занимались историей и идеологией свидетелей Иеговы. Я горячился, спорил с　ними, пытаясь доказать истинность если даже не теоретиков Бруклинского центра, то хотя бы самого учения. Но все мои аргументы, все доводы рассыпались перед фактами, которые они приводили. Сначала окончательно рухнул в моих глазах авторитет бруклинских руководителей. Да и как он мог удержаться, если все они противоречили друг другу, объявляя собственные истины достоверным словом Иеговы, тем самым отрицая такие же «достоверные» слова Иеговы, объявленные их предшественниками. А в том, что это действительно так, я убедился собственными глазами, читая бруклинскую литературу, которую мне в подтверждение своих слов давали мои собеседники.

А затем, когда мне показали, сколько общего у свидетелей Иеговы с другими религиями, как и когда возникли те представления вероучения, которые якобы были открыты Русселю, Руттерфорду и Кнорру самим Иеговой, я понял, что истины в учении свидетелей Иеговы не больше, чем в остальных религиях. А если уж нет ее у свидетелей Иеговы, то и в остальных религиях ее тоже нет и быть не может. Это я знал достаточно хорошо, ибо не раз вступал в дискуссию с различными проповедниками.

И все-таки еще некоторое время я мучился, метался по ночам в кошмарах, не в силах примириться со своим разочарованием. А вдруг, думал я, есть все-таки жизнь вечная, вдруг и ученые и я в чем-то ошибаемся?

Но и этот трудный период остался позади. И однажды я сказал Ивану Бурлаку, члену краевого комитета, арестованному вместе со мной за организацию типографии:

— Знаешь, Иван, я больше не верю ни в «истину» свидетелей Иеговы, ни в бога вообще. Пусто, Иван, там, куда мы возносили молитвы, на что мы надеялись.

Бурлак начал меня переубеждать, но для этого у него не оказалось ни одного убедительного аргумента…

Учитывая мое чистосердечное раскаяние в своей деятельности, меня освободили. Это не был ни испуг, ни предательство, как пытался потом представить мое отречение кое-кто из руководящих «братьев». Я никогда не отрекся бы от веры, если бы сам не убедился в ее ложности. А будучи верующим, покорно вынес бы наказание, которое было мне положено за нарушение законов. Но я понял, что в своем служении Иегове я обокрал собственную жизнь, нарушил покой своей семьи и тех людей, которых обратил в свою веру.

Моя деятельность на службе Иеговы во многом была противозаконной: настраивая верующих против своей Родины, против советского общества и государства, я тем самым наносил вред всему советскому обществу.

Советская власть простила мои заблуждения.

Теперь я честно живу и честно тружусь. Это, конечно, не значит, что все верующие люди, и в том числе свидетели Иеговы, нечестно живут или нечестно трудятся. Но сейчас, после многих лет искренних заблуждений, я уверен, что каждый верующий человек должен сам смотреть и думать, куда зовут именем бога его руководители, на что толкают. И когда мне теперь самому доводится выступать перед верующими, я говорю им, что не верю в бога. Я уверен, что его нет и быть не может. Верить или не верить — это дело совести каждого человека. Но одно, говорю я, то, во что вы верите, и совсем другое, как и для чего используют вашу веру ваши проповедники, пресвитеры и «слуги». Я много их видел. Я сам много лет был «слугой». Я говорю о том, что хорошо знаю. Если бог есть любовь, как утверждают ваши проповедники, то в нем нет места ненависти. Ибо, как сказано в Библии, что общего у зерна с мякиной? Если бог есть любовь, то не поддавайтесь ненависти и вражде, когда вам пытаются их внушить. Пусть ваша совесть, совесть советского человека, будет компасом вашей веры!

У меня уже взрослые дети. Все они выбрали себе место в жизни. И я очень рад, что никто из них не трепещет перед Иеговой и не растрачивает свою жизнь на бесплодные ожидания «огненной бури» армагеддона.

РАЗМЫШЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Вера превыше всего!

По-разному реагируют верующие, их духовные наставники и религиозные организации на те изменения, что происходят в современном мире. Но главная цель этой реакции, особенно для религиозных организаций и духовных пастырей, — выстоять в условиях глубокого кризиса, который переживает сегодня религия во всем мире, не растерять своих приверженцев, а если удастся, то и приобрести новых. Но как добиться этого? Ни у богословов, ни у проповедников нет по этому вопросу единого мнения. Одни, модернисты, ищут выход в приведении религиозных догматов, норм и предписаний в соответствие с теми условиями, в которых верующие живут, и с теми факторами, которые оказывают на верующих наиболее сильное влияние.

Другие же, традиционалисты, считают, что сохранить религиозные убеждения и ценности можно лишь на пути все большей изоляции верующих от реальной действительности, от тех процессов, что происходят в современном мире.

Принцип «Вера превыше всего!» проповедуется духовными наставниками верующих во всех религиях. Для верующего человека его вера — самое основное в жизни. Даже разделяя библейское положение «кесарю — кесарево, а богу — богово», верующие считают, что они должны исполнять земные законы, только если они не противоречат законам божественным. Однако в данном случае многое зависит от того, насколько реалистично люди смотрят на вещи. Ведь любой принцип можно возвести в абсолют, не считаясь с реальностью. А в то же время можно действовать с учетом обстоятельств, отнюдь не поступаясь самими убеждениями.

Любой лозунг, и религиозный в том числе, несет в себе конкретное содержание, служит руководством к каким-либо действиям, выражает чьи-то интересы.

Законы веры, гласит этот лозунг, превыше любых государственных законов, превыше всех людских установлений, моральных и нравственных норм.

Если хотите попасть под власть Сатаны, внушают верующим религиозные экстремисты, лишиться жизни вечной и сгореть во время второго пришествия Христа (или вечно мучиться в аду), то выполняйте законы людские, а не божеские. Если же хотите обрести жизнь вечную, то отвергните законы земные, установленные сатанинскими властями, и исполняйте только законы божеские.

Может быть, этот лозунг взят из христианского вероучения и действительно является для верующих обязательным законом?

Как говорилось, согласно Библии, еще Христос учил отдавать кесарю кесарево, а богу — богово! А в Послании апостола Павла к римлянам сказано: «Нет власти не от бога… посему противящийся власти противится божию установлению…» Следовательно, с точки зрения христианского вероучения каждый признающий евангелия должен признавать власти и подчиняться установлениям и законам! И значит, лозунг «Вера превыше всего!» не только не опирается на христианское вероучение, но и в корне противоречит его букве и духу.

Тогда откуда появились те требования к верующим, о которых говорилось выше? Кто выдвинул их, и, что самое главное, чьим интересам они служат?

Выдвинуты и сформулированы они фанатичными духовными пастырями, религиозными экстремистами, теми, кто при помощи религии часто преследует отнюдь не религиозные цели. Это вожаки истинно православных христиан, баптистов-инициативников, адвентистов-реформистов, наиболее экстремистских течений пятидесятничества, иеговистов-ильинцев, свидетелей Иеговы… Главная цель этих пастырей — сохранить власть над умами, душами и материальными средствами верующих. Метод — вызвать конфликт между верующими и тем государством, тем обществом, в котором они живут, восстановить верующих против государства, против общества, против всех тех, кто не верит в бога или верит, но по-другому, то есть отрезать верующему все пути, кроме одного — того, который выгоден по тем или иным соображениям его пастырям. Вот чьим интересам сплошь и рядом служит лозунг «Вера превыше всего!». Вот во имя чьих интересов приносятся в жертву судьбы верующих!

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Разные судьбы прошли, читатель, перед тобой. Разные люди поделились с тобой тем, что прожито и пережито, своими ошибками и заблуждениями, поисками и открытиями. Но при всем различии их характеров, образования, окружения, в котором они выросли и сформировались, при всем своеобразии их взглядов, суждений, отношения к жизни есть многое, что их объединяет. Это безусловная честность, искренность и в заблуждениях, и в прозрениях, это мужество, способность встать лицом к лицу со своим прошлым, откровенно признаться в том, что было заблуждением, хотя это заблуждение и было долгие годы для каждого из авторов воспоминаний смыслом и целью жизни.

И еще обрати внимание, читатель, на очень важную деталь — эти люди ничего не искали в вере лично для себя. Они служили ей бескорыстно и самоотверженно, пока были убеждены, что служат истине.

И, порывая с верой, тоже не искали ни власти, ни выгод, ни материальных благ — ничего, кроме духовной свободы, истинного понимания смысла и сути человеческого бытия и возможности распорядиться оставшейся жизнью с максимальной пользой для себя и всего общества.

Разные судьбы прошли, читатель, перед тобой. Вглядись в них, поразмысли. И даже если ты считаешь, что впереди тебя ждет жизнь вечная, подумай, все ли правильно делаешь ты в этой жизни, земной, соответствуют ли твои дела и твои поступки тем идеалам, к которым ты стремишься? Можешь ли ты сказать себе, не покривив душой, что всегда честен сам перед собой, что всегда уверен в том, что говоришь, и в том, что делаешь? И когда твой духовный пастырь ответит тебе, что разумом бога постичь невозможно, что бог постигается только чувством, спроси его, зачем же тогда бог дал человеку разум? Ведь именно разумом отличается человек от животных и от растений, а с точки зрения религии смысл жизни человека — в богопознании!

Но, может быть, ты, читатель, и сам задумывался уже над теми проблемами, что волновали авторов этих воспоминаний? Ибо нерассуждающая вера страшна. Именно ей — нерассуждающей вере (неважно во что — в бога или фюрера) обязано человечество самыми крупными и ужасными своими трагедиями. Именно нерассуждающая вера — вот тот Сатана, Дьявол, Иблис, Шайтан, существованием которого все религии пытаются объяснить зло. Подумай еще и еще, пройди по своей жизни, по своим сомнениям, умудренный опытом авторов воспоминаний. И вполне возможно, что их опыт поможет тебе найти верный ответ на те вопросы, что ты еще не сумел решить.

Примечания

1

Из книги А. Осипов «Путь к духовной свободе». М, 1960.

2

Осипов А. А. Откровенный разговор с верующими и неверующими. Л., 1978, с. 76.

3

Осипов А. А. Откровенный разговор с верующими и неверующими, с. 77.

4

Из книги И. Рагаускас «Ступайте, месса окончена!». М., 1961.

5

Папа римский, избранный в 1958 году, принял имя Иоанна XXIII, как бы желая этим показать, что он не считается с такого рода проблемами.

6

Тафсир Джалалайн (Комментарии двух Джалалов) — комментарии к Корану, начатые Джалалиддином Махалли и завершенные его учеником Джалалиддином Суйути.

7

Секретарь представительства Духовного управления мусульман.

8

Представитель Духовного управления мусульман на местах.

9

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 28, с. 210.

Content

ОТРЕЧЕНИЕ
Рассказы бывших верующих, порвавших с религией

ПРЕДИСЛОВИЕ

А. ОСИПОВ К ДУХОВНОЙ СВОБОДЕ

РАЗМЫШЛЕНИЕ ПЕРВОЕ　 Истина дороже…

И. РАГАУСКАС　 СТУПАЙТЕ, МЕССА ОКОНЧЕНА

РАЗМЫШЛЕНИЕ ВТОРОЕ　 Обновляя позиции

А. АСИЛДИНОВ　 ЕСЛИ ТЫ НЕ ПОСАДИШЬ ЯБЛОНЮ…

РАЗМЫШЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ　 Когда спадает покров святости

Л. ЧЕРНЯК　 ПОД СЕНЬЮ «СВЯТЫХ ДАРОВ»

РАЗМЫШЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ　 Свобода воли или предопределение!

П. ГЕЛЕТЮК　　 НА СЛУЖБЕ ИЕГОВЫ

РАЗМЫШЛЕНИЕ ПЯТОЕ　 Вера превыше всего!

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Примечания