Чепижный Александр Кузьмич

Гагаи. Том 1

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Человек шел к югу. Которое уже время, загнав огненного красавца скакуна, он упорно продвигался вперед. Последние русские поселения остались далеко позади. Будто в безбрежное море, нырнул он в седые ковыльные волны, затерялся в необозримых просторах. И все же не верил в свое избавление: шел крадучись, бросая по сторонам тревожные взгляды, внимательно, пристально изучая синюю даль.

Вдруг он повалился на траву, будто споткнулся, припал к горячей земле, прижался к ней — единственной защитнице, закрыл глаза, забормотал слова молитвы.

И вовремя он схоронился. На невысокий курган вымахнули всадники и остановились. Их было трое. В них нетрудно было узнать ратных людишек московского царя Алексея Михайловича. Такие летучие отряды волками рыщут по всей Московии, вынюхивая крамолу, вылавливая бунтарей, что царевы медные деньги ни во что ставят, отыскивая беглых холопов, не желающих примириться с государевым «Уложением», отдающим их во власть боярскую.

Всадники долго маячили в отдалении среди дикой, буйной в своем июньском цветении степи, всматриваясь в окрестности. Голубоватый, слегка колышущийся воздух был наполнен тонким звоном: дикие пчелы, шмели, кузнечики вели свои нескончаемые песни, пронзительно посвистывали суслики, перекликались хомяки, били перепела, в прозрачном высоком небе неистовствовали жаворонки. А еще выше, под самым солнцем, парили орлы-степняки, высматривая добычу. Их зоркие глаза уже увидели распластанного на земле человека. Уже несколько крылатых хищников нависло над ним безмолвными черными тенями, готовые каждое мгновение ринуться вниз. Но их, видимо, удерживало присутствие живых, гарцующих на лошадях людей.

Всадники совещались. Они, очевидно, не решались продолжать путь — и так увлеклись погоней, четвертые сутки рыщут в степи, вдали от последних сторожек, оставшихся на Донце Северском. Того и гляди — попадешь в лапы нехристей. А беглый холоп, бунтарь и вор, как сквозь землю провалился, сгинул. Да и то сказать — мудрено не сгинуть в этой пустыне. Верно, и кости уже зверье растащило.

К подножью кургана метнулась черная молния. Раздался шум короткой смертельной схватки, отчаянный писк, а в следующее мгновение ястреб взмыл вверх, унося в когтях стрепета. Легкий ветерок подхватил, относя в сторону, рыжеватые, окропленные кровью перья.

Степь жила своими извечными законами. Открытая всем ветрам, раздольная, пестрая в своем летнем убранстве и в то же самое время дикая, глухая, она будто притаилась, храня свои, лишь ей одной известные, тайны, скрытые в седых веках.

Многое она повидала; и кровавые сечи, и тихую смерть чумака, захороненного товарищами в пути, край еле приметного в высоких травах шляха. Слышала она свист стрел, дикое ржанье, конский топ, гортанные крики воинов, смертельные стоны... И млела в мареве.

Всадники тронули лошадей, повернулись, поскакали на север. Человек еще ниже склонился к земле, прижался к ней ухом. Топот удалялся, становился все глуше и наконец совсем пропал. Беглец привстал. Прямо на него из-под куста терна смотрел пустыми глазницами давно обглоданный хищниками, вымытый дождями череп и скалил молодые крепкие зубы.

— С нами крестная сила, — перекрестился человек.

В этом немом оскале зубов что-то зловещее — отталкивающее и притягательное. Человек придвинулся ближе. Слева, наискосок от темени к виску черепа, зияла трещина — след от удара саблей или боевой секирой.

Кто он: не сносивший головы в открытом бою воин или убитый предательски, сморенный сном у ночного костра путник? Когда произошла эта трагедия? Кто был ее свидетелем? Чей сын не вернулся к родному очагу?

Степь молчала.

Человек отполз в сторону, лег на спину, заложил руки под голову. Долго смотрел в подернутое желтоватой знойной дымкой небо, наблюдая широкий полет орлов, снова забравшихся в поднебесье. А думы были там, куда заказана дорога, куда нет больше возврата, где совсем не стало житья.

Да. Нелегко было при покойном-то царе Михайле Федоровиче. А помет его и вовсе круто взял. Засупонил простой люд — дыхнуть невмоготу. Быдлом сделал, тварью бессловесною. И лютует — не приведи господь. А с ним заодно и бояре. Потому и пошел гулять «красный петух» по боярским усадьбам. Запылали вороньи гнезда. Только, видать, плетью обуха не перешибешь. Царевы ратники никого не милуют:, сед ли, млад — голова с плеч.

Человек прикрыл глаза, безвольно раскинув руки, забылся в тяжелом сне — истощенный, смертельно уставший. Почти рядом бесшумно проползла змея, заглянула в пустую глазницу черепа, юркнула в терновник. Из зарослей катрана выткнулась острая лисья морда, кошачьим взглядом уставилась на лежащего. Орлы спустились ниже, зорко посматривая на человека. Им не впервой справлять кровавые тризны. Спешить нечего. Нетороплив их полет по кругу. Будто в обклад взяли свою жертву.

А человек снова зашевелился, застонал: знать, еще не пробил его последний час. Дрогнули тяжелые припухшие веки. Мутный, безжизненный взгляд сразу же приобрел осмысленное выражение, стал острым, настороженным.

Беглец приподнялся, посмотрел в ту сторону, куда ускакали всадники, внимательно, ладонью прикрывая глаза от солнца, ощупал взглядом весь горизонт. Убедившись, что опасности нет, медленно побрел дальше. Из-под ног у него снялась куропатка, потянула в сторону низко над травами. Человек наклонился, раздвинул куст полыни, увидел гнездо. С жадностью набросился на яйца, лежащие в нем. В мгновение выпил одно за другим, вытер бороду, усы, взглянул на вспорхнувшую птицу, глухо проговорил:

— Не гневись, птаха божья. Выжить надоть.

Солнце уже покатилось к закату, стало большим и неярким, а человек все шел и шел, переваливая через холмы, преодолевая балки.

Потом степь вспыхнула дымно-красным огнем. Это вечерняя заря подожгла перья ковыля, и землю окутала красноватая дымка.

Человек остановился у крутояра, преградившего ему путь. Склоны глубокого оврага густо заросли кустарником. Внизу журчал ручей. По его берегам склонились вербы.

Еще раз внимательно осмотревшись, путник спустился к ручью. Долго пил, опершись на руки и погрузив в воду русую кудреватую бородку.

Быстро смеркалось. Степь наполнилась ночными звуками — голосами незнакомыми и потому, казалось, еще более дикими. И над всеми этими стонами, вздохами, резкими вскриками и глухим бормотаньем царил неумолчный звон цикад. Человек прислушался, зябко повел плечами. Долго шарил в кустарнике, наощупь собирая сушняк, валежник. Высек огня. Дул старательно, подметая бородой землю. От слабости кружилась голова. В глазах начали пляску темные и яркие звезды. Сначала вспыхнул слабый язычок пламени. Он, как маленький, но хищный зверек, набросился на пучок сухого типчака, раздался, вобрав в себя новую силу, и стал еще яростней, прожорливей. Костер запылал. Сырые ветки шипели, корчась в цепких лапах огня, потрескивали, швыряя искры в подступившую со всех сторон, внезапно сгустившуюся темноту.

Беглец запахнул полы армяка, привалился спиной к стволу дерева, нащупал у пояса рукоятку широкого кривого ножа, уставился на огонь. Взгляд его был диковатым и ожесточенным. В зрачках глубоко посаженных глаз, скрывающихся под крутыми дугами мохнатых бровей, вспыхивали недобрые желтоватые блики. Слегка вьющаяся борода, отсвечивающая золотом, прикрывала широкоскулую и волевую, монгольского типа, челюсть. Вздрагивали чуткие крылья прямого, будто подсеченного снизу носа. Ему можно было дать лет тридцать с лишним. Но он был моложе. В нем — костистом, широкоплечем, — несмотря на крайнее измождение, угадывалась скрытая молодая сила.

Тяжелым взглядом смотрел он на пламя, казалось, равнодушный ко всему на свете. Но в груди этого человека, внешне спокойного и даже будто отрешенного от мира сего, бушевал негасимый пожар. В ожесточившемся сердце крепко свила гнездо злая ненависть.

Потрескивал костер. В глазах беглеца метались мятежные сполохи. Вокруг была ночь — черная, зловещая. И таким же черным казался ему завтрашний день. Он твердо решил остаться здесь, с зарею начать рыть землянку. Но будущее не представлялось ему. Он не знал, что появятся у него удалые товарищи — такие же беглые, неприкаянные; что загуляют они на степных дорогах, до Бахмута дойдут, Тора, обрастут хозяйством — волов, коней пригонят; что жен приведут, гордых красавиц степнячек — чернобровых, жарких в ласках, бойких на язык дочерей казацких; что пойдет от них племя своенравное, предприимчивое, задиристое, охочее до гульбищ; что пройдут столетия, промчатся над землей невиданные грозы и до неузнаваемости изменится лик земли, это дикое степное захолустье, его потаенное убежище.

Ничего этого не знал одинокий, затерявшийся в степи человек. Из тьмы смотрели на него немигающие глаза зверя. В них тоже злыми огнями отражалось пламя костра. Худая, с отвисшими сосцами волчица беспокойно втягивала чутким носом запах гари и запах человека. Она покинула логово, едва человек спустился в овраг, и, потеряв покой, бродит вокруг непрошеного гостя. К ней неслышно подошел волк. Звери долго стояли в отдалении, не отрывая взглядов от костра, поводили ушами. Затем бесшумно скрылись.

...Перед рассветом волчица перенесла щенят в новое логово.

Книга первая КРУТОЙ ЯР

1

Авдей умер ночью. Накануне еще бражничал, а перед первыми петухами какое-то смутное беспокойство пробудило его ото сна. Он привстал и вдруг рыкнул стреляным зверем. Откидываясь навзничь, глухо стукнулся головой о пол, несколько раз дернулся, будто вырываясь из чьих-то цепких рук, и затих.

...Коптила лампадка. На лица богоматери и ее младенца ложились красноватые блики. У гроба, над псалтырем, ссутулилась черная тень. Шелестели сухие губы монашки. Вздрагивало пламя свечи.

Авдей лежал головой к образам, с венцом на лбу. Непокорные вьющиеся седые волосы ниспадали на венец, кудреватая, лопатой, борода воинственно топорщилась. Большие и даже в покое сильные руки его, сложенные на груди, казалось, держали не крест, а дубину. Лицо покойника — сурово, сосредоточенно, будто он с неослабным вниманием вслушивался в псалмы.

— «...Ибо ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому твоему увидеть тление...»

У изголовья покойника мелко крестилась сухонькая Старушка. Она неотрывно смотрела на своего угомонившегося супруга, с которым промаялась всю жизнь, безропотно снося обиды.

Жесток был Авдей, сердцем крут, своенравен. В прадеда вышел. Тот, сказывали, вовсе жалости не имел. Нелюдимый, черный от копоти, он, бывало, за весь день слова не вымолвит, знай вызванивает, будто играючи, тяжелым молотком по наковальне. Потом нежданно-негаданно забросил свое ремесло, кузню в аренду передал. Землю купил, хозяином стал. Да от людской молвы не уйдешь. Не в открытую, а все же поговаривали, что знает только ночка темная, отчего вдруг разбогател угрюмый кузнец Пыжов. Так и нарекли его новую усадьбу «разбойным гнездом».

— «...Воздал мне господь по правде моей, по чистоте рук моих вознаградил меня...» — читала монашка.

Была глубокая ночь. Где-то под половицей перекликались сверчки. Из другой половины дома доносилось бормотанье, храп и вздохи спящих домочадцев, умаявшихся за суетный день. Поскрипывала зыбка, плакала самая маленькая внучка — Таня, сонный голос дочери — Степаниды — зло шипел:

— Чтоб ты околела...

Старушка не отрывала глаз от усопшего. Даже мертвый, он внушал ей страх. А ведь было... Было веселое девичество. Было и терпкое, недолгое бабье счастье. Давно оно прошло. Ой, как давно! Уже и запамятовала старая Марфа. Помнит, обвенчались они в тот год, когда мимо их спрятавшегося от всего мира в глубоком яру поселения прошел первый поезд — диво сатанинское, на которое высыпали смотреть все крутоярцы от мала до велика.

В те времена красив был Авдей, строен, плечист. На широкоскулом лице жаркими угольями горели глаза. Шелковистые брови круто взмывали вверх. Тонкие ноздри прямого, чуть подсеченного снизу носа в минуты гнева раздувались, приходили в движение.

Когда на солонцах затевались кулачные бои, шли Пыжовы стеной — рослые, могучие, диковатые. И среди них — не знающий страха и жалости Авдей.

Знала Марфуша, за кого идет, и не могла не идти. С тех самых пор, когда однажды сомлела в его сильных руках, поняла: любит. И Авдей не случайно заслал к ней сватов — по сердцу пришлась славная девка, работящая, веселая. Голосистее ее, бывало, ни на одних посиделках не найти.

Всем взял Авдей: и видом своим, и богатством. Многие завидовали Марфуше. Не каждой ведь выпадало счастье по любви выйти. И все же с трепетом вступила она под мужнин кров, будто в омут кинулась. Да и то сказать: в чужой семье не мед. Вначале, нечего бога гневить, терпимо было. Авдей жалел, защищал. К сроку первенца ему родила — Василька. Потом снова и снова, что ни год — дитя. А когда пятого понесла — впервые где-то заночевал Авдей. Всю ночь прождала, прислушивалась — не идет ли? Что с ней тогда творилось! Думала, жизни лишится. Нет, не прибрал господь. Не всю чашу, видать, испила.

Давно она замечала жадные взгляды свекра. Сколько раз будто над сосунком склонится, а сам на груди блудным глазом косит да норовит тело ее помять — молодое, упругое.

Вот так и жила в вечном страхе. А когда Авдей загулял, от свекра и вовсе прохода не стало. Лапищи у него — как у рака клешни: куда ни пойдешь, всюду на них натыкаешься.

Тогда оно и случилось. Авдея вторые сутки не было дома. Свекровь, велев подоить коров, пошла к вечерне. В коровник-то и нагрянул свекор. Прикрыл дверь, как медведь, пошел — большой, лохматый, в глазах дикость. Рванулась бежать — сгреб, бросил на сено, навалился...

Грех-то, грех какой! Умылась слезами горючими. А он, кобель старый: «Вместях отмолим...»

Невмоготу стало. Хоть в петлю лезь. Кинулась со двора куда глаза глядят. А Авдей — вот он, как ясно солнышко, навстречу. Облапил:

«Куда бежишь, женушка? Куда поспешаешь?»

Заглядывает в глаза, легким хмельком в лицо дышит. И такая ее злость взяла, отчаяние. Отстранилась, крикнула:

«Тебе не люба — батя пользует!»

Не понял сначала. Думал, за его шашни выговаривает. Грозно повел глазом. Тут только заметил, что она будто ума лишилась, что простоволоса и кофта в лоскутья изорвана. Дернулся весь. Видно, дошло до его головушки. Тучей грозовой надвинулся, втолкнул во двор, поволок в дом...

Сошлись они — отец и сын. Схватились врукопашную — большие, сильные. Тяжело задышали. «Супротив отца родного?! — рычал свекор, размахивая увесистыми кулаками. — Нищим по свету пущу, собачий выродок!»

Забившись в угол, она шептала молитвы и содрогалась от ужаса: тонкие ноздри Авдея раздулись, задергались.

«Убью!» — хрипел свекор. А железные пальцы обезумевшего от ярости Авдея уже сжимали ему горло.

Они упали вместе. Поднялся один. Молодой. Старый так и остался лежать на полу с выкатившимися остекленевшими глазами.

Таким и в гробу был — «зрячим». Люди смотрели на его выпученные глаза, переглядывались, качали головами, перешептывались:

«Не своей смертью помер. Ой, не своей. Истинно, разбойное гнездо».

Откричали плакальщицы, отпел священник. Захоронили. Пять ведер водки за упокой души выпили. Схватились было брательники с Авдеем. Да, слава богу, до крови не дошло. Только Иван, что вслед за Авдеем шел, убираясь с поминок, грозился:

«Погодь, доберусь уж до тебя!»

С тех пор и надломилось что-то в душе Марфуши. Авдей, сам того не ведая, повторил слова отца: «Вместях отмолим. — И тут же добавил, пропекая взглядом: — А раскроешь зявало — со света сживу».

Страшная тайна навалилась на плечи Марфуши, пригнула к земле, сделала ее робкой, безответной. Тихо стало в доме. Свекровь, при жизни своего ни за что не бравшаяся, и вовсе отошла от мирских дел. Все больше в церкви да с монашками: к богу ближе. Авдеевы брательники, такие же нелюдимые и угрюмые, откололись. А Иван отправил-таки бумагу в губернию. Приезжали, таскали к приставу Авдея, ее. Выпытывали. У них же с Авдеем один сказ:

«Знать не знаем, ведать не ведаем. Бог позвал. А бумага не просто писаная, интерес свой имеет. На наследство жалобщик зарится».

И пошли разговоры да пересуды. Могилу, дескать, раскопают, и доподлинно все откроется. Ученым лекарям, мол, ничего не стоит определить, отчего помер.

Не приведи господи, что они пережили в те дни. Ведь каторга грозила Авдею. А у нее — четверо ртов. Кинулся Авдей к священнику, дары понес. Тот и надоумил в епархию ехать. Гроб-то «запечатан». И снять таинство без воли священнослужителей никому не дозволено.

Уехал Авдей на лучшей своей выездной тройке, денег прихватил. Через неделю возвратился попутными. И замялось дело. Утихло.

...Старая Марфа вздохнула, перекрестилась:

— Царство небесное.

Она все так же, рабски смиренно, смотрела на покойного мужа, а в памяти всплывала вся ее жизнь. Нет, никогда не поминал Авдей о том, что случилось. Но ни забыть, ни простить, видно, не мог ни отцу, ни ей. Нет-нет, и обожжет, бывало, едким, колючим взглядом, под которым она сжималась в комок.

С какой-то неуемной жадностью окунулся Авдей в хозяйство. Думал прожить, как испокон веков здесь жили. Да, видно, другое время настало. Все больше и больше разных слухов приходило в Крутой Яр. Давно ли бегали крутоярцы глазеть на антихристову машину, что по железным колеям со свистом и шипом катит? А ведь обвыклись. К тому часу недалече и железнодорожный поселок вырос, станция Алеевка, депо. Появились в Крутом Яру новые люди — не похожие на крестьян, в промасленной одежде, с лицами и руками, черными от сажи. Подались и некоторые из своих — те, которых землица не обласкала, — в мастеровые. Они-то и принесли весть о войне с японцами. Оглядеться не успели, поплыл по Крутому Яру бабий стон. Забирали мужиков в солдаты. Ивана, брательника Авдеева, что донос посылал, тоже забрали.

А слухи ползли и ползли, будто предательство на войне: тьма-тьмущая солдат гибнет. Тревожно стало жить, муторно. В церкви во славу русского воинства молебны идут, панихиды правят по убиенным. И вдруг снова весть: царь Николай в народ стрелял...

«Не могет того быть, — твердо сказал Авдей. — Поди и у него, государя нашего, недругов — что блох у сучки». .

В ту пору Савелий Верзилов с войны объявился. Марфа сама видела: прошел к своему подворью в худой шинелишке, с котомкой за плечами, неумело переставляя деревянную ногу. Был мужик хоть куда. А явился притихший, напуганный. Сказывал, Ивана под Мукденом видел, раненый был. А больше — ни гугу. Знай помалкивает.

Зазвал его Авдей к себе, белоголовую выставил. Выпили. Тогда только и заговорил Савелий. Не приведи господи, как лаялся. «Кровя вижу! — кричал. — Кровя человечьи! Може, океян тех кровей пролился на сопки маньчжурские!»

Обхватил Савелий голову руками, склонился над столом, раскачиваясь из стороны в сторону, дурным голосом завыл. Потом выпрямился и, будто совсем не пил, тихо, испуганно сказал:

«Стрелял царь-батюшка. Своими гляделками зрел, чтоб они повылазили. Чуть живым выбрался. — Помолчал, добавил: — Только ты, сосед, языком не мели. — Поднялся — прямой, высокий, — заковылял к двери, грюкая деревяшкой. Уже от порога, виновато нагнув голову, попросил: — Призайми, сосед, пшенички, голодом сидим...»

Ничего и никогда не одалживал Авдей, а тут пообещал. Видно, и у его черствого сердца была какая-то потаенная жалостливая струна. Сглянулся над калекой. И то сказать: как прокормиться вот такому. Воевал солдат на далекой земле, окопами ее изрыл, кровью полил, а своего поля не вспахал...

Вскоре новую весть принесли мастеровые. И слов-то таких не слыхали мужики: революция, социалисты, баррикады. И в Горловке шахтеры восстали. С чего бы это? Поди, справно жили. Приезжал как-то на пасху их местный — Митька Шерекин, что в свое время на рудники подался. Фертом ходил. Тройка на нем тонкосуконная, сапоги, калоши, картуз с лакированным козырьком... Мыслимо ли дело затеяли — супротив помазанника божьего идти!

Загудел Крутой Яр, как потревоженный улей. Разное балакали.

«Залил Николашка сала за шкуру, — говорили деповские. — Накормил свинец-пулями».

Мужики качали головами, поддакивали:

«Подати уж больно забористые. Хозяйновать невмоготу. Да власть-то от бога дадена».

Присматривался Авдей, прислушивался. А в Горловку тем часом дружина выступила — подсоблять шахтерам. Будто из Гришина. Свои дорожники и себе похватали пики, ружья, колья — да на поезд. Увязался и Авдей с ними — поглядеть. Два дня не было. Наконец заявился. Прокрался по-темному. Мать честная, пресвятая богородица! Надо же такому случиться! Глаз опух, через всю щеку кровавая полоса. Кинулась Марфа к нему:

«Да что же это? Да как же так?!»

«То дурьей башке, — отвечает, — на чужом гульбище похмелка». Никуда не выходил, пока свой прежний вид не принял. И ей наказал молчать. Не для того, дескать, на морозе под скирдой до вечера хоронился, чтоб люди всякое брехали.

Вскоре манифест вышел: свободу царь объявил. А вслед за этим бунтарей начали вылавливать. Лишь тогда поняла — боялся Авдей, как бы заодно и его не прихватили...

В ночи побрехивали собаки. Недалече, в два голоса, горланили какие-то загулявшие охальники:

До свиданья, дорогая,

Панаравилась другая,

Пойдем, цыпа, на вершину!

Там устроим чертовщину!

Потом один из них высоко повел:

Не ходите, девки, яром,

Не любите крутояров...

Припевку подхватил второй:

Крутоярцы люди всяки —

Услышав конец припевки, черная тень, склонившаяся в тиши комнаты над псалтырем, дрогнула. Чтение на миг прервалось. Монашка осенила себя крестом и вдруг зачастила, то захлебываясь постной скороговоркой, то растягивая слова:

«...Я был непорочен перед ним и старался, чтобы не согрешить мне-е...»

Марфа ничего не слышала. Она вспоминала прошлое. Будто глазами стороннего наблюдателя смотрела на свою жизнь: без сожаления, без боли, с каким-то непостижимым равнодушием.

Время ее гнуло, съедало, высушивало. Пришла пора — женили Василия. Потом — Федора. Ангелину замуж отдали. Пошли внуки. От своих сынов да внуков уже тесно становилось в доме. Степанидой ходила, когда Столыпин на отруба разрешил отделяться. Кое-кто из крепких мужиков обхуторился в окрестностях — Милашин Егорий Матвеевич, Марьенко... Авдея подзуживали. Да только недоверчив стал Авдей ко всему новому. Не сдвинулся с места. Сказал:

«Как там оно будет — то журавель в небе. Погляжу еще».

А сам низы прихватил под огороды. Работников нанял. Повел хозяйство широко, с размахом. Немалую деньгу сколотил. От добра закрома ломились

Чем дальше, тем больше скупел Авдей. Даже поесть — семье худшее, то, что в торг не шло. Ворчал:

«По миру пустит, орава этакая. Что ни дашь — как в прорву...»

А просил старшой отделить его — воспротивился, мол, давать покуда нечего.

Рос Василько любимцем. Женился — будто врагом стал. Посматривал на него Авдей настороженно. Видел в нем свой, пыжовский, характер. Говорил:

«В могилу с собой не заберу. Все вам останется».

А сам прищуривался оценивающе, будто спрашивал: «А не хватишь ли ты батьку за горло?..»

Одно успокаивало Марфу — не баловал Авдей со снохами. К солдаткам ходил, верно, с тем она стерпелась. А снох не трогал.

В аккурат на первый день святой пасхи преставилась свекровь. Отмаялась, бедная. Почила в мире, божья угодница, — безропотно, тихо. А к осени того же года война с германцем началась.

Четырех проводила Марфа: Василия, Федора, Михайла, Пантелея. В шестнадцатом возвратился Михайло. Кисть правицы ему раздробило — три пальца навовсе оторвало, а остальные к ладони сужильем свело. И есть рука, и, почитай, что безрукий. Отпустили подчистую. То-то радости Аннушке было: живой пришел. Остальные невестки лишь вздыхали:

«Нам бы такое счастье».

Третий год шла война. Подупали хозяйства мужицкие. Мобилизация все забрала: работников, коней. Лишь Авдей не тужил. Тимошку, что было совсем от рук отбился, с мастеровыми повелся, к делу приспособил. И то сказать — двадцатый годок парню пошел. А тут Михайло — чем не работник! Да баб полон дом — молодых, застоявшихся. С тяглом тоже не знал затруднений Авдей — выбракованных коней раздобыл. И отсеется вовремя, и обмолотится. Большой капитал собрал на поставках военному ведомству хлеба, фуража. Еще и верзиловский клин распахал. Брал Савелий зерно, а отдать так и не спромогся. Не осилил землицы солдат калечный. За долги уступил. Слезой умывался, просил погодить. Но разве разжалобишь Авдея, если и к своей, родной крови, жалости не имеет?

Заголосила как-то Федорова жена — сон ей дурной привиделся: будто идет Федор к ней, а голову свою под рукой несет. Идет вперед, а его назад относит. И все дальше, дальше, покуда и с глаз не скрылся.

«Не сносил, болезный, головы!» — запричитала, забилась.

Авдей нахмурился:

«Дура баба. Честь великая голову сложить за царя и отечество».

А сон тот вещим оказался. Известили полчане про смерть Федора геройскую. В атаку шли. Снарядом германским и отняло ему голову, начисто срезало. Внесли убиенного Федора в список за упокой души.

Об остальных сыновьях не знала Марфа, как и думать. Молилась во здравие. Просила у господа заступничества, милости к его рабам Василию, Пантелею, что веру Христову оружием защищают.

Не было вестей от сынов. А тут такое поднялось, завертелось. Рушилась держава. Государь отрекся от престола. Сказывали — революция. Вслед за ней — другая. И пошло, и загудело: то красные, то белые. С красными и отступил Тимоша — тайком, не сказав ни слова, под благословение не подошел. Сбежал с подворья, только его и видели. Ох и лютовал же Авдей.

Недалече гулял батько Махно, изничтожая и белых, и красных. В Галициновке продразверстщиков порубали. Врангелевцы проходили — князь Муратов, одноглазый, капитан Малиновский со своим эскадроном стоял. Помнит Марфа: в те дни мало не прикончили Кондрата Юдина — коня вздумал уворовать. Прилюдно пороли шомполами. Тогда остальных крутоярских хлопцев мобилизовали в Добровольческую армию. По железной дороге Матвейка Ахтырский на броневике куролесил от Югова до Гришино — туда-сюда. Шкуровцы налетали. Однажды довелось Марфе встретиться со своим первенцем. Прискакал на подворье, грузно слез с коня, черномазому, что позади ехал, повод кинул. Погоны на нем в золоте, на груди три креста егорьевских, на рукаве френча нашит череп, ремнями весь перетянут, револьвер на боку, в руке — плеть. Оторопели все. А он:

«Не признаете?»

И впрямь, трудно было признать Василька: виски седина побила, под глазами — мешки, лицо — отечное, испитое, шрам глубокий от брови к уху пролег.

Кинулась к нему Антонида:

«Сокол мой ясный!»

Холодно, отчужденно глянул на жену. Перевел взгляд на Натэлу, прищурился, как барышник на конском торге, спросил:

«А это чья такая?»

Та глазом шельмовским повела:

«Сродницей буду, ваше благородие. Пантелея вдова соломенная».

Гость пронизал ее быстрым взглядом, криво усмехнулся, рука потянулась к шраму. Антонида детей ему выставляет — семилетнюю Фросю и мальчишку, что уже без отца родился, Егорку:

«Гляди-ка, ребятушки повырастали, кровинушки наши. — И к детям: — То ж батяня, ну, — подталкивала она их, — идите, поздоровайтесь...»

Девчонка пугливо жалась к матери, признавая и не признавая в этом чужом человеке отца. Малыш засопел, пуская носом бульбашки. Василий поморщился, повернулся к отцу:

«Как живете-можете, батя?»

Тем временем любопытные сбежались. Издали глядели, особенно на чеченца, его папаху и кинжал. Авдей беспокойно поглядывал на них, торопил гостя:

«Что ж стоишь? Проходи в горницу. Откушаешь в родном дому».

Сын с прищуром глянул, ничего не сказал. А когда садились за стол, кинул:

«Може, кого убрать надо? Указывай — мигом пустим в распыл».

Авдей замахал руками:

«Бог с ними. Вы наскочили и айда дальше, а нам жить здеся».

Гость выпил стакан самогона единым духом, прожевал соленый огурец, сказал незлобиво:

«Рассею, батя, продаешь. Сучонкой юлишь: и нашим, и вашим. Таких мы к стенке ставим... — И тут же к Михайлу: — А ты что, брательник, в юбках запутался? Калечный, кажешь? Небось, самогон мимо рта не несешь. Руки нет — зубом грызи!»

Подавала Марфа на стол — не слышала всего разговора. Потом уже, когда шкуровцы ушли, а с ними и беспутная невестка сбежала, Авдей сказал:

«Пантелея, мать, за упокой впиши».

Всполошилась она:

«Аль кто весть передал?»

Авдей нахмурился:

«Метку на виске старшой от него носит...»

Закачалась под ней земля:

«Да что ж это творится, господи ты наш праведный! Брат на брата пошел, сын на отца!..»

Страшное было время. Почитай, семь годов одно смертоубийство. Еще и неурожаю надо было случиться, когда и без того люди еле дыхали.

А у Авдея хлебец был. Капиталы тоже заблаговременно вложил в золотишко, лишь только заваруха эта началась. И как всегда, не прошиб. Умел Авдей свой интерес соблюсти. В драку тоже не ввязывался. Ухитрялся и белым угождать, и красным не перечить. «Продразверстка? Пожалте. Вот они, амбары». А в них ветер гуляет, мякину кружит. Хлеб надежно припрятан, не так, как у других мужиков. Нажмут на Авдея, а он:

«Да нешто я супротив Советской власти? У меня ж сын, Тимошка, красный гвардеец...»

Правда, с верзиловской землей ему пришлось расстаться. Отобрали. Низы тоже отошли для общества. Поделили под огороды.

Всему головою стали комбедовцы. Саженями вымеряли угодья, распределили по новым законам. Многих крепких мужиков поурезали. Роптали хозяева, кару божью накликали на своих обидчиков. А Авдей молчал. Смирил свой нрав. Зато уж дома лютовал в бессильной злобе...

...Спал дом. Вечным сном спал его грозный хозяин. Лишь двое бодрствовали над покойником — та, что богом была ему дана в жены, да монашка, вымаливающая не причастившемуся усопшему царство небесное. Привычно, как заученный, сотни раз вытверженный и до смерти надоевший урок, читала она псалмы. Шелестели страницы, шелестели сухие, безжизненные губы. Вздрагивало пламя свечи, коптила лампадка. Равнодушно, безучастно смотрела с иконы богоматерь. О, она давно устроилась здесь, в своем углу. От времени уже и лик святой потемнел. Это к ней однажды ночью еле приплелась хозяйка, упала на колени, затряслась в беззвучном плаче.

«Заступись, — молила. — Вразуми его, зверя окаянного. Позор отведи. Как блага прошу смертоньки, пресвятая, непорочная...»

Горячо молилась Марфа. Помнит, до утра била поклоны. И ничто не помогло. Приживалкой стала в своем дому. Хозяйство Евдокия прибрала к рукам, и спал с ней Авдей, и совет держал. А как дитя появилось, вовсе не у дел осталась Марфа. Попыталась усовестить невестку — еще большую беду накликала на свою голову. Видно, пожаловалась. Озлился Авдей:

«Ты, старая, Евдокию не тронь. Живи смирно, не то порог укажу».

И жила так. Никому не нужная, как тень бесплотная, бессловесная. С Антонидой лишь душу отводила. Обе бесталанные, судьбою своею горькою схожие. Да подле деток ее грелась. Своя дочка, Степанида, знать, вовсе сердца не имела. Хитрющей взросла, скрытной, себе на уме. За такого же, как сама, и замуж вышла.

Весной двадцать первого года явился Иван — Авдеев брательник. Седой. Лицо в рубцах. Семнадцать годов его по свету носило. Упокойником считали. А он в японском плену был, на далеких океанских островах. От людей узнали. Сам и на порог к ним не ступил. В комбед подался.

А к осени и Тимоша пришел. Возмужал. Косая сажень в плечах. Обличьем, ростом, повадкой — точный Авдей в молодости. Да его, видать, тоже жизнь помяла. На левую ногу припадал. Дитя на руках принес — годовалого сына Сережку. Жену привел — Елену. Супротив Тимофея — ну, кроха. А поди ж ты — тоже в буденовке со звездой, в солдатских штанах, шинели, сапогах. Тимоша сказал: вместе в красной коннице были. Из боя его, раненого, выволокла.

Ни словом не обмолвилась Марфа о своем житье-бытье. Порадовалась приходу сына, невестки. На любовь их уважительную, сердечную намиловалась. А угостить не могла. Сама на таких правах: позовут к столу — и за это спасибо. Виновато глянула на сына, не удержалась, уронила слезу.

Но и без слов учуял Тимофей недоброе. Хозяйское покрикивание Евдокии, ее косые, недружелюбные взгляды насторожили его.

Увидел он, как вздрогнула мать, когда в горницу вкатился ползунок, встал на слабые ноги, зашатался, шлепнулся, басовито заревел. Его подхватила Евдокия, унесла.

Не могла Марфа совладать с собой. Склонила голову на грудь сына, зарыдала. И тут же взяла себя в руки, с опаской поглядела на дверь.

«Бог с ними, — перекрестилась. — Бог с ними...»

Тимофей повел бровью. На широких пыжовских скулах, туго обтянутых обветренной кожей, заворочались, перекатываясь, желваки.

Уже темнело, когда на подворье въехала бричка. Работников встретила Евдокия. Из окна видно было, как она быстро что-то говорила, кивая головой в сторону дома. Антонида обрадованно всплеснула руками, повернулась к охорашивающейся Фросе. Анна кинулась к Михайле, заходившемуся было распрягать коней. Авдей в раздумье повертел в руках кнутовище, кинул его в бричку, медленно пошел к дому. За ним потянулись остальные.

В горницу вошли скопом. Авдей широко расставил руки, насунулся на Тимофея.

«Ну, ну, пришел, красный гвардеец!» — зарокотал благодушно. Глаза его оставались холодными, настороженными. Обнял, троекратно поцеловал. Тимофея обдало знакомым с детства крепким запахом отцовского пота. Он размяк, ответил на приветствие. Вдруг увидел презрительно насмешливый взгляд Михаила, постное, притворно радушное лицо его жены Анны. А Евдокия смотрела открыто враждебно, ненавистно.

Тимофей отстранился от отца, указал на Елену:

«Жена».

Наступило неловкое молчание. Авдей глянул на сноху, что варом обдал, и к Тимофею:

«Неужто тряпок не заробил у новой власти? — Несподручно оно бабе в портках ходить».

Михайло заржал, бесцеремонно разглядывая невестку. Евдокия язвительно усмехнулась:

«К коммунии изготовилась. Знать, обмундировка такая выйдет всем бабам».

Елена стояла, вскинув голову. Лицо ее пылало. Тимофей шагнул к ней, словно пытаясь заслонить собой.

«Не твоя, батя, печаль, что мы заробили, — хмуро проговорил. И угрожающе повернулся к Евдокии: — А ты помолчи покуда. К тебе отдельный разговор будет».

Евдокия вспылила?

«Голодранец! Бабу приодеть не может, а туда ж...»

«Уймись! — прикрикнул на нее Авдей. И к Тимофею: — Ты не гневись. Не свыкшие мы баб в портках зреть».

Его и самого подмывало одернуть Тимошку. Уж очень он занесся, батьке перечит. Такого Авдей никогда не прощал. Но у него были свои виды на Тимофея. Как-никак — козырный туз в хозяйстве. Красный боец. Глядишь, послабление будет. Потому и подошел к Елене, поручкался, на внука взглянул, приказал стол готовить праздничный заради гостей желанных. Елена порылась в заплечном мешке, достала белого полотна косоворотку, расшитую синими васильками по вороту и планке, и черный кашемировый платок с бахромой.

«Ну, уважили, уважили», — говорил Авдей, принимая подарок.

«Какие достатки, таков и подарок», — учуяв скрытую насмешку в словах отца, ответил Тимофей. Авдей поспешил сгладить неловкость, пошутил:

«Дареному коню в зубы не смотрят. Верно. Ну, спасибо вам».

Елена держала в руках платок.

«Где же мама?» — тихо спросила у Тимофея.

«Маманя что ж не идет?» — вопросительно уставился Тимофей на отца.

Слышала Марфа и ответ Авдея? «Неможется ей». И снова спазмы сжали горло. К ней вошел Тимофей. Накинул на плечи платок, успокоил, обнял, вывел к столу. В упор посмотрел на отца, повел гневным взглядом в сторону Евдокии, Михайла, сказал:

«Садись, маманя».

Авдей крякнул, будто поперхнулся. Однако сдержался. Широко перекрестился, разлил самогон, поднял чарку:

«Слава богу, еще одного работника дождались. С прибытием тебя, Тимофей».

Выпили. Молча закусили. Авдей снова наполнил рюмки:

«По второй, чтоб первая не скучала».

Тимофей отодвинул свою:

«Не балую я этим, батя».

«И правильно, — поддержал Авдей. Отвел руку Михайла от чарки. — Мы заради тебя. А так — зелье, оно и есть зелье. Мужику — враг первейший».

Бабы кончили есть, по одной отошли от стола.

«Да-а, — смахнув с бороды крошки, проговорил Авдей. — Ко времени ты, Тимофей. В самый раз. Озимую пора в землю класть».

Тимофея разморило. Не от чарки, а от сытой закуски. Почитай, уже и забыл, когда наедался так. Склонился над столом, подпер голову руками.

«Погляжу, батя», — сказал раздумчиво.

«Чего ж глядеть? — возразил Авдей. — День-два отгуляй, и к делу».

«Дело делу рознь, — ответил Тимофей. — Подумать надобно. Прежде недосуг было».

«Погляди, погляди, — проговорил Авдей. — Только я так скажу: сам затеешь хозяйствовать — пропадешь. Не сдюжаешь».

Утром Авдей забрал Тимофея с собой. Повозил по своим полям, показал соседские. Потом оставил его. Тимофей пришел к вечеру. Снова собрались в доме.

«Ну, нагляделся?» — начал Авдей.

«Нагляделся», — невесело отозвался Тимофей.

На столе, как и вчера, появилась бутылка самогона, кусок окорока, сало. Анна жарила картошку. Фрося в погреб спустилась за соленьем.

«Нагляделся, — тяжело повторил Тимофей. — Мужикам сеять нечего».

«А ежели и есть что, так нечем, — вставил Авдей. — Тягла нет! Сам в плуг не впряжешься».

Тимофей ерошил русые, мягко спадающие волосы. Молчал. Наконец проговорил: «Н-да... без семян какого же урожая ждать?»

«А у нас и пшеничка есть, и жито», — ввернул Авдей.

«Продразверстщики, как кобели, рыскали, да не унюхали», — похвалился Михайло.

Тимофей вскинул бровь:

«И много припрятали?»

«Да засыпали... — начал было Михайло и запнулся, учуяв что-то неладное. — Не наша забота лежебок кормить. А зерна у нас нет. Вот нет, хоть караул кричи. Разве что на посев».

Кровь ударила в лицо Тимофею, вздула жилы. Задыхаясь, он поднялся, шагнул к отцу:

«Зверье! С матерью что сотворили. Куда ж вам чужую беду понять!»

Авдей с силой отодвинул скамью, угрожающе поднялся. Марфа кинулась к сыну.

«Тимоша, да что же ты? — И испуганно запричитала: — Нешто так можно? Уймись, голубчик. Не жалюсь я. Все от бога».

«Все от людей, маманя, — сказал Тимофей. — На кой ляд нужен он нам, тот бог, если подлости потакает. Это им нужен такой бог, — кивнул в сторону отца и Михайла. — А мы и без бога жизнь хорошую добудем. Вот раны малость загоим...»

Этот вечер накрепко врезался в память Марфы. Тимофей бросил жене:

«Вечеря не про нас, Елена. С волками жить, сам волком станешь. А нам свою дорогу топтать. Собирай малого».

Сережка спал, раскинув ручонки. Намаялся, бедный, по теплушкам. А тут снова потревожили. Проснулся, поднял крик. Но едва спеленали, успокоился. Накинул Тимофей шинель, помог одеться Елене, вещевой мешок ей подал. Свой перекинул через плечо, дитя взял на руки. Вот и весь скарб.

«Куда же вы, на ночь глядя?» — заголосила Марфа.

«Хай идут!» — рубанул Авдей.

Тимофей остановился, сказал: «Свет не без добрых людей. — Шагнул к порогу, обернулся: — А вы, маманя, не убивайтесь. Обживемся, заберем к себе».

«Иди, иди, — подогнал Авдей. — Подыхать будешь — явишься».

На другой день узнала Марфа: у дядьки Ивана ночевал Тимофей с семьей.

Там и оставался, покуда квартиру подыскал. У Верзиловых сняли комнату. Тимофей в депо подался — слесарить. Елену в школу послали. Ликбез ей партийная ячейка поручила. Сразу пошла по дворам неграмотных переписывать. А с Сережкой Верзилиха оставалась. Звали Марфу к себе. Не пошла. Куда уйдешь, ежели по божеским законам обвенчана. Терпела, как святое писание учит.

Вскоре после того, как ушел Тимофей, нагрянули продразверстщики. Сам начальник милиции Недрянко с ними прибыл:

«Давай, Авдей, по-хорошему разойдемся. Хлеб припрятал, а темнишь».

«Коли так — об чем разговор», — ответил Авдей.

«Вот и добре, — сказал начальник. — Давно бы так. Веди. Показывай».

Авдей прищурил глаз:

«Опять же, неувязочка, гражданин-товарищ начальник. Вам известно, а мне — показывай? Не совсем оно к делу получается».

«Значит, нет зерна?»

Авдей развел руками:

«Было бы — с дорогой душой! Нешто мы не разумеем?»

«Ну что ж, — сказал начальник, — собирайся. Пойдешь в отсидку. Может, вспомнишь, где припрятал».

Забрали Авдея. Люди сеют, а он — в участке. Собрался Михайло к нему с передачей. А возвратился чернее тучи грозовой.

«Ну, что там?» — спросила Анна.

«Что, что! — закричал Михайло. — Тимошка, подлец, натравил. Батя бога благодарит, что хоть ямы с зерном не указал ублюдку большевистскому. Думал богатством его пришибить».

«Богатством... — вмешалась Евдокия. — Что он, голодраный, разумеет в богатстве? Своего куска хлеба не имел».

Доставая из печки казан, спросила:

«А сеять же как?»

«Дотолковались, — ответил Михайло. — Без отца доведется управляться».

Ночью Михайло съехал со двора за семенами. У ямы его и накрыли. Знать, следили. Потом уже Марфа разузнала, как оно было. На заре вывели Авдея из «холодной», спрашивают:

«Ну, что? Будешь говорить?»

«Было бы что», — ответил Авдей.

На стороне он припрятал хлебушек. Да так, что, кроме Михайлы, ни одна живая душа не знала. И вдруг увидел Авдей сквозь окно своих коней во дворе милиции. И бричка его, груженная мешками с зерном. Обмер.

«Ну? — глянул на него начальник. — Господом богом клялся! Что теперь скажешь?»

Понял Авдей — выследили Михайла. Пропало зерно. Кинулся к начальнику:

«Не губи. Семенной ведь хлебушко. Последняя надежда!»

«Семенной?! — загремел начальник. — Пятьдесят мешков семенного?! Пуля за тобой, гадом, плачет!» — и вытолкал Авдея за дверь.

«Хотя бы мешок-два оставьте, — просил Авдей. — Отсеяться».

А дома, как бешеный, кинулся. на Михайла:

«Дурья твоя башка! Готового не мог взять. Хвост привел, черт безмозглый!» .

Михайло оправдывался:

«Как с неба свалились, окаянные. Нешто не оглядывался? Уж берегся...»

«Берегся», — передразнил Авдей. — Береженого бог бережет. И как я не всадил все зерно в одну яму?! Теперь выждать надо. Озимую не будем сеять. Обойдемся».

«А все Тимошка! — ввернул Михайло. — Надобно ему «благодарствие» сказать.

«То мой разговор», — угрожающе, с придыхом молвил Авдей.

И снова покатилась жизнь. Кто как мог перебивался. Потом стало легче. Какая-то новая политика вышла. Подняли крепкие мужики головы, зашевелились. Хлеб припрятанный в дело пустили.

Авдей не торопился. Присматривался.

«В самый раз «товарищей» голодом бы приморить, — говорил озлобленно. — Так главный большевик — Ленин — с политикой этой выступил. Знать, доподлинно постиг нутро мужицкое, выгоду дал узреть. А за выгоду наш брат на что только не пойдет!..»

Смотрел, смотрел Авдей, как мужики разворачиваются, убоялся при пиковом интересе остаться. Завертел в полную силу хозяйством. Вместе с Милашиным трактор купили. Инвентарем поразжился. Молотилку заменил. Все поля засеял...

Прокричал кочет — резко, неожиданно. Марфа вздрогнула, растеряла мысли.

— «...Зри, как я люблю повеления твои: по милости твоей, господи, оживи меня...» — едва ворочала языком утомившаяся до одури монашка.

А Марфа вспомнила, как намедни прибегал Сережка — возбужденный, раскрасневшийся.

«На выгоне, бабуся, смычка была, — доверительно сообщил. — Ох и мира собралось! И наши, и поселковые. Флаги — как в праздник! Трубы на солнце — глазам больно. Тятька речь говорил. Чтоб вместе жить и вместе мировую контру рушить. Деньги собирали. Приколят бумажку такую — мопра называется: там рабочий платком красным машет сквозь решетку железную. Приколят на грудь, а денежку в жестяную кружку кладут. Все клали».

Вспомнила Марфа внука, а угодливая память увела дальше, подсказала такое, что и вспоминать страшно. Затаил Авдей злобу на Тимофея. Да, знать, боялся в открытую схватиться. Чувствовала она — затевает Авдей что-то черное вместе с Михайлом. Пришла к Тимофею.

«Побереги себя, сынок», — сказала.

«Коли то и делать, что беречься, — жить некогда, — отшутился Тимоша. И тут же спросил: — А чего это вы, маманя? Или дознались про что?»

Марфа глянула на него, скорбно покачала головой:

«Сердце беду вещует. Печь тоже во сне видела — к печали, значит. Поберегись уж, хоть заради дитя».

Сережке о ту пору годков шесть было. Славный такой мальчишка, боевой. Погодки они с Гришкой — Евдокииным сыном, нагулянным от Авдея. Так вот, придет, бывало, Сережка, а Гринька кочетом по подворью носится, пав гоняет.

«Чего пришел? — спрашивает. — Катись отседова, большевик голодраный».

Сережка сразу в драку. Гринька хоть и старший, а отбивался неумело, убегал с плачем.

«Нэпманский вылупок! — кричал ему вслед Сережка. А ей говорил: — Ты, бабуня, думаешь, мне его павы нужны? Вот нисколечко. Даже ни одного перышка! Я к тебе прихожу...»

Не любили Сережку в этом доме. Чтоб угостить мальчонку, сласть какую дать, даже в прощен день такого не бывало. Только Фрося или Антонида припасут какой кренделек, леденцового петушка на палочке и сунут незаметно. А то как-то сам Михайло вынес калач. В окно Марфа видела. Очень удивилась. Но Сережка не брал угощения. Заложил руки за спину и не брал.

«Ну, что же ты? — говорил Михайло. — Смотри, как Гринька уплетает».

Сережка, не поднимая головы, отошел. Потом обернулся, крикнул:

«А мы не едим буржуйских калачей! Мы свой хлеб едим!»

Марфа просила внука, чтобы он не ходил к деду на подворье.

«Лучше я буду ходить к тебе в гости», — сказала ему.

Сережка кивнул:

«Приходи, бабуня. У мамы целая кринка тыквенного варенья...»

Снова прокричали петухи. За окном серело. Проснулась Танюша, заплакала. И снова раздался недовольный голос Степаниды:

«На, заткнись, чертово отродье».

Плач сразу же оборвался, послышалось усиленное сопенье, причмокивание.

Перед глазами Марфы встало сватовство дочери. За Петра Ремеза отдавали Степаниду. И семья у жениха вроде неплохая. Хозяйство крепкое. А не понравился Марфе жених. Шумливый, заносчивый, и себе на уме. Распетушился:

«Уж вы только отдайте за меня Степаниду Авдеевну. Красивую ей жизнь сделаю. И приданого не надо».

Ну, Авдей и поймал его на слове. .

«Без приданого так без приданого».

Потом сама Степанида голову своему благоверному прогрызла:

«Помешало бы нам приданое? — зудела она. — Помешало бы?»

Да не раз и не два на день принималась за свое. Петро отшучивался, отмахивался. А про себя соглашался: промашку дал. Хозяйство у них, по всему видно, в гору шло. Где земли прикупят, где сена нагребут, скотину достанут. И все молчком, тихо да скрытно. Сколько заплатили — не добьешься. Где достали — не скажут. Спросит, бывало, Авдей:

«Ну, дочка, начал Петро сеять?»

И тут правды не скажет:

«А бог его знает».

Вот ведь какие. Что пара сапог: куда один, туда и другой.

Хватко брался Петро за дело. Изворачивался и правдами, и неправдами, а свое гнул, свою выгоду соблюдал. Выпить, конечно, тоже был не дурак — не без того. Но ума не пропивал. Не от себя греб — к себе. Веселостью его тоже бог не обидел. И достаток у них в семье, и Степанида понесла. Ну и жили б себе да радовались, коль уж так подошли друг другу.

Не знает Марфа, что там у них произошло-приключилось, какая кошка перебежала дорогу. Или правда втюрился в кого Петро, или от зуда жениного успокоения искал, только явилась как-то Степанида сама не своя. Плачет, а ничего не говорит. И плачет-то не по-бабьи, а с какой-то злой лютостью. Схватила утюг и ну колотить по вздутому животу. Колотит и присказывает:

«Изничтожу проклятое семя! Изничтожу!»

Совсем ума лишилась. Слыханное ли дело: дитя, что и света божьего не видело, проклясть?! Смерть ему накликать! Еле успокоили Степаниду, усовестили.

Обошлось. Вернулась она к Петру. Родила Танюшу. Утихло все. Зажили мирно. Да все нет у нее материнской ласки к дитю. Будто оно, несмышленое, виновато в чем-то. Каких только бед не накликает на его голову! Как только не обзывает!

А это пришла с вечера да задержалась, в ночь осталась. Отец на смертном одре, а они перегрызлись. Срамота одна. При людях глаза под лоб подпускают да кресты кладут, а ночью никто не поднялся постоять у покойника.

Была у Марфы одна отрада в этом дом$ — Антонида. С ней долгие вечера коротала она в своем флигеле. То вяжет рукавички Егорке и плетет, плетет ему были-небылицы. То Фросе про свои девичьи лета рассказывает. Поднялась девка — семнадцать годов. Красавица. Крепкая, ладная, бровастая. Хоть сейчас под венец. А что? В николаевские времена и в шестнадцать замуж отдавали. Только у Фроси, видать, иное на уме. В ликбез ходит, учится.

«Зараз, — говорит, — бабушка, без грамоты никак нельзя».

Одно не нравилось Марфе — пошла Фрося в ликбез и церковь забыла. Егорку тоже туда не затянешь. Меньшим был — заберется под кровать и сидит там, пока не уйдешь не докликавшись.

Но и это прощала Марфа любимым внукам.

«Может, к тому идет?» — думала она порой, и сама под ударами судьбы разуверяясь в том, есть ли он — всевышний. Однако после таких мыслей еще с большим рвением била поклоны, замаливая и свои, и своих близких грехи.

Была у Марфы одна отрада — Антонида, да и той лишили. Незадолго до смерти Авдей выставил невестку. Все не решался. Ждал Василия. Побаивался. Всяко в жизни бывает: какие бы дорожки ни топтал человек, а все к дому прибивается. Да все больше и больше убеждался Авдей: не придет Василь, если даже и цел в кутерьме этакой остался. Уж больно густо политы те дорожки кровью. И выставил Антониду.

«Доколь будешь сидеть? — сказал он. — Мой двор женихи обминают. Поживи на стороне, може, найдется кто».

«Креста на вас нет, — ответила Антонида. — Балакаете такое. У меня дочка — невеста...»

Не за себя, за детей испугалась Антонида. Кинулась в сельсовет, защиты искать. Сказали:

«Только и делов нам опекать шкуровский послед. Ворон ворону глаз не выклюет».

Еле приплелась Антонида домой — подавленная, растерянная. Что она детям скажет? То, что от рождения тяжкий крест понесли? Да разве они виноваты в чем? Разве им отвечать за грехи отца, которого и не помнят, отца, который отвернулся от детей своих? А кто знает об этом! Видели люди: приезжал Василь, вся грудь в крестах царских, на рукаве череп »нашит. Шкуровцы тогда человек двадцать расстреляли. Не забывается такое. Ой, нет, не прощается. Сиротские да вдовьи слезы — горючие. Авдей тоже не одну семью обездолил. В глазах людей все гнездо пыжовское — разбойное.

Смирилась Антонида, съехала со двора. А куда податься? Чем жить? С горем пополам устроилась у Пастерначки — одинокой старушки, растерявшей мужа и сынов. Спасибо, Елена при сельпо определила уборщицей и сторожихой. Фрося в бригаду путейскую пошла — рабочей. Глянет Марфа, как она мимо родного подворья домой поспешает — грязная, одежонка на ней кое-какая, лицо ветром и морозом посечено, губы черные, в трещинах — и сердце зайдется:

«Боже, за что мучения такие?!»

А Фрося смеется:

«Все хорошо, бабушка».

В глазах веселость озорная играет.

«Чему же радоваться, детка? — спросит, бывало, Марфа. — На себя погляди. Девичье ли это дело?» И головой печально покачивает, Фрося еще пуще заливается. А потом вдруг строже станет.

«Социализм, бабушка, строим. Слыхали про такое?»

Подивилась Марфа на Фросю: совсем иная стала — бедовая. И говорит по-ученому. А поглядеть, так и удивляться-то нечему. Про социализм этот самый и Марфа слыхивала, даром, что неграмотная вовсе. Да и Тимоша говорил. Он тоже ученье какое-то окончил. Кочегарил. Потом помощником механика поставили. В поездах, значит. Как сатана ходит — одни глаза светятся.

«Не зря кровь проливали, маманя, — задористо щурился. — Державу свою железную накрепко сколотим. Никакая контра не возьмет! Зубы обломает!»

Насчет железной индустриализации Марфа тоже имеет понятие. Ходили же по дворам, брали деньги, кто сколько даст. На временное пользование. Стало быть, взаймы, пока заводы построят. И будто даже выиграть можно. Авдей шипел:

«Ну и жизнь, ни дна ей, ни покрышки. Что ни затеют эти большевики — все мужик отдувайся! Все с его души тянут! То силой забирали, а ныне — вынь да поклади. Налог, а поверх него еще и самообложение. Чем же это самообложение от разверстки рознится? Все обмеряют: и землю, и скотину, и инвентарь, и тягло. Столько-то должен отдать. И ни фунта меньше. Э-эх, пропади оно пропадом!»

Марфа услышала скрип половиц, дверей. Дом просыпался. Чертыхнулся Михайло хриплым после сна голосом. Звякнул подойник — Анна доить пошла. Заглянула Степанида и скрылась. Вошла Евдокия. Небрежно осенила себя крестом. Постояла. Зевнула, перекрестила рот. Вышла. Ударил церковный колокол: «Баммм... баммм... бамм..» — азмеренно, монотонно.

По покойнику.

2

Пробудившаяся степь умылась росой и, подставив свой лик солнцу, задышала часто, радостно. С полей полились медвяные ароматы татарника, буркуна, терпковатый полынный дух, чебрецовая сладость. Крутой Яр утопал в этих запахах — волнующих, свежих. Потом из труб повились дымки. Запахло жженым кизяком, печеным хлебом, парным молоком. Мычали коровы. Хозяйки выпроваживали их за ворота, и они приставали к череде, медленно брели на выгон. Хлесткими винтовочными выстрелами щелкал кнут пастуха. Покрикивал на коров Егорка Пыжов, устроившийся в подпасках. Стадо взбило остро пахнущую коровьими блинами пыль. Она повисла в воздухе, вобрав в себя остальные запахи, медленно оседала на хаты, вишенник, плетни, на посеревший придорожный спорыш.

Тимофей стоял посреди верзиловского двора — щурился, слушал утро. Солнце ласкало его оголенный до пояса, слегка смугловатый торс. Тимофей молодо, с хрустом в суставах, потягивался, выгибался. Им владело какое-то неуловимое чувство тревожного ожидания. Появившись во время разговора в райпарткоме, оно вот уже скоро месяц не покидает его.

«Срочно, — сказали ему тогда. — Секретарь ожидает».

Тимофей сдал паровоз сменщику и, как был в рабочей одежде, с сундучком, в котором брал с собой еду, пошел в райпартком. Нет, он никогда не думал, что это была его последняя поездка.

«Пойдешь на село», — сказал секретарь райпарткома.

Тимофей удивленно поднял брови.

«Да-да, лучшего нам и желать нельзя. Село знаешь. Рабочую закалку получил. В прошлом — красный боец».

«Все верно», — буркнул Тимофей, досадуя на секретаря за то, что вот так, не спрашивая, решает его, Тимофееву, судьбу.

Далеко от земли были мысли Тимофея. Сколько уже времени он живет иной жизнью, иными интересами. Заработки у него хорошие. Елене каждый месяц ставка идет. Собрали деньжат, затеяли строиться. Сельсовет участок под постройку выделил. Савелий Верзилов — мужик покладистый, не гонит. Председателем сельсовета он сейчас. Понимает Тимофееву беду. Но не век же гнуться по чужим углам. Клетку из старых пропитанных креозотом шпал поставили — профсоюз помог выписать из путейских отходов. Стропила поднял. Малость леса на крышу не хватает. А там — потолок навалит, стены обмажет. К осени и «входины» можно будет отпраздновать.

Тимофей даже не представлял себя за плугом в борозде. Нет, это дело не для него. Пусть другого ищут. А секретарь в упор испытующе глянул на Тимофея:

«Нужно помочь крестьянской бедноте».

У секретаря была звучная фамилия — Громов. Артем Громов. Из шахтеров он. На ветковских рудниках до революции работал. У него и сейчас сохранились под кожей крупинки угля — будто порох синеет. Он был невысок, кряжист, немногословен. Его правильное, с крупным носом и лукавыми карими глазами лицо несколько обезображивалось наполовину отстреленным ухом, торчащим уродцем. Однако и силушка играла в этом человеке, по всему видать, необыкновенная. Последнее, пожалуй, и располагало к нему Тимофея. Сам крепкий, он любил все здоровое и сильное. Сам твердый по характеру, он уважал твердость в людях. Может быть, потому и не стал перечить, слушал. А Громов продолжал:

«Мечется незаможник, тянется к хорошей жизни. Да не знает, с какой стороны подступить».

Много лет прошло с тех пор, как Артем Громов работал на руднике. В революцию бронепоездом командовал. Врангеля с севастопольских круч в море сбрасывал. Банды в Таврийских степях гонял. Сейчас вот — на партийной работе. А ядреных шахтерских словечек не забывает. Уставился на Тимофея, лукаво подмигнул.

«Почему такая ситуация получается? — Взметнул бровь, выждал: — Клеважа не понимают. Вот в чем причина. Знаешь, как в забое бывает? Придет детина — сажень в плечах. Вроде тебя. Кулачища — во! Долбит обушком — искру вышибает. Упряжку отмахает — с копыт долой и язык на сторону. Выдохся. Готовый. Замеряют ему работу — с гулькин нос. Другой, смотришь, и не особенно видный собой, а с понятием. Жилу перво-наперво найдет и пошел по клеважу, и пошел: теп-теп, теп-теп, будто развлекается. Засыплет, сукин сын, углем».

Тимофей недоверчиво усмехнулся.

«Не веришь? — Секретарь откинулся к спинке стула, засунул руки в карманы, вытянулся: — у и дурак. — Снова подался к Тимофею, налег грудью на стол. — Во всяком деле жилу надо искать. Клеваж. Партия о чем говорит? Об этом же. В самый корень смотрит. Коллективизация — вот чего не хватает незаможнику. Сообща, значит, хозяйство вести, артелью».

«И пойдут в артели?»

«А куда ж деваться? Нэпман обсел. Незаможник и в супряги кидается, и несколькими дворами объединяется. Слышал, бердычане приняли устав товарищества по совместной обработке земли. Собрание крестьян в Бурьяновке решило коллективно обрабатывать землю. Сама жизнь подсказывает, куда поворачивать. Знает бедняк: один на один не выстоит против мироеда».

«Вроде оно и верно, — согласился Тимофей. — А ты с другого боку взгляни. У мужика в крови извечная тоска по земле. Испокон веков о какой ни есть десятине мечтал. Лишь бы своя. А тут только почувствовал себя хозяином, только взял жар-птицу в свои руки, ан на тебе — в гурт отдай».

«Пойдут в гурт, — упрямо проговорил Громов. — Ты так мыслишь, мужицких бед не зная. Погляди отчет незаможников. Отошел ты, Тимофей, от мужицкой жизни. В сельсовете потолкайся. Поспрашивай дядьку своего — Ивана Пыжова. Он тебе все как есть раскроет».

Тимофей искоса глянул на секретаря, проворчал:

«А ты батьку моего поспрашивай. Да тех, кто у безлошадных землю арендует. — Помолчал, раздумчиво продолжал: — Который пойдет, а который и носом закрутит».

Секретарь кольнул Тимофея взглядом:

«Испугался!»

«Не с того конца заворачиваешь, — озлился Тимофей. — Агитацию развел. Может, мне самому все это понять надо, своей башкой. Сердцем принять! Вот и не работаю на земле, а душа мужицкая осталась. Мужик на слово не поверит. Ему помацать надо, пощупать».

«Ты и контру сначала щупал, а потом уж рубил?» — поддел секретарь.

«То бой», — возразил Тимофей.

«И ты считаешь, что бой окончен? — горячо заговорил Громов. — Настоящие схватки только начинаются. Ты говоришь, кое-кто носом закрутит. А мы для чего?! — Он вскочил, шагнул из-за стола. — Скажи, для того батрак землю завоевывал, власть, чтоб батраком и остаться? Да? Чтобы всякая мелкобуржуазная сволочь поперек пути нам становилась? Контру, которая с психологией, сметем, — Громов резко, наискосок, будто саблей, рубанул рукой. — А кто по своей несознательной дурости не поймет партийного курса — клеваж укажем. Понял?»

Тимофей встрепенулся, будто слуха его коснулся зов военной трубы. Ему еще надо было кое в чем разобраться. Но все же почувствовал: бой будет, и он не сможет остаться в стороне.

«Понял задачу? — снова заговорил секретарь. — Зазвал я тебя, товарищ Пыжов, не для того, чтобы агитировать, а передать решение партийного комитета. Считай себя мобилизованным».

Вот тогда и ощутил Тимофей, как жарче заструилась кровь, а возникший где-то глубоко внутри холодок то змеей подползает к сердцу, сдавливая его ледяными кольцами, то исчезает. Это ощущение было знакомо Тимофею еще со времен лихих кавалерийских атак — томление в ожидании боя.

«Инструкции получишь дополнительно», — между тем сказал секретарь, достал из ящика стола револьвер, сунул в карман, повел Тимофея к выходу. У коновязи гнедой жеребец бил копытом сухую, гулкую землю. Громов подошел к нему, похлопал по лоснящейся холке, грузновато кинул свое крепко сбитое тело в седло и будто влип в него. Подбирая повод, сказал:

«На хуторах уже зашевелились, сволочи. Быка общественного отравили на Тоненьком... — Тронул коня, крикнул: — Днями заскочу!»

Утро было необыкновенно чуткое. В чаще яра особенно ощутимы были звуки пробудившегося дня: там стукнула калитка, там, совсем по-гусиному, кигикнул колодезный журавель, загремели ведра, проскрипела арба. В сторону Ясногоровки шел на подъем груженый состав. Паровоз тяжело отдувался, пробуксовывал. В хвосте состава, напрягаясь, повизгивал толкач.

Уже месяц, как обходит верзиловский дом деповский вызывалыцик. Уже месяц, как Тимофею приходится лишь вслушиваться в паровозные гудки проходящих мимо составов: басовитые, хриповатые, звонкие. Среди этой разноголосицы он всегда безошибочно узнает мощный голос своего «Эх 85-766». Теперь без Тимофея идут составы. И не ему поют рельсы. Другие заботы обступили Тимофея. Он снова, в какой уже раз, перебирает в памяти весь разговор с секретарем райпарткома. Выверяет самого себя и с радостью отмечает, что волнующее чувство, возникшее тогда, продолжает в нем жить; что, по мере того, как он все больше входит в новое для него дело, это чувство ширится, охватывает все его существо.

На церковной колокольне снова ударило: «Баммм... баммм...» Тимофей повернул голову в сторону высокого забора отцовской усадьбы, незлобиво подумал: «Угомонился».

«Они встретились вскоре после того, как Тимофей приступил к своим новым обязанностям. Столкнулись нос к носу на безлюдной улице. Остановились. Молча взглянули друг на друга. Тимофей сделал было движение в сторону, но, увидев в глазах отца вызов, не сошел с дороги.

«Ну? — первым нарушил молчание Авдей. — В начальники выперся? Теперь и вовсе батька не нужен?»

«Верно, — ответил Тимофей. — Разное у нас понятие».

«Стало быть, предводителем голодраных господ заделался?»

«Что бедные — не порок. Придет время — разбогатеем, — отозвался Тимофей. — А что господа, никуда не денешься — твоя правда».

Они говорили сдержанно, не повышая голоса, и это стоило им больших внутренних усилий. Авдей не мог смириться с тем, что против него пошло собственное дитя, его выкормыш, что Тимошка пренебрег всем: и богатством, в котором Авдей видел весь смысл жизни, и родственными узами, и сыновним долгом. На все наплевал. Слышал Авдей: трудно было Тимофею, особенно поначалу, а не пришел на поклон. Больше того — предал. «И заради чего? — со злым недоумением говорил сам себе Авдей. — Заради какого-то вселенского счастья». Он не понимал этого. Не укладывалось это у него в голове. И ему хотелось как можно больнее поддеть Тимофея, унизить его, дать почувствовать свою силу. Он презрительно повел глазом, криво усмехнулся:

«Это в колхозе-то разбогатеете? Видели, видели, как рушилась Иванова коммуния. Поглядим еще».

«Не доведется», — обронил Тимофей.

«А чего ж. Испокон веков все живое о себе хлопочет, в свой рот тянет. Это только дура курица от себя гребет».

«И сыта бывает».

Авдей пропустил мимо ушей замечание Тимофея, сощурился;

«Али в самом деле есть чем пахать-сеять? Не господь ли манну небесную ниспослал?»

«Да нет, — в тон ему ответил Тимофей. — Манны ожидать нам несподручно. У себя найдем, на своей земле».

«Вот как, — насторожился Авдей. — Може, укажешь места потаенные, где те клады зарыты? Може, и мне, по-родственному, дозволишь кое-чем разжиться?»

Тимофей уперся взглядом в отца.

«У тебя и возьмем, — сказал он, будто выстрелил. — Да у таких, как ты, Милашиных и прочих, которые на народной беде раздобрели, к себе гребли, пока люди жизни свои за революцию клали».

Авдей едва сдержал себя.

«По какому такому праву?» — задохнулся от бешенства.

«Сам говоришь — господа, — торжествующе усмехнулся Тимофей, видя бессильную ярость отца. — На то и господа, чтоб свой, господский, интерес блюсти».

Глаза Авдея сузились, сделались колючими, ненавидящими.

«А как мое добро да поперек глотки станет? — прохрипел он в лицо сыну. — Ежели подавитесь?»

В эту минуту они были очень похожи. Их распирала подогретая стычкой взаимная ненависть. Тимофей придвинулся вплотную к отцу. Оттирая его, шагнул было дальше. На мгновение приостановился, слегка повернул к нему голову.

«Не вздумай перечить нашему делу», — проговорил тихо, угрожающе и пошел своей дорогой, загребая вперед правым плечом.

С тех пор они старались избегать даже случайных встреч. А встретиться довелось-таки.

Райисполком дал указание снова обмерить землю. Шла подготовка к обобществлению. Лучшие да ближние угодья слабосильным хозяйствам нарезали, незаможникам, которые так или иначе не обминут колхоза. Таких, как Авдей, оттирали подале — на суглинки, неудоби. Пусть теперь попробуют наживаться.

Пришел землемер и на Авдеево поле. А тот стал на меже, зажав в руке кнутовище.

«Только подойди! — пригрозил. — Сокрушу!»

Рядом — Михайло железным прутом играет.

Прискакал Тимофей. Желваки на широких скулах вздуваются, ноздри вздрагивают. Подъехал к отцу, осадил коня, перегнулся с седла.

«Добром прошу», — сказал ломким от закипающего гнева голосом.

«Не отдам!» — взревел Авдей.

Вперед вышел Михайло, замахнулся прутом. Конь шарахнулся в сторону. Тимофей поднял его на дыбы, бросил на Михайла. Тот не успел увернуться, упал на пахоту, едва не попав коню под копыта.

«Гад», — прохрипел, подымаясь.

Тимофей повернулся к отцу:

«Забыл, о чем толковали?»

По дороге, пыля, катил фаэтон. Пулеметным стволом торчала деревянная нога Савелия Верзилова. Маячил красный околыш начальника милиции. Тимофей перевел взгляд на отца, приказал землемеру:

«Меряй!»

Сажень, то одним, то другим концом касаясь земли, зашагала по полю. Все дальше, дальше. И с каждым ее шагом все ниже клонилась седая взъерошенная голова Авдея. Он нагнулся, взял щепоть земли, помял в руке. Потом разжал ладонь. Земля просыпалась меж пальцами. Не глядя на Тимофея, тяжело ступая, пошел к двуколке, возле которой уже возился Михайло. Грузно поднялся на нее. Михайло в сердцах стеганул жеребца, с места посылая его в галоп, крикнул:

«Ну, погодь, продажная шкура! Погодь ужо-о!..»

С тех пор и загулял батька. Передавали Тимофею — пристрастился к самогонке Видно, лишку и хватил. Сгорел. И, как ни странно, с кончиной отца Тимофей почувствовал облегчение. Он знал — не смирится батя, зубами будет держаться за старое, а то и наперекор пойдет. Знал и себя — не уступит ни перед чем не остановится. Сведет жизнь лбами — затрещат лбы, до смертоубийства дойдет. Нет, это лучше, что сам убрался...

Тимофей еще раз потянулся, развел руки, пошел к колодцу. Загремела, раскручиваясь на воротке, цепь. Ведро ударилось о воду.

На крыльцо вышел Сережка — розовый после сна, льняные волосенки — дыбом. Зажмурился от яркого солнца. Приоткрыл чуть-чуть вздрагивающие, слегка припухшие веки, увидел у колодца отца, побежал к нему.

— А, проснулся, — не разгибаясь, проговорил Тимофей. — Ну-ка, окати.

Сережка вылил оставшуюся в ведре воду на спину отца.

— Ух, здорово! — простонал от удовольствия Тимофей. — Ох, сердце зашлось. — Вода ручьями стекала с его кудрявых волос. Тимофей мотал головой, выигрывал губами: — Бррр, бррр...

Сережка, наклонившись, заглядывал в лицо отца, звонко смеялся.

— Теперь становись ты, — растираясь полотенцем, сказал Тимофей.

Сережка с восхищением смотрел на покрасневшую, иссеченную шрамами, мускулистую грудь отца. А Тимофей достал из Колодца ведро воды, продолжал:

— Хочешь быть сильным — становись.

Конечно, Сережке хотелось быть сильным. Он подошел к отцу, широко расставил ноги, наклонился. И сразу же завизжал, едва вода коснулась его тела.

Тимофей пропел присказку, которую в далеком детстве, купая его, пела над ним мать:

...Ластовочка, ластовочка,

Пригладь головочку...

Сережка визжал храбро, с восторгом. А Тимофей продолжал:

...Котя, котя, вылей воду.

Вылей воду на колоду

Щедрым ведром,

Коромыслечком...

— Теперь Гринька и вовсе забоится меня, — сверкая глазенками, сказал Сережка. — Вот еще поборюсь с тобой... — И налетел молодым бычком, стараясь сдвинуть отца с места.

Тимофей схватил сына, прижал к себе. На церковной колокольне ударило: «Баммм, баммм, баммм...»

— Сегодня, Серега, не будем бороться.

Сережка недоумевающе посмотрел на отца.

— Что-то не хочется, — сказал Тимофей.

Он и в самом деле испытывал какое-то неприятное чувство. Много смертей видел Тимофей на своем веку. Сам умирал от сабельных ран. Вон какие метки на груди и плечах остались. Сам убивал, с гиком врезываясь в ряды врагов. Но почему те смерти не волновали Тимофея так, как эта? Никогда не было на душе так скверно  как сейчас. При жизни отца они были чужими. Они были непримиримыми врагами. Неужели голос крови способен заглушить голос рассудка, поколебать убежденность, примирить непримиримое?

Он завтракал молча. Хмурился, досадуя на себя. Старался разобраться в охвативших его чувствах.

— Сегодня похороны, — осторожно сказала Елена. — Зашел бы... Проститься.

Тимофей хмуро молчал.

Елена вопросительно и как-то испуганно глянула на мужа:

— Отца ведь...

Тимофей покосился на нее:

— Забирай Сережку и иди. А я уже простился. Давно простился.

— Как знаешь, — обронила Елена.

Она хорошо изучила характер Тимофея — вспыльчивый, но незлобивый. В Тимофее как бы уживались два прямо противоположных начала: жестокость, вошедшая в него в суровые годы борьбы, и прирожденная, унаследованная от матери, мягкость, покладистость. В одном случае в нем побеждало злое, непреклонное, в ином — доброе, уступчивое. Не всегда его решения были верны. Порой он ошибался. Но даже в ошибках был искренен. Его поступки меньше всего объяснялись внешними причинами, личной заинтересованностью. Он поступал так, как считал нужным. И Елена поняла его состояние, ощутила происходившую в нем борьбу. Она знала, что об этом будут судачить всякое, и осуждая Тимофея, и оправдывая его. Уже сейчас толкуют, мол, доконал Авдея сынок, и кивают на Тимофея. Другие на Михайла и Анну указывают. Дескать, подмешали старому зелье, чтоб скорее наследство к рукам прибрать. Сказано, на чужой роток не набросишь платок.

Людского наговора Елена не боялась. Что ей молва? Она была выше этого. Она считала своим долгом проститься с покойником. И она простится, проводит на кладбище. А если Тимофей решил иначе, — это его дело. Никто и ничто не заставит его пойти против своей воли. И Елена уже мягче сказала:

— Мы не будем задерживаться.

Тимофей собирался поработать на строительстве дома. Последнее время дела там почти не двигались. Тимофея поглотили новые заботы. Очень редко выдавались свободные часок-другой. Только по воскресеньям, да и то не всегда, удавалось кое-что сделать. А к зиме хотелось бы устроиться уже под своей крышей.

Конечно, Елена тоже отдавала все свободное время строительству. Но какие у нее силы? Маленькая, хрупкая, она хлопотала целыми днями и на работе, в школе, и по хозяйству, и на строительстве. Бралась за любое, даже непосильное дело. И всегда случалось так, что Тимофей подхватывал это дело, незаметно оттеснял подругу, оставляя ей самое легкое да то, с чем по-настоящему может справиться лишь женщина. Он все так же, как и в первые годы совместной жизни, души не чаял в своей жене. Любовь эта становилась все крепче, самоотверженней. Внешне он почти ничем не выражал своих чувств. В его обращении с Еленой преобладала грубоватая нежность, свойственная физически крепким людям. Иногда он позволял себе подшучивать над ней, поддразнивать, как делал это с Сережкой. Она не обижалась. Она знала: Тимофей — непрактичный человек, большой ребенок. И любила его такого, каков он есть, со всеми его достоинствами и недостатками. Подсознательным чутьем женщины она улавливала свое превосходство над мужем и относилась к нему так же, как и к сыну, со снисходительностью взрослого, многоопытного человека.

3

Дом Пыжовых — как потревоженный улей. У входа толчея. Мужики снимали картузы, крестились широким крестом, молча, со стороны, смотрели на помело Авдеевой бороды. Бабы сначала норовили осмотреть хоромы. Анна направляла их:

— Не здесь усопший. Вон туда...

Но и попав к покойнику, перво-наперво окидывали любопытным взглядом помещение, обстановку, а потом уж, мельком взглянув на преставившегося, подводили глаза под лоб, степенно крестились.

Комната пропахла сладковато-удушливым запахом херувимского ладана. Люди переминались с ноги на ногу, перешептывались, качали головами. Задние поднимались на носки. Цепкие крестьянские глаза схватывали каждую мелочь. Часы остановлены — правильно, по обычаю. А вот что касаемо самих часов — таких мужики отродясь не видывали: под стеклом, с двумя большими сияющими маятниками. Зеркало закрыто — тоже верно, по-христиански. Плохо, что простыня накинута. Надо бы чем-нибудь темным. Граммофон следовало бы убрать на такой случай. Не иначе пыль в глаза пускают. И так известно всем, что этот граммофон — один-разъединственный на весь Крутой Яр.

Как живой лежал Авдей. Да и то сказать — ни дня не болел. Будто соснул на какой часок, а перед тем крепко поругался. Серьезный, сосредоточенный лежал. И крест в руке, как палка. Вот-вот проснется и начнет дубасить.

Но отбушевал свое Авдей. Старая Марфа нет-нет и махнет над его лицом веточкой вербы, отгоняя назойливых мух.

Рядом с Марфой сидела Парася — невероятно толстая, отечная баба. Убогая. Как-то давно мужик покинул ее с двумя детьми. Она и тронулась умом. Детишек у нее отобрали, в приют передали. С тех пор и осталось за ней это девичье имя — Парася. Стар или мал — все так кличут. Живет она одна. То там накормят ее, то в другом месте. Ни одних похорон не пропускает. За поминальный стол первой садится. Кое-что из одежды, которая после покойника остается, по обычаю раздают нищим, убогим. Парася тут как тут. В том и ходит, что люди дадут.

И к Пыжовым Парася заявилась пораньше. Сидела тихо, терпеливо. Тупо смотрела на Авдея.

Двери в доме Пыжовых раскрыты настежь. Во дворе тоже полно народа, на улице. Мужики отдельно. Бабы себе. Стояли группами, разговаривали. Не столько о покойнике говорили, сколько о своих житейских делах. Да и пришли они сюда не потому, что уважали усопшего. Просто испокон веков здесь так ведется. А если похороны в воскресенье, тем более — божий день. Пришел проводить покойника — имеешь полное право на поминки оставаться, дармовой стакан самогонки выпить.

В тени забора на гладкой, отполированной штанами сухой колодине сидел Иван Пыжов. Впервые за много лет он переступил порог этого ненавистного дома. Взглянул на мертвого брата, припомнил смерть отца, стычку с Авдеем... И не было в его душе жалости к усопшему, не было сострадания. Сидел, дымил самосадом, прислушивался к разговору мужиков.

— А ежели не зажелаю коллективизироваться?! — говорил Кондрат Юдин, мужик невзрачный, похожий на сушеного ерша. Лицо у него маленькое, но приметное, живое. Бороденка — три волосины в два ряда. Из-под лопнувшего лакированного козырька ветхого картуза шильцами кололись мышиные глазки. Портки на нем все в заплатах. Ситцевая рубаха из женкиной вылинявшей кофты переделана. На ногах стоптанные, порыжевшие от времени сапоги с отвороченными — для форса — голенищами. Это, наверное, глядя на Кондрата, было сказано: «Голь перекатная. Безлошадным числился Кондрат в списках незаможников, и бескоровным. А землей владеет. Землю новая власть дала. И заважничал Кондрат, хозяином себя почувствовал. — Вот не зажелаю — и все тут, — кипятился.

Его собеседник Харлампий Колесов — молчун и дядя себе на уме — бросил сквозь прокуренные усы:

— Вестимо.

— Как блины печь — лучше с голоду подохнуть, — насмешливо вставил Иван Пыжов.

Кондрат кольнул его глазами:

— А ежли у меня стихия такая?

— Ну, — развел руками Харлампий, — супротив стихии не попрешь. Как она, значит, повернет, так и будет.

— Вот какой дуб свалился, — оживленно кивнул Кондрат в сторону пыжовского дома. — А почему?

— Известно, самогонка скопытила.

— Не, Харлаша, не кажи, — протянул Кондрат. — Самогонка всякую хворь начисто снимает. А помер Авдей от тоски. Дюже тосковал по землице, что сынок, Тимошка, оттяпал. Вот в чем стихия.

Кондрат копал могилу Авдею. Принес заступы, его и угостила Анна — за труды праведные, чтоб земля покойнику пухом была. Раньше всех помянул Авдея. Потому и потянуло его на «хвилософию».

— Опять же, исплотации лишился, — раздумчиво продолжал Кондрат. — Тоже тоска. — Он с чувством превосходства глянул на молчавшего все это время Харлампия. — Вот, мил человек. Так и Кондрата! лиши землицы, запрети бабу исплотировать — и пропал Кондрат. Понесут раба божьега копытами вперед, червю могильному на утеху.

— Да уж наедку с тебя, — снова ввернул Иван Пыжов, косясь на тщедушного, сухонького Кондрата.

— Ага, — согласился Кондрат. — Наедку и впрямь, не то что с твоего братца. Токи как бы там ни было, а коллективизироваться мне никак не с руки.

— Поглядим, — сказал Иван. — Сам запросишься.

К двору подошли Елена с Сережкой.

— А где ж твой? — спросил Иван.

— Батя сказал «обойдется», — выхватился Сережка. — Я тоже не хотел — маманя заставила.

— Так, — понимающе кивнул Иван. — Узнаю Тимофея.

— Не захотел кривить душой, — будто оправдываясь, сказала Елена.

— Значит, дома остался?

— К вам пошел. Хату надо кончать.

— А... — поднялся Иван. — Давно пошел?

— Вместе вышли.

— Так я тогда поспешу.

Они разошлись в разные стороны. Иван двинулся вдоль улицы. Елена скрылась в воротах пыжовского подворья. Сережка, на мгновение задержался, стрельнул глазами вслед матери, повернулся и... замелькали босые пятки, схватилась пыль.

— Куда понесло?! — крикнул Кондрат. — Возвернись, паршивец!

— Обойдется! — откликнулся мальчонка и припустил пуще прежнего.

— Э-эх, — провожая его взглядом, осуждающе покачал головой Кондрат. — Гнида, сопля, а туда ж: «обойдется». — Он ожесточенно сплюнул. — Вот семя антихристово — никакога тебе почтения упокойнику.

— Пример видит, — глубокомысленно изрек Харлампий, кивая в сторону удаляющегося Ивана. — По колосу и зерно.

— Не-е, не кажи, — вдруг запротестовал Кондрат. — Не к месту твоя присказка. Нешто запамятовал, как Авдей жизню Ивану сковеркал? Не-е, Ивана не гудь. Такое не забывается. Хай упокойничек спасибо скажет, что хоть перед погребением проведал его брательник. Коли разобраться — зловредный был усопший, земля ему мягким пером. И сын, Тимошка, не от добра сбег. Видать, запустил ему Авдей сала под шкуру. — Кондрат свернул еще одну козью ножку, пыхнул дымом. — Опять же, взять дитя, — вел он неторопливо. — Оно похлеще нашега чует и добро, и зло.

— Истинно, — вставил Харлампий.

Кондрат убежденно повторил:

— Не-е, дитя гудить — последнее дело. Вон с каким выбрыком подалось, что лошонок застоялый. А почему? Потому как оно нутром своим смерть отвергает. Оттого и жалости не имеет. Не хочет понимать скорбей человеческих. Не желает, и все тут. Такая, стало быть, в нем стихия заложена.

4

Улица, которой шел Иван Пыжов, круто поднималась вверх. Там, на сырту, ближе всех к почерневшему от времени, скособоченному, потерявшему одно крыло ветряку, стояла его хата — ветхая, жалкая. Да и то сказать, лет ей немало, долго она была заброшена, пока хозяина по свету носило.

Взяли Ивана на японскую — под тридцать ему было. Жену, двоих детей оставил, какое ни есть, хозяйство. Взяли не без злого умысла Авдея. Увезли. И все рушилось. Все прахом пошло. Вся жизнь...

Знать, не в добрый час сцепился он со старшим братом, если судьба так несправедливо, так жестоко обошлась с ним. В одном из боев пуля разорвала ему щеку и выбила зубы. Зашили, заштопали, и снова на передовую. Едва возвратился в полк — добавило, да так, что в беспамятстве в плен угодил. Поначалу был на японской каторге. Мог бы вернуться, когда после войны обменивались пленными. Но и тут не повезло Ивану — попал один-одинешенек на флотилию, что всякую нечисть в океане вылавливала: трепангов, крабов, осьминогов, морскую капусту. Месяцами болтались на лове. Приходили суда, привозили продукты, пресную воду, забирали улов. И снова дни и ночи, дни и ночи изнурительного труда. Так и прошло несколько лет. Все побережье исходили. Были и на севере — у Курильской гряды, в Камчатских водах, и у южных островов промышляли.

Однажды шкипер повел их к берегам Китая. Он был опытным браконьером, настоящим морским пиратом — смелым и находчивым, решительным и хитрым. Днем он отстаивался в нейтральных водах, а чуть спустится вечер, спешил к устричным отмелям. И все же их накрыл катер береговой охраны. Он подошел с погашенными огнями вплотную и вдруг осветил прожектором. Послышалась команда следовать в порт.

Шкипер погасил прожектор выстрелом. Он надеялся ускользнуть, пользуясь темнотой. Но в тот же миг пулеметная очередь скосила его. Ивана тоже ранило — в третий раз.

Его долго держали в тюрьме. Потом вытолкали за дверь. Начались скитания в поисках горстки риса. Кем только он не работал: и сельскохозяйственным рабочим на рисовых плантациях, и резчиком бамбука, и грузчиком, и носильщиком, и посуду мыл в ночном кабачке.

К тому времени докатились до него вести о новой войне, которую ведет Николай с Германией. Нет, он не рвался в драку. Хватит с него и того, что однажды уже предали, оставили израненного на поле боя. И все же он настойчиво искал путей перейти границу. Он долго бродил в пограничных районах и уже договорился с контрабандистами, промышлявшими опиумом, чтобы его переправили. Но на него обратили внимание местные власти и едва не схватили как шпиона. Пришлось бежать к побережью.

Снова скитания в погоне за случайным заработком. После долгого бродяжничества ему удалось устроиться матросом на судне малого каботажа. Он имел пищу, койку в вонючем кубрике, да еще мог делать кое-какие сбережения.

Как-то на переходе из Шанхая на Формозу их судно попало в жестокий тайфун. Спустя долгое время потерявшее управление, почти совсем разбитое судно вынесло к берегам Австралии. Из экипажа уцелело всего два человека. Одним из них был Иван Пыжов — хлебнувший горя крутоярский мужик. Полуживых, одичавших, их выходили австралийские рыбаки. Ли — товарищ Ивана по несчастью — двинулся в ближайший порт в надежде попасть на судно, идущее в Китай. Иван же направился в глубь страны — начинался сезон стрижки овец, и можно было, как надоумили его рыбаки, хорошо заработать. А Ивану очень нужны были деньги. Мысли о возвращении на родину теперь не оставляли его ни на минуту. Он знал, что не сможет наняться на суда дальних пассажирских линий — у него не было документов. И поэтому только билет давал ему возможность выбраться отсюда.

Рыбаки не обманули. Овец действительно было много. И каждый фермер хотел как можно скорее сбыть шерсть. По восемнадцать, по двадцать часов в сутки работал Иван. Он уже видел себя среди пассажиров, отправляющихся в Европу. Но по пути в Сидней на него напали грабители. Напали так, как умеют только они, — трусливо и безжалостно. Он получил еще две раны и лишился всего, что имел.

Это был очень тяжелый удар. У многих такой удар выбил бы из-под ног почву. А Иван устоял. Он не пал духом. Просто уяснил, что осуществление заветной мечты отодвигается на неопределенный срок и что надо предпринять все возможное, чтобы этот срок сделать как можно короче. Он шел к своей цели с поистине пыжовским упорством. Ему удалось покинуть Австралию, забравшись в трюм грузового судна. В Коломбо плавание прервалось. Его обнаружили, избили и выбросили на берег.

Так и пробирался — от порта к порту: работал, попрошайничал, воровал, лишь бы не сгинуть на чужбине.

Долгой, очень долгой была дорога к дому, то в компании морских разбойников, то матросом отживающей свой век шхуны, на которую не шли уважающие себя моряки. Он помогал контрабандистам, рискуя угодить на копи. Эта дорога делала невероятные виражи и зигзаги, отклонялась в сторону, а то и поворачивала вспять. Уже в Карачи был Иван, когда произошла революция в России. И все же ему потребовалось еще четыре страшных года, чтобы ступить на родную землю.

Через семнадцать лет прибился к своему дому Иван Пыжов — пропавший без вести русский солдат. В свои сорок шесть лет он был совершенно седой. Тело его испещрено шрамами, лицо опалено беспощадным тропическим солнцем, знойными ветрами пустынь и южных морей. Он привык к лишениям и невзгодам, закалился в ожесточенной борьбе за жизнь. Но, увидев свою хату, глядевшую пустыми глазницами окон и будто еще глубже вросшую в землю, ступив на подворье, заросшее чертополохом и вишняком, Иван заплакал. Так вот, оказывается, куда он стремился все эти годы! К давно остывшему очагу?! К опустевшему, разоренному гнезду?!

Мальчишками пяти и семи лет оставил Иван своих сыновей. И теперь никогда уж их не увидит. Старший упал на брусчатку Дворцовой площади, сраженный юнкерской пулей в ночь штурма Зимнего, а младшего спустя два года растерзали махновцы в Галициновке — вспороли живот, набили пшеницей. И всего-то по двадцать лет было мальчишкам...

Не дождалась его и жена — сгорела в тифу. Обезлюдел дом, и сельчане растащили все, что можно было унести. Надо было все начинать сначала: и дом приводить в порядок, и жизнь налаживать.

А вокруг происходило такое, что не совсем было доступно его пониманию. Без него отгремели события, так круто изменившие все прежние представления.

И все же Иван смог безошибочно сделать свой первый шаг. Он не пошел на поклон к Авдею. И не потому, что считал его виновником всех своих бед. Его потянуло к таким же, как сам, беднякам.

Они объединились в коммуну: несколько семей и одиночек — мужики, потерявшие жен, вдовые солдатки. Дали им землю. Собрали они все, что было у каждого. Получилось не очень густо: кое-какой инвентарь, несколько лошаденок, коров, поросят, сотня кур. Кое-как отсеялись. Пришла зима — лютая, голодная. Довелось забивать скот. Урезали и без того мизерные пайки, чтоб хватило надольше. Сами едва пережили это невыразимо трудное время. А на выпас, когда пришла весна, уже нечего было выгонять.

Не вышел и урожай, которого так ждали, на который надеялись. Низкорослые, чахлые хлеба не поднялись выше сурепки, разлившейся сплошным желтым морем. На полях буйствовали осот, буркун, цикорий. Тонкие стебли ржи переплел вьюнок.

Конечно, они не рассчитывали получить чистые поля. Но то, что увидели весной, превзошло самые худшие опасения. У коммунарцев опустились руки. Начались раздоры, скандалы. Сначала один ушел, забрав свою лошаденку, другой. За ними потянулись остальные. И коммуна распалась.

Восемь лет прошло с тех пор. Кое-как подправил Иван хату. Привел новую хозяйку. Куда только ни бросался! Попробовал сам хозяйновать — ничего не получилось. Когда кулакам разрешили в полную силу разворачиваться — батрачил у них. Потом в товарищество по совместной обработке земли вошел. Сообща каждому вспахивали землю, сеяли, жали. Кое-чем комитет бедноты выручал. И все же Иван еле-еле сводил концы с концами. Подумывал уже бросить все и идти на транспорт чернорабочим. Да уж больно соскучился в своих дальних странствиях по земле. И то сказать: полсвета обошел, а таких черноземов не видывал. К тому же стали поговаривать о колхозах. Решил погодить.

...Шел Иван Пыжов быстро. Глядя со стороны, как он легко преодолевает крутизну улиц, никогда не скажешь, что ему нынче исполнилось пятьдесят пять. Видимо, долгие скитания да продолжительная жизнь на море хорошо натренировали его и без того могучее тело.

Следом увязался Сережка. Он бежал за дедом Иваном не без тайного умысла.

— Так эта кенгура детишков в сумке носит? — не отставая ни на шаг, спрашивал он.

— Ну да, — кивнул Иван. — На брюхе у нее сумка такая.

Сергей любил рассказы деда Ивана о дальних странах. Он готов был слушать их снова и снова. Подумать только, сколько людей на земле! И сколько разных стран! Китайцы — палочками едят. Как же можно есть палочками? И червяков любят. Правда, морских червяков. Но какая разница? Червяк — все равно червяк. Удивительнее всего, что дед Иван тоже ел. Нет, его, Сережку, ни за что не заставили бы... Потом Сережка хотел еще спросить: разве хлеб растет на песке? Что-то он. такого не знает. Как же тогда живут в пустыне? Без хлеба разве можно жить? А еще не понимает Сережка, почему везде английцы: и в Китае, и в Австралии, и в Индии, и даже там, где один песок и совсем нет земли.

Однако дед Иван отвечал односложно, а то и вовсе пропускал мимо ушей Сережкины вопросы. Он торопился домой, зная, что его ожидает Тимофей. А Сережка все так же недоумевал:

— Как же можно говорить по-другому? Если «слон», так он же и есть «слон». Не назовешь же его собакой.

Иван усмехнулся, взъерошил Сережкин чубчик.

— Эх ты, грамотей. Это по-нашему — «слон». А английцы говорят: «элефант». Собака по-ихнему — «дог». А такой пацан, как ты, — «бой».

Сережку возмутила очевидная несуразица.

— Ну да, — запротестовал он. — Бой — это когда война: конники скачут, сабли сверкают, пушки палят...

— «Пушки палят», — проворчал Иван.

Их встретил Тимофей.

— Значит, приходите гости, когда нас дома нет, — подошел он, поздоровался с дядькой Иваном за руку.

— И Мокеевны нет? — удивился Иван. — Казала ж — неможется.

— Ни хозяина, ни хозяйки.

— Знать, поплелась Авдея проводить.

Сережка понял, что все равно в этот раз ничего уже не выудишь у деда Ивана, и с легкой душой подался со двора.

— Извел, шельмец, расспросами, — проводил его Иван смеющимся взглядом. И заспешил: — Водицы глыну и пойдем.

— Не к спеху. — Тимофей присел в холодке. — Что там? — тихо спросил.

— Отпевают...

— Разговор к тебе есть, — тотчас же заговорил Тимофей, будто устыдился своей минутной слабости.

— Послушаем, что за разговор, — поставив ведро на колодезный сруб и вытирая губы, отозвался Иван.

— Посоветоваться надо.

— Ну, ну, племяш. Рад буду, коли чем подмогну, — оживился Иван, достал щепотку махорки, передал кисет Тимофею.

— Выручать надо бедноту, — раскуривая самокрутку, начал Тимофей. Прищурился: — Есть думка в колхоз всех собрать. Как считаешь?

— Чул такое, — кивнул Иван. Поскреб затылок. — Спробовать можно.

— Вот я и хочу спросить, с какого конца за это дело браться.

— Нашел кого спрашивать, — отмахнулся Иван. — В чем другом — иной сказ. А тут я тебе не советчик.

— Не прибедняйся, — возразил Тимофей. — Коммуной жили. Опыт все же есть кой-какой.

— Вот-вот, — подхватил Иван. — С того «опыта» по сей день смеются.

— Лотерею вашу вспоминают?

— Кабы только это...

Тимофей сдержал улыбку:

— Так то верно говорят? Насчет баб?..

— Куды уж вернее. Было. Тащили жребий. Так и выиграл Мокеевну. И живем, вот уж восьмой год, на веру.

— И не любил?..

— Про какую любовь толкуешь? — оборвал Иван. — Любовь на погост снесли добрые люди. А в сорок шесть, как мне тогда было, начинать все сызнова?.. Не, Тимоша. Тут такое, что абы хозяйка в доме была.

— Ну хоть симпатии какие-то должны быть?.. Так никто и не приглянулся?

— Та была одна на примете. Варька. Похаживали мы с нею. А досталась Митрошке Боеву.

— Как же так?! — воскликнул Тимофей.

— Понимай, как разумеешь. А мы так рассудили: поскольку коммуна — все равны. Что ж тут выбирать? Пусть буржуазия с любви сохнет...

— Да-а, — одними уголками рта улыбнулся Тимофей. — Учудили.

— А чего? Ни одна пара не разошлась. Или слюбились, или стерпелись... Да не в том дело. Про это разве что Кондрат Юдин ино вспомнит для каверзы, — Иван сплюнул, притоптал каблуком окурок. — Хуже — другое. Не смогли удержаться. Коммуну не сберегли. Тут уж иные насмешники выявились. Кулачье как только ни расписывало наш провал. А ты говоришь — «опыт». Тот «опыт» против колхоза может обернуться.

— Оно конечно, — согласился Тимофей. — Кое-кто не преминет сыграть на этом.

— Вот и суди, какой я тебе советчик, — вставил Иван.

— Но почему распалась коммуна? Почему так случилось? — допытывался Тимофей. Он хотел знать причины. Если это ошибки — на них тоже можно и нужно учиться.

— Почему? — между тем переспросил Иван. — Я тебе скажу почему.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Тимофей.

— Не все можно на «ура» брать. Задумали гору сдвинуть. А чем? Только людей насмешили. — Иван разволновался, рубцы на его лице еще больше побелели. Он достал кисет, долго возился с самокруткой. — Вот так, племяш, — сказал с досадой, с болью. Потянулся к Тимофею за огоньком. — Рано мы с той коммуной затеялись. Суди сам. Вольно же было хоть тому же Авдею ржать да лежебоками нас обзывать, когда у него одного больше добра было, чем у всех коммунаров. В хозяйстве что главное? Капитал. Вложишь капитал — оно и видно. Тот же инвентарь возьми. Чем работал Авдей? Трактор, трехлемешные плуги, сеялки, молотилки с механическим приводом, триеры. А что имели мы? В одну лямку с клячами своими впряглись, разом борозду вели.

Иван склонил сивую голову, окутался клубами дыма.

— Недоедали, недосыпали, как черти толклись. А чем кончилось? — Резко повернулся к Тимофею: — Вот и смекай.

Тимофей молчал, слушал, размышлял. Конечно, дядька Иван прав. Хозяйство только тогда будет сильным, если под ним крепкая материальная основа заложена... Слушал и прикидывал, как и что у них с колхозом получится. Ведь тоже соберутся такие же безлошадные... И ему стало не по себе, будто на душу навалился тяжелый камень.

— Опять же, — подумав, продолжал Иван, — возьми с другой стороны. Сами-то мы были готовы к коммуне? Нет, работать нас не надо было заставлять, потому как дорвались до земли. А в остальном? Да я первый норовил поперед остальных свое брюхо набить. Сколько среди волков по-волчьи жил! И так — каждый: урвать бы поболе для своего интереса.

— Не, не все такие, — возразил Тимофей. — В одну кучу не вали.

— Може, и так, — охотно согласился Иван. — Только мы всею допрежнею жизнью к тому приучены.

— И все же ломать это надо.

— К тому и веду, — подхватил Иван. — Соберешь колхоз и с этим столкнешься. — Положил руку на плечо Тимофею: — Вот такие мои слова. Вместе, оно всяк скажет, сподручнее незаможникам будет. Одна у нас дорога — в колхоз. Да только чтоб с понятием все делалось... — Он расправил картуз, плотно надвинул на голову, позвал: — Пойдем, что ли. Все про других хлопочешь, а свою хату никак не кончишь.

— «С понятием», — поднимаясь, невесело отозвался Тимофей. — То ж и оно, что дело новое. Нетореной дорогой идем, немудрено заплутать.

5

Как ни скуп был Михайло, а раскошелился: барашка освежевал, заколол подсвинка, нескольким индейкам головы отрубил. Бабы с ног сбились, спозаранку стали к печке.

Запасся Михайло и самогоном, пусть знают: не нищего хоронят — хозяина. Пусть видят — для отца ему ничего не жаль. Пусть помнят...

А в горнице уже начиналась панихида. В руках священника мерно раскачивалось кадило. Волнами поплыл дурманящий ладанный дымок.

Обступили гроб мужики — рукава платками, рушниками перевязаны, — понесли на подворье. Слабо ахнула Марфа, поплелась следом. Знала, что надо плакать, выпроваживая хозяина в последний путь, а слез не было. Еще при жизни Авдея все выплакала. Боли не было. Уже и та улеглась, вызванная воспоминаниями и мыслями о загубленной жизни.

Взвыла плакальщица — разбитная, голосистая бабенка — Глафира Косова, без которой ни одни похороны не обходятся:

— Ды закатилось ясное солнышко ненаглядное! Ды закрылися твои глазыньки ясновидящие! Ох, горе нам горькое, горемычным...

За гробом шла Марфа в черной кашемировой шали с длинной бахромой. Ее поддерживали Елена и Антонида. Тут же — Михайло, Степанида с мужем. Евдокия вела Гриньку за руку. Шла Фрося — статная, красивая. Она и не пыталась придать своему лицу скорбное выражение. Ее несколько удивленный взгляд будто говорил: «К чему все это, если жизнь только начинается, если ее настойчивый зов гремит в крови, если светит солнце, и голова хмелеет от ожидания, и к сердцу подступает томление — необъяснимое, неведомое ранее, такое тревожное, заманчивое, волнующее!»

Кондрат Юдин, поблескивая маленькими глазками, с простодушием слегка выпившего человека говорил своему неизменному спутнику:

— Не-е, Харлаша. Стихия, она, брат, всем правит. Ить Авдею и не снилось, что Кондрат прихлопнет его крышкой. А прихлопну. Ей-ей. В лучшем виде заколочу — на веки вечные. С рук на руки передам властям небесным.

— Передашь, — как эхо отозвался Харлампий.

Гроб внесли в церковь. Отслужили панихиду.

— Приидите, последние целования даде, братия, умершему... — проговорил отец Леонтий.

— Несут! — вскрикнул Сережка, услышав священное песнопение. — Несут, тять!

Тимофей выпрямился, вогнал топор в стропилину, снял фуражку, сдернул кепчонку с головы сына. Оставил работы и Иван, подшивавший потолок обаполами, которые снизу подавал Савелий.

Дорога на погост пролегала рядом. Процессия приближалась, Тимофей смотрел на отца. Сверху хорошо был виден весь он — вытянувшийся, с венцом на бледном лбу, с вызывающе торчащей бородой.

Гроб поравнялся с домом, поплыл дальше. Тимофей не заметил откровенно ненавидящего взгляда Михайла. Не слышал осуждающего ропота старух. Стоял, упрямо сжав губы, провожая гроб холодно блестящими из-под насупленных бровей глазами. К нему жался притихший, растерянный, напуганный ликом смерти Сергей. Тимофей машинально ерошил его вихры большой шершавой ладонью. Сильная рука отца успокаивала Сережку. Но смутная, необъяснимая тревога не оставляла мальчишку.

— Я-то не умру. Правда? — с надеждой заглянул он в глаза отцу.

Тимофей плотнее прижал его к себе, раздумчиво ответил:

— Не в том дело, сынок. Главное — на верный путь стать, правильно жизнь прожить, с открытым сердцем...

Тимофей вздохнул глубоко, шумно, поплевал на руки, взялся за топор. Савелий, подавая снизу обапол, крикнул:

— Держи, Иван!

Работа продолжалась. И лишь Сережка, обхватив стропилину, все еще смотрел в сторону кладбища. Не по-детски хмурился его лоб.

А там, меж кладбищенскими покосившимися крестами, все шло своим чередом. Отец Леонтий прочел молитву. Кондрат Юдин, лихо взмахивая молотком, прибивал крышку. С новой силой заголосила, запричитала Глафира:

— Ды на кого ты нас покинул, свет-батюшка Авдей Авдеич?! Ды нешто мы не почитали тебя, не лелеяли?! И кто оборонит, защитит нас от злых, лютых недругов? Слезьми горючими обливаемся. Сиротинушками мы зостались обездоленными. Обездоленные судьбинушкой горькою...

Ей подвывали бабы, охотно наделяя покойника всеми и всяческими добродетелями, качествами действительными и мнимыми. И разжалобили-таки народ. Старушки вздыхали, вытирали глаза, шумно сморкались. Вдруг взвыла Степанида:

— Батюшка, мой родненький! — Кинулась к гробу, упала на него. — Не отдам тебя! Не отдам! — кричала в исступлении.

Плакала Антонида, забыв все зло, содеянное ей свекром. Закусив губу, боролась с подступающей слабостью Фрося. Смахивала слезы Елена. Она не однажды хоронила своих боевых друзей. И всегда была твердой. Тогда, над могилами погибших за революцию, звучали мужественные слова, гремели прощальные залпы. Сердце закипало гневом. А тут... невольно поддалась липкой, обезоруживающей жалости.

Недовольно сопел Гринька, переминаясь с ноги на ногу. Ему надоела вся эта церемония, Евдокия смотрела зло, настороженно. Со смертью Авдея кончилась ее власть в доме Пыжовых. Она сразу же почувствовала это, но решила не сдаваться. По новым законам ее Гринька тоже наследник...

Не на веревках — на длинных рушниках опустили гроб в могилу.

— Ды открой свои ясные глазыньки! Ды сглянься на нашу печаль сиротскую! — еще выше, еще жалобнее повела Глафира, вышибая слезу у мужиков.

— Тьфу, сатана, — тихо ругнулся Кондрат, отходя в сторону. — Довела до коликов у носе, идолова баба.

И только старая Марфа оставалась безучастной ко всему, что происходило. Она слышала причитания Глафиры, вопли Степаниды, всхлипывание баб, глухие удары комьев земли о гроб. Хор уже пел «Вечную память». А у нее не дрогнул ни один нерв.

6

Притаился этот Яр среди раздольных украинских степей. Рождались здесь люди, жизнь проживали, в землю уходили, не зная, не ведая, что деется на белом свете, оторванные от всего мира.

Говорят, будто еще в те времена, когда отменили крепостное право, позвал пан самого захудалого крутоярца, подпоил его и сказал: «Сколько обежишь земли — вся твоя будет». Подался мужик со всех ног, да тут же пьяный и свалился. А пан смеется: «Га-га-га!»

А то еще толкуют, будто такое условие поставил пан: «Докуда добросишь лапоть — твоя земля». Раскрутил мужик лапоть над головой и пустил изо всей мочи. А сам кричит: «Гай-гай!» Чтоб, значит, дальше летел.

Потому, мол, и прозвали крутоярцев гагаями.

Только все это — досужие выдумки. Дикое поле не знало крепостничества. Никогда крутоярцы не были под панами. По найму, верно, работали. И в кабалу попадали. Но издревле здесь царит дух вольницы, что, безусловно, сказалось и на характере этих людей.

От предков — беглых русских холопов — унаследовали они русские фамилии, да норов — крутой, суровый, да удаль молодецкую кулачных бойцов российских. А матери — вольные степнячки, гордые дочери славных запорожцев — дали им кровь знойную, вспоили молоком своего народа — добродушно-мечтательного и порывистого, песенного и храброго, на острое словцо, шутку меткого...

За многие годы в их язык проникли украинские словечки и выражения. Крутоярцы произносят их на свой лад. В их говоре явственно звучит «га», где надо произносить «го». Скорее всего, из-за этой языковой особенности и окрестили их гагаями.

Крутой Яр поминал Авдея. Шум, галдеж на пыжовском подворье. Одни встают из-за стола, другие занимают места. Бабы с ног сбились, подавая закуски.

— Карусели, — качал головой уже порядочно захмелевший Кондрат. — И этого захоронили, не глянувши в нутро.

— Чего глядеть-то? Помер, ну и помер.

— Не-е, не кажи, сосед, — вел свое Кондрат. — Шибко поспешно помер, вот в чем стихия.

Мимо проходила Анна. Услышав слова Кондрата, остановилась, всплеснула руками:

— Да что ж это? — кинулась к Кондрату. — Кажи, гад! Все кажи!

— Чего казать? Народ кажет...

— Ах ты змея подколодная! Нехристь! У тебя ж у роте черно, как у злого кобеля!

— Но-но! — предостерег Кондрат.

— Ты не «нокай» — не запряг! — шумела Анна. — Голодранец, а туда ж — «народ».

Кондрат взбунтовался:

— Будя! Попили кровушки, и будя! Таго аспида прикопали чертям на утеху, даст бог, и тебя не минет.

— Не минет, — поддержал Харлампий. — Все там будем.

Мужики загалдели по-разному. Одни напустились на Анну, другие выгораживали ее.

— За мое же добро?! — задохнулась от негодования Анна.

— Твое?! Нешто Авдей не мою землицу прихватил?

— Или не с меня шкуру драл?!

— Свое отъедаем.

— С паршивой овцы — хоть шерсти клок. Ха-ха-ха!

— Зазря, граждане, — тянул подслеповатый дедок. — Для того и хозяйка, чтобы, значится, порядок блюсти.

— Дам в рожу — буде знать «порядок», — кипятился Кондрат. — На то у кажнага своя баба имеется, чтоб пуговки нам крутить.

— Режь, Кондрат, правду-матку! Не попускай!

— И врежу! — Приподнялся Кондрат, отвел руку для удара. — Зараз врежу.

Анна отпрянула, взвизгнув:

— Пес шелудивый! — И тут же придвинулась вплотную к Кондрату, наперла на него могучими грудями: — На, вдарь! Вдарь! Да я тебя, сморчка этакого!..

Кондрат попятился, отступил. На шум пришел Михайло, схватил Кондрата, вытолкал за ворота. Кондрат присел на колоду, достал кисет.

В это время Анна выпроваживала Парасю — она норовила сесть за второй поминальный стол.

— Еще махоньку, — клянчила Парася. — К упокойничку сбираюсь. На могилку сбираюсь.

— Помянула — и с богом, — подталкивала ее Анна.

Парася погрозила в сторону захлопнувшейся калитки и вдруг заплакала, растирая слезы на мясистых щеках кулаками:

— С упокойничка не дала...

— Зобидели-таки, — согласился Кондрат, свертывая из обрывка ученической тетради «козью ножку». Сплюнул. Не глядя на Парасю, продолжал: — Нетути у них, аспидов, понятнее душевных. Вот в чем стихия. — Прикурил, хватил ядовитого дыма, закашлялся, зашелся, побагровел весь. Сквозь кашель еле выговорил: — Во, гад. Крепок, — И к Парасе: — Иди, милая... на покой. Иди.

Парася пробормотала что-то невразумительное, всхлипывая и пошатываясь, пошла прочь. Седые нечесаные волосы ее выбились из-под темного старого полушалка. Подол грязной юбки путался в ногах. Кондрат глянул ей вслед, заговорил сам с собой:

— «С упокойничка не дала». Так что тебя — портками наделить? Другой сказ, померла бы баба, там ужо можно тряпку какую кинуть — носи на здоровье. А портки — ни к чему. — Он пахнул вонючей самокруткой. — Продаст, разве? — Подумав минутку, продолжал: — Все свежая копейка. Почитай, находка для убогой.

Конец «козьей ножки» размок, строчки на тетрадочном обрывке расплылись, и губы Кондрата окрасились синими чернилами.

— Не-е, нету у аспидов понятиев. Скаредничают. Жадность несусветная правит, — продолжал он молоть заплетающимся языком.

Пьяно пошатываясь, — видно, какой-то шутник накормил его хлебом, напитанным самогоном, — к Кондрату подошел пес — лохматый, в репье весь, хвост колтуном сбился. Ткнулся носом в его рыжие стоптанные сапоги, не удержался, повалился набок. С усилием поднял голову и снова уронил в пыль.

— Эк тебя, — пожурил Кондрат кобеля, — Неразумная тварь. Нажрался, — И вдруг выпучил глаза, тряхнул головой, пробормотал: — Да никак вас двое?

Перед глазами у него все поплыло, закружилось. Из-за забора пыжовского подворья донеслось:

...Одна возлюбленна-ая па-а-ра

Всю ночь гуля-а-ла до-о утра-а-а...

Кондрат блаженно усмехнулся, загорланил:

Кругом измя-а-тая-а трава-а...

И вдруг затих, привалился спиной к изгороди. Картуз надвинулся на глаза. Расслабленное, безвольное тело его сползло с колоды, распласталось рядом с кобелем...

Поминки продолжались, веселые, шумливые. Харлампий поднялся из-за стола, вышел за ворота, сыто икнул и замер. В следующее мгновение подался вперед и тут же отшатнулся, протер глаза, снова подступил к неподвижному Кондрату. Оторопело взглянул на распластанного друга и задом, задом — в ворота.

— Помер! — закричал он, очутившись во дворе. — Кончился!

Его никто не слушал. Одни горланили песни, другие — спорили. Харлампий рысцой затрусил к столам, вытаращив шалые, испуганно-недоумевающие глаза.

— Помер же! — завопил он. — Не сойти мне с места — преставилсяі

— Кто помер?

— Где?

Какой-то озорник пьяно выкрикнул:

— Знатно, братцы! Стало быть, опохмелимся!

Харлампия обступили:

— Ты кажи, что стряслось?

— Кондрат того... скопытился, — растерянно заговорил Харлампий. — Зли ворот лежит.

— Небось, соснул по пьяному делу.

— Вот те крест святой! — Харлампий истово перекрестился. — Посинемши уже.

Люди двинулись к воротам, возбужденно переговариваясь!

— Михайло прижал ненароком?

— Видать, с перепою, ежели посинемши.

— Вот те и «стихия». Авдееву смерть принял. Благородную.

— Отбражничал...

Из дому выбежала жена Кондрата — Ульяна — и пронзительно заголосила:

— Упился-таки, окаянный! Да чтоб тебе в судный день призначили кару нелюдскую, мучитель ты мой! Да чтоб тебе покоя не было на том свете!

«Тута я», — донесся из-за забора слабый голос.

Отворилась калитка, и показался Кондрат.

— Кондратушка?! — кинулась к мужу Ульяна. — Жив, болезный? — Она ощупала его торопливыми руками. — Заспокойся, родимец. Губы-то не отходят — синюшные.

— Дюже страху натерпелся, в загробном мире бывши, — стонал Кондрат. — Особливо — трубный глас почувши.

— А ну, — присматриваясь, заговорила Ульяна. Провела по губам Кондрата рукой. — Никак в чернилах?

— Это ему печатку в небесной канцелярии пришпандорили, чтоб божески тайны не выдавал!

Мужики схватились за животы.

— Авдея часом не стрел?

— Как он там приспособился: в царствии небесном или в аду кромешном?

— Богохульники, — прошамкала бабка Пастерначка, отплевываясь. — Зубоскалы и фарисеи.

— Похмелиться бы, — жалко проговорил Кондрат.

— Живой, — удивленно и обрадованно сказал Харлампий. И тут же заорал: — Живой! Похмелки запросил!

7

Лишь поздно вечером разошлись чужие люди и за столом собралась родня. Сидели настороженно, исподволь бросая друг на друга быстрые колючие взгляды.

— Что ж, — глубоко вздохнул Михайло, будто в самом деле был удручен смертью отца, — помянем родителя.

Ложки потянулись к тарелке с кутьей. Бабы вразнобой закрестились.

— Царство небесное, — тихо промолвила Марфа, не глядя на детей.

— Земля ему пухом, — поднял стакан Михайло.

Ели немного. Молчали. Но в этом молчании уже угадывалась приближающаяся гроза. Степанида вела себя явно расчетливо. Евдокию подмывало сцепиться с Михайлом. Он понимал, что разговора не миновать, и все же не торопился, начал вновь наполнять стаканы.

— Оно бы и хватит, — заметила Степанида, решительно отодвигая стакан от мужа. Петр недовольно покосился на нее, но стерпел, отвел вспыхнувший гневом взгляд.

— Пора и о деле, — вставила Евдокия.

— Балакайте, — криво усмехнулся Михайло, выпил, крякнул, потянулся за огурцом. — Никому не возбороняется.

Евдокию прорвало:

— Как это — «не возбороняется»?!

— Да так, что пустое это все.

— Нет, — вмешалась Степанида. — Не пустое. Делиться будем.

— Что с тобой делиться? — невозмутимо ответил Михайло. — Отрезанный ломоть. Отдали замуж — и живи, наживай свое.

— Нечего зенки пялить на чужое добро, — запальчиво добавила Анна.

— Ты к разговору не касайся, — отрезала Степанида. — Твое дело — телячье. А мы — дети.

— Побойтесь бога, — заговорила Антонида. — Слыханное ли дело...

— Може, и тебе отвалить? — съязвил Михайло. — Так батя загодя нагнал. А може, тебе?! — повернулся к Елене.

— Спасибо, — сдержанно ответила Елена. — Нам ничего не надо.

— Ха-ха-ха! — зашелся Михайло. — Богато живете с Тимошкой?

— Своего хватает.

— Дело говоришь, — подхватил Михайло. — Вот это верно. Каждому — свое. Тимошка наживал? Нет. Стало быть, и весь сказ, поскольку нет больше сынов.

— А Гринька! — взвизгнула Евдокия.

— Вылупок твой Гринька! — крикнула Степанида. — Пригульный!

— Авдеев! — закипела Евдокия. — Люди знают!..

Степанида зло засмеялась:

— Расклалась, бесстыжая твоя харя, блудница! Думала, бога за бороду ухопила?! Нет, не выйдет. Много было у родителя таких-то. Не в браке рожден твой Гринька — в греховной связи!

— Это Гринька в греховной! — возмутилась Евдокия. — По-честному мы жили, по любви! Авдей ему родитель!

— Сивый мерин твоему Гриньке родитель, — не выдержала Степанида. — Наследники мы с Михайлом, ежели Тимошка отказывается. По закону!

— Ни с кем не буду делиться! — гаркнул Михайло. — Все мое!

— Неизвестно, как мама распорядится, — рассудительно сказала Елена.

Михайло обжег ее ненавидящим взглядом.

— Не твоя забота.

Марфа испуганно встрепенулась, припала к Елене.

— Бог с ними, детка. Пусть все забирают. Сколько тут мне осталось дожить. Пусть забирают.

Степанида кинулась к матери:

— Маманя, да что ж это?! Замуж выпхнули — ломаного гроша не дали. Зараз обворовуют!..

— В Совет пойду! — кричала Евдокия. — Похоронки с зерном укажу!

— Спробуй только, — пригрозил Михайло.

— Петя, что же ты молчишь?! Грабят, окаянные! — заголосила Степанида.

Петр отстранил ее, схватил полный стакан самогона, выпил одним духом.

— Я скажу. — Засучил рукава, двинулся на Михайла.

— Наказание господне... За прегрешения наши карает божья десница, — зашептала Марфа, закрывая лицо.

Елена и Антонида взяли ее под руки, вывели из горницы.

— Не могу, мама, — сказала Елена. — Не могу больше оставаться. Ни слышать, ни видеть бы их никогда.

— Пойдем мы, — добавила Антонида.

А в горнице схватились Михайло и Петро, вцепились один в одного, опрокинули стол.

— Поделишься, брешешь, — шипел Петро, норовя сдавить горло противнику.

Михайло ткнул ему в нос искалеченной рукой, загнал в угол. На помощь мужу бросилась Степанида. И тотчас же в ее волосы вцепилась Анна. Степанида оставила Михайла, повернулась к золовке. В драку вмешалась Евдокия, насела на Степаниду с другой стороны, впилась ногтями в ее лицо. Степанида взвыла от боли, отбиваясь, замахала руками.

— Это я блудница?! — кричала Евдокия, — Это Гринька пригульный?!

— Своего дитя мало не порешила в утробе и чужих хаешь?! — вторила ей Анна.

Вскоре Степанида и Петро отступили — окровавленные, в изорванной одежде. Вытолкав их на подворье, Михайло запер двери, тяжело дыша, вернулся в горницу.

— Гриньку не обидь, — подкатилась к нему Евдокия. — Пыжов он. Отец один у вас...

Зазвенело, посыпалось оконное стекло. В комнату ввалился кирпич, едва не задев Анну. Михайло кинулся к ружью, сорвал его с гвоздя, выбежал на крыльцо. Один за другим ударило два гулких выстрела. В листве, будто внезапно сыпанул спорый дождь, прошелестела дробь. В ближнем переулке послышался испуганный вскрик Степаниды и быстрые удаляющиеся шаги.

— Нагнал страху, — тяжело дыша, проронил Михайло. — Забудут сюда дорогу.

В комнате запахло жженым порохом.

— Ну, как же, Михайло? — снова подступила Евдокия. — С Гринькой-то?..

— Да никак! — рявкнул Михайло. На него страшно было смотреть. Взгляд его блуждал, лицо исказилось, подбитый Петром глаз вспух, губы дергались, кривились. Он скрутил дулю и, тыча ее под нос Евдокии, одержимо выкрикивал: — Вот тебе наследство! Вот твоему Гриньке! Все мое! Мое-о!!!

8

Елена лежала в постели, опершись на локоть, тихо говорила:

— Отец мой богатым был. Дворянин. Поместья свои имел...

— Чего там, «исповедывалась» уже, — с улыбкой перебил ее Тимофей.

— Лебеди у нас на пруду жили, — не обращая внимания на слова мужа, продолжала Елена. — Чтоб не улетели — крылья им подрезали. Зимой — в птичнике, а как весна — на воду. Меня тоже так: захолодает — в город, чуть весна закраснеет — в имение, на приволье. Всю зиму, бывало, приемы, балы. Съезжалась окрестная знать — объедались, пили, в карты играли... Противно. Уж ждала я тепла. Так ждала...

— Лебедушка ты моя, — потянулся к ней Тимофей.

— Тише, — зашептала она. — Не спят...

Тимофей откинулся на подушку, проворчал:

— Что они, не люди? Не понимают?

Елена настороженно глянула в сторону хозяйской половины, прислушалась, склонилась над ним:

— Знают, понимают, а все же...

— И хоронишься, и таишься, — продолжал Тимофей.

— А как бы ты хотел? Вот заживем в своем доме. — Она умолкла, задумалась, снова заговорила: — Свой дом. Собственный. Не отсюда ли начинается все зло? У отца были собственные имения. И это собственное держало его всю жизнь. Он служил ему, был его рабом, из-за него готов был горло перегрызть, совершить подлость. И совершал, и грыз. Маленькой я была — не понимала, что произошло. Но вдруг уехала мама. А перед тем так горько рыдала, так обнимала и миловала меня. После этого я ее больше никогда не видела. Потом уже, когда училась в пансионе, узнала: брата маминого отец выдал полиции. Имущество его покоя не давало. И добился — прибрал к рукам. Нет, он вовсе не походил на изверга. Меня жалел, баловал. Подарки дорогие делал. И либералом слыл. При случае слезу ронял — бедами народными печалился. А потихоньку прислугу порол.

Не вернулась я в дом родительский. Не могла простить. Видеть его не могла, так во мне все возмутилось. Тут война грянула. Пошла на курсы сестер милосердных. Потом в окопах мокла, мерзла, под пулями ползала, от офицерских ухаживаний отбивалась, тайком плакала так, что сердце заходилось, а домой — нет. Слал он письма, звал, и самыми нежными словами называл, и строптивой дурой, и взывал к благоразумию, и жаловался на старость, на одиночество. Не откликнулась. А там — революция. Тебя встретила...

— Мужика необразованного, неотесанного, — вставил Тимофей.

Елена прикрыла его рот ладонью, продолжала:

— Нагляделась сегодня, наслушалась. Родней твоей — вот как сыта. Все то же: «свое», «собственное». Мама еще жива, а они уже наследство делят, норовят друг у друга вырвать. Ты б на Михаила глянул — зверь, зверем. «Все мое — кричит. — Мое!..» Теперь вот и у нас «свое». Дом строим. А как же революция?

— Человек должен иметь крышу над головой, — отозвался Тимофей. — Зверь и тот логово имеет, птица — гнездо.

— Я не о том, — продолжала Елена. — Я о самой сущности. В человеке крепко сидит то самое «мое». Только на свет появится, совсем несмышленое, а уже ртом ищет, к чему бы присосаться.

— Только дура курица от себя гребет? Ты это хочешь сказать? Так я уже от бати такое слышал...

— Да не об этом я, — в сердцах прервала его Елена. —  будущем думаю. Веками так воспитывался человек, из поколения в поколение. Чуть поднимется на ноги, заговорит, и уже — «моя мама», «моя игрушка». Вырастет — «моя лошадь», «моя корова», «мой дом», «мое хозяйство». Сложно все это. В артель не очень-то идут?

— По глупости своей.

— Нет, — покачала головой Елена. — «Мое» не пускает.

— Выгоду надо показать — пойдут.

Елена подхватила.

— Вот видишь! Опять — выгода. Как же новую жизнь с этого начинать?

— А ты как думаешь, человек сразу изменится? Отсюда и начнем. С привычного. С того, что у него в крови. Раскинет мозгой — не выстоять против кулака в одиночку, и придет.

— Опять? — укорила Елена. — «Мозгой». «Когда уже отучу тебя?

Тимофей махнул рукой:

— Горбатого могила исправит. — Подумал, вернулся к прежнему разговору: — Мужику бы понять: сейчас ему никак без колхоза не обойтись. А в совместном труде и «мое» забудется, отойдет.

— Ой, долго оно еще будет держать, — вздохнула Елена.

— Тебя же не удержало.

— Не знаю, — улыбнулась Елена. — Головой ли, сердцем пришла к этому?

— Какая разница. Главное — нашла дорогу.

— Не знаю, — повторила Елена. — Зачитывалась Некрасовым, плакала над ним. Увлекалась Чернышевским. А вокруг такое... Сначала это был бунт против подлости. Потом встал вопрос: что делать? И созрело решение.

— Дворянка и мужик пришли к рабочим.... к большевикам, — вслушиваясь в свои слова, медленно проговорил Тимофей. — И разве ты одна? Разве я один? — Вдруг загорелся. — Понимаешь? Понимаешь, какая в них сила?!

И они надолго замолчали. С перебоями, со скрипом выстукивали на стене ходики: тик-так, тик-так. И снова: тик-так. В боковушке сладко посапывал Сережка.

— Набегался, — нарушил молчание Тимофей.

— Упрямый, как ты, — заметила Елена, вспомнив бегство Сережки. — Не захотел с дедом проститься.

— Мужчина. Дом строил. — В голосе Тимофея послышались гордые нотки.

— Много сделали?

— Стропила поставили. Покроем — можно мазать.

Хозяева давно угомонились, а они говорили, говорили.

Заворочался Сережка, забормотал что-то во сне.

— Воюет, — прошептала Елена, прижимаясь к Тимофею.

— Хорош парень растет.

— Так уж и хорош? — подзадорила мужа Елена.

— Хорош, — уверенно проговорил Тимофей. — И каламути в нем будет меньше. Меньше! — Им вдруг овладел порыв яростной нежности к этой удивительной женщине, пришедшей к нему из совершенно чужого, неведомого ему мира, чтобы дать жизнь его Сережке! Его сыну! Казалось, он сломит ее, как хрупкий стебелек. — Моя пичуга. Моя... — И задохнулся.

Она смеялась:

— Почему твоя? Может быть, еще чья-нибудь?

— Нет-нет, — твердил Тимофей. — Моя, моя.

— Вот видишь, собственник ты, — с улыбкой упрекнула Елена. — Самый настоящий собственник, феодал, магараджа, султан турецкий.

Он приник к обнаженному, смутно белеющему в потемках плечу, затем ткнулся разгоряченным лицом в маленькие, по-девичьи упругие груди, задышал часто, взволнованно. И нежно, и требовательно, большими нетерпеливыми руками ласкал ее тело. Оно, как всегда, было податливое, послушное и... безучастное.

И все же что-то новое задрожало в нем. Елена с замиранием сердца прислушалась к этому ранее незнакомому трепету, возникшему в самой глубине ее естества; затаила дыхание, боясь испугать то, что так долго ждала; ощутила, как в нее вселяется какая-то неведомая сила. Она охнула, оторвала его лицо от своей груди, порывисто приблизила к себе, торопливо нашла его губы...

Потом лежали тихие, удовлетворенные, переполненные ощущением близости, легкой, хмельной усталости. В такие минуты он всегда целовал ее. И поцелуи эти были чисты, целомудренны. Елена принимала их с тихой радостью, как безмолвную благодарность. Она отдавалась ему скорее сердцем, разумом — любя его и зная, что так надо. А тело — спало. Даже после рождения Сережки в ней не проснулась женщина. Она прислушивалась к разговорам баб. В своем кругу они нередко откровенничали с неприкрытой, грубоватой непосредственностью. Но Елена не верила, что так может быть. И втайне завидовала. И опасалась, как бы Тимофей не охладел к ней. Порой она даже играла в страсть, с чисто женской хитростью предупреждая его желания. А сейчас... сейчас произошло чудо, ради которого стоит жить, дышать, переносить муки. Оно пришло к ней впервые после стольких лет совместной жизни, это ошеломляющее чувство. И теперь не он, а она целовала его твердые губы, нос, глаза, шею. На мгновение отстранялась и снова целовала, целовала... И поцелуи эти, вначале тихие, спокойные, становились все более жаркими зовущими. Теперь она ласкала его сильное тело. Эта новая, захлестнувшая его горячая волна обрушилась на Тимофея и, торжествуя, закружила, понесла. И они снова отдались ее необузданной, притягательной силе...

9

Крутой Яр спал. Нигде ни звука. Даже собаки забились в конуры — не подавали голоса. Лишь ветер разгуливал пустынными улицами и переулками, стонал, с разбега ударяясь о плетни, розбойно посвистывая в ветвях деревьев. Звезды исчезли. Небо стало непроницаемым, низким и тяжелым. Где-то далеко-далеко, за невидимым горизонтом, полыхали зарницы. Их свет был слабый, мертвенный.

И вдруг в небо взметнулся огромный пылающий факел. Над селом встало зарево. Отчаянно-закричал паровоз проходящего мимо состава, будоража тишину, холодом овевая сердца людей: «По-жар, по-жар!» Этот тревожный крик подхватили другие паровозы, которые были на станции, басовитый деповский гудок... Звонарь церковной колокольни ударил в набат.

А люди уже бежали к пылающему дому, захватив с собой кто что мог. Бежал и Тимофей, еще не зная, что эта беда обрушилась именно на него.

Внезапно впереди бегущие остановились. Прямо на них шла, охваченная пламенем, Парася. Она шла, как слепая, выставив руки вперед, пошатываясь и дико, по-звериному воя. Голова Параси обгорела. Лицо-сплошная обезображенная маска. Она была почти нагая. Ветер срывал с нее остатки дотлевающей одежды, роем искр уносил в ночь.

Мужики невольно расступились — онемевшие, потрясенные. Парася еще немного прошла и рухнула. Крик ее внезапно оборвался нечеловеческим воплем. В нем была боль, только боль — жестокая, нестерпимая. Несколько человек подняли ее с земли уже безмолвную — большую, отяжелевшую, — понесли в больницу.

Тимофей стоял перед своим горящим домом — сгорбленный, постаревший. Он не видел суетящихся мужиков, не слышал бабьих причитаний и воплей — безучастный ко всему происходящему. Уж очень нелепым был этот пожар: горело все, о чем думалось, о чем мечталось.

Тимофей заскрежетал зубами, сжал кулаки, и оцепенение прошло. Теперь он смотрел на пламя исподлобья, зло. И в его глазах мельтешили желтые огни.

— Топчетесь без толку! — загремел он во весь голос, заглушая все остальные звуки.

— Спасать нечега, — отозвался все еще пьяный Кондрат. — Супротив такой стихии не попрешь.

— Не попрешь, — вставил неизменный его спутник — Харлампий.

Мужики загалдели:

— Пропащая хата.

— Ад кромешный. Поди-ка сунься!

— Сгинешь ни за понюх табака.

Но Тимофей думал не о своей хате. Видел: ее не спасти — балки перегорели, рухнули стропила. Не дом — костер адский. Но ревущее пламя грозило перекинуться на другие строения. Искры летели на соседнюю постройку, падали на крышу, и она начинала дымиться, местами вспыхивать. На пламя, как одержимый, набрасывался Афоня Глазунов — сосед Тимофея. Черный от копоти, обожженный, в дымящейся одежде, он неистово топтал огненные языки, возникающие то здесь, то там.

— Что же это?! — в изнеможении хрипел. — Люди-и-и...

А гудки все звали, звали: «На пожар, на по-жар, на по-жар!» Голосили бабы, плакали детишки Афони Глазунова, выброшенные на улицу сонными. Буйствовало пламя...

Тимофея будто кто-то подтолкнул. Он сорвался с места, побежал к колодцу, на ходу крикнув:

— С ведрами — ко мне!

Он понимал, что при таком ветре, если не преградить путь огню, может сгореть все село — хата за хатой. Он видел общую растерянность: мужики галдели, давали друг другу советы, что-то выкрикивали, но ничего не предпринимали в борьбе с огнем. Лишь один Афоня спасал свое добро. Он обессилел и уже не взывал к людям — тяжело ворочался, телом своим наваливаясь на новые и новые очаги пожара, рыча от боли.

— Давай, с ведрами! — еще раз крикнул Тимофей уже от колодца.

Кигикнул колодезный вороток. Тимофей выливал воду в ведра, и мужики бежали с ними к пожарищу.

— Обливайте хату Афони! — командовал Тимофей. — Его хату спасайте!

Мало-помалу порядок наладился. Тимофея у колодца сменил Харлампий. Этот дюжий, наделенный воловьей силой мужик, казалось, не знал усталости — работал безостановочно. Мужики с ведрами сновали от построек к колодцу и снова к постройкам. Тимофей окатил водой Афоню, придержал его.

— Отдохни, сосед.

Афоня тяжело дышал. Глаза — как у безумного. Тимофей отвел его в сторону, насильно усадил на бревна. Тело Афони била мелкая дрожь, руки тряслись. Он смотрел на свой дом, порывался бежать к нему. Но Тимофей не пускал.

— Теперь не страшно, — говорил успокаивающе, — Сиди, отдохни малость.

К ним подошел Савелий.

— Не судьба, брат, — встретил его Тимофей, кивнув на свой пылающий дом. — Не судьба.

— Как же она занялась?

Тимофей развел руками:

— Может, Парася? Попытать бы? Очнется — попытать бы.

— Ежели и знает, так не скажет, — отозвался Савелий. — Ничего не скажет. Померла.

— Знать, стихия в ней такая, — вставил подвернувшийся Кондрат, — чтоб, значит, в пламени смерть принять. — Он поправил картуз, затеребил редкую бороденку, прищурился: — Ведь как получается? На белый свет — одним лазом, а в сыру землю — ой, ой, скоки тропок-дорожек. Вот тут эта самая стихия и правит. Давеча, — оживился Кондрат, — со мной было. Помянул Авдея...

— Ладно тебе, Кондрат, — прервал его Савелий. — Иди с миром. Не путайся под ногами.

— Нет, ты послухай, — пьяно наседал Кондрат. — Я ж на тот свет было затесался и обратно воскрес. Трубный глас почул: «Иде ты, грешник великий, Кондрат?» Призвал, смекаю, всевышний раба своего — надо итить. И боязно стало... под коленками млость, а куда денешься? «Тута я!» — кричу. Аж глядь, заместо всевышнего спасителя супружница моя благоверная голос подает. Так-то. Коли б не она... Ну? Стихия али не стихия человеком правит?

— Ка-ан-драт! — донесся пронзительный бабий голос. И снова, уже ближе: — Ка-ан-драт!

Кондрат сжался.

— Ох, господи, избавь от лукавого.

Мышиные его глазки беспокойно забегали. Он попятился, затерялся среди мужиков.

Едва Кондрат скрылся, подошла Ульяна — запыхавшаяся, возбужденная.

— Где он? — затрубила, — Казали люди — возле вас бачили.

— Был, — ответил Тимофей. — Подался.

— И чего ты, Ульяна, бегаешь за ним следком? — спросил Савелий. — Явится. Где бы ни петлял — домой ноги принесут.

Ульяна уставилась на него, всплеснула руками:

— Сгореть же может! Сунется, куда не просят, и сгорит. Отчаянный он у меня. Дюже отчаянный.

Тимофей отвернулся. А Савелий сказал:

— Верно, Ульяна. Отчаяннее Кондрата не видывал.

— Нешто не так? — уловив насмешку в словах Савелия, возмутилась Ульяна. — Да мой Кондрат не тебе чета, мерин сивый!

— Заткнись, — побледнел Савелий.

— Не погляжу, что власть! — взвизгнула Ульяна. — За моего Кондрата... — И побежала, продолжая выкрикивать: — Ка-ан-драт! Ка-ан-драт, сучий сын!

Со стороны железнодорожного поселка донесся какой-то неясный шум. Загудела дорога. Тимофей сразу узнал тяжелый и глухой топот копыт, дробный перестук колес на большаке. Шум быстро приближался. Через мгновение из ночи вынеслись кони. Послышались предостерегающие крики ездовых:

— Э-эй! Поберегись! Поберегись!

Скоро все было кончено. Пожарники уехали, люди, потолкавшись еще немного, разошлись. У своего дома остался Афоня Глазунов. Детишки его сидели на отнесенных в сторону узлах, испуганно таращили глаза. Афоня и его жена все еще не могли прийти в себя от потрясения, рыскали вокруг уцелевшего строения, принюхивались, присматривались — не затаилась ли где предательская искра.

А возле пепелища, на небольшом валуне, бог весть с каких пор вросшем в землю, сидел Тимофей. Сильные его руки безвольно лежали на коленях. Он смотрел на то, что осталось от его дома. Однако взгляд его не задерживался на руинах, скользил мимо. Память воскрешала события этой ночи. В ушах отдавались нечеловеческие вопли Параси, трескучий шум пламени, полный тоски хрип Афони: «Лю-ди-и-и...», тревожный гул голосов, пьяная болтовня Кондрата.

Он не видел, как подкралось утро. Правда, в Яру держалась предрассветная темень, но окрест заметно посветлело. Потом густо закровавился край неба. Тяжелые, будто налитые свинцовой мутью, облака стали грязно-красными. Мрачный отсвет упал на купол церкви, лег на землю, на травы, на дымящееся пепелище.

Очнулся Тимофей от легкого прикосновения. Перед ним стояла Елена. Он поднял на нее взгляд, с трудом выдохнул:

— Ничего не осталось...

Елена, как ребенка, прижала его к себе, обхватила голову.

— Не надо, Тимоша.

В ее голосе он услышал далекое и незабываемое: так в детстве, обиженного, успокаивала его мать. От ее ласковых, проникающих в душу слов у него заходилось сердечко, и он принимался плакать еще горше, роняя слезы в материнский подол. Что-то подобное тому чувству он ощутил и теперь. Ему стоило больших усилий сдержать себя. И опять овладеть собой помогла ему эта маленькая, слабая женщина. Она не металась, не рвала на себе волосы, как в подобном положении поступило бы большинство местных баб. Она с удивительной твердостью восприняла свалившееся на них несчастье.

Их несмело окликнул Афоня Глазунов.

— Ты, Тимофей Авдеич, не серчай, — замялся он, ломая в руках картуз. Кинул из-под опаленных бровей заискивающий взгляд, потупился: — Откажись от этой делянки.

К ним подошел Савелий. Он не уловил, о чем говорил Афоня, но увидел, как ощетинился Тимофей, услышал его ответ:

— Это же почему я должен отказываться?!

Афоня переступил с ноги на ногу, склонил голову еще ниже, но от своего не отступал:

— Теперь тебе все едино, где ставить хату. Власть, — он кивнул на Савелия, — дозволит. Красному армейцу должна дозволить. А если садка жаль — перенесу. Сам зроблю честь по чести. Каждое деревцо вкопаю, где укажешь.

— Стало быть, не гожусь в соседи, — криво усмехнулся Тимофей.

— Да нет, что ты, — замахал руками Афоня. — Как можно. Вовек не забуду: не свою хату спасал — мою.

— Какого ж тебе рожна надо? — вмешался Савелий.

— Вот и рожна заробил, — обиженно отозвался Афоня. — А ты вникни. Зараз, слава богу, пронесло. Ну, а как вдругорядь?

Тимофей, кажется, начинал понимать Афоню. А тот пошел в открытую:

— За ради Христа прошу, Авдеич. Сгоришь с тобой. Безвинно сгоришь.

— Сожгли? — вырвалось у Тимофея. Он кинулся к Афоне, впился пятерней в планку заношенной, местами прожженной косоворотки Афони, задыхаясь, прохрипел в лицо: — Кто?!

— Что ты? — испуганно забормотал Афоня. — Откуда мне знать? Господь с тобой.

Тимофей отпустил его, резко повернулся и пошел прочь. Его догнала Елена. Поодаль ковылял Савелий.

— Зажди! — взмолился он. — Понес, как рысак норовистый.

...Они шли молча. Каждый думал о своем. И это «свое» было для них общим, было главным в их жизни. Они многое поняли этой ночью. Особенно вот сейчас, выслушав Афоню, столкнувшись с его по-мужицки расчетливыми соображениями. Да, борьба продолжается — жестокая, беспощадная. Она не прекратилась там, на фронте, с последним выстрелом, а ушла в глубину. Враги затаились, жалят исподтишка, не думают складывать оружия. Разве не об этом говорил Тимофею бывший шахтер Артем Громов, коротко и резко взмахивая рукой, точно саблей! Что ж, они готовы к борьбе. Им не впервой схлестываться не на жизнь, а на смерть.

Над горизонтом вставала кровавая заря. Они шли ей навстречу — сосредоточенные, суровые. Савелий с трудом переставлял деревянную ногу, цеплялся ею о землю, взбивая тяжелую, красноватую пыль.

10

Школа гудела сиплыми, прокуренными голосами. В этот нестройный, басовитый шум вплеталась бабья перебранка. Тускло мерцая, коптила керосиновая лампа. Колыхалась плотная пелена махорочного дыма.

На огонек пришли местные мастеровые — послушать, что мужики затевают. Были и званые гости — коммунисты железнодорожного узла. Секретарь деповской ячейки Клим Дорохов сидел рядом с Тимофеем за столом президиума.

— Трудновато тебе придется с этими гагаями, — сказал он на ухо Тимофею.

Тимофей устало щурился, вслушивался в разговоры. Говорили почти все, перебивая друг друга. В этом хаосе трудно было уловить, куда склоняется мнение большинства. А это мнение очень нужно Тимофею. Накануне его и Савелия вызывали в райпартком. Громов предложил немедленно собирать сход.

«Мешкаете», — недовольно сказал он.

«Такое быстро не делается, — возразил Тимофей. — Мужику нелегко ломать привычную жизнь. Есть у нас хозяйств десять, готовых вступить в колхоз. А с остальными бы еще потолковать...»

«Не шибко идут на агитацию, — пояснил Савелий. — Мы уж...»

«Вижу, — прервал его Громов, — вам самим нужно растолковывать политику партии. — Вскочил из-за стола, повысил голос: — Плететесь на поводу у отсталых элементов. — И уже тише, но не менее угрожающе, закончил: — Или сегодня же начинайте действовать более решительно, или продолжим разговор на бюро».

Тимофей не знал, что только вчера выехал из района уполномоченный окружкома товарищ Заболотный, что только вчера между ним и Громовым произошел примерно такой же разговор. Заболотный, правда, не прибегал к угрозам. И не волновался. Зачем переводить кровь на воду? Он никогда не волновался, этот толстенький, холеный человек с вежливо-насмешливой улыбкой, таящейся в уголках полных губ, с чуть надменно-снисходительным взглядом, словно он знает что-то такое, что недоступно пониманию его собеседника. Заболотный просто дал понять, что его, а это значит и окружком, не удовлетворяет состояние дел, и пусть Громов как хочет изворачивается, но исправляет положение.

...И вот собрались мужики решать свою судьбу. Время уже подбиралось к полуночи, а споры не унимались. Дорохов склонился к Тимофею:

— Попробую сказать им пару слов.

Тимофей кивнул.

Дорохов вышел из-за стола — большой, широкогрудый, — шагнул вперед.

— Буза получается, товарищи крестьяне! — загремел его зычный голос. — Нам, рабочим, скажу по совести, странно такое слышать.

Дорохова Тимофей давно знает. Из флотских кочегаров он — могучий, красивый. Сам темный, а глаза голубые-голубые, будто навсегда вобрали в себя лазурь черноморского неба. Лишь в минуты гнева они приобретали стальной цвет холодной морской волны. Это от Дорохова слышал Тимофей, как топили эскадру у Новороссийска, как плакали военные моряки, покидая свои корабли.

А Дорохов глыбой навис над залом.

— Почему на красном нашем дорогом знамени написано: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»? — спрашивал он. И сам же отвечал: — Потому, что в этом единении наша сила! К примеру, сможет ли один человек дать средний ремонт паровозу? Ни в жизнь. Потому как не под силу одному такое совершить. Вот и вам партия говорит: объединяйтесь — и легче будет хозяйство вести, и живоглотам придет последний конец!

Дорохов вернулся на свое место, усаживаясь, добавил:

— А подсобить — мы всегда с удовольствием: инвентарь наладить, железа подкинуть, инструмент, какой надо...

Дорохова выслушали внимательно, молча. А потом послышались голоса:

— На транспорте известно — не от себя отрывать, казенное все.

— Не казенное, — пробасил Дорохов. — Свое. Государства нашего рабочего и крестьянского.

— Оно, конечно... Только у вас же зарплата идет.

— А тут прикидывай, выгодно ли в гурте работать?

— И что сводить в колхоз? Как за труд получать?

Растолковывал Тимофей, как сам понимал. Савелий помогал ему и

секретарь сельской партячейки Илья Гарбузов — юркий мужичишка, умеющий ладить со всеми.

Елена сидела с теми бабами, которые в ликбез ходят. Им тоже многое было неясно. И, будто в подтверждение этого, поднялся Афоня Глазунов.

— К примеру, я пару лошадей приведу, — начал он, — да трех коров. Инвентарь тоже кой-какой имеется. А кто другой без ничего вступит. Что же получается? На моих конях пахать-сеять, с моих коров молочко тянуть, а как урожай делить — на равных?

— Какие же они твои? — хохотнул Емельян Косов, а по-уличному — Косой, который всеми силами к богатству стремился да Милашину прислуживал. — Колхозные!

— От тебя, Емелька, — поднялся Иван Пыжов, — иных речей и не ждать. Наскрозь твое нутро волчье просвечивается. А ты, — повернулся к Афоне Глазунову, — против чего идешь? — Обвел сердитым взглядом лица мужиков, бледными пятнами вырисовывавшиеся в полумраке. — Да вы ж не разумеете, от какого великого дела носы воротите! Може, скучили по Николашке?.. Перенести бы вас за моря и океаны в чужедальние страны, где капитал правит. Хлебнул я того лиха — врагу не пожелаю. Как вроде ты и не человек, а скотина. Сколько раз вам зависть выказывали и докеры, и стригали, что на австралийских фермах горбы гнут, и прочий трудящийся люд, дознавшись про революцию в России! А вы недобитых захребетников слушаете, революцию под корень рубите, вместо того чтоб идти к мировой коммуне.

— А в мировой коммунии как за трапезу сидать? — спросил Емельян. — Что-то неясно, — допытывался с издевкой. — Французы, слышал, лягушек потрошат, италийцы — кошек свежуют, вместо баранины они идут, китайцы же, сам казал, червяков за милую душу употребляют, а мне, к примеру, от той пищи нутрё выворотит.

Слова Емельяна вызвали оживление, и, ободренный этим, он продолжал:

— Потом еще одна неувязочка, гражданин Пыжов. Это как же понимать: привел что в коммунию или нет, как верно Афоня вопрошает, а хлебать с одного казана?

— Ивана поспрашивай! Он в том деле... корову съел.

— Извели скотину и разбежались!

— Пусть простачков ищут!

— Это вы простачков ищете! — возмутился Иван. — Тебе, Косой, вольно глотку драть, на людских слезах раздобревши. Вольно с нашей беды глумиться! Да только впустую твоя агитация. Видал, что выгадал! Приплел и кошек, и лягушек. «Нутрё» ему, видите ли, выворотит. Сказал бы прямо: колхоз тебе поперек горла! — Иван запнулся и уже тише добавил: — Ас коммуной у нас, впрямь, не получилось. Не потянули...

— А как с колхозом промахнетесь?!

Афоня покачал головой, в раздумье сказал:

— Что-то не то. — Постоял, поскреб затылок. — Коли так — погожу. Не резон вписываться. И не заработаешь, и свое сгубишь.

— От своего, брат, отвыкай, — снова ввернул Косов.

— Коли б по справедливости — иной сказ, — уже усевшись, вслух рассуждал Афоня. — А так — не с руки.

Афоня Глазунов был крепким середнячком. Своим горбом наживал и коней, и скотину. Как лешак, работал от зари до зари, света белого не видел. В нем жила практическая струнка, помогавшая выкручиваться из сложных положений. Но Афоня знал, что это до поры до времени. Сейчас у него все есть. Вот и дом новый поставил, и сад насадил, и отсеялся. Только привередливо крестьянское счастье. Случись неурожай — покатится хозяйство под гору, не удержишься, до сумы дойдешь, батраком у тех же Милашина и Пыжова загнешься. Сообща, конечно, легче в несчастье держаться. Потому Афоня и не против войти в колхоз. Потому и пришел послушать. Да, видно, не время еще.

— Коли б по справедливости, — повторил он. — Кто сколько дал, тому и пай такой.

— При распределении дохода все учтется, — обещал Тимофей, сам толком не представляя, как оно все будет.

— А меня прошу вписать, — поднялся Маркел Сбежнев. — Вот и заявление. Со всей живностью и инвентарем.

Зал притих. Маркел — зажиточный мужик. В гражданскую красным бойцом был. Пришел — бедовал, еле концы с концами сводил. Подняла его на своей волне новая политика. Быстро разбогател. Доброе хозяйство имеет. А поди ж ты...

Призадумались мужики: «Если сам Маркел в колхоз идет — никак дело стоющее». А Тимофей насторожился — не провокация ли? Подозрительно спросил:

— Объяснить можешь, зачем в колхоз вступаешь?

Маркел непонимающе глянул на Тимофея.

— Как сказать? — начал неуверенно. И, осмелев, продолжал: — До счастливой жизни дожить хочу. Потому — Ленину верю. Прослышал, будто счастье мужику через совместный труд. Ленин так при жизни будто говорил. Верю я Ленину.

— И я верю, — расчувствовался Тимофей.

— Богатым стал, — неторопливо вел Маркел, — а счастье — какое оно? Не ведаю. Теперь гляжу — как Ленин мечтал, делается.

— Правильно глядишь, Маркел, — одобрил Тимофей. — Давай твое заявление. Только так: психологию кулацкую, если корни в тебе пустила, изничтожь. Вступаешь в колхоз, приводишь скотину, живность, свозишь инвентарь — забывай, что собственное. Все наше! Все общее!

— Бабы тожить общие? — пискнул Кондрат.

— Совместные! — из того же угла раздался голос Емельяна Косова.

Тугой, плотной волной плеснул смех.

— Граждане! — надрывался Савелий, делая ударение на втором слоге. — Граждане!

Послышался высокий, взволнованный голос Елены:

— Как вам не стыдно?!

Собрание на мгновение притихло, но уже в следующую минуту Емелька бесцеремонно ввернул:

— А что нам? Чай, не благородных кровей! В дворянах не ходили.

— Ты чего там бузишь, от людей схоронившись?! — возмутился Дорохов. — Выходи сюда, потолкуем при народе, глянем, что за птица такая.

— Как разумеем, так и судачим, — отозвался Косов. — Ты нам не указ. Не тебя гонят в колхоз!

Мужики пуще прежнего загалдели:

— Тут разобраться надо.

— Такое дело...

— К порядку, граждане! — безуспешно взывал Савелий. — Порядок во всем должен быть!

Кондрат фальцетом завопил:

— Где порядок — моя стихия! Поскольку своя баба надоемши — вписывай! Може, на жеребок щось путнее достанется.

И снова:

— Га-га-га! Ха-ха-ха!

— Ну, кочет, язви тя! — пробасил Харлампий. — Всех баб потопчет!

— Не пускать в колхоз! Не пускать!

— Так без меня порода переведется, — смеялся Кондрат.

— Пачкун старый! — возмутилась Пелагея — Харлампиева жена. — Тоже об том распинается. Хоть было бы с чем! Ульяна бедкалась: семь дён ишшешь, ишшешь и не найдешь!

Казалось, крыша поднимается от взрыва хохота. Смеялись и бабы, и мужики. Кондрат, нисколько не обескураженный, старался перекричать всех:

— Верно, Палашка! Мне бы токи побалакать и то облегчение!

Со своего места поднялся Афоня, медленно пошел к выходу, угрюмо бросив:

— Балаболки.

А за столом президиума медленно-медленно бледнел Тимофей. Елена первой ощутила приближение грозы. Лишь взглянув на мужа, поняла: что-то случится — нелепое, непоправимое. Ноздри его раздулись, нервный тик кривил плотно сжатые губы, вздрагивали руки. Она стала пробираться вперед.

Между тем уход Афони вызвал новый приступ веселья.

— Свадьбе не бывать, сельчане, — резюмировал Кондрат. — Афоня честную сватал, ан невеста оказалась с червоточинкой!

Тимофей резко вскочил. Опрокинувшаяся скамья грохнула о пол. Тускло сверкнула сталь нагана. И тогда наступила мертвая тишина, в которой внятно прозвучал сухой щелчок курка, поставленного на боевой взвод. Собрание онемело. А Тимофей двинулся к Кондрату — страшный и неотвратимый, как само возмездие.

— Сволочь, — выдохнул свистящим шепотом. — Контра! — Голос дрожал от внутреннего напряжения. — Червоточина, кажешь?! — уже гремел на все помещение. — Зараз зроблю тебе червоточину, подстилка кулацкая, шкура продажная!

Кондрат по-детски недоумевающе глянул на Тимофея.

— Да что ты, Авдеич? Родимец ты мой. Да нешто... Ах ты, господи, — залепетал сбивчиво.

Тимофей шел на него, зажав наган в руке. был страшен в своем гневе.

«Прикончит», — мелькнуло в голове Кондрата. И он по-настоящему испугался — сжался, присел. Беспокойно забегали мышиные глазки, ища поддержки, защиты. Но люди будто оцепенели. Кондрат икнул, опустился на четвереньки, пополз под скамьи.

К Тимофею бросилась Елена, повисла на его руке, торопливо, приглушенно заговорила:

— Тимоша, Тимоша, опомнись, родной. Что ты делаешь? Ну, что же ты? Слышишь?

Тимофей попытался освободиться от нее, все еще возбужденный до крайности, хрипел:

— Стрелять таких гадов на месте! Именем революции стрелять!

К ним поспешили Савелий, Дорохов, Иван Пыжов, повели упирающегося Тимофея к столу. Народ вздохнул, будто разом очнулся, заговорил, загалдел. Тимофей улавливал в общем гуле одобряющие голоса. Но были и другие — осуждающие его. Были и откровенно враждебные.

— Спокойнее, Тимофей. Спокойнее, — говорил Дорохов. — Не поддавайся провокации. Убери свою «пушку».

Тимофей не спеша спрятал револьвер в карман. И сразу у двери из-за широких мужицких спин выткнулась редковолосая голова Кондрата.

— За контру ты, Тимошка, ответчик! — крикнул он. — И за убивство тожить!

По рядам прошло оживление.

— Верно, Кондрат! — выкрикнул Емелька Косов. — Нет таких прав измываться над человеком, наганом стращать!

Весь вечер он только то и делал, что подзуживал. На более решительные действия у него духу не хватало. Чувствовал — силы не те. «Еще и чумазых черти принесли, — думал он о мастеровых. — Но и то уж хорошо, что Тимошка сорвался».

А Кондрат, между тем, продолжал:

— Как я есть пострадамши за Совецкую власть!

Послышался смех.

— Чего ржете? — не унимался Кондрат. — Кого врангелевцы шомполами пригощали? Кондрата.

— Ишшо што выгадай, — возразила Пелагея. — «За Совецкую...» Как бы не так. За коня пригошшали. Коня норовил увести.

Кондрат презрительно сплюнул.

— Сказано — баба. Не разумеет таго, что диверсией звется.

— Ну, пройда, — ввернул кто-то, не скрывая восхищения.

— «Герой», — насмешливо продолжала Пелагея. — Храбро грешные телеса прикрывал, когда прилюдно портки сташшили.

Тимофей выпрямился, исподлобья посмотрел в зал, хмуро, решительно проговорил:

— Представление окончилось. — Он уже овладел собой, в голове прояснилось, и само собой пришло решение. — Кто на спектакль пожаловал — не задерживаем.

— Быстрее уматывайтесь, горлопаны! — поддержал Тимофея Игнат Шеховцов, мужик серьезный, рассудительный. Его заявление в числе других тоже лежало на столе президиума. — Нам о деле толковать.

Крикуны уходили со смехом, с прибаутками, грязными, оскорбительными шуточками в адрес тех, кто оставался.

С ними ушли мужики, которые были на перепутье, не могли сразу решиться на такое непривычное дело.

Тимофей понимал: то, что нежданно-негаданно сделал своим заявлением Маркел, смазал Кондрат дурацким юродством. И что сам он немало повинен в этом, потеряв рассудок, поддавшись гневу.

11

Усадьба Милашина — как зеленый остров среди желтоватых пажитей. Вокруг нее — степная равнина. И лишь на северо-восток, сразу же за железнодорожной насыпью, — глубокая балка. Склоны ее травянистые, заросшие чебрецом, молочаем, буркуном. В полроста человеческого буйствует седоватая полынь, стелятся по ветру белесые ковыли. Неудоби здесь. Потому и осталась эта земля с давних давен нетронутая. Местами в буйное разнотравье вкраплены заросли шиповника, непролазные крепи дикого низкорослого терна.

На самом дне. балки большой серебристой подковой поблескивал пруд. Запрудили его еще в тот год, когда железную дорогу вели: насыпали дамбу, расчистили ключи. Остальное сделали вешние воды, сбегавшие сюда со всей округи. Вода нужна была для паровозов. У пруда соорудили водокачку: установили котлы, насосы. А вокруг, по берегам, высадили деревья. За полсотни лет могуче поднялись вербы, разрослись посадки. Под их влажной сенью, будто в лесу, поселковые мальчишки собирали опенки, печерицы.

Хорошее место выбрал Милашин под усадьбу. Как обхуторился в столыпинщину, так с тех пор и живет здесь. Хозяйство раздалось, взматерело. Сад вырос — загляденье. И сад, и постройки обнес Милашин зеленым заслоном из тополей, акаций, вязов, еще и оборку по низу пустил из серебристого лоха, а попросту — маслины. На пути донецких степных суховеев встала надежная живая защита.

Удачное место выбрал Милашин. Рядом — железная дорога, километрах в двух, а то и меньше — станция. Удобно и товар сбывать, и нужный инвентарь доставать, материалы.

Крепко вел Милашин хозяйство, богато, ухватисто. Только и того, что дворянского звания не имел. Колонистам из немцев, которых немало расселилось по плодородному югу, на что уж культурно вели дела, трудновато было угнаться за Милашиным.

В революцию перетрусил Егор Матвеевич. Земли, что у Новороссийского общества арендовал, перешли государству. Боялся всего лишиться. А когда новую политику на селе объявили — приободрился, стал арендовать у Советской власти. Тогда-то они с Авдеем Пыжовым и обзавелись «фордзоном». Приходили окрестные мужики, смотрели на тот трактор, как на чудо великое, брали щепотки земли с вывороченных трехлемешным плугом маслянистых глыб, мяли в руках, нюхали, завистливо поглядывали на железного коня, что ни отдыха не требует, ни кормежки, а знай себе прет. Сутулясь, расходились. Понимали — не тягаться им с Егором да Авдеем, нет, не тягаться, пуще прежнего в кабалу попадут. И попадали, и шли на поклон. Шли за семенами, за мешком муки, за бороной, тяглом... И выслушивали злые насмешки, не смея возмутиться, и принимали кабальные условия, не смея протестовать.

До недавних пор вольготно жилось Егору Матвеевичу. А тут снова поприжали. Уж не лучшие, а худшие земли дали ему в аренду. Все трудней стало управляться с батраками: как что, бегут в комнезам жаловаться. После привольной жизни, когда он был сам себе хозяином, новые порядки не по нутру пришлись Егору Матвеевичу. Лютая злоба против тех, кто стал на пути, наливала кровью его глаза, туманила разум. В такие минуты он готов был грызть, душить, рвать своих обидчиков. Но всякий раз овладевал собой, заискивающе улыбался, подшучивал, ожидая лучших времен. Не раз ему приходилось дрожать над своим добром. Он надеялся, что и сейчас пронесет стороной сгустившиеся над ним грозовые тучи. Однако смутное беспокойство тревожило его все чаще и чаще.

Егор Матвеевич шел по своему подворью — приземистый, головастый, густо обросший рыжеватой бородой. Из-под картуза с лакированным козырьком и высокой тульей выбивались ржаные завитки волос. На затылке поверх околыша они закручивались, как на хвосте у селезня. Одет он был в темную сатиновую рубаху навыпуск. Могучую грудь и большой живот обтягивала жилетка. Молескиновые штаны заправлены в голенища высоких сапог. Только что он возвратился из дальней поездки. Неделю не был дома — проведывал хуторян, таких же, как и сам, крепких, прижимистых мужиков. Думал развеяться, от беспокойных мыслей освободиться, а не получилось. Пуще прежнего разбередил душу, наслышавшись и радостных, и тревожных слухов. Потому и хмурились косматые, выжженные солнцем брови, и настороженно поблескивали из-под них запавшие, отдающие глубинной жутью глаза.

Он пнул с крыльца попавшую под ноги кошку, вошел в сени. На стук двери оглянулась жена — она как раз доставала из ларя муку.

— Ты? — обрадовалась. Поспешила к нему, зачастила, выкладывая новости: — Авдей помер. С перепою. Захоронили уж.

— Тю-тю на тебя, — невольно осенил ее крестом Егор Матвеевич.

— Мишка прискакал. В горнице.

— А я гляжу, будто Авдеев Сокол под седлом у коновязи.

— Нынче ночью Тимошкину постройку дымом пустили. Как бы не его рук дело, — кивнула в сторону горницы. И, сбавляя голос, зашептала: — Не привечай баламута. Не ровен час...

— Ладно тебе, Варвара, — хмуро перебил ее Егор Матвеевич. — Готовь на стол.

Варвара Даниловна принадлежала к категории женщин, верховодящих в доме. Собою она была не видная — худая, плоская, с глазами едкими, колючими. Но зато обладала на редкость острым умом, неоспоримым практицизмом и удивительной интуицией, не раз выручавшей Егора Матвеевича.

Видя, что муж приехал чем-то озабоченный, она не стала перечить, лишь шепнула:

— Помирать-то Авдей не сбирался...

Егор Матвеевич глянул на нее, ничего не понимая.

— А ты смекай, — еще жарче зашептала Варвара Даниловна. — Бумаг не оставил.

Егор Матвеевич удовлетворенно крякнул, направился в горницу, забасил:

— Хозяин со двора, а гость — на порог.

— Беда у нас, — поднялся Михайло навстречу, — Батьку захоронили. Ждали вас. Даниловна переказала — только ноне будете. А мне о деле потолковать бы. Живому — живое.

— Садись, садись. — Егор Матвеевич и сам сел — грузно, широко расставив короткие ноги, вытер пот со лба, шумно вздохнул: — Ох-хо-хо, неисповедимы пути господни. — Перекрестился: — Царство небесное рабу твоему Авдею. — Испытующе глянул на Михаила, медленно и как-то значительно проговорил: — Милиция вслед не нагрянет?

Михайло вздрогнул.

— Чего бы ей?

— «Петушок», знать, немалый озоровал — «хвост» далече был виден.

Михайло изменился в лице. Это не ускользнуло от внимания Егора

Матвеевича. Он уже не сомневался: жинка влепила не в бровь, а в глаз, заподозрив в поджоге Михайлу. И Егор Матвеевич успокаивающе сказал:

— Ну, ну. Ежели умеючи сделано — не бойся.

— Указывают на Парасю. А какой с нее спрос? Мертвые молчат.

— Лады, — проговорил Егор Матвеевич. Повернув голову к двери, крикнул: — Мать, скоро там?!

— Готово! — откликнулась Варвара Даниловна.

Они перешли к кухонному столу, сели. Егор Матвеевич откупорил бутылку водки, налил гостю полный стакан, а себе — небольшую рюмку.

— Что же так? — запротестовал Михайло.

— А ты не гляди на меня, старого.

— Здоровье не то, — вмешалась Варвара Даниловна. — Покойник какой крепкий был, да и его надломило чертово зелье.

— Зелье зельем, — зло отозвался Михайло. — А в могилу Тимошка свел.

— Может быть, — поддержал Егор Матвеевич.

— Слабость родительская к нему у бати была. От обиды сердце занемело.

— Вестимо, — поддакнул Егор Матвеевич. — Лучше и не жить на свете, коли щенок волка грызет... — Налил немного жене, поднял рюмку: _ Бери, мать. Бери, Михайло. Чай, не азиаты какие — христиане. Помянем усопшего. Справный был мужик, добрый хозяин. Пусть не обижается, бога славит и нас ожидает.

— Не должен быть в обиде, — молвил Михайло. — Не скупился. На поминках столы ломились.

Они выпили, Михайло понюхал хлеба, ожесточенно погрозил:

— Тимошкино кодло изничтожу.

— Ох-хо-хо, грехи наши тяжкие, — заговорил Егор Матвеевич, будто и не слышал слов Михайлы. — Поездил, посмотрел... Что деется на белом свете! Криком кричат мужики. Куда ни кинь — притеснения, надругательства.

— И не моги ничего сказать, — вставил Михайло.

— Как кормили Рассею — нужны были, — мрачно вел Егор Матвеевич, — а теперь — лишенцы. Голь верха забрала: в созы, тозы сбеглась, в сельсоветах засела. Работника в страду не найти. Ежели какой и подрядится — душу вынет, а свое возьмет.

Михайло свирепо, с хрустом жевал огурец. Шевелились приплюснутые, вытянутые назад уши, придавая всему его облику что-то звериное; перекатывались желваки, хищно, по-пыжовски, раздувались ноздри. Егор Матвеевич покосился на него, отвел взгляд. Его тоже распирала злоба. Но он крепко держал себя в руках, продолжал тягуче, монотонно:

— Бают, новых перемен ждать. Супонь такую наготове держат, чтоб, значит, собственность зашморгнуть.

— Слышал, — проворчал Михайло. — Кондрат на сходке был. Агитируют. Колхоз собирают. Тимошка там верховодил. Наганом грозился. С ним дядька Иван, Савелий. Сладкую жизнь сулили тому, кто впишется. До вторых петухов судили-рядили, глотки рвали. Голытьба вписалась. Но есть и такие, что в лес смотрят. А большинство еще думают: за ворот не капает, обмозговать, дескать, не вредит.

— Не думал, что так скоро. — Егор Матвеевич в волнении затеребил бороду. Пришел к выводу: — Мозгуй не мозгуй — впишутся.

Михайло глянул на него вопросительно.

— Сев начнется — все там будут. Кинутся — того нет, другого, лошаденка, гляди, подбилась. Куда деваться? А вместе любая беда по плечу. Да и власть кредиты дает, семена. — Егор Матвеевич тяжело вздохнул. — Все там будут.

— Который и к нам прибьется, — возразил Михайло.

— Надолго? — ковырнул его взглядом Егор Матвеевич. — Ты, к примеру, какой процент берешь?

— Нешто за спасибо ссуживать?

— То-то и оно, — подытожил Егор Матвеевич. — Сами под собой сук рубим.

— Так на так не дам. — Михайло откинулся к спинке стула, упрямо насупился. — То не копейка, ежели второй не дает. Коммерция. Не мы придумали, не нам ломать.

— А я дам, — ощурился Егор Матвеевич. — Так на так дам. Даром дам. Впишу где надо, чтоб не запамятовать, а дам. Пусть пользуются, пусть за благодетеля считают. — Придвинулся к Михайле, заговорил убежденно: — Придет час — сторицей оно возвратится. А сейчас надо давать. Время такое. Смутное время. Будем скаредничать — одни останемся. А нам не можно самим оставаться. Никак не можно. Прихлопнут. Поддержим единоличника — и колхоз не так скоро сколотят, и будет на кого положиться.

— Им лишь свистни да бочку выкати, — проронил Михайло.

Егор Матвеевич покачал головой.

— Тут самогонка не поможет.

— Кондрат же не пожелал вписываться.

— Кондрат — дерьмо, — досадливо поморщился Егор Матвеевич. Побарабанил по столу короткими, густо поросшими золотистыми волосками пальцами, неожиданно предложил: — Скажи, чтоб вписался.

И снова Михайло ничего не понял.

— Да, да, — продолжал Егор Матвеевич. — И в колхозе свои люди нужны. Еще б Емельку Косого им подкинуть.

— А я гляжу — Маркел вписался. Може, думаю...

— Вписался-таки? — оживился Егор Матвеевич.

— Со всем движимым и недвижимым, — подтвердил Михайло. — Продался Маркел. Косой сказал...

— Дурак твой Косой.

— Божится. Сам слышал Маркеловы слова: «Ленину верю».

— Что с того? Говорить можно всякое, когда иного выхода нет. А такого, как Маркел, и сто Кондратов не заменят. — Егор Матвеевич свел к переносице широкие вылинявшие брови, зло усмехнулся: — И Емельку просунем.

Михайло недоверчиво покачал головой.

— Дюже он Тимошке на той сходке перечил.

— Не все Тимошка решает, — возразил Егор Матвеевич. — Через Ильюшку — партейного секретаря — просунем. Водку нашу жрет? Пусть отрабатывает.

— Хитро придумано.

Егор Матвеевич махнул рукой:

— Будешь изворачиваться, коли к самому горлу нож приставлен. Не потребуешь и таким, как Кондрат. Пусть пакостит. А для главного дела хозяева нужны. Во как нужны, — провел он ребром ладони по горлу. — И чтобы привязала их к нам крепкая веревочка. — Егор Матвеевич оглянулся по сторонам, сказал жене: — Выйди, мать. Мужской разговор у нас.

Варвара не заставила себя долго ждать. Знала — не сейчас, так немного позже ей будет известен весь разговор, и, если потребуется, она вмешается, сделает так, как посчитает нужным. Едва за ней закрылась дверь, Егор Матвеевич еще ближе подвинулся к Михайле, приглушенно, торопливо заговорил:

— Недовольствие в народе, как опара в дежи, бродит. Вот-вот через край хлобыснет. Однако самим нам и рыпаться нечего — не глубинка. Пролетариат обсел. Удушат в два счета — заводские, шахтеры, свои чумазые и пикнуть не дадут. А от верного человека слышал — казачишки на Дону зашевелились. На Кубани... Сметут Советы — к нам поспешат. Тут рукой подать. За Кальмиусом уже и земли исконные Войска Донского. Поддержим святое дело — быстрее управимся. Еще кой-кто поможет. Есть такие... ждут.

Михайло подался вперед. Шея его вытянулась, напряглась. Судорожно дернулся острый кадык.

— Слава богу, — выдохнул он. И, нервно поеживаясь, добавил; — В стороне не останемся. Постоим за святое дело.

Егор Матвеевич пожевал губами, сказал безразлично:

— Управимся, тогда и с Тимошкой поквитаешься, коли захочешь.

— Поквитаюсь, — свирепо сверкнул глазами Михайло.

— Это твое дело — меня не касаемо. А должничкам вместе напомним: брал? Верни.

— А как же! — подхватил Михайло. — Свое — со шкурой сдеру. На то оно и свое. — Он не стал ждать, когда ему снова предложат выпить, потянулся к бутылке: — Чтоб твои слова, Матвеич, да до бога.

— Все это так, — поддержал Егор Матвеевич, — да и сам прикидывай, чтоб не оплошать. Готовься. Сколачивай подле себя нужных людишек.

— За тем дело не станет, — пообещал Михайло, единым духом осушив стакан.

Егор Матвеевич удовлетворенно кивнул.

— Еще и припрятано кое-что, — похвалился Михайло, кидая в рот кусок сала. — С войны затаил. Час настанет — пустим в дело.

— Лады, — одобрил Егор Матвеевич. — Подкрепление тоже будет. Грозились подкинуть какую сотню стволов, припасы.

Михайло возбужденно потер руки.

— Добрые вести привез, Матвеич. А я прикинул — сеять время. Затем и прибыл. Думаю, потолковать надо: какие тебе сроки подходят, какие мне. Чтоб никаких обид. И ведь угадал: самая пора зерно в землю кидать. Пусть прорастает, пока хозяева заняты будут. Вернем свое — на полные груди задышится.

— Что верно, то верно, — поддержал Егор Матвеевич. — Только не пойму, о каких обидах речь ведешь.

Михайло сдвинул плечами:

— Оно же само собой, Матвеич. Тебе надо сеять. Мне надо. А трактор один на двоих. Чтоб, значит...

— Ты что? — прервал его Егор Матвеевич. — Или перепил? Или белены объелся? Трактор не на двоих. Мой трактор.

— Как? — растерялся Михайло. — Завсегда...

— Завсегда на паях был. А ныне сплатил Авдею.

— Ты, Матвеич, шутки шути, да знай меру, — рассердился Михайло.

Егор Матвеевич кинул беглый взгляд на жену, увидел, как она слегка кивнула, уставился на Михайла:

— Никак ты шутки шутишь. Неужто батя не говорил? Копейка в копейку сплатил. Слышь, мать? — повернулся к жене. — Когда это было?

— Да на Петров день и сплатил, — отозвалась Варвара Даниловна. — Деньги ему понадобились.

Михайло с трудом выдавил:

— Рехнулся, черт старый.

— Не гоже о родителе так, — укорила хозяйка. — Покойника не хают.

— А деньги, деньги где?! — не слушая ее, вскричал Михайло.

Егор Матвеевич развел руками:

— Спросить бы у него, да теперь не скажет. Поищи в похоронках.

— У-у-у, — взвыл Михайло. Он почувствовал: грабят, пользуются случаем, что отец умер скоропостижно и не оставил завещания, не распорядился, ничего не оговорил. И был бессилен что-либо предпринять. Кто станет на защиту его прав? Кому он нужен? Разум мутился. Вскочил, навис над хозяином, прохрипел: — Кажи правду, не то...

Взвизгнула Варвара Даниловна, схватила рогач, кинулась на Михайла.

— Сядь, — приказал Михайле властно Егор Матвеевич.

— Гони в шею ворюгу, поджигателя! — кричала хозяйка. — Что удумал, окаянный. Гони, чтоб и ноги на пороге не было. Говорила, не привечай бусурмана! — все еще размахивала рогачом Варвара Даниловна.

— Уймись! — прикрикнул на нее Егор Матвеевич.

Михайло трясся над столом, бросив голову на руки. Тело его содрогалось от бессильной ярости, горло душили спазмы.

— Обобрали... обобрали, — повторял исступленно.

— Не дури, — склонился над ним Егор Матвеевич. Что-то паучье, липкое проглядывало в нем. — Чай, не изуверы какие — христиане. — Многозначительно переглянулся с женой, продолжал: — Не такой Егорий Матвеевич, чтоб друзей забывать. И трактором, как встарь, попользуешься. Знай мою доброту. Помогу. Одна дорожка у нас.

12

Кабинет Елены, завуча и учительская — все помещается в одной небольшой комнатке. Здесь же и те немногие учебные пособия, которыми располагала школа. Посреди комнаты — большой стол, покрытый красным сатином, во многих местах залитым чернилами. А маленький стол Елены установлен в сторонке, под громадным развесистым фикусом.

Трудновато было Елене работать в таких условиях. Педагоги, конечно, в большинстве своем опытные — из дореволюционных. Ей порою самой приходится учиться у них планировать и вести уроки. Однако, кроме своих учебных часов, они ничего не хотели знать: отчитают и спешат домой. А Елена думала с их помощью оживить внеклассную работу, занять учеников в предметных кружках, создать художественную самодеятельность.

Этой осенью в школу пришли выпускники вузов. И ребята потянулись к молодым учителям, хотя, оставаясь верными себе, не преминули наделить их своими кличками. Клички эти — иногда бессмысленные, но в большей своей части точные и меткие — порой сопровождают педагога до конца его дней, передаваясь из поколения в поколение горластого и беспокойного племени учеников. Так уже исстари ведется. И крутоярские мальчишки не были исключением.

Ее вот тоже называют комиссаршей, хотя давно не ходит в шинели и буденовке, не носит сапог.

Она знает клички всех педагогов, так же, как знают их сами учителя.

Физика, например, зовут Индюком. Филипп Макарович Дыкин действительно чем-то напоминал индюка. Он лысел и, чтоб скрыть это, брил маленькую голову, покоившуюся на длинной, малоподвижной шее. Его крупный нос в минуты гнева предательски краснел, усиливая сходство с птицей, чье имя дали ему мальчишки.

Елене нравились его аккуратность, требовательность, хорошее знание предмета. Но кое-что в нем не одобряла, и прежде всего замкнутость, стремление уйти от жизни коллектива, его отношение к работе не более как к службе.

— Вы, Елена Алексеевна, — говорил он вкрадчиво, — достойны лучшей участи. И я дума...

— Не вы ли тот, кто может осчастливить? — насмешливо оборвала она своего собеседника на полуслове.

Он сразу же умолк. В близко поставленных к переносице глазах на миг промелькнул лихорадочный блеск.

— Простите, — сказал с достоинством.

Так Елена и не узнала, какая буря бушевала в душе этого умеющего скрывать свои истинные чувства человека. Восприняв его извинение как искреннее раскаяние, она попыталась смягчить ту резкость, которую допустила по отношению к нему:

— И вы, Филипп Макарович, извините мою несдержанность. Но вы виноваты сами. Мне кажется, я не давала повода так разговаривать со мной.

Она недвусмысленно указала границы дозволенного, дала понять, что между ними, кроме чисто служебных отношений, ничего не может быть общего.

С начала учебного года школа перешла на бригадный метод обучения. У Елены появилось очень много непредвиденных хлопот: и чисто хозяйственных — надо было заменить ученические парты столами, — и связанных с перестройкой методики преподавания.

Елена сидела за своим столом, просматривала тетради с диктантом, хмурилась. Филипп Макарович, как всегда выбритый и аккуратный, листал классный журнал. Преподаватель естествознания Вера Ивановна, или Верочка, как ее называли в коллективе учителей, прихорашивалась перед уроком, глядя в маленькое зеркальце.

— Опять то же, — сердито проговорила Елена.

— Вы о чем, Елена Алексеевна? — повернулась к ней Верочка.

— Одни и те же ошибки. Просто ума можно лишиться!

— Последнее слово педагогики, — развел руками Филипп Макарович. — Коллективные знания...

— Это ужасно, — заговорила Верочка, — объяснять тему и видеть перед собой затылки и спины. Ощущение такое, будто обращаешься к стенке. Да-да. К глухой стенке.

— Очевидно, надо писать, — сказала Елена. — Писать в наркомат.

— Зачем? — спросил Филипп Макарович.

— Но ведь так нельзя оставлять. К голосу практиков должны прислушиваться.

— Извините, Елена Алексеевна, — тонко усмехнулся Филипп Макарович, — но вас нетрудно уличить в непоследовательности.

— Что вы имеете в виду?

— Дух эпохи. Культ коллективизма, везде и во всем, от коллективных хозяйств до коллективной мысли.

— Коллективизм — кредо нашей партии, величайшее ее завоевание, — сказала Елена. — Но я не вижу связи между этим и вашим обвинением.

— О, я никого не обвиняю, — поспешил заверить Филипп Макарович. — Но если вы, Елена Алексеевна, полностью одобряете коллективизацию сельского хозяйства, если вас не смущает тезис о коллективной мысли, если это ваше кредо, почему же отвергаете коллективные начала в школе? Почему возмущаетесь? Нелогично.

Елена быстро взглянула на него.

— А вас устраивает бригадное обучение?

— Меня устраивают указания, исходящие из вышестоящих инстанций.

— И вам безразлично — идут эти указания на пользу дела или во вред? — допытывалась Елена.

Таких разговоров Филипп Макарович старался избегать. Но вопрос был поставлен, и нужно было как-то ответить.

— Я педагог, — сказал он, давая понять, что не имеет никакого желания продолжать дискуссию. — Только педагог.

— Коллега предоставляет право воевать вам, Елена Алексеевна, — насмешливо заговорила Верочка, — а сам предпочитает оставаться в стороне.

— Законов физики не переиначили никакие мировые потрясения, — назидательно произнес Филипп Макарович. — Ни одного слова не изменилось в знаменитых определениях Ома, Гальвани, Ньютона... со времен их гениальных открытий.

— Величайшее открытие человечества — нотная грамота — тоже не претерпело изменений, — возразила Елена, — и тем не менее сейчас не обучают ребят положенному на ноты церковному песнопению. Дело не только в том, что преподавать, но и как преподавать, какое содержание вкладывать в ту или иную форму.

— Может, может быть, — пожал плечами Филипп Макарович, оставаясь при своем мнении, но явно ретируясь.

— Нам, большевикам, не безразлично это, — продолжала Елена, — как не безразлично правящим классам буржуазных стран. Наука никогда не была аполитичной.

— Может быть, — снова повторил Филипп Макарович.

— Это ведь истина, — продолжала свою мысль Елена. — Химия, например, является несомненным благом и в то же время может оказаться самым большим злом. Все зависит от того, кому она служит, как ее применять. Формула динамита как химического вещества во всех странах неизменна. Но одни используют динамит для облегчения труда людей, другие — для того, чтобы уничтожать людей.

Конец разговору положил звонок, зовущий на урок. Елена поднялась, собрала тетради, сказала:

— Эксперименты и поиски, конечно, нужны. Но когда дело касается детей...

Она шла в класс и думала о том, что не переставало ее волновать. Нет, она все-таки напишет в наркомат. Ведь новый метод обучения в школах оказался типичным левым уклоном. Отмели все старое, лишь бы отмести. А что создали? Все это нужно было проверить на опыте одной школы, ну, в крайнем случае, на опыте школ какого-то одного района.

Возле шестого класса она остановилась, поправила прическу и открыла дверь.

13

С горем пополам отсеялась артель, созданная в последние дни перед осенними полевыми работами. Всего пятнадцать хозяйств записалось в нее — самых неимущих, которым и податься-то некуда. Спасибо, Маркел поддержал: четверик коней привел, весь свой инвентарь отдал. Остальные сволокли, что имели: мыршавых лошаденок, плешью изъеденных старых волов. Семена в кредит получили. Пупы надрывали, чуть ли не впрягаясь вместе со скотиной. Но успели бросить зерно в землю. Дождались всходов. Порадовались: не хуже, чем у людей.

А осень готовила беду. За первым дождем прошел второй, третий. Земля упилась влагой и уже не принимала ее. Дожди не унимались — то секли косо, наотмашь, то сеяли мелко, упорно, надоедливо. На смену дождям приходили туманы и снова уступали место дождям. Посевы замокли. Еще недавно темно-зеленые, сочные озими поблекли, пожелтели. Не поля — гнилые мочажины.

Двое верховых медленно продвигались топкой степной дорогой, кутаясь в мокрые плащи. Кони, до самого брюха забрызганные грязью, еле передвигали ноги в разжиженном черноземе. От них шел густой едкий пар.

Всадники хмуро поглядывали из-под капюшонов плащей на поля, молчали. Секретарь райпарткома Артем Громов и председатель крутоярской сельхозартели «Красный пахарь» Тимофей Пыжов, видимо, только что зло поговорили и старались не встречаться взглядами. Громова угнетал унылый вид полей под хмарью осеннего дня, раздражал Тимофей. И он снова заговорил:

— Не пойму тебя. Кто ты? И что ты?

— Зато я тебя понимаю, — огрызнулся Тимофей.

— Что ж, меня понять не трудно. Куда партия, туда и я, — ни на шаг в сторону. А тебя на вожжах держать надо, как слепую лошадь в шахте.

Тимофей молчал.

— С колхозом, ничего не могу сказать, завернул правильно, — продолжал Громов. — оть и поругались, а клеваж нашел. Обобществил все, что можно было. За это тебе честь и хвала. Молодец. Правда, маловато еще вступило. Надо поднажать.

Вокруг них была степь. Свинцовое, низко нависшее небо исходило дождем. Под копытами лошадей чавкала грязь. Дорогу пересек заяц, не спеша отбежал в сторону, присел — весь мокрый, какой-то взъерошенный, — безбоязненно уставился на одиноких путников.

— Черти тебя носят, — проворчал Тимофей, пропуская Громова вперед.

Артем обернулся к нему, захохотал.

— Оказывается, ты еще и с придурью. — И тут же стал серьезней. — Вот и определи: кто ты? И что ты?

— Ну, ну, определяй, коли уж такая загадка, — согласился Тимофей. — Только ни к чему все это.

Громов вопросительно взглянул на него.

— У меня об ином забота, — продолжал Тимофей. — Пересевать придется.

— Такие зеленя? Чепуху городишь.

Тимофей подъехал к озимому клину, сполз с коня. Громов придержал своего гнедого, повернулся к Тимофею. А тот склонился над всходами, легко выдернул первое попавшееся под руку растение, внимательно осмотрел корневище. Еще не набрав силы, оно почернело, распалось в руках.

— Гляди, — показал Громову.

— Чего глядеть-то?

— А того, что если не разумеешь — не спорь. Главное для озими — корень. То, что с осени зеленеет, — отомрет, а плодовые стебли от корня идут. Сгнил корень — не жди весной побегов, не жди урожая.

— По-твоему — пропали?

— Мертвые.

— Что же ты предлагаешь?

— Донести в окружком. Пусть помогут семенами.

— Понимаешь, что говоришь?! — воскликнул Громов. — Забыл, как выбивали кредиты?

— Иного ничего не придумаешь, — стоял на своем Тимофей.

У него, правда, была мыслишка, которую не хотел высказывать. Он понимал — рассчитывать на озимые не приходится. Но и пересевать не собирался, надеясь взять с них хоть небольшую толику. Весной он хотел распахать пустоши, бросовую землю и таким образом увеличить посевной клин, а заодно избавиться от рассадника сорняков.

— Значит, пересевать? — нарушил молчание Громов.

— Или это, или останемся без хлеба, — устало сказал Тимофей.

Опять они надолго умолкли. В серой пелене дождя показались телеграфные столбы, выстроившиеся вдоль полотна железной дороги. Копыта коней гулко застучали по шпалам переезда и снова зашлепали в грязи.

Шлях петлял вниз — к Яру. По обе стороны едва вырисовывались хаты с почерневшими соломенными крышами. Нигде ни звука. Будто вымерло село или погрузилось в сон.

— Мужики небось зады отсиживают, — заговорил Громов.

Тимофей возразил:

— Настоящий хозяин всегда работу найдет.

— Да-а, — неопределенно протянул Громов. И поспешил вернуться к тому, что тревожило: — Не дадут зерна. Наперед тебе скажу — не дадут. Нет его.

— Плохо.

— Куда уж хуже. И хотели бы дать, так нечего.

— Самим изворачиваться?

— А что?! — загорелся Громов. — Потрусим кулаков. Небось не последнее доедают.

Они проезжали мимо подворья Маркела. Сам хозяин стоял в дверях конюшни, ладил сбрую. Ему помогал Игнат Шеховцов.

— Заглянем, — предложил Тимофей, обернувшись к спутнику. — Артельных коней у Маркела содержим, пока свою конюшню отстроим.

Громов нахмурился. Это не ускользнуло от внимания Тимофея.

— И коровы здесь, — умышленно подчеркнул он, наблюдая, какое впечатление произведут его слова на секретаря. — И инвентарь... Покуда Маркел выручает. Всю усадьбу предоставил в пользование.

— Что ж, поглядим. — Громов решительно направил коня к воротам.

Он кивнул мужикам, спешился. Маркел ловко принял повод, посторонился. Громов шагнул под козырек распахнутых дверей. Его обдало пряной теплотой навоза. Громов остановился, поджидая Тимофея. А тот передал коня Игнату, поздоровался, тяжело выдохнул:

— Ну, хозяева, плохи наши дела. — Откинул капюшон, вытер вспотевший лоб. — Замокли озими. Пересевать чем?

Игнат жалобно заморгал.

— Жмени не наскребу.

— Беда, — раздумчиво проговорил Маркел.

Громов резко повернулся к нему:

— И у тебя нету?

Гнедой нетерпеливо бил копытом, тянулся к стойлам. Почуяв кобылиц, призывно заржал, прижав уши и оскалив крепкие желтоватые зубы.

— Стои-и! — Маркел увел коня, завозился у кормушки.

Громов кинул на Тимофея выразительный взгляд, недобро усмехнулся, мол, послушаем, что скажет Маркел. А тот, видимо, не торопился с ответом — уж больно прямо и неожиданно поставлен вопрос. Раздвоился Маркел. Конечно, есть у него зерно. Не так много, а есть. Но один Маркел, тот, что, сколачивая хозяйство, трусился над каждой копейкой, восстал: «Почему я должен отдавать его — нажитое адским трудом, взрощенное вот этими руками? Коней отдал, скотину. Подворье с хлевом и конюшней пользует колхоз. А им все мало, мало...»

«Заткнись, — осадил его другой Маркел, который штурмовал Перекоп, тонул в гнилом Сиваше, истекал кровью под Джанкоем. — Заткнись и никому не говори, как тебя жадность обуяла. Не хватает еще такого позора».

В нем боролись прямо противоположные чувства. И все же он пересилил того Маркела, что так настойчиво, цепко держался за свое. Задал жеребцу сена, похлопал его по крутой, лоснящейся шее, возвратился к двери. И сразу же ощутил на себе подозрительный, какой-то ощупывающий взгляд Громова и выжидающий — Тимофея. Игнат все еще держал в поводу председательского мерина, не в силах стронуться с места.

— Чего студишь коня? Отведи в стойло, — казал ему Маркел. Сосредоточенно поскреб густо заросшую щеку, повернулся к Громову, неторопливо заговорил: — Поставки все выполнил, самообложение, на «Красный обоз» дал, кой-что и осталось. Ежели не кривить душой, зерно имеется. Однако на посеве им не обкрутимся.

Тимофей глянул на Громова с видом победителя. Да и то сказать — не ошибся в Маркеле. Куда ни кинь — свой он человек. Весь его вид будто говорил: «Ну, кто из нас прав?»

А Громов прищурился, раздумывая вслух:

— Говоришь, не обкрутитесь? Так-так. А хлебушек имеется. Значит, у других, кто покрепче да позажиточней, тоже есть?

— Не без того, — согласился Маркел.

Громов удовлетворенно закивал головой.

— Попытать бы у своих мужиков, посоветоваться бы, — продолжал Маркел. — Не все такие бедаки, как Игнат. Авось и хватит.

— Дело, — поддержал Тимофей. — Сегодня же потолкуем. Ты дашь, другой, третий... Округ, гляди, что подкинет.

— А кулак пусть процветает?! — вдруг вскипел Громов. — Кулака не трогать?!

— В таком деле на свое рассчитывают, — заметил Маркел.

— Примиренчество протаскиваешь?

— Погоди, — начал было Тимофей.

— Хлебозаготовку завалили, — не слушая его, продолжал Громов. — Самообложение явно занизили. Теперь — храп в свою шаньку, а до остального дела нет?

— Ты, секретарь, поубавь пылу, — вмешался до сих пор молчавший Игнат. — Заводиться и мы можем. Тут и так и этак надо прикидывать, — рассудительно вел он. — Забрать зерно — не штука. Большого ума не потребуется. А потом что? Кто, к примеру, хлебушек производил? Думаешь, я? Али такая же голь? Не-е. Всегда всей державой кормились от хозяев зажиточных.

— От хозяев, говоришь, кормились? — резко перебил его Громов. — А не из тебя ли хозяин соки тянул?! Не ты ли ему хлеб растил? Да как же ты не понимаешь того, что твоим горбом, твоими руками все делалось!

Игнат почесал затылок.

— Оно конечно... Бывало, тому же Авдею... батьке твоему, — повернулся он к Тимофею, — и посеем, и соберем, и обмолотим. Он лишь покрикивает да урожай на капитал переводит.

— Что верно, то верно, — поддержал Тимофей. — Старик мог не то что с чужих — со своих кровь пить.

— Кто же кого кормил? — допытывался Громов. Ему хотелось, чтоб Игнат, наконец, осознал свою силу, свою значимость.

— Выходит так, что я его кормил, — согласился Игнат. — Только сейчас об ином речь. Ты их одной меркой меряешь — мироеды, кулаки. А по справедливости — есть и ничего себе, и сволочи есть. Правильно?

— Ну, ну, — хмуро проговорил Громов.

— Вот Маркел, — неторопливо продолжал Игнат. — И хозяйновал справно, и совесть, слава богу, не сгубил. Выручал при нужде. Люди на него не в обиде. Спроси кого хочешь. И не один, такой. Многие. А Егорий Милашин у своего же дружка, такого же живоглота, трактор зажилил. Ты их всех уравнял, всех — под корень. А Я бы погодил. Я бы с выбором... пока сами на ноги сопнемся.

— Да, — вмешался Тимофей, — пока войдем в силу, пусть бы сеяли. Только без найма, без эксплуатации. А тех, кто злобствует, — ймем.

Громов все больше мрачнел. Потомственный пролетарий, он ненавидел все, что было порождено царизмом. Эта ненависть бросала его в самые жестокие схватки с врагами революции. Он был глубоко убежден: все зло на свете берет начало от того, чему имя — собственность. Ему не терпелось навсегда покончить с этим злом. Ведь в городе давным-давно национализированы промышленные предприятия, особняки богатеев, все-все. Наглухо закрыты лазейки для частнособственнических элементов. Лишь в деревне осталась почва, на которой ежедневно, ежечасно плодятся буржуи. Партия ограничивает кулаков, но все же мирится. Громов улавливал большую правду в словах Игната, Тимофея. Эта правда не шла вразрез с партийными директивами. Однако не мог принять этой правды. В их высказываниях он видел прежде всего крестьянскую нерешительность и осторожность: «как бы чего не вышло». К Маркелу же относился подозрительно, как в свое время к военспецам царской армии, перешедшим на сторону большевиков, как сейчас, после шахтинского дела, относится к инженерам старой выучки. Уж очень развита в нем, Громове, классовая непримиримость. Уж больно глубоко она пустила корни. И это не было предубеждением, не было чем-то наносным. С молоком матери впитал Артем лютую ненависть к богатеям. А когда подрос, на своей шкуре узнал, что такое подневольный труд, и еще пуще возненавидел все то, что порождает угнетение. Потому и остался при своем мнении, хмуро проговорил:

— У каждого не дознаешься, что на уме. Только курей щупают — с яйцом или нет. — И не стал больше говорить об этом.

Они осмотрели конюшню. В новых, сбитых на скорую руку стойлах пофыркивали чистые кони. Конечно, среди них нетрудно было узнать четверик Маркела: как на подбор — сильные, статные.

— К весне и остальных откормим, — заметив оценивающий взгляд Громова, сказал Тимофей. — Сейчас им какая работа? Снег ляжет — навоз вывезем на поля. Только и того. Вместо прогулки.

В глубине двора, под навесом, стоял инвентарь — не новый, однако исправный, густо смазанный. Из дощатого, кое-как сбитого сарая доносились голоса, металлический звук. Громов приостановился, прислушался.

— Там у нас кузня, — пояснил Тимофей.

Задерживаться не стали. Прошли в хлев — посмотрели свиней. Побывали в коровнике. Везде чувствовалась рука хозяина.

— Все Маркел, — ответил Тимофей на скупую похвалу Громова. — Как домовой толчется и днем и ночью. Никто за ним не угонится.

Громов досадливо поморщился:

— Не понимаю, чем он тебя взял? Щедростью своей? Заявлением покорил? А куда ему деваться? Думал? Сейчас всяк на свой манер приспосабливается. Одни рядятся в то, что попроще да похуже, скотину режут, спешно самораскулачиваются. Другие с единоличниками заигрывают. Милашин вот зерно дает в кредит без процентов, разрешает инвентарем своим пользоваться. Третьи в колхоз прут, успевай только отбиваться. А сложись обстановка иначе? Отдал бы, к примеру, Маркел свое хозяйство?

— Маркел за Советскую власть кровь лил, — возразил Тимофей. — Из бедноты он. Всяк его знает, как облупленного.

— Притупился у тебя нюх, Тимофей. Притупился. Перерожденец твой Маркел.

— Почему же?

— К богатству потянулся.

— Маркел делал, что партия велела, — возразил Тимофей. — И сейчас идет партийным курсом.

— Да как же ему верить, если уже однажды изменил своему классу?

— Разве это измена? — начал горячиться Тимофей. — Как ты не поймешь?! Мы ведь сами ту политику проводили. Ленин в ней видел единственный выход из затруднений.

— Не от хорошей жизни, — уточнил Громов. — Чтобы голод не задушил. Временная уступка. А сейчас отступление кончилось, — рубанул он. — Дай волю этой мелкобуржуазной стихии — все завоевания революции прахом развеются.

— Согласен, — обронил Тимофей. — Ограничивать кулака и вытеснять. Вытеснять и ограничивать. Но опять же — кулака. Распространять эти меры на всех, кого подняла новая экономическая политика? На ту часть сознательного крестьянства, которая поддержала нас в трудную пору? Как хочешь, Артем, но Ленин никогда бы не пошел на это.

Они возвращались к конюшне. Громов упрямо наклонил голову. Во всей его фигуре — нахохленной, суровой — проглядывала непримиримость. Готовый усомниться в его приверженности делу партии, он метнул короткий, быстрый взгляд на Тимофея. После этого разговора Тимофей стал еще более непонятен ему. С одной стороны — красный боец, решительно порвавший со всем укладом жизни своей родни. А с другой — какая-то неопределенность, нерешительность, когда надо быть непреклонным. Громов даже не допускал мысли, что, схлестнувшись с носителями мелкобуржуазной заразы в деревне, можно ограничиться полумерами. А по существу, ведь именно к тому ведет Тимофей. И это больше всего возмущало Громова.

— Ленина не трожь, — резко сказал он. — Нам еще учиться и учиться у него настоящей твердости.

У конюшни Громов вырвал повод из рук озадаченного Маркела, вскочил в седло, тронул. Тимофей шел рядом, у стремени. Возле ворот

Громов придержал коня. Прощаясь, сказал, будто подытожил то, о чем все это время думал:

— А Маркела выстави. Чужой он. Отрезанный ломоть...

14

Лил дождь, и не было ему конца. Временами барабанил в стекла, а то, гонимый внезапным порывом ветра, торопливо пробегал по лужам. И снова лил, лил — отвесно, прямыми стрелами вонзаясь в сочившуюся влагой землю.

Школьное помещение опустело — дети разбрелись по домам. Вместо них пришли взрослые. Наспех убрав клочки бумаги, сор, оставленный после уроков, сели за столы.

Елена обвела взглядом поредевшие ряды своих учеников.

— Совсем плохо, — сказала. — Или дождя испугались?

— Воры не пушшают, — отозвалась Пелагея Колесова. — Отож я Харлаше велела хату караулить.

— Из своих шкодничает, — вставил Игнат. — И все тех обижают, кто сюда ходит.

— Что ж, — медленно заговорила Елена, нащупывая нужный тон, отыскивая верные слова, чувствуя, что и эти факты можно и нужно использовать в своей работе. — Что ж, — задумчиво повторила, — вот вам еще одно из проявлений классовой борьбы. Давайте разберемся. Скажи, Игнат Прохорович, — выгодно хотя тому же Милашину, чтоб мужик грамоте учился?

— Куда уж, «выгодно», — горько усмехнулся Игнат. — Бывало, обведет круг пальца, и не опомнишься.

— Верно. Только надо следить за своей речью, — напомнила Елена. — Надо говорить «вокруг пальца».

— Нам поначалу хоть буковку до буковки пришшепить, — вздохнула Пелагея. — Уж такой труд, такой труд! Нынче Митяшкину книжку читала. Аж упрела. А он, гаденыш, каже: «Неуд вам, маманя, за такое чтение». Так-то.

— Милашин, слышала, и германские книги читает, — сказала Фрося.

— Чул и я, — поддержал ее Игнат. — Слышал, — глянув на Елену, поправился. — С колонистами путается Егорий Матвеевич. А с тех книг узнает все, хозяйства касаемо.

— И не только это, — направила Елена разговор в нужное ей русло, — а и то, как свой классовый интерес соблюсти, как прижать народ, чтоб прибыли больше взять.

— Поди ж ты! — вырвалось у Игната. Он разволновался, повернулся к Маркелу, сидящему рядом с ним: — Как же это понять, чтоб книги учили шкуру драть с человека?

— Есть, к сожалению, и такие, — проговорила Елена. — Грамотный человек сам разберется, где правда, а где обман. Потому такие, как Милашин, и не хотят, чтоб люди знали грамоту, чтоб брались за книжку. Они боятся, что тогда людям на многое откроются глаза, что труднее будет держать их в узде.

— Видал как? — качнул головой Маркел. — Выходит, одно с другим связано.

— Свой интерес, что Егорий Матвеевич соблюдает, я, к примеру, разумею, — заговорил Игнат. — У каждого мужика такой интерес имеется. А как оно разуметь — «классовый»?

Начинался разговор, несколько уводящий от основных занятий, которого, тем не менее, Елена никогда не избегала. Она считала, что при каждом удобном случае надо раздвигать перед слушателями рамки общего представления о мире, жизни, о борьбе партии за социализм. Учитывая уровень развития своих слушателей, старалась, может быть, до некоторой степени упрощенно, зато доходчиво и ясно рассказывать о важном и серьезном.

— Игнат Прохорович задал интересный вопрос, — сказала Елена. — Но чтоб ответить на него, надо уяснить, что такое классы, откуда они появились, как возникли.

— Вот-вот, — подхватил Игнат. — Что оно за штука такая на нашу голову?

Ее слушали внимательно, ловя каждое слово, как дети — округлив глаза и раскрыв рот. Да они и были большими детьми. Не зная грамоты, они даже простые истины воспринимали как откровение. Елена видела это, чувствовала, с какой жадностью тянутся они к знаниям, и это умножало ее силы, воодушевляло.

— А теперь, — сказала она, — еще об одной особенности всех этих денежных мешков. Как только трудящийся люд поднимается на борьбу за свое освобождение, вражда между отдельными хозяевами, между группировками капиталистов и даже государствами прекращается. Верх берут классовые интересы. Как раз те, о которых спрашивал Игнат Прохорович. Класс угнетателей объединяет свои усилия и выступает против тех, кто хочет свергнуть существующее беззаконие. Так было всегда. Так были потоплены в крови неоднократные восстания рабов. Так, именем бога, жгла инквизиция средневековья на кострах вольнодумцев. Так были подавлены Парижская коммуна, революционные выступления европейского пролетариата в прошлом столетии, первая русская революция тысяча девятьсот пятого года... А когда под руководством Ленина, большевиков свершился Октябрьский переворот, буржуазия четырнадцати стран, забыв свои распри, бросила войска против молодой Советской республики.

— Тут-то они и обломали зубы, — не без гордости заметил Игнат. — Откатились. Не выдержали напору.

— Не выдержали, — подхватила Елена. — Победила революция. Причин тому много. А главная из них та, что против общего врага объединились и рабочие, и крестьяне.

— Теперь прямиком к счастливой жизни! — воскликнул Игнат, ерзая на скамье, как нетерпеливый школьник.

В свое время Елена тоже так думала. А действительность оказалась совершенно иной. Старое не умерло. Оно продолжало путаться в ногах, на каждом шагу давало себя знать. И это несоответствие того, о чем мечталось, с тем, что происходило, едва не привело Елену к разочарованию. В ее жизни были свои отливы и приливы. Когда расцвело частное предпринимательство, ей показалось, что годы покатились вспять, что рушатся завоевания революции. И только резкий поворот от новой экономической политики вернул ей утерянное было духовное равновесие.

Елена взглянула на Игната.

— Главное, конечно, сделали, Игнат Прохорович, — сказала она. — Но противостоят нам еще такие, как Милашин, как Михаил Пыжов. Кулаки хлеб в ямах гноят, надеясь задушить Советскую власть голодом, убивают активистов, жгут...

— Жестче бы их, паразитов, поприжать, — вставил Маркел. — Уж больно церемонимся с ними.

Пелагея по-своему восприняла эту беседу.

— Мой Харлаша уже на что дюж мужичишше, — заговорила, будто размышляя вслух, — а вечно в должниках у тех кровососов. Опутали и не пушшают. — Повернулась к Елене: — Думали сами хозяйновать, дорвавшись до земли. А теперь вижу — против интересу это класса нашего, бедняцкого. Подсоби, голубушка, заявление скласть, чтоб в колхоз.

Мужики загалдели:

— Верно Пашка рассудила.

— Давно бы так, — вставил Маркел.

Его поддержали колхозники:

— У Милашиных своя классовая линия. Должно быть, и нам свою гнуть.

— Сообща гнуть! А то что ж получается: кто в лес, кто по дрова.

— Я так скажу, — заговорил Игнат. — Сейчас, мужики и бабы, двух понятиев быть не может. Для того нас и просветляют, чтоб не тыкались в разные стороны, будто слепые щенки, чтоб сами нашему бедняцкому классу, как сказала Пашка, не рыли могилу.

— Очень правильная мысль, — вмешалась Елена. — Сейчас действительно, как никогда раньше, стоит вопрос: или вместе со всем народом, или...

— Конечно, в данный момент оно так. А как дальше пойдет? — осторожно спросил Афоня Глазунов.

— А так и пойдет! — не выдержал Маркел. — Через кооперацию сельского хозяйства. Ленин так учил. Понял? Через совместный труд.

— Как Ленин учил, я не знаю, — возразил Афоня. — У меня к хозяйской стороне интерес. Отсеялись вы дружно. Скотину содержите, сам видел, умеючи. Инвентарь — справный. А доход как делить?

— Доход? — переспросил Маркел. — Как решим, так и разделим. Сами себе хозяева.

Если бы это кто другой говорил из ледачих мужиков, Афоня, может быть, еще подумал. Но Маркел! Маркела он считал добрым хозяином. Маркелу верил. К тому же, внутренне Афоня давно был подготовлен к этому, но, как истый представитель крестьянства, сомневался, присматривался, приценивался. Он и в школу стал ходить, прикинув: не прошибет ли, оставшись неграмотным? Да еще потому, что Кондрат Юдин, которого ни во что ставил, и читает, и пишет, а он, Афоня, не умеет этого.

— Что ж, — помолчав, взвесив все «за» и «против», Афоня наконец решился: — Видать, правда, стоющее дело. Подсобляй и мне, Алексеевна, составить бумагу, чтоб по всем правилам.

За Афоней потянулись другие, те, кто все еще раздумывал: вступать в колхоз или не вступать.

Елена не ожидала, что так обернется этот разговор. Обрадовалась. Вспомнила Тимофея, его дикую вспышку, которая лишь навредила делу. Сейчас она убеждалась в силе простого слова, в том, что люди многое сделают сами, без какого-либо нажима, надо лишь найти нужные слова, такие, чтоб будоражили, заставляли думать, звали вперед.

Размышления Елены прервал Игнат — самый прилежный и, как всегда, самый шумливый ее ученик. Он сцепился с Маркелом, воинственно нацелив на него седеющую бороду:

— А я говорю — от нас пойдет мировая революция!

Маркел не соглашался.

— От нас лишь пример возьмут, — говорил он.

— А ты будешь сидеть, сложив руки? Им, значит, Антанте, можно было душить нашу революцию? А нам, значит, нельзя и подсобить мировому пролетариату?!

Елена улыбнулась, постучала по столу:

— Тише, товарищи. Если хотите, об этом мы поговорим в следующий раз. А сейчас к доске пойдет Фрося. Приготовьте бумагу, будем учиться писать заявление.

...Занятия окончились, как всегда, поздно. Заторопились, собираясь домой. А у двери сгрудились, не решаясь выходить на дождь. Он все так же лил, ни на минуту не прекращаясь, не утихая.

— Размордовало тебя, старого пакостника, — проворчал Игнат. -

— Это в кого же ты так запушшаешь? — спросила Пелагея.

— Известно, — посмеиваясь, вмешался Маркел. — В самого господа бога. У Игната с ним нелады.

— А что, — отозвался Игнат. — Трусит дырявой мотней. Спасу нет.

— Будут нелады, коль посевы начисто замокли, — вставил Афоня.

Об этой беде Елене говорил Тимофей. И теперь, слушая Игната и

Маркела, за их, казалось бы шутливой, перепалкой улавливала глубоко укоренившуюся в них тревогу.

Подле Елены вертелась Фрося, не спуская с нее восторженного взгляда. Она просто-таки была влюблена в свою тетку.

— Чего не заходите, тетя Лена? — стрекотала Фрося. — Мама привет переназывала. Ждет к нам. Приходите. С Сережей и дядей Тимофеем.

— Уж как-нибудь выберемся, — пообещала Елена.

— Сколько ни стой, а домой добираться надо, — и Афоня, вобрав голову в плечи, ссутулился, быстро пропал в темноте.

Остальные, помедлив у порога, как нерешительные ныряльщики перед прыжком в воду, один за другим бросились под дождь.

— Ну, Алексеевна, наш черед, — молвил Игнат, поднимая воротник грубошерстного пиджака, служившего ему верой и правдой и в будни, и в праздники, надвинул поплотнее картуз — Провожатый готов.

Мужики часто увязывались за Еленой. Затеют, бывало, разговор еще на занятиях, а оканчивают его у калитки верзиловского дома. Особенно Игнат не упускал случая лишних каких-нибудь полчаса поговорить с учительной, извлекая из этих бесед что-то новое, ранее ему неизвестное. Елена чувствовала это и охотно разрешала провожать себя. Но, конечно, не в такую погоду. Она по достоинству оценила великодушный порыв Игната. Однако воспользоваться им не могла.

— Такой жертвы, — сказала смеясь, — я не приму, Игнат Прохорович. Уж как-нибудь доберусь сама.

Игнат расправил плечи, вспушил бороду, подбоченился, в тон ей проговорил:

— Скостить бы этак лет двадцать, двадцать пять — и дождь бы не удержал, Алексеевна, и твой запрет. Ей-ей.

— А как же тетка Дарья? — прыснула Фрося.

— Что тетка Дарья? Темнота! — пряча усмешку, отозвался Игнат. — Дарью — побоку: не засти любовь свободную.

— Вот перекажу старой-то, — в шутку пригрозила Пелагея, — какой ты грамоты здесь набрался. Зашшемит хвост.

Игнат сделал вид, что испугался, замахал руками:

— Нет, нет! Заревнует, окаянная баба, до смерти.

— Я тоже говорю, — вмешался Маркел, — не можно Игната просветлять. — И с напускной суровостью добавил: — Иди уже, повинись перед старухой. Авось дозволит закончить курс наук.

Игнат плотнее прижал под мышкой свернутый мешок, служивший ему вместо накидки, поскреб затылок, запустил пятерню в бороду.

— Твоя правда. Доведется повиниться.

Елена от души смеялась над этим импровизированным спектаклем. Рядом с ней взвизгивала Фрося.

— Что ж, — сказал Игнат, все еще играя голосом. — Не дозволила сопровождать — так тому и быть. А вот мешок, Алексеевна, возьми. Попользуйся нашим мужицким зонтиком. Хоть оно и не совсем приятно для глазу, зато не намокнешь. — Он вывернул мешок углом, в виде капюшона, прикрыл ей голову, плечи.

— Как-никак — защита от моквы, — одобрила Пелагея.

Елена ощутила, как в ней поднимается ответная волна нежности к этим простым, бесхитростным людям, как от избытка чувств становится трудно дышать. Она знала за собой такую слабость. Это было свойство ее тонкой, впечатлительной натуры — раскрываться навстречу добру. В этом ничего плохого не было. Но она стыдилась своей мягкости, своей повышенной чувствительности. И, чтоб не показаться сентиментальной, резко шагнула за порог, взмахнула рукой.

— В добрый час! — за всех отозвался Игнат.

15

В плохом настроении шел Тимофей домой — усталый, злой. Думал о разговоре с секретарем райкома, об их перепалке в степи, когда осматривали посевы. Еще тогда в душу Тимофея вползло что-то неприятное — скользкое, гадкое. Громов без особого труда, не напрягая память, назвал его ошибки. Значит, готовился к этому разговору загодя. Немало высказал и обидного, несправедливого. «Кто ты? И что ты?» — спросил. Правда, вскоре перевел все в шутку. Но у Тимофея осталось такое чувство, будто кто-то незримый не спускает с него глаз, следит за каждым его шагом; И хоть ему нечего прятать, от этого легче не было.

Тимофея раздражали и хозяйственные неполадки. Как никто другой, он видел пагубность сплошного обобществления. Свели все, что можно было свести. Даже несколько коз и овец собрали. А помещений не было. Не хватало кормов. Ко всему прочему на кур обрушилась эпидемия чумы. Но самое главное — к такому обобществлению не были подготовлены сами люди. Мужики, хоть и привели коней, дежуря на конюшне, норовят «своему» Гнедку или Ласточке побольше задать сенца, пореже на работу наряжать. От баб отбоя нет.

Тимофей махнул на них рукой, стараясь не замечать этого паломничества. Понимал — не сразу забудется то, что воспитывалось годами, десятилетиями, на протяжении всей истории человечества. Он внутренне чувствовал: нельзя так резко обрывать все нити, связывающие мужика с тем, что до сих пор составляло его существо. Но в райпарткоме считали иначе.

«Чем скорее и решительнее мы оторвем мужика от собственности, тем лучше, — говорил Громов. — Тем скорее построим социализм».

Тимофей возражал:

«Ничего толком не известно. Нет никаких определенных указаний. Покажите, где сказано, что именно подлежит обобществлению».

«Для каждого коммуниста указанием является партийная программа, партийный долг и большевистское чутье», — отвечали ему.

Это были правильные, но в данном случае довольно-таки общие слова. Его не убедили. Он просто уступил. И теперь презирал себя за это.

Громов предлагает выгнать из колхоза Маркела. Это значит — снова идти на уступку, на сделку со своей совестью. Ведь Тимофей глубоко убежден в чистоте Маркела, в его добропорядочности.

И он докажет свою правоту. А если и в этот раз с его мнением не посчитаются, вынесет этот вопрос на общее собрание колхозников. Пусть Громов сам с ними разговаривает. В исходе Тимофей не сомневался. Маркела все поддержат.

Придя к такому заключению, Тимофей немного успокоился, подставив разгоряченное лицо дождю. Он весь вымок, но не замечал этого. Ледяная вода попала в прохудившийся сапог. Заныла старая рана. Тимофей заспешил, насколько позволяли ему появившаяся некстати боль, разбитая дорога и густая, дегтярная темень.

Встретил его Сергей — не по возрасту сдержанный, серьезный. Он не спрашивал, почему отец снова пришел поздно, — привык. Не жаловался, что все время приходится быть одному, что скучает. Зачем? Ведь от этого все равно ничего не изменится. Как приходил отец, так и будет приходить — работы много. Как уходила мама в школу, так и будет уходить — надо же неграмотных учить. Он не какой-нибудь глупый первоклашка, чтоб не понимать этого.

Тимофей болезненно кривясь, снял сапоги, бросил их у порога, прошел в комнату, оставляя на глиняном полу мокрые следы.

— Опять промочил ноги, — осуждающе сказал Сережка. — Сколько раз мама говорила...

— Говорила, — согласился Тимофей. — Да вот, брат, некогда починить.

— Некогда, некогда, — совсем по-взрослому ворчал Сережка. — Потом зубами скрипишь.

— Что-то сердитый ты сегодня, — глянул на сына Тимофей и снова склонился над рукомойником. — Что это с тобой?

— Куры в колхозе могут жить? — не слушая его, спросил Сережка.

— Как это? — не понял Тимофей.

— Сегодня Гриньке бока намял.

Тимофей сдернул полотенце, улыбнулся.

— Не пойму я тебя: какая тут связь — куры и Гринькины бока?

— Так он говорит: дохнут куры. Дохнут потому, что в колхозе. И, говорит, коровы тоже подохнут, свиньи. Будто они не выдерживают коллективизации.

— Дурак он, Гринька-то. Куры, верно, приболели. Чумка напала. Да ведь такое у любого хозяина может приключиться. Ездил я, Сергей, за специалистом. Потому и припоздал. Зато привез настоящего зоотехника. Лечить завтра начнем.

— Гринька не дурак. Гринька подкулачник, — убежденно заговорил Сережка. — Что ж он, не знает, что курице все равно, где жить? Лишь бы кормили. Правда?

— Знает.

— Я с ним еще завтра поговорю, — пообещал Сережка.

— Ну, ну, поговори, — подзадорил Тимофей, любуясь сыном.

Сережка снял с уже остывшей плиты кастрюлю, обернутую бумагой

и старым одеялом, развернул ее, поставил перед отцом.

— Теплая картоха.

Достал квашеную капусту, сало, хлеб. Он уже привык подавать отцу ужин. И ему нравилось смотреть, как жадно отец ест. Но в этот раз Сережка не стал задерживаться у стола. Взял отцовские сапоги, вышел в сени. Через некоторое время оттуда донеслись плеск воды, Сережкино сопение.

Тимофей ел, прислушивался к этим звукам, и у него теплело на душе. Он не раз давал себе слово уделять сыну больше внимания. И знал, что не сдержит этого слова, что его благие намерения так ими и останутся из-за вечной занятости, из-за большого, нужного не только ему, Тимофею, дела. Он помнит, как самому в таком возрасте очень не хватало грубоватой ласки отца. Теперь, хоть совершенно по иным причинам, именно в таком положении оказался его собственный сын.

У Тимофея нет оснований быть недовольным Сережкой. Он открытый, общительный, правдивый. Не неженка — растет на улице, как все мальчишки. Однако Тимофея беспокоила некоторая женственность в характере сына — мечтательность, чрезмерная доверчивость, какое-то восторженное восприятие окружающего мира. Последнее и радовало — как же жить, не веря людям, не восторгаясь жизнью — и в то же время огорчало. Тимофей боялся, что все это может обезоружить Сергея, что он окажется неподготовленным к превратностям жизни, которые, внезапно обрушившись, способны разуверить человека, убить все самое чистое в его душе.

Правда, Сережке не чужда твердость. Он уже сейчас имеет какие-то свои убеждения. Но эту твердость он проявляет лишь к Гриньке — своему дядьке-погодку. У него, похоже, даже вражда.

В остальном Сергей больше походил на девочку. Сказывалось влияние матери, которая все же чаще бывала с сыном. Как-то Тимофей даже поссорился с Еленой. Однажды вечером, когда вся семья была в сборе, Елена читала Сережке «Гуттаперчевого мальчикам И у него вдруг задергались губы, на глаза навернулись слезы, лицо исказила болезненная гримаса.

— Сынонька мой, дорогой, жалкий мой, птенчик мой маленький, — начала приговаривать Елена, поглаживая его головку.

И Сережка прижался к ней, дал волю душившим его слезам.

— Жалко, да? Мальчика жалко? — опытывалась Елена.

Сережка рыдал горько, безутешно.

— Ну, ладно. Будет, моя рыба золотая. Мой птенчик.

Но Сережка уже не мог совладать с переполнявшим его чувством. Его маленькое сердечко болело от сострадания к бедному гуттаперчевому мальчику.

У Тимофея защемило в груди при виде этих мучений сына, озлился:

— Хлюпика какого-то растишь. Психопата.

— Не говори глупостей, — прижимая к себе Сережку, отозвалась Елена. — У человека должно быть доброе, отзывчивое сердце. — Но она и сама не ожидала такой бурной реакции, испугалась, начала успокаивать Сережку: — Ты ведь не дослушал до конца. А в цирке, среди тех, кто смотрел представление, сидел добрый волшебник. Ему тоже стало жаль гуттаперчевого мальчика. Он окропил его живой водой, и мальчик ожил. И волшебник взял его в свое волшебное царство.

— Пра-а-вда? — еще давясь спазмами, спросил Сережка. — А злой дя-а-дька?

Тимофей взял его на руки, уже успокаивающегося, но еще вздрагивающего от всхлипываний, заходил по комнате большими, твердыми шагами.

— Мама ошиблась, рассказала тебе конец совсем другой сказки, — проговорил он. — В ту пору прискакали красные конники. Они давно хотели взять гуттаперчевого мальчика к себе в отряд. Но они били буржуев и немного опоздали. Конечно, им было очень жаль гуттаперчевого мальчика. Но они не плакали, как ты. Они сжали зубы. Они похоронили мальчика, как героя, с красным знаменем. А злого Беккера расстреляли, чтоб он никогда не мучил детей.

— Я тоже сожму зубы, — пообещал Сережка. И тут же тяжело вздохнул: — Жа-аль, что опоздали.

— Да, — согласился Тимофей. — Чуточку б раньше...

— А противного Беккера вовсе не жаль, — вдруг ожесточился Сережка. — Так ему и надо...

В тот вечер он долго ворочался, пока не уснул. А еще дольше не спали, препираясь, Тимофей и Елена. Она считала, что в человеке надо воспитывать лишь добрые чувства, что зло и без того отравит душу. Тимофей же не соглашался с этим. Он упрекал Елену в том, что она портит ребенка, что растит его чрезмерно чувствительным, слезливым.

— Ему не в волшебном царстве жить, — говорил сердито, намекая на ее сочинительство. — Среди людей. Его ждут не только радости, но и горести. Ждет борьба, в которой побеждает сильный.

Разумом Елена не могла не согласиться с Тимофеем. Она также видела, что на Сережку более сильное впечатление произвело не ее, благополучное, окончание рассказа о гуттаперчевом мальчике, а то, что создал своим воображением Тимофей. Но ее поступками правил инстинкт матери. Она думала лишь о том, чтоб оградить своего ребенка от всего, что может каким-то образом ранить его.

— Вот твоя правда: «Так ему и надо», — повторила Елена слова Сережки. — Надо же додуматься прививать мальчику такую жестокость, оправдывать ее. Небось видел: как звереныш ощетинился. Нет уж. Подрастет — все узнает. А сейчас пусть остается ребенком.

...Сережка возвратился в комнату, поставил у печки вымытые сапоги.

— Ну, брат, удружил ты мне, — проговорил Тимофей. — Великое тебе спасибо.

Сережка терся возле отца. На большее он не рассчитывал. Отец не любит, как он говорит, «телячьих нежностей». Сережка лишь протянул ему свои покрасневшие ладошки:

— Попробуй, какие ледяные.

Тимофей сгреб его ладони своими большими ручищами, привлек Сережку к себе.

— Во, как тебя вытянуло! — не без гордости воскликнул. — И не опомнишься, как помощник вырастет.

Сережка притих, разморенный лаской отца. Ему редко выпадало такое счастье. И все же он нашел в себе силы высвободиться из теплых отцовских рук.

— Ладно, — казал он с напускной суровостью, — сейчас чаю принесу.

Он и в самом деле принес чаю. Но вскоре, к немалому его огорчению, пришел дядька Савелий. Теперь к отцу не подступишься.

И он не ошибся. У взрослых начался свой разговор, и Сергею ничего не оставалось, как укладываться спать.

16

— Садись, Савелий Тихонович, — пригласил Тимофей. — опьем холостяцкого чайку.

— Можно, — согласился Савелий. — Мне не привыкать к холостяцкому житью-бытью, а вот тебе негоже, имеючи жинку, самому управляться.

Тимофей виновато поскреб затылок.

— И не говори... — Но тут же хитро глянул на Савелия: — Мне еще терпеть можно. Я о тебе, Тихонович, хлопочу: чего в бобылях-то сидеть?

Савелий отмахнулся.

— Дом без хозяйки — сирота, — снова заговорил Тимофей.

— Твоя правда. Мамаша вовсе кволая.

— За чем же остановка?

Савелий подул в блюдце, сказал:

— Не к чему все это.

— Видно, нагнала на тебя страху первая-то, — усмехнулся Тимофей. — Обжегся на молоке — на воду дуешь?

— Не, — возразил Савелий. — Катерина добрая баба была. Сердечная.

— А сбежала.

— Може, и сбежала б, — сказал Савелий. — Да я не стал ждать. Сам отпустил.

Тимофей глянул на Савелия с недоумением, ничего не понимая.

— Небось слышал, как Ульяна мерином обозвала? — глухо проговорил Савелий. — Не совсем оно так. В ту пору — ты еще мальцом сопливым бегал — разное брехали. А толком никто ничего не знает. С моего согласия ушла.

— Как же?! — вырвалось у Тимофея. — Говоришь, добрая баба была, и отпустил?

— Вот так, — сказал Савелий. — Жизнь взбрыкнула. Раньше скрывал, а зараз расскажу. Зараз можно — перегорело все на пепел. Слушай же. Из чистых украинок она была, Катерина. Красивая, ядреная: кровь с молоком. Встретились мы с ней, припали до души друг другу. Обвенчались. И завихрила нас любовь! Одно на уме, чтоб от стороннего глазу захорониться. Как в хмелю сладком жили. Ну, всему свой черед. Родила она мне дочку. Родила, а тут война японская. Забрали в солдаты.

Савелий говорил ровным, бесстрастным голосом, будто и не о себе, а о ком-то другом, чужом и безразличном для него человеке.

— В первом же бою искалечило. Не знаю, за что так наказало. Не грешил я. В мыслях не было от жинки бегать. Наказало так, что хоть руки на себя накладывай. Ну, и решил сгинуть, затеряться в сибирских краях. Пропал, мол, на войне. Чего только не передумал! Вспомню, бывало, как любились, — и сердце зайдется, будто варом его обдаст, а вслед — лютым морозом прихватит. Я всегда суховатым был, а тут и вовсе на щепу перевелся. Нет, говорю сам себе, забывай, Савелий, что было. Нет тебе повороту до дому. Так здесь и пригребут чужие люди. А душу щемит: как там они — Катерина, дочка? Чем они заслужили обман такой? Прикинул, выходило — обзываться надо. Написал ей: «Исковеркало так, что дальше некуда, потому и не могу к тебе вернуться. Не попрекай. Може, встретишь человека хорошего — не неволю верность блюсти. Не держу. О дочке лишь, бога ради, весточку дай». Писал, а сам слезьми горючими обливался. Прощался с ней на веки вечные.

Савелий передохнул, свернул самокрутку.

— Отписала Катерина: «Никого нам нэ трэба. Прыймэмо, який е, тикы повертайся додому». И так это письмо обогрело душу! Сразу забылось то, что прежде решал. Одно в голове — домой, домой. Ну, просто наваждение какое-то нашло. Надоел докторам, няням, ребятам, с которыми в палате лежал. О чем бы ни начинал — все тем же кончаю: скоро ли выпишут. Ребята ино и скажут: «Куда поспешаешь? Вгорячах написала, по бабьей своей жалостливости, а ты...» Куда там! И слушать не хочу. Такая надежда, значит, во мне разгорелась.

— Надежда человеку во как нужна, — вставил Тимофей. — Надеждой жив человек.

— Приехал я, — продолжал Савелий. — Зимой, помню, было. Настыл. Измучился. А в груди и сладкая млость, и страх, и отчаяние, и эта самая надежда — голова пошла кругом. Прислонился к воротам. Смеркалось. Из трубы кизячным дымом тянет. В окне слабый свет. Гляжу — оторвать глаз не могу. И с места стронуться нет сил. Повернуться бы мне да уйти. Было еще время уйти...

Савелий запнулся. Видно, воспоминания вновь растревожили душу. Жадно присосался к цигарке, окутался клубами дыма.

— А дальше, дальше? — взволнованно подался к нему Тимофей.

— Дальше что ж, — отозвался Савелий. — Отпустил ее. Сначала и слушать не хотела. «Хиба ты вынэн? — бывало, скажет и зальется слезами. — Ни, той хрэст нам разом нэсты». Жалостливая, верно. Да что ж томить друг друга? Не раз слышал среди ночи, как подушкой давится, чтоб в голос не взвыть. А мне каково? И мне мука такая, что не приведи господь. Скрепил сердце. Спасибо тебе, говорю, Катерина, за все доброе, за любовь твою, за радость былую. Не забуду того. Да нет у меня больше сил жить под одной крышей. Пока молодая, пригожая — уходи. Врозь, мол, легче будет тот крест нести...

Савелий снова пыхнул цигаркой, потер на скуле седую щетину.

— Просил дочку оставить нам со старухой. Галю. Не дала. Не такая она, чтоб от своего дитя отказываться.

— Так и ушла?

— А что ж ей, сердешной, оставалось? На юговский завод подалась.

Тимофея взволновал рассказ Савелия.

— Неужто не виделись больше? — торопливо спросил.

— Зачем не виделись? Время от времени навещал их. То оклунок муки подвезу, то пшена, то картоху, салом разживусь — тоже им. Года через два и человек нашелся — душевный хлопец, не балованный.

Сталевар. Троих сынов родила ему Катерина. Галинка поднялась. В мать вышла — чернобровая, моторная. В школу бегала. Двенадцать годков было, когда последний раз виделся с ними.

— Что ж так?

— А это новая история, — сказал Савелий. — Мужик Катерины большевиком оказался. Накрыли их. Время военное — шестнадцатый год. Под трибунал подвели. Загнали в Сибирь на поселение. А Катерина следом со всем гнездом. Там и затерялись.

Они надолго умолкли. Погруженные каждый в свои мысли, свернули еще по одной самокрутке. Тимофей думал о незнакомой ему Катерине, о силе духа вот этого, сидящего с ним, обиженного судьбой, одинокого, стареющего человека. А Савелий вспомнил, с чем шел к Тимофею, повернулся к нему.

— Спросить тебя хотел, кто, к примеру, есть оппозиционеры? Убей, в толк не возьму.

— Ну, это которые против линии партии выступают.

— Ага, — глубокомысленно изрек Савелий. — Коли так, можно смело назвать Кондрата, того же Афоню...

Тимофей усмехнулся.

— Так можно всех наших индивидуалистов перечесть. — И задумчиво продолжал: — Нет, Савелий Тихонович, немного не так. Это когда в партии состоят и против партии же свою линию гнут.

— Мама пришла? — послышался сонный голос Сережки.

— Спи, спи, — отозвался Тимофей. — Сейчас придет.

Сережка утих.

— Скучает, — проговорил Савелий. Потянул самокрутку так, что вспыхнула бумага, едва не опалив ему нос. Савелий поспешно выхватил ее, задул пламя, продолжал: — Слышу, Троцкого тю-тю. Вышибли за границу, как самого главного оппозиционера. А я и думаю: что же оно за хреновина такая? Спасибо, растолковал. За такое — исключать... только исключать. Что ж получится, если каждый партейный в свою сторону будет тянуть?

— Это еще не все, — родолжал Тимофей. — Ты погляди, куда они прицел брали, на что замахивались! Перво-наперво объявили, что крестьяне — собственники и с ними социализм не построишь. Их, дескать, надо поприжать: увеличить сельхозналог и увеличить цены на промтовары. Понял?

— Не, — качнул головой Савелий. — Ни черта не понял. От такой политики мужику впору волком взвыть. Что ж они, совсем обалдели?

— Считай, как хочешь. Только у них по этому вопросу свое мнение имелось. Они выставляли себя настоящими революционерами. И обвиняли Центральный Комитет в том, что он изменил марксизму, пошел на союз с теми, кто, мол, заражен мелкобуржуазной стихией. Мол, большевикам-марксистам этого нельзя делать.

— Все это мудрено, конечно, — заговорил Савелий. — Все эти теории не по моим зубам. У меня практический вопрос: чем же они собирались страну кормить?

— А вот это я тоже хотел бы у них спросить. — Тимофей глянул на Савелия, настороженно прищурился: — Что ты, Тихонович, думаешь о Маркеле?

— А что о нем думать?

— Ну, каков он человек? Зачем в колхоз пошел?

— Чудные вопросы задаешь, — ответил Савелий. — Будто сам не знаешь?

— Я-то знаю, — возразил Тимофей. — Проверить себя хочу.

— Коли надо мое мнение — скажу. Стоящий человек Маркел. Хозяин добрый — такие колхозу очень нужны. Материально подсобил. Пример тоже для крепких мужиков, что еще прицениваются. Выгоду не ищет. А в колхоз пошел — по убеждению. Я так думаю.

— Громов предлагает выставить его из колхоза.

— Это почему же? — удивился Савелий.

— Не верит.

Савелий пожал плечами.

— Того мало. Тут фактически надо доказывать. А фактически Маркел — свой человек.

— Ну, спасибо, Савелий Тихонович. Значит, не только я так думаю.

Савелий перехватил взгляд Тимофея, брошенный на часы, сказал:

— Задерживается твоя хозяйка.

— Совсем от дома отбилась, — недовольно отозвался Тимофей. — С этой школой...

— Може, хахаль какой завелся? — пошутил Савелий.

Тимофей засмеялся, махнул рукой.

— Оброть не накинешь.

— Ну, ну, — поддразнивал Савелий. — Уж больно завлекательна она у тебя, а ты — покладист.

Тимофей поднялся, снова глянул на часы.

— Шутки-шутками, — сказал, — а меня это начинает злить. Меры не знают. Придется пойти — разогнать честную компанию, не то шибко грамотными станут.

— Пойди, — одобрил Савелий. — Оно и погода такая, что...

— Мама! Мамочка!!! — вдруг закричал Сережка дико, исступленно. — Мама!!!

Тимофей кинулся к нему. Следом поспешил Савелий.

Сережка сидел в постели, уткнувшись подбородком в колени. Он дрожал, будто в ознобе, в широко открытых глазах застыл ужас.

Тимофей в тревоге склонился над ним.

— Что, Сережа? Что с тобой?

— Она кричала! Мама кричала! — вне себя повторял Сережка.

— Да полно тебе. Никто не кричал, — успокаивал его Тимофей. — Мы с дядей Савелием услышали б.

— Правду батя говорит, — подтвердил Савелий. — Не слыхали мы крику.

— Кричала, кричала! — содрогаясь, упорствовал Сережка.

— Что же она кричала?

Сережка заплакал.

— Не знаю, — заговорил сквозь плач. — Она так крикнула — страшно, страшно.

Тимофей уложил его, прикрыл одеялом.

— Вот видишь, — упрекнул. — Сам не знаешь, что говоришь. Во сне это тебе все представилось. Сейчас приведу твою мать.

Сережка всхлипывал.

— Ну, ну, будь мужиком, — подбадривал его Тимофей. — Это ты, брат, перестал к колодезю бегать, холодной водой обливаться. Совсем раскис.

Он попросил Савелия побыть с Сергеем, а сам быстро оделся, вышел. На мгновение ослеп от нахлынувшей на него темноты. Пожалел, что не захватил фонарь. Но возвращаться не стал.

Дождь все так же озоровал в ночи: шурша, рылся в соломенных стрехах, студил ветви и без того продрогших деревьев, барабанил в окна сонных хат, прыгал через плетни, шастал по подворьям. Он уже осточертел всем, этот дождь, а все не унимался. Но идя пустынной улицей, втянув голову в плечи, Тимофей не замечал его. Он размышлял о том, что это никуда не годится, что надо серьезно поговорить с Еленой. Ему начинало казаться, что общественной работе Елена больше отдает времени, чем семье. И это его раздражало. Хотя к нему самому в этом смысле можно было предъявить, пожалуй, гораздо большие претензии.

Конечно, его состояние можно было понять. Случай с Сережкой и обеспокоил его, и огорчил, и напугал.

Углубленный в свои далеко не радостные мысли, Тимофей подошел к школе и только тогда обратил внимание на то, что не светится ни одно окно.

— Ну и ну, — озадаченно проговорил.

Он обошел школу, поплелся назад, досадуя, что напрасно мок под дождем, что надо было бы подождать еще немного, а не мчаться сломя голову, что Елена давно уже дома, а ему еще тащиться назад. Одно утешало: теперь уж Сережка утихомирился, уснул, наверное.

Он был на полпути к дому, когда споткнулся о что-то мягкое, податливое. Наклонился. С трудом различил лежавшую посреди дороги женщину. Чиркнул спичкой. В слабом пламени на мгновение бисером заискрились, засверкали капли дождя, застывшие на землистом, бесчувственном лице.

Тимофей качнулся... упал. Сначала — на колени, будто кто-то подбил его. Потом подался вперед, протянул ставшие непослушными, трясущиеся руки, ощупал голову, плечи.

— Лена?.. Елена!..

Молчание ему было ответом. Лишь ночь гомонила дождем — холодная, безучастная.

17

Только в декабре прекратились дожди. Как-то сразу, по чернотропу, ударил мороз. За какие-то день-два застужевела земля, окаменела. Сковало льдом лужи. И потянулись на базар подводы. После распутицы, бездорожья это был первый большой привоз. Съехались мужики с окрестных хуторов. Кто с бабами, кто со старшими сынами, дочерьми. Приехали продать излишки, купить самое необходимое в хозяйстве да подарки к рождеству. Некоторые вырвались на базар просто так — потолкаться среди людей, перекинуться словом со знакомыми, выпить какую чарчину.

Собрался на базар и Маркел. Выехал затемно, чтоб пораньше освободиться. За околицей его окликнули:

— Наше вам, Маркел Игнатович, почтение!

Присмотрелся. В рассветной серости еле угадал закутанного башлыком Кондрата. Два небольших узла болтались у него за спиной на палке.

— Може, подкинешь, Маркел Игнатович, безлошаднога?

— Садись, — придержал коней Маркел.

Кондрат засуетился, ловко взобрался на телегу, приговаривая:

— Не, есть на свете добрые души. Есть. Теперь домчим. Побазарюем на славу.

Маркел весело кивнул на его узлы.

— Вижу, базаревать-то особо нечем.

— Не, не кажи, — возразил Кондрат. — Товар — первый сорт. Еще вчера от жинки схоронил. У меня все первым сортом. Тут — перец стрючковатый. Скаженный, вроде моей Ульяны. Хохлы и стать не дадут. Без моего краснога перца им и борщ не борщ. А тут, — осторожно ткнул в другой узелок, — самосад. Скажу тебе, от этога самосада и чертям тошно. Кочегары купляют. Он им копоть паровозную изнутри снимает.

Кондрат был возбужден, как бывает только с горькими пьяницами в предчувствии выпивки. Он, если говорить правду, и сбежал на базар для того, чтобы «пропустить шкалик».

— Не, мой самосад с руками вырвут, — тараторил он. — Ты, Маркел Игнатович, не наляжь ненароком. Там пяток яиц припрятано. — Заискивающе глянул на Маркела, продолжал: — А ты, значит, собственным выездом? Коли б сам не видел, не поверил бы. Ей-ей.

— А что тебя дивит?

— Да как же! — искренне удивился Кондрат. — Кони-то бывшие твои, теперь колхозные?

— Ну, колхозные.

— А ты на базар по своим надобностям?

— Разрешили, стало быть, Тимофей дозволил.

Кондрат недоуменно зыркнул из-под нависшего на глаза башлыка, скорее себе, а не Маркелу, сказал:

— Во, брат, какая стихия... Баба Тимошкина плоха?

— Плоха, — отозвался Маркел.

— Кто ж это руку занес?

— Классовый враг, — убежденно проговорил Маркел.

— Може, по ошибке? Може, каго другога тот нож ожидал?

— Три раны в спине — по ошибке? Нет. Сама в тот вечер говорила в Школе. Мол, старое новому перечит, до смертоубийства доходит. — Маркел помолчал, сожалея, добавил; — И чего мы не проводили ее?.. Всегда провожали, а тут...

— Знатье, где упадешь, соломки б подклал, — сказал Кондрат. — Видать, стихия ее такая. А классовый или нет — не знаю. Кто-то опытный.

— Да. И ученый кобель не помог. Все следы смыло.

Они снова умолкли. Маркел задумчиво перебирал вожжи, тяжело выдохнул;

— Каково Тимофею...

Кондрат закурил, хватил дыма, удовлетворенно крякнул.

— Эк, милый, все нутро пропекает.

Маркел глянул на него, повернулся к лошадям, через плечо бросил:

— К нам скоро соберешься?

Кондрат поперхнулся, откашлявшись, сказал:

« Погожу.

— Что так?

— Тимошка дюже обидел.

— Долго же ты зло таишь, — засмеялся Маркел, вспомнив, как Кондрат полз под скамьи, спасаясь от разгневанного Тимофея.

— Пока прилюдно не поклонится в ноги — и балакать не буду, — решительно сказал Кондрат. — А поклонится — еще подумаю.

— И долго думать будешь?

— Чего спешить? Это в газетке писали про темп. Такое, значит, решили в верхах. Читал небось? Вчерась пропечатали. Не читал?.. Так от, порешили — где и когда эту самую коллективизацию проводить. А я так смекаю: очень темп тот быстрый — подумать мужику нет когда. В первую голову, стало быть, сознательным касаемо. Вроде приказа. А я беспартейный. Погожу. Може, у меня другая планида?

— Что ж это у тебя за планида такая особенная? — покосился на него Маркел.

Кондрат важно проговорил:

— В пролетарьят собираюсь вписаться.

Маркел хмыкнул.

— А что? — невозмутимо продолжал Кондрат, — Токи света, что колхоз? Власть каже: для таго и революция, чтоб трудовому люду все дороги открыла. Вот я и шукаю свою дорогу. Еще сегодня потолкую с деповскими, все как есть разнюхаю.

— Думаешь, встрянешь?

— Проще простога, — охотно отозвался Кондрат. — Сейчас что? Пятилетка. Рабочие руки нужны.

— Так то ж рабочие, — вставил Маркел, — которые какое ни есть ремесло знают. А тебе со своими руками разве что щи лаптем хлебать. Неприспособленный ты. На земле еще так-сяк...

— Не боги горшки лепят, — возразил Кондрат. — Постигну, я понятливый.

— Вот так и переметнешься?!

— Ты, Маркел, вроде как политический элемент. Что такое есть пролетариат? Это есть неимущий. Вот и выходит, что я давно в пролетарьяте хожу, однако же формально узаконить надо.

— А как же пуповина крестьянская? Не засвербит?

— Чего ей свербеть? Не за что. Верно в газетке написано: «Пролетарьяту, окромя цепей, терять нечега». Это тебя она к хозяйству накрепко пристегнула. А мне в колхоз — не с руки. Нема дураков.

— Тпррру! Тпрру, сатаны! — вдруг заорал Маркел, натягивая вожжи. И когда кони стали, не оглядываясь, проронил: — Слазь!

— Что ты, Маркел Игнатович?! — забеспокоился Кондрат, — Взаправду аль шутишь?

— Слазь, говорю!

Кондрат нерешительно завозился на подводе.

— Ну! — резко обернулся Маркел, замахиваясь кнутовищем.

Кондрат вобрал голову в плечи, заслонился рукой, забормотал:

— Не иначе — нечистый вселился. Был человек как человек, и на тебе... сказался.

С опаской косясь на Маркела, он сполз с телеги, все еще не понимая, чем вызвал такую немилость, потянулся за своими узлами.

— Пошевеливайся! Живей! — подгонял Маркел. — Не то...

Едва Кондрат снял свои узлы, Маркел тронул лошадей, сердито приговаривая:

— Видал, грамотей какой? В колхоз — погодит, а на колхозных конях горазд кататься.

Он и сам не ожидал от себя такой вспышки. Но уж больно его задели рассуждения Кондрата. Как всегда, Маркел быстро отошел и уже пожалел, что так круто обошелся с односельчанином. Оглянулся. Придержал было коней, чтоб подождать Кондрата. Однако снова отпустил вожжи, незлобиво сказал:

— Ходи пешком, коли такой умник.

На базаре Маркел распряг коней, накрыл их подпотевшие спины попонами, задал сена. Товар свой не выставлял — пошел по рядам узнать цены. Подвигался не спеша, останавливался, прислушивался к торгу, здоровался со знакомыми мужиками, перебрасывался с ними несколькими словами о житье-бытье, шел дальше.

Привоз был лучше обычного. Шла последняя неделя поста. А там — великий праздник. Не запасешься скоромным — нечем будет и разговеться.

Базар был как базар — суматошный, шумный. Перекликались между собой мужики, зазывали покупателей, расхваливая свой товар. Неистово горланили бабы. Между рядов похаживали домашние хозяйки, мастеровые, присматривая нужный товар, торговались долго, упорно, за каждую копейку.

Маркела интересовала цена на дерть. Привез он ее пять мешков. Но добра этого было на базаре больше чем достаточно. Везти свой товар назад он не собирался. Пустил дешевле. Уже кончал распродажу, когда услышал за своей спиной голос Михайла Пыжова!

— Бог помочь.

Обернулся, встретился с его звероватым взглядом, увидел кривую усмешку. Рядом с ним стоял Егор Матвеевич — крепкий, кряжистый, с хитринкой в глазах. Егор Матвеевич молча, уважительно приподнял картуз, а Михайло сказал:

— Гляжу, покупатели схлынули, будто корова языком слизала. А оно — Маркел Игнатович сманул. — Фальшиво, натянуто засмеялся. — То ж и верно, дурнем надо быть, чтобы платить, когда даром отдают.

— Чего даром? — вмешался Егор Матвеевич. — Цена как цена. Правда, меньше нашей. Так у каждого жулика свой расчет.

— Только торговлю испортил, — хмуро проговорил Михайло. — Стой теперь...

— Пусти и ты дешевле, — обродушно посоветовал Егор Матвеевич.

Михайло презрительно прищурился.

— Нет уж, лучше по ветру пущу.

— Не пустишь, — подзадорил Маркел, вытряхивая последний мешок. — Не похоже то на тебя.

— Твоя правда, — отозвался Михайло. — Не продам — еще вывезу, а свою цену всегда возьму. Поспешать мне нечего — не последнее доедаю.

— А то уже зря, — примирительно заговорил Егор Матвеевич. — Небось у Маркела Игнатовича добра припрятано, будет ли у тебя столько?

— Раньше за такое в колья да батоги брали, — не слушая его, откровенно враждебно сказал Михайло, плюнул с досады, отошел не попрощавшись.

— Озлился, — осуждающе покачал головой Егор Матвеевич. Похлопал коня по круглому крупу, присел на дышло, повернулся к Маркелу: — Ты что ж это, Игнатович, друзей забываешь? Или новых завел?

Друзьями, конечно, они никогда не были, а встречаться встречались, всегда норовя обвести друг друга в хозяйских делах. Слушая Егора Матвеевича, зная его повадки, Маркел насторожился, медленно жевал хлеб с салом, косил в его сторону.

— Зашёл бы когда, — продолжал Егор Матвеевич. Он уже давно искал встречи с Маркелом, да все случая не представлялось. И вот теперь решил не упустить подвернувшейся возможности потолковать о деле.

— Некогда по гостям ходить.

— Так-так, — охотно согласился Егор Матвеевич. — Нам и помереть некогда будет. Всю жизнь колотимся, как проклятые. А для чего?

Маркел никак не мог сообразить, куда клонит Егор Матвеевич. Что этот разговор затеян не случайно, он не сомневался. Егор Матвеевич не станет из-за пустяков город городить. Только какое отношение ко всему этому имеет он, Маркел? Зачем понадобился старому плуту?

Пока он размышлял над этим, Егор Матвеевич снова заговорил:

— Михайло — дурак. Сам на рожон лезет. А ты, Игнатович, добре придумал.

Маркел вопросительно глянул на него.

— Будто не знаешь, — усмехнулся Егор Матвеевич. — С колхозом добре придумал. Всех обошел.

— Как «обошел»? — Маркел перестал жевать.

— Ну-ну, со мной таиться нечего, — продолжал Егор Матвеевич. — Я и сам рад бы в рай, да грехи не пускают. Приметный.

— О чем толкуешь? — хмуро спросил Маркел.

— Эх-эх, жизнь настала, — сокрушенно покачал головой Егор Матвеевич. — Так все настраханы, что и от своего хоронятся.

— Чего мне хорониться? — возразил Маркел.

— Заливай, заливай, — подморгнул Егор Матвеевич. — Поначалу и я было подумал: рехнулся мужик. Хвалю, Маркел Игнатович. Сейчас нашему брату остается лишь так действовать. Изнутри.

Шумел базар: гомонили люди, перекликалась на разные голоса живность, фыркали, ржали застоявшиеся кони. Только все эти звуки не касались слуха Маркела. Его будто оглушило. Он растерялся, не ожидая такого поворота. Сумятица разом охвативших его самых противоречивых чувств подавила, смяла Маркела. В нем кипело негодование, и вместе с тем душу холодил страх. Его подозревают. В чем его подозревают!.. Значит, и другие так могут думать...

— Ты... Ты, Егор Матвеевич, что плетешь? — запинаясь, выдохнул Маркел.

— А что? Попал правду и брешу.

— Чист я. Перед народом чист.

— Будет, — начиная сердиться, раздраженно оборвал его Егор Матвеевич. — Кому хочешь сказывай, но не мне. Отдать такое хозяйство?! Не-е. Такого не может быть.

— Так я без обмана, — волнуясь, заговорил Маркел. — Все сдал в колхоз. Без всякого. Напраслину ты возводишь.

— Лишь тот поверит, кто хозяином не был, — отрезал Егор Матвеевич. — Ну и благодари бога, что в такую беспортошную компанию затесался. — Он оглянулся, подвинулся к Маркелу, зашептал: — Очень даже способно полегоньку да помаленьку изнутри кровь пускать.

Для первого раза Егор Матвеевич явно перегнул и сам разрушил то, что заронил в смятенную душу Маркела. Уж больно уверен он был в могуществе той силы, которая привязывает людей к собственности. Он упивался победой, властью над этим человеком. И вдруг совсем рядом увидел искаженное гневом лицо.

— Кому кровь пускать? — прохрипел Маркел. — Ты, гад, кому это предлагаешь?! Красному бойцу такое?!

Егор Матвеевич невольно отпрянул. А Маркел наседал. Он был страшен в своем гневе: побагровел, глаза налились кровью, вытянутые вперед руки, готовые вот-вот схватить Егора Матвеевича за горло, тряслись.

— Таким, как ты, пущал, верно, — зловеще надвигался он. — Немало гадов со света сжил. Сейчас тебе пускать буду!

— Ну, ты, — оттолкнул его Егор Матвеевич. Одернул бекешу, отошел, на мгновение приостановился, не без скрытой угрозы процедил: — По свободе пораскинь мозгами, «красный боец». Небось пытали, зачем в колхоз пошел? Еще могут спытать...

18

Над Крутым Яром плыл благовест — величественно, торжественно, будто и в самом деле с рождением Христа сошли на грешную землю божья благодать, любовь, покой и благоденствие.

Плыл благовест, разносился далеко по округе задумчивый колокольный звон. В душе старой Марфы он всегда вызывал умиление, волну чистых, добрых чувств. Ей вспоминалось далекое детство, радостные ожидания праздника, глубокие сугробы, синие тени рано наступающих сумерек, первые золотистые огоньки в окнах завьюженных хат, свечи на елке, запах хвои... И звон. Вот такой же, как этот, старый, как мир, церковный звон. Тогда он будил смутные волнения, вызывал какой-то необъяснимый трепет. И хотелось плакать, просто так, не зная почему.

Она вспоминала девичество, волнующие и хлопотные приготовления к празднику, веселые игрища, христослав под окнами, шумные посиделки, тайные гадания... И снова — звон. Такой же, как этот, древний, как мир, рождественский звон. Тогда он навевал легкую грусть, светлые мечты, теснил грудь, заставляя замирать сердце в ожидании счастья...

В безветрии, тихо кружась, падали снежинки. Первые снежинки. Запоздалые, они торопились укрыть черную, настывшую землю. А благовест все плыл и плыл. Он, как и раньше, сулил тихую радость, покой, счастье. Через всю жизнь Марфы прошел этот звон — маня и обманывая, вселяя надежды и тут же безжалостно их разрушая. Радости не было. Не было покоя, счастья.

Лишь в церкви находила она утешение, в смиренных молитвах среди строгих ликов святых, внемля священному песнопению. Так было всегда. Даже в очень горькие минуты жизни она на время забывалась, переносясь в иной мир, где, как говорят, нет ни печали, ни воздыхания.

А нынче и праздничная служба не принесла ей желанного успокоения. Напрасно она исступленно била поклоны, шептала горячие, идущие от сердца молитвы, спрашивала у бога совета. Молчал бог. Бесстрастно смотрел немигающими глазами прямо перед собой, никого и ничего не замечая. Молчали его архангелы — суровые, непреклонные. У них хватило силы проклясть Каина, поднявшего руку на брата. А она всего лишь слабая женщина. Она мать. И оба оставшиеся в живых сына одинаково дороги ей. Обоих она носила под сердцем, обоим отдала свою кровь, обоих вскормила своей грудью. Михайло обликом в нее пошел, да лютость ему Авдей передал. Тимофей по виду — в отца, а мягкость в него вошла от нее. И вот разрывается старое сердце меж детьми. И за Тимошу страшно так, что холодеет все внутри, отнимаются руки, ноги, мутнеет рассудок. Живет и не ведает, как по пятам за ним ходит ненависть старшего брата. И Михайла жаль. Если дознаются — не сносить ему головы, непутевому. Неужто ж ей, матери, предавать свое дитя?! Ну, а как же тогда с Тимошей? Как отвести от него преступную руку брата?

В тяжких думах совсем извелась Марфа. А они ее гложут еще с тех пор, как сгорела Тимофеева постройка. Не Парася тому виной. Ой, нет. То безвинная жертва. Уже на следующий день поняла Марфа, чьих рук это дело. Поняла и потеряла покой.

В тот вечер по нужде вышла Марфа во двор. Уже возвращалась в свой флигелек, когда увидела, как кто-то крадется садом. Затаилась. Сначала подумала, что грабитель. Но тут же узнала Михаила. Воровато озираясь, он прошел в дом. А у Марфы екнуло в груди и заныло, заныло в предчувствии чего-то недоброго.

Утром она едва не лишилась чувств, узнав о случившемся. И с тех пор не находит себе места. Две долгие недели не приходила Елена в сознание. В ней еле тлел слабый огонек жизни. И две недели пребывала Марфа в величайшем смятении. Она видела, как почернел Тимофей. Видела испуг и недоумение в глазах Сережки. Она слышала разговоры, которые велись вокруг этого происшествия. Говорили всякое. И то, что поздно вызвали следователя, и что помешал дождь отыскать преступника, и что надо было Тимофею оставить Елену там, где лежала, посреди дороги, а не нести в больницу.

Высказывались и вовсе нелепые предположения. Поползли слухи, что Тимофей сам покушался на жизнь Елены. Будто из-за ревности. Эти слухи кто-то усиленно распространял. Вскоре об этом заговорили все. Тимофея взяли под стражу. Он жестоко сопротивлялся, буйствовал. А потом обмяк, позволил себя увести. После этого еще упорней заговорили о виновности Тимофея.

Марфа совсем потеряла голову.

— О господи, что же ты деешь? — скорбно взвыла к богу.

Каждый день она ходила в больницу. Но к Елене не пускали. Марфа просиживала у стола дежурной медсестры, клала натруженные руки на колени, думала свои горькие думы, пока ее осторожно не выдворяли.

Только что кончилась утренняя литургия, а колокола уже звонили к обедне. Снег повалил большими хлопьями — сырой, лапатый. Марфа на ходу перекрестилась, заспешила к Верзиловым. Сегодня впервые ее пустят к Елене, и она решила взять с собой Сережку, который остался на попечении Савелия и его старой матери — Киреевны.

Сережка собирался недолго, и вскоре они уже были в больнице. Их пропустили в палату. Елена была плоха. Врачи предпринимали все возможное, чтобы спасти ее. Но ранения были тяжелые, много она потеряла крови и, ко всему этому, заболела воспалением легких. Потому и разрешили, пока жива, допустить к ней сына и свекровь.

Елена дышала тяжело, с хрипом, временами в беспамятстве стонала. Она лежала на боку, маленькая, как девочка-подросток — слабая.

беспомощная. Сережка всматривался в лицо матери, — бледное, похудевшее, искаженное страданиями. Ее ввалившиеся глаза были закрыты, нос заострился. Сережка узнавал и не узнавал свою мать, испуганно жался к бабушке. Марфа беззвучно плакала. Слезы текли по ее дряблым щекам. Губы искривились, задергались, и она вдруг заголосила, запричитала, как по покойнику:

— Болезная моя, страдалица! Голубка безвинная!..

Закричал Сережка, кинулся к матери. Его перехватила медсестра, повела к двери. Прибежали врачи, няни. Марфа безропотно повиновалась, когда ее взяли об руку и повели из палаты. А Сережка вырывался, плохо соображая, что делает. Уж очень много бед свалилось на его худенькие плечи. Сначала что-то непостижимое случилось с матерью. Он узнал об этом на следующий же день после того, как в тот злополучный вечер, не дождавшись родителей, забылся, сморенный сном. Ему сказал отец, как взрослому — сурово, без утайки: «Не сберегли мы свою маму, Сергей. От ран умирает...» И отвернулся, опустив поседевшую голову. Сережка еще не знал, что можно поседеть в одну ночь, в один миг. Теперь он знал это. Отец сутулился. Спина его непривычно вздрагивала. Сережка не знал, что можно плакать молча, без слез. Теперь убедился в этом. Он прильнул к отцу, ощутил дрожь его тела, заплакал, давясь слезами. Для него мать была самой умной, самой красивой, самой доброй из всех, живущих на земле. И он не мог допустить мысли, чтобы кто-нибудь думал иначе. Он Никак не мог понять того, что произошло.

Сергей плакал, и впервые отец не корил его за это, не успокаивал. Сергей не подозревал, что отец и сам готов был расплакаться, чтобы облегчить душу. Но слез у него не было. Была нестерпимая боль и пришедшее ей на смену какое-то холодное, еще более мучительное оцепенение.

Потом исчез отец, не повидавшись, не сказав ни слова.

— Уехал, — как-то неестественно оживленно объяснил дядька Савелий, когда Сергей пришел из школы. — Скоро вернется, — продолжал он, без надобности суетясь, избегая недоуменно-растерянного и выспрашивающего Сережкиного взгляда.

Сергей почуял в этом что-то неладное, уронил сумку с книгами.

Савелию пришла на выручку Киреевна.

— Ну, что ты, Сергей-воробей? — заговорила строго. — Нешто мы тебя обижать будем, глупый. Свой ты для нас. Уразумел? Вместо внучонка мне.

Сергей смотрел на нее, не в состоянии разобраться во всем этом.

— Чего уставился?! — прикрикнула Киреевна. — Батя наказал, пока в отлучке, присматривать за тобой. Мой руки и садись за стол, обедать будем.

У Сергея немного отлегло от сердца. Он поел, вышел на улицу. Мальчишки собирались играть в «сыщика», начали разбиваться на две группы. Появился Гринька. Увидев Сережку, указал на него пальцем:

— А я с каторжными не играю.

Сергей подступил к нему.

— Кто каторжный?! Кто?!

— Ты и есть каторжный! — выкрикнул ему в лицо Гринька. — Милиция забрала отца? Арестовала? Посадила в тюрьму? Посадила! А ты...

Гринька еще что-то хотел сказать. Но Сережка вцепился в него, свалил на землю, насел и принялся колотить, Гринька отчаянно сопротивлялся и еле вырвался, поцарапав Сережке щеку, надорвав воротник пальто...

Таким и пришел Сергей домой. Бросился на кровать лицом вниз, закусывая губы и вздрагивая всем телом, тихо заскулил. Впервые он почувствовал себя одиноким, никому не нужным. Впервые ощутил, как что-то большое, неизвестное и неумолимое, вопреки воле и желанию, вторглось в его жизнь.

Чего только не передумал Сережка, оставшись наедине со своими мыслями. Он ходил в школу, ел, спал, но ни на минуту не забывал о том, что обрушилось на него. Нервы его напряглись до предела. И вот теперь, при виде умирающей матери, Сережка сдал.

— Пустите меня! — ричал он, отбиваясь руками и ногами. — Пустите!!!

Его увели вслед за притихшей, безропотной Марфой. В дверях Сережка рванулся, последний раз крикнул:

— Ма-ма! — и сомлел.

Елена открыла глаза. В ушах еще звучал полный отчаяния крик сына.

— Сережа, — еле слышно проговорила она. Беспокойным взглядом обвела палату, недоумевая, как и почему очутилась здесь, на больничной койке. Попыталась приподняться, застонала от резкой боли под лопаткой, бессильно припала к подушке.

Над ней склонился врач — обрадованный и обеспокоенный. Рука привычно нащупала пульс, глаз скосился на циферблат часов.

— Дмитрий Саввич? — узнала его Елена. И забеспокоилась: — Сережа звал. Меня звал...

— Ну, Елена Алексеевна, нельзя так волноваться, — улыбнулся Дмитрий Саввич. — С Сережкой ничего не случилось. Приходил проведать. А вот вы, говоря по правде, нас очень напугали.

— Что со мной?

— Потом, потом, — решительно сказал Дмитрий Саввич, еще не зная: то ли миновал кризис, то ли инстинкт матери, услышавшей зов своего ребенка, пробудил к жизни эту слабую, совсем было умиравшую женщину. — Успокаивайтесь. Постарайтесь уснуть, — внушал он. — Вам просто необходимо отдохнуть.

И Елена действительно уснула. Ее сон был крепкий, освежающий, благодатный — без мучительных сновидений и бредовых галлюцинаций. Дмитрий Саввич еще раз проверил пульс, удивленно, будто впервые видел, смотрел на Елену, восхищаясь той силой, которая была заключена в столь хрупком теле. Теперь он не сомневался: опасность миновала.

Тем временем Сергея привели в чувство. Они вышли из больницы — старая, сгорбленная женщина и мальчик с потухшими, недетскими глазами. Марфа держала Сергея за руку. Так и привела к Верзиловым, уложила в постель, заспешила домой. В ней вызревало решение. То, чего она тщетно просила у бога и его апостолов, что безуспешно вымаливала, отбивая поклоны у алтаря, явилось к ней здесь, в больнице, при виде страданий близких ей людей. Она еще не знала, что именно предпримет. Но это не смущало ее. Главное — она не будет молчать. Довольно этих нечеловеческих мук. Пусть будет наказано зло. Пусть восторжествует справедливость и к страждущим снизойдет радость. При мысли об этом в ее изболевшую душу вдруг пришел мир, успокоение.

Остаток дня старуху не покидало благостное состояние. Марфа затопила печь. В эту зиму она постаралась запастись топливом. Лето и осень ходила с ведром по железнодорожным путям, собирая просыпавшийся с пульманов и платформ уголь, довольствовалась тем, что оставалось от мальчишек, которые осаждали поезда, сбрасывая на ходу глыбы антрацита, кокс, рылась в шлаковых отвалах на месте чистки паровозных топок.

Да, нынче она может греть старые кости, не опасаясь, что запасов угля не хватит. Печь весело гудела. В комнате потеплело, стало уютней.

На дворе уже смеркалось, когда к ней заглянула Анна. Через порог, будто милостыню, которую дают не с добрым сердцем, кинула:

— Михайло к святой вечере кличет.

Марфа засуетилась, зачем-то поправила кофту, пригладила почти совсем белые, на ровный пробор зачесанные и собранные на затылке в небольшой узел волосы.

— Только чтоб не ждать, — уходя, неприязненно добавила Анна.

— Иду, иду, — откликнулась Марфа.

В этом доме ее не очень жаловали. Лишь в большие праздники Михайло присылал Анну за матерью. Марфа знает, что поступает он так вопреки желанию невестки. Но это было единственное, что еще как-то напоминало те времена, когда за столом собиралась вся семья. И Марфа цеплялась за каждый такой случай, хотя после этого еще больше расстраивалась, еще ощутимее чувствовала свое одиночество на этом свете.

Нынешнее приглашение Марфа приняла с каким-то особым волнением. Все в ней напряглось, когда она переступила порог горницы. Горели свечи. В блестящих елочных игрушках, в серебряной мишуре, оплетающей хвою, отражался их свет. Марфа перекрестилась на иконы, молвила:

— С праздником Христовым.

— Тебя тоже, мать, — отозвался Михайло.

Марфа сдвинула на плечи платок, подаренный Еленой, прошла к столу, уставленному закусками.

— Подсобить? — спросила Анну, которая расставляла тарелки.

— Сидайте уж, — отмахнулась та.

Вошла Евдокия, подталкивая Гриньку.

— Читай, ну! — прикрикнула на него.

Гринька переступил с ноги на ногу, покосился на неумолимую мать, хрипловато начал:

Вечер был, сверкали звезды,

На дворе мороз трещал,

— Верно, — подбодрила его Евдокия. — Молодец.

Шел по улице малютка,

Посинел и весь дрожал...

Гринька запнулся, сглотнул слюну, насупился:

— Забыл.

— Да как же, паршивец! — начала было Евдокия.

За Гриньку вступился Михайло:

— Будет тебе изводить парня по-пустому. Ты б лучше учила, как за себя постоять. Давеча той, Тимошкин щенок, добре разрисовал его да намял бока.

— А я Сережке воротник оторвал, — похвалился Гринька.

— Ладно, ладно, — прервал его Михайло, протянул сверкающий полтинник: — Держи. Да не будь лаптем. Дядькой зовешься, а племянник обдирает, как Сидорову козу.

— И я говорю, — вмешалась Евдокия. — Срамота: домой жаловаться приходит.

— Он еще поплачет от меня, — пообещал Гринька.

Анна дала ему две пригоршни орехов и конфет. А у Марфы ничего с собой не было. Она перекрестила Гриньку, сказала:

— Вместо подарка прими доброе слово: пусть твое сердце не знает жестокости...

— Старым живешь, мать, — возразил Михайло. — Слово божеское и я почитаю, только в этом миру негожа твоя проповедь. Тут уж кто кого. Который помягче, того не то большевики — и куры загребут.

— Твоя правда, — согласилась Евдокия. — Не к чему Гриньке смирение.

— Человеком бы ему зрости, — отозвалась Марфа. — Ить человеческий детеныш.

Евдокию поддержала Анна:

— Легче будет на свете жить.

— Зубы надо оттачивать, — добавил Михайло. — Кусаться еще придется...

Они ели долго и много, а Марфе кусок не лез в горло. Перед ее глазами вновь и вновь возникало скорбное видение: умирающая Елена, бьющийся в судорогах Сережка, безвинно страдающий Тимофей...

— К обедне не была? — заговорил к ней Михайло. — Глядел, глядел. Всю службу отстоял. Думал еще там зазвать на вечерю.

— Елену проведывала, — молвила Марфа, взглянув ему прямо в глаза.

— В праздник-то! — иронически кинул Михайло, подавив в себе внезапно возникшую тревогу. Он слегка захмелел, сыто отдуваясь, пустился в рассуждения: — Вот и жди толку от молодых, коли и старые люди бога забывают ради мирских сует.

Марфа содрогнулась от такого лицемерия, печально покачала головой.

— А в тебе-то в самом есть бог?

Они остались за столом одни. Михайло уловил в голосе матери суровые интонации. Давно уже мать не говорила с ним таким тоном.

— Толкуешь, пошатнулась вера? А кто ее пошатнул? Большевики? Може, и большевики. У них своя вера. Вера в человека, в добро. И Тимоша и Елена с открытым сердцем шли к людям. То ж и потянулись к ним разуверившиеся в нашем боге.

— Ты что, с ума выживаешь? — растерялся Михайло, впервые услышав от матери такие рассуждения.

— Пошатнулась вера? — продолжала Марфа, будто в лихорадке. — А кто ее пошатнул? Фарисеи пошатнули. Предали бога. Распяли. И воскресшего каждодневно распинают. «Не прелюбодействуй:» — повторяют за ним, а сами снох покрывают, на чужих женок зарятся. «Не укради» — и обирают ближнего своего без жалости и сострадания. «Не убий» — крестятся одной рукой, а другой нож точат...

— Заговаривается, — пробормотал Михайло. Почуяв что-то неладное, повысил голос: — Опомнись, что ты плетешь?!

Марфа устало, с жалостью посмотрела на него.

— Повинись, Миша, — сказала тихо, но решительно. — Повинись.

Михайло в смятении отпрянул, испуганно вытянул руки, будто защищаясь от чего-то страшного, неотвратимого.

— Ты... ты, мать, — растерянно заговорил, поняв, что она все знает. — Ты это про что?

— Сними тяжкий крест с брата своего единокровного, что преступно взвалил на него.

— Какой крест? — попытался увернуться Михайло.

— Еще пытаешь? — проговорила Марфа. Запнулась, с трудом выдохнула: — Убивец!

Михайло кинулся к ногам матери — жалкий, подавленный.

— Прости, маманя, — залебезил он. — За батю я. За то, что в могилу свел его Тимошка безвременно.

— Не то кажешь, — покачала головой Марфа. — Тимоша ли, кто другой бы, все одно отцу пришел конец.

— Пожалей! — взмолился Михайло.

— Моя вина, — гладя его волосы и не слушая его, говорила Марфа в раздумье. — Долго я молчала. А ты до смертоубийства дошел. Теперь не буду молчать. Нельзя. Для твоего же блага.

Михайло поднялся с колен, бессильно опустился на стул.

— Не заставляй заявлять на тебя, — продолжала Марфа. — Не клади мне на душу еще одну тяжесть. Сам повинишься — меньшей кара будет.

Глаза Михайлы вдруг оживились, приобрели осмысленное выражение. Ему только сейчас пришло в голову, что мать еще никому не говорила о его преступлении. Он кинул настороженный взгляд на двери, повернулся к матери, подавил в себе дикое желание броситься на нее и разом покончить со всеми своими страхами, смиренно сказал:

— Горько мне, маманя, за содеянное. Горько, и страшно, и тяжко.

— А мне легко?

— Повинюсь, маманя, коли ваша воля такая.

Марфа подошла к нему, прижала его голову к сухой груди, вздохнула.

— Очиститься тебе надобно, сынок.

А Михайло мучительно думал о том, как обезопасить себя. До этого он был уверен, что ни одна живая душа не знает о его причастности к нападению на Елену. Он был очень осторожен. Не единожды поджидал ее на пути к дому. Всякий раз ему что-то мешало. А в тот вечер свершилось. И если даже Елена выздоровеет, ему не угрожало разоблачение. Он напал сзади, вогнал нож в спину и раз, и второй, и третий. Рухнула, как подкошенная. Ему все благоприятствовало: и кромешная темнота, и дождь. Он даже Анне ничего не сказал. Откуда же, каким образом узнала об этом мать?

Он чувствовал — пощады не будет. Он это хорошо понял. С убежденностью фанатички мать предлагает ему пройти сквозь чистилище. И выдаст. У нее хватит силы выдать, если он попытается уйти от ответственности.

Михайло уже знал, что не остановится ни перед чем.

Он проводил мать во флигель, стараясь угодить во всем, предупредить малейшее ее желание: забежал вперед, открывая перед ней дверь, зажег лампу, поправил фитилек лампадки, подкинул в печку угля, пожелал спокойной ночи...

С тяжелыми мыслями лег Михайло в постель. К нему припала разгоряченным телом Анна.

— Размордовало, — грубо пресек ее Михайло. — Нашла время — в Христов праздник...

Анна обиженно отодвинулась, повернулась к нему спиной, проворчав что-то, и скоро затихла. А Михайло лежал с открытыми глазами и думал, думал. Он не испытывал угрызений совести. Страх перед наказанием заставил замолчать шевельнувшееся было в нем чувство жалости. Он подумал о том, что мать не должна дожить до утра. Всякие мысли приходили в голову. Одну за другой он рассматривал их со всех сторон и отвергал для того, чтобы отыскать единственный, пусть самый жестокий, но безопасный путь к достижению цели.

Было уже за полночь, когда Михайла вдруг осенило. Он даже растерялся — таким простым оказалось то, над чем так долго бился. Его лицо будто обдало жаром, как тогда, когда он подбрасывал в печь уголь, уходя от матери. Конечно, угли еще не затухли, не должны затухнуть...

Михайло сполз с кровати, не потревожив крепко спавшую после выпивки Анну. Обул валенки, накинул поверх белья полушубок, схватил попавшийся под руки старый пиджак. Вскоре он уже был на крыше конюшни. С нее перебрался на флигель, скомкал пиджак, словно кляпом, заткнул трубу.

Тем же путем, воровато оглядываясь, Михайло возвратился в дом. Не зажигая лампы, прошел в горницу. При тусклом свете лампадки отыскал самогон, схватил один стакан, второй, запил арбузным рассолом. У него еще хватило выдержки осторожно, чтобы не разбудить Анну, улечься. Больше он ничего не помнил — захрапел, заворочался в тяжелом пьяном забытьи.

...Марфе снился далекий солнечный день. Праздник — красивый, необыкновенный. И она на нем — молодая, счастливая. Шумная ярмарка. Играет шарманка. Вертится карусель. Мелькают лица — веселые, смеющиеся. Ей приятно и боязно. А карусель кружит все быстрей, стремительней. И уже не видно лиц — они слились в одно, мельтешащее перед глазами, кольцо. Это кольцо неумолимо сжимается, давит. Захватывает дыхание, сердце то замирает в истоме, то стучит глухо, тревожно. Издалека, будто журчанье весенних ручьев, доносится малиновый звон. Он близится, становится громче. Все явственней звучат подголоски, слышен нарастающий гул колоколов. Вот уже рядом. Вот уже над ней... в ней самой, в голове, в сердце гремит благовест... Последний благовест в ее жизни.

19

Завьюжила зима, завихрила колючим снегом, засыпала свежий холмик земли на могиле Марфы, замела немногие следы провожавших ее в последний путь. И будто не было смерти, не было похорон, будто ничто не тревожило кладбищенского сонного забытья.

Так же, как и при жизни Марфы, потух еще один день. Спустилась ночь. Давно угомонились парубки, которые весь вечер водили гульбища, с гиком мчась на санях по крутоярским улицам, зарываясь в сугробы, устраивая «малу кучу». Утих девичий смех, припевки. Погасли в хатах огни. Заснул Крутой Яр под тревожным пологом низко нависшего студеного неба, затерянный в зловещей, непроглядной темени.

Лишь в одной хате все еще светились окна. У Емельяна Косова собралась теплая компания. Емельян привечает дорогих гостей. На почетном месте Егор Матвеевич и Илья Гарбузов — секретарь ячейки. Тут же Михайло Пыжов, хуторянин Архип Марьенко. На другом конце стола ведут разговоры бабы. Развязала языки самогонка. Михайло нараспев приговаривает:

— Чарочка моя, на золотое блюдце поставленная. Кому чару пить?

— Власти нашей партейной! — подобострастно кланяется Емельян.

Егор Матвеевич одобрительно кивает.

— Дорогому Илье Спиридоновичу! — подхватывает Михайло.

Гости — рады — не рады, — поднимают чарки.

Ночь. Глушь. Голосит ветер в застрехах, бьется в окна. Пьют хозяева. Заливают свое горе.

— Та було у нас що исты и пыты, — по-бабьи причитает обросший рыжей бородой, здоровенный, как медведь, Архип Марьенко. — А тэпэр тикы батижок та свобода лышылыся.

— Сво-бо-да, — зло цедит Михайло.

— А что? — пьяно усмехается Илья. — Прищемили хвост?! Не то еще будет!

— Оно, конечно, вам видней, — осторожно заговаривает Егор Матвеевич. — На то ж вы и партейные.

Это он сказал Емельке поторопиться с гулянкой да затащить этого выпивоху Илью, авось сболтнет что, авось по пьяной дружбе выручит в трудную пору. А ждать той поры недолго. Чует Егор Матвеевич, ой, недолго, ежели уже в газетке пропечатали: «...Ликвидация кулака как класса из области теоретических постановою переносится теперь в плоскость практической работы...» Вот как оно оборачивается. «Практической». Поневоле задумаешься.

— Вам, партейным, оно видней, — повторяет Егор Матвеевич. — Ну, чем разнится от меня тот Маркел? Справный хозяин. Только и того, что нос по ветру держал, успел в колхоз определиться. А мы по простоте своей...

— Вот-вот, — вмешивается Михайло. — Маркел покруче моего хозяйствовал, а примазался, голой рукой не возьмешь. В сознательных ходит.

За столом шум, пьяный говор. Раскрасневшиеся бабы слушают хозяйку дома — Глафиру. А она то наклоняется к собеседницам, пучит глаза, то закатывает их, откидываясь на спинку стула.

— И берет дитя, — говорит, понижая голос до зловещего шепота, — обкусывает пуповину и не завязывает. Кавякнуло оно, сердечное, раз-другой и дух спустило. Там и пригребла.

— Да ну?! — восклицает Анна. — Это Мотька-то?

— Вот те крест святой!

Анна, живо воспринимающая Глафирин рассказ, всплескивает руками.

— Ты гляди, стерва-то какая! И закону не боится?

— А чего ей бояться? Третьего уже так извела. Мол, оступилась на драбине, в погреб спускаючись, а оно и выпало.

— Зачем же так затягивать? — удивляется Анна. — Ну и скидывала б, пока оно еще дите — не дите.

Глафира неопределенно усмехается: «Ты вот доскидывалась — ни кожи, ни рожи». А вслух говорит:

— Здоровье бережет.

Варвара Даниловна более сдержанна. Сидит — надменная, чопорная, брезгливо кривит тонкие губы.

— Може, оно и к лучшему, — замечает Глафира. — На кой ляд байстрюков пущать по белу свету. — И вздыхает: — Эх, не дал мне господь той радости. Обрек быть бесплодной смоковницей. Коли б не это, кажись, из года в год брюхатела бы.

— Нашла о чем тужить, — успокаивает ее Варвара Даниловна. — Без детей — горе, а с ними — вдвое. Поверь моему слову.

— Ой Даниловна, — печалится Глафира, — трудно тому слову верить. Невмоготу без малого в доме. Емельян, вижу, тоже скорбит без ребеночка. Прошу: давай со стороны возьмем, хоть чужого вырастим. Сколько их, беспризорных, по приютах! И ему у нас слаще будет, и нам утеха. Да только ни в какую. «В дитяти, — каже, — олжна быть моя кровь».

Анна осуждающе качает головой. Она тоже бездетная. Что ни понесет — Михайло велит бабку-знахарку кликать. Не любит детей. Без надобности, говорит, они. И ослабела Анна от постоянных абортов, не но годам подурнела, постарела. С завистью смотрит на молодую, статную да красивую Глафиру. Будто сочувствует ее беде, а в душе злорадствует: «И пойдет Емельян не то к Мотьке, а и к черту в юбке, коли ты лишь с виду баба».

— Несчастная моя головушка, — плачется Глафира.

Анна вздыхает, но не может скрыть своих истинных чувств. Впрочем, она и не таит их. Глафира занята своими горькими мыслями. Варвара Даниловна больше прислушивается к мужским разговорам. Ее мало интересуют и Глафирины беды, и то, как ведет себя Анна. Не до них. Главное, сумеет ли Егор Матвеевич опутать Гарбузова. А надо бы. Край надо. Она видит, как Емельян размахивает короткими руками, слышит его низкий, хрипловатый голос:

— А я против Маркела и вовсе бедняк.

Егор Матвеевич кривится. Видимо, не нравится ему разговор. Подмаргивает Михайле, кивает на пустую чарку Ильи.

— Еще по единой! — поняв его, кричит Михайло, разливая самогон.

— Нет, ты послушай, — ерепенится Емельян, тянется к Илье. — Послушай!

Егор Матвеевич не выдерживает.

— Уймись, — обрывает грубо. И тут же переводит на шутку: — Гости выпить ладятся, а он разговорами пригощает.

Глаза его — холодные, острые, — так и сверлят незадачливого хозяина. Емельян запинается, наткнувшись на этот взгляд, и тут же накидывается на жену:

— Глашка! Лясы тачаешь? Ну-ка, подкинь закуси. Да песню заиграй — не все по упокойникам скулить.

Емельян всякий раз находит повод упрекнуть жену в том, что при их достатке и положении по своей охоте плакальщицей ходит на похороны. Это унижает его, злит. Уже и запрещал, и стыдил, и по-мужниному учил. Никак он не хочет понять того, что Глафира в те причитания всю свою боль вкладывает, свою судьбу оплакивает. А еще — тешит себя надеждой, что за ее доброе дело бог смилуется, ниспошлет ей радость материнства.

Безропотно сносит Глафира мужнины насмешки. Знает: пьяному лучше не перечить. Кинулась за холодцом.

Снова все усаживаются.

— Чарочка моя, на золотое блюдце поставлена, — провозглашает Михайло свою любимую присказку. — Кому чару пить?

Егор Матвеевич отодвигает свой стакан, прижимая руки к груди и разводит их в стороны — дескать, извиняйте, не могу больше.

— Не-е, сосед, — тянет Илья, осовело уставившись на Егора Матвеевича. — Хорош ты человек, а пьянеть вместе будем. Не терплю тверезых. Верно?

Пьют хозяева. Заливают свое горе. А главное, про Илью не забывают — знай подносят. Нащупали его уязвимое место — слабость к дармовой выпивке да еще к похвалам и лести. Один перед другим стараются. Помаленьку, полегоньку и втянули в свою компанию.

А ведь когда-то Илья и в рот не брал спиртного. Когда-то и в мыслях не было, что вот так, запросто, будет угощаться за одним столом с самим Егором Матвеевичем. Все началось после избрания его секретарем ячейки. Один идет с нуждой или по какому делу — несет бутылку. Другой, третий... Не устоял. Со временем в привычку вошло. Принимал подношения, как должное. И покатился под уклон. Что ни день — пьянка. К вечеру, бывает, и хаты своей не может найти.

Мутнеет у Ильи разум, хмель кружит голову. Но он еще держится, подпевает Глафире, которая высоко повела разудалую озорную песню.

А Емельян поет свое. Он пьян не меньше Ильи. Обхватив голову, склонился над столом, заунывно тянет:

...После-э-дний нонешний дене-о-че-эк,

Гул-ляю с вами я, друзья,

А за-а-а-а-втра ра-а-но, чуть свето-о-че-эк,

Запла-а-чет...

— Будет тебе, — толкает его в бок Михайло. — Завел заупокойную.

Емельян упрямится:

За-а-плаче-эт...

Внезапно обрывает пение, поворачивается к Михайле:

— Эх, брат, тоска ест поедом. Вещует недоброе.

— Помолчи! — сердится Егор Матвеевич. Обнимает Илью. — А скажи, друг наш, Спиридоныч, что ото поговаривают про ликвидацию? Как ее понимать с партейной стороны?

Илья косится на него, усмехается:

— Под корень, значит. Со всем гнездом в далекие края.

Егор Матвеевич настораживается.

— Это как же: в заточение или на поселение?

— Кого на поселение, кого и без высылки — хозяйство отберем, — хвалится Илья. — А сопротивление окажет — и подале загремит.

Егор Матвеевич с силой трет короткую багровую шею. Ничего не вышло из того, что было задумано, что так тщательно готовилось. Сорвалось выступление донцов, и распалась вся цепочка заговора. Все рухнуло. Сиди и жди, как вол обуха, этой самой ликвидации.

Из глубины дремучей души Егора Матвеевича поднимается протест. «Нет, — думает, передергивая плечами, будто пытаясь скинуть навалившуюся тяжесть. — Не дамся. А ежели скрутят — еще кой-кого прихвачу с собой».

Он уже прикинул и так, и этак. Остаться, конечно, лучше. Пусть забирают хозяйство. Егор Матвеевич постарается большую его часть перевести на деньги, рассовать по знакомым, припрятать.

— А что, коли я заявочку составлю? — доверительно шепчет Илье.

— Какую еще заявочку?

— Ну, дескать, по доброй воле и сознательности отдаю свое добро.

— Думаешь, поможет?

Егор Матвеевич жмется к Илье.

— Иметь такого друга и бедкаться?

Илья доволен. Нравится, что возле него увивается некогда гордый и недоступный Милашин. А Егор Матвеевич продолжает:

— Ты не сомневайся. Дружба дружбой, а в долгу не останусь. По-царски одарю.

— Покупать меня вздумал?! — вдруг зло прищуривается Илья. Видимо, в его пьяной голове еще жила какая-то здравая частица рассудка, — Покупать?!

— Тихо ты, — шипит Егор Матвеевич.

Шутки шутить Егор Матвеевич не намерен. Маркел тоже ерепенился, да теперь ему осталось недолго в чести ходить. Егор Матвеевич обид не забывает. Задался целью извести — изведет. Уже и подложное письмецо заготовлено. Надо только пару винтовок, для верности, незаметно подкинуть на подворье. После этого непременно спросят, зачем в колхоз пошел.

О, Егор Матвеевич себе на уме. Уж если на то пошло, найдет способ разделаться и с Ильей. Потому и не договаривает, умолкает на полуслове.

В разговор вмешивается Емельян. Хотя и пьяный, а соображает, каким боком выйдет ему ликвидация, если в самом деле к тому идет.

— Принимай меня, Ильюшка, в колхоз! — приказывает. — Незамедлительно.

— Лишь тебя, Косой, нам не хватает, — дерзко отвечает Илья, то ли обозленный недвусмысленной угрозой Милашина, то ли рассерженный тоном и абсурдными притязаниями Косова.

Емельян таращит на него глаза, ошеломленно оглядывается, будто ищет поддержки.

— Чули, люди добрые? — спрашивает растерянно. Михайло ястребом нацеливается на Илью.

— Пес служит тому, кто его кормит, — роняет угрожающе. — Или не знаешь, чье пьешь?

Емельян не склонен морализовать. Без лишних слов размахивается, бьет своего обидчика по уху. Илья судорожным движением выхватывает из кармана наган. В то же мгновение его руку крепко сжимает Егор Матвеевич. Оглушительно гремит выстрел. Пуля, просвистев над головой Архипа, впивается в стенку.

— Ох ты, стэрво собачэ! — грозно поднимается Архип. Сильный удар валит Илью на пол. — Ох ты падло! — дискантом вопит огромный хуторянин. — Щэ й за наган хапаєшся?!

Егор Матвеевич передает отобранный у Ильи револьвер Михайле. Он не настолько глуп, чтобы самому ввязываться в драку. У Михайла дико сверкают глаза, по-пыжовски раздуваются ноздри.

— Становись, гад, к стенке! — хрипит.

Емельян бьет каблуком Илью в грудь.

— Вставай! Вставай! Разлегся, как у себя дома.

Илья стонет, пошатываясь, поднимается. Редкие его волосы прилипли ко взмокшему лбу, на бледном лице кровь. Увидев ее, компания звереет.

— Ему еще кровей пустить! — вопит Анна.

Беспалый Михайло всею ладонью взводит курок.

— Так ему, так, — сычит Милашиха.

— Э, ни! — вмешивается Архип Марьенко. — То мы завжды встыгнэмо. — Отводит руку Михайлы. — Хай танцює!

— Потешь добрых людей! — выкрикивает Емельян. — Не то расстреляем.

— Ну-ка, коли жизнь дорога!

Илья хоть и пьяный, а танцует Наурскую, перебирает непослушными ногами.

— Танцуй! Танцуй! — понукает Михайло.

— Ну, що твий пролэтарьят? — смеется Марьенко. — Мизэрнэ створиння!

— Шевелись! — наседает Емельян. — Глашка, раздень его, мы припечем тело, чтоб повертался проворнее.

Испуганная Глафира выполняет приказание мужа, стаскивает с Ильи пиджак, в страхе шепчет:

— Илья, голубчик, танцуй скорее, може, не расстреляют.

Илья уже давно выбился из сил, дышит тяжело, как загнанная лошадь. В глазах у него прыгают зеленые змеи — они вот-вот вонзят свои языки в его измученное тело и выпьют кровь. Он уже не просит пощады. Вокруг — враги. Это он понял, когда на короткий миг у него прояснилось сознание. Слишком поздно понял.

— Пора кончать, — доносятся до него слова Михайлы.

— Кровопийцы, — не слыша своего голоса, говорит Илья. — Сволочи. Мало вас потрошили...

— Га-га! — смеется Егор Матвеевич.

— Вспомнила баба, как девкой была! — одхватывает Анна.

— Ну-ка, Спиридоныч, где твоя партейная власть? — продолжает Егор Матвеевич. С хрустом сжимает в кулак короткие, волосатые пальцы. — Вот где!

Михайло подходит к Егору Матвеевичу, кивает на Илью.

— Прихлопнуть?!

— Нешто ждать, пока нас сгребут? — отзывается Егор Матвеевич. — Не захотел по-доброму, пусть получает то, что заработал. Только без шума, — выразительно глядит на Михайла. — Выкинуть на мороз — сам околеет.

...Было уже за полночь. Выл ветер, гнал колючую поземку, голосил в застрехах. Разъезжались и расходились гости Емельяна Косова. На морозе сразу же заиндевели у мужиков бороды, усы, брови. На санях у Архипа Марьенко пьяный, избитый Илья Гарбузов.

— Подале завези, — посоветовал Архипу Егор Матвеевич и начал прощаться: — Ну, с богом.

Ехал Архип ночными крутоярскими улицами, поглядывал на Илью, который храпел, пуская раскрытым ртом пар. На лице Архипа блуждала жестокая ухмылка. Илья шевельнулся, застонал.

— Ну-ну, ты, — с опаской посматривая по сторонам, проворчал Архип, столкнул с саней безвольное тело, хлестнул лошадей, пропал в ночи.

Утром Илью нашли под сельсоветовским плетнем, вмерзшим в сугроб.

20

Тимофей приехал из города ночным поездом. Не заходя домой, поспешил в больницу, напугал сонную няню громким стуком.

— Какой там лешак колотит? — не открывая, хрипло спросила она.

Тимофей бессильно прислонился к двери.

— Открой, — слабо проговорил — Тимофей я... Пыжов Тимофей.

За дверью молчали. Потом послышалось, как нерешительно переступили с ноги на ногу, наконец ответили:

— Иди, соколик. Иди. Тимошка заарестованный.

— Да нет же! — воскликнул Тимофей. — Выпустили меня. Понимаешь, выпустили! — И умолк. Сердце застучало гулко, горло перехватило. С трудом выдохнул: — Елена тут лежала... жинка.

— И впрямь будто Тимошка, — удивленно, а Тимофею показалось, что растерянно, донеслось из-за двери.

«Опоздал», — ударило в голову. Забарабанил — исступленно, изо всех сил.

Старушка сердито прикрикнула:

— Угомонись ты, непутевый. Спит твоя Елена.

Тимофей отошел, сел на крылечко, не чувствуя холода, не замечая ничего вокруг. Нервное напряжение не покидало его. Но теперь оно было совсем иным. Спала с сердца гнетущая тоска, а вместо нее вселилась радость, разлилась по всему телу. Она подняла его, снова повела к двери. Тимофей осторожно постучал.

— Опять ты? — возмутилась няня.

— Поглядеть бы, Гуровна, — узнав няню по голосу, виновато попросил Тимофей.

— Не можно.

— Одним бы глазком...

— Не дозволено пускать ночью. Доктор воспретил.

— Може, разрешишь? — поспешно отозвался Тимофей.

Гуровна была непреклонна.

— Пустое плетешь. Больница это. Разуметь надо. Лучше слухай, что скажу. Сначала плоха была. Ой, как плоха. Дмитрий Саввич уже и надежду потерял. Ну, перевелась тебе так, что дале некуда. Краше в могилу кладут. Да. Помучились мы с ней. Все время на кислороде. Кормление тоже принудительное — сознания же нет. Долго ее кризис держал, а все же отпустил. Полегчало, полегчало, Сознание вернула

лось — вовсе на поправку пошло. И пищу, и лекарства разные теперь сама кушает. Спит хорошо. Пульс — в норме.

Тимофей слушал тихий старческий голос, точно музыку. Слушал и не мог наслушаться.

— А теперь иди, — посоветовала старушка. — Свидишься. Для того день будет.

И Тимофей ушел. Ему открыл Савелий, встретив радостным возгласом. Они обнялись крепко, по-мужски. Вошли в дом. Савелий засуетился, добавил в лампе огня, сунулся к печи, начал выставлять на стол еду.

— Это лишнее, — сказал Тимофей, разделся, прошел в Сережкину комнатушку, не смея потревожить, склонился над спящим сыном.

Сережка разметался во сне, как обычно, немного посапывал. Но в выражении его лица Тимофей увидел что-то новое, чего раньше не было. Нет, это не тени сделали его таким. Недетская суровость сковала губы, свела брови. Будто сразу повзрослел сын.

— Нелегко пришлось парнишке, — сочувственно заговорил Савелий, когда Тимофей на носках отошел от Сережки. — Особливо после похорон. Ведь один, как перст.

— Каких похорон? — насторожился Тимофей.

— А ты разве?.. Не сказали? — Савелий запнулся, помедлив, продолжал: — Дней шесть, как захоронили... родительницу твою.

— Как захоронили?!

— Да вот так. Угорела она. В аккурат на рождество случилось.

Тимофей склонил голову.

— Сонной, видать, и надышалась угара, — продолжал Савелий, — Тихо отошла. Так и нашли в постели — будто спит. А перед тем ходили с Сережкой к Елене.

Тимофей молчал. У него задергалась щека. Он сильным движением ладони потер ее, сцепил зубы, потянулся за кисетом.

— В больнице ее резали, — помолчав, продолжал Савелий. — Мишка сдал. Пусть, говорит, вскрывают, чтоб разговоров не было. Дознались. От угара померла. — Он тоже свернул цигарку, прикурил. — Покойнице, конечно, все равно, — сказал, подумав: — Да только свою мать не дозволил бы я резать.

Тимофей жадно, всем ртом хватал дым.

— Ото как сходил к матери, так и переменился малый, — вел Савелий. — А тут еще бабку захоронил и вовсе заскучал. Мы уж как могли поддерживали.

— Спасибо, Савелий Тихонович, — глухо проговорил Тимофей. — Век ваш должник.

— Что там, — отмахнулся Савелий. И, вспомнив о Елене, оживленно добавил: — Твоя-то какова! Никогда бы не подумал, что крепости у нее столько. Слышь? Выдюживает!

Тимофей кивнул, склонился, опершись локтями о колени. «Отмаялась», — горько подумал о матери. Перед его мысленным взором проносились события последнего времени, несчастья, обрушившиеся на его семью. И он терялся в догадках, чувствуя, что все это происходит не случайно.

— Значит, отпустили, — снова заговорил Савелий, лишь бы не молчать, лишь бы отвлечь Тимофея от горьких мыслей. — Видать, помогло, что мы в райпартком ходили. — Затянулся, пустил клуб дыма. — Ну, как там?

— Что «как»? — Тимофей повел плечами. — Я же в одной компании с убийцами сидел. По одной статье шел... — Он вздохнул, в свою очередь спросил: — А у нас как?

То, что произошло с ним, уже отошло на задний план. Его волновало, как тут без него управлялись. Ведь в очень сложное, очень ответственное время оторвали его от дела. Колхоз только на ноги становится...

Тимофей выжидающе, не в силах скрыть тревоги посмотрел на Савелия.

— Кто-то ладился хлев поджечь, — проговорил Савелий. — Двое было. Игнат Шеховцов ружьем настращал. Маркел выскочил на тот шум. Кинулись следом. Куда там!

— Не догнали?

— Как сквозь землю провалились... А банку с керосином нашли.

— Так их и не обнаружили?

— Голову для того надо иметь, — отозвался Савелий, — а не тыкву, как у нашего Недрянки.

— Это же снова можно ждать «гостей», — забеспокоился Тимофей.

— Охрану повсюду усилили. Сами колхозники дежурят. К весне готовимся.

— С семенами уладилось?

— Кое-что наскребли.

— Не хватит?

— Еще бы столько.

Тимофей помрачнел.

— Ячейку собирали? — хмуро спросил. — Надо потолковать, принять какие-то меры.

Савелий махнул рукой.

— Собирать некому. Без секретаря ячейка осталась.

— А Илья где делся?

— И не говори, — вздохнул Савелий. — Одно к другому. Замерз Илья. Вчера схоронили.

— Как же это?

— Упился. К тому же, видать, по пьяному делу еще и битый. Куда уж проще... Соснул, его и примело поземкой.

Тимофей покачал головой, не то осуждающе, не то недоумевая.

— Конченого нашли. На ледяшку замерз.

— Да-а. Что и говорить, невеселые у тебя новости.

На пороге спаленки появился Сережка. Щурясь на свет лампы, сказал:

— Где ты был так долго?

Тимофей поднялся ему навстречу, протянул руки. Но Сережка не кинулся к нёму, как было раньше.

— Где ты был так долго? — повторил, не трогаясь с места. В его голосе звучала обида. Он будто упрекал отца в том, что оставил его один на один с большим и тревожным миром, в котором на каждом шагу столько непонятного и необъяснимого.

Сережка тер глаза. Ночная сорочка свободно свисала с его костистых плеч.

— Да ты, вижу, совсем молодец! — воскликнул Тимофей, подходя к нему. — Настоящий мужик. — Он подхватил Сережку на руки, прижал к себе и, ощутив тепло родного тельца, счастливо засмеялся.

Разомлел и Сережка в крепких отцовских руках, оттаял, обхватил его шею, взволнованно заговорил:

— Больше не уедешь? Нет? Никогда?

— Соскучился, — тепло обронил Савелий. И к Сережке: — Я же говорил: вернется батя. Говорил?

Тимофей гладил Сережкину спину большой шершавой рукой, а сам, возвращаясь к прерванному разговору, повернулся к Савелию-

— Без семян нельзя оставаться. Сам пойду к Громову. Иначе все рухнет.

Со своей половины вышла Киреевна, всплеснула руками:

— Тимоша?! Вырвался-таки?! Ну, слава богу. А я чую сквозь сон, будто твой голос. Слава богу, — повторила она. — Значит, прибился к дому-то. Може, воды согреть — обмоешься?

— Не стоит, Киреевна, беспокоиться. В городе банился, белье поменял.

— Ну да, ну да, — пробормотала Киреевна. — Несчастье-то у нас какое случилось, — продолжала сокрушенно. — Преставилась родительница твоя, царство ей небесное.

— Знаю, — склонив голову, проронил Тимофей.

— Ходили с ним к Елене, — вставила Киреевна. — Про тебя все выпытывала, скоро ли поездка кончится. Она ведь не ведает, что с тобой стряслось. Жалея, на обман пошли. И я, старая, грех на душу взяла, пусть бог прощает. — Она вдруг засуетилась: — Да что же это я?! Соловья баснями не кормят. Сейчас приготовлю...

— Предлагал уж, — вставил Савелий. — Отказался.

— Не ко времени оно, Киреевна, — оправдываясь, сказал Тимофей. — Ночь на дворе. Спать надо. Вот и сын еще не все сны доглядел.

— Ну да, ну да, — по обыкновению зачастила Киреевна.

А Сережка заупрямился:

— Не хочу спать. — Он боялся, что утром снова не увидит отца. Все, что произошло этой ночью, и так представлялось ему сном — самым лучшим из всех, которые он когда-либо видел. Других снов он не желает, — Не хочу.

— Ну и глупый! — прикрикнула Киреевна. — В школу тебе идти? Идти. А что там будешь делать? Спать? — И уже тише, ласковее продолжала: — Ложитесь себе, а я уж, не торопясь Варенников налеплю.

— Идем, сын, идем. — Тимофей поднялся, не выпуская Сережку, прошел в спальню. — На нашей кровати укладываться будем. Пока мамы нет — показакуем.

Они улеглись. Сережка обхватил руку отца, прижался к ней.

— Еще маму заберем из больницы, — пообещал Тимофей. — Заживем на славу.

— А скоро заберем?

— Скоро, скоро, сынок. Вот узнаем, как она там...

Сережка еще теснее прижался к отцу, зашептал:

— В тюрьме люди сгнивают? Там мокро?

— Что ты выдумал? — насторожился Тимофей.

— Гринька сказал: сгниешь в тюрьме...

Тимофей взлохматил Сережкин чубчик.

— Плетет твой Гринька, а что, и сам не ведает.

Давно уже Сережка не испытывал такого счастья. Теперь-то можно жить. Теперь ему все ясно и понятно. Рядом — отец. Вот он лежит — сильный, спокойный. Возле него Сережке ничего не страшно.

— А ты меня подождешь? — вдруг спросил он. — Сам не уйдешь к мамане?

— Подожду, подожду, — пообещал Тимофей. И рассердился: — Будет тебе. В школу проспим.

Они умолкли. Сережка покопошился еще немного под боком у отца и засопел — удовлетворенно, размеренно. А Тимофей думал о превратностях жизни, о том, как она иногда оборачивается своей неприглядной стороной, что, как бы ни мытарила эта жизнь, как бы она ни корежила, надо оставаться человеком — всегда и во всем.

Утром Тимофей не пошел в больницу. Подумал, что все равно до врачебного обхода его не пустят к Елене, а с Громовым, пока он никуда не завеялся, надо обязательно встретиться. И поспешил в райпартком.

Громов встретил его, будто ничего не произошло, будто расстались они только вчера. Он был явно чем-то озабочен.

— Кстати пришел, — сказал, пожимая Тимофею руку. — Вот тебе твой документ, — протянул он Тимофею отобранный при аресте партийный билет. — А теперь — о деле.

— У меня тоже дело, — хмуро отозвался Тимофей.

Громов быстро взглянул на него — все такой же неугомонный, деятельный.

— Знаю, знаю твое дело, — проговорил, замахав рукой. — С жалобой небось явился. Резонно. И само по себе неприятно, и авторитету урон.

— Не об этом я.

— Нет, не скажи. Авторитет годами наживается, а потерять его пара пустяков. Одно слово, один неверный шаг, и...

— В народе говорят: «На чужой роток не набросишь платок». Был бы я чист.

— Верно говорят, — огласился Громов. — Да только каждому не объяснишь, что произошло. На это, видимо, и рассчитывали те, кому надо было тебя убрать.

— Это ясно. Но как в райпарткоме могли поверить такой дичайшей нелепости?

Громов затеребил искалеченное ухо.

— Видишь ли, для всех нас этот арест был полной неожиданностью. К тому же, говорят, и ты хорош — сопротивлялся, буйствовал.

— А как бы ты хотел?!

— Ну ладно, ладно. Разобрались, освободили.

Они были вдвоем в кабинете. Сквозь заиндевевшие окна проникал рассеянный свет зимнего утра. Тимофей курил — последнее время он очень пристрастился к этому. А Громов, по своему обыкновению, расхаживал по кабинету.

— Обиднее всего — упустили, кого надо было взять, — помолчав, заговорил Тимофей. — Я бы его...

— По ложняку пошли, — ввернул Громов шахтерское словцо. — Удобнее оно — думать не надо. — И остановился возле Тимофея, положил ему на плечо руку: — Да ты не унывай. Поможем стать на ноги.

Тимофей передернул плечами.

— А мне не надобны подпорки. И без того крепко стою.

— Так что же тебе надо?

— Правду искать пришел.

Громов сел за стол, отложил в сторону бумаги.

— Ну, выкладывай.

Тимофей уперся в него тяжелым взглядом.

— Разгонять артель будем?

— Как это — «разгонять»?

— Или погодим, пока сама распадется?

— Ты это оставь! — предостерег Громов. — За такие разговоры...

— Что, из партии выгоняют? — загорелся Тимофей. — Ты это хотел сказать? Так выгоняй! Выгоняй!

Громов повертел в пальцах карандаш, оценивающе взглянул на собеседника.

— Такими словами не бросаются, — помедлив, заговорил он. — Прямо скажу, анархистское заявление. Думаешь, без тебя партия пропадет? Или без меня? Нет, Тимофей. Она будет идти своей дорогой. Мы — рядовые партии. Не будет нас — придут новые бойцы. И если тебе дорого ее дело, — ты не останешься в стороне.

— Потому и волнуюсь, что кровь моя в нем.

Тимофей, может быть, лучше, чем кто иной, понимал, как важно решить семенную проблему. От этого зависят судьбы людей, связавших свою жизнь с колхозом. А в конечном счете — без семян ставится под удар сама идея коллективного ведения хозяйства. Эти мысли и в камере предварительного заключения не давали ему покоя. Он перебирал в памяти разговор с Громовым, состоявшийся тогда в степи. И сейчас, с присущей ему прямотой и горячностью, продолжал:

— Говоришь, не дадут семян? А ты просил?

— Зачем? — вопросом на вопрос ответил Громов. — Бесполезно.

— Артем, — прервал его Тимофей. — Артем, что ты петляешь? Это на тебя не похоже.

Громов побагровел. Он ездил в окружком с твердым намерением выбить дополнительно семенные фонды, но, увидев, как секретарь окружкома отчитывал одного из низовых партийных работников, прибывшего по такому же делу, за иждивенческие настроения, умолчал о своих затруднениях. Решил изыскать семена на месте. Еще недавно он ломал голову над тем, как выйти из затруднительного положения. Но теперь...

— Манера у тебя дурацкая, — казал Громов, справившись с раздражением, вызванным резкой репликой Тимофея. — Кипишь, кипишь, а чего?

— Так это смерти подобно! Понимаешь, что значит не отсеяться?

— Все, что нам могли дать, уже дали. Остальное сам возьмешь.

Тимофей недоумевающе уставился на Громова, а тот, озабоченно

придвинув к себе бумаги, продолжал:

— Да, возьмешь... Подсаживайся ближе. Смотри. Предстоит выселить кулацкие семьи. Пятерых раскулачить без высылки. — Громов прихлопнул рукой лежащие перед ним бумаги. — Вот тебе и зерно.

— Да, но... — попытался было заговорить Тимофей.

— Никаких «но». Мобилизована вся партийная организация. Уполномоченным по вашему сельсовету назначаем тебя. — Громов говорил отрывисто, четко, словно отдавал команды. Голос выдавал радостное волнение, охватившее его. Наконец-то он дождался решительных действий. — Читал «Правду»? Нет? — Поднял лихорадочный взгляд на Тимофея. — Слушай: «...Нынешняя политика в деревне есть не продолжение старой политики, — с явным удовольствием перечитывал он подчеркнутое место в газете, — а поворот от старой политики ограничения и вытеснения капиталистических элементов в деревне к новой политике ликвидации кулачества как класса...»

Находясь под следствием, Тимофей, естественно, не знал о новом курсе.

— В «Правде» напечатано?

— Смотри.

Раздался телефонный звонок. Громов снял трубку, повернулся к Тимофею.

— Вот и соображай, — возбужденно сказал он, поблескивая глазами. Наклонился к трубке: — Что, что? — Медленно проговорил: — Та-ак. — На мгновение задумался и тут же принял решение: — Давай ко мне!

Тимофей вопросительно глянул на Громова. А тот затеребил искалеченное ухо.

— Каков гусь! А? — заговорил сам с собой. — «Ленину верю».

Тимофей почуял что-то неладное. Ведь это Маркеловы слова.

— Вот, Тимофей, и решился наш с тобой спор.

— Какой спор?

— Забыл? А я помню. Помню, как ты его защищал: «красный боец», «из бедняков». Нет уж, меня трудно провести. Чую я их, этих частнособственнических гадов. Нутром чую. Видал, как втерся? За высокими словами схоронился.

— Да о чем ты?! — уже догадываясь, над кем нависла угроза, воскликнул Тимофей.

Громов посуровел.

— Прохлопал ты, Тимофей. Врага пригрел. Брать будем Сбежнева.

— Маркела? — подхватился Тимофей, — За что? За что брать?

В кабинет быстро вошел начальник отделения милиции Недрянко — статный, подтянутый, щеголеватый. В его светлых глазах лишь на мгновение промелькнуло удивление, когда он увидел Тимофея, которого в свое время арестовывал. Он приложил руку к козырьку фуражки, передал Громову пакет.

— Присаживайся, — указал ему Громов на свободный стул. И к Тимофею: — Сейчас узнаешь за что. — Пробежал глазами вынутую из конверта бумажку, перечитал вслух: — «Как сознательный незаможник хочу открыть глаза нашей рабочей и крестьянской милиции на одного чиловека, — медленно читал Громов, — который есть живоглот и враг Совецкой власти и который вокруг себя напустил туману и пролез в колхоз. И в сознательных ходит, но то тольки туман, за которым он, как за каменной стеной, ховается. А чиловек тот Сбежнев Маркел. Усе знают, каково он хозяйновал и воловодился с иными непманами. А теперя стал хороший и за Совецкую власть. Люди видют. Под рождество был он на базаре. Колхозных коней для еврво мелкого интересу гонял. И со своими старинными дружками разговоры разговаривал. Жалость, не ведомо, про что тот разговор тайный велся. Справжний колхозник с живоглотом под одним кустом до ветру не сядет. Маркела же то вовсе не касаемо. У нево ж у колхозе рука крепкая, партейная. Тимофей Пыжов за нево горой».

Громов умолк, взглянул на Тимофея.

— Дождался? А я говорил тебе, что он чужой.

— Пока не вижу серьезных обвинений. Одна болтовня. «Туман».

Вмешался Недрянко.

— Кое-какие справки навел. Гонял Сбежнев колхозных коней на базар. Дерть привозил.

— Правление разрешило, — сказал Тимофей.

— А разговор был с Милашиным, — снова вытянулся Недрянко. — Михайло Пыжов тоже подходил.

— Так-так, — протянул Громов. — Да ты садись.

Тимофей пожал плечами:

— Это еще ни о чем не говорит. Смотря какой разговор.

— Вот именно, — сказал Громов. — А теперь слушай дальше: «Хвамилию не подписую, бо за таки честные слова, коли дознаются, могут ножичком пырнуть али мешок на голове завязать и под лед пустить. А ежели сумлеваетесь в верности, спытайте у тово Маркела, для чево оружие от власти таит. Видел по случаю своими глазами, как в клуне винтовки перековывал».

— Брехня! — вырвалось у Тимофея.

— Проверим, — невозмутимо отозвался Громов, пряча письмо в карман. Повернулся к Недрянко: — Сани готовы?

— Так точно!

Через полчаса они въезжали на подворье Маркела. Все здесь было так, как оставлял Тимофей, и не совсем так. У колодца он приметил поилку для скота, которой раньше не было — длинный, сбитый из досок короб. Еще не успела застареть свежевытесанная жердь на коновязи. Выросла куча навоза у конюшни. Поуменынилась скирда соломы, в свое время заготовленная Маркелом для своего хозяйства. Как она выручила артельщиков! С подстилкой скоту и горя не знают.

Тимофей нетерпеливо спрыгнул с саней. От конюшни потянуло все тем же острым запахом конского пота, хомутов, сыромятной сбруи.

Из коровника озабоченно вышла Дарья Шеховцова, остановилась, удивленно раскрыв глаза.

— Здравствуйте, тетка Дарья! — крикнул Тимофей. — Не узнаете?

— Да неужто Тимофей Авдеич? — отозвалась она. И тут же обернулась, громко позвала: — Маркел Игнатович! А, Маркел Игнатович! Ты погляди, кто к нам припожаловал!

На пороге появился Маркел, взмахнул приветственно рукой, пошел навстречу Тимофею.

— Все хорошо, — сказал здороваясь, — что хорошо кончается.

Ему хотелось о многом поговорить с Тимофеем, но вдруг почувствовал — не такой он, каким был всегда, и Громов как-то особенно неприязненно настроен, едва ответил на его приветствие, и Недрянко что-то выжидает.

— Тут к тебе по делу, — ответил Тимофей на его немой вопрос.

Громов кивнул Недрянко.

— Нам кое-что уточнить надо, гражданин Сбежнев, — начал тот.

— Слушаю, — насторожился Маркел. Он давно заметил предубежденное к себе отношение Громова. И этот приезд, его хмурые, откровенно враждебные взгляды, странное поведение Тимофея, и то, что к нему обратился начальник отделения милиции, не предвещали ничего хорошего.

Тимофей отметил про себя некоторое замешательство Маркела, смотрел на него, не отрываясь, будто пытался заглянуть ему в душу. С тревогой и болью думал: «Неужто враг?»

— Говорят, оружие у тебя припрятано, — продолжал Недрянко.

И Тимофей облегченно вздохнул — лицо Маркела посветлело, как у человека, ничего общего не имеющего с этим обвинением.

— Чего нет — того нет, — развел Маркел руками.

— Значит, нет?

— Уходил домой — в полку сдал свою винтовку. И то сказать, семь год таскал, не выпускаючи.

Тимофей и вовсе успокоился. С задором посмотрел на Громова, мол, ну как? А Недрянко сказал:

— Что ж, поглядим.

— Глядите, — с легкой душой согласился Маркел, — Хозяйнуйте, как дома. А я — к Ласточке. Никак телиться собирается.

— Да нет уж, — возразил Недрянко. — С нами пойдешь.

— Первый же колхозный приплод, — повернулся Маркел к Тимофею, ища поддержки.

— Скажи, пусть Дарья принимает, — избегая его взгляда, посоветовал Тимофей.

Маркел недоуменно пожал плечами.

— Коли так надо...

— Пожалуй, с клуни начнем, — прервал его Недрянко.

— С клуни, так с клуни. Она и вовсе не запирается.

Клуня стояла в стороне от остальных построек. Туда все и направились.

— Тут у нас разный хлам свален, — говорил Маркел.

И в самом деле, чего только не было. Недрянко немало переворошил всякого старья, прежде чем нашел то, что искал. Винтовки были спрятаны в дальнем углу, за ветхим, изъеденным шашелью рундуком, прикрытые полусгнившей попоной.

Увидев вороненые стволы, Маркел инстинктивно отпрянул, наткнулся спиной на дуло нагана, услышал повелительный голос Громова:

— Не торопись!

— Что же это? — Маркел потянулся к отворотам стеганки, словно ему стало трудно дышать.

— Руки! Руки вверх! — прикрикнул Недрянко.

Маркел медленно поднял трясущиеся, непослушные руки.-

— Так-то лучше, — проговорил Недрянко, складывая обе густо смазанные, новенькие винтовки у ног потрясенного Тимофея. Затем деловито обшарил карманы Маркела.

— Ну? — уставился на него немигающими глазами. — Теперь я спрошу: что это? — указал на винтовки.

— Не ведаю, — пробормотал вконец растерявшийся Маркел.

— Не ведаешь? — загремел Тимофей, оскорбленный в лучших своих чувствах. — Не ведаешь, иуда?!

Маркел подался к нему, но, увидев его ненавидящие глаза, сник.

— Остальное сам укажешь или искать? — осведомился Недрянко.

— Ищи! — вдруг озлобился Маркел, еще не совсем осмыслив происходящее. Он не успел подумать о том, чем все может кончиться. Его душило возмущение. Только оно двигало его поступками. Со стороны же это воспринималось, как вызов, как издевательство. Именно так расценивал поведение Маркела разуверившийся в нем Тимофей.

— А я-то, я дурак... — заговорил он, не в силах скрыть охватившее его негодование.

— То верно — дурак, — угрюмо сказал Маркел, — коли с чужого голоса поешь.

Тимофей пропустил мимо ушей Маркеловы слова. Он и хотел бы верить Маркелу — сам пострадал от наговора. Но винтовки... Вот они лежат — вещественные доказательства Маркеловой вины. В кого стреляли бы эти винтовки?..

Обыск затянулся. Всю усадьбу обследовал Недрянко: дом, службы, чердаки, подпол. Уж кто-кто, а он в этом деле не новичок. Однако к тому, что было найдено в клуне, ничего не прибавилось. Впрочем, И этого было вполне достаточно. Маркела арестовали. За санями, куда усадили Маркела и сложили найденное оружие, бежали его жена — простоволосая, немая от горя и плачущий сынок в старом, подвязанном кушаком зипунишке, в облезлой барашковой шапке, сдвигающейся на глаза.

Долго стоял Тимофей, склонив голову, словно прислушиваясь к тому, что происходило в нем. Он и в самом деле пытался разобраться в охвативших его чувствах. Эти чувства — до предела обостренные и противоречивые — овладели всем его существом. Он даже не замечал Сережку, который настойчиво теребил его за рукав.

— Батя, ну, — тянул он. — Пойдем, батя...

— Это ты? — наконец отозвался Тимофей. Но мысли его были заняты иным. Он никак не мог постигнуть случившегося.

— Ждал, ждал, — упрекнул Сережка.

Однако и к этим словам сына Тимофей оставался безучастным.

— Не думал, что так тяжело разуверяться, — глухо проговорил.

Сережка заглянул в сосредоточенно-угрюмое лицо отца.

— Ты о чем, батя?

И лишь тогда Тимофей будто очнулся, взглянул на сына — удивленно, недоумевающе.

— Ты что-то сказал? — переспросил Сергей.

— Сказал? — Тимофей задумался, тяжело выдохнул: — Да, сказал. Только не понять тебе этого, сын. Не понять.

Странно и как-то страшно было Сережке видеть таким отца. С ним что-то происходило. Но что? Сергей не был свидетелем событий, которые разыгрались перед его приходом. Не застав отца дома и напрасно прождав его, он кинулся на поиски. И вот, отыскав, растерялся. Отец совсем, совсем не такой, каким был утром. Он даже забыл, что надо идти в больницу.

Мороз пощипывал щеки, забирался за воротник. Колючие сухие снежинки яркими искорками мельтешили в воздухе. Сережка зябко поежился, переступил с ноги на ногу, снова потянулся к отцовской руке.

— Пойдем, батя... К мамане пойдем.

Тимофей заспешил:

— Да, да, сынок. Идем.

Он направился к воротам. Не оглядываясь, покинул подворье, крупно зашагал по улице. Сережка еле успевал за ним, путаясь в полах длинного пальтишка, скроенного из материной шинели.

22

Петро Ремез умел изворачиваться в жизни. Прослышав о повышении налога на землю, не стал медлить.

— Плетью обуха не перешибешь, — сказал Степаниде, которая было восстала против намерения мужа. — На рожон лезть — не с руки, — продолжал Петро, — а ждать?.. Не та власть, чтоб частному собственнику послабление делать.

Сходка, на которой Тимофей агитировал мужиков вступать в колхоз, лишь ускорила то, на что Петро уже решился. Он отказался от своего поля, выгодно распродал инвентарь и подался на промысел.

Всякого люда понаехало на строительство сортировочной горки Ясногоровского железнодорожного узла. Тысячи грабарей со своими лошадьми прибыли отовсюду и стали шумным лагерем в бараках, наспех сколоченных из бревен и обаполов. Одних привело сюда желание помочь стройке, ну и, конечно, заработать. Таких было большинство. Они работали слаженно, обстоятельно, задавая ритм этому грандиозному муравейнику, нередко становились ударниками, передовиками стройки. Других повела в дорогу страсть к перемене мест. Эти долго не задерживались — исчезали так же незаметно, как и появлялись, спешили на другие стройки, чтобы оттуда податься еще куда-нибудь, нигде не оставляя после себя ни добрых дел, ни доброго слова. Были и «шибаи». Они прибывали артелями. Их глаза светились лихорадочным блеском. Рыскали они по стране, как волчьи стаи. Налетят, схватят добычу и — дальше. Прежде чем покидать стройку, они подолгу шепчутся, «пережевывая» дошедшие до них слухи о выгодных подрядах где-то на Урале или на Севере, прикидывают и так, и этак, чтоб не прошибить. И уж если решат перекочевать на новое место, туда, где рубли длиннее, — ничто не в силах их удержать: ни бедственное положение с рабочей силой, ни слезные просьбы прорабов, ни тем более взывание к совести. «Шибая» ничто не остановит в погоне за наживой.

Были и такие, кто, нашкодив, путали следы, убегая от возмездия. Непримиримые враги новой власти, они до срока рядились в личины скромных трудяг: не отставали от основной массы и не вырывались вперед, стараясь оставаться безликими, незаметными.

Петро работал в артели, где подобрались мужики один к одному — прижимистые, хитрющие. Таким бы только урвать лишний рубль, а там хоть трава не расти. Ради этого и на обман шли, приписывая лишние ходки, и горлом брали, нахрапом.

Поначалу жил Петро вместе со всеми в бараке. А после того, как цыгане увели трех лошадей, опасаясь как бы не лишиться и своих, перебрался в конюшню и ютился там до самых заморозков. Жил одной мыслью: и коней не загнать, и сколотить побольше деньжат. Ко двору являлся редко. Придет, как лешак заросший, грязный, побанится, сменит белье и снова только его и видели. Бывало, ждет, ждет Степанида мужниной ласки и взбеленится:

«Ах ты, потаскун! Женка ему не нужна!»

Смеется:

«А что? Только и света, что в окне? Там у нас бабенок фартовых — хоть пруд пруди».

А когда Степанида начинает выходить из себя, негодуя и понося его всяческими бранными словами, Петро удивленно пожимает плечами.

«Тю, дура, шуток не разумеет. До того ли, как за день грабаркой горы земли переворочаешь».

Для Степаниды эти слова ничего не значат. Нет у нее веры в мужа после того, как, будучи на сносях, застукала его у беспутной солдатки Мотьки.

Петро косится на нее:

«Ладно корежиться. И тебе хватит».

«Будь ты проклят! — голосит Степанида. — Всю кровушку выпил!»

«Ну, будет, — решительно прерывает Петро. — Собирай в дорогу».

«Красивую жизнь сулил, — ведет Степанида, — а сам из дому бежит...»

«Красивую», — передразнивает Петро. — Нешто не для вас стараюсь? Пропади он пропадом, тот промысел».

«Дитя без отца зростает, — не унимается Степанида. — Хозяйство рушится...»

«А ты Михайле — брательнику своему единоутробному — спасибо скажи», — хмуро роняет Петро.

И Степанида умолкает. Если бы она получила свою долю наследства — совсем иное дело. Конечно, капитал у них имеется. Да вот строительство нового дома затеяли. А тут налогом поприжали, с колхозом к горлу подступают. Поневоле запляшешь, как карась на сковородке.

До последнего времени Петро хорошо зарабатывал, потому и держался на месте, несмотря на наступившие холода. Потом стало хуже. Хлопцы из комсомольской ячейки выступили с требованием увеличить норму выработки. Сняли хронометраж. Внесли поправки в расценки. «Шибаи» покинули строительство на следующий же день. Кое-кто из основной части рабочих побузил, да на том и кончилось. А Петро еще некоторое время работал, выверяя, что даст, новая оплата, и рассчитался, сославшись на семейные обстоятельства. Ушел он без скандала, еще и бумаги хорошие на руки получил.

И настало для него утро, когда никуда не надо было торопиться. Петро долго нежился в пуховиках, отогреваясь после злой стужи, после дней, проведенных на пронзительном, морозном ветру, после промозглых ночей в заиндевевшем бараке. В горнице было тепло, сумеречно, пахло кизячным дымком, спелыми яблоками и чебрецом — пучки его с лета висят, подвязанные к сволоку. Тонко посапывала Танька, досматривая последние сны. Ей подпевал закипающий чайник. Сквозь обмерзшие окна пробивался поздний зимний рассвет. У печи хлопотала Степанида — готовила завтрак. Осторожно передвигала горшки и говорила, говорила. Рассказывала новости, которые вечером не успела досказать. Вяжется у нее одно за другим — ладно да складно. Кончила про Тимофея, за Елену взялась.

— И кто бы подумал? — искренне удивлялась. — Три раны приняла, болезнь подхватила, и все нипочем. Выдюживает. А бабы той — жменя.

— Кошачья порода, — отозвался Петро.

А Степанида новости как из мешка сыплет:

— Про Илюшку слышал? Ну, что у партейных верховодил. Не слышал?

— Скажи — услышу.

— Упокойник уже. Замерз до смерти.

— Небось пьяный?

— Кто его знает. Будто по пьяному делу.

— Одной собакой меньше, — беззлобно сказал Петро.

— А тою ночью кто-то Афоню норовил порешить. В аккурат тройчата вогнали в его постель. Сквозь шибку саданули.

— Того медведя рогатиной и брать.

— Обошлось. По счастью, у жинки на полатях задержался.

Петро хмыкнул.

— Ну, бабы. Все им известно...

— Дак Нюшка сама баила, — обиделась Степанида. — Будто кровь у него дюже горячая. Всегда ему жарко. Приспит ее и переходит на свою лежанку. А на тот случай его самого в дремоту кинуло, поленился вставать.

— Его счастье, — согласился Петро. Повернулся на бок. — Да и охотники, думаю, не угомонятся. Коли наметили обложить зверя, — не сегодня, так завтра накроют. Нет, не завидую я Афоне.

— Чем же он досадил тем «охотникам»?

— Спроси у него.

— Нюшка...

— Тебя не переслушаешь, — прервал Петро Степаниду. Шумно поднялся, потянулся так, что захрустели суставы, стал одеваться.

Накинув полушубок и нахлобучив шапку, он вышел. С крыльца оглядел заснеженное подворье, нахмурился. Во всем чувствовалось запустение, отсутствие хозяйских рук. В нескольких местах покосилась изгородь, на клуне просела стреха, видно, прогнили и камыш, и жерди. Петро крякнул, взял лопату, принялся расчищать дорожки. Потом откинул снег от дверей конюшни, поглядел на коней, напоил их, задал сена, потрепал по холкам.

— Отдыхайте пока, — тихо сказал. — А там снова впрягу.

Петро намеревался сегодня же поспрашивать работу. Ведь коней кормить надо, а это — расход. Пусть зарабатывают и себе на корм, и хозяину жить помогают. Конечно, за шею ему не капает — не последнее доедает: имеет возможность и погодить, пока найдется что-нибудь стоящее. Однако и медлить не резон — зима длинная.

Петро обошел клетку нового дома, поставленную на добротном фундаменте из дикого камня. Будущий дом — страсть Петра. Вынес он его вперед, ближе к улице, так, что закроет собой старую хату. Распланировал на пять комнат, с большой верандой, кладовой, вместительным подполом. Не дом будет — загляденье. Кирпичом думает обкладывать. Делать так делать. На века поставить. Рассчитывает к спасу все закончить. Правда, работы еще много и материалов кое-каких не хватает. Но это не страшит Петра. Правильный он сделал ход, подавшись на стройку. И заработал неплохо, и этим заработком прикрыться можно от завистливых людских глаз, основной капитал в ход пустить. К тому же золотишко у них еще задержалось. С ним никогда не пропадешь.

Приятные размышления Петра прервала Степанида, позвавшая его завтракать. Приподнято-праздничное настроение не оставляло Петра и за столом. Он выпил стакан первака, с удовольствием закусил, отвалился от стола. Его внимание привлекла Танюшка, которая возилась на полатях с тряпичной куклой. Девочка уже позавтракала и теперь кормила куклу. Она только недавно научилась говорить и забавно коверкала слова.

— Ку́сай, ку́сай, — совала она кукле бублик. — Только не усе-е. Это мы на челный день сплячем.

— Научила? — глянув на жену, усмехнулся Петро.

— Пусть смалу привыкает к бережливости, — отозвалась Степанида. Подошла к дочке, погладила: — Умница моя.

Петро разомлел от чарки и обильной еды, благодушно щурился. А Степанида внезапно всплеснула руками:

— Да как же я позабыла!

— Что еще?

— Маркела заарестовали.

— Спятила баба! — Петро даже привстал от неожиданности.

— Считай, как хочешь. Еще третьего дня со двора свезли.

Петро недоуменно уставился на нее. Потом плечи его заколыхались, будто от каких-то внутренних толчков, и, не в силах сдержаться, он захохотал во все горло. Танюшка вздрогнула, заплакала. Степанида подошла к ней, взяла на руки, повернулась к мужу.

— Чумной, дитя перепугал.

— Ну, де-ла! — сквозь смех выкрикивал Петро. — На своих начали кидаться! Вот это новость! Так его! Так! Пусть знает!

Степанида махнула рукой, словно осеняя его крестом.

— Кабы «своих».

Петро не понял, что она этим хотела сказать.

— То ж одни слова, — почему-то перешла на шепот Степанида. — Ховался он за теми словами, а сам оружие держал. Нашли у него целый склад — саньми вывозили.

Петро тихо присвистнул.

— Вот тебе и Маркел, — На какое-то мгновение оцепенел, а затем заспешил, засуетился: — Пойду разузнаю.

Степанида взволнованно крикнула вслед:

— Не встревай в ту политику! Чуешь! Не встревай!

Петро шел по улице, раздумывая над тем, что услышал от жены. Ведь вот как можно обмишулиться в человеке. Должно быть, не по своей воле за колхоз горло драл, добро отдавал — по заданию действовал. Да, буйная головушка, сплоховал. Накрыли.

Утро было ясное, солнечное. Небольшой туман, спустившийся ночью, осел серебристым инеем. Легкий морозец обещал к полудню вовсе сойти на нет.

Мимо Петра, бросаясь снежками, промчалась ватага мальчишек. Один из них крикнул:

— Айда Гриньку раскулачивать!

«Неужто началось?» — холодным ужом вползло в душу Петра, перехватило дыхание. Он приостановился, испуганно осмотрелся, хрипло окликнул мальчугана, узнав в нем Тимофеева сына.

— Эй, племяш! Поди-ка сюда!

Но Сергей, а за ним и остальные сорванцы припустили пуще прежнего и скрылись за поворотом.

Петро только теперь сообразил, что к нему эти события не имеют никакого отношения, облегченно вздохнул, еще и еще раз мысленно одобряя свои действия. В самом деле, чего ему бояться? С землей он никак не связан — вовремя избавился. Хозяйство? Только и того, что корова, пара подсвинков да кони. И опять же, на стройке работал. Как ни верти — социализму подсоблял.

Так думал Петро, ускоряя шаг. Теперь он даже с некоторым злорадством воспринимал ошеломившую его весть. Старая обида на шуряка не улеглась. Обжульничал Михайло Степаниду, не поделился наследством, уперся: «Не дам, все мое». Вот и отлились кошке мышкины слезы. Нет, никогда не забудет Петро той ночи, когда Михайло ткнул ему кулаком в нос да палил вслед из ружья. Не простит. Поскаредничал, а теперь пусть пеняет на себя.

Из переулка прямо на Петра выкатился Кондрат Юдин.

— Скоки лет, скоки зим! — радушно воскликнул он. — Вот с кем не мечтал стренуться. В отгуле али как? — И не ожидая ответа продолжал: — Меня тоже, брат, стихия захлестнула, в пролетарьят вынесла. Попервах мало не встрял в депо. Дюже зазывали, сулили златы горы: уголь по какой-то книжке, дармовой билет, чтоб, значит, по всех усюдах раскатывать. К тому же еще и старухе, как иждивенке, то же самое будто причитается.

— Транспортникам жить можно, — согласился Петро. — Льгот разных до беса.

Кондрат глянул на Петра важно, с достоинством, глубокомысленно подергал редкую бороденку, продолжал;

— Меня не так просто провести. А ставку, пытаю, какую положите? Одказуют: что заробишь — то твое. Три сотенных выгонишь — бери три. Пять сотенных — твои. Десять сотен — опять же, пользуйся. Чуешь? Тыща рублев!.. Послухал я их, послухал и кажу: нет, не подходит. Дюже мягко стелите, кабы не было твердо спать. Мне что главное? Поклади зарплату. Уголь я и на путях насобираю — он скоки его с пульманов да платформ сыпется. А раскатывать по ихнему билету — мне без надобности. Слава богу, всю жизнь крутоярскую землю топчу и ничего, не лысый. Такая, брат, стихия приключилась.

— Что-то я тебя не разумею, — отозвался Петро. — На сдельщине можно хорошо заработать. Я лишь сдельщину признаю.

— А, — отмахнулся Кондрат. — Тая сдельщина — журавль в небе.

— Не согласился?

— Не. В той же день махнул на кирпичный завод. А там кажуть: имеется должность на пятьдесят рублев в месяц. Нанялся.

— Что ж ты выгадал? — усмехнулся Петро.

— Глянешь, вроде и синицы, да в руках — без обману. Пришла пора — вынь да отдай.

Кондрат, по-видимому, был очень доволен тем, как устроился. И даже скептическая усмешка Петра не испортила его хорошего настроения.

— Не-е, что ни кажи — дурака Кондратом не назовут, — говорил он. — Теперь меня голой рукой не взять. Минулося. Пролетарьят таго не допустит.

Они шли бок о бок. Кондрат бойко семенил, не отставая от Петра, пыхтел «козьей ножкой».

— То ж прибегла баба, Мишку, каже, Тимофей потрошит, — снова заговорил он. — Я и подался со двора. Интересно, что оно, то раскулачивание, обозначает. — И повернулся к Петру: — Тоже на спектаклю торопишься?

— А что? — насторожился Петро. — Чего же не поглазеть?

— Верно. Должна быть повчальной эта суета сует. Прикинь сам. Наживал Михайло, Авдеево богатство множил... Чул я, и со Степанидой не по-родственному обошелся — отцово самолично к рукам прибрал. А теперь как же? Кобелю под хвост?

— Поглядим, — сдержанно отозвался Петро.

Возле пыжовского подворья собрались любопытные. Стояли в некотором отдалении, судачили, качали головами, ждали. У ворот дежурили милиционер и деповский рабочий. Здесь же сновали вездесущие мальчишки. Некоторые из них взобрались на деревья, чтоб высмотреть, что делается за высоким забором.

Петро и Кондрат подошли как раз вовремя. Собравшиеся обступили Игната Шеховцова, закидали его вопросами:

— Ну, что там?

— Как?.

— Погодите, — отмахнулся Игнат. Но видя, что так просто его не отпустят, начал рассказывать: — Как ступили на подворье, Михайло сразу почуял что-то не так. Выбежал с ружьем и на Тимофея. А тот даже револьвера не вытащил. Только глянул, будто огнем опалил. Взвыл Михайло, ну что тебе цепной кобелина, да и хватил тем ружьем о жернов, который подле крыльца лежит.

— И-и, ото злюшший! — вскрикнула Пелагея Колесова. Забеспокоилась: — Страсти господни! До крови не дойдет?

— А тебе-то что? — не выдержал Петро. — Стой да жди готового.

— Так Харлашку Тимофей прихватил с собой.

— Чуешь же, не устоял Михайло супротив Тимофея, — раздались голоса.

— Как устоишь, если там и наших партейных, и деповских целый взвод. Да еще с гепеу понаехало.

Кондрат вертел головой, вслушиваясь в эти разговоры, время от времени восклицая:

— Эк его, сердешнога!

— Жалей, жалей, — сурово сказал Афоня. Он никому не говорил о своих подозрениях, но все больше и больше склонялся к мысли, что тем ночным гостем, который провалил вилами окно, был Михайло.

Когда Афоня выбежал с топором, как был — в белье и босой, — в снежной замяти промелькнула черная тень всадника и сразу же исчезла.

Потом уже милиция по вилам думала найти преступника, да оказалось, не так он прост, чтобы оставлять после себя следы. Тройчата-то были Афонины. Неделю он их искал, ломая голову над тем, где б они могли запропаститься. И вот — нашлись...

— Жалей, — повторил Афоня. — Може, слезу пустишь?

— А ты мне что за указчик? — окрысился Кондрат. — Зараз я тебе указчик, как ты мелкая буржуазная стихия, а я есть рабочий класс.

— Без году неделя, — откликнулась Пелагея.

Мужики засмеялись.

Кондрат презрительно сплюнул. Хотел было дать достойный ответ, но к нему угрожающе шагнул Афоня — большой, нескладный.

— Это у меня буржуазная стихия? — еще ближе подступил к Кондрату. — Где она?

— Внутрях сидит, — на всякий случай отступая, говорил Кондрат. — Читай газетки. Там все доподлинно прописано. Ты навроде и не замечаешь ничего, а она, эта самая стихия, сидит в тебе и точит, точит, как тот червяк в яблоке.

В таких спорах Афоня не был силен. Растерянно глянул на мужиков.

— Какой же я буржуй?

На выручку ему пришел Игнат.

— Плюнь да разотри, как ты есть сознательный колхозник. А мелкую буржуазную стихию вон обложили, — указал он на пыжовский дом. — Со всем выводком в обклад взяли.

— Не все ж разбойничать.

К воротам подъехали верховые с карабинами за плечами. Спор утих. Любопытство мужиков, баб, мальчишек взыграло еще больше. Они во все глаза разглядывали вновь прибывших.

— А зараз, зараз что там деется? — не терпелось Кондрату узнать как можно больше подробностей.

— Опись складают...

— Знать, и впрямь отхозяйновал.

— Глянул бы упокойничек, Авдей Авдеевич.

— Небось, в гробу перевертывается.

— Перевернешься, коли все гнездо разбойное рушится.

В это время раздался звонкий голос Сережки, который удобно уселся в развилке старой акации:

— Выводят! Выводят!

— Каго выводят? Куда? — фальцетом взвизгнул Кондрат. — Кажи, сучий сын, толком!

— Узлы кидают в сани!

Сережка умолк. Он видел отца и гордился им. Отец то входил в дом, , то снова появлялся во дворе. К нему подходили, что-то спрашивали и, выслушав, опять торопились по своим делам. А дядька Михайло сидел на санях, нагнув голову, сгорбившись, будто совсем он там не хозяин. Даже вожжи были не у него в руках, а у дядьки Харлампия. Тетка Анна размахивала руками, что-то говорила быстро-быстро. Ее тоже повели к саням. Тотчас дядька Харлампий ударил вожжами по крутым, бокам лошадей.

— Едут! — крикнул Сережка и скользнул по стволу вниз.

Ворота распахнулись. К ним первыми бросились мальчишки. Сани вынеслись на улицу. Всадники тронули коней, последовали за санями.

— Гляди! Гляди! — восхищенно воскликнул Кондрат. — Харлашка за кучера! Почетная охрана! Ни дать ни взять — государев выезд. — И запнулся, недоумевающе уставился на Петра: — Куда ж их вывозят?

— А туда, где ишшо Макар телят не пас, — снова вмешалась Пелагея.

Петро ничего не слышал. Из-за плечей притихших, угрюмо насупленных мужиков смотрел на приближающиеся сани, избегая диковато-злобного и в то же время какого-то обреченного, растерянного взгляда Михайлы. Совсем рядом промелькнула вызывающе-дерзкая улыбка Анны.

Кони дыбились, храпели, рвались вперед, изогнув шеи крутыми дугами. Харлампий не без усилий сдерживал их. У него никогда не было таких сытых и холеных лошадей. Ну да и Михайло их лишился. В колхоз переходят эти красавцы.

— Э-эх, удалые! Не кони — звери! — восторженно завопил всегда молчаливый Харлампий. Ведь это впервые в его руках вздрагивают, трепещут, живут вожжи. — Э-эх, ретивые. Остатний раз послужите хозяину, потешьте на прощанье!

Он привстал, попустил вожжи, пронзительно свистнул. Взвихрился из-под копыт снег, замелькали лица, запело в ушах...

Пришпорили коней конвоиры, понеслись следом. На росстани и сани, и всадники свернули к станции и вскоре скрылись из вида.

— Выходит, Палашка дело баила, — раздумчиво проговорил Кондрат. Разжеванный конец затухшей «козьей ножки» присох у него к губе. Он повернулся к Петру. — Не иначе всех туда свозят. Пойдем поглядим.

— Благодарствую, — отозвался Петро. — Нагляделся.

Ему явно было не по себе. Обида на Михайла как-то отошла на задний план, притупилась... Он представил на его месте себя и невольно сжался, растерянно бормоча:

— Да как же это? По какому праву всего лишать, еще и...

Со стороны косовского подворья донеслись слезные причитания Глафиры и пьяная песня Емельяна:

...Соловки да Соловки — дальняя доро-о-га...

Сердце ноет, грудь болит, на душе трево-о-г...

— Да что же это? — сам с собой разговаривал Петро. — Никак и Емельку... А там и до меня доберутся? — И хоть здравый смысл подсказывал, что ему нечего бояться, Петро чуть ли не бегом подался домой. «От них всего можно ожидать, — твердил про себя. — Всего. А у меня, дурака, золотишко, почитай, на виду».

23

В свое время, когда, готовясь на фронт, Елена проходила практику в госпитале, больничная тишина произвела на нее неизгладимое впечатление. Она показалась ей торжественной и незыблемой в своем невозмутимом спокойствии. Спустя некоторое время Елена узнала, что это далеко не так, что тишина эта — зыбкая и хрупкая, что она напряжена до предела и каждое мгновение готова прорваться мучительным стоном, зубовным скрежетом, смертельным криком.

За время работы во фронтовых госпиталях Елена привыкла ко всему. Она насмотрелась горя, страданий, человеческих мук и уже не воспринимала их так остро и непосредственно, как прежде. Она не ощущала тревожной тишины палат, занятая своими обязанностями. Потом и вовсе отошла от медицины. А теперь, попав в больницу смертельно израненной и чудом возвратившись к жизни, Елена с каким-то необъяснимым волнением прислушивалась к тому, что происходило в чуткой больничной тишине, вздрагивая при малейшем шорохе.

В ней будто что-то надорвалось. Ее неотступно преследовал какой-то тайный страх, вошедший в нее вместе с возвратившимся сознанием. Это «что-то» было невидимым, безликим, непонятным и оттого еще более страшным. Оно было жестоким и неотвратимым. Елена с особой силой ощутила это после ареста Тимофея. Да, вопреки всем, кто, жалея ее, скрывал истину, она узнала все. Этот арест вверг ее в смятение. Духовный кризис едва не свел ее в могилу. Ведь, когда человек теряет волю к жизни, жизнь уходит от него.

Это были невыразимо трудные дни. Однако она выстояла. Всего лишь одна нить связывала ее с жизнью — Сережа, сын. И этого оказалось достаточно. Мысль о нем — еще несмышленыше, остающемся совсем одиноким и беззащитным, заставила ее бороться с новой силой. Произошло, казалось бы, невозможное — она победила смерть.

А потом пришел Тимофей. Ему стоило больших усилий казаться таким, каким он был всегда. И все же эти усилия оказались напрасными. Елена сразу почувствовала: радость Тимофея чем-то омрачена. Его выдавали растерянность и недоумение, которые он тщетно пытался скрыть.

«Ну, как тут без меня? — оживленно заговорил он. — Слышал — молодцом?! Ты уж извини, что оставил в такое время. Дела...»

«Не надо, Тимоша, — тяжело вздохнула она. — Не надо...»

Он понял. Склонился над ней, прижался лицом к ее щеке. Замер. Елена слабой рукой перебирала его волосы. Молчали. В этот миг они были счастливы. Они ничего и никого не замечали. Они забыли о Сережке, который неслышно сидел в сторонке и, как завороженный, не спускал с них глаз.

Наконец Тимофей выпрямился. И снова в его взгляде отразилось нечто потаенное, может быть, скрытое от других, но не от Елены.

«Что с тобой?» — обеспокоилась она.

«Нет, ничего, — попытался увильнуть Тимофей. — Откуда ты взяла?»

«Скрываешь?» — обиделась Елена.

Тимофей знал, как Елена относилась к Маркелу. Ему не хотелось ее расстраивать. Ведь даже его — здорового, крепкого мужика — это происшествие выбило из колеи. Как же ей сообщать такое?..

Но Елена настаивала. И Тимофей, не глядя на нее, сказал о том, что его мучило, не давало покоя:

«Сегодня арестовали Маркела».

Елена почувствовала удушье, инстинктивно закрылась рукой, будто защищаясь от внезапного удара. Отступивший было страх снова обрушился на нее.

«Прятал оружие, — жестко продолжал Тимофей, — По доносу накрыли».

«Как же это? — еле слышно вымолвила Елена. Она не забыла выступление Маркела на сходке, помнит его трезвые и категоричные суждения на занятиях ликбеза. И вдруг — оружие... Неужели возможно совместить такое в одном человеке? Или, быть может, и над его судьбой нависли темные силы? — Что же это?» — растерянно повторила, заглядывая Тимофею в глаза.

Потупившись, Тимофей неопределенно пожал плечами. Елену передернуло.

«Страшно, — прошептала она. — Мне страшно. Я боюсь...»

Тимофей встретился с ее испуганным взглядом. Для него это было так неожиданно и странно! Он взял ее руку в свою, легонько сжал.

«Ну, ну, медсестра второго кавполка, крепче держись в седле, — подбодрил он ее. — Ну чего, чего ты боишься?!»

Елена покачала головой.

«Не знаю...»

Она и в самом деле не могла объяснить того, что происходило с ней. Все было так сложно и непонятно.

Тимофей покидал больницу с каким-то угнетенным чувством. Его неприятно поразила и. озадачила такая перемена в жене. Он знал ее другой — решительной, смелой, рассудительной. Это она поддерживала его в трудные минуты жизни. А теперь... Он объяснил эту слабость болезнью и делал все, чтобы восстановить ее душевное равновесие.

Время от времени Елену навещали коллеги, со всеми милыми сердцу Елены подробностями выкладывали школьные новости.

Приходил и Филипп Макарович — наглаженный, вежливый, участливый. Всем своим видом он как бы говорил: «Вот видите, к чему приводит неблагоразумие». При этом он даже ухитрялся коснуться ее руки, плеча. И Елене приходилось принимать подношения, чтоб избавить себя от этих липких прикосновений.

Еще только заслышав в коридоре елейный голос Филиппа Макаровича, Елена внутренне содрогалась. Его визиты угнетали и раздражали. Перед этим человеком ей не хотелось показываться слабой, беспомощной. И Елена пошла на хитрость, попросила няню, чтобы она говорила ему, когда явится, что больная спит. Но Филипп Макарович все же ухитрялся появляться в ее палате.

Часто приходила Фрося. Она работала стрелочницей и готовилась в железнодорожную профшколу. Елена, не таясь, любовалась ею. Фрося расцвела какой-то своеобразной, неповторимой красотой. Молодое тело ее достигло той поры, когда в округлостях форм еще таилась некоторая угловатость подростка, а в движениях уже угадывалась медлительная величавость женщины. Ее темные брови напоминали упругие и стремительные крылья деревенской ласточки, проносящейся над полями. Глаза — немного зауженные, как у пращуров-степняков, живые, умные, с мятежными сполохами. Алые припухшие губы горели на смуглом, с матовым отливом, продолговатом лице. У нее был небольшой, но грубоватый, по-пыжовски очерченный нос.

С приходом Фроси Елена отвлекалась от своих нерадостных мыслей, молодела душой. Фрося усаживалась, откидывала за спину тяжелую светлую косу, ту самую, из-за которой ее едва не исключили из комсомола. Елена всякий раз смеялась, вспоминая, как Фрося, увлекшись, разыграла эту сцену в лицах!

«Пора кончать со старым бытом! — копировала она секретаря комсомольской ячейки. — Мир-ровая революция не потерпит мещанства. Изгоним из союза молодежи буржуазные предрассудки, всякие нэпманские фигли-мигли!» К тому времени, — продолжала Фрося, — большинство наших девчонок с перепугу отрезали косы. Ну, он и напоролся на меня: «Или режь свое помело, или выставим из комсомола!» Вытащил меня на ячейку. «Фроська, — говорит, — игнорирует. Вызов бросает. Еще и губы красит, как самая заядлая буржуйка». — «Выгнать ее! — кричат. — Пусть не позорит пролетариат!» Что тут делать? Сорвалась с места да к Митьке — секретарю нашему. Кто, кажу, красит? Может, они у меня от роду такие! Вот поцелую, пусть глянут: крашеная или нет! Да в губы его... Так и свелось на смех. — Фрося озорно улыбнулась. — Видать, понравилось... На пост зачастил. Про любовь свободную речи вел. Послушала я его, послушала, и говорю: «Что ж ты за помелом бегаешь? За буржуйкой? Как же мировая революция потерпит такое?!» Отвязался».

От Елены у Фроси нет секретов. Все ей рассказывает. Нет, не полюбила еще Фрося. Ездит мимо ее поста молодой машинист, завлекает гудками призывными. Но не пришел еще Фросин срок. Дремлют в ней чувства. Дремлют до поры, до времени, чтобы однажды, пробудившись, на горе ли, на радость, взбунтовать кровь, жаркой волной разлиться по телу, завихрить в счастье или испепелить. Только так она сможет. Ее цельная натура не вынесет фальши, не потерпит обмана. А сейчас... Сейчас Фрося наслаждается радостью бытия, не задумываясь над тем, что ее ждет впереди.

Поистине эта девчонка была для Елены сущим кладом. Не подозревая этого, она скрашивала больничную жизнь Елены, заряжала ее энергией, отдавая часть своей неуемной жизнерадостности.

В прошлый раз Фрося рассказывала, как они ходили по дворам собирать подписи, чтобы закрыть церковь. Достала списки, карандаш, протянула Елене.

«Подписывайтесь, — сказала. — Сейчас я быстренько проверну это дело среди хворых».

«Так-то и быстренько, — усомнилась Елена. — Больше старушки лежат. Верующие».

«Ничего, — усмехнулась Фрося. — Подпишут...»

Елена и сейчас невольно улыбнулась, вспомнив этот разговор, хотя весь день была в тревоге. Вчера Тимофей сказал ей о готовящемся раскулачивании, и снова Елену охватил страх. Она лежала на койке и прислушивалась, ожидая Тимофея. Но он не шел. Елена все больше волновалась, не случилось ли чего с ним. За стеной хрипел человек, метался в беспамятстве, надрывно стонал. Елене начинало казаться, что это умирает Тимофей, что ему вогнал нож в спину кто-то из тех, кого раскулачивали. Ее больное воображение рисовало эту страшную картину в мельчайших подробностях, ибо она сама испытала внезапный, обжигающий холод металла, проникающего в тело. Елена содрогнулась. Напоминая о себе, заныли раны — тупо, надсадно.

Тимофей пришел, когда Елена уже перестала ждать. Вошел бодрый, пахнущий морозом. Шумно, как человек, окончивший трудное дело, вздохнул. Улыбнулся:

— Заждалась?

Подошел к ней, поправил одеяло, сел рядом.

У него действительно был очень трудный день. Впрочем, все началось еще накануне, когда Громов предупредил: «К Михайле можешь не идти». Тимофей не знал, что он этим хотел сказать. Приказ это или пожелание? Действует ли он из чисто человеческих побуждений, щадя родственные чувства? Или не доверяет? В обоих случаях это задевало Тимофея. Ему стоило больших усилий сдержать себя, промолчать. А утром, вопреки тому, что высказал Громов, сам повел из сельсовета отряд на подворье Михайла. Потом его видели у Милашина, на хуторах. Он устал, но старался не показывать этого.

С Еленой Тимофей вел себя так, будто не замечал перемен, происшедших в ней. Поэтому и в этот раз, встретив настороженно-вопросительный взгляд жены, постарался как можно беспечнее ответить на ее немой вопрос.

— Скрутили в один день всех: и своих, и хуторян. Вывезли на станцию, отправили.

Елена испуганно повела на него глазами.

— Не забудут они тебе этого.

— Тем хуже для них, — отшутился Тимофей.

Стараясь лишний раз не волновать Елену, он умолчал о том, как встретил его Михайло, какими ненавидящими глазами смотрел на него Милашин. Какой нужно было налиться злобой, чтобы отрубить своим коровам хвосты! А ведь Марьенко не остановился и перед этим!

— Не целоваться же с ними! — продолжал Тимофей. И вдруг посуровел: — Тут уж сила на силу: кто кому раньше шею свернет.

Елена слушала его, легонько кивала. Она понимала это не хуже Тимофея. А он уверенно говорил:

— Теперь быстрее пойдем. Есть чем отсеяться. В инвентаре не будет недостатка. Трактор на поля пустим... Во какая ширь колхозам открывается. И брешут все они, что грабим. Брешут! Свое забираем!

Елена радовалась, что все обошлось благополучно. Однако чувство тревоги не покидало ее. Она все время ожидала какой-то беды, но не знала, откуда, с какой стороны ее ждать.

— Будь осторожен, — просила Тимофея.

— Об этом не волнуйся, — успокаивал он. — Теперь намного тише станет.

Он и сам не особенно верил в это. Ведь некоторых раскулачили без высылки.

— Да, — перевел Тимофей разговор на другое. — У нас же новый секретарь ячейки. Двадцатипятитысячник. Из шахтеров сам. Вроде ничего парень. Зубастый. Только какой-то силикоз его душит.

— Это у них бывает, если долго на песчаниках работают, — объяснила Елена. — Профессиональная болезнь. Воздух ему нужен свежий.

— Чего-чего, а свежего воздуха нам не занимать, — пошутил Тимофей. И склонился над ней, откинул со лба прядь волос, поцеловал, заглянул в глаза: — Выписываться скоро будем?

Она улыбнулась одними уголками рта — виновато, болезненно.

— Горит... В груди жжет.

— На поправку пошло, — подбодрил он ее, прощаясь. — Теперь заживет. Ну, веселей гляди...

И Елена снова осталась наедине с бесконечной зимней ночью, со своей болью, с неспокойными своими мыслями. В ломкой и чуткой больничной тишине слышались глухие стоны, сонное бормотанье, вскрики, осторожные, шаркающие шаги, сдавленные, тревожные голоса.

За стеной все еще умирал человек. Умирал долго, трудно.

24

В ту зиму, может быть, с месяц держался небольшой морозец, К концу января откуда-то из-за далеких теплых морей приплыли густые туманы, сочащиеся парной моросью. Снег подался сразу осел, потемнел, подошел водой. По склонам яра, перегоняя друг друга, побежали шумливые ручьи. На взгорках зачернела земля, обнажаясь нехотя, стыдливо, будто зная, что не ко времени.

Потом примчались ветры — упругие, шальные, пахнущие весной, и сорвали с нее последние одежды. Они разгуливали по округе с какой-то бесшабашной удалью: улетали и возвращались вновь — порывистые, стремительные, нетерпеливые. Они все перепутали и вместо снеговых туч принесли грозовые облака.

Такого и старожилы не помнили — гроза в феврале! Она грянула ночью, пробудив людей ото сна. Раскатистые громовые удары сотрясали воздух. По небу метались молнии. Лил дождь.

— Не к добру, — глубокомысленно качали головами старики. — Ой, не к добру.

— Гром на голое дерево — последнее дело. К неурожаю.

— Знамение божье, — крестились богомолки. — Господь гневается.

А гроза отшумела так же внезапно, как и началась. И только ветры

по-прежнему торопили весну — свежие ветры, гудящие над страной.

Колхоз готовился к первой весенней страде. На бывшем пыжовском подворье, где размещалась колхозная усадьба, с утра до ночи толкались мужики. Одни готовили семена, другие ладили упряжь, третьи присматривали за скотиной. Здесь же работала бригада слесарей прибывшая из паровозного депо. Они ремонтировали инвентарь. В две смены работала кузница, оборудованная на подворье Маркела. Там же спешно сооружали новый свинарник. Тимофей с ног сбился, стараясь поспеть всюду.

Чаще всего он задерживался возле «фордзона», конфискованного у Милашина, внимательно приглядывался к работе Семена Акольцева, занятого подтяжкой подшипников.

— Ты уж не подведи, — говорил Тимофей озабоченно.

— Как миленький будет работать, — обещал Семен, ловко орудуя гаечными ключами.

Подле трактора Тимофей неизменно встречал своего племянника Егорку, перепачканного машинным маслом, сияющего. Он подавал трактористу инструмент, мыл в керосине детали, выполнял мелкие поручения. Егорке уже полных пятнадцать лет стукнуло, а по виду ему и больше можно дать: высокий, ширококостный — ив нем пыжовская кровь верх взяла. Окончил Егорка четыре класса. В летние месяцы был подпаском — помогал матери. Ведь без средств на жизнь остались, когда их Авдей вытурил из дома. Сейчас Антонида возле колхозных свиней управляется. А Егорка машинами увлекся. Пристрастие у него к механике.

— Дотошный парень, — говорил о нем Семен. — С понятием. Непременно трактористом сделаю.

И Егорка старался изо всех сил.

— Присматривайся, — в свою очередь подбадривал его Тимофей. — Привыкай. Глядишь, на курсы пошлем...

На трактор Тимофей возлагал большие надежды. Наконец-то можно будет по-настоящему возделать землю: взрыхлить как следует, глубже сорняки подрезать, лишний раз прокультивировать. И сроки работ значительно сократятся.

Много дел у Тимофея — хоть разорвись. Потому и обрадовался, когда появился новый секретарь партячейки Изот Холодов.

Ему не терпелось побыстрее ввести Холодова в круг хозяйственных интересов колхоза.

Как-то Тимофей снова объезжал поля — знакомил Холодова с угодьями, а заодно присматривался к озимым: можно ли будет хоть что-нибудь собрать с них. Приподнимаясь на стременах, он шумно вдыхал ароматы талого чернозема и, обращаясь к своему спутнику, взволнованно говорил:

— Слышишь, как пахнет? Слышишь?!

Изот неопределенно пожимал плечами.

— А вот когда спеет земля, — продолжал Тимофей, — ну, просто дух забивает.

— Не понимаю я в этих запахах, — признался Изот. — Вот в нутряном духе земли — разбираюсь. Имею понятие, где колчеданом, где сырым песчаником, а где гремучим газком попахивает.

Он неуверенно чувствовал себя на коне, сидел скособочившись, зажав повод и вцепившись в переднюю луку седла. Это не ускользнуло от наметанного взгляда Тимофея, еще когда отъезжали от конюшни. Он отвернулся, чтобы Изот не увидел промелькнувшую на его лице улыбку. И уже потом, в степи, не то спрашивая, не то утверждая, сказал:

— Видать, впервые верхом?

— Угадал, — проворчал в ответ Изот.

— А ты не сердись, — миролюбиво заметил Тимофей. — Ничего зазорного в том нет, коль не приходилось. Привыкнешь.

— Вряд ли, — отозвался Изот. Он качнулся, потерял равновесие. Пытаясь удержаться, резко натянул повод. Конь закружил под ним, дугой выгнул шею. — Стой! Стой! — испуганно закричал Изот, а в следующее мгновение уже лежал посреди дороги в грязи. Тут же подхватился, зло замахнулся на коня. А Тимофей рассмеялся громко, раскатисто, неудержимо.

— Да что ты его так?! — говорил сквозь смех. — Смирней того мерина и свет не видывал!

— Как бы не так, — сердито ответил Изот. — Заюлил, будто дьявол в него вселился.

— Заюлит, как губы рванул, — все еще смеясь, заметил Тимофей. И уже спокойнее добавил: — Повод пускай послабей.

— Ну его к гадам, — махнул рукой Изот, опасливо косясь на коня. — Не сяду больше.

— Вести будешь? — насмешливо спросил Тимофей. — Далеченько топать.

Изот нехотя подошел к коню

— Какая-то дурацкая скотина век укоротит, — продолжал ворчать, стараясь попасть ногой в стремя.

Это замечание насторожило Тимофея. Но гораздо больше его беспокоило, что Изот не шел на сближение. С какой-то непонятной, оскорбительной подозрительностью относился ко всему, что делалось в артели. Тимофей внутренне ощетинивался, но не терял надежды найти контакт с секретарем партячейки. Ведь им вместе одно дело делать. Он снова и снова пытался заинтересовать Изота хозяйством, вытащить его в поле. Однако всякий раз Изот озабоченно отмахивался:

— Ты уж как-нибудь сам. У меня и без того забот полон рот.

Тимофей сказал без обиняков:

— Присматриваться бы пора, учиться хозяйновать.

Холодов вспылил:

— «Хозяйновать»?! Знаем мы вас... «хозяев».

Что он имел в виду? Может быть, высказывание Громова, который, давая последние указания прибывшим в район двадцатипятитысячникам, поучал: «Помните, частнособственническая зараза у них в крови...»

Побледнев, Тимофей обернулся к Холодову:

— Ну, ну. Договаривай.

— Отчитываться будешь, — неприязненно глянул на него Холодов. — О подготовке к весенним полевым работам. Партсобрание созываю.

— Отчитаться можно, — сдерживая себя, согласился Тимофей. — А что ты к тому отчету добавишь?

Они надерзили друг другу. А, вскоре произошло еще более резкое столкновение.

Тимофей, как всегда, выкроил время, чтобы побывать возле трактора.

— А, племяш, — весело заговорил, увидев Егорку, который зачищал ржавые места. — Дело к концу, значит?

— У меня — к концу, — отозвался Егорка. — Завтра и красить можно.

Тимофей засмеялся.

— Главное — покрасить. — Егорка улыбнулся, гордый тем, что за ним задержки не будет. И тут же сокрушенно вздохнул: — У дяди Семена что-то со вкладышами не ладится.

Тимофей огляделся:

— А где он?

— Да тот забрал, — сказал Егорка. — Секретарь партейный. Агитацию делать.

— Агитацию? — не понял Тимофей. — Какую агитацию?

Егорка сдвинул плечами:

— Пришел, кидай, каже, все. Партейное поручение тебе агитацию делать.

Тимофей молча повернулся и широко зашагал к правлению. Он шел и закипал все больше. Ведь каким нужно быть далеким от всех артельных дел, чтоб в такую горячую пору снимать с ремонта единственного тракториста!

Злость и обида распирала Тимофея. Рванув дверь, он шагнул к Изоту, хрипло заговорил:

— Соображаешь?! Соображаешь, что творишь? — Увидел Семена Акольцева с кистью в руке, застывшего над большим листом бумаги. — «По-боевому встретим весну», — прочел вслух. Повернулся к Изоту, сорвался на крик: — На кой мне твоя агитация, когда трактор стоит?!

— Поосторожней в выражениях, — предостерег Изот, поднимаясь из-за стола.

Тимофей покосился на Семена, коротко приказал:

— Иди. Занимайся ремонтом.

Изот попытался было его задержать.

— Иди, иди, — велел Тимофей. — Мы тут сами разберемся.

— Ты за это ответишь, — пригрозил Изот.

Тимофей сощурился.

— За что «за это»?

Они остались вдвоем и не стеснялись высказывать то, что думали.

— Сам себе места не находишь, — сурово говорил Тимофей, — еще и других от дела отрываешь.

— Значит, «на кой агитация»? — перебил его Изот. — Так-так. Дожился человек. Коммунист. Анархию разводишь? Мелкобуржуазное нутро дает себя знать?

Тимофей взглянул на него исподлобья.

— С этими закидонами я могу послать тебя к ядрене фене. Понял? — И пошел к выходу, боясь, что снова сорвется. Уже от дверей предупредил: — Впредь чтоб не было этих фокусов — самовольничать, людей с работы снимать. В свободное время можешь агитировать сколько угодно...

А на следующий день Тимофея вызвали в райпартком. Причину вызова не сообщили, и Тимофей догадывался, что разговор пойдет об их столкновении с Холодовым. Тимофей и сам думал внести ясность в их взаимоотношения хотя бы по главным, коренным вопросам. И если Изот опередил его, что ж, значит, он тоже стремится к этому. Истина — всего дороже. Пусть секретарь райпарткома рассудит их.

Еще в приемной Тимофей обратил внимание, как странно — не то удивленно, не то испуганно — посмотрела на него всегда невозмутимая в обращении с ним Кладя — технический секретарь. У Тимофея не было времени раздумывать над тем, что бы это значило.

— У себя? — спросил он.

— Ждет.

По тому, как это было сказано, Тимофей понял: разговор предстоит не из приятных, — и, готовый ко всему, решительно шагнул за порог.

То, что он услышал, превзошло все ожидания.

— Явился? — проронил Громов, смерив его неприязненным взглядом. И сразу сорвался на крик: — Кто ты такой?! Кто ты такой?!

— Повторяешься, — дерзко ответил Тимофей. — Однажды уже спрашивал.

— Партийного секретаря подминаешь? Диктаторствуешь?! — продолжал Громов. — Кто дал тебе такое право?!

Тимофей не спеша, с виду совершенно спокойно, прошел к столу, сел.

— В этом доме не очень приветливые хозяева, — сказал он.

Перенапряжение последнего времени, связанное с созданием колхозов, раскулачиванием, бессонные ночи, ненормальное питание, бесконечные скачки по району, малые и большие неприятности — все это не прошло бесследно для Громова. А тут еще этот инцидент. В нем Громов увидел политическую подоплеку. Что ж получится, если не поддержать рабочих, пришедших на село?

— Ну, что там произошло? — уже более спокойно спросил он.

— Вижу, уже проинформирован, — отозвался Тимофей вздрагивающим от обиды голосом.

— Говори. Послушаю и тебя.

Зная беспокойный характер Тимофея, его постоянные поиски и сомнения даже там, где, казалось бы, все ясно и понятно, Громов тем охотнее принял на веру то, что рассказал ему Холодов, не давая себе труда разобраться в его жалобе. У него не было никаких сомнений в том, что у Тимофея и на этот раз какие-то завихрения, какой-то свой, особый, к тому же неверный, опасный взгляд на партийную работу в деревне. Это надо сразу же пресечь.

Громов слушал внимательно. Временами он сводил брови, и тогда на лоб набегали глубокие морщины.

— Погоди, погоди, — наконец прервал он Тимофея. — Это что же получается? По существу, ты отвергаешь роль рабочего класса на селе. Партия послала в деревню двадцать пять тысяч закаленных бойцов от станка, а ты ставишь под сомнение целесообразность этого мероприятия партии?

— Вовсе нет, — возразил Тимофей. — Прежде всего, я далек от обобщения. У нас речь о конкретном человеке. Небось ясно говорю: недотепа он, этот боец, когда дело касается хозяйства.

— Прежде всего он — представитель партии, — внушительно проговорил Громов.

— А я кто? — уставился на него Тимофей. — Да, да. Уж третий раз мы пытаемся выяснить: кто же я? Разве не райпартком послал меня на село?.. Но дело не в этом, — помолчав, продолжал Тимофей. — Я понимаю так: коль ты политический представитель — изволь и мужицкую премудрость постигать: прислушивайся, учись хозяйновать. Иначе какой толк? Сплошные убытки.

— Борьба за пятачок? — спросил Громов. — Экономистские лозунги?

— За свой пятачок! За наш пятачок. Разве это плохо?

— Мельчаешь, Тимофей, — упрекнул его Громов. — Представляешь, какую революцию совершаем? Как воплощаются наши идеи!

— Идеями сыт не будешь. Забыл, какой вопрос задавали на конференции? «Будет ли увеличена норма хлеба транспортникам?»

Громов сердито чиркнул спичкой, поднес к папиросе.

— Мы еще разберемся в этой провокационной вылазке.

Закурил и Тимофей. Прищурив глаз и отогнав от лица дым, глянул на собеседника.

— Разбирайся не разбирайся, а людям есть надо. Спрашивали и еще будут спрашивать.

— Значит, идти на уступки крикунам и маловерам? Ты это предлагаешь?

— Нет. Предлагаю увеличить выход зерна. Потому люди, занятые в сельском хозяйстве, и особенно «политические представители», — умышленно подчеркнул Тимофей, — должны знать, как выращивается хлеб. А Холодов не хочет вникать в хозяйство, не знает его и не желает учиться. Силой в поле не вытащишь.

— Да-а, — с сожалением протянул Громов. — Дал я тебе шахтера, настоящего пролетария, а ты и сам закопался в землю, и его норовишь пригрести. — Быстро глянул Тимофею в глаза: — Ты хоть газеты читаешь? Какие сейчас главные вопросы решает партия? Если забыл — напомню: борьба с правым уклоном, соцстроительство и оборона. А ты...

— Нам же страну кормить! — с болью вырвалось у Тимофея.

— Вот, вот. Кормить. Сегодня и завтра. А ты думаешь о завтрашнем . дне? — Он забарабанил пальцами по столу и уже тише продолжал: —

Надо найти главное звено, взявшись за которое, можно вытянуть всю цепь. Небось знаешь эти слова? И этим звеном в настоящее время является сплошная коллективизация на основе ликвидации кулака как класса. Так говорит партия. Ты можешь сказать, что полностью справился с этой задачей? Не можешь. Сколько еще хозяйств не вовлечено в колхоз! Холодов прав: нужна постоянная агитационная работа.

Тихо отворилась дверь. Вошла Кланя, положила газеты на стол перед Громовым и бесшумно вышла.

Тимофей проводил ее глазами, задумчиво проговорил:

— Кондрат Юдин ведь так и не вступил в колхоз. Не помогла агитация. На производство подался.

— Это тот... подкулачник?

— Какой там подкулачник.

Нет, зная Кондрата, всю его жизнь, Тимофей не мог согласиться с таким выводом. В том, что случилось тогда на сходке, он больше обвинял себя.

— Баламут он, этот Кондрат, и только.

— От этого нам не легче. Такие Кондраты вдвое вредны. Здесь, в селе, они подают дурной пример, и в рабочую среду несут частнособственническую заразу. Глядя на них, и другим захочется двух маток сосать.

Их разговор, начатый так бурно, вошел в спокойное русло. Правда, временами он снова обострялся. Но в этом вопросе у Тимофея и Громова не было разногласий: на двух стульях одновременно сидеть нельзя, у каждого человека должна быть определенная классовая принадлежность.

— Земля постоянного присмотра требует, — говорил Тимофей. — Любит, чтоб к ней — всей душой. Тогда и она щедрость свою показывает. А какой уход могут дать те, кто занят на производстве? Вот и дичают поля.

— Это ты верно, — подхватил Громов. Такая мысль не приходила ему в голову. — Надо будет что-то предпринимать.

Он считал, что разговор окончен. И как бы подводя итог, сказал:

— Вот так и договоримся. Недооценивать агитационную, организаторскую работу — значит положиться на самотек, на волю случая. Так и за двадцать лет ничего не добьешься. Нет. Только ломать. Ломать старые отношения в деревне, как их ломали в городе. Пусть диктат, но это диктатура пролетариата!

— Опять двадцать пять, — махнул рукой Тимофей.

— Ты это о чем? — насторожился Громов, уловив скрытую иронию в словах Тимофея.

— Все о том же. О том, что у нас развелось много таких агитаторов, которые лишь говорят красивые слова.

Громов заерзал на стуле, схватил новую папиросу, зажал зубами.

— Да-да, — продолжал Тимофей, нисколько не смущаясь недовольством Громова. — Такие «агитаторы» любое дело угробят. Порассуждать они любят. Лозунг провозгласить — тоже мастера. «По-боевому встретим весну!» А сами не хотят того понять, что сейчас этого недостаточно, что речь должна идти о хозяйственном укреплении артелей. Тогда не надо будет агитировать, не надо принуждать. Сами колхозы будут за себя агитировать.

— Все? — подчеркнуто холодно, как человек, не желающий скрывать свои истинные чувства, спросил Громов.

— Нет, не все, — запальчиво ответил Тимофей. — Между прочим, не грех и тебе, секретарь, подержаться за чапыги, коль хлеборобов учить собираешься!

Мочка наполовину отстреленного уха Громова налилась кровью, заалела спелой вишней, глаза наполнились свинцовой тяжестью.

— Теперь послушай, что я скажу. — Приблизился к Тимофею, навалившись грудью на стол. — Свое мнение можеціь оставить при себе. Последнее время уж больно много появилось разных «теоретиков». Некоторые, — продолжал он многозначительно, явно намекая на историю с Маркелом Сбежневым, — даже кулака не прочь втащить в социализм. Так вот... Советую выполнять директивы партийных органов.

25

Уже-давно закрылась за Тимофеем дверь, а Громов все еще не мог успокоиться. Во всяком случае, по его мнению, Тимофей путает в целом ряде вопросов. Конечно, ошибаться может каждый. Все дело в том, как заблуждающийся воспринимает критику, как он реагирует на нее. Одно дело — если по замечаниям товарищей делаются правильные выводы, иное — когда человек упорствует, усугубляет свою вину. Сталкиваясь с Тимофеем, Громов снова и снова приходил к заключению, что Тимофей не хочет внять голосу рассудка, что, заблуждаясь, он воинственно отстаивает свои заблуждения. А этого коммунисту нельзя прощать.

Как человеку сильному,-волевому, ему импонировала прямота суждений Тимофея, его манера изъясняться и даже резкость, с какой эти суждения высказывались. Нравилось и то, как Тимофей относился к делу, забывая о себе, о своем покое и благополучии. Тимофею нельзя было отказать и в принципиальности, твердости, с какой он излагает свою точку зрения на явления жизни.

Артем считал, что в стычке с Тимофеем поступил благоразумно, не дав разгореться страстям. Но от этого легче не было. Фактически он уступил. Уступил во всем: и в единоборстве характеров, и в более важном — во взглядах на партийную политику в деревне. Ведь он так и не смог убедить Тимофея, прибегнул к скрытой угрозе, которую, между прочим, отлично понял Тимофей и тем не менее не поддался, ушел, уверенный в своей правоте. Громов поймал себя на мысли, что ему легче работать с теми, кто повинуется беспрекословно, что с ними гораздо спокойнее во всех отношениях. Разве они могут позволить себе такие вольности, какие позволяет по отношению к нему, секретарю райпарткома, Тимофей Пыжов?! И почему Пыжов должен быть исключением? Он, Громов, располагает достаточными возможностями для того, чтобы раз и навсегда пресечь эти анархистские замашки... Но они схлестывались не впервой. Не впервые Громов раздумывает об этом. И всякий раз от решительных действий против Тимофея его удерживает какое-то подсознательное чувство.

Раскурив папиросу, он снова окутался клубами дыма, пытаясь уже более спокойно разобраться в том, что произошло. И должен был признать: во многом был не прав, о многом судил предвзято. Его, например, возмущало то, что Тимофей, в отличие от некоторых других, исполнительных, но бескрылых, постоянно рвется вперед, заглядывает в будущее, торопит его. А ведь таким и должен быть коммунист! Его коробила независимость, с какой держался Тимофей в обращении с ним, секретарем райпарткома. Но ведь он и сам не терпел угодничества. Тем более эта независимость была характерна для всей хозяйственной деятельности Тимофея. Что может быть лучше этого, если и сам Артем, выступая против излишней опеки, всегда ратовал за инициативу и самостоятельность.

Он даже обрадовался тому, что у него хотя и не без колебаний, но все-таки хватило душевных сил осудить себя, найти оправдание поведению и поступкам Тимофея. Ему казалось, что он успешно справился я с уязвленным самолюбием. Навсегда ли?

За окном грузно покачивались на ветру отягощенные пришедшими в движение жизненными соками ветви кленов. Они резко выделялись на фоне синего-синего, еще стылого, как бывает лишь ранней весной, неба. Обсев деревья шумной ватагой, ошалело кричали воробьи.

— Весна, — тихо проговорил Артем. Задумался. Мысли толпились беспорядочно, уносили его в завтрашний день и возвращали в далекое прошлое. Он с тревогой размышлял о том, что покажет эта весна. И тут же вспоминал о своей личной неустроенности в жизни. Одиноко живет Артем. Нет у него семьи. Не обзаводился ею, все как-то некогда было. То по военным фронтам носило, то за бандитами гонялся. А теперь новый фронт. И снова борьба. Где уж тут о семье думать, если и днем и ночью в седле, если месяцами не заявляется на свою холостяцкую квартиру, а если и выкроит для отдыха какое-то время, — валится здесь же, в кабинете, на жесткую кушетку.

Большое на его плечах хозяйство: отделение дороги, электростанция, паровозоремонтное депо, строительство нового локомотивного депо и сортировочной горки в Ясногоровке, кирпичный завод, железнодорожный узел, станция, кооперативы, мельницы, школы... а теперь еще колхозы. Темп жизни такой, что, будь в сутках все сорок восемь часов, — не переделаешь всего необходимого. А делать надо. По всей стране рушится старый деревенский уклад жизни, а на его обломках создается такое, что под силу лишь революционной партии, которая смело ведет народ по дорогам совсем не хоженным. В гуще рабочего класса возник дерзкий призыв: «Пятилетку — в четыре года!» — который овладел сердцами миллионов.

Каждый новый день приносил новые заботы, ставил свои требования. Артем потянулся за газетами. «Диктатура труда» проводила «Вседонецкий угольный митинг». Через всю полосу легли слова! «В боях за промфинплан мы должны победить!» Артем пробежал глазами заголовки: «Шахта № 1 выходит в шеренгу лучших!», «В атаку на нераспорядительность и неполадки», «Решительный отпор нарушителям труддисциплины», «Виновата комсомольская ячейка», «Шахта «Италия» должна быть ударной!» Артем пожалел, что не попросился к угольщикам. Конечно, работать с горняками ему было бы несравненно легче. Но он пошел туда, куда послали. И теперь вынужден выслушивать колкие реплики того же Тимофея, который советует ему учиться хлебопашеству. Причем советует, очевидно, не без оснований. Все эти севообороты, агротехника, технология сельского хозяйства, как выразился Тимофей, не только для Холодова, но и для него, Громова, темный лес. Вот и на Седьмом окружном съезде комбедов, когда речь шла о практике ведения хозяйства, Артем чувствовал себя совершенно беспомощным. Но стоило делегатам заговорить об организаторской работе — самочувствие его сразу менялось. Тут уж он был, как рыба в воде. Оно и по делам видно. Кое-где все еще лишь намереваются прихлопнуть кулаков. А он уже и с этим справился, как было отмечено в докладе председателя окрисполкома.

Просматривая газету, Артем мысленно продолжал разговор с Тимофеем. По его мнению, всем взял Тимофей: и одержимостью в работе, что особенно ценил Артем, и знанием дела, и хозяйственной хваткой. Вот только мягковат, когда надо быть классово непримиримым. Правда, он показал себя настоящим бойцом в столкновении со своей родней. Даже брата сам раскулачивал. Да только рановато складывает оружие. Вот и Сбежнева проморгал, позволил втереться в доверие. Юдина оправдывает. А борьба не кончилась, она только разгорается. «Очистим Б-Янисольскую организацию от кулацких элементов, залезших в партию», — призывает «Диктатура труда». Значит, приспосабливаются враги, пользуясь каждой лазейкой, находя себе адвокатов среди партийцев.

Страницы газеты дышали жизнью — сложной, многогранной, трудной.

«Кулак пробирается на производство. Кулак в рабочей блузе — опасный враг!» — предупреждала «Диктатура труда». И Громов задумывался, прикидывал, что можно и нужно сделать, чтобы не допустить этого явления на предприятиях района.

Печатались материалы выездного заседания президиума окрисполкома в Павловском районе под заглавием: «Там, де не було більшовицького розуміння завдань». А ниже: «Вогонь по куркульських сільрадах, по підкуркульниках, що засіли в радянському апараті!»

Громов хорошо помнит резолюцию ЦК, где прямо сказано: «Партия получила полное основание перейти в своей практической работе от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества к политике ликвидации кулачества как класса». Газета предупреждала, что новый курс неизбежно приведет к более ожесточенной классовой борьбе, особенно на селе. Кулак применит все силы и методы, чтобы помешать новым грандиозным мероприятиям партии по реконструкции сельского хозяйства. И надо потерять всякое политическое чутье, чтобы не понимать этого, чтобы позволить чуждым элементам так опутать себя. Нет, у себя Громов не допустит збиковщины. Подумать только, восемь лет орудовал этот кулак Збиковский в Екатериновке под маской селькора и общественного деятеля. На виду у районных руководителей фактически «стирал лицо Советской власти как диктатуры пролетариата».

Одна из заметок сообщала, что в Амвросиевском районе подкулачник убил активиста. Такие сообщения все чаще появляются на страницах газет. Все ожесточенней становился враг. Когда сгорела постройка Тимофея Пыжова, Артем склонен был рассматривать это происшествие как несчастный случай. Но потом последовало нападение на жену Тимофея, гибель Ильи Гарбузова. Осмотр тела позволил установить, что до того, как наступила смерть от переохлаждения, Гарбузов был сильно избит. И, наконец, покушение на Афанасия Глазунова-

Артем взял «Правду». Его внимание сразу же привлекла большая статья «Головокружение от успехов». Он, как обычно, пробежал глазами первые абзацы и вдруг остановился, будто споткнулся. Снова возвратился к прочитанному. И оторопел, увидев фамилию генсека. Это было непривычно и поэтому ошеломляюще. Артему понадобилось некоторое время, чтобы сосредоточиться, и только после этого он смог углубиться в чтение. Для него перестали существовать все звуки: и шум весеннего ветра, и воробьиная перебранка, и дребезжащий стук пишущей машинки, на которой трещала Кланя. Он остался один на один с беспощадными, бьющими наотмашь обвинениями. Значит, то, за что его хвалили, — головотяпство и чуть ли не предательство?..

Такого чувства Артему еще никогда не приходилось испытывать. Прежде всего, это была растерянность человека, который вдруг начинает понимать, что ничего не понимает. Ни для кого из них — низовых партийных работников — не было секретом, что требование ускорить коллективизацию исходило свыше. Так говорили им в окружкоме, обязывая решительней и энергичней проводить эту работу. Этим целям служили и последние директивы о сплошной коллективизации на основе ликвидации кулачества как класса. Личные взгляды и убеждения Артема полностью соответствовали партийному курсу. За осуществление этого курса он боролся со всей партийной страстностью. И вот теперь выясняется, что его действия оказываются глубоко ошибочными.

Громов снова склонился над статьей, перечитывая ее абзац за абзацем. Внезапно он запнулся, будто поймал себя на чем-то нехорошем. Даже оглянулся — не видит ли его кто в этот момент. Шутка ли — усомниться в правильности написанного!

Наверное, были причины для такого выступления. А он, Громов, рядовой партии, ее боец, сомневается, доискивается какой-то «высшей истины» в то время, когда слово генерального секретаря должно быть для него законом. Единственное, что он, Громов, еще может предпринять, — это немедленно перестраиваться. Может быть, хоть этим он в какой-то степени оправдается перед самим собой за те мучительные колебания, ту слабость, которым так неосмотрительно, так глупо поддался.

Резко, требовательно зазвонил телефон. Вызывали из окружкома. Он сам принял телефонограмму. Совещание назначено на завтрашнее утро.

В кабинете было сизо от табачного дыма. Артем притушил папиросу, с силой вдавив ее в пепельницу, поднялся, подошел к окну, открыл форточку, подставил разгоряченное лицо ворвавшемуся мартовскому ветру.

26

Слушали коммунисты Холодова. Хотя каждый из них уже читал статью, — слушали молча, внимательно, словно надеясь открыть для себя еще что-то очень важное и нужное. Голос Холодова, громкий и резкий, был как бы созвучен тону статьи.

— Да-а, — кончив читать, заговорил он. — Накуролесили вы здесь здорово. И совершенно прав товарищ Сталин, выступив с принципиальной, большевистской критикой.

— К счастливой жизни поспешали. — Игнат Шеховцов поскреб затылок. — Да и то сказать, — продолжал он сурово, — что ж не поспешать, коли терпежу нет жить, как прежде жили.

Его поддержал Семен Акольцев, недавно принятый кандидатом в члены партии. На Семена возлагали большие надежды как на первого колхозного тракториста.

— Дядька Игнат дело говорит, — загорячился он. — Не со злого умысла тот перегиб.

— Со злого или нет, — внушительно прервал его Холодов, — а надо исправлять положение. Предлагаю завтра же вернуть колхозникам незаконно обобществленную птицу и мелкий скот.

— Да уж доведется, — согласился Игнат. — Авдеич давно предлагал, так указаний не было.

В решении записали! «Признать критику правильной. Статью принять к сведению и руководству в работе. Впредь строжайше не допускать искривлений и перегибов генеральной линии партии».

О новом уставе тоже докладывал Холодов. Вновь вспыхнули цигарки, заклубился сизый дым.

— Надо использовать этот устав, — подытожил он, — как огромную агитационную силу. — Закашлялся надсадно, к лицу прилила кровь. — Хоть бы курили меньше, идолы. — Подошел к форточке, распахнул ее. — Мы должны сделать так, чтобы этот устав стал родным каждому колхознику. Думаю, не мешало бы распределить членов нашей ячейки по бригадам.

Вообще после стычки с Тимофеем он о многом передумал. Очевидно, и разговор с Громовым, — а такой разговор состоялся вскоре после встречи Громова с Тимофеем, — подействовал. Холодов с большим интересом стал вникать в хозяйство, поняв, что был не прав, сцепившись с Тимофеем, отвергнув его добрые советы.

Да, многое уже постиг Изот, а вот верхом так и не научился ездить. Пользуется двуколкой. Весь день колесит по полям и бригадам — то сам, то вместе с Тимофеем. Глядяна Тимофея, так же, как он, брал в руки ком земли, соображал: «Не поспела еще».

— Вот-вот будет готова, — вчера сказал Тимофей.

А земля и впрямь была уже не такая липкая, как прежде. Подсыхает. И вот докладывает Тимофей ячейке:

— Весна, конечно, ранняя. Дня через два по буграм сеять можно. К тому все готово: и инвентарь, и упряжь, и тягло, и семена, а главное — люди. Хоть сейчас в поле веди.

И Холодов согласно кивал головой.

— Правда, — продолжал Тимофей, — тебе, Семен, пока хода нет. Засядешь со своим «фордзоном». А пароконными плужками можно бы попробовать. О пшенице и кукурузе тоже разговора не может быть. Тепла мало.

— Пусть прогреется землица — вставил Игнат.

— Не без того, что, гляди, еще и снежком притрусит, — забеспокоился Савелий, писавший протокол.

— Да, всего можно ждать, — согласился Тимофей. — Очень рано завесеннело. Но овес кинуть можно. Ничего с ним не будет. Наоборот, быстрее в рост пойдет. Прямая выгода.

Холодов внимательно слушал, запоминал, окончательно приходя к выводу, что учиться надо, что ему еще далеко до Тимофея, который по-настоящему крепок в хозяйских делах.

А Тимофей между тем говорил:

Агроном нам край нужен. Кустарничаем мы. По дедовским приметам живем. Ты уж, Изот, как член бюро потолкуй с Громовым. Новое дело негоже начинать по старинке.

— Потолкую.

— Ну, а озимые, — заканчивал свою информацию Тимофей, — решили не перепахивать. Что даст — и на том спасибо. С осени включим эти земли в новый севооборот.

Повестка дня исчерпалась. В «разном» ничего не было. К восьми вечера уже и закончили совещание, разошлись. И лишь Тимофей остался еще раз просмотреть, уточнить карту полей, подвести итог дня, в тишине подумать о том; что еще предстоит сделать. Завтра чуть свет, как всегда, соберутся бригадиры получать задание, а потому надо загодя определить, кому куда вести своих людей.

Тимофей рассматривал план колхозных угодий, и ровные квадраты, ромбы, косяки, начерченные на бумаге, оживали перед его мысленным взором, оборачивались гектарами засеянной, вспаханной и еще гулевой земли, которую предстоит поднять. Все на этой карте отмечено, как есть: и неудоби, и толока, и небольшой луг, и огороды. Еще минувшей осенью колхоз занимал землю, расположенную лишь по другую сторону железнодорожной колеи. А сейчас им прирезали большой участок целины, начинающейся сразу же за Бурлаковой криницей. Вместе с Холодовым Тимофей уже побывал там. Хорошие могут получиться поля — земля выгулявшаяся, жирная. Перевернуть плугом дерн да так и оставить на все лето, чтоб перегнил. Теперь нетрудно это сделать — трактор и не такую твердь возьмет. И людей много не потребуется. Семену Акольцеву с добрым прицепщиком и дел-то всего дней на пять. А осенью, хорошенько прокультивировав, озимую пшеницу высеять. Верное дело. Можно засыпаться зерном.

В комнате полумрак. У стола, где сидит Тимофей, светлей, а по углам таятся тени. Колеблющийся свет лампы отбрасывает блики на старый диван с витиеватой спинкой, приобретенный отцом, которому захотелось поразить воображение односельчан. Его нисколько не смущало, что диван, предназначавшийся для украшения дворянских гостиных, выглядел белой вороной среди прочей, по-деревенски грубой, обстановки их дома. Его занимало другое: мол, глядите, Авдею Пыжову ничего не стоит обзавестись дорогой вещью, позволить себе такую роскошь. Мальчонкой Тимофей любил взбираться на этот диван и раскачиваться на его мягких пружинах.

Как все это далеко! И будто происходило не с ним, а с кем-то совсем другим.

Сейчас на этот диван садятся посетители, подремывают на нем бригадиры во время утреннего наряда да иногда, задержавшись допоздна, коротает остаток ночи Тимофей.

Тимофей думал о Холодове, радуясь переменам, которые произошли в нем. Хорошим помощником становится Изот. Видно, понял, что не было у Тимофея намерения подмять его, подчинить, диктовать свою волю. Наоборот, о нем же пекся, о его авторитете. И ничего в том зазорного нет — учиться. Новое дело, новые условия — они требуют этого. Село — не шахта. И мужику, с его пониманием своего долга, со своими воззрениями, еще далеко до рабочего. Вместе с тем он чует, стало ли его дело твоим кровным делом, отдаешься ли ты ему всей душой, понимаешь ли так, как понимает он, выросший на земле? Все это надо учитывать, принимать во внимание. Иначе как же. Иначе не пойдут за тобой. Так и останешься — пришельцем, чужаком.

Да, Изот на глазах преображается. А теперь еще кооптировали в состав бюро райпарткома — серьезней, вдумчивей стал относиться к своим обязанностям. Правда, иногда еще срывается. Вот и на этом собрании: «Накуралесили вы тут здорово», — сказал, делая ударение на «вы». К чему это? Похоже — отмежевывается. А зачем? И так все знают, что он человек новый, что к нему нет никаких претензий. Хотя еще не известно, как он поступил бы, будучи на месте Тимофея.

27

Да и долгой же казалась Кондрату эта ночь. И ходил по заводскому двору с одностволкой под мышкой, и дремал, забившись в сторожку, укутавшись ветхим тулупом, который и тулупом-то совестно было назвать: заплата на заплате, и овчина на носких местах пооблезла, как голое колено стала, даже вша не держится. Вместе с заводом перешел, тулуп от француза Батистейна Морсиа как спецодежда. Не один крутоярский дед тер его, в сторожках доживая свой век. А теперь вот Кондрат обрядился. Зябко в таком тулупе — всласть не подремлешь. Потому снова пускался Кондрат в «мандры». Ходил и разговаривал сам с собой:

— Чи кобеля какога приучить? Неплохо бы, а? Все живая душа...

Смотрел на восток — не светает ли.

— Казали, гляди в оба, особливо держи на примете «склад готовой продукции». Застройщики, мол, крадут кирпич. А скоки ж это возов надо, чтоб обкласть хату?

Он вспомнил разговор с Петром Ремезом, его насмешки, что, дескать, облюбовал Кондрат никудышнюю работу.

— Кому никудышняя, а мне в самый раз, — продолжал Кондрат — Кое-как отстоял ночь, не без таго, чтобы соснуть какой часик-другой, а день — вольный. Тут тебе и займайся хозяйством, ежели Ульяна укараулит.

Ночь нависла черная, непроглядная. Молодой месяц был такой тонкий, будто вконец сработавшийся, до предела сточенный серп — уже не нужный, бесполезный. Он вовсе не светил и появился на темном беззвездном небосводе бог весть зачем.

— Да, в такую ночку токи шкодить, кто толк понимает, — говорил Кондрат. — Вот накрыть воров! А? Небось все ахнули б. Небось премию дали б. В газетке пропечатали б...

И тут его мысли приобрели совсем другое направление.

— Как же ты теперь, Тимошка, от головокружения своего очухаешься? Казал же: не спеши, как голый... купаться. Мужику подумать надобно. Схочет пойти в колхоз — пойдет. Не схочет — силой гнать нечета. По доброму согласию, стало быть, надобно, как в статейке сказано. А ты темп давал. Думал, бога ухопил за бороду. Немало их со страху вписалось! Это я устоял. Ты — наганом грозился. Мишка Пыжов самогон ставил, улещивал, чтобы в колхоз вступил. А я — ни в какую. И ведь угодил в самую что ни есть струю партейного курсу.

Кондрат прислушался. Было очень тихо. Даже собаки угомонились. И лишь издалека доносились натужные вздохи паровоза.

— Вот и ты, Маркел, — продолжал Кондрат, — туда ж гнул. А что с таго получилось? Кажуть, десять лет допра схлопотал. Сидел бы тихо — гляди, и пронесло б. Да, — продолжал неторопливо, — и твои, Тимошка, плохи дела. Ой, как плохи. Не иначе — дадут по тому месту, откуда ноги растут. Искривлял партейную линию? Искривлял. Ливольвертом размахивал? Размахивал. В статейке все про тебя прописано.

Ему почудилось, будто кто-то крадется в темноте. Взял ружье на изготовку, отступая, пискнул дрожащим фальцетом:

— Стой! — Не узнал своего голоса, но осмелел, закричал громче: — Стой, сучий сын, палить буду!

В следующее мгновение он почувствовал, как кто-то сзади схватил его за воротник и бросил на землю. Падая, он уронил ружье и, даже не делая попытки сопротивляться, зажмурился, поднял руки, зачастил:

— Токи не убивайте, деток малых не сиротите. Берите — не перечу, голосу не подам, ничего не видел, ничего не чул. Краще стреножьте, чтобы не убег.

Единственная дочка Кондрата давно имеет семью, живет с мужем на Урале. А малых деток он приплел, чтоб разжалобить грабителей. Но, странное дело, его никто и де пытался убивать. Кондрат открыл глаза, осторожно покосился в одну сторону, другую. Огляделся. Поблизости никого не было. Чертыхнулся. Путаясь в тулупе, встал, поднял ружье. Еще раз огляделся. Стояла глубокая ночь, дремучая тишина. Недоумевающе пожал плечами.

— Да что же это, мать-перемать!

Ожесточенно плюнул, двинулся к сторожке, продолжая удивляться, что же это могло с ним приключиться. Он просто не сообразил, что, , пятясь, наступил на низ волочившегося по земле тулупа.

Все еще в сердцах отплевываясь, Кондрат осмотрел ружье — не повредилось ли при падении? Нет, обошлось. Закинул его за спину. Ружье было древнее, иностранной системы. Тоже перешло от француза — бывшего хозяина завода. Какой-то искусник уже и ложе ему самодельное поставил из яблоневого комля. Вчера Кондрат, видать, впервые за многие годы, почистил его, смазал. Задумал после смены зайцев погонять. Одно дело — Ульяне дичины добыть. А главное — испробовать, что оно за удовольствие разные «князья и графья» от охоты получали. Своего ружья у Кондрата никогда не было. Ну и рассудил: почему бы не попользоваться этим, поскольку возможность такая имеется.

Окончилось дежурство — подался в степь. Миновал Бурлакову криницу, пересек балку, что вела к песчаному карьеру, ударился в сторону Кругленького леса, или байрачка, как его все тут называют. Не замечая первозданной красоты ранневесенней степи, он медленно брел, рассуждая вслух:

— Поохочусь, отведу душу. Видать по всему — зверя невпроворот. Вольготно, должно быть, ему тут. Бурьяны такие, что еле ноги тянешь — настоящие крепи. Чего-чего, а шапку заячью добуду. Шапку бы мне к зиме край надобно обновить.

Кондрат сдернул свой треух, осмотрел. На нем уже и следа не осталось от ости.

— Зараз мы задаром добудем. Нам это как все равно высякаться.

Кондрат огляделся.

— Гуляет земля, — проговорил осуждающе. — Забрать забрали у хозяев, а к делу не произвели. Мне оно, конечно, со старухой что надо? Самую малость. Хлеб тоже, как пролетарьяту, дают. Приварок какой ни есть с огорода имеется. Теперь еще мясом завалю. Чего ему, ружжу, без дела быть? Хай служит. Хай зайцев бьет.

Что-то взметнулось у него из-под ног. Инстинктивно отпрянул, вздрогнул; как держал ружье, так и выстрелил ненароком. А пара серых куропаток, напугавшая его, полетела совсем в другую сторону. Дремавший невдалеке заяц ошалело вскочил и пронесся мимо Кондрата. И только темная полоска, где он сбил изморозь на сухих травах, обозначила его убегающий след.

— Тьфу ты, напасть! — в сердцах воскликнул Кондрат. — И надо же такому случиться! Сам в руки давался — бери...

Не успел он договорить, как увидел еще одного зайца. Кондрат вскинул ружье, нажал на спусковой крючок. Заряд срезал куст репейника далеко позади.

— Убег, — удивился Кондрат. — Да что он, заговоренный? Прямо ж в него палил.

Пришлось снова перезаряжать. И снова стрелял Кондрат. И снова зайцы убегали. Лисовина тоже поднял — здоровенного красно-желтого красавца. Пока вскидывал ружье, успел намерить воротник Ульяне, да только и «воротник» тот убежал, на крутом повороте вырулив распушенным хвостом, точно веслом.

Нет, Кондрату определенно не везло с охотой. Он уже совсем было упал духом, как вдруг увидел притаившегося зайца, всего метрах в десяти от себя. Кондрат очень хотел добыть зайца, и он поторопился. Заряд взметнул землю у самой лежки, казалось, лишь напугав зайца. Однако несколько дробин, очевидно, попали в него. Заяц убегал на трех лапах, и Кондрат пустился за ним следом, на бегу вставляя новый патрон непослушными, трясущимися руками. Они колесили по степи, может быть, час, может быть, два — убегавший раненый зверек и его неумолимый преследователь. Заяц залегал все чаще, все ближе подпуская к себе охотника. Но и Кондрат спотыкался, путаясь в цепких, густых бурьянах, падал. Он уже расстрелял все патроны, но в азарте все еще на что-то надеялся.

И все-таки он изловчился, накрыл жертву. Обрадовался. Вот она, его новая шапка, под ним. Все же добыл...

Только теперь он по-настоящему ощутил усталость. Да и то сказать, разве в его годы бегать за зайцами? Нет, коли в этом и заключается вся прелесть охоты — не завидует он князьям и прочей буржуазии.

А солнце успело подняться высоко — весеннее, щедрое.

Кондрат заторопился домой. Подвязал зайца, прикинул вес, остался доволен добычей.

— Матерый, — сказал перекидывая веревку, служившую торочком, через плечо. — Добрая будет шапка.

Еле дотащил Кондрат зайца. Упрел весь. Веревка невыносимо резала плечо. Да и ружье будто стало тяжелей. Однако, миновав крайние хаты, Кондрат расправил плечи, приосанился. На жердях у Маркелова подворья сидели мужики. Кондрат еще издали увидел их и вовсе заважничал. Подошел, не спеша свернул «козью ножку», потянулся к Игнату Шеховцову за огоньком.

Мужики сидели хмурые, сосредоточенно сосали цигарки.

— Что носы повесили? — спросил Кондрат, незаметно передвигая зайца из-за спины вперед.

— Танцевать нема чего, — отозвался Игнат. — Это лишь у тебя, как погляжу, райская жизнь. Зайцев гоняешь...

— Не токи зайцев, — пыхнул дымом Кондрат. — Ноне вночи покрупней дичину настрахал.

— Во как! Что ж то за дичина?

— Грабителей отваживал от кирпича.

— Скажи, — удивился Лаврентий Толмачев. — Кто ж это мог быть?

— А ты, Лаврушечка, слушай его, — вмешался Игнат. — Не такого еще наговорит. Небось не поймал? — повернулся к Кондрату.

— Куда ж поймать, когда коней в кнуты взяли. Аж загремела бричка, Да и пост кидать нельзя. Може, навзнарошки так подстроено было. Тут гляди да гляди. — И перевел на другое, догадываясь, чем озабочены мужики. — Тимошка, кажу, очухался от своего головокружения?

— Тимофея Авдеича не займай, — окрысился Игнат. — Правильная у него линия. Может, когда и свихнулся, так не по своей воле.

— Так я что? — заговорил Кондрат. — Я ничего.

— Тут другое жуем, — вставил Лаврентий. — Оставаться в старом колхозе, или по своим дворам разбегаться, или, може, какие новые будут, поскольку выходит, будто эти колхозы неправильные.

— Правильные, — убежденно возразил Игнат.

— Кажуть, и раскулаченных, кого выслали, всех до единого вернут. Мол, напутали власти на низах. Ответ держать будут.

— Какой еще ответ? — махнул рукой Игнат. — Не бывать этому. Кулак, он кулаком и останется, захребетным.

— А народ шатнулся, — глянув на молчавшего все это время Харлампия, продолжал Лаврентий.

— Ага! — живо откликнулся Кондрат, — Значит, по доброй воле — нет охотников?

— Не мели своим дурным языком, — снова вмешался Игнат. — Будто у нас принуждали кого. Може, скажешь, Афоньку Глазунова тащили? Сам пришел. А поди ж ты...

— Жить всем любо, — многозначительно подхватил Кондрат, — всякой божеской твари. Хоть бы зайца взять... — И осекся. Не станет же он рассказывать, каких трудов стоил ему этот трофей.

Но внимание к зайцу уже было привлечено.

— Где добыл? — спросил Харлампий.

Кондрат кашлянул в кулак, небрежно скосился на зайца.

— Считай, по-домашнему. Токи минул Бурлакову криничку, вышел к Баевой пасеке, а он лежит — развалился, как барин. Выгулялся, кажу. Вон какое брюхо наел. А ну, вставай.

— Так и кажешь! — удивился Лаврентий.

— А что, ежели он и не думает подниматься? Видать, смекнул, что не моя стихия лежачих бить. Видать, чуял: побежит — тут ему и конец.

— И где ты научился охотницким байкам? — усмехнулся Харлампий.

— Не мешай человеку, — вступился за Кондрата Лаврентий, поторопил его: — Сказывай.

— Ну, а он лежит и в ус не дует, — продолжал Кондрат. — Вставай, кажу, бо нет у меня данных разговоры разговаривать. Тоже, видать, понял и вздумал обхитрить. Ка-ак сиганет вбок. Да кто Кондрата обманет — дня не проживет. Приложился, ну и вот... несу. Одним выстрелом поклал. А мне, в аккурат, шапку надобно обновить.

— Линяет он, — заметил Харлампий. — Потянулся к зайцу, легко выщипнул клок шерсти. — Погляди.

Мех и в самом деле был клочковатый, свалявшийся, так и лез за руками. Весь бок Кондрата, где висел заяц, был в шерсти. Но Кондрат не хотел замечать этого. Он был доволен своим трофеем. Добыть первого в жизни зайца и вдруг услышать такое. Нет, тут уж Кондрат не мог оставаться равнодушным.

— А ты не скуби! — возмутился он. — Каждый тут будет скубти. Сперва добудь, а там хоть и вовсе опатрай. «Линяет», — передразнил Харлампия, — С твоей бороды тоже можно выскубти... Первым сортом шкура пойдет. Вон гладкий какой да увесистый. Пока дотащил — торочок мало не распахнул навкось. Нагулянный заяц. Самога жира...

— Погоди, погоди, — перебил его Игнат, присматриваясь к трофею Кондрата. — Это ж зайчиха!

Кондрат недоверчиво покосился на Игната.

— Да еще, видать, на сносях, — продолжал Игнат. — Гляди. Вже и брюхо выскубла — гнездо мостила.

— Так я ж ее и шукал, — вмиг перестроился Кондрат, отодвигая свою добычу подальше за спину. — Повадилась, стерва, яблоньки обгрызать.

— Браконьерничаешь? — продолжал наседать Игнат, — Уже и запрет давно, а ты котную...

— Всех их, гадов, бить надо, — возразил Кондрат. — Расплодились — спасу нет.

Вмешался Харлампий:

— Законы ж есть, голова твоя садовая.

— Законник выискался! — взвизгнул Кондрат. — Кто тебя в колхоз вписал? Жинка вписала. Так ото б молчал!

— Дурак же ты, Кондрат, как погляжу. Ну и вписала. Не об том же разговор.

— Савелию нужно донести, — заключил Игнат. — В сельсовет. Може, — повернулся к мужикам, — зараз и спровадим туда?

— Ха, настрахал, — ершился Кондрат, поправляя ружье и невольно отступая. — Вам тот Савелий, може, найвысшая власть, а мне он... до однога места. Мне — дирекция власть.

А сам в сторону, в сторону и дай бог ноги. Повернул за угол, снял добычу с плеча, сторожко оглядываясь, прикрыл полой и подался к своему подворью огородами, тяжело вырывая ноги из оттаявшей и напитавшейся влагой рыхлой земли.

28

Больничная линейка медленно и мягко катила крутоярскими улицами. Кучер то и дело придерживал коней. Тимофей велел ему не спешить, потому что каждый резкий толчок отдавался в груди Елены болью. Елена осторожно вдыхала свежий весенний воздух. Почти три месяца пролежала в больнице, и не удивительно, что теперь у нее кружилась голова. Она будто впервые видела улицы, и плетни, и хаты, и потерявший крыло ветряк, пригорюнившийся на сырту, и церковную колокольню. Креста на ней уже не было, и купол, крашенный бронзой и уже потерявший свой первоначальный блеск, стал удивительно похож на луковицу.

Елена улыбалась. Она радовалась солнцу, песне раннего жаворонка, петушиному гомону, печным дымкам, скандальной воробьиной перепалке, затеянной посреди дороги. Радовалась жизни, к которой возвратилась, ее звукам, краскам...

А сбоку за ней наблюдал Тимофей. Придерживая одеяло, накинутое поверх пальто на плечи Елены, он с тревогой замечал, что нет-нет и появляется в ее глазах то выражение страха, которое делает Елену такой непохожей на себя.

Тимофей нашел ее руку, слегка пожал, ободряюще улыбнулся. Елена попыталась ответить ему тем же. Но потом, когда их окликнул Игнат Шеховцов, бледные губы ее снова как-то жалко искривились.

— Поотсыхали бы руки у того убийцы, — сказал Игнат. — Не могу простить себе, что послушал тебя, Алексеевна, одну отпустил. — И без видимой связи обратился к Тимофею: — Афонька ноне коней и корову домой увел.

— Как увел? — не понял Тимофей.

— Да вот так. Мы с Харлашей уже и совестили его, и лаяли. Ни в какую. Пошел в сельсовет землю требовать.

Елена вспомнила, как Афанасий Глазунов на последнем занятии просил «навчить» его заявление в колхоз писать; как он, здоровый и нескладный, раньше всех из ее учеников решительно шагнул за порог под дождь.

«Не он ли?» — вздрогнув, подумала.

Тимофей ощутил эту дрожь, заторопил кучера!

— Трогай, а то мы и к вечеру домой не попадем. — Повернулся к Игнату, который, сняв шапку, смотрел им вслед, крикнул! — Сейчас приду!

Сообщение Игната обескуражило Тимофея.

«С чего это Афонька повернул так круто?» — забеспокоился он, с тревогой думая о том, что произошло.

Размышления Тимофея прервали чьи-то пронзительные крики.

Линейка выкатилась на перекресток. Под нее чуть не угодил Кондрат.

— Что такое? — Тимофей кинулся к нему.

Из-за ближних плетней выглядывали выбежавшие на крик бабы, ребятишки.

— Унес, — сокрушенно выдохнул Кондрат, рукавом вытирая взмокший лоб.

— Что унес? Кто?

Кондрат еще тяжело дышал, возбужденно вертел головой.

— Надо же случиться такой стихии! — заговорил взволнованно. — Ведь шапку, окаянный унес. Токи освежевал да понес тушку Ульяне, на какой момент отлучился соли взять, а он, гад его дери, и схопил, и понес.

— Да толком ты сказать можешь? — допытывался Тимофей.

Кондрат непонимающе взглянул на него, на Елену, будто только сейчас увидел их, как-то сразу сник, опустил руки, поплелся назад, бормоча под нос:

— Гицеля на тебя нет, идол лохматый... Ну уж погодь, погодь...

Тимофей и Елена переглянулись.

— Похоже, кроличью шкурку кобель унес, — проговорил кучер.

Они поехали дальше. Теперь им вслед смотрели, повиснув на плетнях, любопытные бабы, бесцеремонно, громко, не заботясь о том, слышат ли их или нет, перекликались:

— Гляди-тко, Тимошка свою повез!

— Дождался!

— Чула, бабоньки, любовь у них — позавидовать!

— Как-то теперь будет?

— А что?

— Кинет ее Тимошка, вот что. Кажут, порченая стала.

— Как это — порченая?

— Ну, навроде Параси, царство ей небесное. Та заговаривалась, а эта всего страшится. Мания у ней.

— Несчастье-то какое! Краще б уже не жить.

Бабы еще долго судачили, строя догадки, оставит Тимофей Елену или нет. А они, к счастью, слышали только начало разговора. Линейка покатила дальше.

Едва они отъехали, встретился Дыкин, церемонно раскланялся:

— С выздоровлением вас, Елена Алексеевна.

Елена сдержанно поблагодарила. Ей неприятна была эта встреча. Она инстинктивно прижалась к Тимофею. А Дыкин, подчеркнуто не обращая внимания на Тимофея, многозначительно продолжал:

— Ждем вас, Елена Алексеевна. С нетерпением ждем.

Он снова с достоинством склонил голову, выпрямился и, едва линейка тронулась, пошел своей дорогой — важный, напыщенный.

— Ну и тип, — смехнулся Тимофей. — песи-то, спеси сколько.

— Серьезный мужчина, — вставил кучер, хлестнув вожжами по бокам лошадей.

— Да-да, — задумчиво проговорил Тимофей. — Такие, дорвавшись до власти...

Откуда ни возьмись — разудалая пьяная компания. Впереди — повозка, на которой восседала бабка Пастерначка. Мужики, бабы горланили на всю округу:

...У Матющенка Алешки собрались, подпили трошки — иорданской.

Эх! Иорданской!..

Компания промчалась мимо с гиком, свистом, покатили тачку под уклон.

— Что это? — удивленно спросила Елена.

— В «рай» повезли, — хмыкнул Тимофей.

— Как, в «рай»? — не поняла Елена.

Вмешался кучер:

— Почет такой старухе. Роды у Алешкиной жинки. приняла, дите сберегла. Вот ее и возят...

Елена пожала плечами. Сколько уж она живет среди гагаев, а никак не может привыкнуть к их чудачествам. Свадьбы, похороны, крестины — что ни возьми — не так, как у людей. Все переиначено. Она хорошо помнит, как трудно ей было осуществлять закон о всеобуче.

В какую семью ни явится, один ответ: мол прожили жизнь неуками, и ничего, то ж и деткам, особенно девчонкам, не к чему мозги сушить.

Елена вздохнула.

— Крепись, — понял ее по-своему Тимофей. — Почти приехали.

Они подъехали к верзиловскому двору. Их встретила Киреевна. Взмахнула руками, точно наседка крыльями, заторопилась навстречу, — приземистая, грузная, переваливаясь из стороны в сторону. Запричитала:

— Слава тебе, господи! Возвернулась наша лебедушка, наша зорька ясная, цветик аленький!

Обняла Елену, как дочь любимую, прижалась к ней, замерла. Потом отстранилась, пытаясь получше ее разглядеть. Увидела морщинки, залегшие у испуганных глаз и возле рта, осторожно, будто незрячая, коснулась седой прядки у бледного виска, жалостливо покачала головой. Губы ее задрожали и, всхлипнув, Киреевна снова припала к Елене, уже не противясь чувствам, не сдерживая слез.

Елена молча гладила ее вздрагивающие плечи, растроганная встречей.

— Вот те и на, — проговорил Тимофей. — Радоваться, Киреевна, надо, а вы в слезы.

— Ну да, ну да, — отозвалась та. — Как не радоваться? Слава богу — выдюжала.

Елена порывисто поцеловала ее дряблую, еще мокрую от слез щеку.

— Спасибо вам, Киреевна, — сказала взволнованно, — за все спасибо.

— Это тебе, дочка, благодарность наша, — возразила старушка. — Радость ты нам принесла. — И засуетилась, приглашая в дом: — Входи, входи. Как же, ждали. Мужики вчера в хате глянец наводили. Все трое. Скребли, мыли. Особливо малой старался. Как же он, сердешный, мамку собирался стренуть!

— В школу его отослал, — вставил Тимофей.

— Бедный мальчик, — тепло улыбнулась Елена.

— Богатый, — поправила старушка, пропуская Елену вперед. — Душою хорошей богатый. Это счастье великое.

— Ну, расхвалили, — усмехнулся Тимофей. — Не красна девица.

Они вошли в дом. В комнатах и впрямь было по-особенному чисто.

уютно. На окнах — белоснежные занавески, на глиняном свежеподмазанном полу — пестрые домотканые дорожки. И даже цветы на столике.

— Подснежники! — обрадовалась Елена. — Смотри, Тимоша, подснежники! Сережа принес?!

— Кто же еще? — усмехнулся Тимофей. — В байрачек бегал.

— Сидайте к столу, — приглашала Киреевна. — Зараз подам перекусить.

— Что вы, что вы, — замахала руками Елена. — Хоть оглядеться дайте.

— Перво-наперво в своем дому откушать надобно, — стояла на своем старушка. — Супротив обычая нельзя.

— Верно, — поддержал Тимофей. — Только пусть она, — взглянул на жену, — отдохнет немного. К тому времени Савелий Тихонович придет обедать, Сережка явится. Праздник так праздник.

— Ну да, ну да, — вынуждена была согласиться старушка. Постояла у двери, скрестив руки под грудью, умиленно глядя на Елену, и вдруг, вспомнив что-то, метнулась по своим делам, озабоченно проговорив: — Не перестоялось бы!

Тимофей подошел к Елене, наклонился, поцеловал.

— Вот ты и дома.

— Хороший мой, — запрокинув голову, ответила Елена. — Ласковый, хороший. — И вдруг глаза ее расширились, наполнились страхом. — Не отдам! Никому не отдам! — заговорила, словно в бреду, прижав его к себе.

Он гладил ее волосы, говорил насмешливо, как всегда в таких случаях, стараясь свести все к шутке:

— Думаешь, позарится кто?

Елена просто не обратила внимания ни на его слова, ни на игривость, с какими они были сказаны. Опасения Елены касались совсем иного.

— На работе у тебя все хорошо? — отстранившись, спросила его в упор.

— А что? — не понял ее волнения Тимофей.

— Я читала статью...

— Статья как статья, — отозвался он. — Правда, резковата. А в остальном... согласен. Нельзя человека заставлять делать то, что против его совести. Толку от такого работника не будет. Это все равно, что с немилой жить — будто и под одной крышей, а чужие.

— Не поняла я многого, — задумчиво проговорила Елена.

— Как? — удивился Тимофей. — Ясней ясного сказано. — Подсел к ней, обнял. — С теми же коммунами, что получилось? Увлеклись. На песке дом начали ставить без крепкого фундамента. Одно дело — сознание у людей еще не доросло: вроде и потянулись к новой жизни, а в душе — собственники. Сама говорила об этом. Другое — материально не подготовлены.

— Это так, — согласилась Елена.

— Или обобществление возьми, — подхватил Тимофей, — Всю мелкую живность свели: коз, овец, курей... По неопытности это, а не от головотяпства. Того же Громова возьми...

— Тебя же хвалили за это обобществление, — вставила Елена.

— Вот, вот. Сначала заставили. Потом хвалить начали, в пример ставить. Сейчас роздали всю мелкоту по дворам. Нет, — заключил он уверенно, — статья нужная.

— Почему же побежали из колхоза? — спросила у него Елена. — Вот и Афанасий Глазунов...

— Афоня — это дело другое. С ним еще надо разобраться. А кое-кто, верно, отшатнулся. Зато остались настоящие, надежные. По крайней мере все станет на свои места. И нам легче будет работать.

29

Петро недовольно покосился на Степаниду, проворчал:

— И зудишь, и зудишь...

— Ас тобой иначе и нельзя, — ответила она, отложив рубель и сдергивая с качалки прокатанную наволочку. — Только гули на уме.

— Старую песню поешь, — отозвался Петро, тоскливо подумав: «У людей бабы как бабы, а эта — из гадючьих спинок».

Он неприязненно посмотрел на жену: костлявая, жилистая, мужеподобная. «Ни кожи, ни рожи, — чем дальше думал об этом, тем больше озлоблялся. — Иные, глядишь, после дитя телом наливаются, хорошеют. Эта же, родив, подурнела, вовсе сухостоем стала, верстой коломенской».

У печки сидела Танюшка, не по-детски серьезная, молчаливая, таращила глазенки то на отца, то на мать.

— Из моей песни слова не выбросишь, — между тем снова заговорила Степанида, с силой надавливая на рубель.

— Хватит! — оборвал ее Петро. — На работе умаешься, как черт, в этакую непогодь, и дома покоя нет.

Он подошел к дочке, протянул пряник.

— Смотри, Танька, что тебе батя принес.

Девочка взяла пряник, снова уселась на свою скамейку, потянула гостинец ко рту. Однако, откусив кусочек, перевела взгляд на мать, сунула пряник в карман платьица.

— Мне уже это надоело, — продолжал Петро, вышагивая по комнате. Остановился у стола, где Степанида катала белье. — Слышишь? На-до-ело!

— Ладно! — примирительно сказала Степанида. — Думаешь, мне не надоели твои шашни? Строительство затеяли, над каждой копейкой трясусь, а ты вином заливаешься.

— Ох и нудота! —  сердцах воскликнул Петро. — Не за одно, так за другое зацепится... Хватит тебе денег. Да и не свои пропивал — Емелька Косой поднес.

— С чего это он такой добрый?

— А то уж у него спрашивай, — ответил Петро и повернулся к Танюшке. — Съела пряник? Вкусный?

Танюшка оттопырила карманчик, заглянула в него.

— Тут сидит, — проговорила. — В калмашке.

— Зачем же его беречь? Ешь. Матке дай попробовать.

— Пусть сидит, — возразила Танюшка, прикрывая карман рукой. — Пло челный день...

— Ну и ну, — усмехнулся Петро. — Вижу, хозяйкой растешь.

А Танюшка возилась со своей куклой, тихонько укоряла ее:

— Длянь ты непослушная. Тебе гули в голове. А мне тебя колми? Да? Не велика балыня...

Степанида кончила катать белье, собрала его, сложила в комод. Потом начала накрывать на стол, крикнула дочери:

— Танька, обедать! Быстро на свое место.

Петро стоял у окна, отчужденно смотрел во двор. За его спиной Степанида гремела посудой, продолжала ворчать:

— С ног валишься. Все спешка, спешка... А ты чего ждешь? — окликнула его. — Разобиделся? Особое приглашение нужно?

Петро присел к столу.

— Сорочку сменишь, — уже мягче сказала ему Степанида.

— Зачем? — оторвался от еды Петро. — Чистая еще.

— К Тимошке пойдем.

Петро выжидающе глянул на жену.

— Ленку он забрал из больницы. Проведаем.

Петро пожал плечами. Никогда они не были у Тимофея, а тут вдруг...

— Родниться надумала?

Степанида помедлила с ответом. Немного погодя заговорила:

— Слов нет. Сволочной у меня брательник, заядлый. Выродок какой-то. Палец в рот не клади — откусит.

— Все мы кусаемся.

— За свое кусаться не грех, — вела Степанида. — А этот ведь на сто дворов гавкает. В другое время и силой не заставили бы меня с ним валандаться. А нынче ничего не поделаешь — его власть. Може, все-таки даст себя знать родная кровь, може, выручит при нужде...

Они собирались недолго. Танюшку заперли дома. Шли улицей, низко раскланиваясь со знакомыми. Степанида продолжала злословить:

— И Ленка шибко нос дерет.

Степанида вспомнила схватку за наследство. И хотя ей в драке попало больше всех, она могла понять и Анну, и Евдокию. Но Елена... ее поведение было для Степаниды необъяснимо.

— Подумаешь, «нам ничего не надо». Как же, бессребреница. И что Тимошка в ней нашел? Здоровый мужик, а взял пигалицу.

— Ну и ядовитая же ты.

— Что думаю, то и говорю, — отозвалась Степанида. Некоторое время шла молча, а потом снова заговорила: — Еще и рогатым ходит.

— Ты это о ком? — не понял Петро.

— Да про Тимошку же. Краля за нос его водит. Пока Тимошка по делу где занят, а хахаль тут как тут.

— Не бреши.

Степанида усмехнулась.

— Что мне брехать? Люди говорят. До времени, мол, шито-крыто было. А попала в больницу — оно и выперло. Подарки приносил: парфюмерию разную, цветы... Известно, интеллигентное обхождение. Учитель...

— Ишь ты! Это Тимошке добрый кукиш.

— Приглянул бы девку попроще, чтоб без баловства разного, — за счастье бы почитала такого мужа иметь. А эта...

— Да-а, — Петро даже руки потер от удовольствия, — прошиб Тимошка со своей дворянкой, обмишулился. Верно говорят: знай, сверчок, свой шесток.

Когда вошли на верзиловское подворье, Степанида предупредила мужа:

— Не ляпни чего лишнего. — И еще с порога завела елейно-приторно: — Где же наша страдалица? Где же наша болезная?..

— Входите, — пригласила Елена, несколько растерявшись.

Тимофей поднялся им навстречу.

— Хоть и говорят, что незваный гость — хуже татарина... — начала было Степанида.

— Раздевайтесь, — прервал ее Тимофей. — Как раз на чай попали.

Со своей сестрой Тимофей никогда не был близок. В нем все восставало против ее хитрости, стремления во всем искать выгоду, против стяжательства, болезненной страсти копить про черный день. Обнаружить ее неискренность было нетрудно, и родственные отношения между ними едва поддерживались.

Между тем Степанида прошла в горницу.

— О, и дядя Иван здесь! — Повернулась к мужу: — Вот видишь, Петя, как хорошо. — И снова — к хозяевам: — А я прослышала: Леночку Тимоша домой забрал. Ну как не навестить! — Осмотрелась. — А где же Сережа? Карамелек вот принесла ему. — Повернулась к Елене: — В школе или гуляет? — и не стала ждать ответа. — А ты, Леночка, все хорошеешь. И бледность тебе к щщу.

— Хворь никого не красит, — хмуро сказал Иван. Он сидел усталый, сникший, склонив седую голову, словно прислушиваясь к чему-то. — Не красит, — повторил задумчиво.

— Да-да, — быстро согласилась Степанида. Она успела заметить что-то новое в выражении глаз Елены. Будто боязнь таится в них. И Степанида объяснила это по-своему. «Шкодит, — удовлетворенно подумала она. — Шкодит и страшится, что Тимошка дознается».

В сенях курили Тимофей и Петро. Разговор у них не клеился.

— Весна, — говорил Петро.

— Да, весна, — согласился Тимофей.

При этом Петро думал о том, что весна принесет ему побочный заработок — застройщики зашевелятся. Глина, песок, солома, лес, камень — все это надо подвезти. А то и в замес коней пустить. В колхозе не очень лошадьми разживешься. К нему придут... А Тимофея совсем по иному поводу волновала весна — не за горами сев.

К Петру Тимофей не был расположен. Однако и особой вражды не питал. По крайней мере, Петр не становился поперек пути: хотя и в колхоз не вступил, но и за свое хозяйство не цеплялся, отказался от земли, грабарил, теперь вот в сельпо служит извозчиком.

Курили, перебрасывались малозначащими фразами.

— Весна — всему начало, — говорил Петр.

— Весенний день — год кормит, — поддакивал Тимофей.

— Скоро в поле?

— Днями думаем овес кинуть.

— То так, — соглашался Петро. — Рожь говорит: сей меня в золу да в пору, а овес говорит: топчи меня в грязь — я буду князь.

Их позвали в комнату. Киреевна устанавливала посреди стола самовар.

Петро задержался у вешалки, возле своего пальто. Вошел с бутылкой в руке, залихватски поставил ее на стол.

— А это лишнее, — проговорил Тимофей. — Ни к чему оно...

Петро замялся, не зная, что сказать.

— Оно, конечно, — начал неуверенно, — в чужой монастырь со своим уставом не суйся... Да без бутылки вроде и праздник — не праздник.

— Чего там! — подхватила Степанида. — По маленькой за Леночкино здоровье. Как, дядя Иван?

— Причина важная, — отозвался Иван. — За кого другого, еще подумал бы. А за Ленку нельзя не выпить. Из гроба поднялась.

— Вот и я говорю, — снова вмешалась Степанида. — Считай воскресла! Уж на что я не терплю этого зелья, а выпью.

— Если б оно и впрямь давало здоровье, — усмехнулась Елена, наливая себе чаю.

Тимофей принес кофточку, накинул Елене на плечи, сел рядом, подвинул к ней сахарницу. Степанида видела их глаза. То, что светилось в них, говорило само за себя. Она не могла не почувствовать той душевной теплоты и взаимного уважения, которые царили в этом доме. Как не похоже было все это на то, что происходило в ее семье! И Степанида еще больше озлоблялась.

«Ну-ну, ублажай, — злорадно подумала она о Тимофее. — Эта «птичка» еще покажет свои коготки». А вслух сказала:

— О своем здоровье, Леночка, самой думать надо. От мужика той заботы не дождешься. Редко какой поможет по дому. Это у меня Петя молодец — горя не знаю.

Петро даже поперхнулся, услышав такое. Решил вставить и свое слово:

— У меня делов поменьше, чем у Тимофея.

— Дела могут подождать, — стояла на своем Степанида. — Тут уж от человека зависит, что ему дороже — работа или жена.

— Ну, хватила, — вмешался Тимофей. — Кто же сравнивает то, что не идет ни в какое сравнение.

— Зарапортовалась девка, — ввернул Иван. — Да коли б все мужики возле баб сидели...

— И все же при желании можно найти время для семьи, — поддержала Степаниду Елена.

— О том и я толкую, голубушка, — заговорила Степанида. — Уж больно горяч Тимоша в работе. Про все забывает.

Тимофей понял, куда гнет Степанида. С вида — льстит ему, а на самом деле — натравливает на него Елену. Он хотел было оборвать ее, пресечь эту двойную игру. Но раздумал. Как-никак — гостья.

— Отсеемся — побольше свободного времени будет, — сказал, внушительно посмотрев на сестру.

Степанида поспешила замять этот разговор, потянулась с чашкой к самовару, перевела на другое:

— Емельяна видела. Ну и гадина, скажу вам. И гром и молнии мечет на Тимошу.

— Та гроза, — криво усмехнулся Иван, — ак говорят английцы, «стом ин э ти кап».

— Вы, дядя Иван, английцев сюда не путайте, — сказала Степанида. — Откуда им знать про наше житье-бытье? — И все же поинтересовалась: — Что же эта тарабарщина означает?

— Шторм в чашке чаю, — ответил Иван.

Степанида непонимающе пожала плечами.

— Ну, если по-нашему, так вроде фунт дыма, — пояснил Иван, — Ничего, значит, у Емельки не получится.

— Да, приходил, — вставил Тимофей. — Статью показывал, грозил.

— Каков! — с наигранным негодованием воскликнула Степанида. — Пусть еще благодарит, что не загремел вместе с Михайлом и другими своими дружками.

Даже Елене, которую ничего не связывало с высланными родственниками, стало неловко. Для нее семейный вечер был испорчен так же, как и для Тимофея.

...Совсем иначе расценила эту встречу Степанида, Она была весьма довольна собой.

30

Крутое зло кипело в душе Емельяна Косова. В колхоз ему не удалось пристроиться. Более того, отобрали нажитое, лишенцем сделали.

— Хорошо, что не выслали, — говорила Глафира. — Не дай бог дознаются про Гарбузова — в тартарары загонят.

— Меньше болтай, — предупредил ее Емельян. — Все напасти от длинных бабьих языков.

— Что я — дура?

— То-то, — примирительно отозвался Емельян. — Со всей компании лишь нас бог миловал, не допустил до высылки.

Да, было от чего скрипеть зубами. Из всего, что имел Емельян, только приусадебный участок остался — приравняли со всеми остальными. Каково Емельяну, если только и помышлял о том, чтоб всех обставить, если правдами, а больше неправдами в хозяева выбивался.

Первое время, оставшись без дружков своих сердечных, попритих Емельян, больше в хате отсиживался, как крот в норе. Все опасался, что, озлобившись, его выдадут дружки, которые вместе с ним Ильюшку порешили. Нет, обошлось. Потом смекнул: нечего бояться — сами вкачались в то «мокрое» дело, так что не с руки им доносить. Побаивался, что его тоже могут выслать вслед за другими. Но и этого не случилось. Раскулачили, забрали добро и забыли о нем. Тогда-то Емельян и пустил слушок, что вернут высланных. Кое-кто задумался, а Афоня Глазунов и вовсе сбежал. Видать, Михайло добре напугал.

Осмелел Емельян, стал на людях появляться. С Петром Ремезом ближе сошелся. Нет-нет, и встретятся за бутылкой. Выпьют, посидят, позлословят, и вроде легче становится.

Петру Емельян завидует. Вовремя он концы обрубил. Вне подозрений теперь у новой власти. Работает. И должность не то, чтобы видная — извозчик в сельпо, а к рукам кое-что прилипает. Такое время, а он домину гонит и не боится — грабарил, заработал на строительстве. Справка имеется.

Сетовал Емельян на свою долю, плакался, а подвыпив, лютостью наливался, грозил:

«Попомните Емельку! Еще не сказал он своего остатнего слова!»

Петро с легкой иронией смотрел на него — плюгавого, ершистого, будто успокаивал, а сам больше травил:

«Ладно уж тебе, не береди душу. Все равно ничего не сделаешь. Крепко они на ноги стали».

«А то еще поглядим! — бахвалился Емельян. — Вдвоем если взяться, — не будут успевать чухаться».

«Мне оно ни к чему, — сразу же возразил Петро. — В политику не вмешиваюсь».

Емельян возмутился:

«Обошел всех — ив кусты!?»

«А чего мне вперед пнуться? — невозмутимо продолжал Петро. — С меня власть ни гроша не вытряхнула. Опять-таки при деле — сам знаешь».

«Твое дело тоже допром попахивает, как через меру хапанешь», — напомнил Емельян.

«Как сказать, — озлился Петро. — Не пойманный — не вор».

«А как накроют?»

«Все меньше дадут, как за политику. Ты так разумеешь, а я иначе, — сказал Петро. — Всяк по-своему с ума сходит. Вот и занимайся, чем тебе угодно. Я того знать не знаю и ведать не ведаю».

«И за это низкий поклон, — все еще сердясь, с издевкой подковырнул Емельян. — Ловко ты с новой властью поладил».

«А мне все едино, какая власть».

Так и не смог Емельян. подбить Петра в сообщники. Хоть и одного поля ягоды, да вкус разный оказался.

Попытался Емельян поближе с Кондратом Юдиным сойтись. Вспомнил, как он на сходке в Тимошкины планы клинья вбивал. Пригласил Кондрата к себе, бутылку самогона выставил. Затеял разговор о том, о сем, прощупывая, можно ли на него положиться. А Кондрат выжрал самогон и говорит:

«Щось у тебе, Емельян, мачтаб не тот. Мы с Михайлом по этому самому колхозному вопросу не одну половинку кокнули».

Пришлось Емельяну еще выставлять. И снова Кондрат пил, хватал щербатым ртом воздух, как верховодка, выброшенная на берег, кривился, говорил:

«Скажи Глашке, хай чебреца трошки додает. Очень даже приятственно для вкусу. А то ще буркуна можно или полынку. Всю вонь сымает. Да-а. Токи не мяту. Упаси бог, мяту класть — форменные капли датского короля, что несмышленым приписывают у внутрь».

Емельян ему о деле, а он знай свое гнет:

«По части настою — то, брат, моя справжняя стихия».

Емельян ему про беды свои да злость неисходную, а Кондрат, пьяно икая, в ответ:

«Ме-е-ели, Емеля, твоя неделя, поскольку я зараз пролетари-и-ат».

Ни до чего не договорился Емельян, только угощал зря.

«Для первого разу ни-и-чего, — окончательно захмелев, бормотал Кондрат, — Еще вдругорядь потолкуем. Я на том колхозном вопросе с Ми-и-хайлом...»

Емельян бесцеремонно выпроводил гостя, досадуя, что позволил себя обвести.

«Вот тебе «вдругорядь», — поднес к его носу кукиш. — Иди, пока кобеля не натравил».

На том и окончились деловые разговоры с Кондратом. Понял Емельян — никому нельзя доверять. Если что и делать, так только самому. Он даже на колхозный двор стал похаживать. Мужики, они и есть мужики: чего не закурить, коли угощают. Емелька ли подносит, кто другой — какая разница? Лишь бы дармовой табачок потягивать — своему экономия.

Дымит Емельян с мужиками, а сам недобрым, завидющим глазом окрест поводит. Вот этот хлев, что на Маркеловом подворье, наладились было они с Михайлом поджечь, чтоб и скот погубить, и на Маркела натравить милицию. Не удалось. Игнат Шеховцов попутал все карты, так пальнул из двух стволов, что едва ноги унесли. Тогда Егорий Матвеевич и удумал подложить винтовки.

«Сгорит ли, нет, еще не ведомо, — сказал он, — К тому же, гадай, куда следствие поведет! А подметное письмо да оружие — дело верное. Не отвертится против таких улик».

С умом они все сделали. Сначала винтовки подложили, пробравшись к клуне огородами. Подождали, когда снежком запорошит следы, а тогда уже и письмецо направили. Что ни говори, башковитый был старик. Как сказал, так оно и случилось. Загремел Маркел. Еще раньше их загремел...

Вчера Емельян видел, как трактор опробовали после ремонта. Сбежались мужики отовсюду — радуются. Семена Акольцева поздравляют. А тот помощника хвоего — Егорку Пыжова — посадил рядом с собою на крыло и ну круги выписывать: то на малой скорости, то как скаженный кидается, только земля летит из-под шипов.

«Успел-таки наладить к посевной», — недовольно подумал Емельян.

А Семен остановил трактор, чтоб поработал на холостом ходу. Запыхкала, вздрагивая, выхлопная труба, выбрасывая сизые кольца, медленно тающие в воздухе. Машину обступили, стали пожимать Семену руку, обнимать.

— Ну-ну, — желчно шептал Емельян, глядя на эту искреннюю радость. — Не зарано ли праздник празднуете?

Дождался Емельян ночи, прихватил загодя приготовленный ломик, сошел со двора. Крался, как тать, по теневым сторонам улиц, жался к плетням и заборам, кляня полную луну, выкатившуюся так некстати.

Емельян пробирался к бывшей пыжовской усадьбе, где стоял трактор. У него еще днем созрело решение «походить» возле него ломиком: много ли ему надо, чтоб угомонился!

Он проник на подворье через дыру в заборе, скрытую кустами сирени. Трактор был от него метрах в пятнадцати. Но на его сиденье Емельян увидел Егорку Пыжова. Хмелем и злобою напоенный рассудок толкал: подобраться сзади да хватить ломиком по голове, чтоб никаких свидетелей...

Емельян напрягся, готовый броситься на Егорку. В это время заскрипело сиденье — Егорка зашевелился, сполз с трактора, заходил вокруг него. Видимо, боролся с дремой.

— Ничего, умаешься, — беззвучно шептал Емельян, таясь в своем укрытии.

Егорка походил еще немного, присел возле трактора на колоду, поднял воротник пиджака.

Клонится Егоркина голова, безвольно падает на грудь. И то сказать, наморился за последние дни: от зари до зари возле трактора с дядей Семеном. Успели к посевной. Даже раньше все сделали. Да и сегодня хлопот было много, пока запустили, наконец, двигатель. А радости сколько! Сколько впечатлений! И нет уже сил у Егорки противиться тяжелой усталости. Угрелся в теплом пиджаке, а свежий, весенний воздух пьянит, кружит голову. Привалился Егорка к колесу, обнял спицу, вздрогнул, падая в глубокий колодезь, задышал ровно, размеренно.

Не видел Егорка, как от кустов отделилась черная тень, заскользила, прижимаясь к земле. Он видел широкое весеннее поле и слышал песнь жаворонка — звонкую, переливчатую, монотонный рокот трактора. Над горизонтом встает солнце — большое, яркое. Прямо к солнцу ведет Егорка трактор, а сзади пролегла борозда — прямая как стрела. На душе светло, радостно. Так легко никогда не дышалось. Его переполняет гордость. Еще бы — он первый на селе тракторист. Это ему поручили перепахать все межи, вести борозду туда, куда хватает взгляд. Но что это? На его пути стоит человек. Поднял сжатые кулаки, грозит. Сверкают на его плечах офицерские погоны, поскрипывает портупея, звенят кресты. Когда-то Егорка видел этого человека. Да-да. То было очень, очень давно. Он прискакал к ним на подворье. У виска глубокий шрам, глаза пустые, холодные. На рукаве — череп скалит зубы. «То ж батяня», — слышит Егорка голос матери. «С дороги! — кричит Егорка. — Подомну!» Человек пятится, не переставая грозить. Радиатор уже у его груди. Он отпрыгивает в сторону, хватает Егорку за плечо, норовит стащить с трактора. Егорка упирается, сильней сжимает баранку. Сейчас, сейчас он освободится от этих цепких рук.

— Ну и мастак спать, — говорит кто-то совсем рядом. — Что клещук впился в колесо — не оторвешь.

Егорка открыл глаза, увидел склонившегося дядьку Лаврентия, который тряс его за плечо. Потянулся, расправляя затекшие ноги, сказал:

— А я, дядя Лаврушка, пахал...

— Спал ты, сучий сын, — отозвался Лаврентий, закидывая ружье за плечо.

— Наладили?

— Так-то караулишь? — не слушая его, продолжал Лаврентий, — Хоть самого за ноги тащи.

— Не, — возразил Егорка. — Весь вечер караулил. Разве на какой миг задремал.

— Ну, ладно, ладно, — миролюбиво сказал Лаврентий. — Катись додому.

Егорка поднялся, коснулся рукой ствола берданки.

— Стреляет?

— А то как же!

— Ну-ка, спробуйте.

Лаврентий снял ружье с плеча, повел стволом в сторону кустов. Там что-то зашелестело, будто пробежал кто-то.

— Кобелина, мабуть, — прислушавшись, проговорил Лаврентий. Повернулся к Егорке. — Не сомневайся. Сделал, как надо. Да что ж без надобности палить? Наполохаєм зря людей серед ночи — спасибо не скажут...

А Емельян еле отдышался, свалившись на пороге своей хаты, вытирая со лба обильный пот. И надо же случиться такому. Совсем рядом был, у цели, а пришлось бежать. Едва не застукал Лаврентий на горячем. Да еще и напугал так, что до сих пор в коленках слабость. И лом кинул, и ноги еле унес. Как еще не вскрикнул! Оттого, наверное, что дыхало перехватило, когда тот дьявол ружье направил.

Нет, Емельян не думал смиряться. Сейчас не удалось, в другой раз свое сделает.

— Всю жизнь исковеркали, — зловеще шептал он. — Но ничего, ничего, и мой час придет...

31

Уже неделю назад начала полевые работы бригада Игната Шеховцова. На участках, отведенных под овес, валили репейник, татарник, выпалывали осот, полынь. Тут же сгребали бурьяны в большие копны и жгли. Костры дымили, пока подсыхали отволоженные стебли, а затем вдруг бросали к небу огромные языки пламени.

Вместе со всеми работал и Изот, решивший всерьез постигнуть мужицкую премудрость.

Так и прошел этот день. Лишь окончив работу, Изот почувствовал чертовскую усталость.

— Набил руки? — смеясь, спросил Тимофей.

— Руки что? — отозвался Изот. Посмотрел на них. — Руки обушком набиты. А вот спина, ноги — гудят, как после доброй упряжки в шахте.

И все же это была приятная, какая-то хмельная усталость.

В следующие дни по вспаханным участкам прошлись несколько раз боронами: распушивали комья, выгребали коренья, оставшиеся в земле. Делянки были готовы под посев, а Тимофей все еще выжидал, побаивался загубить семена — ночами еще крепко прихватывал морозец. Они и работали во второй половине дня, когда почва отходила, чтобы полегче было коням. Нет, рисковать он не имел права.

В ожидании минуло еще несколько дней. И, наконец, пришла пора. С вечера потянул «южак» — теплый и немного влажный. Он держался ВСЮ ночь. На рассвете Игнат постучался к Верзиловым, прошел к Тимофею. Совещались недолго.

— Собирай людей, — сказал Тимофей.

Игнат кинулся оповещать колхозников. Барабанил в окна, взволнованно выкрикивал: «Собирайся на сев!» — и бежал дальше от хаты к хате.

В поле выехали, погрузив на брички мешки с семенами. Быстро наладили сеялки. И снова ждали — возбужденные, нетерпеливые — пока развеется задержавшаяся с ночи парная сырость, пока немного пообсохнет земля и не будет налипать на сошники и колеса сеялок. А ветер усилился, изменил направление, будто хотел угодить хлеборобам. Теперь он дул с юго-востока, с Задонья и был суше, теплее.

Да, долго ждали колхозники этого дня. Защелкали батоги, послышалось радостное:

— Ну, милые, пошли!

И потянулись сеялки. В бороздки, прочерченные сошниками, посыпалось зерно, укладываясь, точно в пуховую постель. Вслед волочили. Над ними кружили грачи, которые до этого хозяйничали на пахоте, громко кричали, словно возмущались, что их потревожили...

Окончили сев быстро, а уходить не хотелось. Собрались у края поля — уставшие и довольные. Курили, посматривали на дело рук своих. В глазах светилась надежда.

Лаврентию эта посевная была в диковинку. В колхоз он пришел уже после того, как озимыми отсеялись. И он не переставал восхищаться:

— Мыслимо ли дело?! Такую делянку отгрохать!

Иван хлопнул его по плечу:

— Еще как трактор выведем...

— Придут и те, кто за свой клапоть держится, и убежавшие вернутся, — уверенно проговорил Игнат. — Попомните мое слово.

Начали собираться в обратный путь. Прицепили к бричкам сеялки, сложили оставшиеся семена, пустые мешки, тронулись. Лаврентий, еще раз оглянувшись на поле, вдруг закричал:

— Кша! Кша, чертово отродье! — Бросился назад. По только что засеянному полю важно расхаживали грачи, галки, отыскивая зерно. — Погибели на вас нет, окаянные!

Он размахивал руками, кидал комья земли — пока не напугал птиц. Остановившись у поля, поднял лицо вверх, запричитал — громко, торжественно:

Галки, вороны.

Крутитеся колесом.

Ваши дети за лесом —

Пищат, кричат, есть хотят!

Обоз остановился. Изот непонимающе посмотрел на мужиков, перевел взгляд на Тимофея, который также, как и остальные, с ненавистью смотрел на потревоженную стаю.

— А ты слушан, слушай, — заметив его недоумение, тихо молвил Иван Пыжов.

Конечно, они понимали, что все равно не избавиться от этой напасти, — выклюют сколько им надо, — а все же не мешали Лаврентию. Так причитали их прадеды, деды, отцы, да и они сами, став хозяевами, у своих делянок. А Лаврентий трижды повторил свое заклинание, словно надеялся на его магическую силу, будто оно и в самом деле оградит посевы от прожорливых птиц.

В брички никто не садился, жалея натрудившихся коней. Шли по обочине, изредка перебрасываясь словами. Только Иван Пыжов, вспоминая свои скитания вдали от родины, негромко рассказывал Лаврентию:

— И растет тот рис из воды.

— Ну да?

— Никогда бы тоже не поверил, коли б сам на тех плантациях не был. Поля те по низинах. Заливают их водой по щиколотку.

— Гляди-ко.

— И урожай собирают дважды за сезон...

— Как только ни приспосабливается человек, чтоб прокормиться, — проговорил Игнат.

— Во-во, — подхватил Иван. — Еще такую штуку видел: коляска, вроде наших тачек о двух больших колесах, сиденье честь по чести, оглобли, как для одноконного выезда, впрягается в нее человек вместо лошади и зовется уже не человек, а рикша.

— Да ну?! — дивился Лаврентий.

Мужики недоверчиво косились на Ивана, а он продолжал:

— Это еще не все. Садится в ту повозку человек. По-англицки он зовется «бос», а по-нашему — буржуй. И наказывает: «Ран». Мол, бежи во весь дух. Да палкой, коли замешкается, по плечах, по плечах!

— Во, гад! — вырвалось у Игната. — Что ж тот рикша терпит такое? Да поворотился бы, дал бы как следует тому босу. Кони и те взбрыкивают, коли не по-людски с ними обращаться.

— Кони... — медленно проговорил Иван. — Кони взбрыкивают, понятия не имея. А рикша разумеет! откажется — другой повезет с радостью.

Изот поотстал. За время сева он умаялся. Рядом с ним шел Тимофей — сильный, бодрый.

— Чудно, — говорил Изот. — Как малые дети со своими присказками.

— Что же здесь чудного? — отозвался Тимофей. — С давних давен идет. Хлебопашество — древнейшее занятие людей.

— Все же странно слышать.

— Нам оно привычно — в крови у каждого. Ваше шахтерское ремесло, если из глубин веков глянуть, вовсе еще в младенчестве, а тоже подземного черта выдумали. Говорил как-то Громов — Шубиным прозвали.

— Навыдумывали всякого, — согласился Изот. — Кстати, — оживился он, — жинка твоя скоро появится?

— А что?

— Да ведь работы невпроворот.

Тимофей не хотел, не мог сказать Изоту, что Елена не торопится на работу, тем более — браться за общественные дела. У них уже был разговор. И этот разговор ни к чему не привел. Елену вышибло из седла. Борьба оказалась не по ее силам.

Тимофей был очень огорчен изменениями, происшедшими во взглядах Елены. Тем не менее где-то и в чем-то находил им оправдание.

А Изот, не подозревая о том, что происходит в душе Тимофея, продолжал:

— Слышал, она у тебя крепко подкована. Вот бы пропагандистов и агитаторов взяла на себя?

— Пусть малость поправится.

— Як тому, что низвергать нам многое надо. И чтоб на научной основе, — вел Изот. — Что ж получится, если в новую жизнь старое тащить?

— Не годится, — согласился Тимофей.

— И противоречишь сам себе. Поступками своими, — поспешно добавил Изот, уловив на себе вопросительный взгляд Тимофея. — Я все видел. Ты и сам, будто язычник, слушал Лаврушкины заклятия.

Тимофей улыбнулся.

— Как тебя понять? — допытывался Изот.

— Один уже спрашивал: кто я и что я? Теперь — ты, — неохотно отозвался Тимофей. — А я и сам себя не всегда понимаю.

Дорогу развезло: чем ниже спускались — тем больше грязи. Но по дерну, подминая прошлогодние травы, идти было легче. Изот раздумывал над словами Тимофея и находил, что он, в самом деле, какой-то странный, непоследовательный. А Тимофей думал об Афанасии, который так и не открылся, не сказал, почему ушел из колхоза. И думал не потому, что за каждый такой случай надо держать ответ в райпарткоме, хотя это тоже имело немаловажное значение. Тимофею нужно было доискаться причин, чтобы, устранив их, предотвратить подобные явления.

На переезде обоз задержался, пропуская поезд. Машинист приветственно поднял руку, рявкнул гудком так, что лошади шарахнулись. Тимофей махнул ему шапкой и смотрел вслед, пока и рельсы перестали петь.

— Максимыч побежал, — вздохнув, сказал Изоту.

— Знакомый?

— Работали вместе. Сначала кочегарил у него, потом помощником был...

— Вот как? Что ж молчал?

— А чего распинаться?

— Небось зашлось ретивое? По себе знаю — вспоминается шахта. Иногда даже снится.

— Таиться не буду, нет-нет, и загляну в бригадный дом, — признался Тимофей. — Перемен ждут больших. Только и разговоров, что про новый паровоз, который мелкоту нынешнюю заменит.

Они уже шли селом. Тимофей увлекся.

— Будто в какой-то иной мир попадаешь, — говорил он, забыв о своих хлопотах. — Наслушаешься и былей и небылиц. Тот с выплавленной предохранительной пробкой скорость шестьдесят километров держит. У другого вода «в гайку» ушла, пустой котел, закачать нечем — инжекторы отказали — и не взрывается, умудряется целым и невредимым остаться. Третий тормоза сорвал и даже контрольного столбика не проехал. А этот колосники потерял и ничего — дотянул. Самое невероятное можно услышать.

— Трепачи, значит?

— Отчаянный народ, вот кто, — отозвался Тимофей. — Ночь, снег, туман, дождь, а поезда идут. Бежит махина стальная, тянет за собой состав. В нем люди — смотри да смотри. От котла тепло, а спину холод пронизывает, а лицо встречный ветер обжигает, по глазам бьет. Нет, Изот, не трепачи. В том мудрость великая — шутки шутить, когда опасность на каждом километре поджидает.

Возле правления Тимофея окликнул Игнат. Лицо его было по-особому строго.

— Послушай Харлампия, — сказал, когда Тимофей подошел к нему.

— Убоялся Афоня, — проронил Харлампий.

— Чего ж ему бояться? — спросил Изот, со стороны прислушиваясь к разговору.

— Раскулаченных повертать будут.

Тимофей сразу вспомнил разговор с Афанасием Глазуновым. По словам Афанасия выходило, что тем ночным «гостем», который запустил вила ему в окно, был Михайло. И если Михайло вернется...

«Так вот она, та причина», — пронеслось в голове Тимофея. И к Харлампию, как охотник по горячему следу:

— От кого слышал?

— Игнат на усадьбу меня послал, — начал Харлампий, — а тут Емелька Косой встретился. И с такими словами: «Ты, Харлампий, видать, отчаянный. Може, — каже — не чул, что всех возвертают, кого на поселение выслали? Афоня — тот сразу тройчата вспомнил. А ты ж в том раскулачивании за главного кучера правил. Каже, не боишься ненароком ножа получить, как кой-кто... меж лопатки?»

Тимофей побледнел.

— Никак на Алексеевну прямой намек, — заговорил Игнат.

— Дай пистолет, — решительно повернулся Тимофей к Изоту, который и днем и ночью не расставался с оружием. — Прихвачу Косого.

— Однако скор ты в решениях, — заметил Изот.

Тимофей возмутился:

— Что ж, в зубы ему глядеть? Чул? Вредную агитацию проводит, как самая ядовитая контра, людей стращает. Ждать, пока и остальные разбегутся?!

Тимофея поддержал Игнат:

— Поприжать его, гада. Пусть скажет, что обозначают те слова про нож.

— Не так это делается, — возразил Изот. — У нас прав таких нет — арестовывать.

— А у него есть права нашему колхозному делу шкодить?!

— Наган не дам, — категорически отказал Изот. — Еще прихлопнешь, а потом отвечай.

Тимофей озлобленно сказал:

— Ну и черт с тобой. Голыми руками возьмем, — повернулся он к Харлампию и Игнату.

— Подсобим, — с готовностью откликнулся Игнат.

— Мне того Косого прижать — все одно, что гниду раздушить, — вставил Харлампий.

Они не стали задерживаться. И лишь Изот снова предостерег, крикнув им вслед:

— Смотри, Тимофей, как бы неприятности не было!

32

Изот Холодов был еще мальчишкой, когда, заколотив окна и двери отчего дома, покинув землю, они всем семейством бежали от голода, охватившего хлебные губернии России. Тем и спаслись куряне — выжили. Остановились на одном из рудников. Сначала в бараке устроились. Затем хибару слепили на Собачевке. Отец и старшие братья сразу пошли в шахту. А немного погодя — Изот. Двенадцать лишь минуло, когда взяли его с дымных отвалов, где ютилось недолгое детство шахтерских наследников, и бросили во мрак зловещих подземных нор. Сначала был лампоносом. Потом лесогоном стал. Забрали старших на германскую — в забой перешел.

Так и захлестнула его жизнь, понесла. К революции Изот был уже сознательным рабочим. В восемнадцатом прошел с красными шахтерскими полками, сметая немцев с донецкой земли. Сражался в отрядах ЧОНа. И снова работал в шахте.

Направление на село Изот воспринял как важное партийное поручение. Но понял он свою задачу несколько односторонне. Потому и срезались они с Тимофеем. Из этого столкновения, к его чести, Изот сделал правильные выводы. Они сблизились, начали понимать друг друга. И как результат — дела пошли веселее.

Проводив своих товарищей, Изот прошел в контору, засел было за газеты, но не мог сосредоточиться. Конечно, если Косов упомянул о ноже... Изот может понять состояние Тимофея, который едва не потерял любимого человека. Он и сейчас сочувствует Тимофею, недоумевает, почему прекратили следствие, почему не продолжали поиск преступника. Может быть, если взять Косова, и в самом деле прольется свет на эти оставшиеся загадкой преступления? Ведь установила же медицинская экспертиза, что, прежде чем замерзнуть, Гарбузов получил тяжелые телесные повреждения. И в этом деле Недрянко показал себя не с лучшей стороны. Если учесть все это, Тимофей имеет основания поторопиться с арестом Косова.

К тому же слухи, распространяемые Косовым, наносят большой вред колхозному строительству, всю агитацию сводят на нет.

Изот вспомнил выражение лица Тимофея — злобное, диковатое, вспомнил, как решительно поддержал Тимофея Игнат; подумал о могучей силе Харлампия, который легко, словно тростью, играл ломиком, найденным сегодня у пролома в заборе за кустами сирени. И им овладело беспокойство. Оно подняло его, заставило поторопиться.

Когда Изот догнал их, Тимофей отчужденно глянул на него, решительно проговорил:

— Можешь держать свое мнение при себе.

— Чего там, — отозвался Изот, — брать так брать.

Игнат более радушно воспринял слова Изота.

— Давно бы так. Сдадим властям с рук на руки, пусть разбираются, може, что и скажет.

Харлампий угрюмо молчал. Когда-то от посевной и до первого снега батрачил у Емельяна Косова. Знает его иезуитскую натуру. Никогда не догадаешься, что у него на уме. А уж изворотливый да прижимистый — таких и свет не видывал. Умел так вымотать работой, что даже Харлампий, на что уж крепкий да выносливый, к концу дня становился словно выжатая тряпка.

Сейчас Харлампий снова ступит на знакомую усадьбу. И ломик взял он неспроста. Кажется ему, у Емельяна видел такой: приплюснутая сторона рассечена, как гвоздодер. Потому и хочет Харлампий спросить, как этот ломик у лаза за сиренью очутился на колхозной усадьбе? «Оно, конечно, не так, чтобы очень веская улика. Тот ломик и выкрасть у него могли. А все же интересно, что Косой скажет — размышлял Харлампий.

Они поравнялись с сельсоветом. И тогда Изот предложил:

— Может, к Савелию Тихоновичу наведаемся?

— Это еще зачем? — насторожился Тимофей.

Игнат поддержал Изота:

— Поскольку рядом, — почему бы и не наведаться.

У сельсовета стоял фаэтон, в котором обычно разъезжал председатель. И сам Савелий, едва они подошли, появился на крыльце.

— Что за делегация? — сошел к ним навстречу, громыхая деревянной ногой по ступенькам высокого крыльца, поздоровался с каждым за

here

— Собрались Косого брать, — сказал Тимофей, по-бычьи нагнув голову.

Савелий посмотрел на него вопросительно, перевел взгляд на остальных:

— Как брать?

Игнат поспешил объяснить, чем вызвано их намерение.

— Да-а, — Савелий потер заросшую щеку, — тряхнуть не помешает. Я и сам бы с вами, да на Водине ждут хуторяне, — сказал, усаживаясь в фаэтон. Взял вожжи, повернулся к Тимофею. — Берите. Може, что и прояснится. — Хлестнул коней, уже отъехав, крикнул: — Только без лишнего галасу! К концу дня наведаюсь!

— Ну, что? — кольнул Тимофей Изота. — Не вышло по-твоему?

Изот усмехнулся:

— Наоборот. Все как надо. Времена не те, чтоб партизанить.

...А Емельян Косов, пообедав, вышел во двор. К нему, гремя по проволоке цепью, затрусил здоровенный, как телок, кобель, уставился на хозяина, хрипло, басовито подал голос:

— Жрать хочешь? Зараз, зараз дам.

Емельян принес собачье ведро, кинул кусок требухи. Кобель с жадностью набросился на еду. Емельян хотел было погладить его, но тут же убрал руку. Пес зарычал, оскалив окровавленные клыки, прижав к загривку острые уши.

— Зверь ты, зверь, — проговорил Емельян.

Пес и мастью походил на волка, и повадками. Нападал беззвучно, а если и подавал голос, то не так, как вся собачья порода, — глухо, отрывисто. И выл по ночам.

— Что ж ты, анафемское отродье, зубы кажешь? — разговаривал Емельян с кобелем, пока тот жадно заглатывал очередной кусок. — На кого рычишь? На хозяина рычишь? Ни дать, ни взять та шантрапа неблагодарная, что до власти дорвалась.

Он бросил еще один кусок, отнес ведро, вернулся, сел на крыльцо. Кобель стоял против него, слизывая с морды оставшуюся кровь, принюхивался к земле, не осталось ли чего, и снова переводил голодный взгляд на хозяина.

— Будет, — говорил Емельян. — Нечего обжираться. С жиру леность бывает, а мне злой сторож нужен, — добавил, снова протягивая к нему Руку.

Теперь кобель не рычал, когда Емельян потрепал его по загривку, а лишь прижал уши и увернулся. Этот поджарый, угрюмый пес не любил, чтобы его ласкали.

— Ну, иди, иди, — сказал ему Емельян добродушно.

После сытной еды и чарки разморило Емельяна. И день был теплый, солнечный. Емельян лениво смотрел, как гребутся в навозной куче куры, как вспархивают между ними голуби. Он собирался пойти к Юдиным и, пока Кондрат не отправился на дежурство, забрать черно-рябую голубку, которую тот заманул в свою голубятню.

«Отдаст ли, нет? — думал Емельян. — И сколько выкупа потребует? Трешку доведется нести. Или, может, самогонки прихватить?..»

Размышления Емельяна прервало глухое рычание. Загремела цепь. Кобель кинулся к воротам, спугнув голубей, разогнав кур. Цепь, натянувшись, задержала его, взметнула на дыбы. Стоя на задних лапах, он рвался навстречу вошедшим на подворье людям.

— Выдь на минутку! — крикнул Игнат.

Емельян шикнул на кобеля, подошел и увидел в руках Харлампия свой ломик. «Дознались», — промелькнуло у него в голове.

— Идем, Косой, с нами, — поморщившись, сказал Тимофей.

— Это с какой стати?

— Арестованный ты, — вмешался Игнат.

Емельян презрительно сплюнул.

— А я с... на вас хотел. И не подумаю шагу ступить. Пусть милиция приходит.

— Пойдешь, — коротко сказал Харлампий, придерживая его.

Собрались зеваки. Стояли на дороге, наблюдали, перекидывались замечаниями.

— Аспиды окаянные! Погибели на вас нет! — вопила Глафира. — Что за жизнь настала; все ж забрали, еще и в своем двору покоя не дают! — Подбежала к Харлампию: — Пусти его, ведмедь лохматый! Пусти!

С улицы неслись возгласы;

— Так его, Глафирушка! Так!

— Ну, чертова баба, баньки Харлашке вынет! Ей-ей вынет!

— Кого вбивают?

— И-и, что деется...

Гагаи охочие до таких зрелищ. Собравшиеся, как обычно, разделились на два лагеря. Противные стороны подбадривали участников схватки, давали им советы;

— Глашка, нажимай! Впутайся ему в бороду!

— И что вы возитесь?!

— Держись, Емелька!

— Да что ж ты, Харлашка? Под дыхало его! Под дыхало!

— Гляди, гляди, расходился Косой, как холодный самовар.

А в Емельку, и верно, словно бес вселился. Откуда только силы взялись. Упирается, как вьюн скользит, отмахивается. Конечно, не будь Изота, уже давно Харлампий утихомирил бы Емельку. А Емелька пользовался этим — нет-нет, и поддаст своим противникам. Пришлось за ремни взяться. Как ни противился Емельян, связали его. Хотели нести, да только и связанный он дергался, выскальзывал из рук. Кинули на землю.

— Погодите, — сказал Харлампий. Обошел стороной беснующегося кобеля, отыскал Емелькину тачку, подкатил. — Карета подана!

Емелька извивался на земле, матерился в бессильной ярости, кричал:

— Глашка, спусти кобеля!

Глафира кинулась выполнять приказание мужа. Ей преградил дорогу Игнат, оттер в сторону, предостерег:

— Уймись, пока по-хорошему прошу.

Харлампий без особого труда уложил связанного Емельяна в тачку, покатил. Рядом шла Глафира, воя и причитая. Черно лаялся Емельян. Изот и Тимофей поотстали.

—  Видал, каков зверь? — проговорил Тимофей, все еще тяжело дыша. — «Кобеля спусти...» Хорошо, что не дал револьвер, а то Косой только бы и жил.

Изот промолчал. То, что сейчас происходило, могло кончиться очень плохо, Он не был уверен, что все обошлось, ведь столько людей собралось на улице. А среди них немало симпатизирующих Емельяну Косову, Попробуй догадаться, что у них на уме.

Но опасения его, к счастью, не оправдались. Едва тачка выкатилась на улицу, раздался дружный смех, выкрики:

— Гляди, братцы, почет-то какой!

— Знатно!

— Куда ж это его?!

Вездесущий Кондрат, едва не пропустивший это зрелище, восторженно крикнул:

— То ж в «рай» Емельку повезли! В «рай»!

— А он, дурында, еще и лается!

— Эй, Емелька, не гневи создателя!

— Какой же это бабоньке он за повитуху сослужил?! — смеясь, рассуждал Кондрат.

— Видать, было дело!..

А Кондрат уже задирал Харлампия:

— Глядите, глядите, такого еще не было! Харлашка впрягся!

С Харлампием Кондрат «в контрах». Уж друзьями были — не разлить водой, а разошлись дорожки. Надумал было Кондрат сблизиться с приятелем. В прощен день пожаловал к нему с «прощеником», который Ульяна специально испекла на тот случай, бутылку самогона припас. Посидели они, поговорили — чинно, благородно. Все обиды, нанесенные друг другу, простили.

«Хай верующие как знают, — говорил Кондрат, — а у нас, Харлаша, смычка: ты — в крестьянах колхозных, я — отродясь пролетарьят. Поскольку зараз такая стихия, давай, для верности союзу, еще по одной тяпнем».

А чуть хмель ударил в голову — снова схватились, да так, что Харлампий, как щенка, выбросил Кондрата за ворота. С тех пор и враждуют.

— Тебе, Харлаша, токи рикшею тою быть, что Иван казал, — продолжал наседать Кондрат.

Харлампий покосился на него.

— А чего ж, — невозмутимо ответил он, — могу и тебя заодно свезти куда след. Той чести ты давно удостоился.

— Руки коротки, — озлобился Кондрат. — Видал, какой прыткий, бес лохматый. Такому дай волю...

Вмешался Игнат Шеховцов:

— Ты, Кондрат, не путайся. Видишь, заняты.

Между тем люди постепенно отставали, возвращались к своим делам, и только самые любопытные проводили тачку к колхозной усадьбе, были свидетелями того, как Емельку развязали, втолкнули в пустую кладовую и заперли.

33

— Бес лохматый, — ворчал Кондрат, все еще вспоминая стычку с Харлампием, — Свезти куда след». Эк, хватил! А кто ты такой, чтоб грозить?!

Кондрат спешил на работу. Яростные порывы ветра бросались дождем. Выбирая, где посуше, Кондрат поднялся на железнодорожное полотно, засеменил по шпалам в сторону вокзала.

Не задержался он и в сторожах. Ушел с кирпичного завода. Депов: скую песочницу теперь топит. Очень ему нравится новое звание — кочегар.

Сзади нарастал гул. Кондрат сошел с колеи. Лязгая металлом, надрываясь, паровоз тащил за собой товарный состав. Кондрат проводил глазами красный хвостовой огонек, удовлетворенно проговорил:

— Покатил.

Вступив в новую должность, Кондрат не без гордости стал считать себя причастным к движению поездов, ко всему, что происходит на транспорте. Тем с большей обидой воспринял он слова Харлампия. Снова и снова возвращался к тому, что произошло между ними. Шел, помахивая сумкой с едой, злословил:

— Выбрехался. Как же, колхозным стал. А таго не разумеет, что оно обозначает — гегемония пролетарьята.

Это новое для него слово, вчера вычитанное в газете, Кондрат специально вытвердил, чтоб при случае донять своего обидчика.

Со стороны депо донесся первый гудок — протяжный, сиплый, будто охрипший за ночь. И Кондрат заспешил, уже прикидывая в уме, с чего начнет свой рабочий день.

Пришел он вовремя. Повесил на гвоздь сумку с едой, снял плащ, энергично потер замерзшие руки. И вдруг ощутил на себе чей-то взгляд. Кто-то смотрел на него из дальнего угла песочницы. Кондрат подошел ближе, увидел мальчонку, кутающегося в грязные лохмотья.

— Что за птаха?

Мальчонка впился зубами в протянутую к нему руку. Кондрат невольно вскрикнул, отступил:

— Да что ж ты, сучий сын, на человеков кидаешься?!

Малец забился в угол.

— Откель такой взялся? — продолжал Кондрат

На запорошенном угольной пылью лице мальчугана настороженно сверкали глаза.

— Али глухой? — спросил Кондрат. — Какого роду-племени?

Мальчонка лишь головой отрицательно покачал.

Кондрат сочувственно глянул на парнишку, заговорил:

— Нема, значит, роду. То, брат, беда. Круто обошлась с тобой тая стихия. — Взял сумку с едой, достал хлеб, сало, луковицу. — Жрать небось хочешь? Бери.

Мальчишка потянулся к еде, все еще недоверчиво, подозрительно посматривая на этого чудаковатого мужичка.

— Бери, бери, — подбодрил его Кондрат. — Правда, вид у меня строгий. Да ты не бойсь. Тая строгость больше от бороды идет.

Мальчишка с жадностью рванул зубами хлеб, сказал:

— Борода — как у козла.

— Во-во, — подхватил Кондрат. — Таго же фасону. — Постоял, посмотрел, как малец расправляется с его завтраком. — Не поспешай, — строго добавил: — В шею никто не гонит.

Он занялся своими делами. Надо было выгрести из печи золу, наколоть дров...

— Зараз затопим, — говорил, ловко орудуя скребком.

Печь была длинная, через всю песочницу. На всем ее протяжении вмонтированы обрезки дымогарных труб, по которым шел теплый дух, обогревая песок.

Кондрат освобождал топку, поддувало, время от времени посматривая на мальчонку.

— Ну, а пишут тебе как?

— Безродный я, — нехотя отозвался мальчишка.

— Знаю, что безродный. — Кондрат свернул «козью ножку», пыхнул дымом. — Хвамилию пытаю.

— Так и записали — Безродный.

— Чего ж они, сучьи дети?! — возмутился Кондрат. — Не могли щось путнєє прописать?

Мальчонке, видимо, было все равно, есть ли фамилия, нет ли. Его больше «шкетом» называют, «уркой», «сморчком».

— Еще Геськой кличут, — подумав, сказал он.

Кондрат сдвинул плечами.

— Геськой? Что оно за имя такое? Геська, — повторил недоуменно. Он снова занялся печью, рассуждая вслух: — Где бы что ни взялось — все на голову Кондрата. Куда ж мне тебя? Оставить без внимания? Так пропадешь же. Жизнь, она и не таких валит. Разве в нэкэвэдэ сдать?..

Геська перестал есть, насторожился, смерил взглядом расстояние до двери.

В свои десять лет исколесил он много дорог и пешком, и на крышах вагонов, и на буферных стаканах, и в топливных ящиках, и в пульманах, теряя по пути дружков в облавах, под колесами поездов, скошенных болезнями, все больше озлобляясь и дичая. Некоторое время был он поводырем мнимого слепого и немого.. Геська бойко выкрикивал: «Вырвали человеку язык, выкололи глаза! Подайте жертве царских сатрапов!» «Слепой» сразу же забирал у Геськи собранные медяки, прятал в карман. К вечеру он напивался и колотил Геську. А когда бывал в духе, поучал: «Не обманешь — не проживешь. Так-то... И не вопи дурным голосом. Жалобней надо. Жалобней. Бабы к тому чувствительны».

Ушел от него Геська. Снова попрошайничал, шнырял по базарам в поисках съестного. Попал в воровскую шайку «домушников». По форточкам шастал. В Чаплино шайку накрыли, а Геське удалось бежать. Сел на уходящий товарный поезд, добрался до этой станции. Продрог на пронзительном ветру, но в помещение вокзала не пошел — там по перрону прохаживался милиционер. Юркнул Геська под состав. Наметанный глаз приметил дымок над песочницей. Забрался Геська на горячий песок — зуб на зуб не попадает. Здесь и провел ночь. Да под утро заспал, попался, как в мышеловку.

— Конечно, — между тем продолжал Кондрат, — и в приютах разные люди служут. Тут тоже угадай, каким боком стихия повернется. Хороший человек завсегда дорогу укажет, помогнет. А ежели который без души?.. — Кондрат повернулся к мальчонке: — Бегал из приюта?

Геська насупился.

— Видать, бегал, — заключил Кондрат. — Значит, власть наша, Советская, тебя хотела уму-разуму навчить, одевала, кормила, а ты...

Геська хорошо запомнил свою жизнь в приютах. И кормили его, и одевали, и крыша была над головой. Но всякий раз он старался побыстрей убежать. Видно, не встречался на его пути настоящий человек, которому смог бы довериться Геська. Правда, одно время он задержался в детской колонии дольше обычного. В окрестностях станции Желанная это было. Нравилось ему там. Может быть, потому, что влюбился Геська в начальника колонии старого чекиста Василия Федотовича. Оттаяла оледеневшая Геськина душа, отозвалась на суровую ласку этого человека. Да зарезали урки Геськиного любимца. Пришел новый начальник, и все изменилось. За малейшую шалость стали сажать в карцер, давать подзатыльники. Строгости прибавилось, а проку от нее — никакого. Мальцам и вовсе житья не стало: воспитатели не миловали, старшие колонисты задирали, отбирали пайки. Дождался Геська весны и убежал из колонии. Знал, что голодно будет. Зато сам себе хозяин, вольная птица. И вот снова на его свободу посягают. Только не даст себя Геська в обиду. Не таких обводил вокруг пальца. Найдет способ улизнуть от этого чудаковатого мужичка. Главное — вовремя смыться...

А Кондрат продолжал разговаривать сам с собой:

— Не-е, тут нэкэвэдэ не поможет. Видать, моя стихия в мальце сидит. Мне так: коли принуждают — ничего с таго не получится. Так взбрыкну, что чертям станет тошно. Иной сказ по доброму согласию. Тут Кондрат такога может наворотить! Такога!.. Потому как человек сам себе хозяин. Тем он от прочей живности отличие имеет. Слышь? — снова обратился к Геське. — Понятие у нас, выходит, сродетвенное. Може, поладим?

Геська слушал, таращил глазищи, думал «Охмуряет. Небось только и ждет, как лягавым передать. Были уже такие...»

— Може, у нас планида одна? — продолжал Кондрат. — Ты когда народился?

— Не знаю, — сказал Геська, почесываясь.

«Вша грызет», — про себя отметил Кондрат. Макнул большой клок пакли в мазут, подложил под дрова, поднес горящую спичку. Пламя взвихрилось, загудело. Кондрат прикрыл дверку печи.

— Что же мне с тобой делать?

А Геське уже надоел этот разговор. Его немного знобило, хотелось спать. Но не мог Геська позволить себе этого. Боялся, что накроют сонного.

— Закурить бы, дядя, дал, — попросил. — А?

— Нешто куришь? — удивился Кондрат. — Ты же не взростешь.

— Вырасту.

Геська снова покосился на дверь. Прорваться никак нельзя. Как раз против него, на ящике с углем, расположился Кондрат. По всему было видно — никуда не торопится. Посмотрел на Геську, шумно вздохнул, отвел взгляд.

Ну, вот что, парень, — заговорил он, бросая окурок в поддувало. — Хватит по свету голодным щенком мыкаться. Возьму-ка я тебя к себе в дом. Понравится — вместо сына будешь. Нет — неволить не стану, лети на все четыре боки. Да лучше, коли б остался. И мне прямая выгода, — Кондрат улыбнулся, заговорщицки подмигнул Геське. — На том бабья власть в дому может кончиться. Зараз что? В меньшинстве я. Завсегда у жинки и тещи два голоса. То ж вдвох легче будет от баб отбиваться. Уразумел?

Геська слушал внимательно, что-то соображая.

— А ты на руках можешь ходить? — вдруг спросил он.

— На руках? — опешил Кондрат. — Да кто же на руках ходит? Разве когда лишку хватишь? Тогда и на всех четырех додому поспешаешь.

— Нет, — возразил Геська. — На одних руках можешь? Вот так...

Он выбрался из своего угла, закатал рукава большого, не по росту.

рваного пиджака, уперся растопыренными пальцами в пол, одним рывком взметнул ноги вверх и, балансируя, двинулся к Кондрату.

— Ишь ты! — восхищенно воскликнул Кондрат, отступая, чтобы освободить Геське проход.

Но Геська только и ждал этого. Поравнявшись с дверью, он стал на ноги и выскользнул из песочницы.

— Куда же ты?! — забеспокоился Кондрат.

Геська отбежал подальше, запахнул полы пиджака.

— Чего захотел! — отозвался недружелюбно. — Так я тебе и поверил.

Нахохлившись, настороженно оглядываясь, он пересек железнодорожные пути, обходя лужи, направился в сторону поселка.

— Ну и глупой! — в сердцах крикнул Кондрат и занялся своим делом. Перелопатил песок, часть его просеял, чтобы не было задержки, когда придут паровозы на экипировку. А подходили они все чаще и чаще. Задождило. Колеи мокрые. Без песка не дашь экстренного торможения, не стронешь состав с места, не взберешься на крутой подъем.

Кондрат увлекся работой, однако мысли о Геське не покидали его.

— Чего ж это не верить мне? — по своему обыкновению рассуждал он вслух. — Что я, нехристь какой? Пропадешь ведь, идоленок. Эх ты, глупой, глупой...

Он уже не надеялся встретиться с Геськой. Эти уркаганы — нынче здесь, а завтра там. От станции к станции кочуют.

Пожалел Кондрат, что так случилось. Уж больно разбередил ему душу тот мальчонка — оборванный, голодный, не знающий ласки, не по-детски озлобленный, разуверившийся в том, что есть на свете добро. Носит его, несмышленого, как лист оторванный осенний. На мгновение прибило к Кондрату, вызвав жалость, сострадание, и снова унесло куда-то в неизвестность. Выживет ли? Выйдет в люди? Или, может быть, еще и не пожив, где-то упадет, чтобы уже никогда не подняться?

И после работы дома не мог успокоиться Кондрат.

— Много их таких, — оборвала Ульяна расчувствовавшегося мужа. — Всех не приголубишь.

— Так совсем малец, — говорил Кондрат. — Сгинет.

— Что на роду написано, то и будет, — вмешалась Кондратова теща. — От бога все идет: к праведным — благоволит, грешников — карает.

Кондрат неприязненно глянул на старуху.

— Что балакаешь? Младенец ведь.

— Ив младенцев сатана вселяется. Значит, за грехи родителей кару несет. Богу-то лучше ведомо.

— Тьфу! — плюнул Кондрат.

— Ты на кого плюешь? — вмешалась Ульяна. — На мать плюешь? Такого еще не было! Какой-то урка ему дороже матери! Тебе дай волю — полную хату наведешь.

Старуха поджала губы в обиде на зятя. А Ульяна продолжала наседать на своего благоверного:

— Выкинь то со своей непутевой башки! Мыслимо ли, лишнего едока в дом брать?! И на порог не пущу!

— Во, во, божьи угодницы, — проговорил Кондрат. — Поглядишь, навроде бабы, а внутрях — каркадилы китайские, про которых Иван Пыжов казал. То ж чуяло дитя, какие вы архаидолы. Ушло.

Ульяна было возмутилась, но Кондрат вдруг взвизгнул:

— Цыц!

Он даже будто подрос в этот миг. Уничтожающе глянул на притихших баб и вышел из комнаты, хлопнув дверью...

Да, не думал Кондрат, что свидится с Геськой. А свидеться довелось на следующий же день. И снова в песочнице. Геська лежал в том же дальнем углу.

— Возвернулся-таки, — с напускной суровостью проворчал Кондрат.

Тряпье зашевелилось. Геська еле приподнял голеву и тут же уронил ее.

— Нет таго, чтобы загодя сказать, — продолжал Кондрат, быстро орудуя у печи. — И жратвы набрал бы на две персоны. А так что? Сызнова оставишь меня без завтрака? То-то, глупой. Ну, да ладно уж. Кондрат — сухой. Кондрату та еда — что есть, что нет. Слышь? Давай-ка сюда, к огоньку.

Но Геська не двигался.

— Слышь, сынок? — тронул его Кондрат за плечо и забеспокоился: — Никак заболел?

На осунувшемся, с заостренными скулами Геськином лице жили лишь глаза. Но и они были полузакрыты. Из-под тяжелых век глядели на Кондрата недетская тоска и боль.

— Може, съешь что? — предложил Кондрат. Засуетился, доставая еду. — Яйки вот Ульяна поклала. Свежие. Куры-то — свои. Зараз облущу.

Геська отрицательно качнул головой, устало закрыл глаза. Он дышал тяжело, порывисто, с хрипом.

— Може, чайку попьешь? — допытывался Кондрат, — Еще теплый... — Достал бутылку, вынул пробку, поднес горлышко к запекшимся, полуоткрытым губам. — С вареньем чаек. С вишневым. Вишенье тоже свое. Пей, не жалей.

Чай Геська выпил. Кондрат укрыл его своим плащом.

Это было последнее, что запомнил Геська. Все происходившее потом казалось ему сном — длинным, бесконечным сном. Видения были то яркими, словно освещенные вспышками молний, то тусклыми и невыразительными. Сначала он куда-то плыл. Это Кондрат нес его к себе домой. Потом из мрака показалось лицо женщины. Нет, это не было лицо матери, а совсем чужой, незнакомой женщины. Оно было скорбное и участливое.

Ульяна, подперев кулаком щеку, жалостливо говорила:

— Бедное, бедное. — Отстранила Кондрата, который снимал с Геськи тряпье. — Я сама. А ты, Кондратушка, в больницу сбегай, поклич Дмитрия Саввича. Проси самого...

И еще одно лицо видел Геська. Оно смотрело из-под образов — хищное -лицо старухи. Растворяясь в надвигающейся темени, оно сверкало по-совиному круглыми, немигающими, мертвенного блеска глазами...

34

Всю жизнь Афоня от земли кормился, прикипев к ней всем нутром. От нее, матушки, зависел. А она — изменчивая, непостоянная — то бывала щедрой, то скупой. И всякий раз Афоня с замиранием сердца ждал, какой же она окажется: облагодетельствует или пустит по миру.

Да, велика была ее власть. Жизнь и смерть Афонькину в своих руках держала. Всего подчинила себе: и труд его, и мысли, и надежды. Рабом своим сделала.

И вдруг все изменилось — внезапно, круто. Так круто, что Афонька даже оторопел поначалу, хотя сам шел на это, шел после длительных и мучительных раздумий. Его пугала неизвестность, он страшился отрываться от земли, от привычного дела. После разговора с Тимофеем он едва не изменил свое решение. Но победил инстинкт самосохранения. «Подальше от греха», — рассудил Афоня, все еще с ужасом вспоминая и ночной пожар, и вилы-тройчата, вонзившиеся в его лежанку. Все это и погнало Афоню прочь от земли, а слух о том, что вернутся раскулаченные, заставил его поторопиться.

И вот уже нет крестьянина Афоньки, а есть рабочий паровозоремонтного депо Афанасий Глазунов. Не в поле спешит он — торопится к третьему гудку успеть повесить на табельную доску свой рабочий номерок.

В конторе, куда пришел Афанасий наниматься, даже не справились о профессии. Деревенщину сразу видно: здоров, как бык, а в глазах — робость. Направили чернорабочим на «подъемку» — в основной цех депо.

Поначалу Афанасия удивляло все. С непривычки боязно делалось. То котельщик испугает дробным перестуком пневматического молотка — будто пулеметной очередью вдруг сыпанет. То удивит автогенщик: такого Афанасий еще не видывал, чтоб огнем железо резать. Или взять паровоз. Этакую махину поднимает всего несколько человек. Скажи кому — не поверит!

Вообще вся жизнь цеха представлялась ему сплошным хаосом.

— Ад кромешный, — хмуро говорил он дома, вспоминая раздольные поля, степную тишину, неторопливый, размеренный поток прежних дней.

А потом стал привыкать Афанасий к своеобразному, напряженному ритму деповской жизни. То, что раньше воспринималось, как ералаш, полнейшая неразбериха, стало понятным и объяснимым. Теперь он многому уже не удивляется. Деповская «кукушка» — маленький, слабосильный паровозик — заталкивает своего мощного, но потушенного и уже остывшего собрата на канаву. Его сразу же обседают мастеровые: отсоединяют части, растаскивают по своим бригадам, цехам, заводят балки подъемника, глядишь, и уже повисла в воздухе железная громадина. А из-под нее выкатывают тележки. Колесные пары передают в механический цех, там проточат бандажи по лекалу, отшлифуют шейки. Буксовая бригада снимает буксы, проверяет выработку, отсоединяет рессоры. Переправить их в кузнечный цех — дело Афанасия. Он же доставляет автогенщику буксовые коробки. Тот наваривает выработанные места рабочей поверхности, и Афанасий везет их к строгальному станку. Оттуда — снова в бригаду. Заново заливаются подшипники. Для этого Афанасий должен свезти их в медницкую. Потом помогает дышловой бригаде. Здесь наиболее громоздкие и тяжелые детали: поршни, крышки цилиндров, сами дышла.

Пока все это готовится, внутри паровоза орудуют котельщики, или, как их называют, «глухари»: меняют истекшие связи, жаровые и дымогарные трубы...

В паровозной будке снуют автоматчики. Их дело — тормоза. Арматурщики занимаются инжекторами, водомерными кранами, регулятором пара, реверсом... Тендерщики, маляры, манометровщики — у каждого свое дело, свои заботы.

Проходит неделя, другая. К определенному сроку распахиваются огромные ворота и «кукушка», пыхтя и надрываясь, выталкивает отремонтированную машину, тащит ее на экипировку. А там — обкатка и снова — в путь.

Оказывается, все здесь имеет свое начало и конец, все расписано по дням и часам, все продумано.

И к людям присматривался Афанасий. Какие-то они иные, не похожие на его сельчан. А чем именно, он так и не понял. Удивлялся только, что очень открыто живут — душа нараспашку.

Держался он настороженно, замкнуто, все как-то в стороне от остальных. Завтракать и то садился отдельно. Забьется куда-нибудь подальше от посторонних глаз, расстелет тряпочку, достанет из старой кошелки провизию и, не торопясь, обстоятельно принимается за еду. А когда кончит есть, обязательно соберет крошки и — в рот.

Кое-кто из молодых посмеивался:

— Хозяйственный мужик.

Когда у Афанасия выпадают свободные минуты, он захаживает в медницкую. Там Родька Изломов выплавляет баббит из старых подшипников, лудит, а затем заливает вновь. Отсюда Афоня доставляет их в механический цех на расточку.

Родька — черный, высокий, сухопарый. На голове — копна темных, буйно переплетенных волос, курчавая бородка. В левом ухе серебряная серьга сверкает. В депо его «Цыганом» зовут, а то еще «Гончим». Живет он за шесть верст — на хуторе Простором. Каждый день два конца делает. Снег ли, дождь — бежит Родька на работу, а потом назад — к своей хате, к своим цыганчатам. И ничего, не тужит. Зимой, прихватив ружье, ещещ зайца какого в пути добудет или лису.

С Родькой Афанасий находит общий язык. Родьке он даже завидует. Ценят Родьку как специалиста, хорошие деньги платят.

— Гляди по сторонам, как цыган на ярмарке, присматривайся, — говорил Родька. — В накладе не будешь.

— Мне так и сказали: поработай трохи чернорабочим, потом подсобником в бригаду переведем, — сказал Афоня. — Поднатореешь, мол, — на третий разряд пробу можно сдавать.

Родька озорно сверкнул глазами.

— Мастеровые — они трошки с придурью, — ничего им не жаль. Делу научат и магарыч не потребуют. А ты пользуйся тем, свой интерес имей. Вот, к примеру, идея у них — пятилетку в четыре года порешить. Мне та идея, скажем прямо, что есть она, что нет, а в ударниках хожу. Почему Родька Изломов в ударниках ходит? Зарабатывать дают. Гони хоть всю тыщу процентов — сполна отвалят.

Ремеслу своему Родька у цыган научился. Да и не только ремеслу — повадкам. Было когда-то: чтоб на германскую войну не угодить, пристал к табору. Смуглый, крючконосый, он мало чем отличался от цыган, Так и пробродяжил с ними. Повидал свет.

Всего было на веку у Родьки: и хорошего, и такого, что вспоминать не хочется. И сыт был, и голодал. Коней уводил и бит был — не раз мужики в колья брали.

Все чаще задумывался Родька о былой, оседлой жизни. К тому времени лихолетье кончилось. Собрал пожитки и уехал из табора. Обосновался Родька в добрый час — как раз землю делили. Получил и он поле. Начал хозяйничать, свою Мариулу к работе приучать. Мазанку поставили. Потом, когда уже крепко стал на ноги, из выдержанного самана дом отгрохал и подался на транспорт. Старшего сына кондуктором на железную дорогу определил, а меньшего — Романа — в фабрично-заводское училище. Теперь вот поучает Афанасия, как жить-быть:

— С теми колхозами еще как будет, а здесь дело верное.

Да, все больше и больше входит Афанасий во вкус своей новой жизни. Очень ему по нраву деповские порядки. В семь утра — начало работы, С одиннадцати до двенадцати — перерыв на обед. В три часа — шабаш. Правда, бывает и во вторую смену назначают, и в третью. Но и тогда все по часам расписано. Прогудел третий гудок — вольная птица. Отработал свое — и хоть трава не расти.

Вот и сейчас Афоня снял с табельной доски свой номерок, или марку, как говорят мастеровые, сунул в кошелку сверло, кем-то забытое на верстаке. И не нужно оно ему. Без дрели что им сделаешь? Но все же прихватил — авось пригодится в хозяйстве. Проволоку принес, а когда проходил мимо вагоноремонтного пункта, увязал ею несколько обрезков вагонных досок, тех, что подлиннее.

На полпути к дому его догнал Кондрат.

— Бог помочь, — заговорил. Покосился на доски: — Небось важкувато?

— Свой груз плечи не давит, — нехотя отозвался Афоня.

— А я гляжу — вчера тащил, зараз прешь.

Афанасий проворчал:

— Тебе что до того?

Кондрата он по-прежнему ни во что ставит. Разве сравнить его с тем же Родькой? Тот хоть и якшался с цыганами, а как был хозяином, так им и остался. Кондрат же хуже цыгана живет. Все видят: гол как сокол, двор — проезжая улица, хата покосилась... Да на его месте Афанасий давно бы кирпичом ее обложил. На кирпичном же заводе сторожевал. Два кирпича после каждой смены — ого, сколько можно натаскать. Теперь и вовсе поживиться нечем. Разве что песку в карман набрать? Там же урку подобрал, в дом привел, когда и самому жрать нечего. Одним словом — шалапут.

Афанасий презрительно сплюнул, переложил вязанку на другое плечо.

— Мне оно, конечно, без надобности, — между тем откликнулся Кондрат. — Но вот думаю и никак не второпаю, какая оно стихия тебе жить не дает?

— Ты краще о себе подумай, — посоветовал Афанасий, прибавляя шагу. Но от Кондрата не так просто уйти. Рад, что попутчик есть. Все веселей.

— Я ж токи тем и займаюсь, что прикидываю, куды идти и куды заворачивать, — живо продолжал он. — Потому и кинул сторожевать. Мало интересу. Кто-то тот кирпич формует, обжигает, а ты, значит, гляди, чтоб не сперли. Радости в том нету. Верно кажу?

— С радости сыт не будешь.

— Оно вроде и так, — проговорил Кондрат, — и не так. Ежели радость есть, и голодной утробе легче.

— Совсем мозги набекрень. В том же и радость, чтоб живот набить.

— То птичья радость, — отозвался Кондрат. — Что-то и для души требуется.

— То-то вижу: носит тебя, как неприкаянного, а не пойму, с чего бы это? — усмехнулся Афанасий. — Выходит, радость шукаешь?

— А что? — Кондрат был невозмутим, на ходу свертывая «козью ножку». — Вот сушу песок, чтоб в комья не сбивался и в трубе паровозной песочницы не застревал. А той песок механик при надобности под колеса сыпанет. Глядишь, от аварии уберегся. — Прикурил, щелчком отбросил потушенную спичку. — Все больше радости, чем кирпич караулить.

— Весь корень в том, как разуметь ту радость, — упрямо не соглашался Афанасий. — За твою разве что ломаный пятак можно дать.

Кондрат возмутился.

— А твоя мне и задаром не нужна! Вон как согнула — света божьего не видишь. Все тянешь, тащишь... Добытчик ты, Афонька. Шкура. Пролетарьяту позорное пятно.

Афанасий остановился, угрожающе проговорил;

— Катись ты знаешь куда? Пока цел...

35

Это налетело внезапно, как ураган, нежданно-негаданно. Вчера деятельность Тимофея проверяла специальная комиссия. На тот случай в кладовой оказался запертым Емельян Косов. Инструктор окружкома Заболотный, возглавивший комиссию, велел немедленно его выпустить, предварительно выслушав жалобы. Опросили очевидцев ареста. Вызвали Кондрата Юдина... Беседовали больше с теми, от кого не ждать было Тимофею доброго слова.

И вот сидит Изот на оперативном совещании у Громова, созванном перед заседанием бюро, которое должно решать судьбу Тимофея.

— На сходке крестьян Крутого Яра, — докладывает заворг райпарткома, участвовавший в проверке, — Пыжов игнорировал организационную, разъяснительную работу при создании колхоза, угрожал единоличнику Кондрату Юдину наганом, чем злостно нарушил принцип добровольности. Пыжов обобществил мелкий домашний скот и птицу, допустив на практике типичный левацкий загиб.

Изот поглядывал на Заболотного, важно и многозначительно кивавшего после каждой фразы докладчика, на членов бюро, которые внимательно слушали заворга, на Громова, окутавшегося клубами табачного дыма — какого-то непривычно натянутого, словно окаменевшего в своей суровости.

— Пыжов, — продолжал заворг, — открыл в колхоз дорогу чуждым элементам, пригрел явного врага Маркела Сбежнева, который вел подрывную деятельность против Советской власти и соцстроительства в деревне, сознался и осужден на десять лет. Налицо, товарищи, тенденция на врастание кулака в социализм — правый уклон в действии.

Заболотный удовлетворенно кивнул, безмолвно поддерживая и одобряя выводы докладчика. Это он настоял провести оперативку. Ему надо было заручиться поддержкой, чтобы не допустить разногласий на заседании бюро. Далеко идущие планы Заболотный держал при себе.

Изот наблюдал, слушал, хмурился. Вообще-то он успел хорошо, со всеми подробностями, узнать о тех событиях, которые произошли без него. Не только от Тимофея — от людей узнал. Все выглядело совсем иначе, чем это сформулировано в докладе комиссии. И он забеспокоился, предчувствуя недоброе. Ведь если и дальше так пойдет, недолго Тимофею и партбилета лишиться.

— Наконец, был факт самоуправства, нарушения законности, — вел заворг. — Пыжов самовольно арестовал единоличника Емельяна Косова...

— Лишенец он, — возразил Изот. — Раскулаченный.

— Этим самым, — не обращая внимания на реплику Изота, говорил докладчик, — Пыжов возрождает анархизм, терроризирует крестьянские массы.

Изот заерзал на стуле, снова не выдержал:

— Зачем же так? Я сам был там, когда брали Косова. Арестовать его разрешил председатель сельсовета. Говорил же вам Верзилов, что давал такое разрешение.

Заболотный, довольный, что так быстро дались ему в руки нужные факты, что, пожалуй, одним из первых сможет откликнуться на важнейший партийный документ и тем самым обратит на себя внимание начальства, услышав Изота, поморщился, укоризненно заговорил:

— Замарать себя в таком грязном деле... И кто же это? Секретарь партийной ячейки! Прискорбно. Очень прискорбно. Я думаю — этот факт тоже следует отметить. Сразу же после статьи, после постановления секретарь партячейки позволяет себе...

— А вы знаете, что Косов исчез? — спросил Изот. — Только оказался на свободе, и — дай бог ноги.

— Мы не поведение Косова здесь обсуждаем, — отрезал Заболотный. — Косов нас не интересует.

— Вас может быть, а нас не может не интересовать. У нас преступления остались нераскрытыми. — Глянул на начальника отделения милиции. — Да-да, товарищ Недрянко. Не случайно, видно, Косов пустился в бега. Значит, стоило заняться им.

— Позвольте, но должен быть какой-то порядок, — повернулся Заболотный к Громову. — Так мы никогда не решим вопрос.

Громов постучал карандашом по столу, сердито сказал:

— К порядку, товарищ Холодов.

После разговора в окружкоме и выговора, который записали ему в личное дело, Громов как бы другими глазами взглянул на то, что происходило у него в районе, на деятельность Тимофея Пыжова. Этому способствовали и те столкновения, которые произошли у него с Тимофеем, И своеобразное толкование фактов Заболотным, увидевшим в деяниях Тимофея то, чего он, Артем, не замечал. Но все же Громов не мог полностью согласиться с выводами комиссии, не мог всю вину возложить на Тимофея.

— Какой же то порядок — не замечать очевидного? — не унимался Изот. Столкнувшись вплотную с жизнью села, проанализировав ошибки, в которых обвиняют Тимофея, он пришел к выводу, что в тех условиях мудрено было не сбиться с верного пути. — Большинство местных работников, — продолжал убежденно, — поступали так же, как Тимофей Пыжов.

Изота поддержали некоторые члены бюро.

— Что верно, то верно.

— Пыжова мы сами послали на село, сняв с паровоза.

— Обвинить легче всего.

— Работал ведь под началом райпарткома, — вставил Изот.

Громов опять постучал по столу, уставился на Изота.

— Может быть, райпартком учил его наганом размахивать? — заговорил он сурово. — Или мы одобряли его шашни с кулацким элементом? Я лично предлагал ему убрать Сбежнева из колхоза.

— Товарищ, видимо, не понимает, — поспешил Заболотный поддержать Громова. Откинувшись к спинке стула, барабаня пальцами по большому пухлому портфелю, который лежал у него на коленях, снисходительно продолжал: — Товарищу нужно разъяснить. Обезлички в этом вопросе не может быть. Партия не позволит валить на себя ошибки заблуждающихся отдельных своих членов. Тем более не намерена терпеть происки врагов. Некоторым, — подчеркнул он, выразительно взглянув на Изота, — еще не ясно: ошибки ли это у Пыжова, как следствие политической слепоты, или — злой умысел. Уж кто-кто, а мы, политические работники, обязаны разбираться в этих вопросах. У меня, например, сомнений нет. Из какой семьи вышел Пыжов? Или вы не знаете? Так спросите у жителей, как это сделал я, и вам скажут: из «разбойного гнезда» махровых собственников, кулаков.

— Он этого не скрывает, — дал справку заворг. — В анкете так и указывает.

— Тем хуже для него, — проговорил Заболотный. Он полистал блокнот: — А в жены, как вы думаете, кого взял? — таинственно спросил, надеясь увидеть на лицах своих слушателей замешательство и недоумение. — Оказывается... дворянку!

Но никакого замешательства и удивления это сообщение не вызвало. Прошлое Елены.для сидящих в этом кабинете не было секретом.

— В Первой Конной армии воевала, — сказал Громов.

— Вот как? — опешил Заболотный, но тут же заметил: — Между прочим, куда только не проникала вражеская агентура...

— Ив партии с восемнадцатого года, — вставил Изот.

— Да-да, — проговорил Заболотный. — Тылы подготовлены как нельзя лучше. Не видеть этого?.. — Он недоуменно пожал плечами, помолчал, уверенно продолжал: — По всему видно, чистка у вас прошла не на высоте. Все это еще более укрепляет во мне уверенность, что мы имеем дело с опытным противником. Вы знаете, что он сказал нам во время проверки? «Кто же я, наконец: левый загибщик или правый уклонист?» Да, так и заявил. И вполне резонно ваши товарищи из комиссии ответили, что одно другого не исключает. Ибо это действительно демагогическое заявление, суть которого не трудно понять каждому, окончившему школу политграмоты. Это была попытка смазать существо дела, отвести от себя удар, перенести обсуждение конкретного, практического вопроса в область теоретическую о левом и правом уклонах.

— Это уж слишком! — невольно вырвалось у Изота.

А Заболотный, упиваясь своим рокочущим голосом, уже продолжал так же веско и поучительно:

— Хочу напомнить членам бюро о большевистской принципиальности. Партия обязывает стоять на страже ее интересов. — Его свежевыбритое румяное лицо как бы лучилось. Весь он, не по летам кругленький, с глубокими залысинами на шаровидной голове, какой-то лоснящийся от довольства, казался скользким. Слегка повернувшись к заворгу, будто и в самом деле не знает выводов комиссии, спросил: — Каковы предложения?

— Снять с работы, — ответил тот. — Исключить из партии.

Нависла гнетущая тишина. В ней особенно четко прозвучал голос Заболотного:

— Что ж, заработал — получи.

— Ну нет, — медленно поднялся Изот. — Не согласен. — Взволнованный, шагнул вперед. — Нельзя так решать. Не заслужил того Тимофей. Наш он человек. Свой...

— Это в каком же смысле? — иронически усмехнулся Заболотный. — Свояки? Кумовья?

— Свояки! — резко сказал Изот. — По партии свояки. По борьбе. Нельзя так со своим товарищем... Я знаю его не так давно, как вы, — обратился к членам бюро. — И тем не менее утверждаю: не враг Тимофей Пыжов. Большевик он.

Заговорил районный прокурор — мужчина рассудительный, взвешивающий каждое свое слово:

— Тех обвинений, которые фигурируют в докладе комиссии, недостаточно, чтобы инкриминировать Пыжову злонамеренную, вражескую деятельность. — Он снял большие очки в металлической оправе, протер стекла, снова водрузил на место. — Собранный фактический материал весьма легковесен. Выводы комиссии в большинстве своем голословны. В отношении Косова — сигналы серьезные. И то, что он спешно выехал, говорит не в его пользу. Нельзя было его отпускать без тщательного дознания.

— Опять Косов, — хмыкнул Заболотный. — Опять ненужные, уводящие в сторону разговоры.

— Як тому, — медленно проговорил прокурор, — что и в этом пункте комиссия не доказала виновности Пыжова. Следовательно, мы не имеем оснований ставить вопрос о снятии его с работы.

— Верно, — поддержал прокурора Изот.

— Дико его врагом считать, — гудел Клим Дорохов, хорошо помнивший обстоятельства, при которых Тимофей схватился за наган. Просто по-человечески Дорохов понимал Тимофея и находил ему оправдание. — Выдержки не хватило, — продолжал он. — Вот и угодил в волчью яму. А мы, значит, помогаем добить.

Члены бюро открыто высказали свое мнение. Одни соглашались с выводами комиссии, другие — не соглашались.

— Я тоже не могу этого понять! — горячился Изот. — Ну, были ошибки. Против этого никто ничего не скажет. Правильно Дорохов говорит — сорвался Тимофей. Ну, выговор объявить. Но чтоб с работы, из партии...

— А как же твои разногласия с ним? — спросил Громов, — Помнится, приходил за поддержкой?

Изот смутился.

— Приходил, — хмуро проговорил он. — Да только напрасно. Спасибо ему надо говорить за науку, а не хаять.

Спор разгорался.

— Из-за какой-то шкуры такого человека терять?! — подал свой неторопливый голос Клим Дорохов. — Нет, не вижу в том здравого смысла. Надо оставить Пыжова председателем. А снимете — мы его с радостью заберем назад в депо.

— Смотрите, — между тем заговорил Заболотный, не в силах скрыть появившиеся в голосе угрожающие нотки. — Дело серьезное. Не исключено, что окружком поинтересуется, как у вас в районе выполняется последнее указание вышестоящих парторганов.

Громов попал между двух огней. С одной стороны — ощутимое давление Заболотного. С другой — мнение членов бюро о том, что Тимофея нельзя исключать из партии. Он и сам чувствовал: в чем-то позволил себя увлечь, где-то переступил ту грань реального, за которой уже трудно, просто невозможно оставаться объективным.

Оперативка затянулась. Вызванные на бюро ожидали в приемной. Савелий Верзилов успокаивал Тимофея, который одну за другой жег цигарки.

— Держись, — подбадривал его. — Не может того быть, чтоб подвели под постановление. Нет на тебе такой злостной вины.

Но Тимофей понимал: обстоятельства сложились против него. Этим, конечно же, постарается воспользоваться Заболотный. В том, что произойдет именно так, Тимофей не сомневался. Он не мальчик, чтобы не видеть, в каком направлении шло расследование, какие факты интересовали Заболотного. К тому же между ними, такими разными и внешне, и внутренне, сразу же возникла антипатия. Они были достаточно откровенны в выражении своих чувств. Тимофей разглядел те рычаги, которые двигали Заболотным, безошибочно определил его сущность. И за это Заболотный платил ему открытой неприязнью.

— Наган — чепуха, — говорил Савелий. — Подумаешь, невидаль какая. Ну, вытащил под горячую руку. Тот идол мыршавый разве не выведет из себя?!. Иное дело, коли б палить вздумал... С Маркелом тоже еще бабка надвое гадала. До сих пор у меня сомнение.

— Будто бы сознался, — сказал Тимофей.

— А мы слышали? Коли ж и впрямь что замышлял — не ты один проморгал. Все мы в том повинны.

— Так-то оно так, — сворачивая новую цигарку, сказал Тимофей. — Да все же спрос с руководителя.

Он стал готовить себя к худшему сразу же после того, как столкнулся с Заболотным, ощутив приближение каких-то больших и непонятных перемен. Их приметы проглядывали в самом облике Заболотного, в том, как он держался — надменно и начальственно, в том, как односторонне, тенденциозно вел расследование.

— Ну, а Косой и вовсе с тебя снимается, — не унимался Савелий, тоже пытаясь взвесить все «за» и «против».

Тимофей до сих пор не может простить себе того, что под нажимом Заболотного отпустил Косова. Не помог ему и Громов.

— Понимаешь, — сказал тот, когда Тимофей обратился к нему, — тут мы с тобой бессильны что-либо изменить. У Заболотного большие полномочия...

Из-за двери доносился смутный говор, споры. Тимофей снова закурил, вышел в коридор.

Оперативка все еще продолжалась. Заболотный пытался склонить членов бюро полностью согласиться с выводами комиссии...

— Что ж молчит секретарь? — повернулся он к Громову, рассчитывая на поддержку.

И тогда случилось то, чего Заболотный вовсе не ожидал. Громов поднялся из-за стола, расправил плечи, будто сбрасывая с них постылый, неприятный груз. Тихо, но решительно заговорил:

— За исключение из партии Тимофея Пыжова голосовать не буду. — И сразу же почувствовал облегчение, словно вырвался из каких-то невидимых, но цепких пут. Голос его окреп: — Правильно здесь отмечали — под нашим началом он работал. Говорю это не для того, чтобы, снимая с него вину, обелить себя. И я виноват. За это и выговор получил.

Заболотный недовольными, немигающими глазами смотрел на Громова, а тот уже обрел свою прежнюю твердость и независимость в суждениях.

— Товарищ Заболотный может, конечно, иметь свое мнение, хотя и встречается с Пыжовым впервые. Но я не могу согласиться с ним. Считать Тимофея Пыжова врагом не позволяет мне моя партийная совесть.

— Моего мнения вы можете не касаться, — возразил Заболотный. — Мы рассматриваем мнение комиссии. Очевидные вещи...

— Очевидные вещи, — перебил его Громов, — это колхоз, созданный им. И ошибки, которые он допустил при этом... — Громов повторил: — Именно ошибки, а не вражеские действия, как пытается доказать кое-кто, и должны быть предметом нашего обсуждения.

— Верно! — подхватил Изот. — Вот это правильный разговор.

— За ошибки Пыжов должен ответить, — продолжал Громов. — Должен понести наказание. Мы, действительно, не учили его пугать оружием, предостерегали в отношении Сбежнева. Тут я полностью согласен: заработал — получи.

— Какое же ваше предложение? — криво усмехнулся Заболотный.

Громов был бы рад оставить все, как было, удержать Тимофея, но, к сожалению, не видел такой возможности.

— Что ж, — проговорил он. — Поддерживаю мнение членов бюро: снять с работы, записать выговор.

— Осталось проголосовать, — все еще на что-то надеясь, сказал Заболотный.

— Позвольте, — вмешался прокурор. — Прежде чем выносить решение, надо послушать Пыжова.

— Конечно, мы его послушаем, — сразу же откликнулся Заболотный. Он уже уловил, какие преимущества получает в связи с этим решением. У него появилась возможность, при случае, обвинить бюро райпарткома и самого Громова в либерализме. Сделав такое, приятное для себя, открытие, он продолжал: — Непременно послушаем, хотя коллективное мнение — я имею в виду комиссию — для каждого здравомыслящего человека гораздо весомее, чем лепет одиночки. И еще мне кажется — прокурор забывает, что это не суд, а партийное бюро.

Тимофей еще только готовился отстаивать себя, а его судьба уже была решена.

36

Они долго молчали — Савелий Верзилов и растерянный, подавленный случившимся Тимофей. Расписной фаэтон медленно двигался по мягкому, еще не накатанному шляху, сверкая лакированными боками. Кони, будто чувствуя, что сидящим в экипаже людям не до них, еле тащились.

— Как же это? — наконец проговорил Савелий, будто обращаясь к самому себе. — Ничего не разумею.

И снова умолк. Он никак не мог согласиться с решением бюро. Громко хмыкнул, сдвинул сутулые плечи, развел руками, повторил:

— Не разумею. Ни-че-го не разумею.

Они и не заметили, как выехали на околицу. Поселок остался позади. Пахнуло свежим степным ветром. Глотнув его, Тимофей сдернул фуражку, тряхнул русым вьющимся чубом, отмахиваясь от черных мыслей, как стреноженный конь от беспощадных в своей.лютости слепней.

Савелий покосился на него, отвел взгляд.

— Я так прикидываю, — начал раздумчиво. — Одна тебе дорога — в округ.

— Не обо мне речь, — глухо отозвался Тимофей.

— Как не о тебе?! — возмутился Савелий. — Ни за что, ни про что саданули!

— Тут уж ничего не поделаешь, Тихонович. «Не мил — люб не будешь», как говорит Кондрат. Видно, «стихия» моя такая.

— Еще и шутки шутишь, — укорил Савелий. — Тебя же в чужую шкоду — носом, как щенка неразумного, ткнули! В чужую шкоду!

— Так что ж мне, в грудь кулаками бить?! — вспылил Тимофей. — Доказывать, какой я хороший?! — И уже тише: — Войди в мое положение, Тихонович. Не могу я... глотку за себя драть.

— Гордыня обуяла?

— И гордыня.

Савелий иронически поддел:

— Не думал, что такой хлипкий. Насели, а он и ручки сложил: берите раба божьего, подминайте, топчите. — Не в силах сдержать досады, продолжал: — В округ надо ехать с жалобой.

— Этого еще не хватает.

— Ну... как знаешь, — сердито сказал Савелий, привстав, упираясь деревянной ногой в передок фаэтона, зло полоснув кнутом по крупам лошадей.

Фаэтон закачался на мягких рессорах, понесся вперед. Тимофей откинулся к спинке, закрыл глаза. То, что предлагал Савелий, его не устраивало. Жаловаться он не собирается. Нет. Во всей этой истории он усмотрел гораздо большее. И пусть Савелий не думает, будто он, Тимофей, опустил крылья.

— Меня не так просто сбить, — заговорил он, когда его спутник немного успокоился. — Я выстою. А иной, гляди, и зашатается и пойдет под уклон. Страшно это — потерять веру.

— Выстоять — выстоишь, — отозвался Савелий. — Силы в тебе, что в лешаке. А уступаешь зря. Во вред делу твоя гордыня оборачивается.

— О деле и думаю, Тихонович. Жалобу составить проще простого. Мол, неправильно сняли, прошу разобраться и... так далее. В лучшем случае восстановят Тимофея Пыжова. Повторяю, в лучшем случае, если жалоба попадет в руки порядочного человека, а не такого деятеля, как Заболотный. Ну, а что это даст?

Савелий задумался. Постановление было жесткое. За искривления в колхозном строительстве предписывалось отстранять от работы, исключать из партии, отдавать под суд. Крутоярская партийная организация единодушно поддержала это постановление, понимая, что оно направлено против злостных врагов Советской власти. Но то, что произошло с Тимофеем... А по всему видно — не один он попал в такой оборот...

И будто угадывая мысли Савелия, Тимофей продолжал:

— Вот где, Тихонович, вред делу. Окружком тут не поможет. Выше надо стучаться.

Савелий удовлетворенно крякнул. Нет, он не ошибся в Тимофее. Такого и в самом деле трудно сбить с ног.

На полпути к Крутому Яру Тимофей попросил Савелия придержать коней.

— Пройду ПОЛЯМИ.

— Пойди, пойди, — поддержал Савелий, поняв, что Тимофею хочется побыть одному. После того, что произошло на бюро, трудно сохранить ясную голову. В таком состоянии нелегко писать в Центральный Комитет: и обиду надо переварить, и каждое слово обмозговать.

А Тимофею действительно было очень тяжело. Он шел полевой дорогой.и думал о том, какую большую ношу взваливает на себя. Он сознавал всю ответственность задуманного. И все же не мог отступить. Так повелевала ему партийная совесть, глубокая убежденность в своей правоте. Он должен сообщить о том, как обернулось постановление против честных, ни в чем не повинных работников на низах, о том, что кое-какие людишки используют это постановление во вред партии, во вред общему делу.

Нет, Тимофей далек от мысли щеголять какими-то особыми заслугами, ставить себя в исключительное положение. Он и на паровозе будет служить народу, своей, Советской, власти верой и правдой, как служил до сих пор. А поэтому — к черту сомнения и колебания!

Поля уже ожили, задышали. Посвежела сильно поредевшая озимка.

пошла в рост. Большие, причудливой формы плешины побили всю делянку. Как и предполагал Тимофей, не все вымокло — кое-что удастся собрать. Проклюнулся овес. Буйно зазеленели бросовые участки. Вот здесь он спорил с Артемом. Там — натаскивал Изота, как понимать землю. Это поле исходил за плугом... Без него теперь уберут озимку, вырастят овес, распашут одичавшие земли. Без него...

Он кружил и кружил по степи, словно прощаясь с ней. Временами останавливался, склонялся над всходами, шел дальше. Ему никто не мешал. Тимофей знал, что в это время не встретит здесь колхозников — вчера вечером сам давал наряд. Бригада Игната Шеховцова работает на огороде. Только Семен Акольцев с Егоркой должен распахивать целину. Вон против терриконов горловских шахт, синеющих на северо-востоке, рокочет его трактор. Тимофей издали понаблюдал за его работой и не стал подходить — ударился в сторону.

Но его давно уже приметил Семен. Повернулся к прицепщику, крикнул:

— Гляди! Председатель наш чего-то колесит полями!

Егорка приподнялся, узнал своего дядьку.

— Что-то соображает! — отозвался не без гордости.

А Тимофей уходил все дальше, то теряясь из вида, то появляясь вновь. Он будто отдался бездумной созерцательности: остановит взгляд на жаворонке, послушает его песню, окинет горизонт, проводит дымки паровозов, пока они вовсе не растают в синем небе... Внешне он был спокоен. На самом же деле в нем происходила напряженная работа мысли. То, что вначале представлялось смутным, приобретало законченные формы. Сами по себе находились нужные слова. Письмо получалось таким, каким должно быть, — кратким, точным по мысли и весьма доказательным.

Тимофей заторопился домой. Он старался не думать о предстоящем объяснении с Еленой. От нее ведь не утаишь случившееся. Но то, что произошло с ним, может окончательно ее надломить. Этого Тимофей боялся пуще всего.

Елена встретила его выжидающим взглядом. В нем таилась тревога.

— Страшного ничего нет, — поспешил заверить Тимофей.

— Обошлось? — недоверчиво глянула на него.

— Не совсем... В партии оставили, — медленно проговорил Тимофей. — Выговор записали. А от работы отстранили.

— Ну и ладно. Ну и хорошо.

Тимофей не поверил своим ушам. Он собирался успокаивать Елену, тревожился, сумеет ли развеять ее страх. А у его подруги хватило сил достойно встретить обрушившееся на них несчастье.

— Буду писать в Москву, — сказал Тимофей, рассчитывая хоть немного смягчить неприятное сообщение.

Елена вздрогнула, освободилась из его рук, отчужденно промолвила:

— Я тоже писала в наркомпрос. О бригадном методе обучения. А чем кончилось?

Тимофей помнит, чем это кончилось. Елене сделали серьезное внушение, обвинив в том, что она безнадежно отстала от веяний времени. Ей без обиняков сказали, что за такие взгляды по меньшей мере прибегают к оргвыводам и не делают этого лишь потому, что знают ее в прошлом как исполнительного, надежного работника.

Елена прижалась к нему, заговорила, взволнованно, бессвязно:

— Не надо. Не надо писать, Тимоша. Жили мы тихо, спокойно. Ушел с паровоза — все беды начались. Пусть так останется. Слышишь? Как бюро решило, пусть так и будет.

— Пойми же ты! Люди могут безвинно пострадать. Коммунисты, товарищи наши! Не о себе хлопочу.

— Тем более, — словно в каком-то ослеплении подхватила Елена. — Зачем оно тебе? Одни неприятности. Я уже устала, слышишь? Устала. Оставили в партии — и хорошо, и на том спасибо...

Она говорила, а сама чувствовала, как все отчужденнее становится Тимофей. Отстранилась, увидела его взгляд — холодный, презрительный. Увидела нахмуренные брови, упрямые губы, подергивающиеся крылья носа.

— И это говоришь ты?! — Тимофей задохнулся от возмущения, — ы что предлагаешь?!

Елена вспыхнула.

— Не смей разговаривать со мной таким тоном!

— Ей тон не нравится! — возмутился Тимофей. — А то, на что толкаешь, нравится?

Елена побледнела.

— А мне нет! — запальчиво продолжал Тимофей. — Не так воспитан.

— Оно и видно, — отчаянно кинула Елена. — Какое уж там воспитание!

— Ну да. Правилам хорошего тона не обучались.

— И напрасно. Тебе не помешало бы.

За все время их совместной жизни это было первое серьезное столкновение. Они говорили колкости, наносили друг другу обиды, даже не замечая этого.

— К черту! — кричал Тимофей. — К черту обывательщину!

Что-то жестокое, как у всех Пыжовых, проглядывало во всем его облике. Елену испугала необузданность Тимофея, злость, с какой он обрушился на нее. Но она лучше владела собой, в ней больше было благоразумия. Она поняла: надо уступить, чтобы прекратилась эта унизительная, оскорбляющая их перепалка, иначе произойдет ужасное, непоправимое.

— Хорошо, — сказала она. — Я понимаю. После всего, что случилось с тобой, очевидно, нужна была разрядка. И я рада: хоть в этом сослужила тебе.

Она устало опустилась на стул, склонилась над столом — маленькая, обиженная. Тимофей видел, как мелко дрожали ее пальцы, как сутулилась спина. Елена плакала — беззвучно, не шелохнувшись. Тимофей лишь догадывался об этом по тому, как торопливо, стараясь не выдать себя, она подносила руку к глазам.

— Мы погорячились, — виновато сказал он, чувствуя, что Елена по-своему права. Новая работа, захватившая Тимофея, ничего, кроме неприятностей и бед, не принесла его семье. — Я, Лена, погорячился, — повторил Тимофей. — Прости, пожалуйста.

Он подошел, положил руку ей на плечо, легонько похлопал. Елена нашла его руку, прислонилась к ней щекой, затем прижала ее к груди. Тимофей ощутил гулкое биение сердца.

— Вот здесь тревога, — тихо сказала она. — За тебя тревожусь, за Сережку, за всех нас. Думаешь, Сталину нужно твое мнение?

— А почему бы и нет? Ведь мы — члены одной партии.

Елена вздохнула. Конечно, Тимофей рассуждает вполне логично.

— Иначе мы придем к аполитичности, — продолжал Тимофей, — к тому, что проповедует ваш Дыкин. Сама ведь возмущалась, рассказывая о его рассуждениях. Что же теперь стряслось с тобой, Лена?

Елена и сама не знала, с чего это началось. Еще курсисткой она мечтала о счастье народа. Потому и потянулась к большевикам, пошла в Красную Армию. В Тимофее она увидела романтического героя — грубоватого, сильного, бесстрашного, грезившегося ей в девичьих мечтах. И она пошла за ним без оглядки. Сквозь гарь боев вырисовывалось ей будущее, как нескончаемый праздник. Вот только бы стихли последние залпы. Но кончилась гражданская война, а борьба продолжалась. Был голод. Было нэпманское засилье. Зловеще ухали в ночи кулацкие обрезы, сверкали ножи, полыхали пожары. Были дни и годы труда, житейских хлопот, радостей и бед. Елена еще держалась. Однако ей явно не хватало сил, как нерасчетливому пловцу, который и хотел бы, да не может достичь желанного берега.

37

Тимофей передавал дела Изоту. С болью отрывался он от колхоза. Ведь столько крови ему отдано! Передавал в самый канун большой весенней страды. Изот за голову брался, говорил Тимофею:

— Ну, что они выдумали? Не понимаю я еще многого в этом хозяйстве. Игната надо было ставить, коль так случилось.

— Ничего, ничего, — успокаивал его Тимофей. — Учиться будешь, советоваться...

Дважды покидал Тимофей отчий дом. Оба раза по своей воле: отступив с красными, а потом — не поладив с отцом. Снова вошел в него уже председателем колхоза. И вот сейчас уходит вынужденно и, по всей вероятности, навсегда.

Тоскливо у него было на душе, особенно когда оставался наедине с собой. Он пытался осмыслить то, что произошло, но тщетны были его усилия, ибо нелепость всегда необъяснима. Все же в присутствии Елены Тимофей не позволял себе раскисать. И без того она надломилась.

Внешне Елена оставалась такой же, как была, если не принимать во внимание недавно появившуюся скорбную настороженность в глазах. Она ходила на работу, вела домашнее хозяйство, занималась Сережкой. Хлопоты отвлекали ее от тяжелых мыслей.

Изот неоднократно затевал разговор о том, что пора уже ей браться за общественные дела, но всякий раз Елена уходила в себя, словно улитка в раковину. А когда он в открытую предложил возглавить агитколлектив, она ответила решительным отказом, сославшись на нездоровье. Не стала она вести и школу по ликвидации безграмотности.

— Напрасно, — сказал Тимофей.

— Ты считаешь, что у меня мало хлопот? — с обидой спросила она.

Тимофей не думал так.

— Хлопот, конечно, хватает. Но когда человек очень-очень занят, ему просто недостает времени копаться в самом себе.

Сам Тимофей, оставшись не у дел, с утра до вечера работал на запущенном верзиловском подворье: подправил и укрепил изгородь, починил крыльцо, заменив трухлую доску. По мелочи кое-что сделал. Забить гвоздь и то ведь надо время. А его не всегда хватало. Всюду надо было прикладывать руки. И сколько бы он ни сделал за день — находилась все новая и новая работа.

Захаживал он и в правление. Посидит, послушает, иной раз и присоветует что. Бывало, в сельсовет зайдет к Савелию Тихоновичу — выкурит цигарку, словом перекинется — глядишь, и легче станет. К дядьке Ивану тоже зачастил — истории слушать о житье-бытье в чужедальних странах. Однажды встретил у него Кондрата Юдина и, заметив его испуг, усмехнулся:

— Чует кошка, чье сало съела? Ну, ну, не бойся. Наган у меня давно забрали.

Кондрат захлопал безволосыми веками.

— Да что ж оно, Авдеич, за стихия такая? — заговорил недоуменно. — В аккурат Ивану казал. Пытает, значит, той полномоченный: стращал, мол, Тимофей Пыжов наганом? Одказую: знать, было за что, поскольку, дескать, уразумел всю зловредность несознательного поведения.

Тимофей недоверчиво покосился на него.

— Вот те крест святой! — поспешил заверить Кондрат. — Чтоб мне унуков своих не видеть! Так и одказую. А он, полномоченный, значит, наседает: ты, каже, говори категорически, со всей ответственностью, бо свидетели тому имеются.

— Во как пытал, — вставил Иван, взглянув на Тимофея.

— Ну, я и признал, — продолжал Кондрат, — стращал, кажу, так за те речи не то стращать — к стенке ставить. А он каже: хвакт установлен, а ваши — мои, значит, — коментари излишни. Правда, я попервах не уразумел, что оно обозначает те «коментари». А это чую — сняли с работы. То ж у Ивана пытаю: може, потому и сняли, что не послухали коментари? Може, про них куды выше прописать?

— Не надо, — отозвался Тимофей. — И на том тебе спасибо.

— Гляди сам. Ежели что надо — пропишу. Я такой.

Тимофей лишь покачал головой. Хватит с него. Писал. Выше — некуда.

Долго ждал Тимофей ответ на свое письмо, а вместо него получил вызов из окружкома. Ему пришлось выдержать еще один неприятный разговор с Громовым.

— Что ж это ты без нашего ведома в Москву сунулся? — хмуро уставился на него Громов.

— Чего мне спрашивать? Вы свое сказали.

— Так-так, — неопределенно отозвался Громов. — Что же ты там писал?

— А то уже мое дело.

— Много на себя берешь, — недружелюбно проговорил Громов. — Смотри, как бы не сорвался...

Утром Тимофей отправился в окружком. На такую поездку, хотя и было до города что-то около двадцати верст, уходил весь день. Чтобы добраться до места, нужно было ехать рабочим поездом в Ясногоровку, оттуда — случайным товарным составом до станции Югово, а потом брать извозчика.

Но в этот раз на привокзальной площади, устланной булыжником, их не было. Люди толпились у рельсов. Вскоре из-за поворота выехал красный вагон.

Теперь Тимофей понял, почему исчезли извозчики. Вступила в строй трамвайная линия.

Вагон брали штурмом. Тимофей тоже протиснулся. Но свободных мест уже не было, и он ухватился рукой за одну из петель, прикрепленных вверху. Движение было однопутейное. Вагон подолгу стоял на «разминовках», ожидая, пока пройдет встречный. И все же в город приехали намного быстрее, чем раньше, когда пользовались извозчиками.

Кондуктор объявляла остановки: «Ветка», «Гладковка»... За окнами проплывали дымящиеся терриконы, приземистые бараки шахтеров, низкорослые деревья, будто придавленные закопченным небом.

С зимы не был Тимофей в окружном центре, с тех самых пор, когда сидел в камере предварительного заключения. А как изменился город! Появился трамвай, выросли новые дома, общежитие студенческого городка поднялось еще на один этаж.

Трамвай шел по центральной улице — Первой линии — до самого завода, который непрестанно дымил высокими трубами, засыпая сажей и без того грязную мостовую, узкие тротуары, небольшой городской сад, рынок, многочисленные палатки мелких торговцев и сапожников. Здесь же, в городе, высились терриконы шахт, распространяющие удушливый серный дух.

Тимофей не стал терять времени. С нетерпением вошел в здание окружкома, отыскал нужную комнату, предварительно постучав, открыл дверь и сразу же увидел Заболотного.

— А, правдоискатель... — на мгновение оторвав взгляд от бумаг, вместо приветствия сказал тот.

Тимофей подошел ближе.

— Ну? — всем своим видом выказывая недовольство, что ему приходится отрываться от важных дел, продолжал Заболотный. — Добился своего? — Он еще больше округлился, стал еще более надменным, медлительным, — обился? — откровенно злорадствовал он. — прочем, ты о себе ничего не пишешь. Очевидно, из скромности? Это делает тебе честь. — В его голосе зазвучали снисходительно-покровительственные нотки, — Вот только не смог освободиться от субъективизма. Окружком отмечает Заболотного как лучшего работника, назначает заведующим отделом, а ты утверждаешь, что Заболотный не понимает постановлений партии, действует во вред партии. Нехорошо. Клевета получается, дорогой товарищ. За клевету и под суд можно угодить. А?

Он отыскал нужную папку, раскрыл ее, и Тимофей, увидев свое письмо, понял — круг замкнулся.

— А теперь просят меня разобраться с тобой, — не торопясь вел Заболотный.

«Не дали ему... не читал, — с болью думал Тимофей. — Оказывается, права была Елена».

Заболотный наконец милостиво дозволил:

— Что ж, садись. Рассмотрим твое письмо.

Тимофей недобро сощурился. В нем уже закипала злость. Он не сомневался, что на запрос у Заболотного уже готов ответ. Каков этот ответ — не трудно было представить.

— Разобраться, говоришь, поручили? — Тимофей презрительно взглянул на Заболотного. — Ну, ну, разбирайся. А мне и так все ясно, — сказал он, направляясь к двери.

— Тем лучше! — крикнул ему вслед Заболотный.

Тимофей вышел с гордо поднятой головой. На самом же деле в нем что-то дрогнуло. Вспомнились слова Громова, что и без каждого из них партия будет идти своей дорогой. Подумалось, что, может быть, и в самом деле прав Артем. Вот и без него, Тимофея Пыжова, ничего не случилось с колхозом. Не стало его — пришли «новые бойцы», как говорил Громов.

Сильный по натуре своей, он быстро оправился и от этого удара, пошучивал: мол, учитывая его мелкобуржуазное происхождение, он сравнительно легко отделался, мол, Заболотный явно прохлопал, ибо такого уклониста, каким является он, Тимофей Пыжов, и свет не видывал. Шутки помогали и ему самому веселей смотреть в будущее, и Елену подбадривать.

А Елена очень нуждалась в этом. Она очень болезненно реагировала на то, что письмо Тимофея не достигло цели, еще больше замкнулась в себе.

Он ежедневно наведывался в депо, где лежало его заявление. Часами высиживал в бригадном доме — «брехаловке» — с поездными, проникаясь уже новыми заботами. Его немного пугало, что отвык от паровоза, кое-что и позабыть успел. Очевидно, об этом думали, когда рассматривали его заявление. Тимофею, наконец, сообщили, что берут в депо, однако не в поезда, а на маневры. Такое решение, конечно же, ущемляло его. Но ему дали понять, что мера эта временная, что все зависит от него самого: сумеет быстро освоиться — переведут помощником в поезда.

Домой Тимофей пришел в приподнятом настроении.

Еще с порога заговорил:

— Ну, мать, где моя роба?

— Взяли?

— А почему бы и нет? Завтра, пожалуй, вызывалыцик постучит.

Рабочая одежда Тимофея висела в сенцах. В свое время Елена ее

выстирала, будто чувствовала, что еще пригодится. Он внес ее в дом, чтобы обогреть, и сразу знакомо запахло въевшимся в ткань мазутом, угольной копотью.

Потом он приводил в порядок сундучок, с которым раньше ходил на работу и где теперь хранились гвозди, кое-какой инструмент. В такие жестяные сундучки паровозники кладут еду, отправляясь в поездку. Сундучок местами поржавел — кое-где ободралась краска. Тимофей мыл его, подкрашивал. Ему помогал Сережка, деловито сопел, говорил:

— На паровозе лучше.

— Лучше, — сдержанно соглашался Тимофей.

— Теперь уж покатаешь меня.

— Покатаю...

Елена поглядывала на них, улыбаясь, ловко орудовала иглой, пришивая карман рабочей блузы Тимофея. Теперь, когда все кончилось, определилось, в ее смятенную душу пришло спокойствие. Длительное напряжение сменилось пьянящей расслабленностью. Ей казалось, что самое страшное ушло навсегда, бесповоротно.

...За окном шумела весна. Рождалась новая жизнь. Рождались новые надежды.

Книга вторая НА БУРУНАХ

1

В тени верзиловской хаты сидели Сережка Пыжов и Кондрат Юдин. Они поглядывали вверх, где высоко-высоко будто повисла на невидимых нитях пара голубей. Кондрат по-птичьи вертел маленькой головой, нацеливаясь ввысь то одним, то другим глазом. Сережка щурился, стараясь глядеть в знойное небо сквозь узкие щелки век, ослепленный щедрой яркостью синего небосвода, закрывал глаза и в наступившей темени еще долго видел бегущие по кругу маленькие оранжевые солнца.

— Белый твой, конечно, не тае, — говорил Кондрат. — Супротив голубки ничего не стоит.

Сережка посмеивался. С утра поднял он своих лучших летунов. Все уже сели. И только эти еще стоят в поднебесье. Без единого круга поднимаются они, круто забирая вверх, и так же садятся, медленно спускаясь по отвесной, часто-часто взмахивая крыльями. Его любимцы забирались так высоко, что скрывались с глаз, теряясь в бездонном небе.

— Нет, ты погляди, дядь Кондрат, погляди, как он хвост держит!

— Глядеть нечега. Твой белый мне и задаром не нужен. Ты б краще на моего злодея взглянул. Грудь — во! — развел Кондрат руки. — Носок, — показал кончик коричневого от никотина ногтя, — ну, что у горобца. Крылья, хвост распластает — шар.

— Это какой же? Не краснобокий ли?

— А что?

— Так он же «кораблит», на хвост садится, будто с горки катится.

— И-и, «катится». Все б так катились. Спытай Геську, коли мне не веришь. Геська все точно скажет, бо как ни приучаю — нет в нем голубятницкой стихии.

Геська — приемный сын Кондрату, а Сережке — товарищ. Вместе и в фабрично-заводское училище поступили.

— Тому ничего не надо, абы на руках догоры ногами ходить, — продолжал Кондрат. — Хвизкультурник. Откуда тая блажь? — Подсел к Сережке ближе и снова за свое: — Скоки я держу охоту? Почитай, годов тридцать. Какие фокусники перебывали за той период у этих вот самых руках! — разжал он ладони. — Сгадую, черный белохвостый был. У-у, что за умник! — Кондрат даже зажмурился и головой, которая почти вся утопала в ветхом картузишке, умиленно покачал. — Куда токи ни заносил! Пущу, а он, шельмец, все одно дорогу домой найдет. И на Путиловке пускал. И на Ветке. Взовьется, оглядится. Тут голубятники со всех сторон своих подтрухивают, чтоб, значит, замануть. А он, звиняй на слове, нужду свою справит и прямым направлением на родное подворье. Разов двадцать выкуп брал. Что токи ему не делали: и маховики выдергивали, и в резку пускали, и паровали. А лишь крылья отрастут — о уже шукай у Кондрата. С Бальфуровки прилетел, с Боссэ... А по месту и казать нечега. Схочется выпить — зараз его в пазуху и на продаж. Поки тую бутылку разопьем, глядь, уже дома — сидит, нитки распутывает. Стало быть, с крыши на крышу... А то было как-то — пеши добрался. И такая с ним стихия приключилась.

Последнее время Кондрат охотился на Сережкину красно-рябую голубку, эту самую, что сейчас стоит в голубой выси.

Поймать ее не смог. Теперь иначе думает заполучить ее. Потому и затеял этот разговор. Издалека повел:

— Да, повидал, повидал я на своем веку справжних красавцев, а краснобокий, скажу тебе, всех превзошел. По нынешним временам — редкостный голубь. Спаровать бы его с твоей красно-рябой...

— Не продам я ее.

— А и не надо! — оживился Кондрат. — Моего возьми... — Уловив недоумение в глазах Сережки, быстро добавил: — А молодь — на двоих.

— Это еще если спаруются.

— Никуды не денутся. Перво-наперво — в корзину их. Недельку подержать вместе... Ох и молодь из-под той пары выйдет!

— Белого жаль, — сказал Сережка. — Вон как рядышком держится. Все время рядышком: и на земле, и в небе.

Ему было не по себе. Согласиться с Кондратом, разлучить белого с голубкой представлялось ему предательством по отношению к своим любимцам, ничем не оправданным вероломством. На это Сережка не мог пойти.

В свои пятнадцать лет Сергей имел определенные суждения о хорошем и плохом, о подлости и порядочности. Он вытянулся, внешне огрубел, выглядел нескладным, длинноруким. Некогда светлая челка превратилась в русый вьющийся, как у всех Пыжовых, чуб. В чертах его лица преобладали мягкие материнские линии. Но крутой изгиб бровей и чуткие крылья носа выдавали в нем пыжовскую породу.

Для своего роста Сергей несколько тонковат. Это была юношеская худоба. Но, конечно, сказалось и недоедание в прошлом году, после которого он никак не оправится. Сергей, как и большинство его сверстников, тяжело пережил то время. Тимофей и Елена, как ни бились, как ни старались, отказывая себе во всем, кроме пустой затирки и редкого супа из кукурузной крупы, ничего не могли ему дать. С тех пор и осталась на лице Сергея какая-то болезненная, прозрачная бледность.

После семилетки Елена хотела определить Сергея в Днепропетровскую железнодорожную профшколу, где учится ее племянница Фрося. Но ей страшно было отпускать сына одного: ведь мальчик еще — в чужом городе, вдали от родителей, долго ли до беды. Пока она колебалась, пока в ней происходила борьба между разумом и слепым материнским чувством страха за свое дитя, Сергей определился в поселковое фабрично-заводское училище.

«И правильно, — поддержал его Тимофей. — То, что умеешь, за плечами не носить. Главное — кусок хлеба всегда сможешь честно заработать. А захочешь учиться дальше — успеешь. Только начинаешь жить».

Уже две недели ходит Сережка в училище. Все тут ему ново, все интересно: теоретические занятия, практика в мастерских, шумная суматоха в училищной столовой. Вместо продуктовых карточек им выдают талоны на завтрак, обед, ужин. И веселые вечера в общежитии для иногородних, среди которых Сережка уже нашел себе друзей...

— Так как же, Серега? — снова принялся за свое Кондрат.

— Вы о чем?

Кондрат крякнул.

— Пойду я, — поднялся он. Еще раз взглянул вверх, решительно проговорил: — Порву головы остатним «дикарям». Хай Ульяна в суп их кидает. Приходи есть.

Сережка засмеялся. Его рассмешил столь неожиданный поворот в мыслях собеседника. Однако для Кондрата такой вывод был естественен и логичен.

— Те черти каго хошь испортят, — задержавшись, пояснил Кондрат. — Голубь, он что малое дитя — переимчивый. Ноне на кладбище во-от таких огольцов гонял, — показал рукой, едва подняв ее над землей. — Поспешаю, значит, ан глядь, из-за кустов — дым валит. Туда. А они во все стороны так и пыхнули. И цигарки покидали. Конские каштаны подсушенные смалили, идолята. Стало быть, под взрослых подделываются. — Кондрат сплюнул, пустив слюну тонкой струйкой сквозь щель в передних зубах. — Так и голубь, — вел он не спеша, — наглядится, как те чертополохи зигзуги выкомаривают, и себе пошел коленца выкидывать. Оно ведь как получается? Что путнєє перенять — ого скоки трудов нужно. А непутевое само репьем липнет.

На подворье появился Геська.

— Батя, — укорил он, — маманя как в воду глядела.

— Глядела, глядела! — возмутился Кондрат. — Да что мне, и словом перекинуться не можно? Что вы все заладили навчать?!

Геська улыбнулся:

— Я ничего. То маманя.

— Ходите тут по пятам. Житья от вас нет.

Но Геська знал, что сказано это беззлобно, что такая уж манера у его названого отца, что на самом деле он безобидный, чудаковатый и очень добрый, по крайней мере, к нему, своему приемышу.

— Хай вам всячина, — продолжал Кондрат. — Иду — Он взял свой узелок, еще раз глянул вверх на опускающихся голубей и вдруг замахал руками, тонко, пронзительно закричїл: — Шу-гу! Шу-гу!

Его крик подхватили Сережка, Геська. Сергей метнулся за пугалом. Но уже ничто не могло отпугнуть ястреба, нацелившегося на голубку, будто в ужасе застывшую на месте. Все произошло мгновенно. Ястреб стремительно ринулся вниз. Но в последний момент навстречу ему, загораживая свою подругу, взметнулся голубь. Они сшиблись. По ветру поплыли белые перья. Зажав еще трепыхающуюся добычу цепкими лапами, ястреб потянул в степь. Кондрат, Сережка и Геська бежали вслед за ним, задрав головы, кричали в надежде, что пернатый разбойник выпустит жертву.

— Шу-гу! Шу-гу!

Ястреб летел все дальше и дальше, снижаясь по кривой. И наконец сел на копну скошенного хлеба. Кондрат отстал. А возбужденные, запыхавшиеся мальчишки упорно продолжали преследование. Но как только приблизились, ястреб прервал свою трапезу, грузно взлетел, тяжело взмахивая крыльями.

2

— Во, дьявол. Ну, разбойник. Такого голуба загубить... — ворчал Кондрат, — И на что она, та пакость, создана? — Покачал головой, продолжая по своему обыкновению размышлять вслух: — Натворил тот дедок всевышний несуразнога. Видать, с пьяных глаз. Ту же тещу взять. Зловреднее уже и придумать ничего нельзя.

Шел Кондрат в больницу. Ульяна послала матери кое-что из продуктов передать. Нес узелок, рассуждал:

— Черта лысога дождалась бы ты от меня, коли б не Ульяна.

С тещей Кондрат не ладил. Издавна. Еще с тех пор, как узнал, что не хотела она отдавать за него дочку. Помоложе была — все норовила верховодить в доме. Как же, приданое хорошее дала. До сих пор попрекает этим. Укоряет за то, что Кондрат не приумножил ее богатство, что пустил по ветру нажитое ею. Не может она понять душу Кондрата. Или не желает понимать. Потому и схватки между ними бывали жестокие с мордобоем и скандалом.

А теперь они из-за Геськи ссорились. Старуха невзлюбила мальчишку уже только за то, что не свой он, не их крови. Кондрата больше всего это возмущало. Еще бы. Весь угол обвешала иконами, о христианском милосердии толкует, а несчастного сироту готова со света сжить.

— Отродье кулацкое, — говорил Кондрат, не очень торопясь к теще в больницу. — Фарисейка. И как тебя земля терпит.

Его окликнул Иван Пыжов.

— Опять с кем-то лаешься? — усмехнувшись, сказал он, зная привычку Кондрата разговаривать с самим собой.

— Чего же мне не лаяться? — радостно отозвался Кондрат, довольный тем, что повстречался человек, с которым можно перекинуться словом. Здороваясь с Иваном, он приподнял картуз, оживленно продолжал: — Во, брат, как оно в жизни-то поворачивается... Фу-у, притомился. Сидай, перекурим.

Они присели на крыльцо, достали табак, бумагу, начали сосредоточенно вертеть самокрутки. Иван искоса посмотрел на Кондрата, спросил:

— Ты это про что речь повел?

— Да как же, — прикуривая свою любимую «козью ножку», охотно заговорил Кондрат. — У Глашки-то дитя нашлось!

— Родила.

— Та чул я — с постояльцем сошлась.

— Сошлась. Ты его знаешь. Пришлый, Евдоким Кириченко.

— Вот и я про это самое кажу, — подхватил Кондрат. — Как Емельку Косога понимать, доискиваюсь. Выходит, грешил он на Глафиру?

— Тебе-то что за печаль?

— Мне оно и впрямь ни к чему. Токи зачем же на бабу валить, коли сам гнилой. Справедливость, пытаю, где?

— Нашел с кого справедливость спрашивать. Коли б жил праведно, — не ударился бы в бега. А то завеялся так, что и носа не кажет.

— Може, в допре? — высказал предположение Кондрат. — Може, вовсе в ящик сыграл? Стихия — она и не такие фортели выкидывает... Конечно, — вел неторопливо, — сбежал от жинки, что же ей оставалось делать? И год прошел — нету, и два — ни слуху ни духу...

— Розыск объявлен. Ежели жив — найдут. К тому же паспорта выдавать начали. Без паспорта сразу накроют.

— Надо бы накрыть. Из-за него, паразита, и Тимоша зазря пострадал.

— Так это ты Косого лаял, — понимающе закивал Иван. — А я гляжу, руками размахиваешь. Ну, думаю, кому-то икается.

Кондрат удивленно посмотрел на него, возразил:

— Косой тот к слову пришелся. Разговор у меня с тещей, будь она неладна. И в воскресенья от нее покоя нет. Вот видишь, — указал он на узелок, — подкармливаю. В больницу несу, чтоб на казенных харчах не отощала.

Иван коротко засмеялся:

— Больница-то во-он где. А тебя занесло куда? Совсем в другую сторону.

— Занесло. Токи я скажу тебе, Иван, такую любовь зараз видел... иному человеку вовсе недоступную. Вроде тварь неразумная — птица, а поди ж...

— Что-то ты загадками говоришь.

Кондрат сдвинул плечами.

— Какие же тут загадки? Он — ястреб-разбойник — на голубку нацелился. Крылья склал, когти выпустил и — вниз. — Кондрат растопырил согнутые пальцы, живо изображая нападение ястреба. — А голубь, значит, видит такое дело, попрощался с белым светом, кинулся наперехват. Токи прикрыл свою подругу, тут они и сшиблись. — Кондрат помолчал, раз, другой пыхнул дымом, снова заговорил: — Вот, Иван, стихия какая — любовь. А голубь, коли по справедливости, цены ему нет.

— Это известно. Иначе и не может быть. У тебя, Кондрат, каждый знает, все необыкновенное.

Кондрат уставился на него, захлопал редкими белесыми ресничками.

— Так не обо мне разговор вовсе. Сережкин голубь. Белый, тот, который с красно-рябой был спарован.

— Так это у Сережки такое стряслось? Жаль. Того голубя хорошо знаю. Красавец.

— И я кажу. Чистых кровей птица. А уж умница... Бежали за тем негодяем, думали — кинет. Не-е, унес. — Кондрат развел руками, мол, ничего не поделаешь, сказал: — Хичник. — Повернулся к Ивану: — А у тебя, значит, выходной. — Поинтересовался: — Ну, как в артели? Дыхаете?

— Всяко бывает, — ответил Иван уклончиво. — А ты, чул, ушел из песочницы?

Кондрат приосанился.

— Оно, конечно, и песочницу топить надо умеючи, — помедлив, заговорил он. — Очень даже аварийная работа. Да прикинул — токи в непогодь нужен тот песок, А как вёдро? То-то и оно. Иной сказ — тендер. Без тендера, считай, и паровоза нет. Сам суди, куда уголь брать, воду?..

— Некуда, — согласился Иван, кивая седой головой.

— А без угля, без воды годен он, паровоз? Мертвая железина. Вот, брат, какая стихия. Можно сказать, самое главное в том паровозе — тендер. Ну, я и постиг. Слесарь. Это тебе не истопник какой-то. Специальность кореннога пролетарьята. Правда, мороки с тем тендером, скажу тебе!..

— Ну, пошел, пошел. Тебя послушать — весь корень в тендере.

— От правды никуда не денешься. Она, голубушка, завсегда себя покажет.

Иван уже и не рад был, что окликнул Кондрата. В кои времена выдался свободный денек. Хотел поработать у себя на усадьбе. Да разве от Кондрата отвяжешься? Уже о приемыше начал рассказывать.

— Пустил Геську по своей линии, — говорил он не без гордости. И хотя Иван промолчал, дабы не было зацепки для продолжения разговора, Кондрат не унимался. — А что? — спросил, словно услышал возражение. — Малый с понятием, науку ту играючи схватывает. С Сережкой в одном классе — слесарном. А попомучился, поки пристроил. Какая у Геськи метрика? Нет ее. Пошел в сельсовет, потребовал записать на себя безроднога мальчишку. Что ж ему, как кутенку, без хвамилии жить?! Ну, насел на писаря Митрофана Грудскога. «Ты что, — кажу, — не разумеешь этога? Человек зростает!» А Митрошка в ответ: «Прав таких не имею. Это коли встречному-поперечному прихоть ублажать, что получится?» И так он меня разобидел этим! «Какой же я «встречный-поперечный»?! — пытаю. — Да меня же кажная собака знает!» — «Гражданская запись законность требует», — стоит он на своем. Вижу — криком не прошибешь дьявола, и уже тише кажу ему: неужто, мол, наши законы поперек пути мальцу станут? Безродный он, Геська. «Понимаешь? — кажу. — Стихия такая с мальцом приключилась. Отца с маткой не помнит. Где родился — не знает. Когда на свет появился — без понятиев. А в фабзавуч — метрику подавай. Что ж мне, попа шукать?»

— Уломал? — спросил Иван, заинтересовавшись этой историей.

— Где там! Попервах, правда, поскреб он затылок, взялся было писать свидетельство о рождении и отложил ручку. «Нет, незаконно, — уперся. — Не ты ему отец? Не ты. Как же ему хвамилию твою указывать? — А потом вдруг присоветовал: — Верно ты, Кондрат, сообразил. Дуй к попу. Прихвати подношение — и валяй. Мигом все уладится».

— Неужто к попу послал?

— Не веришь? Как на духу, вот тебе крест святой, — перекрестился Кондрат. — Кажу Митрошке: «Погоди, погоди. С попом мне связываться не с руки. Супротив убеждения моега это. Ты краще кончай службу, и пойдем ко мне. Раздавим бутылочку, покалякаем. Гляди, и дотолкуемся...» Клюнуло. Задвигал он ящиками стола, бумаги укладывает. «Давно бы так, — обрадовался. — Оно ж кажный знает: сухая ложка рот дерет. Какой же при этом разговор может получиться? А тихо да мирно, по одной, по другой — оно и даст себя знать. К чему подношение попу отдавать? Нет, таго нельзя допустить». А я, значит, поддакиваю, мол, верно ты, Митроша, рассудил. Как служителю культа отдавать, — хай лучше свой человек попользуется.

И снова Иван не выдержал.

— Каков Митроша! А?! Взял магарыч?

— Больно нетерпелив ты, — недовольно сказал Кондрат. — Я ж не могу с пятога на десятое сигать. Вся правда нарушится.

— Да что ж мне, и возмутиться нельзя?! Забрался, паразит, в сельсовет и шкодит! С трудового человека тянет. И ты тоже хорош. Небось сам Митрофану посулил на лапу.

— Посулишь, коли припрет, — озлился Кондрат, — Я ж к нему по закону обратился. А ты слухай, как оно обернулось. Собрались мы выходить, а тут Савелий к крыльцу подкатил, загремел деревянной ногой по ступенькам. Митрофан поспешил сесть за стол. Ну, а я ругнулся, мол, принесли тебя черти не ко времени. Савелий, само собой, таго не чул. Поручкались мы. Он и пытает: «Каким ветром занесло тебя к нам?» — «Да как тебе, Тихонович, сказать? — отвечаю. — Нужда привела». — «Говори какая? — подбивает он меня открыться. — Коли в наших силах — поможем». Веришь, Иван, у меня мозги набекрень: казать ли? Нет? Прикинул: если улажу с Савелием, — магарыч цел останется, а откажет, с Митрофаном дотолкуюсь. В любом случае, выходит, ничего не теряю. Взял и выложил свое дело. «Мне в том, Тихонович, — доказываю, — сам знаешь, никакой корысти. Нельзя на Юдина записать — пишите что вздумается. Но не может же человек без хвамилии обходиться». — «Зачем другую? — сказал Савелий. — Ты его растишь, на тебя и запишем. Юдин — хвамилия известная». Я, конечно, удивился, что так просто все это решается. «Хвамилия пристойная, — кажу Савелию. — То верно». — «Так и сделаем, — на это ответил Савелий. — Проведем постановлением сельсовета, и все будет законно. Приходи в пятницу». Глянул я на Митрофана, а он, как кобель блудный, глаза ховает, носом в бумажки тычется. И такая меня досада взяла. Кажу: «Спасибо тебе, Тихонович. В добрую минуту ты припожаловал. А штат свой все же научи законы понимать, чтоб, значит, заблуждений не было...»

— Да-а, — протянул Иван. — Тут еще вопрос, кто кого ввел в заблуждение.

— Нет, не кажи. Доверили тебе власть, так ты не крути людям пуговки, объясни, как таго закон требует. Был у меня случай...

— Ты, Кондрат, будто торопился в больницу. Теща не заскучает?

— Та теща у меня уже в печенках сидит, — отмахнулся Кондрат, свертывая новую самокрутку. — Никакога сладу с ней нет. Как черт на нее насел. Прячет еду и жрет втихомолку. Поначалу на Геську мы, грешным делом, списывали. Сам знаешь, из урок малый, только тем и жив был, что стащит. А потом застукал ее, ведьму старую, и раз, и другой. Уже и облегчение с продуктами, а она не кидает своега. Ульяна ино срамить начнет: «Как же это, маманя? Голодом не морим, лучший кусок — вам, себе отказываем, а вы...» Думаешь, разумеет, что по карточкам токи норму дают? Забьется в угол под образа, как упырь, вытаращит баньки свои бесстыжие... — Кондрат презрительно плюнул. — Чи два века думает прожить? Чи, може, хворь у нее такая?.. Слышь, Иван? Сбежниха-то ждет своего, — вне всякой связи с тем, о чем он только что говорил, заметил Кондрат. — Сватались уже двое — отказала.

— Как же иначе при живом-то муже.

— Это ж скоки уже он сидит? — проговорил Кондрат, прищурился, вспоминая, когда арестовали Маркела. — Ну да, — продолжал оживленно, — пятый год пошел. — Стало быть, любую половину отбыл. — Покосился на Ивана. — А правду кажут, вроде ездила к нему Сбежниха?

— Ездила. Далече его загнали. Беломорский канал строил.

— Ишь ты. А правду толкуют, что, мол, казал он жинке, будто не ведает, как те винтовки в клуне оказались?

— Толкуют. Всякое толкуют.

— Значит, и такое может быть, что безвинно в заключении содержится?

Иван вскочил, возмутился:

— И что ты пристал банным листом, пьявкой присосался! Откуда же мне все это знать?! Сам кажешь: «Стихия правит человеком».

— Доподлинно, — подтвердил Кондрат. — Токи она... Да ты присядь, — пригласил Ивана, не замечая его нетерпения. — Все сбираюсь спытать тебя. Вот ты чужедальние края объездил. В Австралии серед английцев жил, по-ихнему кумекаешь. У меня вопрос: как, к примеру, по-англицки «теща»?

— Кому что, — усмехнулся Иван, — а курке — просо.

— И не кажи! — согласился Кондрат. — Так как же? По-англицки?

— Послушай, друг мой ситный, — теряя терпение, начал Иван. — Не рассказать ли тебе присказку на «чи»?

— Ну-ка, ну-ка, — выказал Кондрат живейший интерес. — Послухаем.

— Не дошло, значит. А я ведь к тому, что по хозяйству кой-что надобно сделать. В уборочную, сам знаешь, не до того было. Хочу сад вскопать.

Кондрат поднялся, засуетился.

— Что ж ты молчал?

— Так гость вроде. Гостя не можно выставлять с подворья.

— Где лопаты? — горячился Кондрат. — Мы это зараз в два счета провернем — смычку пролетарьята с колхозным крестьянством.

Они шли в конец сада. Радуясь тому, что объявился неожиданный помощник, Иван весело говорил:

— У Мокеевны шкалик припасен этак литра на два. Давно стоит. Случая не было за него взяться.

— Не знал, что делать. Меня бы покликал.

— Теперь уж не уйдет от нас.

— Може, зараз по маленькой пропустим? — неуверенно предложил Кондрат. — Для начала. А? Чтоб, значит, взбодриться.

— Ты как тот цыган, который к попу в работники нанимался, — усмехнулся Иван. И вдруг забеспокоился: — Как же это я? — Воткнув лопату в землю, повернулся к Кондрату. — Нехорошо получается. Про свой интерес хлопочу, а про тебя и забыл. Тебе ж к теще идти.

— Подождет, — возразил Кондрат, не прекращая работы. — Ничего с ней не станется... Подождет.

3

Тимофей закачал в котел воду левым инжектором, взглянул на манометр. Стрелка дрогнула, медленно поползла вниз. Тогда он открыл дверку топки, схватил длинный тяжелый резак и, заслоняя от огня лицо, несколько раз протянул им, разбивая спекшийся жар.

Лязгал металлический фартук, прикрывающий стык между паровозной будкой и тендером, ходил ходуном под ногами. Тимофей, балансируя, отбросил резак, кинул несколько лопат угля, стараясь рассыпать его по всей площади топки. Пламя забурлило, загудело. Одним резким толчком Тимофей послал дверку на место. Стрелка манометра поползла вверх, к контрольной отметке.

— Хорошо! — сказал механик. Он немного приоткрыл регулятор пара и снова стал смотреть вперед, на бегущую под колеса колею.

Тимофей повернулся к кочегару, подгребающему в лоток уголь.

— Водички, Андрюша, ему дай.

— Как же, забыл спросить, — проворчал Андрей.

В самом деле, будто он не знает своих обязанностей. Уж кому-кому, а ему известно, что смоченный уголь и горит лучше, и пыли от него меньше.

Чумазый, крепко сбитый, Андрей лихо орудует на тендере. Но его, как магнитом, тянет к правому крылу паровоза, туда, где сейчас сидит Максимыч. И особенно когда они проезжают мимо путевых будок и стрелочных постов. Он знает всех стрелочниц на Волновском плече, где их бригада совершает рейсы. А выбора никак не сделает.

Совсем недавно ездит Андрей с Максимычем и Тимофеем, а хоть сейчас можно переводить в помощники машиниста. Для помощника что главное? Топить. Иной всю жизнь ездит за левым крылом, а ТОПИТЬ ПО-настоящему не умеет — то пар теряет, то плавит предохранительные пробки. Большое это искусство — быть хозяином огня и воды, поддерживать правильный режим работы котла. Андрей с этим делом справляется, хотя специально и не обучался. Перенимал от Тимофея, стараясь как можно чаще подменять его.

Продолжая ворчать себе под нос, Андрей поливал из шланга уголь. А Тимофей сел на свое место, подставив встречному ветру разгоряченное лицо.

Вот уж четвертый год, как он снова на паровозе, снова с Максимычем. А чтоб попасть на свое левое крыло, пришлось начинать все сызнова. Сначала его поставили на маневровую «овечку». Работали в границах станции: формировали составы, подавали порожняк под погрузку, а груженые вагоны под выгрузку. Работа, конечно, нужная, но Тимофей с завистью провожал глазами пробегавшие мимо составы. Потом его перевели на «щуку». Паровозы этой серии сильней «овечек». И занималась их бригада тем, что толкала составы, идущие на подъем в сторону Ясногоровки. Выпихнут до четвертого блочка, а сами — на стрелку и скорее назад резервом, чтобы успеть к следующему поезду. Тут уже веселей было. И все же Тимофею не терпелось дорваться до настоящего дела. Вскоре такой случай представился. Надо было срочно заменить заболевшего. Раз послали в поездку, другой, да так и остался. Потом его забрал к себе Максимыч, с которым Тимофей немало ездил до того, как райпартком послал на село.

Да, Тимофей долго будет помнить село. На всю жизнь наука. Ни за что ни про что едва не поплатился партбилетом. Как же, нашли кому пришить искривление линии партии в колхозном строительстве. Тимофей уже без прежней боли думал об этом. И единственно лишь жалел о потерянном времени, о том, что отброшен назад и вынужден возвращаться уже хоженой дорогой.

Разные мысли роились у Тимофея в голове. Во время поездки чего только не передумаешь...

Их путь пересек ястреб, проплыл над степью, величественно и грозно взирая окрест со своего высока. В отдалении кружило еще несколько этих мрачных птиц. Угрюмые, молчаливые, они были жестоки и беспощадны, вероятно, от сознания собственной силы и безнаказанности. В этом небе они хозяева. Здесь вершится их закон и суд, ввергающий в трепет все пернатое царство.

Тимофей проводил глазами хищную тень, вспомнил Сережку, который» чуть ли не плача, рассказывал ему о гибели белого голубя.

«Сережка, — тепло улыбнулся Тимофей, — вырос ты, сын. Вот что главное. А голубь... Жалко, конечно. Но так уж, видно, в природе ведется: цыпленок склевывает червяка, а коршун рвет цыпленка. Только человек может и должен разумно управлять инстинктами».

Тимофей задумался о сыне. Но это не мешало ему работать. Семафор, выдвинутый далеко вперед от Плескуновой будки, скрытой за крутым поворотом, показывал, что путь свободен.

— Семафор открыт! — громко сказал Тимофей.

— Открыт, — эхом отозвался Максимыч.

Таков закон на транспорте — для обеспечения безопасности движения повторять сигналы за тем, кто увидел их первым.

Поезд легко вписался в кривую. Вот и будка. Андрей кинулся к окну, крикнул:

— Привет, Любаша!

Будочник свирепо погрозил ему флажком. Максимыч сипло засмеялся. Обескураженный Андрей почесал затылок, надвинув промасленную кепку на глаза, и тоже рассмеялся.

— Влип, колосник ему в бок, — проговорил, давясь смехом.

Тимофей не понял, что произошло. Но, увидев веселые лица своих товарищей, улыбнулся и тут же озабоченно сказал:

— Пошуруй, Андрюша, пикой.

Поезд приближался к Крутому Яру. Тимофей взглянул в окно. Отыскал крышу верзиловской хаты, где живет вот уже тринадцать лет, дернул за привод гудка.

— Родина, — не то утверждая, не то спрашивая, проговорил Максимыч.

Сам он поселковый житель, из Алеевки. И так же, как Тимофей, ездит заступать на смену рабочим поездом. Правда, это не совсем удобно. Но что поделаешь? Вся тяга перебазировалась в Ясногоровку, которая стала крупнейшим железнодорожным узлом.

А поезд загрохотал на входных стрелках. Замелькали огромные осокоры, а в их тени двухэтажные «казенные» дома, выстроившиеся вдоль железнодорожного полотна. Позади остались станция, пакгауз, выходной семафор, бывшая усадьба Милашина, где теперь разместился совхоз... И снова — простор осенней донецкой степи. Курганы. Глубокие балки. Скирды соломы. Желтые пажити, уж кое-где прорезанные черными полосами пахоты.

Пажити... Вспомнился разговор с Игнатом Шеховцовым, принявшим артель от Изота, ушедшего в политотдел машинно-тракторной станции. Игнат почернел, осунулся. Махнул рукой, когда Тимофей поинтересовался, как идут дела.

«Отхлестали в райкоме, — сказал, нервно поеживаясь. — Уходят из колхоза. А что я могу сделать? Силой не удержу!»

Конечно, Крутой Яр — не глубинка сельскохозяйственная, где можно лишь возле земли прокормиться. Здесь, кто побойчей и помоложе, имеют возможность на транспорт устроиться, на кирпичный завод, на шахты... Тимофей предвидел, что так может произойти, если не поддержать людей материально. А Игнат говорил, будто и урожай неплохой собрали...

Поезд бежал, пересчитывал стыки рельсов, все дальше и дальше. Последнее время спокойнее стало в поездках. По всей дороге проведены большие путейские работы. Обычные рельсы, безотказно служившие «эховским» паровозам, «щукам» и «овечкам», заменены более надежными — утяжеленного типа, укреплена путевая подушка, рядом с доживающими свой век семафорами устанавливаются светофоры. Вместо ручных стрелочных переводов действуют автоматические. Эксплуатационники получают автоблокировку. Тяга — с дня на день ждет новый мощный паровоз. Правда, станции по-прежнему забиты грузами, успевай только вывозить. Тимофей не ропщет, что уже забыл, когда нормально отдыхал. Всем паровозникам сейчас не сладко. Только вернется из поездки, а вызывалыцик уже стучит в окно: «На восемнадцать ноль-ноль депо «Запад».

Хорошо, что хоть с обезличкой наконец покончили. А то ведь отправляешься в путь и не знаешь, вернешься ли. Всучили им как-то паровоз, выпихнули из депо, не дав как следует осмотреть машину, устранить дефекты. Как же — спешка, борьба за увеличение оборота подвижного состава. А в пути едва дышла не потеряли. Вовремя Тимофей обратил внимание на какой-то посторонний металлический лязг. Пришлось останавливаться. Задержали движение по всей дороге...

Спокойно ездить на знакомом «плече». Профиль пути известен до малейшей подробности. Знаешь, где придержать, где дать на всю железку, а где, не опасаясь потерять пар, пустить инжекторы. И машине легче, и топливо экономится, и уверенней чувствует себя бригада. Только Максимыч уж больно осторожничает. Редко позволяет себе посылать рычаг регулятора пара до предела. Все больше на среднем режиме выдерживает.

В нынешнем рейсе Максимыч особенно осторожен. Произошла какая-то заминка у соседей, и пришлось им вести состав на Гришино. Позади остались Алеевка, разъезд Галушки. Станцию Очерет тоже прошли с ходу. Максимыч посмотрел на часы, удовлетворенно проговорил:

— Отлично.

— Ползем, а не едем, — заметил Тимофей.

— Тише едешь — дальше будешь.

— Ой, стара твоя присказка, Максимыч.

Механик кольнул Тимофея взглядом.

— С каких это пор яйца кур стали учить?

— Да ты не обижайся, — улыбнулся Тимофей. И сразу же стал серьезнее. — Новое в жизнь стучится. Тут бы и поддержать его, дать «зеленую улицу».

— Беспокойный ты человек, Тимофей. Трудный. Как тебя только жинка терпит?

— Терпит. Не знаю уж как, но терпит.

— Тогда восстал против обезлички. Будто тебе больше всех надо.

— А ведь был прав.

— Что с того? Коли б сверху не распорядились...

Разговор пришлось прервать — въезжали на станцию. Максимыч сбавил ход, остановил паровоз против водоразборной колонки. Высунулся из окна, крикнул:

— Ну как, Андрюша? В норме?

— Все в порядке! — отозвался Андрей, направляя подвешенный к хоботу колонки металлический конус в люк тендера.

Пользуясь стоянкой, Тимофей обошел паровоз, проверил, не греются ли буксы, смазал ползунки, хозяйским глазом окинул ходовую часть. Осмотром остался доволен. Все в ажуре. Впрочем, иначе и не могло быть. Каждый болт, каждая гайка ощупаны.

В паровозную будку он поднялся, когда Максимыч уже стронул состав, вытер паклей руки, уселся на свое место за левым крылом.

В Гришино паровоз отцепили, угнали в парк, где он будет стоять, покуда не подвернется состав на Ясногоровку. Максимыч победно шевелил усами: без происшествий провел он поезд на незнакомом «плече». Открыл свой сундучок, собираясь есть, окликнул напарников:

— Тимофей! Андрюха! Присаживайтесь.

Андрей не заставил себя ждать — расположился рядом.

Тимофей повернулся к механику:

— Как же, Максимыч, ездить будем?

— О чем это ты?

— Ты вот говоришь: после трудов праведных не грех и перекусить. А труды-то наши не очень праведные. С прохладцей работаем.

Максимыч даже поперхнулся.

— Да-да, — продолжал Тимофей. — Не выжимаем из паровоза всего, что он может дать.

— Ишь ты, каков «герой», — поддел Максимыч, — Выше правил технической эксплуатации не прыгнешь.

— Не все правила хороши, — возразил Тимофей. — Мы ведь можем ездить быстрее!

— Далась тебе эта быстрота, — проворчал Максимыч. — Ну есть такие возможности. И состав можно брать потяжелей.

— Так в чем же дело?!

— А в том, что ежели каждый будет тешить свою блажь — не жди добра. Это же транспорт. Движение поездов!

Тимофей задумался. Будто и верные слова говорит Максимыч, а все ж чем-то они неправильны.

— Нас попрекать нечем, — вел свое Максимыч. — Все, что требуется, выполняем. В чести ходим. Хвалят. Ударники. В пример ставят. Опять же — зарабатываем неплохо. Так что уж поверь мне, старому воробью: ни к чему все эти твои «выбрыки». А голова пусть болит у тех, кому по должности думать полагается.

— Ну, знаешь, Максимыч, с такими рассуждениями бог знает куда можно докатиться.

— Куда ни катись — все там будем. Я раньше... Как-никак пятый десяток доживаю. Ты — позже...

Снизу послышался крик:

— Эй, механик! Двигай под состав!

4

Шум, лязг в мастерских. У длинных, через все помещение, верстаков стояли «фабзайчата». Мастер показал, как надо держать зубило, как замахиваться молотком. Ребята учились рубить железо. Казалось, простое дело, а поди ж ты: больше не по зубилам — по рукам приходились удары. Мастер шутил:

«Ничего, до свадьбы заживет. — Он продвигался вдоль верстаков, время от времени делал замечания то одному, то другому: — Не души молоток. Не клюй... Свободней, свободней заноси руку... А стойка! Где твоя стойка? Вот так, так. Левую ногу немного вперед...»

Геська уверенно гнал железную стружку. Зубило, скользя по губкам тисков, все круче завивало спираль. Отрубил полоску — новую начал гнать. У Геськи до крови разбита рука, но это нисколько его не обескураживало — замахивался по всем правилам, так, чтобы большой палец, обхватывающий рукоятку молотка, проходил на уровне уха. И хотя молоток иногда снова опускался на ушибленные места — терпел. О, Геська привычный к всевозможной боли. Эти ушибы — ничего не стоящие царапины по сравнению с тем, что ему приходилось испытывать в жизни.

К Кондрату Юдину Геська попал после долгих скитаний по белу свету — беспомощный, больной. Единственное, что он запомнил, когда Кондрат притащил его к себе домой, — хищное лицо старухи, смотревшее на него из-под образов. Растворяясь в надвинувшемся мраке забытья, оно сверкало по-совиному круглыми, немигающими, мертвенного блеска глазами.

Старуха являлась ему в бредовых сновидениях, хватала его за горло длинными когтистыми пальцами и душила. Геська метался в постели, плакал, кричал... Но страшное видение так же внезапно исчезало, как и появлялось. Геська успокаивался, затихал... Потом приходила молодая и, наверное, красивая женщина. Лица ее Геська не видел. И лишь аромат, исходящий от нее, напоминал ему о чем-то далеком, давно утерянном. Ее прихода Геська ждал с трепетным волнением. Он слышал, как при ее появлении в какой-то сладкой истоме замирало сердце. А после, когда она удалялась, так и не показав своего лица, гулко билось в груди — необыкновенно большое и тяжелое... Потом Геська падал со сцепления вагонов под колеса поезда, как упал когда-то его дружок Колька Грак, и так же, как он, лежал у рельса бесформенной массой, прикрытой окровавленными лохмотьями... Временами за ним гонялся мнимый слепой и немой, у которого Геська был поводырем, дергал за вихры, поучал: «Не обманешь — не проживешь...» Перед глазами Геськи сверкали ножи урок, зарезавших его любимца — старого чекиста, начальника детской трудовой колонии. Эти ножи впивались в Геськино тело... Он слышал злобный голос Филонки — предводителя шайки домушников: «У меня разговор короткий. Струсишь — перо в бок». Лез Геська в форточку, испытывая холодную жуть... К нему являлся его корешок Кирюха Чмур, звал ехать с собой. «Ма-а-хнем в А-а-дессу-ма-а-му», — говорил он, заикаясь. Лицо его при этом дергалось, глаза подмаргивали, будто пытались помочь непослушному языку... Геську снова и снова, уже в который раз, били торговки — исступленно, чем попало. Геська стонал, корчился, извивался, пряча от ударов голову... Ему чудились погони, от которых никак не уйти...

Он долго болел и все же поборол сыпняк. Когда к Геське возвратилось сознание, было утро. В горнице стояла тишина. Сквозь густо заиндевевшие, причудливо расписанные морозом оконные стекла еле пробивался свет поздней зимней зари. Геська повел взглядом и вдруг увидел старуху. Она сидела в углу под образами, на том самом месте, где Геська увидел ее впервые. Старуха что-то жадно ела, с опаской посматривая на двери.

Геська невольно затаил дыхание, сжался. Но и это едва уловимое движение привлекло внимание старухи. Она поспешно сунула руку с недоеденным куском под платок, концы которого прикрывали ей грудь, уставилась на Геську круглыми глазами с красными веками без ресниц.

И Геська не выдержал этого взгляда. Какой-то необъяснимый страх приподнял его. «Бежать, бежать:», — пронеслось в голове. Но силы иссякли. Что-то темное, тяжелое вновь навалилось на него. Геська упал на подушку.

Потом он снова, и уже окончательно, пришел в себя. Возле него сидел Кондрат. Этого человека Геська тоже уже где-то видел. Геська напряг память и вспомнил чудаковатого мужичка, песочницу...

А Кондрат, увидев, что Геська очнулся, взволнованно закричал: «Ульяна! Слышь?! Да где же ты запропастилась?! Геська очухался!»

На его крик пришла Ульяна. Поправила Геське подушку, улыбнулась ему. Повернулась к мужу. «Чего гвалт поднял? — сердито сказала. — Напугаешь дитя, балахманный». Она потрогала Геськин лоб, провела шероховатой ладонью по его щеке. И Геська ощутил ласковую теплоту ее руки. «Слава богу, — сказала она. — Теперь на поправку пойдет».

...Геська рубил железо. Взмах у него широкий, сильный. Федор Дмитриевич не нарадуется, глядя на Геську: способный парнишка, все схватывает на лету.

Хорошо у Геськи на душе. Живет он у Кондрата, горя не знает. А поначалу убегал. Первый раз — сразу же после выздоровления. И причиной была старуха, перед которой он испытывал какой-то необъяснимый ужас.

Кондрат нашел его на решетках электростанции, где Геська грелся, и снова привел домой, убеждая, что старуха хотя и страшная с вида, но безвредная.

А второй раз Геська убегал, разобидевшись на Кондрата. Уворовал Геська пару кролей, принес их домой, спрятал в сарае. На тот случай Кондрат нагрянул. Понял, что произошло, задохнулся от негодования.

«Где взял?» — едва выдавил.

Геська потупился.

«Урка ты паразитский! — взвизгнул Кондрат. — Позорить меня удумал?! Перед честным народом позорить?!

И, не помня себя, влепил Геське пощечину.

Потом целую неделю искал Геську. Привез его из Ясногоровки — грязного, успевшего завшиветь. Извинялся: «С досады я. Понимаешь? Совладеть не мог с собой. Уж больно ты меня огорчил, хай тебе всячина. Зараз и пальцем не трону. Токи ж и ты понятие имей...»

Геська и сам уже жалел, что сбежал от Кондрата. Холодными ночами щенком скулил, вспоминая и теплую постель, и сытую еду, и ласковые руки неродной матери. И только гордость не позволяла ему вернуться. Потому и не бежал от Кондрата, когда тот столкнулся с ним нос к носу на привокзальном рынке, дал себя увезти.

Пять лет уже живет Геська в семье Юдиных. И не был он в тягость. Минувший год уж как поприжал, а обошлось. Пригодились Геське прежние навыки, вовсю себя показал. Сусликов начал ловить, приносил колоски. Всей школой ходили они по полям с полотняными сумками. Туда складывали каждый колосок, найденный в стерне. Потом сдавали колхозному кладовщику. А Геська нет-нет, и ухитрялся прятать свою добычу в штанины.

Кондрат нашумел на Геську, запретил это делать.

Потом случилось такое, что еще больше привязало Геську к Кондрату. Однажды притащил Геська домой полную пазуху кукурузных початков.

«Украл?» — строго спросил Кондрат.

Геська сыпанул горсть кукурузных зерен на печку, небрежно сказал;

«А, на станции от этого добра — пакгауз ломится».

Кукуруза запрыгала на чугунных плитах печки, лопаясь и выворачиваясь белопенным нутром. Геська смачно сжевал несколько «баранчиков», протянул Кондрату:

«Попробуй, вкусно...»

Кондрат отказался. Ему хотелось накричать на Геську, чтобы он бросал свои босяцкие привычки, затопать ногами, наконец, взяться за ремень. Но он вовремя спохватился, вспомнив, как реагировал Геська на его пощечину.

«Ворованного не пользую, — хмуро проговорил Кондрат. — От него мне кишки сводит. И тебе кажу: в корень гляди».

Его перебила старуха.

«В том нет греха, коли в дом несет, — глухо проговорила она. Сгребла в подол поджаренные, еще горячие зерна, уселась на свое место в темном углу под образами. И уже оттуда продолжала: — Благодарствуй, что не из дому тащит. Семя-то чужое, порченое...»

И раньше старуха не упускала случая попрекнуть Геську, напомнить о том, что его взяли в дом из милости. Он сносил это. Но всякому терпению приходит конец. Потому и было первым желанием Геськи сейчас же бежать из этого дома, от этого настороженного, всюду преследующего его, холодно мерцающего взгляда старухи. Однако Кондрат опередил его.

«Погодь, — предостерегающе поднял руку. — Я зараз побалакаю с этой «праведницей». — И тотчас взорвался: — Ты что ж это, старая перечница?! Казал, не займай малого?! Казал?! А ты не кидаешь своега? Доколь будешь совать свой нос, куда не просят? — негодуя, продолжал он, пользуясь тем, что на тот случай Ульяны не оказалось дома. — Какой он порченый? А? Сама ты порченая. К богам жмешься, а всю жизнь грешишь, еще и мальца на пакость подбиваешь!»

Старуха ни слова не молви.та. Только смотрела на Кондрата ненавидящим взглядом.

Многое, очень многое понял Геська тогда. Он дал себе слово никогда не брать чужого. И не потому, что вдруг осознал всю неприглядность воровства. Скорее — в отместку старухе...

А теперь Геська и вовсе преобразился. Теперь он — Юдин. Герасим Юдин. И отчество ему записали Кондратьевич. Кое-кто даже сходство находит у Геськи с Кондратом. Такой же Геська низкорослый, как Кондрат, такой же белобрысый...

Стоял Геська у верстака, рубил железо, зажатое в тисках, и временами посматривал на Сережку — не отстать бы. А мастер уже поглядывает на часы. И едва он ударил по буферной тарелке, что означало перерыв в занятиях, Геська сразу к Сережке:

— Сколько отрубил?

Сережка усмехнулся:

— А ты?

— Я — всю железину изрубил.

— И я всю.

— Зато у меня вон как рука сбита, — не без гордости показал Геська следы ушибов. — До крови...

— А я по косточке трахнул, — не мог удержаться Сережка. — Смотри, вспухла.

В последний час занятий ребята выпиливали «ласточкин хвост». Работа для них сложная, кропотливая. Надо так подогнать железные плашки, чтоб просвета не было. Увлеклись и не заметили, как прошло время.

— Бежи, Геська, сдавай инструмент, — сказал Сергей, заслышав сигнал окончания работы. При этом он косил глазом на нос — не вытер ли случайно мазутное пятно, которое, по его мнению, очень было ему к лицу. — А я, — продолжал он озабоченно, — с верстака смету.

Геська помчался к инструменталке занимать очередь. Он тоже был весь перепачканный, как и другие ребята. Глядя на них, мастер лишь щурил в усмешке глаза. Уж кто-кто, а он знает: пройдет время, и эти пацаны, которые сейчас так старательно мажут свои рожицы, чтобы выглядеть настоящими работягами, увидят красоту рабочего человека совсем в ином. Сам когда-то переболел их болезнью. И теперь знает, что, видимо, каждое поколение рабочего класса проходит один путь — от чисто внешнего, романтического восприятия своего нового положения до понимания всей значимости своей созидательной, преобразующей мир силы.

Шел мастер вдоль верстаков, посматривал, как ребята убирают после себя, говорил:

— Между прочим, рабочее место — святое место. Настоящий рабочий никогда не оставит его захламленным. Привыкайте к порядку смолоду. Тиски обмахнуть ветошью. Дежурным — подмести. Да поторапливайтесь. Сегодня — получка. Сегодня, между прочим, вы уже по-настоящему почувствуете себя рабочими людьми. А рабочий человек знает цену деньгам. Это каждый из вас должен намотать себе, между прочим, на ус. Деньги тратить — тоже умение требуется...

А ребятам уже не терпелось быстрее бежать в училище за получкой.

— Айда, Серега, прямиком! — предложил Геська, когда наконец-то их отпустили из мастерских. — Через депо и вагонный парк.

Этот путь был значительно короче, и они надеялись раньше других попасть в училище к окошечку кассы.

— Ты что будешь делать с деньгами? — спросил Геська своего товарища.

Сережка сдвинул плечами.

— Маме отдам. Куда же их? А ты?

— Конфет хочется... — мечтательно сказал Геська.

Сергей засмеялся:

— Как маленький.

Попав в депо, они остановились возле только что поднятого паровоза. Поглазели, заглянули ему под брюхо, обошли вокруг.

— Еще один на подъемку стал, — сказал Геська. И продолжал, отвечая на Сережкино насмешливое замечание: — Хоть бы раз наесться до отвала горошка или подушечек.

На них накричал начальник цеха:

— Чего путаетесь под ногами? Почему без мастера?!

Озабоченный чем-то, он побежал по своим делам. А друзья посмотрели ему вслед, переглянулись.

— Чумной какой-то, — весело проговорил Геська. — совсем замотался.

Они пошли своей дорогой. Геська снова вернулся к прерванному разговору:

— Знаешь, бывают такие подушечки — будто атласные. Должно быть, так и тают во рту... А то еще ирис молочный. В ящичках плоских. Из фанеры. Рубануть бы такой ящичек. А?

Сергей не разделял восторгов своего друга. Однако понимал Геську. Конечно, когда там ему перепадало сладостей, если и хлеб не всегда ел вдосталь. А свою покупку Сергей облюбовал давно. Почти каждый день заходит в магазин посмотреть — на месте ли. Гребень он хочет подарить матери. Красивый резной гребень.

— Эй, огольцы! — окликнул их Афоня Глазунов из крайней канавы, где стоял на ремонте тендер. — Давай сюда! — махнул он рукой. И когда те повернули к нему, сказал своему напарнику, скрытому от ребят: — Слышь, Кондрат. Гляди, каких я помощников раздобыл.

Кондрат глянул из-за колеса.

— А, рабочий класс, — сказал он, не без гордости взглянув на Геську. — Чего болтаетесь?

— Гляжу, шастают без дела, — подхватил Афоня. — Дай, думаю, покличу. Може, тележки подсобят выкатить.

— Все ловчишь, — недовольно проговорил Кондрат. — Иксплотацию разводишь.

— Чего там, — вмешался Сережка. — Нам не трудно.

— Подсобим, — поддержал его Геська.

— «Не трудно», — проворчал Кондрат. — Знаю, что не трудно. Ну, беритесь, коли пришли... Р-р-раз! Еще-о р-р-раз!

Тележки тендера выкатили по рельсам на деповский двор. Сначала одну, потом — другую. Афоня не спеша пошел в депо за инструментом. Кондрат сел перекурить, свертывая «козью ножку», взглянул на ребят.

— С занятий, что ли?

Геська кивнул.

— Так-так. Домой, значит.

— В училище, — сказал Сережка.

— Это мы через депо рванули, чтобы быстрей, — пояснил Геська. — Получку сегодня дают.

— Ишь ты. Получку...

Геська переступил с ноги на ногу, порываясь что-то сказать.

— Ну, говори, говори, — подбодрил его Кондрат.

— Я, батя, просить хотел, — нерешительно начал Геська. — Насчет конфет...

На выручку другу пришел Сережка:

— Конфет он хочет купить, дядя Кондрат.

— Ага, — подтвердил Геська.

— Зачем пытаешь? — Кондрат сделал удивленное лицо. — Деньги твои. Сам заработал — сам и...

Первую получку обмыть полагается, — прервал Кондрата возвратившийся Афонька, сообразив, о чем разговор. — По всем законам.

Коснись это кого другого, Кондрат, конечно же, поддержал бы Афоню. Но тут...

— Заткнись, — сердито сказал он. — Нет таких законов. Одна дурь. — Повернулся к ребятам: — Не слухайте этого змея.

— Нешто откажешься? — усмехнулся Афоня — акого еще не было.

— Валяйте, ребятки, за своей получкой, — не обращая внимания на Афоньку, сказал Кондрат. — И так мы вас придержали. А про деньги, — повернулся он к Геське, — что ж тебе, Герасим, присоветовать? Смекай сам, как их употребить...

— Много ты ему свободы даешь, — осуждающе заговорил Афоня, когда они с Кондратом остались одни. — «Сам смекай», — передразнил Кондрата. — А он, сопля, их и просадит в один день на разные фигли-мигли.

Кондрат молча пыхтел цигаркой, смотрел на удаляющихся ребят, улыбнулся чему-то своему. Афоня глянул на него, покачал головой.

— Блаженный, — молвил с издевкой. — Задаром, что ли, ты его кормить должен?! — повысил он голос. — Получил — отдай!

— Вот и видно, что нет в тебе, Афонька, душевности, — наконец отозвался Кондрат. — Никак не возьмешь в толк, что, може, мальцу те марафеты — навроде как квашеная пелюстка тяжелой бабе.

— Ха! Гы-гы! — засмеялся Афонька. — И выгадает же такое!

— Дикий ты, Афонька, — сказал Кондрат. — Когда появляется человек на белом свете, в нем всего поровну заложено: и добра, и зла. Это я так представляю, поскольку несмышленые младенцы все как есть безгрешные. А как токи хватит титьку — с таго и начинается: у однога — хорошее перевесит, у другога — плохое. Так.ты, сдается мне, когда впервой присосался, — порченога молока хлебнул.

— Сам ты порченый, — озлился Афонька.

— Видишь, я тебе без злобы, жалеючи кажу, — укорил Кондрат, — как это есть несчастье великое. А ты зверем кидаешься. Кажешь, мой Герасим просадит получку. А може, не просадит? Може, теперь, когда в него поверили, подумает?..

— Поглядим, — уже не так воинственно отозвался Афоня. — А зараз кончай свою политграмоту.

— Верно. Пора и за дело, — согласился Кондрат, отбрасывая окурок, — авай-ка мы перво-наперво выберем подбивку из букс. Тащи противень.

А Сергей и Геська миновали вагонный парк, перешли через железнодорожные колеи.

— Видал, какой у меня батя! — похвалился Геська.

Он еще что-то хотел сказать, но впереди послышался визгливый женский крик. Из-за угла дома выскочил беспризорник. Увидев ребят, он метнулся в сторону, пытаясь прорваться к составам.

— Стой! — кинулся вслед за ним Геська, — Стой!

Сережка пустился наперерез, отрезал беглецу путь к вагонному парку.

Беспризорник предпринял отчаянную попытку скрыться от погони. Однако он не бросал спрятанного под рубахой. Это связывало его движения. И Геська, бежавший налегке, настиг его.

— Стой, говорю, — выдохнул он, пытаясь поймать убегавшего за ворот.

Беспризорник увернулся. Тогда Геська, изловчившись, перецепил его ногой и, не удержавшись, вместе с ним повалился на землю. Беглец подхватился проворней. Но бежать уже было поздно. Его крепко схватил за руку успевший подбежать Сережка.

Геська при падении ушибся. Поднимаясь, сердито проговорил:

— Паразит. Из-за тебя... — И оторопел, увидев лицо беспризорника, уловив в нем что-то знакомое. «Эти веснушки... рваная губа... — пронеслось у него в голове. — На базаре в Просяной разорвали Кирюшке губу. Торговки. Украденный калач изо рта вырвали. Конечно же...» Но еще не совсем уверенно Геська молвил: — Чмур?

— Н-не зна-аю такого, — настороженно отозвался беспризорник.

Едва он заговорил, Геська обрадованно воскликнул:

— Чмур! Точно — Чмур!

Сережка удивленно, ничего не понимая, смотрел то на Геську, то на задержанного.

Кирюшка исподлобья глянул на Геську. Нет, он не помнит такого знакомого, Но откуда же тому известна его блатная кличка? И что сделают эти сявки? В милицию отведут? А там Чмуром лучше не называйся. Сразу отправят в Пятихатки, где он обворовал ларек. Так думал Кирюшка. Потому и решил упорствовать до конца. Угрюмо проронил:

— Н-не ку-у-пишь. Н-на дешевку не ло-о-влюсь.

Подоспела женщина, гнавшаяся за Кирюшкой. Справившись с одышкой, возбужденно заговорила:

— Попался, негодяй! Вот я тебе! — подняла сжатые кулаки.

Кирюшка съежился, прикрыл голову руками. Это движение почти инстинктивное, было очень хорошо знакомо Геське. Когда-то он тоже вот так же закрывался, попавшись на воровстве. А его били... били... И сердце немело от тоски, боли, страха.

— Э, нет, тетя, — поспешил он вмешаться. — Драться нельзя.

— Ворюга! — кричала женщина, пытаясь ударить Кирюшку.

Ей помешал Сережка. А Геська выдернул из-под рубахи Кирюшки скомканное влажное белье и сунул ей в руки.

— Забирайте, тетя, свое добро.

Женщина прижала белье к груди.

— Сушить повесила, — принялась объяснять она, — а этот... У, шаромыжник! — замахнулась на Кирюшку. — Нашел у кого тащить. — Повернулась к ребятам: — Помогите мне в милицию его спровадить.

— В милицию мы его доставим, — казал Геська. —  вы, тетя, глядите, как бы остальное белье не ушло с веревки.

— И то правда, — забеспокоилась женщина. — Побегу. А вы уж...

— Не сомневайтесь, — заверил Геська. И едва женщина отошла, повернулся к Кирюшке: — Нечисто работаешь, Чмур.

Кирюшка уже узнал Геську, немало дивясь тому, как он изменился. А ведь удивляться-то нечему. Пять лет прошло. Были они совсем пацанами, а теперь вон каким стал его друг. «Да, видно, забыл, как вместе голодали, вшей искали в головах друг у друга, спали в обнимку, чтоб теплее было», — вспоминал Кирюшка прошлое. Все забыл Геська. В милицию собирается сдать. И не уйти от них, не сбежать. Ослабел он. Второй день ничего во рту не было. От обиды на Геську, от сознания своего бессилия, Кирюшка еще больше ожесточился.

— Ве-э-ди, — проговорил вызывающе.

Геська повернулся к Сергею, который начал догадываться, с кем их свел случай, удивленно воскликнул:

— Вместе же бродяжничали, он меня, Геську, старого друга, не признает!

— Дру-уг до первого ля-а-гавого, — проворчал Кирюшка.

Геська засмеялся открыто, заразительно.

— Ну и Кирюха! Ну и дурак! Маневр не понял. Надо же было от тетеньки отвязаться! — хлопнул его по плечу. — Идем с нами. Получка у нас. Понял? — подморгнул он Кирюшке. — А потом к нам двинем, найдем что-нибудь пошамать.

Они направились к училищу. Кирюшка недоверчиво посматривал на ребят, однако шел с ними.

— Это — Сергей, — сказал ему Геська, указывая на своего товарища. — В одной группе учимся. Слесарями будем.

— Те-э-бя же попутали вместе с Фи-и-лонкой, — заговорил Кирюшка.

— Нет, Кирюха, — отозвался Геська. — Ушел я тогда.

— Фи-и-лонка на Беломорка-а-нале вкалывал.

Геська махнул рукой.

— Туда ему и дорога. — Заглянул Кирюшке в глаза: — А ты? Все еще куски сшибаешь?

— Гу-у-ляю.

— Кончал бы, Кирюха, с этим, — посоветовал Геська. — Поживешь пока у нас. Батя устроит куда-нибудь. Он у меня, знаешь, какой! На большой с присыпкой!

— И у нас можно перебыть первое время, — вмешался Сергей. — Специальность получишь. А так что ж? Сколько не воруй — попадешься.

Кирюшка задумался. Конечно, ему уже осточертела его собачья жизнь. Разве сравниться ему с Геськой. Вон каким он стал: и одетый, и сытый.

Ребята остановились возле большого двухэтажного здания.

— Училище, — сказал Геська. — Подожди нас, Кирюша, здесь. Мы мигом.

...Когда, получив деньги, Геська и Сергей вышли на улицу, Кирюшки уже не было...

— Искали мы его, — рассказывал Геська дома. — Кинулись с Сережкой в одну сторону, в другую. Товарную станцию всю обшарили — нигде нет.

— Одним миром мазаны, — сказал Кондрат. — Ты тоже убегал. А почему? По дурости своей. По дикости.

— Жаль Кирюшку, — с сожалением проговорил Геська.

— А дичает человек, когда один остается, — продолжал Кондрат. — В одиночку, значит. Потому люди и жмутся друг к дружке: селятся рядом, знакомых заводят, друзей... Да ты не печалься, — подбодрил он Геську. — Не дадут пропасть твоему корешку. Стихия не та.

Они сидели в ожидании обеда. Ульяна готовила стол, хлопотала у печи, у шкафа с посудой, прислушивалась к разговору.

— Стренется хтось твоему Кирюшке, — вставила она, взглянув на Геську. — Лаской не пойдет к хорошей жизни — силой поведут. А как же иначе, если он, глупой, своей же выгоды не понимает.

Когда все было готово, она вышла и вскоре появилась в праздничной кофте, накинув на плечи цветастую косынку.

— Что это ты, мать, вырядилась? — удивился Кондрат. — Чи праздник какой?

— Праздник и есть, — ответила Ульяна.

Кондрат только теперь обратил внимание, что и стол был необычным. Стояла тарелка с селедкой, политой постным маслом и уксусом, перец фаршированный. Недоуменно глянул на жену.

— Герасим получку принес, — сказала Ульяна, что-то придерживая под фартуком. — Мне косынку подарил, — она гордо повела плечом, показывая обнову. — А тебе — вот, — вынула из-под фартука и поставила на стол бутылку водки.

— Ух ты! — воскликнул Кондрат. — Ну, удружил. А как же марафета? — вспомнил он разговор в депо.

— Что я, маленький? — отозвался Геська.

— Купил бы и марафет. Нас одарил, а себя?

Геська махнул рукой.

— Их же по карточкам дают.

Кондрат повернулся к Ульяне:

— Поимей в виду, мать. Будешь в лавке — вместо сахара марафеты возьми. — Он разлил водку в стаканы — себе, Ульяне и Геське немного. — Пробовал? — спросил у него. И, когда тот отрицательно качнул головой, продолжал: — Спробуй. Трошки можно. Впервой на хлеб заработал. Такое в жизни раз бывает.

— Навроде именинника ты сегодня у нас, — поддержала Ульяна.

— Поднимем, — оржественно заговорил Кондрат, — чтоб, значит, ты, Герасим, жил праведно гордость свою, рабочую, имел... Ну, будьмо.

Они выпили. Геська храбро глотнул водку, почувствовал, как обожгло горло, перехватило дыхание.

— Хлебом, хлебом занюхивай, — подсказал ему Кондрат. — Это зелье хлебнога духа не выносит.

— Соленого возьми, — вмешалась Ульяна. Наколола вилкой кусочек селедки, поднесла Геське. — Ешь. — Укоризненно глянула на мужа: — Не надо было наливать мальцу.

— Пусть, — прожевав, отозвался Кондрат. Весело подморгнул Геське: — Что? Слезу вышибло?.. Ничего, — похлопал он его по плечу. — Теперь будешь знать, какая она, стихия эта. А то кажут, будто мы, мужики, мед пьем.

Легкий хмель кружил Геське голову. Приятная теплота разлилась по всему телу, будто горячей стала кровь.

— На закусь нажимай, — кивнул ему Кондрат. — Закусь — первое дело при выпивке. — И повернулся к Ульяне: — Мать, борща ему влей. А я еще трохи выпью. Как-никак день сегодня и впрямь праздничный.

Он тоже немного захмелел.

— Об чем я хлопочу? — доверительно говорил Геське. — Тебя на ноги поставить. Где денется Кондрат, чтоб ты, значит, прокормить себя мог.

— Живи, батя, — сказал Геська. Он вообще был очень щедр, этот мальчишка. А приютившим его людям готов был отдать всего себя, весь мир. — Живи, — повторил он. — Прокормимся. Вот выучусь...

— Еще коли будет твоя ласка, — говорил Кондрат, — чтоб названую мать в старости не кинул.

Обычно не особенно разговорчивый, слегка опьянев, Геська вдруг ощутил потребность высказаться, рассказать о больших добрых чувствах, которые питает к неродному отцу и матери. Но он не находил слов и лишь твердил:

— Что ты, батя! Как можно — кинуть. Что ты!

— Э-эх, милок, — вел Кондрат. — Не прыймай близко к сердцу, токи повидал я на своем веку — и кровным родителям иные детки кажут: «Вот вам бог, а вот — порог».

Геська покраснел, словно это его обвинили в черной неблагодарности. А Кондрат не унимался:

— Мы-то тебе кто? Вроде десятая вода на киселе. Какие у нас права, окромя любви нашей?..

— Ну, пристал к парню со своей любовью, — вмешалась Ульяна, — Залил глаза и плетешь, сам не ведая что.

— Чую я — сила во мне не та стала, — не слушая ее, продолжал Кондрат.

— Меньше в бутылку заглядай, — незлобно сказала Ульяна, поднимаясь из-за стола. — Иной сказ — к делу когда выпить. А ты и без дела хлобыщешь.

Она и перед Кондратом поставила миску с борщом, вышла управляться по хозяйству.

Геська сонно жмурился. Последнее время он вообще стал помногу спать. Как чуть пригреется — так и в дрему. «Зростает, — добродушно усмехаясь, говорила Ульяна. — Отроки завсегда отсыпаются, чтоб потом, когда кавалерами станут, с девками ночами куролесить». Видя, что Геську одолевает сон, Кондрат сказал ему:

— Лягай, Герасим. Придави ухо.

5

Прежде чем лечь в постель, Глафира убавила фитиль керосиновой лампы, склонилась над зыбкой.

— Зайчонок мой маленький, — прошептала, не отрывая любящего взгляда от сынишки. Поправила у него на голове капор, обшитый кружевами, коснулась одеяла. — Спи, кровпнушка моя. Спи.

Она не спеша разделась. Перед тем как надеть ночную рубашку, с любопытством, будто никогда не видела себя нагую, стала рассматривать свое обнаженное тело. С удовлетворением отметила про себя, что беременность и роды не испортили его форм — они лишь слегка округлились, налились той полнотой, которую дает материнство. Еле касаясь, она провела руками сверху вниз по упругим грудям, по мягкому прохладному животу и сильным бедрам. Потом изогнулась — длинноногая, статная — вынула из коронки шпильки, запрокинула голову, легким движением сбрасывая косу, и она, ниспадая, заструилась по спине.

В следующее мгновение Глафира, словно устыдившись своей наготы, проворно накинула на себя рубашку, улеглась, вытянулась в постели, закрыла глаза.

Никогда она не была так счастлива, как теперь. Никогда не ощущала жизнь вот так — каждой клеточкой своего молодого, сильного тела.

Глафира невольно вспомнила свое первое безрадостное замужество, оскорбления, которые терпела от Емельяна. Он попрекал, что у них нет детей. Напившись, лютовал: «Только и знаешь на гробках выть! Да хлеб переводишь! Выгоню к чертям собачьим!..»

Как все это далеко!

Да, она была ошеломлена бегством Емельяна. Он ушел внезапно, не сказав ни слова. Дом оставил, приусадебный участок. Какое ни есть — хозяйство. Глафира не знала, что и подумать, как дальше жить, что делать. Днем еще кое-как забывалась, находя себе работу. А ночами, оставшись одна на весь дом, трепетала от страха. Потому и взяла квартиранта — Евдокима Кириченко. Перевелся он из Волновского депо. Слесарь. Приехал с двенадцатилетней дочкой Людой. Вдовец. Искал, где бы угол снять. Люди и указали Емелькино подворье.

Не задумываясь, Глафира сдала комнату жильцам. А постоялец попросил, если можно, и столоваться у хозяйки. «Сам я можу і абияк, — сказал ей, — а от дочка...»

Она согласилась готовить еду и для них, обшивать, обстирывать, с радостью беря на себя эти хлопоты.

Не знала она, почему таким покладистым оказался квартирант. Думала, из-за безвыходного положения. А у него с первого взгляда на хозяйку екнуло в груди и заныло, заныло, как в пору первой влюбленности.

Снова ожил дом. Тоскующая по детям Глафира привязалась к девочке. А детское сердце отзывчиво на ласку. Прошло немного времени, и Люда уже души не чаяла в тете Глаше, при каждом удобном случае рассказывала отцу, какая она хорошая, добрая и самая красивая...

Евдоким грустно смотрел на дочь, говорил: «Так-так». А сам думал о том, что эти слова, как бы специально предназначенные для того, чтобы ребенок мог с восхищением отозваться о своей матери, его девочка адресует совсем чужой женщине.

Его радовали отношения, установившиеся между Людой и хозяйкой. У них даже появились какие-то секреты. Доволен был и уходом за дочерью: всегда чистая, вовремя накормлена, и в школу ее отправит Глафира Васильевна, и из школы встретит.

И сам Евдоким все больше и больше достоинств находил в ней — своей новой хозяйке. Но он помнил, что у нее есть муж, и опасался, что добрые чувства этой женщины к его дочери могут смениться отчужденностью и тогда девочка уже ощутимей познает горечь сиротства. Потому однажды и затеял разговор.

«Зайве, Глафіра Василівна, балувати мою Людку. П’ятирічною лишилася вона без матері. Не пам’ятає пестощів. Не треба і привчати».

Боялся Евдоким вовсе обездолить дочку. Поэтому вот уже седьмой год вдовцом оставался. Думал, что ведь не прикажешь новой жене полюбить чужое дитя. Неспроста, видно, о падчерицах столько грустных песен сложено, столько слов печальных в народе говорено.

«Зайве, — овторил Евдоким, как-то виновато взглянув на Глафиру. — Хай і живе так, не знаючи цих радощів. Як потім зневірятися...»

Уже два года минуло, как Глафира оставалась соломенной вдовой: вроде и замужем, и без мужа. И защитить некому — сама отбивалась от охотников до чужих подушек. Были такие. Стучали среди ночи в окошко, нашептывали: «Что тебе стоит? Все одно — яловая». И по дому без мужских рук — хоть пропади. Одно надо сделать, другое, третье, десятое...

Нет, в ту пору квартирант ну просто находкой был для нее: «кавалеров» отвадил, усадьбу привел в порядок. Она замечала на себе его взгляды, в значении которых женщине трудно ошибиться. Но не отвечала взаимностью. Евдоким по натуре своей был мягким, податливым. Она не любила таких уж очень нерешительных людей. Вот Емельян хоть и дрался, измывался над ней, а все же был по сердцу...

Странное оно — женское сердце. Его презирают, а оно домогается любви. Его любят, а оно остается безучастным. И вдруг какие-то неведомые силы всколыхнут его, заставят взволноваться, затрепетать. И тогда еще разительнее проявляется его нелогичность, непоследовательность.

Людская молва давно свела Глафиру и Евдокима. Еще бы — не день, не два под одной крышей. В саду, в огороде — вместе. За столом — вместе. И возле девочки хлопочет Глафира. Посмотреть со стороны — семья.

Но равнодушной оставалась Глафира к Евдокиму. Видела — любит. Ночами слышала его взволнованное дыхание за простенком. Знала наверное, что не обидит, не насмеется. А сердце — не дрогнуло, не отозвалось.

Так и шло до того дня, когда Евдоким заговорил о дочке. Щемящая бабья жалость резанула сердце Глафиры. Она словно очнулась от какого-то забытья, будто впервые увидела этого молчаливого человека, упорно борющегося с самим собой, подавляющего свои чувства, страдающего ради того, чтобы не знал страдания его ребенок.

Тогда она не ответила Евдокиму, потрясенная его словами. Не сказала о своей привязанности к Люде. Не пыталась доказывать, что просьба его жестока не только по отношению к девочке, которой просто-таки необходима теплота женских рук, но и к ней, Глафире, ибо лишает ее единственной радости в жизни...

В ту ночь Глафира сама пришла к Евдокиму, склонилась над ним, шепнула:

«Подвинься...»

Нет, она не надеялась, что эта близость изменит ее жизнь. Но спустя некоторое время ее вдруг стошнило, а потом захотелось кислого. «Неужто?» — подумала она, зная из разговоров баб, к чему это, и еще не смея верить. Кинулась Глафира по соседкам. «На молодое», — в один голос сказали те. «Коли еще тошнехонько бывает — примета верная». Вскоре Глафира уже не сомневалась: будет матерью. Она боялась радоваться — еще беды накличешь. Она беспрекословно следовала многочисленным советам и наставлениям многоопытных старушек. «Не приведи господи уворовать вишенку, — строго предупреждали ее, — коли не хочешь красного пятна на лице младенца». — «Смотри, не ходи через дыры в заборах, — поучали ее, — не то пуповиной удушит ребеночка». — «А чтоб горбатым не был, — ненароком через коромысло не переступи». Она с суеверным страхом отворачивалась при встречах от калек, чтобы, не дай бог, не перешло уродство на дитя. Глафира бродила босой по утренней росе, береглась, чтоб не испугаться, остерегалась «дурного» глаза... И все это ради того, кто жил у нее под сердцем, кто настойчивее и настойчивее напоминал о себе и кого она ждала, как высшей награды.

А носила Глафира аккуратно, красиво.

«Не знала ты, Глаша, что делать, — добродушно подшучивали бабы. — Давно надо было мужика сменить».

Другие, глядя на ее пополневший стан, говорили:

«Не было бы Глашке счастья, так несчастье помогло».

Иные женщины болезненно переносят беременность, дурнеют с виду, становятся капризными, раздражительными. Глафира же наоборот — расцвела, похорошела, подобрела душой, стала покладистей, сговорчивей. Жизнь ее наполнилась новым содержанием. Уже не бабья жалость, а по-настоящему большое чувство связывало Глафиру с Евдокимом. Он дал почувствовать ей всю прелесть взаимного уважения и доверия. И она не могла не полюбить Евдокима всем сердцем.

Все, что было с ней в прошлом, Глафире казалось каким-то страшным кошмаром. У нее и в мыслях не было перечить Емельяну, возмущаться, восставать против его надругательств. Она слепо подчинялась ему во всем, памятуя божескую заповедь: «Жена да убоится своего мужа». По этой заповеди жила ее мать — тихая, забитая женщина. В таких правилах воспитывалась и она при нелюдимом и суровом отце.

Теперь Глафира удивлялась, как могла терпеть такое. Шесть лет она промучилась с Емельяном и все это время даже не подозревала, что между мужем и женой могут быть вот такие добрые, сердечные отношения, какие сложились у нее с Евдокимом.

Глафира родила легко и благополучно. Материнство преобразило ее. Как гордо проходила она крутоярскими улицами, держа в руках своего сына, словно драгоценность! Какая величавость появилась в ее движениях!..

Малыш заворочался в зыбке, подал голос. Глафира схватилась с постели, перепеленала его.

— Горобчик ты мой, — приговаривала она. — Мужичок мой дорогой. За папой соскучился? Да? Папа ту-ту. На работе папа.

Глафира дала сыну грудь. Он сразу же захлебнулся, закашлялся, сердито загорланил.

— А ты не жадничай, — сказала Глафира, слегка похлопывая его ладонью. — Ну, успокаивайся. Людочку разбудишь.

Малыш нашел сосок, зачмокал, засопел. Легонько покачиваясь, Глафира влюбленно смотрела на него, приговаривала:

— Да не спеши. Ишь, паучок, присосался — не оторвешь.

Приятная истома разлилась по ее телу. Глафира, все так же покачиваясь, зажмурилась. Почему-то снова вспомнился Емельян. Да, первое время она еще со страхом ожидала его возвращения. Потом, готовясь стать матерью, и вовсе забыла о том, что значил в ее жизни этот человек. Чем дальше, все больше убеждалась Глафира — нечего ей бояться. Объявится — что ж, чистая она и перед богом, и перед людьми, и перед своей совестью. Чистоту эту дало ей материнство, сознание того, что свершила свое бабье предназначение.

Малыш уснул под грудью. Глафира осторожно уложила его в зыбку, поправила постель и улеглась сама. Сквозь дрему услышала, как загремела цепь. Злобный рык кобеля сразу же сменился радостным повизгиванием. Она выбралась из-под одеяла, зашлепала босая в сенцы, решив, что приехал Евдоким.

— Что так рано? — сонно проговорила, откидывая крючок с двери, и тут же вернулась в дом, юркнула в постель. — Теплая вода на печке, — сказала она. Зевая и укладываясь поудобнее, продолжала: — Есть будешь? В духовке возьми.

— Буду, коли угостишь.

Глафира замерла. И, уже зная, кого так опрометчиво впустила среди ночи в дом, испуганно обернулась, привстала.

— Ты?!

На пороге стоял Емельян.

Глафира потянула одеяло к подбородку, еле слышно, удивленно, растерянно вымолвила:

— Пришел?..

Видимо, рабская покорность и страх перед этим человеком все время продолжали в ней жить. Неожиданное появление Емельяна парализовало ее волю. Глафира сжалась, оцепенела.

— Не ждала? — пропек ее взглядом Емельян. Он успел заметить сложенную на стуле одежду девочки-подростка, почуял чужой мужской дух. — Так-то супружескую верность блюдешь? — Зло выдохнул: — У-у, сука! — Поднял кулак, шагнул к ней. И вдруг оторопел, наткнувшись на зыбку. — А это что?..

Глафира увидела, как Емельян хищно навис над ее Николкой, протянул к нему руки. Услышала:

— Вот это любовь! С сосунком приняла? Ну-ка, поглядим...

Он сгреб маленький сверток одной рукой, приподнял.

— Не тронь! — закричала она, рванувшись к Емельяну.

Емельян уронил дитя в зыбку, а оно заголосило, зашлось в плаче. Глафира подхватила его на руки, прижала к груди, вскинула голову.

— Мой это сын! Мой! — бросила в лицо Емельяну. И, не стесняясь, обнажила грудь, дала ее все еще всхлипывающему малышу. — Моя ягодка, мое зернышко дорогое, — запричитала над ним.

— Твой? — с трудом вымолвил Емельян. — Выродила?.. — Любовь, ненависть, ревность, гнев — все эти чувства разом взбунтовались в нем. — Убью-у! — прохрипел он, двинувшись к Глафире.

А с печи широко раскрытыми глазами смотрела на них Люда.

— Мама, мамочка, — беззвучно шептала она побелевшими губами.

Но Глафира уже овладела собой. Прижимая к себе дитя, предупредила:

— Не подходи! Добром прошу — не подходи!

Решительность Глафиры привела в замешательство Емельяна, а девочка помогла побороть сковывавший ее страх. Она спрыгнула с печи, стала рядом с неродной матерью — тонкая, хрупкая.

Емельян вдруг сник, сел за стол, обхватил голову руками, замычал, как от нестерпимой боли.

Нескладно сложилась Емелькина жизнь после того, как он бежал из Крутого Яра. Год бродяжничал. Связался с такими же — кто от возмездия скрывался. Засыпались на спекуляции. Три года отсидел — сапоги тачал.

Он любил Глафиру. Помнил о ней. Но любил по-своему, не видя в ней человека. И вспоминал лишь ее тело — тугое, упругое. О нем тосковал.

После освобождения направили его к месту жительства. Волей-неволей пришлось возвращаться. Емельян даже обрадовался этому. Да, видно, преждевременно. Не ждала его Глафира. Похорошела, расцвела, а не для него. Вон стоит — едва прикрытая ночной рубашкой, но уже недоступная, чужая. И дитя на руках держит. Свое дитя. Значит, не она тому виной...

Емельян застонал, заскрежетал зубами.

— Чего уселись? — исподлобья глядя на него, осмелев заговорила Люда. — Уходите. Не то вот папка придет...

Емельян снова налился злобой.

— А ну, выметайтесь отседова! — загремел на весь дом.

— Не задержимся, — с достоинством отозвалась Глафира, — девайся, детка, — сказала Люде. И сама накинула платье, потеплей завернула дитя.

Емельян подхватился, распахнул окно на улицу, с остервенением стал выбрасывать Глафирины пожитки.

От двери Глафира глянула на беснующегося Емельяна, и будто жалость к нему шевельнулась в груди, но она подавила в себе это чувство.

— Идем, детка. Идем, — легонько подтолкнула к выходу прижавшуюся к ней девочку. И уже без сожаления, не оглядываясь, вышла, навсегда покидая чужой теперь для нее дом.

6

В депо Тимофей увидел начальника политотдела отделения дороги Клима Дорохова, еще издали заговорил:

— На ловца и зверь бежит.

— Это я-то зверь? — добродушно загудел Дорохов. Он был все таким же, каким его прежде знал Тимофей — немногословным, внешне медлительным. Только будто еще шире стал в плечах бывший матрос. Синяя тужурка едва сходилась на его могучей груди. Пожал руку Тимофея. — Располагайся, — пригласил его, усаживаясь на верстак. — Как съездили?

Тимофей поставил сундучок, не спеша достал папиросы, протянул Дорохову.

— «Гвоздики» тянешь?

— Покрепче других, — отозвался Тимофей.

— Ну, давай, — Дорохов потянулся к пачке. — Закурим, чтоб дома не журились.

— Спрашиваешь, как съездили? — заговорил Тимофей, искоса поглядывая на собеседника, словно изучая его. — Неплохо съездили. Можно сказать — хорошо.

— Еще бы. Дед у тебя — настоящий профессор.

— Таких механиков поискать, — охотно согласился Тимофей. — Есть чему поучиться.

— Вот и пользуйся. Набирайся ума. — Дорохов пустил струйку дыма, поинтересовался: — А я зачем понадобился?

— Понимаешь, Клим, — начал Тимофей, — в поездках хорошо думается. И пришло мне в голову такое, что одному не под силу разгрызть. Теперь вот вслух хочется поразмыслить. Может быть, поспорить.

— Валяй.

— Съездили мы, говорю, нормально. А ведь можно лучше, быстрее.

— Хорошему предела нет.

— Нет, я не так выразился, — поспешно поправился Тимофей. — «Можно» — не то слово. Нужно быстрее ездить. Просто-таки необходимо.

— И это верно, — заметил Дорохов. Улыбнулся: — Что-то не получается у нас спор.

— Получится, — заверил его Тимофей. — Для начала ответь мне, как совместить скоростное движение с существующими порядками?

— Погоди, погоди. О каком скоростном движении толкуешь?

— Как же! Обезличка помогла увеличить грузооборот, но гробила паровозы. Теперь — спаренная езда. Локомотивный парк заметно улучшился. А скорости прежние. Скорости ограничены. И никого не интересует, сколько пробыл в пути, когда привел состав в пункт назначения. Как это понять?

Дорохов повел бровью, прищурился:

— А знаешь, Тимофей, тут что-то есть.

— Ага! Это тебе первый «гвоздь».

— Ну, ну, забивай.

Тимофей ближе подвинулся к Дорохову, доверительно заговорил:

— Не совсем ладно получается и с нагрузкой. Не в полную силу используем мощь тяги. Надо увеличивать тоннаж.

— Существуют нормативы, — возразил Дорохов. — Технически обоснованные, проверенные жизнью.

— Так, так. — Тимофей потупился. — «Проверены жизнью». — Вскинул голову. — А какой жизнью? Той, что уже отошла!

— Инженеров эмоциями не прошибешь, — предупредил Дорохов. — Докажи, что это необходимо, что это возможно.

Доказательств у Тимофея было больше, чем достаточно. Прикидывал и так, и так.

— Необходимость ты лучше меня можешь доказать, — начал он. — Социализм строим. С каждым днем возрастает потребность в перевозках. Вон сколько грузов на станциях задерживается! А их ждут. Без них дело стопорится. Не зря Центральный Комитет назвал транспорт узким местом в народном хозяйстве.

— Верно. Не зря.

— За два года, конечно, многое изменилось. Дали себя знать новая организация труда, повышение зарплаты. И в техническом перевооружении кое-что сделали. Теперь о возможностях можно по-новому судить, — продолжал Тимофей. — Раньше, бывало, чуть перебрал вес — рвались форкопы. Но ведь теперь автосцепка! Когда разрабатывались нормативы, тормоза ни к черту не годились. Приходилось проводникам на тормозных площадках вагонов помогать механику держать состав. А сейчас — автостоп! Повернул ручку общего крана машиниста, и тотчас прихватывает все колесные пары, — Тимофей вгляделся в лицо Дорохова. — Ну, что? А если учесть, что паровозы на средних режимах работают? И, наконец, каким было путевое хозяйство? А каким стало? Полностью обновлено!

— Вижу, неплохо обмозговал, — задумчиво проговорил Дорохов. — Действительно, условия для роста есть.

— А из прорыва никак не выйдем. Почему, спрашивается? Потому, что готовых решений ждем. Надеемся, что за нас будут головы ломать в Цека и Энкапээсе. А по-хорошему, надо и нам искать, пробовать.

Вокруг них сновали люди, шумела, лязгала, грохотала металлом деповская жизнь. Дорохов раздумывал над предложением Тимофея. Заманчивое оно. Дельное. Охватывает главные показатели работы транспорта: скорость и тоннаж. Чего же еще искать лучшего? Но Клим знает и то, что не так-то просто будет внедрять в жизнь эти новшества. Метнул быстрый взгляд на собеседника:

— С Максимычем советовался? Как он, возьмет тяжеловес?

Тимофей замялся:

— Прикажете — возьмет.

— А без приказания?

— Это у него надо спросить.

— По-нят-но.

Дорохов почесал за ухом. Он видел трудности будущей работы. Внедрять скоростную езду — значит, устанавливать график движения и для товарных поездов. А среди тяговиков и среди эксплуатационников есть любители спокойной жизни, и Дорохов внутренне уже готовился к этой борьбе.

— Не унывай, — ободрил он Тимофея. — Поговорю с начальником отделения, в политотделе дороги, посоветуюсь с Громовым. Обсудим с коммунистами.

Их разговор прервал табельщик, позвавший Дорохова к телефону.

— Так-то, — сказал Дорохов, толкнул Тимофея в плечо. — На курсах все в порядке? Давай скорее заканчивай, да за правое крыло.

— Поспешаю, — улыбнулся Тимофей.

Домой Тимофей ехал вместе с Максимычем. Старый машинист расположился в вагоне по-домашнему, прикорнул в уголке. Привык уже к этим поездкам — на работу, с работы. Молодежь в карты режется, анекдоты рассказывает. Много ребят набирается в рабочем поезде из Крутого Яра, из поселка: поездные бригады, кондукторский резерв, путейцы, слесари-паровозники и вагонники, кое-кто из конторщиков. Шумят, галдят, ну, цыганский табор на колесах, и только. А Максимыч дремлет себе. Полчаса пути — тоже время. Заметно стал уставать Максимыч. На курсы посылали вместе с Тимофеем, новую машину осваивать — долго отказывался. «Поздно переучиваться, — говорил. — Как-нибудь до пенсии дотяну на старом коне». А все же пришлось согласиться. Время такое. Остановишься — отстанешь.

Пышные усы Максимыча шевелились при каждом выдохе. Тимофей смотрел на них, на осунувшееся после поездки лицо своего механика, думал:

«Нет, Максимыч. Если каждый забьется в свою нору, что же получится? Нам нельзя так. Никак нельзя. Вот ты говорил, мол, ученый я уже, а все суюсь, куда не просят. Понял я, понял, о какой «учености» толковал. Ну, сняли с председателя. Выговор влепили. Что же после этого, становиться в позу обиженного? Уйти от борьбы?! Нет-нет, Максимыч. Плохо ты знаешь большевиков. До всего нам дело. За все мы в ответе. За все...»

А потом Тимофей мысленно возвратился к разговору с Дороховым. Радовало, что Клим поддержал его. Значит, правильным путем он шел. Только так можно ликвидировать пробки на станциях, справиться с заданиями пятилетнего плана.

«Разве еще попытаться агитнуть Максимыча?» — подумал он и тронул своего спутника за плечо.

— Что? Приехали? — засуетился тот.

— Почти, — отозвался Тимофей.

Максимыч глянул в окно, снова привалился в уголок, недовольно проговорил:

— Позже не мог толкнуть? Еще только к Крутому Яру подъезжаем.

— Просыпайся, просыпайся, — теребил его Тимофей. — А то как бы тебя в Очерет не завезли.

— И то может случиться, — согласился Максимыч. — Было — катался, — остал папиросы, закурил сам, предложил Тимофею.

— А я наш разговор вспомнил, — сказал Тимофей, разминая папиросу. — Размышлял.

— Что тут размышлять? Выполняй указания и не шамаркай.

— Это я уже слышал. Не верю я тебе, Максимыч. Не такой ты, за кого выдаешь себя.

— Ишь ты. «Не такой». А какой же?

— Беседовал я с Дороховым, — не отвечая на его вопрос, продолжал Тимофей. — Спрашивал он, возьмешь ли состав сверх нормы?

— А ты ему что?

— Посоветовал к тебе обратиться.

— М-да, — Максимыч пошевелил усами. — Значит, спрашивал? Выходит, поддерживает тебя?

— Да ведь стоящее дело! Куда ни кинь — стоящее. И стране во как нужно. И нам прямая выгода в заработке.

— Оно конечно.

— А как же, Максимыч! Тем как раз мы сильны, что интересы совпадают личные и общественные. Взаимная заинтересованность. Государство о нас хлопочет, мы — о государстве.

— Однако, говоришь, спрашивал Дорохов-то? — не без гордости переспросил Максимыч.

— Дорохов мужик головатый. Начинать такое кому зря не поручит.

Поезд подходил к Крутому Яру. Тимофей подхватил свой сундучок.

— Ну, как, Максимыч? — спросил, собираясь выходить. — Решился?

— Какой ты быстрый. Тут подумать не мешает.

Тимофей засмеялся, пошел к тамбуру. На полпути обернулся, крикнул:

— Думай, Максимыч! Только гляди не прошиби! Опередят в два счета!

Тимофей спрыгнул уже на ходу. Шел домой, думал: «Осторожный дед. Очень осторожный. Но уж если возьмется...»

7

У перекрестка Тимофея окликнул Савелий Верзилов:

— Погоди!

Последнее время Савелий стал каким-то неузнаваемым — мрачным, раздражительным.

— Не могу я, — сказал Савелий. — Куда угодно пойду: сторожем, конюхом, за свиньями доглядать...

«Пока сами на ноги не сопнемся...» — всплыли в памяти Тимофея слова Игната Шеховцова. Давно это, при разговоре с Громовым, было сказано. Игнат советовал не прижимать всех хозяев подряд. Дать возможность сеять тем, кто своими силами, «без эксплуатации:» обходится, пока артели окрепнут. И ведь в чем-то был прав мудрый мужик. Не смогли колхозы сразу поднять все земли. Посевные площади, хотя и временно, но сократились.

Тимофей не порывал связей с артелью. В свободное время нет-нет, и заглянет в правление. А то к нему заявятся знакомые мужики. Савелий Тихонович посвящает в свои хлопоты и заботы, радости и беды.

Вечерело. Савелий ковылял рядом с Тимофеем, думая о чем-то своем: Им повстречался Семен Акольцев. На нем — до блеска начищенные хромовые сапоги, новая косоворотка, подвязанная шелковым крученым шнуром с кисточками на концах. Видно было — обрадовался встрече. Поздоровался, оживленно заговорил:

— Все собираюсь к вам зайти, Тимофей Авдеевич.

— За чем же дело стало?

— Боязно как-то.

— Такой ферт — и боязно, — усмехнулся Тимофей. — Всем трактористам позор.

Савелий угрюмо повел глазом, не вмешиваясь в разговор.

— Кто же тебя так настрахал? — повернулся Тимофей к Семену.

— Та есть одна... — тихо проговорил Семен, потянувшись пятерней к затылку.

— Ишь ты! — присвистнул Тимофей. — То зелье такое... Ну, что ж, идем, потолкуем, как твоему горю помочь.

— Только не теперь, не теперь.

Тимофею нравился этот парень — работящий, скромный, покладистый. Для Семена он с радостью бы сделал все от него зависящее. Потому и взял его за рукав, увлекая за собой, сказал:

— Чего же откладывать?

Семен испуганно отдернул руку, чуть ли не бегом подался прочь, крикнул:

— В другой раз, Тимофей Авдеевич!

— Как знаешь, — проговорил Тимофей. Повернулся к Савелию: — Видал, каковы женихи пошли?

Но Савелий далек был от всего этого.

— Нет, не могу, — замотал он головой. — Разрешили самую малость дать колхозникам. Снова «нажимать», «мобилизовывать»? Как же людям в глаза смотреть? Уйду. Уйду ко всем чертям!.. Рабочим полегче. На карточки получают. А крестьяне, которые растят хлеб...

— Нет на тебя Заболотного, — вставил Тимофей. — Во-первых, противопоставляешь крестьян рабочим. Во-вторых, если следовать твоим суждениям, поскольку рабочие не производят хлеб, значит, и есть его не имеют права? Значит, удушить рабочих голодом? Крестьянская республика?

— Тю-тю на тебя, — отмахнулся Савелий.

— Конечно, мы получаем продукты по карточкам, — казал Тимофей. — Но колхозникам, сам говоришь, тоже что-то дали. Да еще у каждого приусадебный участок. Земля!.. Оно и получается так на так. И решение твое неверное. Порой мы дальше своей хаты ничего не хотим видеть. Семья-то у нас большая. Вся страна. И если радость — всем. А беда — тоже поровну.

— Пожалуй, — наконец согласился Савелий.

— Видимо, накопление идет. Не век же эти карточки будут. Нет, Тихонович, — подытожил Тимофей, — ты малость не разобрался. Потому и выводы твои не того...

— Об этом и Громов толковал. Как раз от него иду.

— Ну, как он там?

— Совещание проводил. Всем, говорит, трудно. Надо, мол, иметь мужество противостоять этим трудностям, общими усилиями преодолевать их.

— Вот видишь. Не один я так думаю. Сейчас, Савелий Тихонович, многие пытаются разобраться в том, что происходит.

— Да уж чего только не наслышишься, — кивнул Савелий. Похлопал Тимофея по спине. — Ну, топай, рабочий класс. Отдыхай. А мне еще в сельсовет надо.

И пошел своей дорогой — строгий, сосредоточенный.

Едва Тимофей вошел в сени, кто-то, притаившийся за дверью, бросился к нему сзади, закрыл ладонями глаза. Ладони были маленькие, теплые.

— Не дури, Ленка, — с напускной строгостью проговорил Тимофей. Но тут же ощутил: эти ладони были более упругими и цепкими, нежели у его жены. Тимофей ловко увернулся, освобождаясь от удерживающих его рук. — Фрося?..

— Нечестно, дядя Тимофей, — возмутилась Фрося.

— Ух ты какая! — невольно вырвалось у Тимофея.

Перед ним стояла стройная девушка в городском платье, в черных прюнелевых туфельках на высоком каблучке. Казалось, ей одной было отдано все лучшее, что дает человеку молодость. А ее красота, и раньше привлекавшая к себе внимание, стала более яркой, неповторимой. Еще круче ломались шелковистые брови, словно крылья деревенской ласточки, стремительно проносящейся над полями. Загадочнее мерцали зауженные, как у пращуров-степняков, с несколько косоватым разрезом глаза.

— А ты не засматривайся на хорошеньких девиц, — вмешалась Елена. — Не смущай.

— Да ну вас, — застеснялась Фрося и убежала в комнату к Сережке.

Тимофей быстро помылся, переоделся. Его уже ждали к столу. Он вошел, направляясь к Фросе, заговорил:

— Ну-ка, ну-ка, племянница, покажись. Получше разгляжу, — остановился возле нее. — Да-а, — восхищенно протянул. — Скажу тебе, мать, хлопцам — беда. Не одному голову вскружит.

— Нужны они, как же, — отозвалась Фрося.

Тимофею вдруг открылись глаза на странное поведение Семена Акольцева.

«Так вот, оказывается, что», — подумал он. А вслух сказал:

— Знаем мы вас. Всех, конечно, ни к чему, а одного возле себя держать не мешает. Хотя бы такого, как Сеня Акольцев.

— Дядя Тимофей! — зарделась Фрося.

— Парень хоть куда, — продолжал Тимофей, решивший замолвить за Семена словечко. — Первый тракторист. С головой парень. Не балованный. И собой представительный.

— Ну да, ну да, — поддержала Тимофея Киреевна, суетящаяся у стола. — Парень он не в пример иным пустобрехам. Уважительный.

— Тетя Лена, скажите им! — взмолилась Фрося.

— Или уже городского нашла? — допытывался Тимофей.

— Городские до добра не доведут, — вторила ему Киреевна.

Фрося рассказывала об учебе. Программа у них большая и интересная. Преподаватели хорошие. Живет она в общежитии. Город ей нравится. И самое большое его украшение — Днепр. По воскресеньям она с девчонками ходит на городской пляж.

Елена вздохнула, считая, что сама подрезала крылья своему сыну, оставив его при себе.

— Стало быть, но эксплуатации пошла? — снова обратился Тимофей к Фросе. — Кем же ты станешь?

— Дежурной по станции.

— О-о-о! — поднял брови Тимофей. — Нравится?

— Еще бы!

— А мне — нет, — сказал Сергей.

— Глупенький, — заметила Елена. — Чего же еще желать лучшего? Всегда на месте, чистый, в тепле.

— Потому и не нравится, — буркнул Сергей. — Девчачье дело.

— У нас и ребята занимаются, — возразила Фрося. — Ребят даже больше.

— То такие ребята, — не уступал Сергей. — Ищут, что полегче.

Вмешалась Елена:

— Сереженька, что ты говоришь?

— Я, мама, уже давно не «Сереженька», — с достоинством ответил Сергей. — А во-вторых, тоже могу иметь свое мнение.

— Ага, ага! — воскликнул Тимофей. — Получила?

— Негоже, — упрекнула Тимофея Киреевна. — Его, идоленка, приструнить бы надо, чтоб не перечил матери. Ну да.

— Пыжовы, — махнула рукой Елена, словно одно уже это служило им оправданием. И повернулась к племяннице: — Ешь, Фросенька, ешь.

Ради нее хозяйки постарались разнообразить закуски. Елена подвинула к Фросе картофельники, Киреевна нахваливала соус.

— Клади, не стесняйся. Вкусный соус. Из свежих грибочков. Мой Савелий его очень даже любит. А мы не оставим ему. Пусть не опаздывает. Носит его нелегкая по ночам.

— В сельсовет пошел, — сообщил ей Тимофей, — Какие-то дела.

— Дела, дела, — проворчала старуха, недовольная тем, что сын часто задерживается допоздна.

Фросе соус понравился.

— Где же это у нас грибные места отыскались? — удивилась она.

— Сергей приволок, — отозвалась Киреевна. — А уж откуда — бог его знает.

— В посадке полно, — сказал Сергей.

— Ну да, ну да, — закивала Киреевна. — Гриб не шибко ценный. Опенок. Но свой вкус дает.

— А у вас как со снабжением? — спросила Елена Фросю.

— Наверное, как везде.

— Студенческая еда известная, — заметил Тимофей, — Чай, сахар, хлеб.

Фрося засмеялась:

— Почти угадали.

— И когда уже все это кончится? — вздохнула Елена.

— Ничего, — подбодрил ее Тимофей. — Скоро и мы заживем богато.

— Больше всего мне нравится твое бодрячество, — раздраженно сказала Елена.

— Так ведь к тому идет!

— Есть логика, — не уступала Елена. — Ее законами живут разумные существа. Хочу понять логическую связь между некоторыми событиями.

Фрося и Сергей притихли, внимательно вслушиваясь в разговор. А Тимофей спросил у жены:

— Между какими событиями?

— Какие же мы победители, если в стране не хватает продовольствия, если существует карточная система распределения продуктов?

— Ты забыла, что есть еще и логика борьбы, — вспыхнул Тимофей.

Фросю так и подмывало вмешаться в разговор.

— Ой тетя Лена! — не выдержала она. — Сломать то, что утверждалось веками, тысячелетиями!.. Да ведь это революция, если вы хотите знать!

— Верно! — подхватил Тимофей. — Все названо своими именами. Революция в деревне!

— И все же...

Нет, с Еленой трудно было спорить. Они ни до чего не договорились.

Тимофей был глубоко убежден в том, что коллективизация — действительно грандиозная победа в социалистическом строительстве и что трудности с продовольствием — явление временное.

Так же думала и Фрося.

Они еще немного поговорили о том, о сем. Фрося начала прощаться.

— Заходи к нам, — приглашала Елена.

— И не забудь, о чем я говорил, — смеясь, добавил Тимофей. — Парень он...

— Ладно, ладно, — перебила его Фрося. — Не забуду!

Спать укладывались молча. Тимофей невольно вспомнил разговор с Савелием Тихоновичем, нынешний спор с Еленой, и ему стало не по себе.

— Как же это ты? — заговорил он. — Во всем сомневаешься.

— Перестань, — отмахнулась Елена. — Хорошо рассуждать на всем готовом. А тут каждый день голову ломай, чем бы накормить.

Тимофей умолк. Он понимал, что Еленой вновь овладели сомнения, знал, что они сразу же исчезнут, как только улучшится жизнь. С мыслями об этом он и уснул, сморенный усталостью.

А Елена не могла спать. Лунный рассеянный свет наполнил комнату. Понемногу улеглось волнение, вызванное разговором с Тимофеем. Затем пришел Савелий. Ему открыла Киреевна. Было слышно, как он ужинал, как ворчала Киреевна. И снова наступила тишина. Елена приподнялась, оперлась на локоть, долго смотрела в лицо спящего мужа.

Ее слуха коснулся странный звук — будто какие-то с трудом сдерживаемые рыдания.

Она прислушалась. И вдруг поняла: что-то с Сережкой. Именно из боковушки, где он спал, слышались эти звуки.

Елена выбралась из-под одеяла, прошла к комнате сына, в тревоге приоткрыла дверь.

Горела свеча. Сергей лежал на кровати ничком и плакал навзрыд, уткнувшись лицом в подушку.

Обеспокоенная Елена склонилась над ним,, положила руку на его вздрагивающие плечи, тихо спросила:

— Что с тобой, сына?

Сергей повел плечом, стараясь сбросить руку матери.

— Тебя кто обидел? — допытывалась Елена.

Она попыталась приподнять его голову, заглянуть в лицо. Но Сергей увернулся, грубо сквозь всхлипывания бросил:

— Уйди, мам! Уйди!

Взгляд Елены упал на книгу, которую сжимал Сергей в руке. «Овод», — прочла она. И лишь тогда поняла, что происходит с сыном. В свое время она тоже оплакивала судьбу полюбившегося ей Артура.

И Елена покинула комнату Сергея, тонко почувствовав, почему он так дерзко прогоняет ее. Вырос сын. Уже по-мужски стыдится своих слез. А душа осталась как в детстве — мягкой, податливой, отзывчивой на людские страдания, легко ранимой.

«Пусть, — думала она. — Пусть останется наедине со своими чувствами, мыслями. Так будет лучше».

8

У Нюшки Глазуновой что на уме, то и на языке. Словоохотлива она, хвастлива. Зная за женой эту слабость, Афоня не раз внушал ей: «Людям есть нечего, а ты распатякиваешь, на разные мысли наводишь. Еще, чего доброго, грабителей привадишь. Ото лучше молчи да дышь». Но стоит появиться кому из знакомых, Нюшка сразу забывает советы мужа Да и не мудрено. Живет она словно затворница. С тех пор, как ушли из колхоза, почти не бывает на людях — хозяйство подле себя крепко держит.

Выскочив из дома на стук калитки, она увидела Пелагею Колесову, радостно приветила:

— Заходи, заходи.

— Я на минутку, — отозвалась Пелагея. — Выбрала время постирать, а своя доска развалилась.

— Экое горе! — подхватила Нюшка.

— И не кажи. Теперь по людях бегай, нишшенствуй. В сельпо — нет. А той Лаврушка пока сделает...

— Да, да. Совсем обленился мужик. Зельем разбаловали.

— Верные твои слова, Нюша. Когда ишшо за тую доску примется, а магарыч уже затребовал.

— Ах, господи! — воскликнула Нюшка. — Пойло Маньке пора давать. Взгляни, какая она у меня красавица.

Подхватив ведро, заспешила в хлев. Следом неохотно шла Пелагея. Не велика радость смотреть чужое добро.

Нюшка погладила корову.

— Мань, Мань. — Повернулась к Пелагее: — К зиме теленочка ожидаем... Добрых телят дает. А уж молочная... Ну, просто пофартило нам с Манькой. Афоня на скотском рынке в Югове взял. И заплатил не так чтобы дорого. Глянула я и заголосила: «Объегорили, сучьи дети! Пропали денежки!» А она ж худющая, ну, кости да кожа. Вымя — с кулачок. «Где же твои глаза были? — пытаю. — Как же ее, кажу, доить, ежели и дернуть не за что?» Поверишь, Палаша, заместо доек во-от такие пупырышки, — показала она кончик мизинца.

Никогда не была Пелагея завистливой. А посмотрела на дородную, холеную корову, лениво потянувшуюся к ведру с пойлом, и засосало в груди, заныло. Была и у нее телка. Дарья Шеховцова, приставленная к колхозному коровнику, говорила, что ныне Ласточка больше всех молока дает. Ну и что с того ей, Пелагее? Какая корысть? Вон у Нюшки глаза светятся. Достаток приносит в дом ее Манька.

Незаметно Нюшка увлекла Пелагею к свиньям.

— Малой только к пасхе поспеет, — тараторила она без умолку, не давая Пелагее и слова сказать: — А Ваську лишь до рождества додержу... Ну-ну, — говорила, почесывая кабана за ухом, — ложись, ложись, нагуливай сало. — И к Пелагее: — Перестрадала с ним, не дай бог. Вычистили поздновато. Он и приболел. Думали, прирезать доведется. Нет, обошлось. Еще и неплохой получился.

— Справный кабанчик.

— Я, Палаша, только кабанчиков и держу. Не приведи господь со свинками путаться. Оно, конечно, у свинки и сало слаще, и мясо. Да уж больно много заковык с нею. Харч в нее вгонишь, а ее, сатану, размордует, враз весь жир спустит. Это при нынешней-то бескормице!

— Времена такие, что и для себя пишши не достанешь. Куда уж тут про скотину думать? Наши-то, колхозные, верешшат, бедные, с голоду. Все загородки погрызли.

Нюшка сокрушенно покачала головой:

— То беда большая.

— А ты, гляжу, хорошо живешь.

— Слава богу, не жалуюсь, — отозвалась Нюшка. — Надоумило моего Афанасия колхоз кинуть, в рабочие податься. — Маленькая, кругленькая, подвижная, она доверительно глянула на Пелагею, будто под большим секретом добавила: — Знак господь подал. Как спалили Тимошкину постройку, а заодно и нашу хату мало не пустили дымом по ветру, то первое было знамение. Потом вилами шибку высадили — в лежанку метили, где мой-то завсегда почивал. Тут Афоня и смекнул, что к чему. Не стал дожидаться, пока гром грянет. А я-то, дура, сколько слез выплакала, когда он коней продавал, от земли отрывался! И все — зря. Скажу тебе, Палаша, как пошел Афоня в депо — и горя не знаем. Вроде на свет народились. И ему спокойней. Ни клятый, ни мятый. Отработал свое — вольный казак. Сам себе хозяин. Опять же, зарплата. Налог только на землю. И мне сподручнее. То было ни свет, ни заря беги в колхоз. Да целый день допоздна колотись. А ныне — иждивенка. Сиди дома, занимайся своими бабьими делами, веди хозяйство, за детьми доглядай. Еще и карточки дают — хлебные, продуктовые, промтоварные. Детишкам паек. Ну, а старшой — Иван — уже сам на хлеб зарабатывает. Афоня его на паровоз пристроил. Тоже не из дома, а в дом несет.

«К тому же и молоко свое, сметана, сыр, масло, — неприязненно подумала Пелагея. — Небось снятое молочко продаешь. Люди и снятому рады, когда ребеночку надо, а достать негде».

Подворье у Глазуновых полно всякого добра. Все имеет свое место: дымогарные трубы, побелевшие от накипи, а среди них кое-где и совсем новые, шпалы, мотки проволоки. Против дома — сарай, курятник — будто только что сделанные и еще не поставленные на тележки вагоны.

Пелагея повела глазом в глубь сада. Земля уже вскопана, деревья побелены известью. Ограда в порядке.

Попав к Глазуновым, будто в каком-то другом мире очутилась Пелагея. Все здесь дышало достатком, домовитостью. И сама Нюшка будто светилась от довольства.

На крыльцо вышел меньший сынишка Нюшки — большеголовый, толстощекий, с ломтем хлеба в руке. За ним выбежала девчонка — упитанная, кругленькая, похожая на Нюшку. Увидев мать, она закричала:

— Ленька хлеб переводит — не намазал! — И смачно откусила от своего ломтя, покрытого толстым слоем масла.

— А я не хочу, — сердито отозвался мальчишка.

Нюшка сплеснула руками, глянула на Пелагею, словно ища у нее сочувствия:

— Вот горе-то! — И к сыну: — Ведь сытнее будет.

А у Пелагеи будто оборвалось что-то внутри. Затуманился взор. Смотрела на капризного, пресыщенного Нюшкиного отпрыска, а видела своего сына Митяньку — худенького, изможденного, истаявшего, как свечка. Похоронила Пелагея Митяньку. Простыл минувшей осенью, в школу бегая. Одежонка известно какая. К тому же слабость от недоедания. К весне и сгорел. Сухота одолела. Не было у Митяньки сил противиться ей. Бывало, смотрит умными глазками и говорит: «Я, маманя, выдюжаю. У меня батина кость. Крепкая. Батя сказывал: были бы кости, а мясо нарастет. — И добавит: — Ячных коржей хочется...» Уже и в беспамятстве все просил, чтоб испекли ему ячных коржей...

Качало Пелагею из стороны в сторону, катились по щекам слезы. А Нюшка, накричав на сына и не замечая того, что творится с Пелагеей, продолжала:

— Попервах, правда, не могла свыкнуться с духом мазутным. Мутит меня — и край. Заявится после работы — хоть из дому беги. А уж стирать рабочее — вовсе нож в сердце. — И тут только вспомнила, зачем пришла к ней Пелагея. — Вот голова пустая, — укорила себя Нюшка. — Уже запамятовала. Зараз вынесу тебе стиральную доску.

Не слышала Пелагея ее слов, спотыкаясь, побрела со двора.

— Куда же ты? — наконец обратила на нее внимание Нюшка. — А доску?! — обеспокоенно крикнула вслед. — Доску возьми!

Не оглянулась Пелагея. Согнуло ее, бедную, к земле. Крепилась, как могла. И не выдержала, безутешно заголосила — тонко да жалобно:

— Головушка моя нешшастная! Судьбинушка моя горькая! Да не сберегла я тебя, кровушка моя!

Сердце Пелагеи снова, как и на похоронах, сжималось в смертельной тоске. Но тогда, навсегда прощаясь со своим Митянькой, Пелагея испытывала лишь нестерпимую боль и отчаяние. А теперь вдруг появилась ожесточенность.

Она шла крутоярскими улицами, кляня все на свете. Постепенно острота внезапно обрушившейся на нее душевной боли притупилась. Однако возбуждение не оставляло Пелагею.

«Как же это? — думала она, сравнивая свои и Нюшкины достатки, свое и ее хозяйство, — Не по правде делается. Чем мой Харлаша хуже Афоньки? Мы вдвоем с утра до ночи спины гнем и еле концы с концами сводим, ни одна беда не обходит, а Нюшка барыней живет, горя не ведает...»

В правление колхоза Пелагея вошла, уже приняв решение. Ее не остановило то, что у Шеховцова сидели Иван Пыжов и незнакомый ей человек, угрюмо кинула Игнату:

— Выписывай.

Игнат понял ее по-своему. Последнее время к нему все чаще обращаются колхозники с просьбой хоть что-нибудь дать из артельной кладовой.

— Только семенной остался, Пелагея, — ответил он. — Сами постановили: никому ни фунта.

— Из колхоза выписывай!

Иван Пыжов от неожиданности уронил из рук фуражку, кряхтя, стал поднимать ее. Незнакомец переглянулся с Шеховцовым, проницательно, изучающе уставился на посетительницу. Он сидел боком к Пелагее — приземистый, жилистый, как и все колхозники, опаленный солнцем.

Пелагея удостоила его лишь беглым взглядом. Вся ее боль, все отчаяние, вся ожесточенность обрушилась на Шеховцова:

— Чего гляделки вытарашшил?! Повертай, кажу, заявление! Выходим мы с Харлашей.

— Погоди, погоди, Пелагея, — прервал ее Игнат. — Что-то мне Харлампий не говорил такого.

— Харлампия я вписывала! — возбужденно продолжала Пелагея, — Я и выпишу. И телку уведу!

— Ты, гражданка, куда пришла? — нахмурился тот, незнакомый, сидящий у Шеховцова. — Врываешься. Кричишь. Что это тебе — базар?

— Твое дело десятое! — отрезала Пелагея. — Сидишь — и сиди. Не до тебя балакаю.

— С тобой, Пелагея, секретарь райкома разговаривает, — сказал Игнат.

— Секлетарь? — Пелагея перевела на него взгляд. Она никогда не видела Громова, но слышала, что у того, как говорили мужики, «ухо рваное». Громов повернулся к ней, и Пелагея воочию убедилась: в самом деле, перед ней секретарь. — А-а, так это ты и есть главный начальник в районе?! — угрожающе проговорила она.

Говоря по правде, Игнат даже рад был, что так случилось. Пусть Громов сам хлебнет этой «затирки». Небось ругает председателей за то, что люди уходят.

— Ты-то мне и нужен — секлетарь! — подступила Пелагея к Громову.

— Что тебе? — сузил глаза Артем, усмотрев в ее требовании подрыв колхозных устоев и потому испытывая к этой женщине чуть ли не личную вражду.

— Закон, пытаю, один для всех?

— Закон ищешь? — уставился на нее Громов. — А сама из колхоза бежишь! Да таких...

— Ты не страшшай! Не страшшай!

— Закон ей понадобился! — зло продолжал Громов. — У нас два закона: для друзей — один, а для таких, как ты, недобитых кулацких элементов, — другой.

Иван Пыжов неодобрительно тряхнул сивой головой. Но его опередила Пелагея.

— Ты кому это кажешь?! — возмущенно воскликнула. — Кто кулацкий элемент? — недоуменно-вопрошающе обратилась к Игнату, Ивану: — Это я-то кулацкий элемент? Да чтоб у тебя, — снова повернулась к Громову, — язык отсох! Чтоб у тебя гляделки повылазили!

— Поосторожней в выражениях, — предупредил Громов.

— Ага! — все больше закипала Пелагея. — Не понравилось. Тебе, значит, можно измываться над человеком, обзывать его. Ты начальник. А мне нельзя перечить оговору?! Да мой Харлаша сам Мишку Пыжова вывозил, коли хочешь знать! И в колхоз мы пошли, как все!

Крики Пелагеи собрали любопытных. Мужики стояли возле правления, прислушиваясь к тому, что происходило в помещении. Кто-то разыскал Харлампия и сказал, что его жинка бунтует, самого Громова на все корки раскладывает. Харлампий, запыхавшись, ворвался в помещение, начал было успокаивать жену.

— А-а, прибег, — отстранила его Пелагея. — Спытай у него, — кивнула в сторону секретаря райкома, — кто ты есть, — и снова к Громову: — Идем, идем, поглядишь на злыдни этого элемента кулацкого!

— Уймись, — басил Харлампий, оттаскивая ее от Громова. — Работа у них такая. Понимать надо.

— Один закон трудяшшему человеку даден! — кричала Пелагея, — Алексеевна в ликбезе так вчила. А ты, — бросала в лицо Громову, — дохозяйновался: расклал тот закон так, что у одних из горла валится, а другим — зубы на полку клади, как все одно они без надобности.

— Та-ак, — протянул Громов. — Вижу, разговорчивая. Ну-ка, что еще скажешь? — Обернулся к Игнату и Ивану Пыжову. — Любуйтесь плодами своей работы. Дожили: в открытую подкулачники орудуют, разлагают, разваливают колхоз!

Игнат в волнении обкусывал ногти. Он знал, что Громов горяч, вспыльчив, крут. Но никак не предполагал, что все это так обернется. И поспешил вмешаться, чтоб хоть как-нибудь смягчить, сгладить неприятное впечатление.

— Ты, Пелагея, успокойся, — сказал он. — Подумайте еще с Харлампием, что и как. Со всех сторон поглядите.

— Игнат дело говорит, — вставил Иван Пыжов. — Крутой поворот... Обмозговать надо.

Громов презрительно щурил отсвечивающие лихорадочным блеском глаза. У него сложилось свое, причем далеко не лестное мнение об этой колхознице. И, словно утверждая его в этом мнении, Пелагея заговорила!

— Глядеть, Игнат, нечего. Поскольку правильный закон, по которому Афонька с Нюшкой живут, под тот закон и мы с Харлашей пойдем.

— Подумайте, — повторил Игнат. — На нерве такое не решается. Спокойно договоритесь меж собой, тогда и приходите... Неволить вас никто не станет. Жаль только таких работников терять. Да и Харлампшо не сладко будет на производстве.

— На каком производстве? — спросил Харлампий. Он не слышал начала разговора, не знал о домогательствах Пелагеи. О том, чтобы уйти из колхоза, они никогда не толковали. И вдруг «на производство». — Почему на производство? — уставился он на жену.

— Выписываемся мы.

Харлампий растерянно почесал затылок.

— Как же так? — двинулся вслед за женой — большой, нескладный. — Не свыкший я...

— Афонька может в том депо работать, Кондрат тоже может, другие мужики, а у тебя руки не оттедова выросли?! — раздраженно проговорила Пелагея. — Митяньку захоронили, — продолжала дрогнувшим голосом, — хочешь и дочку загубить? Насквозь светится. — Пелагея смахнула набежавшую слезу, горестно покачала головой. — Не сами уходим. Жизнь гонит. — Повернулась к хмуро глядевшему Громову, преднамеренно низко поклонилась: — Звиняй, коли не так сказала. Вам, ученым, оно видней. Только кулаков ты, секлетарь, не там ишшешь. — В ее голосе еще звучала обида. — Не там прошшупываешь.

9

О смерти тещи Кондрат узнал на работе.

— Хорони теперь, — проворчал он, вытирая паклей испачканные руки. Повернулся к напарнику и уже веселей продолжал: — Ну, Афоня, поскольку такая стихия приключилась — тяни сам лямку. А мне по всем законам три дня бражничать полагается. Пойду к мастеру отпрашиваться.

Его отпустили. И чего вовсе не ожидал Кондрат — дали десять рублей из профсоюзной кассы на похороны.

— Ишь ты, — говорил Кондрат сам с собой, — считай, нашел червонец.

Он и не опомнился, как оказался на базаре у двери пивной. Недоумевая, остановился. Но тут же рассудил, что по такому случаю не грех выпить.

Кондрат хлебнул стакан водки, запил пивом. Потом, прихватив в магазине пол-литра, поспешил к Лаврентию Толмачеву — он в свободное время столярными поделками промышлял: скамьи делал, столы, шкафчики. Лаврентия дома не оказалось, и Кондрат подался на колхозный двор. На завалинке дома, где помещалось правление, сидели мужики.

— Бог помочь, — заговорил Кондрат, подходя к ним. — Как погляжу — кучеряво живете. Сказано, вольный народ — хочу работаю, хочу — нет.

— Да и ты, видать, не из подневольных, — заметил Харлампий, явившийся в правление оформлять свой уход из колхоза. — С утра пораньше хмельного хватил.

— Тебе до тага дела нет, — неприязненно глянул Кондрат в сторону своего бывшего друга, — коли у самога нема причины выпить.

Харлампий добродушно отозвался:

— Причину завсегда можно отыскать. Дурное дело — не хитрое.

— Ну, снова схватились, — примирительно молвил Лаврентий.

— А ну его, беса лохматого, — в сердцах махнул рукой Кондрат. — Некогда с ним вожжаться. Идем, Лаврушечка. Посудину надобно сколотить для покойницы.

— То надо, — согласился Лаврентий. — Вот только найду ли матерьял?

— Найдешь, найдешь, — говорил Кондрат, увлекая его за собой. — Зараз я тебе хвокус покажу. — И он вынул из сумки горлышко бутылки, подморгнул Лаврентию: — Ну, как?

— Вроде были где-то кой-какие дощечки, — поспешил согласиться Лаврентий.

Они вошли к Лаврентию в сарай. Кондрат по-хозяйски смахнул стружки, выставил на верстак поллитровку, достал из сумки закуску.

Выпили, договорились о цене. Кондрат подался было со двора, но его окликнул Лаврентий, выбежав из сарая:

— А по какой мерке делать? Пожалуй, твоего росточка теща-то.

— Не-е, не кажи, Лаврушечка, — возразил Кондрат, напыжившись. — У меня рост как рост. А она помене будет. Помене.

— Коли так, с тебя смерок возьму, — подходя к нему, проговорил Лаврентий. — Не вертись. — Он обмерил Кондрата обрывком веревки в длину и по ширине спины, успокоил: — Малость урежу — в самый раз угодим.

— Ишь ты, — выйдя за ворота толмачевского подворья, заговорил Кондрат. — «Матерьяла нет». А как поднес — и матерьял нашелся. Вот она, стихия, какая.

Он был очень доволен собой. И тем обиднее ему было выслушивать нарекания Ульяны.

— Набрался уже?! — заголосила онд, едва муж переступил порог хаты, — Ну, что мне с тобой, окаянным, делать? Мать на смертном одре, а он глаза свои бесстыжие залил. — Ульяна всплакнула, вытерла слезы фартуком. — В мертвецкой лежит — забирать надо. Могилу рыть надо. Гроб заказывать. Поминки готовить, чтоб как у людей...

— Токи без паники.

— Я тебе зараз дам «паники»! — еще пуще разошлась Ульяна. — Носит нелегкая, когда столько хлопот! Бражничаешь!..

— Ну и дура баба. Будто по своей охоте ту чарку выпил. Лаврушку магарычил. Гроб уже делает. Теперь Петру Ремезу нести.

— Жирно будет платить да еще шкаликом пригощать.

Кондрат хмыкнул.

— Коли такая разумная — сама иди коней добывать.

— Ладно уж, — наконец уступила Ульяна. Недовольно добавила: — На кладбище загляни, чтоб яму как следует выкопали. Двоих мужиков договорила. Велела им рыть рядом с папашиной могилой... В гроб стружек намостишь. Да заедь домой — подушку уложим. Смертную одежду тоже возьмешь...

— Собирай, — прервал ее Кондрат. — Прихвачу зараз с собой, чтоб не колесить по деревне, лишний крюк не делать.

Он занес узел Лаврентию. У того дела подвигались споро.

— Осталось крышку собрать до кучи. — Смахнул со лба пот, глянул на Кондрата, усмехнулся: — Что это тебя кидает? Или спьянел? Так вроде не от чего.

— От горести, — осклабился Кондрат. — Как сгадаю — сиротой стал, так и валит меня жаль. — Он похлопал Лаврентия по плечу, — Поспешай, Лаврушечка, а я пошел Ремеза шукать. Зараз приеду...

Петра он нашел во дворе магазина сельпо. Тот долго прикидывал, сколько запросить, говорил, что за товаром надо ехать, что кони притомились, что овес подорожал, мялся, жался.

— Не сомневайся, — убеждал Кондрат. — Мигом вернемся.

Приехали они, когда Лаврентий уже наживлял гвозди но краям крышки. Кондрат кинулся к нему целоваться.

— Золотой ты человек, Лаврушечка. Пообещал — сделал. Вот уж за что уважаю. А ты сомневался, — повернулся он к Петру. — Тут, брат, ни минуты простоя. Хоть зараз — со двора. Токи мы малость погодим, — продолжал Кондрат, выставляя поллитровку.

Лаврентий, которому тоже ударил хмель в голову, почуяв дармовую выпивку, не захотел оставаться дома.

— Подсоблю, — сказал он Кондрату. — Как в таком деле не подсобить.

Кондрат припал к нему.

— Век не забуду, Лаврушечка. Зараз приедем — накроем Ульяну еще на пол-литра.

Они шли рядом с бричкой. Петро понукал лошадей, легонько подстегивая их вожжами. Возле Емелькиного подворья сказал:

— Глядите, Емелька кустарем заделался.

На воротах Емельяна Косова красовалась вывеска: «Подчинка сапог, штиблет и протчая обувка».

— Кажут, в допре научили сапожницкому ремеслу, — проговорил Лаврентий.

— Емелька дурак, — прервал его Кондрат. — От него баба сбегла. И правильно. Дело не в том. Как бы нам еще бутылкой разжиться, вот в чем загвоздка. А то как бы теща в обиде не осталась. Мне главное — теще потрафить.

— Сам кажешь — Ульяну потрусим, — забеспокоился Лаврентий.

— Точно, — кивал Кондрат. — Только это когда будет? А душа зараз горит, вот в чем стихия... — И вдруг закричал: — Стой! Стой, Петро! Придержи коней. Мотьку проехали!

— Куда ты? — окликнул его Петро.

— Пожди трохи, к твоей крале заскочу, — отозвался Кондрат. Сдернул с себя пиджак, повернулся к Лаврентию: — Идем. Выторгуем зараз пару бутылок самогона.

Мотька — крепкая рябоватая молодка, самогонщица и перекупщица, о которой чего только не говорят. Живет она — не тужит. То один заскочит, то другой. И не с пустыми руками. Не раз бабы, сговорившись, впутывались ей в волосы, расписывали ногтями лицо. А с нее — как с гуся вода. Еще и насмехается над обманутыми женами: «Коли мужики сигают в гречку — на себя пеняйте. Знать, секрета любви не разумеете. Спробуйте ежака себе подкладать».

Вот такая Мотька. Наметанным глазом она сразу же определила, что пиджак по меньшей мере тридцатку стоит.

— Ну? — уставилась на Кондрата. — Что это за лохмотья суешь?

— Да что ты, Мотенька! — опешил Кондрат. — Побойся бога! Какие лохмотья? Ты ж глянь.

Мотька снова пощупала товар, в раздумье сказала:

— Разве что бутылку занапастить?..

Кондрат возмутился:

— Как за бутылку отдать, краще пошматую!

— Ладно уж. — Мотька пренебрежительно кинула пиджак на лежанку. — Пользуйтесь тем, что жалость у меня к вам, алкоголики пропойные. — Вынесла две бутылки, ткнула им: — Чтоб вы уже залились тою самогонкой.

— Горит? — деловито осведомился Кондрат.

— Нешто первый раз берешь?! — накинулась на него Мотька.

— Во, чертова баба, — Кондрат попятился к двери. — Бувай здорова. Женихов тебе поболе! — вываливаясь из дома, крикнул он.

Вскоре они въехали в больничный двор. Отдали Гуровне узел со смертной одеждой. После небольших формальностей Кондрату выдали покойницу. С горем пополам ее втиснули в гроб.

— Закоротили гробок, — укоризненно качнула головой няня. — Что ж то за мастер делал? Руки бы ему покорчило.

— Не, Гуровна, — озразил Кондрат. — В самый раз ящичек. — Налил ей самогона. — Бери, пей.

— Нет, нет, — замахала руками няня. — Как можно? На службе я... Или пригубить? — Потянулась за стаканом. — Не хотела помирать. Ой, как не хотела, — продолжала Гуровна. Выпила, ладонью вытерла губы, перекрестилась: — Царство небесное.

А Кондрат наливал уже Петру, потом — Лаврентию, себе. Приговаривал:

— Не-е, уж как Кондрат поминает тещу — так таго она и не заслуживает вовсе. А что? — уставился на Лаврентия, хотя тот и не перечил. — Для тещеньки ничего мне не жаль: остатнюю рубашечку заложу.

— Езжайте, езжайте с богом, — выпроваживала их Гуровна. — Ульяна небось уже очи проглядела.

— И то, — наконец согласился Кондрат. — Ульяна у меня... Что ж Ульяна наказывала? — Стал свертывать «козью ножку». — А, сгадал, — Повернулся к Петру: — Трогай прямым сообщением на кладбище. Ямку поглядеть велела.

Хмель сделал Петра покладистым.

— На кладбище так на кладбище. Все одно с тебя плата.

Кондрат шел рядом с Лаврентием, говорил ему:

— Видишь, какая в ней вредность сидит. Уже померла, а с Кондрата тянет.

— Похоронить — что пожар перенесть, — поддакнул Лаврентий.

— Вот и я к тому, — совсем захмелев, подхватил Кондрат. — Взять взяла в приймы — не совладала против нашей с Ульяной Любови. Токи ж и помытарила... Ну да Кондрат лиха не помнит. Не-е. Обхаживала бога, чтоб в царствие небесное встрять? Пожалте. Почему не порадеть человеку.

Могила была готова. Заглядывая в яму, Кондрат пьяно качнулся и едва не свалился в нее. Он успел схватиться за Лаврентия, которого тоже качало из стороны в сторону, заговорил к немуг

— Давай, Лаврушечка, сотворим благо. — Потащил его к бричке, взялся за гроб, — Бери с того краю. Ну, ссаживай.

— Вы, что, в своем уме? — вмешался Петро. — Что выгадали? — попытался он их образумить.

— Не перечь! — решительно отстранил его Кондрат. — Ты кто? Возчик. Нанялся — продался. Твое дело — сторона.

— А он зять родной, — тыча Кондрата в грудь, пьяно объяснял Лаврентий Петру.

Кондрат гордо поднял голову:

— Родной зять. Верно Лаврушечка каже.

Вдвоем они быстро управились. У Петра в бричке и веревка нашлась, которой он ящики при перевозке обвязывает, и лопата. Опустили гроб в могилу, закидали рыжей глиной.

— А что? — рассуждал Кондрат. — Неверные, чул, в день смерти спроваживают своих упокойников в загробную жизнь. Вот токи им выпить возбороняется. А нам такога запрета нет, — доставая оставшуюся поллитровку, продолжал он. — Нам — даже наоборот. Сам господь велит.

С кладбища -они ехали в бричке. Захмелевший Петро пустил коней вскачь. Клубилась пыль. С криком разбегались, разлетались с дороги куры. Лаяли вслед дворовые псы. Кондрат и Лаврентий, обнявшись, загорланили:

— Как у нашего свата

Из вербы-лозы хата.

Из белой березы.

Едем мы твере-о-зы!..

Сокрушенно качали головами бабы:

— Там унокойницу ждут, а они идолы, весельную затянули.

Посмеивались встречные мужики:

— Знатно Кондрат тещу поминает.

А Кондрат, уже совсем одурев, самозабвенно тянул:

...Едем мы твере-о-зы!..

10

Сложные чувства владели Громовым во время стычки с Пелагеей Колесовой. Сначала его удивило столь бесцеремонное поведение этой колхозницы. Он даже опешил под ее напором. Еще бы. Только Тимофею Пыжову когда-то позволял он такие дерзости. Но с тех пор столько воды утекло!

Да, за четыре года многое изменилось. Произошла перестройка руководящих партийных органов на местах. Нужно было поднять роль секретаря райкома. Об этом особенно часто напоминал Громову заведующий отделом обкома партии Заболотный. И в самом деле. Чего бы ни коснулось: хлебозаготовки ли, посевные кампании, уборочные, воспитательная работа, деятельность советских органов и общественных организаций, выполнение планов промышленными предприятиями района, не с кого-нибудь спрашивали, а с него, секретаря. И Громов все больше проникался мыслью о своей исключительности, убежденностью, что люди не смогут без него и шагу ступить, что их надо постоянно направлять, организовывать, подхлестывать. Полнота данной ему власти в сочетании с его энергией и страстью неколебимого идейного борца не замедлили дать свои результаты. Район вышел в число передовых. В обкоме о Громове сложилось мнение как об инициативном, толковом партийном работнике. Шумиху вокруг Громова всячески поддерживал Заболотный, ибо отсветы славы падали на него, курирующего группу районов, куда входило громовское хозяйство.

Нет, о скрытом механизме, пущенном в движение Заболотным, Артем не знал. Он искренне считал, что действует правильно. Потому так естественна был^а реакция Громова в стычке с Пелагеей Колесовой. Удивление, сменилось раздражительностью, которая, в свою очередь, привела к ожесточенности.

Уже потом, оставшись наедине с собой, Артем понял, что перегнул, что не так надо было разговаривать с этой женщиной. Он вспомнил о своих распоряжениях, данных Игнату. И вдруг ощутил: Игнат их не выполнит, а он, Громов, со своей стороны, не сможет потребовать их выполнения, не сможет осуществить свои угрозы. В связи с этим ему подумалось, что Игнат чем-то напоминает Тимофея Пыжова. В них было что-то общее, хотя они очень отличались друг от друга. Отстаивая свою точку зрения, Тимофей становился на дыбы, шел с открытым забралом, рубил сплеча, бушевал. Нынешний же гагаевский председатель больше молчит, не прекословит и, тем не менее, несмотря ни на что, поступает в соответствии со своими убеждениями. Эта черта характера Игната для Громова была более приемлема. По крайней мере, Игнат умел добиться своего, не задевая при этом его, громовское, самолюбие.

Артем решил не напоминать Игнату о своем приказании, касающемся дальнейшей судьбы Пелагеи и Харлампия Колесовых. Придя к такому выводу, он облегченно вздохнул, ибо по натуре своей не был ни жестоким, ни злопамятным.

В райкоме царила тишина. Не дав передохнуть после уборки зерновых, после сева озимых, Громов снова отослал почти всех своих работников в колхозы. Надо было форсировать сбор овощей, а главное — позаботиться о том, чтобы хорошо подготовиться к зимовке скота.

Лишь за дверью у Громова тихо шелестела бумагами и приглушенно отвечала на телефонные звонки бессменный секретарь Громова — Кланя.

Вчера начальник политотдела отделения дороги Клим Дорохов сообщил, что гришинские поездные бригады уже водят мощные грузовые локомотивы серии «ФД». Громов захотел посмотреть новые паровозы на стоянке в Ясногоровском депо. А Дорохов пообещал прислать за ним дрезину.

Создание политотделов на транспорте несколько облегчило работу райкомов. Политотделы взяли на себя руководство всеми транспортными партийными организациями. Однако их деятельность была подчинена территориальным партийным органам. Дорохов являлся членом бюро райкома партии, а Громов, естественно, интересовался работой политотдела, вникал в нее, помогал. Взаимоотношения между ними установились деловые и добрые. Бывали, конечно, и стычки.

Ожидая дрезину, Артем просмотрел сводки осенних полевых работ, поступившие из колхозов донесения уполномоченных райкома. Ему предстояло выступать на областном совещании, делиться опытом массово-политической работы на селе, в результате которой, как квалифицировал Заболотный, район вышел на первое место по производству всех видов сельскохозяйственной продукции.

Артем кое-что набросал на бумаге. Потом попросил Кланю разыскать по телефону председателя райисполкома.

Кланя тотчас же принялась звонить. Ей не надо было говорить дважды. За время работы с Громовым она многому научилась. Она умела по самым, казалось бы, незначительным приметам определять смену настроения Громова, — приближение «грозы» или, наоборот, хорошего расположения духа. Те, кого вызывал Громов к себе или кому надо было попасть на прием по своим делам, не забывали навести у нее справки о «погоде». Случалось, по ее совету кое-кто откладывал свой визит и, как правило, не жалел об этом. Хозяйственники, председатели колхозов, все, кому частенько приходилось бывать в райкоме, с доброй улыбкой называли ее «синоптиком», каждый в отдельности считал, что пользуется ее особыми симпатиями. А Кланя заботилась лишь об одном человеке. И этим человеком был Громов. Предугадывая душевное состояние Артема, она старалась оградить его от самого себя. И зачастую ей удавалось это. Ради Артема она много делала такого, что вовсе не входило в ее служебные обязанности. Напоминала Громову о еде. Убирала его кабинет. Купила белого материала и ситца, пошила занавески и шторы на окна. Привела в порядок кушетку, на которой, засидевшись допоздна, Артем коротал ночные часы. Принесла из дому подушку, набитую пером, а старую, с давно не стиранной наволочкой и уже перетертой на труху соломой, выбросила. Трудней было с ширмой. Но и ее достала Кланя, установила со вкусом, отгородив спальный угол.

Кланя любила Громова. Любила давно и безответно, ибо для Артема она оставалась лишь помощницей — исполнительной, пунктуальной. Разве мог он, не замечающий даже того, что уже давно не стало секретом для многих, предполагать о другой, скрытой жизни этой девушки. Разве мог подумать, что подчеркнутой официальностью она, как броней, пыталась прикрыть свое неразделенное чувство.

По сути, это был нехитрый прием самозащиты, к которому в подобных случаях прибегают и мужчины и женщины, боясь осмеяния. Кланя не была исключением. Она смирилась. Вернее, она и не надеялась на взаимность. Тем не менее взваливала на себя все больше хлопот, пытаясь хоть внешне как-то скрасить одинокую жизнь Громова.

Кланя отыскала председателя райисполкома на хуторе Уханском. Приоткрыв дверь в кабинет, сказала!

— Одинцов на проводе.

Громов сразу же поднял трубку.

— Фрол? Здоров. Чего это тебя там носит? Инвентаризация скота? Ясно. Действуй. Что я хотел? Мне надо сводные данные для доклада...

Пока Громов разговаривал с Одинцовым, в приемную вошел Игнат Шеховцов.

— Слышу — у себя, — брадовался, что застал Громова. Улыбнулся

Клане: — А как «погода»?

— Вообще-то — «пасмурно», — ответила Кланя, еще с утра заметившая, что Громов чем-то недоволен. — Вызывал?

— Да нет. Сам пришел.

— Может, в другое время подойдете?

Игнат махнул рукой, проговорил:

— Семь бед — один ответ. — И потянул на себя дверь.

— Подожди! — крикнул Громов.

— Ого! — взметнул брови Игнат, присаживаясь возле столика Клаки. — Действительно, не того...

Но Кланя, по одной ей известным интонациям, определила:

— Ничего страшного. «Распогодилось».

И они усмехнулись друг другу.

А Громов продолжал разговор:

— Что ты там бормочешь? Какие раки?.. А-а, раки! Нет, не могу. Ладно, ладно. Напоминаю...

Зазвенел другой аппарат, соединяющий райком с обкомом по прямому проводу.

— Подожди у трубки, Фрол, — сказал Громов, — обком вызывает.

Звонил Заболотный.

— Готовлюсь, Степан Мефодиевич, — выслушав его, ответил Громов. — Сделаю. Постараюсь. Конечно, отмечу. Да, да. Развеяться?.. — Громов замялся. Неуверенно проговорил: — Развеяться можно... Да, — подтвердил более решительно. — Договорились. Всего доброго, Степан Мефодиевич.

Громов задумался. Потом вспомнил, что его ждет Одинцов, потянулся к отложенной трубке, вздохнул.

— Что так тяжко? — донесся до него отдаленный голос Одинцова.

— С Заболотным разговаривал, — отозвался Громов. — В гости набивается... Чудесно? — Громов хмыкнул: —  как его принимать? На тебя положиться? Серьезно?.. Ну, давай, Фрол, выручай, — обрадовался Артем. — Так я могу быть спокойным? Значит, договорились. — И напомнил о том, что просил: — Не забудь о сведениях. К шести вечера чтоб были у меня.

В кабинет снова заглянул Игнат, которому уже надоело ждать. Громов поманил его рукой, дескать, входи, а в трубку бросил:

— Ну, будь здоров.

Окончив разговор с Одинцовым, он вопросительно посмотрел на вошедшего.

— Вот пришел, — сказал Игнат.

— Вижу.

— Давай, наказывай.

— Есть за что?

— Отпустил я их с миром.

— Та-ак. — Громов насупился, поняв, о ком он говорит.

Игнат невольно подумал, что уж в этот раз Кланя наверняка обмишулилась в своих прогнозах. Спорить с Громовым у него не было ни малейшего желания. Да и вообще Игнат никогда не был сторонником разговора на повышенных тонах. Он неопределенно пожал плечами, проговорил:

— Тут, Артем Иванович, особая статья. Неправ ты, обозвав Пелагею и Харлампия кулацким элементом, шкурниками. Наши это люди — труженики. — Не знал Игнат, что все нынешнее утро Громов снова и снова возвращался к злополучному разговору, с присущей ему прямотой кое-что не одобрил в своих действиях. Игнат просто был удивлен терпимостью Громова к нему, не выполнившему секретарских указаний. Решив воспользоваться этим обстоятельством, Игнат смело сказал: — Такое, Артем Иванович, на нерве не решается. Думаешь, я это говорил им — Пелагее, Харлампию? Нет. Тебе говорил. А ты понес, понес...

— Ну, ладно, — прервал его Громов, давая понять, что инцидент считает исчерпанным. — Ты тоже хорош. Партийную линию в деревне надо проводить тверже, настойчивей.

Игнат снова, но уже иначе, подумал о Клане: «Точно влепила прогноз».

А Громов перевел на другое:

— Что там у вас приключилось? Говорят, покойников крадут?

Игнат усмехнулся.

— Информирован не совсем правильно. Кондрат Юдин забрал тещу из мертвецкой по всем законам. Потом уже началось это самое. Дома люди ожидают, старушки поприходили проводить покойницу, попа привезли. А Кондрат с дружками доставил ее, рабу божью, прямым ходом на кладбище, свою панихиду над ней справил да и прикопал.

— Свою, говоришь, панихиду? — засмеялся Громов.

— Ну да. Представляешь, какая это была панихида, ежели с утра глаза залил.

— По пьянке, значит?..

Игнат внезапно расхохотался.

— Ты что? — недоумевающе глянул на него Громов.

— Самое... самое, — давился смехом Игнат, — потом случилось. Жинка его того... выпорола.

— Да ну?

— С пьяного стащила портки и по всем правилам... А тот вытаращил спросонок балахманные глаза и... и спрашивает: «Неу-уж-то врангелевцы возвернулись?»

— Ай! Ай! — вскрикивал Громов. — Ну, умора.

Кланя, ничего не понимая, прислушивалась к хохоту, доносившемуся из кабинета секретаря, и невольно улыбалась.

А Игнат тем временем продолжал?

— Неделю в огородах прятался.

— От «врангелевцев»? — стонал Громов, вытирая проступившие слезы.

— От Ульяны.

Громов увидел заглянувшую Кланю.

— Что там?

— Можно ехать, Артем Иванович.

— Добре, — Громов поднялся. Недовольно сказал Игнату: — Вечно у вас в Гагаевке черт-те что творится, — И охваченный уже новыми заботами, заторопился: — Пошли, пошли.

В приемной Громов задержался, обратился к Клане:

— Чуть не забыл. Придется сегодня вечером поработать. Так ты уж...

— Хорошо, Артем Иванович, — кивнула Кланя, стараясь не выдавать своей радости. Лицо ее зарделось, глаза повеселели. Ведь это еще несколько часов ей представляется возможность побыть возле него!

11

Дрезину пустили в «окно» между товарными поездами. Она фыркнула мотором и легко побежала по накатанной блестящей колее, сверкая свежей краской и мытыми стеклами.

— Отличный экипаж, — сказал Громов, усаживаясь на полумягкое сидение.

— Ничего особенного, — отозвался моторист — франтоватый паренек, выставивший белый воротничок поверх ворота отутюженного синего комбинезона. На груди у него позванивали начищенные до блеска значки ГТО, ГСО, а также Осоавиахима и ворошиловского стрелка.

Станция с ее разветвленной сетью путей, стрелками, крестовинами, контрольными столбиками, со светофорами и водоразборными кранами, вытянувшими свои хоботы, осталась позади.

— С ветерком? — на мгновение обернулся к Громову моторист.

— Давай!

Моторист добавил газа. Дрезина взвизгнула электросиреной и вырвалась на простор. Глядя на убегающие назад хаты Крутого Яра, Громов раздумчиво заговорил:

— Быстрая езда... К ней стремится человечество на протяжении всей своей жизни, создавая все новые, более совершенные средства сообщения, перевозки грузов.

— В небо забрались! — подхватил моторист. — Сто пятьдесят — двести километров в час. Вот это скорость!

— Не то еще будет. Двадцатый век нетерпелив.

Дрезина резко затормозила.

— Не дают разогнаться, — сердито сказал моторист.

Они еле тащились на самом, как говорится, хвосте товарного поезда, догнав его в пути.

— Пойду в летчики, — продолжал парнишка. — Путиловский аэроклуб набирает желающих. То ли дело — жми на железку, сколько твоей душе хочется.

— Не побоишься?

Парнишка, лишь зазвенев своими регалиями, остановил дрезину против четвертого блокпоста. Поезд ушел в товарный парк, а им сделали стрелку в недавно отстроенное депо «Запад».

— Люблю смелых людей, — сказал Громов, когда дрезина тронулась. — Давай знакомиться.

— Вас-то я знаю. А меня Анатолием звать.

— Анатолий так Анатолий. Желаю тебе, Толик, покорить воздушный океан...

Дорохов уже ждал Громова. Случилось так, что встречать секретаря райкома пришли начальник депо Ян Казимирович Кончаловский, секретарь деповской парторганизации Чухно, председатель профкома, политотдельцы. Артем невольно приосанился.

— Собрал свиту, — пожимая Дорохову руку, укоризненно, но так, чтобы никто не слышал, сказал ему. Затем поздоровался с остальными. — Ну, где эти красавцы? Показывайте.

Дорохов кивнул Кончаловскому. Ян Казимирович выкатился вперед. Он был небольшим, кругленьким, с брюшком, еле вмещающимся под форменным кителем. Вытирая большим носовым платком лысину под приподнятой фуражкой, Ян Казимирович пригласил:

— Пожалуйте.

Громов двинулся за ним. Следом потянулись сопровождающие. И это тоже приятно защекотало самолюбие Громова. Его догнал Дорохов, задержавшийся у дрезины, пошел рядом.

— Новости есть хорошие, Артем. Думаем взорвать к чертовой матери существующие на транспорте порядки.

— Ого! — брови Громова изломались, поползли круто вверх. — Замахнулись, прямо скажем... Кто же это вас надоумил?

— Наш общий знакомый, Тимофей Пыжов.

— Тимофей?! — Громов помолчал, качнул головой. — Все такой же. По «почерку» можно узнать. — И строже добавил: — Смотри, не влипни в историю с этим фантазером.

Он пошел дальше, вслед за терпеливо ожидавшим его Яном Казимировичем. Начальник депо еще до революции получил инженерное образование. Дело свое знал превосходно. Инструкции, приказы выполнял неукоснительно. Его ценили. С его мнением считались, хотя за глаза и посмеивались, называя величайшим педантом.

— Пыжову увлечься — раз плюнуть, — возобновляя прерванный разговор, обратился Громов к Дорохову. — Как бы этот шум боком не вышел.

— Я все прикинул, проверил. Теперь вот с Яном Казимировичем еще надо посоветоваться.

Кончаловский вопросительно взглянул на Дорохова.

— Что же предлагает Пыжов? — спросил Громов.

Дорохов не успел ответить. В деповском дворе, куда они вошли, стоял под парами новый локомотив.

— Ух, какая громадина! — восхищенно воскликнул Громов.

Паровоз действительно поражал своими размерами, формами. Даже по внешнему виду он выгодно отличался от отживающих свой век собратьев. Удлиненный котел, низкая труба и выполненная в удачных пропорциях паровозная будка как бы подчеркивали мощь и стремительность этого гиганта.

Объяснения давал Ян Казимирович.

— Новый локомотив и по габаритам, и по весу, и по мощности намного превышает паровозы серии «Эх», «Эу», «Эр». В нем заключено две тысячи лошадиных сил. Нагрузка на ось — двадцать тонн. Запроектированная скорость с расчетным весом в две тысячи пятьдесят тонн составляет двадцать три километра в час.

— А у «эховских» — пятнадцать километров, — вставил Дорохов. — Разница!

Они обошли вокруг паровоза, любуясь им, словно живым существом. Задержались возле кочегара, вытиравшего ветошью задний брус.

— Начищаем? — лыбнулся Громов.

Кочегар покосился на него, проворчал:

— Как же, начистишь... черта такого.

— Вот и угоди, — посмеиваясь, проговорил Дорохов.

— Так ведь попробуй его обработать! Минуты свободной не выкроишь, — заметил кочегар.

— Почти на десять метров длиннее «эховского», — объяснил Громову Ян Казимирович. — Естественно, больше времени требуется на уход.

— А количество людей в бригаде не увеличили?

— Нет.

Вмешался Дорохов:

— Четвертого человека разрешается посылать лишь в том случае, если выходит из строя стоккер. — И уловив на себе вопросительный взгляд Громова, добавил: — Стоккер — специальное устройство, автоматически подающее уголь в топку.

— Да-да, — не торопясь, начал объяснять Ян Казимирович. — Площадь топки здесь такова, что один помощник физически не в состоянии поддерживать необходимое давление в котле. Стоккер подает уголь на «стол», к нему подведены сопла, и топливо разбрасывается по всей площади топки сжатым паром.

— Интересная новинка, — отметил Громов.

— Значительно облегчает труд помощника машиниста, — сказал Ян Казимирович и пригласил Громова подняться в паровозную будку.

Здесь тоже все было красиво, монументально, сияло начищенной медью и бронзой.

Когда, распрощавшись с бригадой, шли к конторе, в Громове шевельнулось чувство, схожее с завистью.

— Как же это понимать, товарищ Кончаловский? Гришинцам дали новые паровозы, а нам — нет? — Он пришел к мысли, что их обошли, обидели и что повинно в этом руководство депо. — Что, неважно зарекомендовали себя?

— Ему лучше знать, — кивнул Ян Казимирович на Дорохова.

— Так как же, Клим? — повернулся к нему Громов.

— Очевидно, всему свой черед, — ответил Дорохов. — «ФД» только начали появляться. Использовать их целесообразнее на больших перегонах. А мы в основном работаем на коротких плечах. Вот Энкапээс и распределяет, исходя из этого.

«Свиты» уже не было. Они втроем пересекли деповский двор, цех подъемки и вошли в кабинет Кончаловского. Следом за ними пришел секретарь парторганизации, бывший помощник машиниста Илларион Чухно, скромно уселся в сторонке. Ян Казимирович, сняв фуражку, вытер лысину, обрамленную сединой, и, расстегнув тугой ворот кителя, облегченно вздохнул. Громов, едва усевшись, закурил, а Дорохов продолжил свою мысль:

— Давайте посоветуемся. Тимофей Пыжов предлагает повысить техническую скорость имеющихся локомотивов одновременно с увеличением веса состава. Выигрыш при том — несомненный.

Ян Казимирович приподнял брови, оттопырил полные губы, ничем другим не выказывая своего отношения к этому предложению. Громов же с живейшим интересом повернулся к Дорохову:

— Эти новости ты и имел в виду?

— Да.

— А знаешь, мысль верная. По пути к вам я как раз думал об этом. Резервы, резервы искать надо. Но как все это будет выглядеть практически?

— Увеличить форсировку котлов, цеплять большие составы.

— Всего-навсего? — удивился Громов, недоумевая, почему такое простое решение не приходило раньше. — Так это в наших силах, товарищи! — Он полуобернулся к Яну Казимировичу, посмотрел на секретаря парторганизации. — Что скажете?

— У нас есть бумаги. В них все расписано. Мой долг мобилизовать партийцев, чтоб не было никаких нарушений.

Выдвинув ящик стола, Кончаловский отыскал нужный ему документ, подал Громову.

— Что это? — мельком взглянув на текст, спросил Громов.

— Наш непреложный закон, — поправляя пенсне, сказал Кончаловский. — Правила технической эксплуатации. То, чем руководствуемся в своей работе.

Громов полистал брошюру. А Ян Казимирович продолжал, как человек, которого и среди ночи разбуди — не ошибется ни в одном параграфе, ни в одном пункте:

— Этими правилами категорически запрещается превышать установленные скорости. Строго ограничен и вес составов. Сверх нормы можно взять не больше пятнадцати тонн.

Громов покосился на Дорохова. И Клим не без иронии подтвердил:

— Действительно, Ян Казимирович непревзойденный знаток того, что можно и чего нельзя.

— Ничего не поделаешь, — в тон ему ответил Ян Казимирович. — Служба такая.

— Но ведь пятнадцать тонн — не выход из положения, — вмешался Громов. — Если имеются все основания, все возможности увеличить вес и ускорить оборот подвижного состава, почему бы этого не сделать?

— Возможности, конечно, есть, — согласился Ян Козимирович. — В каждом механизме заключены гораздо большие мощности, нежели те, которые устанавливаются нормами технической эксплуатации.

— Вот-вот, — вмешался Дорохов. — На этом и основаны предложения Пыжова: взять от техники все, что возможно.

— У возможного тоже есть предел, — спокойно заметил Ян Казимирович. — А там, где кончается инженерный расчет... По крайней мере, я не настолько самонадеян, чтобы определять границы этого возможного.

Громов был очень внимателен. Он где-то слышал выражение «даже металл старится». Но ведь речь идет не о работе на износ, не о том, чтобы «насиловать» технику, а всего лишь о более полном, рациональном ее использовании. Это именно то, что называется резервами. И это очень нужно стране, народу.

— Почему вы, товарищ Кончаловский, берете лишь техническую сторону дела? — заговорил Громов. — Разве вас не волнуют нужды нашего народного хозяйства!

— Я инженер, товарищ секретарь, — с достоинством ответил Ян Казимирович. — Потому, прежде всего, и говорю о технических возможностях.

— Но вы — советский инженер. Вы должны быть заинтересованы...

— Совсем незначительное повышение режима работы каждого паровоза в общей сложности может дать огромный экономический эффект, — горячо заговорил Дорохов.

— И с этим согласен, — сказал Ян Казимирович. — Я — за повышение технических показателей. Однако надо, чтобы они были научно обоснованы, узаконены. Ведь и такое может произойти, что при сверхнормативной форсировке котла с одним паровозом ничего не случится, а другой — взорвется. Кто будет виноват?

— Ах, вот вы чего боитесь? — воскликнул Громов. — Ответственности!..

Ян Казимирович побагровел, сердито сверкнул стеклами пенсне.

— Я не снимаю с себя ответственности за порученное мне дело, — холодно проговорил он. — Моя деятельность регламентирована приказами, инструкциями, правилами. И я должен их выполнить, а не обсуждать. Советую и вам прекратить этот схоластический разговор.

— Почему же? — сощурился Громов, задетый таким обращением. — Давайте...

— Потому, что эти приказы исходят от народного комиссара путей сообщения, — прервал его Ян Казимирович. — Потому что инструкции и правила разработаны в Энкапээсе и утверждены народным комиссаром путей сообщения. Народным комиссаром!

Артем мельком увидел лицо Чухно. Оно как бы говорило: «Ну, что? Не я ли прав? Бумаги для того пишут, чтоб ими руководствоваться».

Такой оборот разговора несколько обескуражил Громова. В самом деле, не станет же он, малосведущий в технике человек, опровергать то, чем не год и не два занимались специалисты! Что подписано самим наркомом! Вместе с тем он остро чувствовал веяния времени. Уже сам факт появления мысли о пересмотре прежних представлений о скорости и тоннаже — свидетельство того нового, что рождается в жизни. Не приди Пыжов к такому мнению, кто-нибудь другой заговорит об этом.

Видно, к тому идет. Вот и Дорохов солидарен с Тимофеем, поддерживает его.

Громов кинул быстрый взгляд на начальника депо.

— А как же с инициативой масс? Вы что же, товарищ Кончаловский, вовсе отвергаете поиск?

— Да нет, Артем, — загудел Дорохов. — То уже лишнее ты говоришь. Як Казимирович и изобретателям дает простор, и соревнование у него в депо вовсю развернуто. Новое он поддерживает.

— В разумных рамках, — уточнил Ян Казимирович.

Громов развел руками.

— И тут рамки, границы... Куда ни кинь — редел. А нам не сковывать инициативу надо, не вгонять в какие-то рамки, а направлять в нужное русло.

— Не знаю, не знаю, — сказал Ян Казимирович. — Тут уж сами разбирайтесь, как и куда ее направлять. А я по долгу службы обязан наказывать машиниста, если его инициатива приведет к нарушению правил технической эксплуатации. Так же, как не могу заставить его делать то, что не предусмотрено этими правилами. Каждый технически грамотный и дисциплинированный командир производства скажет, что я прав, — уверенно проговорил он. И, помолчав, добавил: — Нельзя же, нельзя, товарищи, так подрывать основу основ нашего большого железнодорожного хозяйства! Тем более вам!..

— Я, как секретарь парторганизации, полностью поддерживаю Яна Казимировича, — вставил Чухно. — Дисциплина для всех обязательна.

Громов не предполагал, что встретит такое сопротивление.

— Жаль, что не пришли к единому мнению, — прощаясь, сказал он.

Поднялся и Дорохов — большой, грузный, загремел отодвигаемым

стулом.

— Надеюсь, — посмотрел на Чухно, на Кончаловского, — вы еще вернетесь к нашему разговору. Может быть, появятся какие предложения, мысли, так вы прямым сообщением ко мне.

— А кто из нас прав, — рассудит жизнь, — сказал Громов. — Мне кажется... я даже уверен, если будете придерживаться своих нынешних взглядов — рассудит не в вашу пользу.

12

Кланя успела собрать нужные для доклада сводки, выкроила время, чтобы сбегать домой перекусить и предупредить мать, что задержится на работе дольше обычного.

Старушка покачала головой.

— Все работа, работа... Время пару искать. Подружки давно замуж повыскакивали.

Что могла ответить Кланя? Двадцать пять лет — не так уж много. Но и не мало. Могла бы уже обзавестись семьей. Приглядывались ребята, пытались ухаживать, да не любы все. А тот, кто сердцу мил, кто поразил ее воображение, ничего не видит, ничего не знает...

Как на свиданье, наряжалась Кланя. И была уверена, что это ни к чему, а все же надела свое лучшее платье, фильдеперсовые чулки, туфли на высоком каблуке. Посмотрела в зеркало.

— Дуреха, — сказала своему отражению и заторопилась в райком.

Громова еще не было. Кланя установила пишущую машинку на приставной столик в кабинете секретаря, где обычно печатала срочные материалы. Положила рядом стопку чистой бумаги, резинку, включила настольную лампу. Да, именно такой мягкий рассеянный свет нравится Громову. Ему тогда лучше думается.

Она была права: Громов, как всегда, не удостоил ее вниманием. Не заметил и промелькнувшую в ее глазах радость, когда он появился в кабинете.

— Давно ждешь? — спросил на ходу. — Понимаешь, задержался. Ну, да ты извини.

— Ничего, Артем Иванович, — сдержанно ответила Кланя, усаживаясь на свое место.

— Вот и вижу — сердишься, — не унимался Громов. — Небось женихи ждут, а тут этот доклад, будь он неладен. Верно?

— Женихи не про меня, — сказала Кланя.

— Напрасно. Очень даже напрасно. Видно, и я виноват — не даю разгуляться. Но обещаю: женим. Непременно женим!

Кланя усмехнулась:

— Так ведь это мужчины женятся. Женщины замуж выходят.

— Отдадим, — с готовностью согласился Громов. — Как скажешь, так и выдадим.

Он рылся в бумагах на своем столе, совершенно далекий от того разговора, какой вел со своей секретаршей.

— Кончаловский... Кончаловский Ян Казимирович. Обрусевший поляк, — рассуждал вслух. — Трус или наоборот?..

Кланя терпеливо ждала.

— Представляешь, — обратился к ней Громов, — впервые со мной такое. Не могу определить, что у человека на уме. Ну, да ладно, разберемся. — И перешел на другое: — Спрашивали меня?

— Конечно, спрашивали, — тихо ответила Кланя, покусывая губы. — Всем вы нужны.

— Надеюсь...

— Да-да. Отвечала так, как вы просили.

Громов удовлетворенно качнул головой, энергично потер руки.

— За дело, Кланя. За дело. Чувствую, допоздна задержимся. Придется провожать.

— К чему, если это вам в тягость.

— Угадала. Ей-ей, угадала! Чертовски неловко чувствую себя в роли кавалера.

— Не волнуйтесь, Артем Иванович, — сказала Кланя, понимая, что это лишь отговорка, за которой скрывается его полнейшее к ней равнодушие. — Сама дорогу найду. Лучше бы кончали эти... разговоры.

— Верно! — подхватил Громов, даже не заметив откровенной досады, прозвучавшей в ее последних словах. — Не будем терять времени.

Он диктовал, расхаживая вдоль кабинета за спиной у Клани. И по стене, по потолку двигалась его большая угловатая тень.

Кланя склонилась над пишущей машинкой. Свет настольной лампы золотил светлые Кланины волосы, падал на сосредоточенное, казавшееся суровым лицо, на красивые, изящной полноты руки. Быстрые пальцы привычно отыскивали нужные клавиши. Фразы одна за другой ложились на бумагу.

В ней как бы жили два существа. Одно из них воспринимало слова Громова и четко, почти автоматически перекладывало их на лист. Другое же пыталось найти оправдание своей привязанности к Артему.

«Ведь это естественное, искреннее чувство, — думала Кланя. — Кто запретит мне любить? Правда, он старше. Ему уже тридцать четыре. Но как он неустроен в жизни!»

Да, для нее не было бы большей радости — стать его подругой, верным товарищем и помощником, матерью его детей...

И тут же Кланя испытывала невероятные муки самобичевания. Ее не замечают, ее отвергают, а она... на что-то надеется, чего-то добивается...

Кланя изнемогала в этой борьбе. И все же у нее хватит сил взять себя в руки. Нет, она никогда не уронит собственного достоинства. Скорее вырвет из сердца эту любовь, раз и навсегда избавится от нее, как от мучительного наваждения.

— Ну, что тут у нас получается? — услышала Кланя голос Громова.

Он подошел к ней, заглянул в текст. Кланя замерла, ожидая, что вот-

вот его рука, как обычно, ляжет ей на плечо. Эти прикосновения волновали ее, хотя и знала, что для Артема они ничего не значат. Но в этот раз он лишь проговорил:

— Так-так. Пойдем дальше... — И снова зашагал к ширме, закрывающей его кушетку, и обратно. — Между прочим, — неожиданно прервал сам себя, — ты помнишь Тимофея Пыжова? — спросил оживленно.

— Которого сняли?

— Он самый.

— Чего же не помнить? Помню. Вечно скандалил.

— Скандалил? Ну, нет, голубушка. Я и сейчас жалею, что так получилось. Стоящий он мужик. Головатый.

А Клане было безразлично, каков этот Тимофей Пыжов.

— Он и в депо все такой же, — продолжал Артем. — Молодец. Ищет человек. Понимаешь? Ищет и находит. И какие возможности открываются?.. Да, запустил он ерша спецам. — Это Артем уже говорил скорее себе, чем Клане. — Надо будет поддержать.

Кланя нетерпеливо коснулась клавишей машинки. И Громов снова начал диктовать. Он называл цифры, даже не обращаясь к сводкам, фамилии лучших председателей колхозов, передовиков уборки, сопоставляя данные минувшего года с нынешними...

Может быть, она идеализировала Громова, все еще находясь под властью своих чувств? Но нет. С прежним все кончено. Кланя еле успевала печатать за ним и сердито думала:

«Односторонний ты человек, Артем. Сухарь бесчувственный. Ну и живи, как знаешь, как умеешь».

Громов притушил папиросу, облегченно вздохнул:

— Кажется, закругляться будем... Вообще-то, Кланя, поработали мы по-ударному. А Заболотному все же надо будет сказать, чтоб живее ворочался. Вечно его распоряжения валятся как снег на голову.

— Можно вынимать лист? — безучастно спросила Кланя.

— Погоди, погоди, — Артем снова подошел к ней, — на чем мы остановились?

Его рука легла Клане на плечо. Она сделала попытку увернуться. Но Артем перечитывал последний абзац и не придал значения этому ее движению. Кланя запрокинула голову, чтобы глянуть ему в лицо, как она думала — презрительно, уничтожающе. Ее волосы защекотали ему подбородок. Артем уловил их запах. Они пахли дождем и еще чем-то свежим, волнующим. А в следующее мгновение совсем рядом он увидел ее глаза, только глаза. Они укоряли и любили, отчаивались и надеялись, спрашивали и ободряли.

Артем невольно отстранился, но не мог оторвать от них восхищенный взгляд.

Кланя устало сомкнула веки. Артем удивленно, будто впервые увидел, стал рассматривать ее лицо. И оно поразило его своей женственной, притягательной красотой. Ему вдруг открылось то, чего он раньше не замечал, мимо чего проходил равнодушно. Сдерживая себя, он легонько коснулся ее щеки. И уже торопливей, взволнованней скользнул рукой вниз по шее.

У нее дрогнули ресницы, какая-то вымученная, болезненная улыбка тронула губы. Артем припал к ним, едва отвечающим на его поцелуй...

Когда Артем погасил лампу, у Клани отчаянно забилось сердце. «Еще не поздно уйти. Еще... — И уже поплыла у него на руках. Сладкая боязнь захватила ей дух, в захмелевшей голове промелькнуло: — Вот она, моя непутевая любовь».

13

Занятия уже заканчивались, когда мастер обнаружил, что исчезли его часы. Обычно он их выкладывал на стол, чтоб нечаянно где-нибудь не раздавить. Так сделал и нынче. И вот, поди ж ты, как сквозь землю провалились. Он перерыл все у себя на столе, заглядывал в ящики, обшарил карманы — часы не находились. Но и посторонних никого в мастерских не было.

«Неужто кто из ребят?»

Он сел, расстроенный не столько потерей часов, сколько тем, что среди его воспитанников растет кто-то не чистый на руку.

Вот они, его мальчишки, занятые работой, стоят у верстаков. Взгляд мастера скользит с одного лица на другое. Вон опиливает головку молотка Сергей Пыжов — лучший его ученик. От чрезмерной старательности даже кончик языка высунул. Этот не позволит себе взять чужое. За ним — Геська Юдин. Он поглядывает, как идут дела у Сергея, и торопится, чтобы опередить своего друга. Между ними давно такое соперничество. Взгляд у Геськи чистый, открытый.

И дальше, вдоль верстаков, лица, лица: внимательные, пытливые, озорные, равнодушные, насмешливые, сердитые. Балагур и весельчак Роман Изломов несколько встревожен. Но это, видимо, потому, что опасается, как бы не затоньшить боек. В его руке кронциркуль, которым он замеряет размеры.

Время занятий истекло, и мастер объявил:

— Сдать инструменты! Обмахнуть тиски! Прибрать на верстаках!

Ребятам не надо было повторять дважды — засуетились, забегали.

И когда, закончив свои дела, выстроились у тисков, мастер проговорил:

— У меня, между прочим, пропали часы.

Наступило молчание.

— Пропали во время, между прочим, последнего перерыва.

И сразу тишина взорвалась:

— А кто оставался в мастерских?! Тот, наверное, и взял!

— Юдин был! — воскликнул Ромка Изломов.

На Геське сосредоточились все взгляды. Он съежился под ними, побледнел.

— Не брал я часы, — проговорил запинаясь.

— Рассказывай сказки!

— Больше некому! Лучше отдай по-хорошему!

Геська затравленно смотрел то в одну, то в другую сторону, откуда раздавались возгласы. Обвинение ошарашило его.

— Чего с ним цацкаться! — кричали ребята. — Был уркой, уркой и остался!

— Не привыкать воровать!

— За такие слова надо морду бить, — вмешался Сергей, не менее Геськи пораженный случившимся.

— Я сам, — пытался дотянуться к Ромке, угрожающе заговорил Геська. — Я сам ему «фасад» раскрашу!

— Вот и видно, что не бросил свои босяцкие привычки!

— Обожди! — удержал Геську Сергей. — Если обыскивать, — повернулся к мастеру, — так всех обыскивать!

— Обыскивать, ребята, мы никого не будем. Я, между прочим, считаю это унизительным для человека. Давайте договоримся так: кто взял, тот и вернет. В ящик ли положит, или на стол, на верстак... И обо мне, между прочим, меньше всего заботьтесь. Купить себе новые часы я всегда смогу. Но если пропажа найдется, — значит, вы спасли человека. В противном же случае в мире одним негодяем станет больше. — Мастер умолк. По всему видно — очень расстроился. Махнул рукой. — Идите, — глухо проговорил и отвернулся.

Ребята валом повалили к двери. Геська протиснулся к Ромке Изломову, схватил за тужурку, сжал кулак.

— Ты видел? Видел?!

— А что, не входил в мастерские? — стараясь освободиться, говорил Ромка. — Скажешь, не входил?

— Так я же за мячом к своему ящику. Сам же просил мяч вынести.

Ромка хмыкнул:

— Может, и за мячом...

У Геськи от обиды зашлось сердце. Не помнил, как ткнул Ромку кулаком в лицо. На него накинулись, пытаясь оттащить от Ромки, схватили за руки. Геська вырвался и убежал.

Многое связывает Сергея с Геськой. А недавно у них появилась и общая тайна. Правда, Геська скрытничает, но Сережка понимает, почему он все время тянет его к той дороге, по которой ходит из школы Люда Кириченко. Сережа охотно следует за Геськой потому, что вместе с Людой возвращается ее неразлучная подружка Настенька Колесова, при встрече с которой у Сережки непривычно тревожно и радостно бьется сердце.

«Нет, такой человек, как Геська, не может быть вором», — еще и еще раз говорил себе Сережка. Он торопился к Геське, чтобы успокоить, ободрить, сказать, что не даст его в обиду...

Но Геськи дома не было.

— А чего это вы порознь? — удивилась тетка Ульяна. Озабоченный вид Сережки насторожил ее. — Али что случилось? — встревожилась она.

— И ничего не случилось, — смутился Сережка, сказав неправду.

Это не ускользнуло от внимания Ульяны.

— Да нет, ты уж кажи, — еще больше обеспокоилась она. — Натворили делов? Отвечай, коли спрашивают! — подступила к Сережке. — у!

И Сережка вынужден был все рассказать.

— Ах ты, господи! — испуганно воскликнула Ульяна. — Как же это? Типун им на язык, окаянным!

— Так я пойду, тетя Ульяна. Поищу его.

— Поищи, поищи, Сергунька, — зачастила Ульяна. — Вот горе-то. Обидчивый он у нас, а тут такое... Э-эх, — добавила в сердцах, — где что ни возьмется — все на нашу голову!

Сергей обегал все места, где мог быть Геська. Побывал на солонцах — в самом низу яра. Там, у небольшого ручья под старой, но все еще могучей вербой, они любили посиживать. Обшарил Сергей и байрачек, куда не раз забивались. Заглянул в песочный карьер. Оттуда подался в поселок...

Геськи нигде не было. На ночь не пришел он домой. Утром не явился в училище. Кондрат и Ульяна с ног сбились, отыскивая его. Но безрезультатно.

— А може, того, прихватил те часы? — нерешительно предположила Ульяна. — Може, соблазнился?

Кондрат сердито взглянул на жену.

— И-и, торочит такое. От наговора он сбег. От позору незаслуженнога. Вот я доберусь до них! — пригрозил. — Я им, канальям анафемским, учиню разнос!

А в училище, уже зная, что Геська не ночевал дома, ребята толковали свое:

— Стыдно стало — и сбежал.

Сережка понимал: очень опрометчиво поступил его друг. Сам себе навредил. Конечно, теперь все складывается против него. Попробуй в таких обстоятельствах отстаивать его. Тем не менее Сергей продолжал доказывать:

— Легче всего на Геську вину свалить. А воришка, может быть, среди нас ходит!

И лишь Ромка Изломов, не в пример вчерашнему, помалкивал. Видать, не может забыть Геськин кулак, оставивший след на его лице.

Занятия по теории окончились. После обеда группа пошла в мастерские. И тут вдруг стало известно, что пропажа нашлась. Эта новость снова всколыхнула ребят.

— Ну, что?! Что?! — говорил Сергей. — Геська взял? Да? Геська?

— А може, он приходил и подкинул?

— «Приходил», — передразнил Сергей. — Да от вас можно забежать на край света!

— Вот это верно, — поддержал Сергея мастер. — Нехорошо вы обошлись с Герасимом Юдиным. Не по-товарищески.

— Знать бы...

— Не поверили, — продолжал мастер. — Он, между прочим, говорил, что не брал. Он к вам обращался, на вас надеялся. А вы его предали. И тем самым покрыли, между прочим, истинного виновника.

Ребята насторожились, ожидая услышать его имя.

— А он был среди вас, этот воришка. Молчал и радовался тому, что вы пошли по ложному пути.

Мастер мог бы назвать вора, который, приоткрыв дверь мастерских, быстро огляделся, положил часы на верстак и исчез. Но он не хотел сообщать ребятам о своем открытии.

— Теперь это не имеет значения, — казал им. — Правда, из-за этого человека безвинно пострадал Герасим Юдин...

— Скажите, кто у нас вор?

— Мы ему!..

— Вот-вот, так и знал, — отозвался мастер. — Одного вам мало, чтоб, между прочим, и второй сбежал?.. Нет, ребята. То уже большая наша победа, что у человека заговорила совесть.

Остаток дня прошел в работе. Но у каждого на уме было это необычное происшествие. Строились догадки, предположения. Ведь тот, кто вернул часы, так и не был назван.

В конце работы мастер попросил остаться Романа Изломова. Ребята насторожились, подозрительно поглядывая на него.

— Поможешь убрать в инструментальной, — поспешил добавить мастер. Каждый вечер он кого-нибудь оставляет обтирать и раскладывать по полкам сданный после занятий инструмент.

Мальчишки покинули мастерские, сразу же потеряв интерес к Ромке, которому нынче выпало исполнять это нехитрое задание.

Роман без особого энтузиазма взял в руки ветошь. Последние два дня окончательно вымотали его. Сколько он пережил страха, когда подбирался к этим часам! У него был хорошо продуманный план. И не случайно он попросил Геську сходить в мастерские за мячом. К тому времени часы уже были надежно припрятаны. Случилось все так, как Ромка предполагал: ребята обвинили Геську.

А потом Ромку терзала совесть. Он долго раздумывал: вернуть часы или нет. И сам не знал, что повлияло на его решение: то ли жалость к несправедливо оговоренному Геське, то ли какая другая причина.

Конечно, самое простое было бы честно признаться, подойти к мастеру и отдать ему злосчастные часы. Однако на этот шаг Ромка не решился. Он лишь на мгновение представил возмущение ребят, их презрение, и ему стало не по себе. Но и подбросить часы тоже нелегко. Что, если увидят?

Одним словом, перетрусил Ромка, измучился.

«Зато уж теперь все кончилось», — думал он, занимаясь своим делом.

К нему подошел мастер, заглянул в глаза.

— Я не ошибся в тебе?

Роман забеспокоился, смутно догадываясь, что имеет в виду мастер. Но вида не подал. Ведь когда он подбрасывал часы, в мастерских никого не было.

— Как ты считаешь, я правильно сделал, не указав виновника? Или надо было сказать ребятам?

Роман потупился. Теперь он понял: то не были пустые слова, когда мастер намекал, что знает вора.

— Так как же?

— Я никогда, никогда... — взволнованно заговорил Ромка.

— Ладно, — кивнул мастер. — Пусть это останется между нами.

Ромка с благодарностью взглянул на него, облегченно вздохнул.

14

Одинцов постарался на славу. Гостей он умел принимать. И, чего греха таить, любил показать свои организаторские способности — все у него было предусмотрено, заблаговременно подготовлено. Он, конечно, знал, что Заболотного не удивишь консервами, и делал ставку на «экзотику»: в притопленном мешке ожидали своего череда раки, камыши опоясывала сеть, а на случай, если она окажется пустой, в садке плескались заранее наловленные окуни.

Все это, безусловно, потребовало от Одинцова немалых усилий. Нужно было выбрать место. На хутор Уханский и тем более на Саенковские плесы — далеко добираться. В Вороньем лесу — неинтересно. Можно расположиться за Крутым Яром в байрачке, но там нет воды.

Остановился на Глупой балке: и близко, и пруд хороший. Пришлось дать указания местному председателю соответственно встретить гостей.

Спустя некоторое время Одинцов помчался на место, чтобы все проверить. Приготовлениями он остался доволен. Даже сушняк для костра собран.

Гости не заставили себя ждать. На большаке запылило. Одинцов чиркнул спичкой. Костер загорелся сразу. Языки пламени жадно стали лизать закопченные бока казана с водой.

Одинцов не ошибся, подумав, что это едут Заболотный и Громов. Кто же иной может быть, если в районе нет ни одной легковой автомашины. Серенький «оппелек», свернув с проселка и сбавив ход, стал приближаться, медленно, будто на ощупь двигаясь вдоль берега, преодолевая рытвины и ухабы. Вскоре он остановился возле Одинцова, фыркнул последний раз и умолк. Громов первым вышел из машины. Здороваясь с Одинцовым и взглядом указывая на машину, спросил:

— Ну, как конь?

К ним подошел Заболотный — вразвалочку, не спеша.

— Знакомься, Степан Мефодиевич, — заговорил Громов, представляя ему Одинцова. — Фрол Яковлевич. Я говорил тебе о нем.

— Как же, как же, помню, — небрежно подавая руку, сказал Заболотный. — Если не ошибаюсь — твой председатель исполкома...

Артем почувствовал неловкость. Это подчеркнутое «твой» не осталось незамеченным и Одинцовым. Наступило некоторое замешательство. Но Заболотный, очевидно, не обмолвился.

— Что ж, рад знакомству, — продолжал великодушно, — Очень рад. Уж расписывал тебя Артем — красок не жалел. — Посмотрел по сторонам. — Местечко выбрал красивое. Верно. А вот порядка, — выразительно почесал пальцем шею, — не вижу.

— Все в наших руках, — с готовностью отозвался Одинцов. И поинтересовался: — Сеточку потащить нет желания?

— Да нет уж, — отозвался Заболотный. — Небось свежо в воде.

— Ясно. Незачем вам мокнуть, — тотчас же согласился Одинцов. — Один момент, — и закричал троим мужчинам, сидящим на берегу в отдалении: — Ребята! Давай шуруй!

Сняв портки и подвернув повыше рубашки, ежась и переминаясь с ноги на ногу, мужики вошли в воду.

— А это еще зачем? — недовольно проговорил Громов. Кинул сердитый взгляд на Одинцова. — Что за барские замашки?

Одинцов хмыкнул, ища поддержки, повернулся к Заболотному.

— У него, — кивнул на Артема, — всегда так. Как что — сразу формулировочка. А рыбаки эти — друзья мои наилучшие. Сами напросились. Им сеть завести — лучшего удовольствия и на свете нет.

— Что рыбалка, что охота — пуще неволи, — согласился Заболотный.

— Ишь, как управляются, — указал Одинцов в их сторону, как бы приглашая Громова и Заболотного убедиться в справедливости своих слов. Но в действиях «рыбаков» ему, видимо, что-то не понравилось. — Куда?! — переполошился он. — Рано тащить!

Артем отошел к костру. А Одинцов продолжал наставлять своих помощников:

— Хрокалом попугайте ее, идолову тварь, чтоб в сети кинулась. Хрокалом!

Громов обкладывал-закопченные бока казана сушняком и думал о своем. Его отчет произвел впечатление. Секретарь обкома остался доволен. «Учитесь у Громова, — говорил участникам совещания. — Поставьте так работу, чтобы, как у него в районе, во всем чувствовалась твердая партийная рука». И не случайно Громов спросил у Одинцова: «Как конь?» «Оппелек», на котором они приехали, — подарок секретаря обкома. Отныне он закреплен за Артемом, передан на баланс райкома.

И еще что-то радостное жило, пело в груди Артема. «Что бы это могло быть?» — силился он понять. И вдруг догадался: Кданя! Ну, конечно же — любовь, так неожиданно и так властно завладевшая им. Он видел, как смутилась Кланя и тут же взяла себя в руки, подчеркнуто официально подала ему записку. Одинцова, когда они с Заболотным появились в райкоме. Он готов был целовать и целовать ее вздрагивающие губы, но смог лишь кивнуть, испытывая в тот миг жгучее чувство вины.

Слуха Артема коснулись какие-то странные звуки. Будто где-то далеко ухали взрывы. Артем обернулся и сразу же понял их происхождение. «Заговорило» хрокало — отрезок железной трубы, насаженный на деревянный держак. Этим хрокалом один из рыбаков, как пестом, толок воду, пугая рыбу. Два других шли по сторонам и били по камышам палками.

— Хорош! — крикнул Одинцов. — Теперь выбирай снасть!

Сеть выволокли на берег. В ней трепыхались окуни, щуки. А у нижней шкаторины — с шапку величиной, медлительные, сразу же затихшие караси.

— Ишь ты, — качнул головой Заболотный. — Свежина что надо.

Тройную уху сварил Одинцов. Две большие луковицы положил в казан — для сладости и аромата. Приправил душистым перцем, лавровым листом. И Заболотный увлекся. Потирая руки, давал советы, принюхивался, приговаривал:

— Знатная ушица. Дымком пахнет.

Все продумал Одинцов: и подстилку припас, и миски, и деревянные расписные ложки. Казан уже сняли с костра. Его место заняло ведро раков. По этой части Одинцов был непревзойденным мастером. Прежде чем ставить раков на огонь, густо пересыпал их посеченным зеленым укропом, круто посолил.

— Молодец у тебя исполком, — повернувшись к Артему, нахваливал Заболотный Одинцова. — Ей-ей, позавидуешь. — Окинул взглядом разложенную закуску, батарею бутылок с водкой и пивом. — Лишь птичьего молока не хватает.

Заболотный любил не так выпить, как поесть. А тут такое великолепие. Выдался чудесный день бабьего лета — паутинка серебрится в неярких, но еще теплых лучах солнца, тихонько перешептываются камыши, всюду неповторимые краски увядающей природы, прозрачная даль, щекочущий аромат ухи, дымок костра...

Он считал себя лириком, этот преждевременно расплывшийся и полысевший человек, хотя во всем, что делал, руководствовался лишь холодным расчетом. Он не ошибся, рассудив, что Артем может стать тем коньком, который вывезет и его, Заболотного. Вышло так, как он предполагал. Секретарь обкома поставил его в пример. О нем сложилось мнение как о работнике, обладающем непревзойденным даром растить и воспитывать низовые партийные кадры. А теперь еще Артем не забыл вспомнить о нем в своем отчете. Неважно, что ему пришлось подсказать эту мысль. Зато снова рядом с именем лучшего секретаря райкома партии прозвучало имя умелого и требовательного наставника Заболотного.

Они выпили и по одной, и по второй. Немножко захмелев, с жадностью хлебая уху, Заболотный говорил Артему:

— Небось приятно купаться в славе? То-то, дружище. Говори спасибо Степану Мефодиевичу. Будешь за меня держаться — не пропадешь.

— Как «держаться»? — усмехнулся Артем. — За ручку? Так вроде не маленький.

— Ты не ершись, — прервал его Заболотный. — Конечно, не маленький. Да только много не знаешь из того, что нам, вверху, известно. Вот и слушай, когда старшие учат уму-разуму. Постановление о перестройке парторганов, о повышении роли секретаря райкома — не временное мероприятие. Речь идет о постоянном росте партийного влияния во всех сферах общественной жизни. За все ты в ответе. В том числе за Советскую власть в районе. Вот о чем говорят директивы. И забывать об этом нельзя. А ты еще мягковат. Ты еще либеральничаешь в отдельных случаях.

— Органы Советской власти имеют свое подчинение, — возразил Артем.

— Да-да, имеют, — согласился Заболотный. — Только без первого никто не решается... Вот так.

Одинцов слушал Заболотного, кивал, поддакивал. Если во время знакомства его так и подмывало нагрубить этому, как он считал, самовлюбленному чинуше, хотелось доказать, что и он, как председатель райисполкома, кое-что значит, то теперь даже подумать об этом не мог. И чего ради он должен лезть на рожон? Ясней ясного сказано о его месте. Так даже спокойней — не нужно ломать голову, принимать самостоятельные решения... Он и сейчас ничего не предпринимает без согласования с Громовым. Так зачем возмущаться? Зачем копья ломать? Заболотный, конечно, знает, что говорит. И повыше начальство, оказывается, без секретаря обкома партии ни шагу.

А Заболотный, все больше подчеркивая свою значимость, продолжал:

— У вас, вижу, этот вопрос отрегулирован как нельзя лучше. Достаточно было слова секретаря — и все, как в сказке, — многозначительно намекнул на этот шикарный прием. — А почему? Думаешь, благодаря тебе? — погрозил он Артему коротким, будто обрубленным, пальцем. — Тебе еще учиться и учиться, как людей в руках держать. Председатель твой умница. Вот почему. Понимает, не в пример некоторым, линию партии. Верно, Фрол Яковлевич?

— Слово партии для меня — закон, — подтвердил Одинцов.

— Хвалю! Честное слово — хвалю! Я сразу вижу, с кем имею дело. Исполнительный, толковый, с людьми можешь обращаться. Повезло Громову. Ей-ей, повезло. Слышишь, Артем? А то ведь были этакие райисполкомовские наполеончики. В позу становились. Мы, дескать, сами коммунисты — в опеке не нуждаемся. На деле же к оппортунизму скатились. Пришлось растолковывать права и обязанности, прибегать к оргвыводам.

Одинцов всячески угождал гостю, стараясь оставить о себе хорошее впечатление. Колхозников, по настоянию Громова, он отпустил и теперь управлялся сам. Из посторонних лишь шофер был свидетелем их разговора. Он выпил немного водки, предложенной Заболотным, поел, покопался в моторе, прошелся тряпкой по кузову и от нечего делать завалился на заднее сидение подремать.

Между тем, прихлебывая пиво и заедая его раками, Заболотный продолжал поучать Артема:

— Обзавелся машиной — это, брат, полдела. Главное — подобрать шофера. Понял? — И тут же оживился, засверкал масляными глазками: — У тебя, вижу, губа не дура. Пикантную девицу в приемную посадил. Придется на вечерок...

— Моя жена, — побагровел Артем.

Одинцов от неожиданности поперхнулся, закашлялся. Заболотный понял свою бестактность, попытался свести все к шутке:

— Ай-яй-яй! Вот тебе и холостяк. Лучшие люди на глазах гибнут.

— Пора уж, — поддержал Громова Одинцов, хотя и не поверил ему. — Не век холостяковать. — И тут же перевел на другое: — В следующий раз перед тем, как варить раков, я их вам, Степан Мефодиевич, в молоке подержу. Божественный вкус!

— Ну-ну, — благосклонно кивнул Заболотный. Он ел не переставая, шлепая толстыми мокрыми губами, то и дело запивая пивом. — Между прочим, моя патовина не может достать в городе хороших арбузов, — обратился к Громову.

— Не подвозят?

— Наверное, подвозят. Да не то, что надо, — вставил Одинцов.

— Святые слова! — воскликнул Заболотный, проникаясь все большими симпатиями к этому понятливому разбитному малому. — Именно не то, что надо.

— Так вы адресок оставьте, — подсказал Одинцов, — подбросим. — И, уловив недовольный взгляд Громова, добавил: — Беру это на себя.

— Обяжешь. Очень обяжешь, — сказал Заболотный. — Рассчитаемся по рыночным ценам. — Заметив протестующий жест Одинцова, поспешно продолжал: — Да-да. Служебное положение здесь ни при чем. У меня такой закон: взял — плати.

«Как бы не так, — подумал Одинцов. — С одной стороны, надо быть безмозглым ослом, чтобы брать с тебя плату, а с другой — только неисправимый дурак может надеяться получить ее от тебя».

Заболотный насытился, отвалился от ведра, в котором еще оставались раки. Сокрушенно проговорил:

— Глазами бы ел, а нутро не принимает.

— Ничего, — успокоил его Одинцов, — никуда от нас не уйдет. Расправимся погодя.

— И то верно. — Заболотный огляделся, отдуваясь, запрокинулся на спину. — Благодать какая! — удовлетворенно простонал. И тут же пожаловался: — А мы ее не видим. Все работа, работа...

Над ним, со свистом разрезая воздух, промчался табунок чирят и потянул на дальний, скрытый за складкой местности, угол пруда. Там начинались тянущиеся по дну балки, заросшие кугой, камышами, болотным разнотравьем плеса.

Заболотный привстал, провожая взглядом дичь. А слева в том же направлении потянуло несколько кряковых. В одиночку, парами, целыми выводками утки возвращались с полей на воду. Начинался вечерний лет.

— Эх, не знал, что здесь такая охота, — сожалеюще проговорил Заболотный. — Позоревал бы с ружьишком.

— Мое возьмите, — предложил Одинцов. — «Зауэр», шестнадцатый калибр.

— Прихватил?

— Да так, на всякий случай.

Заболотный переобулся, подвязал патронташ, вскинул ружье, похвалил:

— Легкое... Ухватистое. Посмотрим, как бой, — проговорил, двинувшись вдоль берега.

Громов не принимал участия в разговоре. Он уже по горло был сыт кривляниями Заболотного. «Корчит из себя великую личность», — неприязненно подумал.

Ему не терпелось побыстрее кончать эту вылазку еще и потому, что всем сердцем рвался к Клане. Ведь сейчас он просто обязан быть возле нее, своей любушки.

— И где ты, Фрол, взялся со своим ружьем, — проворчал, когда Заболотный уже не мог их слышать.

— Пусть потешится, — отозвался Одинцов. — Недолго ждать. Стемнеет — лет кончится.

— Если бы ты знал, как он мне надоел, — вздохнул Артем. — Хуже горькой редьки!

Заболотный уходил все дальше, держась самой кромки воды, надеясь взять дичь с подхода. На взлете ее удобнее бить — гораздо проще, чем набравшую скорость, стремительно мчащуюся в свободном полете. Стрелял он уже по такому сумасшедшему чирку. Как вьюн, скользнул мимо, едва не задев крылом. Попробуй угодить, если глазом не успеешь моргнуть, как его уже и след простыл.

Солнце еще не село. Но неотвратимо опускалось — большое и неяркое. Однако у него хватало жара, чтобы окрасить в оранжевые тона половину неба. Утки на нем прочерчивали черный пунктир.

Охотничье счастье не улыбалось Заболотному. Тогда он решил затаиться в камышах, авось налетит что-нибудь. Ступил в воду, побрел к зарослям. И тотчас же из ближней крепи шумно поднялся крыжень. Выстрел с правого ствола не достиг цели, видимо, Заболотный поторопился. Птица уже была над рогозом, когда ударил второй выстрел. Дробь выбила перья. Крыжак качнулся и, изменив направление полета, боком потянул к противоположной стороне плеса. Заболотный кинулся за ним, продираясь сквозь заросли и с трудом переставляя ноги в вязкой тине.

На другую сторону плеса он перебрался сравнительно благополучно, если не считать того, что в сапоги попала вода. Где-то, примерно здесь, должен был упасть селезень. Заболотный бросился в одну сторону, в другую, пошел по кругу, захватывая все больше пространства, а подстреленная птица как сквозь землю провалилась или под воду ушла. Второе — более вероятно. Ныряет такой подранок — один клюв на поверхности, чтоб не задохнуться без воздуха, или в непролазные крепи забивается. Попробуй отыскать. Без хорошей собаки не взять.

Да, Заболотному определенно не везло. Напрасно лишь ноги промочил. Но охотничий азарт гнал его все дальше. Он стрелял по бекасам, куликам, по уткам, пролетающим явно вне досягаемости выстрела. Горячась, непростительно мазал. И уже думал возвращаться, когда наконец его упорство было вознаграждено. Напоровшись грудью на заряд свинца, чирок замертво свалился к ногам охотника. Успех взбодрил Заболотного, прибавил сил. Он подвязал добычу и снова двинулся в путь, отмахиваясь от назойливых комаров. Вскоре подстрелил лыску, выплывшую из камышей на чистую воду. Другую — ранил и долго гонялся за ней, пока добил третьим выстрелом.

А между тем заря догорела. И как-то уж очень быстро сгустилась темень. Надо было возвращаться. Заболотный выбрался на сухое, огляделся, Вокруг был мрак. Тонко зудели комары. Глухо ухнула выпь. Что-то пискнуло и зашуршало в камышах. Булькнул поднявшийся со дна воздушный пузырь.

Заболотный в нерешительности посмотрел вправо по балке, влево. Плеса тянулись в обе стороны. Гоняясь за дичью, он пересекал их несколько раз и теперь не знал, куда же податься, чтобы вернуться к своим. Но выбор надо было делать. Ему казалось, что он сориентировался верно. И в самом деле,, спустя некоторое время в отдалении замигал огонек костра. Заболотный прибавил шагу, довольный, что так легко выпутался из затруднительного положения. Однако радость его была преждевременной. У костра сидела женщина. Медленно покачиваясь, что-то тихо напевала — протяжное, заунывное. Услышав шаги, подслеповато уставилась в ночь. Темень скрывала идущего. Она закрыла глаза и, склонив голову, прислушалась. Выждав, когда путник приблизился, заговорила — гортанно, скороговоркой:

— По болоту ходил, уток стрелял, много устал, не туда путь держал, садись — гостем будешь.

Она бросила в костер сушняк, пламя вспыхнуло ярче, осветив пришельца. Женщина окинула его быстрым взглядом, кивком указала место у костра и снова стала смотреть в пламя. Огоньки играли в ее темных восточного разреза глазах, отражались в массивных серьгах. Тускло поблескивало намисто из старых монет, виднеющееся у отворотов черного плюшевого жакета.

Заболотный мельком взглянул на нее. Заметил позади шатер, иронически скривил губы:

— Колдуний еще не хватало. Откуда такая взялась?

Тронутое временем, но все еще красивое лицо цыганки оставалось невозмутимым. Лишь дрогнули брови.

— Огонь греет, не спрашивая, достоин ли ты его тепла, — заговорила она. — Птица поет, не заботясь, все ли понимают ее песню.

— Что ты там бормочешь? — усаживаясь на солому и стаскивая сапоги, спросил Заболотный. Он протянул ноги к пламени, отодвинув котелок, зарытый в горячую золу.

Цыганка приподнялась,установила котелок с другой стороны костра, палкой пригребла к нему уголья, что-то по-своему приговаривая.

— Тарабарщину оставь, — сказал Заболотный. От его мокрых, прогретых огнем носков поднимался пар. Он удовлетворенно крякнул, продолжал: — Толкай свою речь дальше.

— Солнцу не нужно говорить — свети, ветру — дуй. Свинья есть свинья. Волк не станет овцой. Доброе слово слышат лишь добрые уши.

— Эк, затараторила, — качнул головой Заболотный, не поняв, к чему все это сказано. — Вот уж никогда не думал, что попаду в такую компанию! Ты что же, от табора отбилась?

— Табор... Табор... Ушел табор, — вздохнула цыганка.

И снова долгим взглядом уставилась в пламя. Сколько она себя помнит, костер был вечным ее спутником. Она тянулась к огню несмышленым младенцем. У костра прошли ее детские забавы, отшумела в танцах и песнях горячая вихревая юность, расцвела любовь. Он, огонь, видел ее первый поцелуй и был единственным свидетелем брачной ночи. Он слышал крик боли и первый крик ее дитяти. Как мир старый и вечно новый, огонь костра согревал ее и в счастье и в горе. Тихо потрескивая и извиваясь, он вызывал смутные видения, навевал чудные сны наяву, полнился отзвуками ушедших в века времен. И тогда, как и в этот вечер, начинал явственней звучать, о чем-то нашептывать, куда-то звать голос крови далеких предков.

Заболотный разнежился. Приятная теплота разлилась по уставшему телу. Он никуда не спешил, уверенный в том, что за ним приедут.

Автомобиль еще был скрыт складкой местности, и лишь но отсвету фар угадывалось его движение. Он медленно полз вдоль плеса.

— Тебя ищут, — сказала цыганка ровным, бесстрастным голосом. Бросила на красные угли солому, поверх нее положила сушняк, застыла в своей неизменной позе.

Заболотный не стал ждать, пока подъедет машина, обулся, пошел ей навстречу.

И снова в ночи таинственно поблескивал одинокий костер. Женщина думала свою длинную, как дорога у табора, думу. Мерцали звезды так же, как вчера, как тысячу лет назад. И так же всходила луна. И сонная степь бормотала что-то приглушенно, невнятно...

А потом пришел Родька Изломов, присел у огня, сверкая серебряной серьгой.

— Как живешь, Мариула? — спросил, набивая трубку.

Молчание.

— Пойдем домой, Мариула.

На плесах в камышах прошелестел ветер.

— Трудно мне, Мариула.

Стрельнул перегоревший сучок, и рой искр взметнулся в небо.

— Совсем с ног сбился: в депо, дома...

— Бери поешь, Родион.

Она сняла котелок с угольев, приоткрыла крышку. Вкусно запахло хорошо протомившейся гречневой кашей. Родион взял ложку, испытующе глянул на жену. Столько уже лет прошло, как покинули они табор, а в ней продолжает бродить былое. С наступлением тепла вселяется в Мариулу беспокойство: места себе не находит, тоскует, жадно смотрит в синюю даль. И тогда Родион отпускает ее на неделю-две дохнуть степным ветром, посидеть у костра.

— Потом снова раскину шатер, — пообещал он. — А сейчас, Мариула, стирать надо. У Романа нет чистого белья.

— Ты ешь, ешь...

Он поел и, как когда-то раньше, вытянулся во всю длину, положив голову ей на колени.

— Хорошо было, Мариула?

— Приволье... — Она забралась пятерней в его все еще густые, буйные кудри. — Душой помолодела.

— Управимся, еще на недельку иди, пока холода не наступили

— Пойду.

— А домой когда, Мариула?

— Завтра домой...

Потрескивал костер.

Вздыхала ночь.

Пальцы Мариулы путались в бороде мужа, оглаживали лицо.

Миллиардами глаз смотрели на них звезды. И, словно стесняясь их бесцеремонного подглядывания, Мариула шепнула:

— Идем, Родя, в шатер...

15

Харлампий устроился работать в вагонном парке. Обязанности его немудрые — смазчик. В одной руке — крючок из проволоки, в другой — масленка с мазутом. Откинул крючком крышку буксовой коробки, влил мазут и пошел дальше, к следующей колесной паре. В конце состава переходит на другую сторону и таким же образом движется в обратном направлении. Хорошо, когда не к спеху. Да только так почти не бывает. Обежит один состав, а тут уже другой готов к отправлению.

Тяжело Харлампию. Пар от него валит, пот градом катится. К.концу смены ног не чует. А тут еще смотри в оба, чтоб невзначай под поезд не угодить. Носятся же они, как угорелые. Один только-только вильнул хвостом, глядишь, мчится следующий или встречный прет.

В свободную минуту садится Харлампий в сторонке и смотрит, как управляются составители поездов. У них и вовсе работа сумасшедшая. В зубах — свисток, в обеих руках тяжелые железные башмаки. Сунется вагон с горки, набирает скорость — успей вовремя башмак под колеса подставить, не то так и врежется в формируемый состав. А потом еще вперед надо забежать, стать между буферными стаканами, изловчиться серьги форкопов на крюки накинуть и свинтить. А там уже следующий вагон приближается. Зазеваешься, и без руки можно остаться или вообще к праотцам отправиться. Задавило недавно одного буферными тарелками. Не успел увернуться.

Хмурый приезжает Харлампий домой. Пелагея и так к нему, и этак, старается угодить во всем. Еще бы! Кормилец! Рабочую карточку принес в дом. И ей определена норма, как иждивенке, и дочке. Жить можно. Да только и Пелагее, глядя на мужа, как-то не по себе. Видит, гнетет Харлампия его новая работа.

— Попервах к кажному делу приспосабливаться доводится, — успокаивающе говорила ему, — Ишши там разные облегчения и уловки. Приноравливайся. Ежели и со злыми бабами свыкаются...

Против этого аргумента ничего не скажешь. Конечно, ко всему можно привыкнуть. Как говорится, стерпится — слюбится. Только какое дело Харлампию до всего этого? Он знает, что не для него этот суматошный темп жизни, этот грохот, суета. Его крестьянская натура воспринимает лишь то, что делается не спеша, с осторожинкой, что обстоятельно, со всех сторон продумано, семь раз отмерено... Зовет его земля — настойчиво, властно, пьянят зеленя, кружит голову пряный аромат пахоты...

Да, отрезанный он ломоть. Косой сказал: «Попользовались тобой, Харлаша, как хотели, колхоз тот сколачивая. А теперь, стало быть, не нужон. Катись на свои хлеба».

К Емельке зашел Харлампий сапоги чинить: побегал на гравии вокруг составов — и будто не было подошв. Такой ремонт дома не сделаешь. Впервые они встретились с тех пор, когда Харлампий вез связанного Емельяна в тачке.

— Мог бы отказать тебе, — проговорил Емельян, — как своему главному обидчику. Да уж ладно. Зараз не разберешь, кто больше наказан: я чи ты.

Харлампий возразил, дескать, их с Пелагеей никто не наказывал, мол, сами ушли.

— Отож она, жизнь, и устругнула с вами такую шутку, — сказал Емельян. — От своего дела оторвала и в той вертеп кинула. — Емельян, как заправский сапожник, орудовал шилом и дратвой. Видать, времени было достаточно, чтобы в совершенстве овладеть этим ремеслом. — Ты, Харлампий, прикинь, — говорил он между делом, — откуда быть хлебу, ежели хлеборобов от земли увели, а приставили к ней... прости, господи, мои прегрешения. Тот же гагаевский колхоз взять. Был Тимофей Пыжов. Записан он у меня. Все обиды значатся. Но как председатель, говорю, хорош был? Хорош. Понимал до тонкости хозяйство. А сковырнули.

— За колхоз радеешь? — хмыкнул Харлампий. — Колхоз в добрых руках — Игнат Шеховцов принял.

— Та знаю, знаю, — отозвался Емельян. — У нас — в добрых, в крестьянских. Наконец-то по справедливости. А у других? Тысячники верховодят! Без всякого понятия свой интерес гнут.

— Опять же наговариваешь, — стоял на своем Харлампий. — С добрым сердцем к нам люди пришли.

— А радеть мне нечего, — пристукнув молотком деревянный гвоздь, продолжал Емельян. — Наставил второй — ударил, третий вогнал в подметку, четвертый... — Отак и колхозы прихлопнутся один по одному. На том и кончится «революция в деревне». И начнет начальство шукать: «А где вы, отзовитесь, кто землю понимает!.. Да беритесь хозяйствовать, а то уже жрать нечего».

Харлампий почесал затылок. Трудно ему — угрюмому и молчаливому — тягаться с Емельяном, который со спекулянтами якшался, блатной жизни хлебнул. И все же ввернул:

— Ждешь, что хозяев призовут? Ну-ну. Да только уж больно долго они возвертаются.

— А ты что ж? — поддел Емельян. — Меня заарестовывал. Идейный, значит. А из колхоза сбег.

Харлампий заерзал на скамеечке.

— И не мог не сбежать, — подбодрил его Емельян, — поскольку главная идея в животе находится... — Он прошелся рашпилем по подметкам, зачистил подборы, насмолил их. — Хоть по душе выбрал работу?

— Не так, чтоб и важная, — заговорил Харлампий. — А все же... Глядеть надо в оба. Бывает, песок сыпят в буксы. Проморгаешь — авария.

— Ишь ты, — качнул головой Емельян.

— Ежели вовремя заметят, как она горит, — отцеплять вагон приходится, — неторопливо продолжал Харлампий. — А не увидят — шейка оси может отвалиться на ходу. То вже большое крушение, как вагоны полезут друг на друга.

Харлампий взял сапоги, рассчитался.

— Так ты гляди получше! — крикнул ему Емельян вслед.

Он не оговорился, когда сказал, что ведет учет нанесенным ему обидам. Все записано: кто, когда и при каких обстоятельствах обидел его действием или словом. В этом списке значатся почти все крутоярцы: и его бывшая жена Глафира, и Тимофей Пыжов, и Харлампий, и Иван Пыжов, и даже Кондрат Юдин, в свое время обманувший его надежды.

Время от времени Емельян перечитывает свои записи, восстанавливает в памяти подробности, дописывает новые фамилии, факты.

Для чего он ведет этот учет? Емельян и сам не может сказать определенно и вразумительно. Но чувствует он при этом щемящую жалость к себе за испорченную, неудавшуюся жизнь и возрастающую ненависть к тем, кто каким-то образом усугублял его печальную участь. Он даже испытывает нечто похожее на удовольствие оттого, что травит свою душу.

По всем статьям разлад у Емельяна. Хозяйство рухнуло. Финотдел крепко прижимает налогом. После того, как ушла от него Глафира, живет он одиноко. Никак не осмелится жениться, злые бабьи языки «гнилым» нарекли. И пошло уже по Крутому Яру не Косой Емельян, а Гнилой.

Харлампий снова и снова возвращается мыслью к Емельке. Делает свое дело, а перед глазами Емелькин насмешливый взгляд, в ушах звучат его слова: «Отак и колхозы прихлопнутся один по одному...»

Емельян и не подозревал, какое смятение посеял в душе Харлампия. «А ты и не мог не сбежать, — сказал уверенно, убежденно, — поскольку главная идея в животе находится...»

«Что ж это получается?» — размышлял Харлампий. Он был тугодум, и ему нужно было время, чтобы разобраться во всем этом. С одной стороны, и упрекнуть его не за что: жить надо — есть надо. Вот и подался за рабочим пайком. А с другой — что же есть, ежели все побегут из колхозов? Кто будет продукты производить?

Харлампий заправил масленку, побежал вдоль состава. Хлопали, откидываясь, крышки, длинный носок масленки с любопытством заглядывал в буксовые коробки, где надо было — добавлял мазута и спешил дальше.

Любой может выполнять эти нехитрые обязанности. Для этого не надо иметь семь пядей во лбу. А вот понимать землю... Хлеб растить...

«Что ж ты тут путаешься? — в сердцах выругал себя Харлампий. — Ждешь, поки колхоз рушится? То ж, выходит, Косой правду брехал? Конец революции в деревне? Придут прежние хозяева?..»

Он сегодня же поговорит с Пелагеей. Возвращаться им надо в колхоз. Видно, на роду у них — подле земли вековать. И нечего того журавля ловить, который в небе.

Пелагея, конечно, поймет его. Она и сама поговаривает, что не усидит дома. Бегала уже к Дарье Шеховцовой, смотрела, как управляется в новом коровнике. Никак, место себе облюбовует. С ней еще надо будет посоветоваться. Нет, не о том, стоит ли идти к Игнату. То уж Харлампий настоит на своем. Тем более, Игнат приглашал их, когда отпускал с миром. Посоветоваться ему надо с Пелагеей о том, как обкрутиться до нового урожая. Или хотя бы до первой зелени протянуть. И вовсе не о себе беспокоится Харлампий. О дочке — Настеньке. Думает, как ее поддержать, как сберечь в эту трудную пору...

Харлампий торопливо тыкал носком масленки в буксы, спеша обойти буквально сию минуту отправляющийся состав. А помыслами был в колхозе, среди своих мужиков, в кругу привычных забот.

Вот уже и последний вагон. Наконец-то можно будет пройти в «брехаловку» — передохнуть, погреться, обсушиться. А дождь усилился. Преждевременно сгустились сумерки. Харлампий поднял воротник куртки, нахохлившись, шагнул на соседний рельс, услышал чей-то предостерегающий крик, и тотчас что-то огромное сбило его с ног, навалилось... И уже ничего не слышал, не чувствовал, лишь в угасающем сознании еще какое-то мгновение жил затухающий, немеющий крик.

А потом и он исчез. Все исчезло. Ничего не было: ни синюшного, не по-детски удрученного горем лица Настеньки, стоящей у гроба, ни людской толчеи, ни сумасшедших воплей Пелагеи: «Ой, что ж я содеяла, что сотворила! Это я, я убила его, свою ладушку! Я послала за распроклятушшим пайком! Казните меня люди! Казните меня!..»

Не слышал он Кондрата Юдина, пришедшего на кладбище после похорон. Кондрат присел на камень рядом с могильным холмом, вздохнул:

— Эх, Харлаша, Харлаша. Неважны твои дела. Ой, неважны. Ты ж завсегда был себе на уме, и на тебе — примудрился у такую стихию вскочить. Знать, верно кажут: судьбу и конем не объедешь. А со мной ты зря не мирил. Токи Кондрат зла не помнит. Нет. Выпьем, Харлаша. Это тебе... — Он вылил на могилу полстакана водки. — А мне — остаток. С одной посуды. Стало быть, на брудершафту, на веки вечные мировая, — Выпил, замотал головой. — Не-е, Харлаша, — продолжал раздумчиво, — не туды ты встрял. За землю тебе держаться — износу бы не было... Вот и Пелагея твоя овдовела, совсем ума лишилась. «Казните меня!» — кричит. А куда уж больше той казни, как лишиться такой опоры. Теперь кричи — не кричи. Не подмогут слезы. Не-е, не подмогут... Выпьем, Харлаша.

В этот раз Кондрат совсем немного водки отлил на могилу Харлампия, а всю остальную поторопился опрокинуть себе в рот.

— Ты звиняй меня, Харлаша, — проговорил. — Оно не жаль таго зелья, так у тебя токи дух остался, а у меня еще и плоть свою долю требует. Може, трохи не домерял — опять же, не виноват я, рука дернулась. Нерва у меня, Харлаша, хлипкой стала. — Он поднялся, надел картуз. — Покедова, Харлаша. Наведаюсь как-нибудь. — И пошел прочь, покачивая головой, искренне удивляясь: — Черт-те что. Какая-то задрыпанная «кукушка», кажись, подопри Харлаша плечом — и сковырнет с рельсов, а поди ж ты — передавила. Был Харлампий — нет Харлампия. Просто...

Кондрат сдвинул плечами, ожесточенно плюнул, махнул рукой.

16

Когда Геська — обиженный, оскорбленный — убежал из мастерской, в нем все кипело, негодовало. А потом он вдруг испугался: как идти домой? Что скажет бате?

Заныло на душе у Геськи, заскребло. Поверят ли ему дома или вот так же?.. Конечно, все на него указывают. И свои если не скажут, так подумают.

Нет, не сможет Геська выдержать этого. Уйдет куда глаза глядят. Подцепится на любой проходящий поезд и... Наверное, у него так на роду написано.

Он шел, пересекая деповский двор, еще не зная, что предпринять, на что решиться. Его окликнул Виктор — знакомый слесарь, к которому он с Сережкой иногда заходил. Жил Виктор здесь же, в деповском общежитии. Узнав, в чем дело, потащил Геську к себе.

— Несправедливость всегда, во все времена ранила души людей, — говорил он, встряхивая светлым кудрявым чубом. Он снял мазутную робу, побежал умываться, крикнул Геське: — Подожди!

Геська осмотрелся. В комнате было три койки — еще два пария жило с Виктором. Посреди — стол, застланный газетами. Над койкой Виктора висит портрет Есенина — собственноручная работа Виктора, выполненная акварелью.

В углу комнаты стоял подрамник с натянутым холстом. Виктор увлекался рисованием, и у него получалось неплохо. Однако он был лентяем. Лентяем в силу свойства своего характера. Он предавался мечтательности и созерцательности с гораздо большей охотой, чем делал все остальное.

— Ты не робей! — вернувшись в комнату, подбодрил он Геську. — «Все пройдет, как с белых яблонь дым...» Сейчас примем по маленькой, и сразу отступят неприятности.

А Геське и вправду захотелось хлебнуть «горячего до слез», такого, чтоб сняло горечь с сердца, если это в самом деле возможно.

— Закуски маловато, — сказал Виктор, обшарив тумбочку. — Хлебная корка — будет чем занюхать. Халвы немного... А-а, — махнул рукой, — сойдет.

Они выпили. В этот раз водка уже не казалась Геське такой противной, как прежде. Он быстро захмелел, но облегчения не почувствовал. Виктор, закрыв глаза, декламировал:

Годы молодые с забубенной славой.

Отравил я сам вас горькою отравой...

Геська слушал, и ему начинало казаться, что это и о нем стихи. Обида еще пуще разбередила его.

— Ты слышь? Слы-ышь, Витя? — говорил он, заметно растягивая слова. — Они на меня сваливают. А я не брал. Могу забожиться.

— Успокойся. Друзья тебе верят? Верят. Что еще надо?

— А чего обида не проходит? А? Ты ж говорил...

— Ну да, говорил. Только ее заливать надо, в вине топить. Понял? Подставляй стакан. Сейчас как рукой снимет.

И снова начал читать стихи.

— Здорово! — восхищенно сказал Геська, все больше хмелея.

— Сила. Такой поэт!

Геська слушал, подперев кулаком хмельную голову. И сладостная истома наполняла его душу. Какие-то свои, близкие ему и волнующие его образы рождались в нем, обретали плоть, воплощались в знакомые черты. Не смысл захватил его, не строки, надо прямо сказать, не имеющие к нему никакого отношения. А тон, созвучие с теми чувствами, которые пробудились в нем последнее время. И та далекая женщина — предмет любви поэта, его взволнованного, страстного обращения к ней — вставала перед Геськой в образе Люды. Да, это ей, соседской девчонке, переадресовал Геська слова поэта:

...Поступь нежная, легкий стан.

Если б знала ты сердцем упорным.

Как умеет любить хулиган.

Как умеет он быть покорным...

Виктор читал и читал стихи по памяти из «Москвы кабацкой», из цикла «Любовь хулигана». И сам поддался их расслабляющей, гипнотической силе: склонился над столом, загрустил.

Потом Геська порывался уйти. Но Виктор его не пустил. И Геська, немного побузив, уснул. Вскоре и Виктор последовал его примеру, уже засыпая, пробормотал:

...Но и я кого-нибудь зарежу

Под осенний свист...

Так и проспали на одной койке вдвоем.

Утром, пока Геська еще спал, Виктор выкупил по карточке хлеб и ржавую хамсу. Не забыл прихватить и четвертушку за три пятнадцать — похмелиться. Пока бегал — сварился картофель в мундирах.

— Царский завтрак! — потирал руки Виктор.

Товарищи его по комнате уже ушли, и снова они остались вдвоем.

— Вставай! — командовал Виктор.

Он еле поднял Геську. У того трещала голова, и его мутило.

— Примешь двадцать капель, как на свет народишься, — сказал Виктор.

Геську едва не стошнило, когда он пил. Но странное дело, не прошло и пяти минут, как он почувствовал себя значительно лучше. А еще через некоторое время — и вовсе хорошо. Такое уж, хоть песни пой.

— А ты закусывай, — советовал Виктор. — Это нас вчера прихватило — жратвы не было. Зато уж сегодня... Бери «карие глазки», — указал на хамсу. — Первейший закусон, кто толк понимает.

После завтрака Виктор поспешил на работу, наказав Геське никуда не уходить. А Геське и самому не хотелось двигаться. Хмельная усталость разлилась по телу, веки отяжелели. Видно, неспокойным был пьяный ночной сон вдвоем на одной койке. Геська откинулся к подушке. В голове всплывали, а затем как-то терялись, исчезали мысли. Геська подумал о неродных отце и матери. И ему стало не по себе. Наверное, ищут его, как и в прошлый раз. А может быть, и не ищут. Им же указали на него как на вора. Что другое, а воровства батя не потерпит. Конечно, не ищут. Зачем им такой позор?

«И Люда, наверное, узнает. И отвернется с презрением», — как о ком-то совсем чужом и незнакомом, думал он о себе. А память подсказала услышанное вчера:

...И та, чье имя берегу.

Меня прогонит от порога...

Больше ничего Геська не помнил. Он уснул. Снилось ему что-то веселое, радостное — во сне он улыбался и даже похихикивал. И спал до тех пор, пока не пришли Виктор и Сережка.

Сначала Геське досталось от Сергея.

— Пошел вон, — отстранил его от себя, когда Геська кинулся обниматься. — Друг называется. Как с цепи сорвался, убежал. Значит, я для тебя никто?

Потом Геське давал взбучку батя.

— Ты что ж это, сукин сын, — выговаривал Кондрат Геське. — Неужто мы не знаем тебя? Нешто поверим тем харцызякам? Что ж ты бегаешь от нас с матерью, как навроде от врагов лютых? Мать всю ночь не спала. Тебя, дурака, выглядаючи, глаза просмотрела. Скоки раз вчил тебя: в беде не можно человеку одному оставаться. Последний раз кажу, вдругорядь — портки стащу! — пригрозил, будто и в самом деле сумеет справиться с Геськой.

И наконец, Геську отчитал мастер за прогул, сказал, что не все подозревали его в краже, так почему он наплевал в душу тем, кто верил ему?

— И меня ты, Герасим, обидел, — сказал он. — Не знаю только, за что? Плохого я тебе не делал...

И снова потянулись дни учебы. Теперь они выходят в депо на рабочее место. Здесь интереснее. По всем бригадам должны будут пройти.

Сережка и Геська к арматурщикам попали. Работают они под началом Степановича — подвижного, шустрого дяденьки, балагура и весельчака, однако знающего свое дело, зубы проевшего на арматуре.

— Инжектор, ребятки, для паровоза — как сердце для человека, — говорил он. — Сердце кровь гонит, а инжектор — воду в котел. Откажет инжектор — беда, уноси ноги. Так рванет, что чертям станет тошно. Потому их два ставят. На случай, если какой откажет. Только таких случаев не должно быть. Ясно? Главное — притирка клапанов. Не на порошке — на муке стеклянной притирать. А потом пемзой тертой доводочку делать. Понятно? С маслицем, чтоб все честь по чести. Хотите — научу. Нет — катитесь ко всем чертям.

— Хотим, — заверил его Геська.

— Вот это другое дело, — обрадовался Степанович. — Глядите сюда...

Сережка случайно взглянул в окно. По бульвару вдоль железнодорожной линии шли Настенька и Люда. Сережка тихонько подтолкнул товарища. Настеньку он давно не видел. После смерти отца она долго болела. А потом Сережка встретил ее по пути из школы. Шел рядом и не знал, что сказать. Уже у дома заговорил, предлагая ей свое заступничество. Очевидно, это прозвучало неуместно. На глазах у нее появились слезы. И Сережка, как мог, успокаивал ее...

Сережка вспоминал тот разговор и не заметил, как исчез Геська. Его не было в паровозной будке.

— «Хотим», — ворчал Степанович. — Вижу, как вы хотите. Лишь бы день до вечера. Уже сорвался. Ищи — свищи. Работнички.

Его внимание привлекли собравшиеся внизу люди. Они смотрели в одну сторону, а на лицах — и страх, и восхищение. Степанович проследил за их взглядами и обмер.

— Ах ты, шельмец, — еле выговорил.

Теперь и Сережка увидел Геську. Он маячил над трубой паровоза ногами вверх. Это была великолепная стойка. Временами казалось, что Геська вот-вот потеряет равновесие и грохнется вниз. Но всякий раз, умело сбалансировав, он оставался на высоте.

Это зрелище привлекало все больше людей. Они не сводили с Геськи глаз, возбужденно переговаривались:

— Да что же он, негодяй, делает?

— И крикнуть нельзя — свалится.

Из депо к тендерным тележкам вышел Кондрат. Увидел всю эту картину, восхищенно воскликнул:

— Эк выкомаривает, сучий сын!

— Не шуми, — зашикали на Кондрата. — Упадет.

— Никуды не денется, — не без гордости отозвался Кондрат. — Его и хлебом не корми, а подай эту самую хвизкультуру.

Геська все еще стоял на вытянутых руках ногами вверх. Лицо его налилось кровью, в глазах замельтешили белые звезды, кромка трубы врезалась в ладони, руки дрожали.

— Кончай, стервец, представление! — закричал Кондрат, обеспокоенный тем, что все это, конечно же, станет известно начальнику депо. А у того разговоры коротки...

Геська медленно-медленно опустил ноги, сложившись как перочинный ножик, стал у трубы, глянул в сторону бульвара. Люда, шла, не оглядываясь, что-то оживленно рассказывала Настеньке.

17

В Москве только еще собирался Пленум ЦК, а разговоры о нем уже шли давно, сразу же после того, как страна отпраздновала семнадцатую годовщину Октября. В народе ходили слухи об отмене карточек на хлеб, о каких-то новых порядках в сельском хозяйстве.

Еленой владело приподнятое настроение. Она своего добилась. Вернее, и ее голос помог восторжествовать справедливости. И хоть в ответ на свое письмо в Наркомпрос она получила грубый, начальственный окрик, бригадный метод обучения, против которого Елена выступала, приказал долго жить. С какой радостью в начале учебного года они вышвырнули из классов столы и установили парты! Но главное даже не в этом. А в том, что пересматривались школьные программы, совершенствовалась методика преподавания, повышалась роль учителя.

— Оказывается, Филипп Макарович, — говорила Елена Дыкину, — при необходимости не только можно, но и нужно писать, нужно добиваться правды, бороться за нее.

— А чего эта правда вам стоила? — покачал головой Дыкин. — На вас, Елена Алексеевна, больно было смотреть.

— Это не столь важно, — ответила она. — Важнее — результат, итоги борьбы...

Пленум действительно принял решение об отмене карточек на хлеб и некоторые другие продукты, рассмотрел и утвердил примерный устав сельхозартели.

Елена воспрянула духом. Кончилась эта неопределенность, затянувшаяся полоса неудач и бед... И напрасно она вела спор с Тимофеем. Правым оказался он. Конечно, только победители могли выстоять в условиях коренной ломки сельскохозяйственных устоев страны, накопить силы и сделать первый шаг к изобилию, к удовлетворению потребностей народа.

Теперь снова проснулась в Елене жажда деятельности. Она охотно откликалась на все просьбы секретаря парторганизации, больше времени отдавала своей работе в школе. И к делам мужа проявляла постоянный интерес. Елена поддерживала Тимофея в его поисках. Правда, не так горячо, как ему хотелось бы. Повышение скорости, увеличение веса состава представлялось ей дерзким вызовом техническим возможностям транспорта. Она гордилась тем, что эта мысль появилась у Тимофея, что он берется ее осуществить. Однако, как человек несведущий в тонкостях этого предприятия, опасалась, как бы любимый человек не попал в беду.

Может быть, увлекшись всеми этими делами и хлопотами, Елена несколько ослабила контроль за Сережкой? Конечно, она в него верит. Но уже дважды ей показалось, что от сына попахивает спиртным. Елена не решилась проверить его или потребовать объяснения, боясь обидеть своим недоверием. Однако оставлять так, как есть, тоже не годится.

И еще Есенин, которого Сережка переписывает в толстую тетрадь. Елене нравится этот оригинальный, самобытный поэт. Она считает, что его произведения надо вернуть людям. Тогда не будут ходить по рукам старые издания и списки, представляющие Есенина односторонне, искажающие его творчество.

Однажды она спросила сына, чем ему полюбился Есенин.

Сережка ответил: «Всем».

Ответ не удовлетворил Елену. Тогда он сказал: «А тем, что свои чувства он так описывает, словно мои».

При этом Сережка будто даже покраснел. И перед Еленой встала еще большая загадка. О каких чувствах толкует ее сын?

Правда, она не очень придавала этому значение, понимая, чем навеяно Сережкино настроение. Не боялась его увлечения Есениным. Просто Елена знала, что придет время и кто-нибудь другой займет юношеское воображение, вытеснив все остальное. А потом еще и еще будут появляться, а затем исчезать эти увлечения, чтобы уступить место другим, пока не изведанным и потому — желанным.

Все шло естественным образом. В семье снова воцарились мир и любовь. Тимофей приезжал возбужденный, радостный: экзамены он сдал, необходимый километраж наездил, и аттестационная комиссия присвоила ему звание механика третьего класса. Теперь он — за правым крылом паровоза, водит составы до Волнова и обратно. И он видит, как успешно решаются планы второй пятилетки, принятые в начале года на Семнадцатом съезде партии. То, что намечалось по транспорту на пятилетие, на их плече сделано за год. Легкий профиль рельсов заменен тяжелым. Одновременно укрепили полотно щебеночным балластом. Намного увеличили грузооборот. Им почти не приходится отсиживаться в бригадном доме. Привел состав — сразу же подаешь паровоз на поворотный круг. Постоял немного под парами — ив обратный рейс.

Стал Тимофей машинистом, но не торопился брать тяжеловес. Оказывается, не так просто быть в задуманном предприятии первым человеком. Ответственность делает людей более осторожными, сдержанными. Правда, одни становятся такими из-за возрастающего чувства страха. Другим осторожность помогает лучше все взвесить, проанализировать, чтобы, в конечном счете, действовать наверняка.

Тимофей относился ко вторым. Он не бросался в неизвестность очертя голову. Он пробовал, экспериментировал. Ведь дело новое, его надо со всех сторон проверить хотя бы для того, чтобы из-за какой-то ерунды не погубить в самом начале.

И Тимофей тщательно выверял тяговые возможности своего локомотива. Да, он шел на нарушение существующих инструкций, наставлений и на отдельных участках пути превышал скорость. Он подтягивал реверс к центру на одно-два деления, посылал рычаг регулятора пара от себя в крайнее положение до отказа; срабатывал большой клапан, и Тимофей даже физически ощущал, как резко и колоссально возрастает мощь паровоза.

Андрей, ставший помощником у Тимофея, восхищенно говорил:

— Ну и прет, колосник ему в бок!

А совсем молодой кочегар — сын Афоньки Глазунова — испуганно ворочал глазищами.

— Не тушуйся, Ванюра, — подбадривал его Андрей. — Это только репетиция. Вот когда тысячи три подцепим, колосник ему в бок! — И хозяйски покрикивал: — Уголька подгорни, Ванюра! Да водички ему дай! С водичкой он жарче горит.

Тимофей присматривался, как ведет себя машина с повышенной форсировкой котла на спусках и на подъемах, в сушь и в дождливые дни.

А время шло, накапливался опыт. Уже можно было теребить Дорохова. Но настала плохая пора для транспорта — зима: обледенение рельсов, метели, снежные заносы, зимние туманы. Ставить под удар еще не завоевавшее признание дело Тимофей не решался. Но и зря не терял времени. Он продолжал опыты на свой страх и риск в сложнейших метеорологических условиях. Ведь грузы не будут ждать хорошей погоды, их надо перевозить круглый год.

Потому и возвращался Тимофей из поездок возбужденный и радостный, что его испытания проходили успешно. Дома его радость становилась радостью Елены. А ее рассказы о своих хлопотах, делах, переживаниях находили живейший отклик у Тимофея. И лишь по-прежнему они несколько расходились во взглядах на воспитание. Елену приводило в ужас то, что Сережка нет-нет, да и выпивает. Растерянная, в большой тревоге сказала она об этом Тимофею. А он усмехнулся:

— Эх ты, напуганная гусыня. Ты что же, хочешь, чтобы над твоим сыном смеялись? Есть мужское братство, голубушка. А этой ребятне не так выпить хочется, как показать, что и они взрослые. Понятно? Ты уж поверь мне — сам таким был.

Елена укоризненно покачала головой.

— Я-то думаю, откуда у мальчишки такие наклонности? А он, бедный, и не виноват...

Тимофей обнял жену, прижался лицом к ее щеке.

— Да-да, мать, — заговорил, играя голосом. — Нам повезло. В его пору я уже влюблялся..! Впрочем, — живо подхватил, — не удивлюсь и этому. Небось сын своего отца.

А Сережка в самом деле любил. И страдал. И испытывал муки ревности...

Они занимались в одном классе. И еще тогда эта девчушка взволновала его. Потом он ушел учиться на слесаря, а Настенька со своей подружкой Людой оканчивала открывшуюся в поселке фабрично-заводскую десятилетку.

Для него уже было большой радостью хоть издали увидеть Настеньку. Но это случалось все реже и реже.

Она заметно хорошела, привлекая внимание парней. И голенастый, еще по-детски застенчивый Сергей, с едва пробивающимся над верхней губой пушком, казался смешным со своей робкой, запрятанной за семью замками любовью. Это давняя несправедливость и неотвратимая беда сверстников: девчонка раньше становится девушкой, чем подросток — парнем. Трагедия эта не минула и Сережку. В праздничные каникулы он так и не смог подойти к Настеньке — возле нее все время был какой-то студент. Даже из своего шумливого дружного кружка, как казалось Сережке, они как-то выделялись. Он ей что-то нашептывал, и она смеялась. Он провожал ее...

А потом пришли зимние каникулы, и снова появился студент. Сережка увидел их в клубе, гордо прошел мимо, будто не замечая, будто это не у него сжалось сердце и занемело, а потом вдруг гулко забилось, готовое вырваться из груди. Студент покосился на Сережку, поправил галстук, что-то сказал Настеньке, и они оба усмехнулись, а потом примкнули к своим товарищам.

Геська увел Сергея курить. По пути говорил:

— Мы некрасивые. Нас не за что любить. Посмотри на себя: шинель, ворот рубашки распахнут.

— А мне так легче дышать, — зло отозвался Сергей.

— Мы что? Мы — работяги. А пижоны инженерами станут, командовать нами будут.

Сережке никогда не приходила в голову такая мысль. Он не мог даже представить себе, что вот это различие в состоянии разрушить дружбу, привязанность, любовь...

— Да-да, — говорил Геська, с жадностью хватая табачный дым, — А наши «дамы», — он криво усмехнулся, — такие же простые, «как все. как сто тысяч других в России».

Нет, нет, Сережка не мог согласиться с этим. Настенька — исключение. Настенька — единственная в мире. И все же перед Сережкой рушилось что-то важное, значимое. Правда, он не говорил Настеньке о своей любви. Он больше молчал. Но в его взглядах, во всем его поведении, в поступках разве трудно ошибиться?

Они отыскали Виктора, забивавшего «козла», зашли в магазин, а потом направились в общежитие. Скрипел под ногами снег, лунный, таинственный, причудливый свет лежал на заиндевевших деревьях. Придерживая бутылку, Виктор мечтательно проговорил:

— Найти бы клад с золотишком да нагрянуть в торгсин!.. А там, братцы мои, и джин английский, и французское шампанское, и шпроты, и сардины, и икра черная, и икра красная, и прочая, и прочая невообразимая закусь.

— А-а, — махнул рукой Геська. — Русская горькая похлеще всяких джинов.

А Сережка молчал. И у него очень плохо было на душе.

Хлебнув водки и сразу захмелев, он вдруг пришел к выводу, что Геська прав, что она, Настенька, «такая ж простая, как все...», если, не хуже. Она предала его любовь, насмеялась над самыми чистыми, самыми сокровенными его чувствами.

— «Вы помните, — читал Виктор под перебор струн, — вы все, конечно, помните...» — Резко отбросил гитару, — Что ж, мы тоже можем написать письмо. Как, братва?..

В это письмо Сережка вложил всю свою боль, всю горечь пережитого, все то, что было, но больше — чего не было, что дорисовывало ему воображение, что подсказывала пьяная злость. Он еще не знал, что любовь вольна, как ветер, что она не терпит принуждения, не поддается каким-либо условиям. Многого еще Сережка не знал. Он любил и требовал ответного чувства. И, разуверившись, ревновал, загорался местью. Карандаш птицей порхал над бумагой.

— «Излюбили тебя, измызгали — невтерпеж, — диктовал Виктор. — Что ж ты смотришь так синими брызгами? Иль в морду хошь?..»

— Продались, — бубнил Геська. — Интересно, за сколько они продались?

Он имел в виду и Люду, тоже примкнувшую к студенческой компании.

Нет, Сережка, конечно, не соображал, что творит. Письмо передали Настеньке. А через два дня Люда шепнула Сережке:

— Что ты наделал? Дурак ты, дурак. Тебя она любила...

И сунула ему в руку записку.

Настенька писала, что хочет с ним встретиться. И место указала, и время. Записка была сухая, холодная.

Только теперь понял Сережка всю мерзость содеянного. Как на плаху, шел он на это свидание.

Она пришла бледная, непривычно серьезная, сдержанная. Лишь кивнула слегка и пошла по заметенной снегом дороге.

— Ты можешь забыть? — тихо молвил Сережка.

Настенька не ответила. Она думала о своем. «За что? — спрашивала себя. — За что так надругался?» И цепенела от обиды.

— Как ты мог, вот так?..

Сережка усиленно тянул папиросу.

— Как ты мог?..

— Я не хотел.

— С Геськой упражнялись?

— Втроем.

— И Виктор? — удивилась.

— И Виктор.

— Как же так?.. Он мне дружбу предлагал.

— Дружбу?..

О святая простота! Какой же ты глупец, Сережка! Нет, не глупец. Ты, очевидно, не от мира сего. Ты даже не мог подумать, что среди друзей возможно такое вероломство.

— Так вы втроем смеялись, выдумывали гадости, чтобы было обидней и больней? — уточнила Настенька. — Что ж, своего добились.

А потрясенный предательством Виктора, Сережка онемел. Он чувствовал, что теряет Настеньку. Смотрел на ее строгий профиль и любил еще больше, еще отчаянней.

...Злобствовал ветер, мел поземку. К ночи усиливался мороз. На пустынной завьюженной дороге — двое. Они удручены. Это ясно с первого взгляда: веселье и радость не сутулят плеч. На нем железнодорожная шинель и собачья шапка. Ворот рубахи распахнут. Руки — в карманах. Она куталась в осеннее пальтишко, заталкивала под платок выбившуюся наружу непослушную заиндевевшую прядку волос. Он ковырял носком ботинка сугроб. Слушал завывание ветра. В голове пронеслось: «Как будто тысяча гнусавейших дьячков, поет она планидой — сволочь вьюга...»

— Простудишься, — сказала она. — Закрой душу.

У него появилась надежда.

— Может, забудем? — кинул на нее неуверенный, спрашивающий взгляд.

Она смотрела в сторону. В ее глазах все еще жили и недоумение, и обида. Медленно и непреклонно качнула головой.

— Не провожай меня.

И она ушла, как уходят навсегда, — торопливо и не оглядываясь.

18

Не было, наверное, в Крутом Яру такой семьи, которой бы не коснулась беда. Одних, правда, лишь чуть заденет, а на иных насядет и толчет, толчет... И тогда, сочувственно вздыхая и боясь накликать несчастье на себя, люди говорят; «Пришла беда — отворяй ворота».

Вот так и с Пелагеей Колесовой случилось. Похоронила сынишку. Куда уж быть большему горю? Столько пережила! Так исстрадалась! Глаза выплакала! Казалось бы, и хватит одному человеку этой тяжести. Но только приподнялась Пелагея, только-только начала приходить в себя — погиб Харлампий.

Пелагея едва не тронулась умом.

— О господи! — кричала в исступлении. — Есть ли мера твоей жестокости?!

— Вспомнила творца нашего? — услышала тихий вкрадчивый голос. — Тем, кто забывает, он напоминает о себе...

Чуть позади Пелагеи стояла монашка. Пелагея видела ее на похоронах Авдея Пыжова. Обернувшись к ней, сквозь плач проговорила:

— Что ж, ему мало было сыночка? Дитя безвинного?

— Знать, велики твои прегрешения перед ним...

— Так ведь он велит прошшать ближнему своему, а сам, как тать: навовсе обездолил, радость и опору отнял.

— Паче всего бойся хулить имя его. — Голос прозвучал строже, внушительней. — Радость твоя — в нем. Он — опора твоя...

Зачастила к Пелагее сестра Алевтина. И один вечер просидела, толкуя о боге, и другой, и третий. Она ездит по тем местам, где нет церквей. Договаривается с верующими, какие и кому нужны требы. О времени сговаривается. А потом приезжает батюшка и крестит детей, поминает умерших, венчает, освящает жилища...

А вместе с Алевтиной обсели Пелагею свои, крутоярские старушки богомольные — крестились, шептали молитвы, укоряли:

— Забыла ты слово божье.

— Отступилась от веры.

Пуще всех бабка Пастерначка наседала:

— Грех-то какой! К закрытию храма руку свою приложила.

— Ох-хо-хо, — вздыхала сестра Алевтина. — Разорение храмов божьих — самый тяжкий грех.

Старушки поддакивали:

— Самый страшный.

— Вот господь и покарал, Пелагея.

— Да я ж, как все, — лепетала Пелагея, убитая горем, вконец издерганная. — Что ж он на меня одну?..

— Не ропщи, Пелагея. Не ропщи. Благодарствуй спасителя — к себе призвал и сынишку твоего и мужа.

Пелагея никак не могла сообразить, как же это получается. Если это он, всевышний, покарал, так за что же его благодарить?

— Неисповедимы пути господни, — поучала сестра Алевтина. — Не нам, простым смертным, судить о его деяниях.

Но Пелагея все еще пыталась разобраться во всем этом.

— Упорствуешь в своей ереси?

— Ой Пелагея, не гневи господа нашего, — шамкали старухи.

— Он милостив, наш утешитель, — шелестели сухие губы сестры Алевтины. — Доверься ему, и тебе станет легче. Помышляй не о мирской суете, а о том, какой предстанешь в судный день пред его светлым ликом...

Пелагея скорбно качала головой, думая о своей утрате, о свалившемся на нее несчастье.

— Берегись, — голос сестры Алевтины понизился до зловещего шепота. — Ему все ведомо. Он все видит... — И снова — вкрадчиво: — От тебя тоже зависит, откроются ли перед твоими близкими врата рая или будут они вечно мучиться в геенне огненной.

— Что же мне делать? — в великой тревоге спрашивала Пелагея.

— Просить господа нашего о милости к рабам его Харлампию и отроку Димитрию.

— Молиться... — добавила бабка Пастерначка.

— Верить...

— Господи! — взвыла Пелагея. — Коли призвал их к себе, так пристрой же своей властью, где получше. А я уж для тебя все сделаю!

Сестра Алевтина испуганно осенила Пелагею крестом.

— Свят, свят. Упаси и помилуй. Что ты?! Кто же торгуется с господом богом?

— Совсем рехнулась, — осуждающе проговорила бабка Пастерначка.

— Да как же к нему обрашшаться? — растерялась Пелагея.

— Просто — верь. Проси и верь. Он сам увидит добро, содеянное тобой. И ответит добром. Для начала если б ты разрешила останавливаться у себя батюшке. — Сестра Алевтина испытующе глянула на Пелагею. — Богоугодное это дело. Зачтется...

— Пусть останавливается, — согласилась Пелагея.

А потом приехал отец Феодосий — молодой, красивый, с небольшой темной бородкой, с глазами выразительными и блестящими, обрамленными густыми длинными ресницами.

— Мир и благодать дому сему, — заговорил, входя в комнату. Благословил хозяйку. Осмотрелся. Помещение ему понравилось: просторно, чисто, опрятно. И хозяйка, судя по всему, надежная.

Вот так и стал дом Колесовых чем-то вроде молитвенного дома. Алевтина помогла Пелагее обзавестись иконами. Сходились сюда верующие слушать проповеди. В дни приезда отца Феодосия несли сюда крестить детей. И приходили молодые пары тайно венчаться после того, как регистрировали свой брак в сельсовете...

Все больше и больше засасывало Пелагею. Без молитвы и спать не ляжет. Без молитвы не начнет день. Без молитвы за еду не примется. И постится вовремя. Ревностно бьет поклоны перед ликом святителя, выпросив эпитимию за то, что отступилась от веры. И все это ради того, чтобы им, покойникам, сладко жилось на том свете. Ради того, чтобы с Настенькой ничего не случилось. Да, может быть, имела в виду и себе вымолить местечко где-то рядом со своими безвременно усопшими.

И отец Феодосий все больше нравился Пелагее своим обхождением — кротким да смиренным.

— Был бы чуть поавантажней, — говорили о нем старушки. И умиленно добавляли: — Зато уж точный тебе ангелочек. Ну, с иконы снятый, и все тут...

А в дом к Пелагее все чаще приходили люди из далеких хуторов, уже не говоря о своих. Даже небольшой хор собрали. Антонида Пыжова в нем поет — тоже утешение ищет в жизни своей разбитой, исковерканной. Так и не,знает она, вдовой осталась или жив где-то Василий, да не отзывается.

И кто ни идет — хоть что-нибудь несет. Приношения принимает Алевтина. Часть отвозит отцу Феодосию, который лишь иногда остается ночевать, задержавшись допоздна. Остальное же оставляет Пелагее. С ней она и живет почти безвыездно. И еще Пелагее платит за то, что домом ее пользуются. Вот с этого и живет Пелагея. Звали в колхоз — не пошла. Сам председатель приходил, предлагал помощь.

— Не займай меня! — ощетинилась. — От вас все беды на голову мою разнешшасную!

Не удалось Игнату разубедить Пелагею. Раздосадованный, опечаленный ушел.

Попыталась было Настенька сказать матери, что эти сборища мешают ей учиться, что ей уже перед товарищами своими стыдно: не дом, а церковь.

Пелагея прикрикнула на нее:

— Молодая ишшо матери указывать! Стыдно ей. А жрать не стыдно?!

Словно кнутом стеганула Настеньку — отпрянула, побледнела.

Не было, наверное, в Крутом Яру такой семьи, которой бы не коснулась беда. И лишь новый дом Петра Ремеза она обходит стороной. Может быть, потому, что отгорожен он от внешнего мира высоким деревянным забором — доска к доске, и щели не найти. Ворота запирались замком. И от калитки до крыльца бегал на цепи кобель, купленный у Емельки.

Полной чашей был дом Петра Ремеза. Даже в самое трудное время ни в чем здесь не ощущали недостатка.

Петр работал все там же — в сельпо. Сам экспедитор, сам грузчик, сам возчик. На базах знакомство заимел, хорошими друзьями обзавелся. Делал с ними «финты», как говорят, рука руку моет. Однако на большие дела не решался. И Степанида удерживала из боязни.

— По нынешним временам, — говорила она, — если накроют — не сносить головы.

А когда базы тоже опустели, пришлось Петру тряхнуть золотишком. Сначала присматривался, не ловушка ли этот торгсин.

— Кто его знает? — рассуждала вслух осторожная Степанида. — Принесешь золото, а тебя за это самое место: показывай, где остальное лежит? Да туда, где Макар телят не пас. От них всего можно ждать, — повторяла свою любимую фразу.

Бывая в городе, Петро несколько раз заходил в магазин торгового синдиката, будто ради любопытства. Люди сдавали золотые вещи, монеты, зубы, безделушки... Получали то, что просили, и уходили. Никто у них не спрашивал ни фамилии, ни адреса. Никто не задерживал. И Петро осмелел. Нет-нет и смотается, бывало, в торгсин. А в нем все можно было достать. Только брал Петро самое необходимое. И тут прибеднялся: привезет колечко ли, крестик, цепочку ли золотую и жмется, спорит с приемщиком за каждую унцию. Муку, жиры, сахар выбирал Петро, ни разу не позволив себе взять ни вина, ни Танюшке сладостей.

Да, не бедовали в этом доме. А жизнь все равно текла безрадостно, тягуче. О чем бы ни начинался разговор, обязательно к деньгам сводится, к тому, что экономней надо жить, бережливее, не распускать желудки. И все прислушиваются: где? что? как?.. Петро из города слухи привозит один другого страшнее.

— Таньку не выпускай за ворота, — сказал как-то.

— Что с ней станется?

— А то, что детей крадут. Банду накрыли...

Степанида перекрестилась.

— Не приведи, господи. — И зло добавила: — Дожились. Дохазяйновали! Скоро сами себя поедят.

Она негодовала, злословила. Ей жаль было истраченного золота. Она никак не могла смириться с тем, что часть его пришлось отвезти в торгсин.

А жизнь выравнивалась, улучшалась. У людей повеселели лица. И только в доме за высоким забором все оставалось по-прежнему: мрачно, настороженно, безрадостно.

К этому времени Петро снова сошелся поближе с Емельяном Косовым. Даже немного поддержал его в трудную пору, кое-чем делился с ним.

Гонор давно оставил Емельяна. Тихим да смирным стал. Потрафляя Петру, говорил, не стесняясь своего бедственного положения:

— Прижало так, что мало ноги не вытянул. — И не забывал всякий раз добавлять: — Спасибо, Петро. Жизнью тебе обязан.

Петро отмахивался, хотя ему и лестно было слышать такие слова.

— Свои мы люди, Емельян, — говорил в таких случаях. — Кого тогда выручать, как не своего.

Казалось, поддерживая связь с Емельяном, Петро не преследовал какие-то особые цели. На самом же деле, зная злобный характер Емельяна, Петро поддабривался к нему. Тем более, такая дружба ни к чему его не обязывала, и связь эта ему лично ничем не угрожала, так как Косова давно оставили в покое, предоставив ему возможность «перековываться» самостоятельно.

О, совсем иначе повел бы себя Петро с Емельяном, если бы знал о его ночных прогулках. Несомненно, и ноги его не было бы у Емельки, потому что, конечно, небезопасно быть другом того, кто выводит из строя подвижной состав транспорта. А Емелька наспециализировался сыпать песок в буксы вагонов... И тешит себя тем, что кто-то отвечает за это. Кого-то снимают с работы, отдают под суд, садят в тюрьму. А что? Он тоже сидел... Рушится счастье чьих-то семей? Ну и пусть. У него тоже не стало семьи...

Об одном только сожалеет Емельян: что горят эти буксы где-то, что где-то валятся под откос поезда, а он не видит результатов своих стараний.

Да, перетрусил бы Петро, узнай он, чем занимается безобидный ремесленник. Но Емельян даже не затевал прежних разговоров. Запомнил, как к ним отнесся Петро, отмахивающийся от политики, как черт от ладана. Потому и толковал он больше о том, что починки не несут, что почти в каждой семье есть свои доморощенные сапожники и необходимый инструмент.

К Емельяну Петро заходит, когда «половинкой» обзаведется.

— Вот где благодать, — говорит, появляясь на пороге Емелькиного дома. — Уже одно то, что баб нет, сердце радует.

Емельян уже знает, что и к чему — переворачивает табличку на обратную сторону, где написано: «Закрыто».

Любит Петро выпить не спеша, с разговорами. Дома — обязательно Степанида вмешается со своей критикой, перепортит все. В забегаловках тоже — толчея, суматоха, галдеж. Зато уж у Емельяна... По чарке выпьют — новостями поделятся. По другой — глядишь, кому-нибудь косточки перемоют. Еще по одной — о бабьей вредности можно душу излить.

Нынче Петро одно дельце провернул со своими знакомыми из промтоварной базы. Хорошие деньги взял. Со свежей копейки прихватил бутылку, чтоб не пересыхал тот родничок, откуда они чистенькими плывут ему в карман.

Выставил Петро водку, развернул сверток с закуской.

— Кто это в черную рамку попал? — бросив взгляд на промасленную газету, спросил Емельян.

— Ты что, с луны свалился? — удивился Петро. — Об этом же только и толкуют.

Емельян расправил газету, быстро пробежал глазами сообщение об убийстве Кирова, посмотрел на портрет, обведенный траурной каймой, медленно, не без злорадства проговорил:

— Кокнули. Верного сына...

— У партейных форменный переполох, — вставил Петро.

— За этого упокойника не грех и выпить, — не слушая его, продолжал Емельян. — А еще больше — за сокола, что выклевал такую знатную птицу.

— Видать, отчаянный.

— Не тебе чета, — упрекнул Емельян.

Петро охотно согласился:

— Я для такого дела не гож.

Они еще посудачили. Распили водку. И когда Петро ушел, Емельян снова принялся перечитывать так обрадовавшие его строки.

«Значит, и там имеются свои люди, ежели в самый Смольный пробрались, — размышлял он. — Это уже неплохо». И возбужденно потирал руки: Сознание того, что он не одинок, что где-то, может быть, совсем рядом, есть его единомышленники, приободрило Емельяна.

Конечно, без труда не вынешь и рыбку из пруда. Приходится рисковать. Недавно и его чуть не сцапали. И сейчас не может понять, что же произошло. Возле состава встретился он с самим начальником милиции, возле буксы, в которую сыпанул песок.

«Чего шляешься по путям? — приглушенно, зло сказал Недрянко, снимая руку с кобуры. — Марш отсюда!»

Емельян уже прощался с волей. Растерянно пробормотал, что уголька вышел насобирать. Даже не сообразил, как нескладно соврал. В самом деле, кто же собирает уголь в темноте? А когда понял, что его отпускают с миром, пустился со всех ног.

«Пронесло. Слава богу, пронесло!» — ликовал он.

Вот как было. Просто повезло ему. Оказывается, в тот вечер воры ограбили поезд. Преступники скрылись. Их стали искать в Крутом Яру. Обысками руководил Недрянко.

«Непременно нагрянет, спросит, что возле состава делал», — в тревоге думал Емельян.

Однако время шло, а его никто не тревожил. Так и вышел сухим из воды.

19

Лаврентий было собрался податься в деревообделочный цех вагоноремонтного пункта. Он даже ходил туда, смотрел. Работа не пыльная, а денежная: заделывать дыры в стенках вагонов, чинить полы, крыши, ремонтировать борты железнодорожных платформ. Для такого специалиста, как он, — дело плевое.

Но тут случилась беда с Харлампием, и призадумался Лаврентий: ведь не пойди Харлампий на производство — был бы жив.

А потом стала вольная продажа хлеба — совсем отпала необходимость искать пропитания где-то на стороне. Успокоились «беженцы», навалились на работу вместе с теми, кто и не думал трогаться с места.

Игнат собрал правление совместно с активом. И выглядел он словно именинник. Исчез страх, что артель вот-вот распадется. Партия нацеливает на хозяйственное укрепление колхозов. Игнат вспомнил схватку Изота с Тимофеем. Ведь Тимофей еще в то время предвидел, в каком направлении должны развиваться колхозы.

Об этом шла речь и на Втором съезде колхозников-ударников. С волнением следили крутоярцы за работой съезда. Со всей страны съехались в Москву представители колхозного производства. Решали, как вести дела, как жить.

— Что ж, товарищи, — заговорил Игнат. — С новым примерным Уставом сельхозартели мы ознакомились. Подходит он нам по всем статьям.

Его поддержали — многоголосо, шумно:

— Може, хоть порядок какой встановится.

— Теперь каждый будет иметь общий интерес.

— Лучше сработаем — больше получим.

— Зараз не о заработке думать надо, — вмешался Иван Пыжов. — Заработок сам по себе придет, ежели о деле как следует дотолкуемся.

— Верно! — поддержал его Игнат. — Иван верно кажет. У нас как бывает? Курочка еще, звиняйте, в гнезде, а бабка уже со сковородкой носится. Считаем, что получать. А нам бы, в первую голову, похлопотать про урожай.

Предвесенние хлопоты захватили всех: готовили семена, ремонтировали инвентарь, сбрую, вывозили на поля навоз. Привычные это работы. Из года в год занимаются ими хлеборобы. Но нынче по-особому брались за дело — с каким-то небывалым подъемом. А все потому, что снова воскресла надежда.

Мысль электрифицировать село подал Савелий Верзилов. Сельсовет выделил для этого часть средств. Приобрели столбы. Дорожный мастер разрешил взять старые, ненужные рельсы.

И начались работы по электрификации Крутого Яра. Игнат освободил Семена от вывозки на поля навоза. Там конной тягой обходились. А Семен на тракторных санях подвозил рельсы, проволоку. Бригаду его укомплектовали ребятами, такими, что дело горит в руках.

По-разному восприняли эту затею крутоярцы. Одни всячески поддерживали, помогали ямы рыть, ставить столбы. Иные же скептически щурились, мол, нашли куда деньги убивать.

— Лучше бы дорогу в поселок проложили, — говорил Лаврентий Толмачев. — В распутицу черт ногу сломит на тех колдобинах, а мы, смертные, и подавно.

— Век прожили без этого самого электричества, — вторили ему, особенно пожилые.

Но дело застопорилось. Электростанция не разрешила подключиться к сети.

На тот случай Громов прикатил. Дошло до него, что крутоярцы занялись электрификацией. Решил сам посмотреть. Что, если увлеклись и забросили подготовку к севу? Председатель новый, неопытный, чего доброго, дров наломает.

Вошел в правление, а там галдеж. Обсели мужики Игната, шумят:

— Допрежь разузнать надо было!

— Пустил на ветер денежки-то наши!

— Какие денежки?! — кричал Игнат. — Почти задаром линию провели.

— А что с того? Без толку маячат те столбы перед глазами.

— Сколько труда положили! Лучше бы его земле отдать.

— Вот это верные слова! — воскликнул Громов и двинулся от порога. Обошел собравшихся, поздоровался с каждым, — Посевная на носу. О хлебе надо думать.

— Не хлебом единым жив человек, — возразил Игнат.

Громов нахмурился.

— Ты мне, Игнат Прохорович, баки не забивай, — сказал недружелюбно. — Эту премудрость и без тебя постиг. Говорю о том, что болит.

— Можно подумать, что нам оно не болит, — отозвался Игнат. — В этой посевной, Артем Иванович, жизнь наша.

Игната избрали колхозники своим председателем сразу же после того, как Холодов ушел возглавлять политотдел, созданный при Алеевской машинно-тракторной станции. И не ошиблись. Помимо того, что знает, Игнат землю, как самого себя, еще и хитринка в нем гнездится, без которой никак нельзя вести хозяйство.

Окунулся Игнат в дела с головой. Днем — хозяйственные хлопоты, ночами — над книжками корпит. Грамотишка-то у него лишь та, что в ликбезе получил. Берет у Елены задания и учится. Политграмоту штудирует, историю. Газеты перечитывает от первого до последнего слова.

И внешне изменился Игнат. Видать, новое положение обязывало. Подтянутей стал, бороду подстригает, в разговоре нет-нет и книжное словцо вставит. Однако, где надо, сереньким прикинется.

Нынче он сразу сообразил, с чем Громов пожаловал. Совсем недавно в райкоме был разнос тем председателям, которые отвлекаются от подготовки к весне. Потому Игнат и сориентировался, какой тактики ему придерживаться. У них тоже еще не все сделано. И тем не менее, он счел возможным сказать:

— Днями, Артем Иванович, сбирался докладывать. Заканчиваем работы. — Повернулся к Ивану Пыжову: — Так, Авдеевич?

— Точно.

— Остаются кое-какие мелочи, — продолжал Игнат. — Управимся.

Это заявление не было ни бахвальством, ни очковтирательством.

Впереди еще достаточно времени, чтобы встретить посевную во всеоружии. Игнат уверен, что так оно и будет.

— Смотри, — предостерег Громов, — весной никакие оправдания не будут приниматься во внимание. — И тут же удивился: — Как это вы успели сработать на два фронта?

— Сработали, — сказал Игнат. — Да только, выходит, напрасно пупы надрывали. Начальник электростанции отказался давать нам энергию. Уломал бы его? А? — с надеждой взглянул на Громова.

Артем присвистнул:

— Вот оно что... тут, братцы, и я бессилен. На его стороне закон. Он бережет государственную собственность.

— А мы что, не государственные? — спросил Иван Пыжов. — Другого сорту, или как? Что ж нам, всю жизнь в потемках проводить?

— Не сразу Москва строилась, — отозвался Артем. — Погодите малость. Все будет.

— Будет вам и белка, будет и свисток?

— Угу, — закивал Громов. — Не верите? — Обвел взглядом присутствующих.

— Так семнадцать годов прошло! — возбужденно воскликнул Игнат. — Днепрогэс построили! А мы только и того, что заменили лучины да жировики гасом.

— Только ли? — сощурился Громов.

Семен Акольцев взволнованно слушал этот разговор. Для него секретарь райкома был чуть ли не сверхъестественным существом. И вдруг ему так прекословят... К тому же явно несправедливо умаляют то, что сделано. Особенно дядька Иван. Ведь такой путь прошли! Сломили сопротивление кулачества. По всей стране утвердились колхозы. Победил социализм. У них, в Крутом Яру, тоже на каждом шагу проглядывает то новое, что родилось в жизни. Как же можно не замечать этого?! И Семен не выдержал:

— Не путайте, дядька Иван, грешное с праведным.

И тут же смутился, умолк.

— Ну-ка, ну-ка, — подбодрил его Громов. — Растолкуй товарищу его заблуждения.

— Электричество нам, товарищ секретарь, во как нужно, — провел Семен рукой по шее. — Тут я с ним согласен, — осмелел Семен. — А вот то, что совершили, тоже надо видеть. Я так понимаю.

— Правильно понимаешь, — сказал Громов.

— И не забывать, что социализм есть Советская власть плюс электрификация всей страны, — вставил Игнат.

— Формулу заучил, — кивнул Громов, — верно, к тому идем. Да только и с возможностями нужно считаться.

— Мне черт с ним, с тем светом, — ворчал Иван. — Детишков жалко. Портют глаза над книжками, при том окаянном светильнике уроки делаючи. Угорают. Наши ведь. Смена...

Громов задумался, затеребил искалеченное ухо. Конечно, если идти по официальной линии, ничего не получится. Еще и хвост накрутить могут. А если использовать свое влияние, свои связи...

— Возможности, Артем Иванович, в наших условиях имеются, — не унимался Игнат. — В поселке своя электростанция. Надо-то нам самую малость. И не задаром. Пусть плату берут от лампочки.

— Вы уже не откажите, посодействуйте, Артем Иванович, — подхватил Семен.

И вот эти просительные интонации сделали то, что казалось невозможным. Снова Громовым овладело приятное ощущение своей значимости. Да, он может отказать — оснований для этого больше чем достаточно: всему свое время, а сейчас главная задача — обеспечить страну хлебом. Чтобы добиться этого, нельзя распылять силы. Но он может и помочь. Достаточно его слова...

— Что ж, — медленно заговорил. — Придется выручать, коли уж так просите.

— Вот это разговор! — прогудел Иван Пыжов.

— Премного благодарны, — подхватил Семен.

А Игнат молчал, теребил стриженую бороду.

— Сомневаешься? — удивился Громов.

— Как можно! — пытаясь пригасить вспыхнувшее в глазах лукавство, воскликнул Игнат. — Все знают: коли уж Артем Иванович пообещает...

— То-то, — усмехнулся Громов. — Электрифицируйте. Стройте в Гагаевке социализм.

— По тем столбам и радиотрансляционную сеть с поселка проведем, — выхватился Семен.

— Молодец, — похвалил его Громов. — Будут затруднения — приходи прямо ко мне.

И вдруг умолк, почувствовав, что повторяет Заболотного, чью манеру держаться с людьми сам же осуждает, Артем нахмурился, досадуя на себя. «Вот так она и въедается, эта ржавчина», — пронеслось в голове.

А Игнат обеспокоился, не раздумает ли Громов. Поднялся, протянул ему руку.

— От имени и по поручению... дай-ка я тебе, Артем Иванович, руку пожму.

— Черти полосатые! — рассмеялся Артем. — Думаете, секретарь райкома может закон нарушить? И ему ничего не будет? Толкаете вы меня, братцы, на преступление. Ну, да ладно уже. Если удастся — попробую помочь.

Возле машины столпились вездесущие мальчишки. Те, кто посмелее, касались ее полированных боков, заглядывали через стекла на приборы, с опаской косясь на шофера: и рассмотреть получше хочется эту диковину, впервые примчавшуюся к ним в село, и неизвестно, как поведет себя парень, сидящий в машине. А шофер опустил стекло, когда ребята уже чересчур навалились на автомобиль, сказал:

— Ну-ка, братва, задний ход!

Мальчишки шарахнулись в стороны. Однако, видя, что опасность не угрожает, снова подступили ближе, переговариваясь:

— А у него пальца нету на руке.

— Дядь, тебе машина палец оторвала?

Не знали они, что задели самое больное место Анатолия. Мальцом он из самопала стрелял, трубку разорвало, и палец срезало. А теперь из-за этого злополучного пальца не допустила его медицинская комиссия к занятиям в аэроклубе. Как ни просился, как ни доказывал — не взяли. Расстроился Анатолий. Мечтал летчиком стать, мчаться по воздушным дорогам, не ожидая, пока тебе сделают нужную стрелку, а ничего из той мечты не вышло. Совсем пал духом Анатолий. Хорошо, что Громов встретился. Поинтересовался, скоро ли мертвые петли будет выписывать в воздухе. Не забыл, оказывается, их давнишний разговор. Анатолий пожаловался на свою горькую судьбу. Громов и забрал его к себе шофером. Двигатель-то Анатолий хорошо знает. Подучился малость баранку крутить и принял машину. Все же не привязан к рельсам — мчи, куда вздумается, на все четыре стороны.

Такое-то приключилось с Анатолием. А тут еще эти пацаны. Анатолий приоткрыл дверку, будто намереваясь выйти.

— Вот я вам задам!..

Мальчишки настороженно отступили, готовые дать стрекача. Стояли в безопасном отдалении, пританцовывая и толкаясь, кто в валенках, кто в сапогах не по росту или в сбитых опорках. Одни в шапках, другие в картузах. Самый меньший — видимо, в материном платке, концы которого, перекрещиваясь на груди, были завязаны сзади. И одежонка на них пестрая: зипунишки, поддевки, фуфайки, заплатанные полушубки.

— Компания что надо, — усмехнулся Анатолий. — Вышел из машины, прихватив тряпку, открыл капот, позвал: — Ну, механики, мотор хотите поглядеть? Подходи ближе.

Вторично приглашать не потребовалось.

— Только руками не трогать, — предупредил Анатолий. — Вот свечи, бензонасос, карбюратор...

—  А ты, дяденька, рявкни машиной.

— Ишь, чего захотел. Нельзя рявкать без дела. Вот буду трогаться с места, тогда по всем правилам надо подавать сигнал, мол, берегись, наеду.

— Покататься бы...

— Ну, этого я вам сейчас не обещаю. В другой раз покатаю. Сейчас уже некогда.

На крыльцо вышел Громов в сопровождении Игната и других мужиков.

— Сделаем, как условились, — говорил он.

Анатолий включил зажигание, взял заводную ручку.

— Давай, братва, теперь подальше. — Крутнул ею раз, второй. Поколдовал над мотором, сунувшись головой под капот. Снова крутнул, и мотор заработал.

Громов попрощался со всеми за руку, а Игната отвел в сторону:

— Револьвер есть?

— А что?

— После выстрела в Смольном кое-где подняло голову недобитое отребье. Если оружия нет — получи в райотделе милиции.

— Ладно, — кивнул Игнат, заранее зная, что не пойдет ни за каким оружием.

— Ну, смотри. Да повнимательнее приглядывайся к людям, — сказал Громов, усаживаясь в машину.

Анатолий включил первую скорость, вторую и, разогнавшись, перешел на прямую передачу, нажал на газ. Машина стремительно рванулась вперед. Следом за ней пустились мальчишки, но сразу же отстали.

— Интересный народ, — весело проговорил Анатолий.

Громов не поддержал разговор. Сидел нахохлившись, строго смотрел вперед на дорогу. Вчера в обкоме партии он слушал лекцию о международном положении. Неспокойно в мире. Тревожно. Япония разожгла пожар войны на Востоке, оккупировала Маньчжурию, ведет бои в Китае. Фашизм пришел к власти в Германии. Вводится всеобщая трудовая повинность. Огромные средства идут на вооружение. «Пушки вместо масла», — провозглашают идеологи фашизма. Они призывают немцев подтянуть животы сейчас с тем, чтобы в будущем получить все богатства мира. В центре Европы образовывается очаг войны.

Надо держать порох сухим! Как надо двигать экономику! Выполнению этой задачи служит второй пятилетний план развития народного хозяйства. Один за другим встают в строй действующих новые заводы: «Азовсталь», Новокраматорский машиностроительный, «Запорожсталь», Криворожский металлургический, Харьковский турбинный. Открываются новые шахты... Реконструируются старые заводы и рудники. Возникают угольнометаллургические базы на Урале, в Сибири. Каждый день газеты приносят вести о победной поступи пятилетки. И это в условиях непрекращающегося сопротивления вражеских элементов. Троцкизм окончательно переродился, собрал под свои желтые знамена банду политических ренегатов, отщепенцев, стал орудием международного империализма. Исполком Коминтерна одобряет и поддерживает борьбу партии против фракционеров всех мастей за укрепление единства партийных рядов, за упрочение диктатуры пролетариата.

Его мысли прервал Анатолий:

— Артем Иванович, домой?

Громов свел брови к переносице.

— Пора обедать, — продолжал Анатолий.

— Оно и неплохо бы пообедать, — взглянув на часы, согласился Громов, — Да только вези-ка ты меня, голубчик, в райком.

У Громова была назначена важная встреча. Ноябрьский Пленум ЦК решил ликвидировать политотделы при машинно-тракторных станциях. Подходят строго обусловленные сроки реорганизации. Сегодня они с начальником политотдела должны дотолковаться, как практически осуществить эту перестройку, куда определить бывших работников политотдела. Самого начальника политотдела обком прочит ему вторым секретарем. Громов не против этого. Изот Холодов — мужик дельный. Как раз кстати подмога. Последнее время Артем совсем завяз в обмене партийных документов. Надо и заведующего отделом проконтролировать: все ли делается так, как надо? И уйму времени отбирает вручение партбилетов. С каждым членом партии надо хоть несколькими словами переброситься, пожелать добрых дел. А текущая работа! А чрезвычайные происшествия! Сейчас надо разбираться, кто виноват в том, что запороли только вчера отремонтированный паровоз. Сорвались перевозки грузов, нанесен ущерб соцстроительству. Вот и успей всюду вникнуть.

Да, это хорошо, что в райкомах вводится должность второго секретаря. Объем работы все возрастает, задачи усложняются. Одному человеку подчас просто физически уже невозможно со всем справиться.

Громов покосился на шофера:

— Ну, что надулся?

— Вам-то ничего, — проворчал Анатолий, осторожно «пересаживая» машину через рытвину. — А мне опять от Клани Григорьевны влетит.

— Боишься? Вот не думал. Ну да ты не переживай, я тоже боюсь.

Анатолий рассмеялся.

— Да-да. Скажу тебе, — доверительно продолжал Громов, — беда. Раньше, бывало, поел — хорошо, нет — ну и ладно. Сменил рубашку/ не сменил — никому до того дела нет. Когда спать лег, когда поднялся — никого не интересует. Сам себе хозяина сам пью, сам гуляю... А теперь... Слушай меня, парень. Не женись. Страшнее жинки зверя нет.

— Так-то я вам и поверил.

Они подъехали к райкому. Громов толкнул дверку.

— Ладно, — проговорил Анатолий. — Смотаюсь я сейчас к вам домой. Может быть, Кланя Григорьевна передаст что-нибудь перекусить.

— Вот это дельный разговор! — оживился Громов. — Давай, жми.

20

Сережка ворвался в дом — шумный, возбужденный.

— Гот-тово, Киреевна! — закричал еще с порога.

— Тише, тш-ш, — зашикала старушка. — Отец с ночи. Почивают. Сережка прикусил язык, подошел к ней, зашептал горячо, взволнованно:

— Пробу сдавали. Только двоим дали четвертый разряд. Мне и Геське.

— Это что же такое?

— Разряд, — повторил Сережка — Квалификация.

— Ну да, ну да, — закивала старушка. — На пятерку, стало быть, не вытянул.

— Ой, какая вы. Пятый уже потом дают. Уж как поработаешь в депо. А нам — больше третий. Это только мне и Геське отвалили.

— Что это вы там шепчетесь? — подал голос Тимофей.

— Вот, — развела руками Киреевна. — Пробудил-таки, непутевый.

— Сергей, ты?

— Ну да, ну да. — Киреевна осуждающе взглянула на Сережку. —  Кому же еще быть?

Сережка заглянул в комнату, где отдыхал отец.

— Входи, — позвал Тимофей.

Окно было занавешено, и в комнате стоял полумрак.

— Спи, — сказал Сережка.

— Уже выспался, — проговорил Тимофей, отодвинулся к стенке, освобождая место сыну. — Садись, — похлопал по краю постели.

Сережка подсел к отцу, провел рукой по груди. Он знает, вот этот шрам, повыше ключицы, остался от сабельной раны, полученной под Касторной. А этот... Странно все же, как бывает. Еще немножко, и пробила бы пуля сердце. И не стало бы отца. И не было бы Сережки. Как-то чудно и страшно: мир — без Сережки...

Под рукой у него билось сердце отца — спокойно, размеренно. А ведь оно билось и раньше, когда Сережка вовсе не существовал на свете: волновалось, любило, ненавидело, печалилось, закипало гневом, что-то принимало и что-то отвергало. У него была своя жизнь, о которой Сережка знает лишь понаслышке и далеко не все. Потому и представляется ему эта жизнь какой-то таинственной и прекрасной, потому и волнует его юношеское воображение.

Тимофей потянулся к Сережке, обхватил его за плечи, не без напряжения привлек упирающегося сына к себе.

— Ого! — проговорил с восхищением. — Накопил силенки. Скоро уже и не справишься с тобой.

Он по-медвежьи мял упругое тело сына. Сережка сопротивлялся, как мог. Наконец ему удалось выскользнуть из отцовских рук. Отшатнулся — раскрасневшийся, взлохмаченный.

— Ну тебя, — сказал, тяжело дыша.

— Обидно, что батьку не пересилишь? Так то еще успеется. Дурное дело — не хитрое.

— Говоришь такое.

Сережке не терпелось поделиться своей радостью, но что-то удерживало его. И всегда вот так с ним. Киреевне, матери, деду Ивану, дядьке Савелию может сразу выплеснуть всего себя. Перед отцом же, зная его сдержанность в проявлении чувств, не то что теряется, а просто и сам становится немногословным.

— Ну, ладно, ладно, — между тем проговорил Тимофей. — Что там у тебя? О чем секретничал с бабушкой?

— Какие там секреты!

— А все же?

Сережка начал рассказывать так, словно все это его нисколько не трогает. Но все же чувства, испытываемые им, перехлестывали через край.

— На экзаменах термическая обработка металла попалась, — говорил, все больше воспламеняясь. — А я ее назубок знаю. Измерительный инструмент — на пятерку. Пайка латунью и оловом — все как есть рассказал. На практике, ого, сколько приходилось паять! Члены комиссии только ахают. Давай, говорят, Пыжов, расскажи, что такое шабровка. Это уже дополнительный вопрос. Ну, я и начал все по порядку, и как краску из сажи делать, и как шабер затачивать на песчаном точиле, и как пятна разбивать...

— Ишь ты.

— А они снова и снова: «Ударно-режущий инструмент?», «Притирка?», «Поршневая группа?». Думают поймать: и так, и сяк спрашивают, гоняют по всей программе. Никак не заловят!

— Поди ж ты! — юбуясь сыном, воскликнул Тимофей.

— Хлопцы рты пооткрывали. Мастер улыбается, подмигивает. Уже и члены комиссии выдохнулись: что ни спросят, а я так и режу. Тогда председатель говорит: «Сукин ты сын!..»

И Сережка вдруг смутился, умолк.

— Ну, ну? — нетерпеливо подался к нему Тимофей. — Чего ж это он тебя так?

— Та ну его. Сказал, что слезу у него вышиб.

Тимофей засмеялся. Попытался было снова схватить сына, но Сережка увернулся, проворчал:

— Оставь свои телячьи нежности.

— Ах ты негодник! — возмутился Тимофей.

— Кого это ты тут честишь? — раздался знакомый голос. На пороге комнаты появился Иван Пыжов. — Сынишка проштрафился?

— То я провинился, — отшутился Тимофей, натягивая брюки. — Хотел приласкать, а он, змееныш, не дается.

— Вот оно что.

— Да, выросли мы, дед Иван, — продолжал Тимофей, поглядывая на сына. — Переходим на самостоятельные хлеба. Можешь поздравить — слесарь!

Иван обнял Сережку, похлопал по спине.

— То большое событие. Поздравляю. — Присел на стул. — А назначенье куда?

— В нашем Алеевском депо буду работать.

Тимофей застлал постель, снял с окна занавеску. В комнате сразу посветлело. Иван взял попавшуюся под руку газету, разворачивая ее, проговорил:

— Так оно в жизни и ведется: мы — стареем, дети — растут. Видел Антониду. От Егорки письмо пришло. Танку водит.

— Танкистом?! — воскликнул Сергей. — Ух ты!

— У ней будто мотор на тракторный схожий, — сказал Иван.

Явно завидуя своему двоюродному брату, Сергей пояснил:

Внутреннего сгорания мотор.

— Отож Егорка и угодил на эту самую танку. Семен на «фордзоне» натаскивал.

— Да, — вмешался Тимофей, — растет молодежь. Разлетается...

Иван, бегло просматривавший газету, вдруг рассмеялся, показал Тимофею рисунок:

— Гляди! Гляди, как она, контра, извивается! И выгадают же так ловко изобразить.

Иван числится в группе сочувствующих при партийной ячейке. Политграмоту изучает и текущую политику. Многое он уже постиг.

— И чего бы ото копырсались? — взглянул на Тимофея. — Али и впрямь надеются повернуть старое? Так не бывать же тому!

— Не бывать, — подтвердил Тимофей.

Сережка воспользовался этим разговором, подался из комнаты. Однако Тимофей заметил его исчезновение, окликнул:

— Далеко?

— К Геське сбегаю.

— На обед не опаздывай, — предупредил Тимофей.

Иван помолчал, вздохнул.

— Вот и ты, Тимофей, дождался помощника.

Тимофей тоже посерьезнел.

— Не о том хлопотал, — сказал задумчиво. — И без него в состоянии семью содержать. Хотелось мне рабочую закалку парню дать. Для его же пользы. Чтоб в жизни крепче на ногах стоял.

— Хлопец справный.

— Пусть слесарит, — продолжал Тимофей. — Одновременно можно в вечернюю школу ходить. Ума тоже надо набираться.

А Сережка шел крутоярскими улицами. Ему хотелось кричать на всю округу о своей радости, о том, как здорово жить на свете, когда тебе шестнадцать лет и все впереди. А еще хотелось, чтоб увидели его люди, и ахали, и удивлялись: «Неужто это Тимофеев сын?..»

Да, еще вчера бегал здесь фабзайчонок Сережка. Сегодня же... сегодня идет слесарь четвертого разряда Сергей Тимофеевич Пыжов. И не пристало ему мчаться сломя голову.

Но люди, видимо, были заняты в этот погожий день своими весенними хлопотами: работали в поле, на огородах. И только бабка Пастерначка, поставив ноги, обутые в валенки, на маленькую скамеечку и привалившись спиной к хате, дремала против солнышка на завалинке.

Сергей свернул на дорогу, ведущую к Юдиным, и неожиданно увидел мать. Она торопливо шла навстречу. Озабоченное ее лицо вдруг прояснилось, заискрилось счастливой улыбкой.

— Сереженька! — невольно воскликнула. — Ну, что? Как? — забросала вопросами, поглаживая его плечо и заглядывая в глаза.

— Нормально, — сказал Сергей и слегка отстранился, как бы опасаясь, что материнскую ласку увидят со стороны и это унизит его мужское достоинство.

— А все же? Все же? — допытывалась Елена. — Трудно было? — уловила нетерпеливое движение сына. — Да куда ты торопишься?

— К Геське.

— А у меня «окно» — урока нет. Хочу домой наведаться. Папа отдыхает?

— С дедом Иваном в политику ударились.

Елена улыбнулась:

— Вот чудаки. Когда ни сбегутся — все о том же. — Взяла Сережку за локоть. — Проводи меня немного. — И увлекла сына с собой. — Успеешь к своему Геське. Надеюсь, он тоже сдал?

— В Ясногоровское депо его направляют.

— А ты здесь, да? Здесь будешь?

Сережка кивнул.

— Вот это замечательно!

— Что же хорошего? С другом разлучили.

— Ничего. И с Гесей будешь дружить, и новые товарищи найдутся.

Она шла рядом с сыном — маленькая, хрупкая, на полголовы ниже его, и вся светилась. Ей, как и всякой матери, не было чуждо тщеславие, потому так сияло ее лицо. И улыбчивые губы, и сияющие глаза словно говорили: смотрите все, весь мир, все человечество, какого сына я вам вырастила, какого красавца!

Елена немного прошла с сыном и отпустила его.

— Беги уж, — сказала со вздохом. — Потом все расскажешь, — проводила его любящим взглядом.

Сережку весь день преследовал бравурный напев. Почему-то лишь две строчки из этой песни звучали в нем, просились наружу. И наконец вырвались.

За соцсоревнование, за пятилетний план.

Мы выполним задание рабочих и крестьян... —

пел Сережка, подходя к дому Юдиных. Увидел Геську во дворе на турнике, крикнул:

— Эй, Герасим!

Тот оглянулся, махнул Сережке рукой, мол, давай сюда.

— Что я скажу тебе! — заговорил Сергей, подходя к нему. — Никогда не догадаешься.

— Конечно, — усмехнулся Геська. — Догадайся, когда ты сам не знаешь, что еще можешь выдумать. — Спрыгнул с турника. Лицо у него красное — кровь прилила. Чубчик — торчком. — Что?

— Егор наш танкистом служит!

Геська недоверчиво посмотрел на друга.

— Не веришь, да? Дед Иван сейчас сказал. Письмо пришло.

— И шлем у него, и кожаные перчатки до локтей?

— А как же. Водитель танка.

— Вот это да... — только и смог вымолвить Геська. Но тут же, очевидно, усматривая прямую связь между тем, что услышал, и о чем подумал, сказал: — Уже двенадцать раз подтягиваюсь на турнике, А на ГТО надо шесть. Понял? В два раза больше!

— Там же еще бег, метание гранаты, полоса препятствий, переход в противогазах, плавание в одежде... — напомнил Сергей. — Целый комплекс. Вот бы чем заняться! К труду мы вроде готовы. А к обороне? Небось видел, какая ряшка у того штурмовика из кино? Такого, если нападет, сбить с ног, знаешь?..

— Собьем, — отозвался Геська. — «Броня крепка и танки наши быстры...» Читал плакат в депо?

— Гераська, воды! — приоткрыв дверь, крикнула из сеней Ульяна. Увидела Сергея, вышла на крыльцо. — Значит, поздравить можно, Сергуха? Какие вы показные стали, — продолжала, умиленно покачивая головой. — Ну, глядела бы на вас и глядела, да прибираться надо.

Пока Геська бегал по делам, Сергей подпрыгнул, повис на турнике, начал подтягиваться.

— Ты в какую бригаду попал? — спросил, когда Геська возвратился.

— Не знаю. Скажут.

— А я в дышловую. Там тренировочка еще та будет. Что ни возьми — тяжелющее.

— Дышла — известно, — кивнул Геська. И, помолчав, добавил: — Как-то боязно мне. — Вопросительно глянул на Сережку. — Тебе тоже?

Сережка не спеша проговорил:

— Чего бояться? Не в лесу. Среди людей будем. В бригаду назначат. А там и бригадир есть. Помогут.

Геська сказал:

— Ладно. Поживем — увидим. — И добавил: — Смотри, не опаздывай.

Они договорились встретиться у клуба, и Сережка заспешил домой. Конечно, его опечалило то, что теперь лишь вечерами сможет видеться со своим верным другом Геськой. И его тоже волновал предстоящий выход на работу. Однако как бы там ни было, а радость продолжала нести его на своих крыльях. Он и не опомнился, как свернул на улицу, где живут Колесовы. Видно, где-то глубоко в нем теплилась надежда хотя бы издали увидеть Настеньку. Увидеть именно сейчас, когда для полноты счастья ему не хватает лишь этого. Но Сережка заставил себя повернуть назад. Если она не захотела мириться, что ж, у него тоже есть гордость...

Он все дальше уходил от заветной калитки. И почему-то блекла весна и угасала радость.

21

Все благоприятствовало Тимофею в этой поездке: денек выдался тихий, солнечный, перегон оказался свободным до самого Волнова, каждая станция на пути следования поезда звала к себе, завлекала зелеными огнями светофоров. Машина работала безупречно. Тимофей физически ощущал ее мощь, чувствовал, как она повинуется его рукам, будто живое разумное существо.

— Покажем класс?! — крикнул Андрею и весело подмигнул.

Андрей недоумевающе посмотрел на механика, соображая, что бы это значило.

— Жиманем на всю железку?!

— Мы жиманем, а потом нас жиманут, — усмехнулся Андрей, хлопнул форменным картузом по ладони. — Волков бояться — в лес не ходить. Двум смертям не бывать — одной не миновать. Давай, колосник ему в бок!

Кочегар спустился с тендера, спросил Андрея, можно ли подбросить в топку.

— Э, нет, Вашора, — отозвался Андрей. — Придется тебя натаскивать в другой раз. А сейчас... завали-ка ты меня угольком. Сам топить буду.

— Чего скаредничаешь?

Андрей поднял палец, многозначительно сказал:

— Опытно-показательный рейс. Понял? Валяй на свое место уголь подгребать. Да гляди, чтоб не сдуло.

На этом кончились «мероприятия организационного характера». Они отлично понимали, чем все это может кончиться, если что случится в пути. Молча, сосредоточенно делали свое дело.

Тимофей бросил взгляд на манометр, поколдовал над реверсом, и туго поддающийся рычаг регулятора пара вдруг легко скользнул до «пятки» в крайнее левое положение. Полностью открылся большой клапан. Тимофей «попустил» реверс, и локомотив помчался на всех парах. Замелькали за окном паровозной будки телеграфные столбы, посадки, разъезды... Засвистел встречный ветер. Непривычно громко загромыхал состав.

Острый взгляд Тимофея будто ввинчивался в стремительно мчавшуюся к ним даль. Рука лежала на рукоятке общего крана. Знает Тимофей, что в случае опасности, необходимости экстренного торможения и секунда дорога.

— Вижу зеленый! — время от времени нарушал он воцарившееся в паровозной будке молчание.

— Вижу зеленый! — вторил ему Андрей.

Для него эксперименты Тимофея не прошли даром. Сам видел, как при езде на большом клапане увеличивается расход пара. Тут уж нельзя ловить ворон. Потому и держал он под неослабным вниманием манометр, водомерное стекло, топку. То уголь подбрасывает, то шурует пикой спекшийся под разбушевавшимся пламенем жар, прикрывая рукавицей лоснящееся от пота разгоряченное лицо, то добавляет в котел воду.

Красиво работал Андрей, с этакой форсистой удалью.

— Подгорни-ка, Ванюра, уголька! — покрикивал. — Покрути прессмасленку!

Ванюра беспрекословно выполняет указания Андрея. Он, правда, несколько медлительный по своей натуре, этот здоровенный парень, но делает все обстоятельно. И уже не пучит в страхе глаза, когда паровоз, сконцентрировав в себе мощь сотен лошадиных сил, начинает вздрагивать от напряжения. Теперь Вашора лишь пошире расставляет ноги, как моряк на палубе попавшего в шторм корабля. Он тоже «обстрелян» предварительными опытами Тимофея. Наполнил углем совок, пошел, держась за поручни, по боковой площадке к пресс-масленке. Встречный воздушный поток рвал с него тужурку, парусом вздувал ее на спине, силился свалить с ног этого великана.

— Вижу зеленый! — сквозь грохот доносился до Андрея звенящий голос механика.

— Зеленый! — отзывался Андрей.

Они мчались со все более нарастающей скоростью. На закруглениях Тимофей нет-нет и оглядывался назад, на гибкий, вписывающийся в кривую состав. Там, где предусматривалось правилами движения, подавал сигнал, энергично дергая привод гудка. Победный, ликующий крик паровоза разносился далеко окрест. И ему, басовитому, могучему, вторила зазвучавшая в груди Тимофея какая-то по-мальчишечьи беспечная и озорная песня.

Скорость увлекла Тимофея, как разгоряченного, нетерпеливого наездника.

«Ну-ка, на что ты способен? — мысленно вел он разговор со своим стальным конем. — Чем можешь послужить социализму? Докажи этим маловерам и ученым педантам, какая в тебе таится сила, какие возможности...»

Не дождался Тимофей официального разрешения осуществить скоростной рейс. Был он у начальника депо. Кончаловский терпеливо его выслушал и даже не стал отвечать, а выложил перед ним Устав железных дорог страны, ткнул пальцем в соответствующие параграфы приказов, инструкций. «Видите? — спросил. И тут же добавил, давая понять, что не намерен попусту тратить время: — Будьте здоровы».

Дорохов тоже ничем не помог Тимофею, хотя и поддерживает его.

«Вышестоящие инстанции изучают твое предложение, — сказал, похлопывая Тимофея по плечу. — Потерпи малость».

А у Тимофея не хватило терпения. Может быть, тому виной по-весеннему праздничное настроение? Может быть, он захмелел от ощущения своей власти над этим огнедышащим чудовищем? И вот мчится состав, громыхая, как первая разудалая гроза. Вслед за ним летят бумажки, жухлые листья, клубится взбитая вихревыми потоками, рассеянная вдоль всего железнодорожного полотна угольная и рудная пыль.

Только врываясь в пределы станции, Тимофей пускал паровоз по инерции и немного притормаживал. Дежурные ошалело шарахались от состава, испуганно-недоумевающе смотрели ему вслед. Потом кричали в телефонную трубку:

«Отделение! Диспетчер! Маршрут как с цепи сорвался».

Станция Югово сообщала:

«Какой-то сумасшедший промчался со скоростью километров восемьдесят в час».

«Чи показились вони там, чи щось трапилось», — тревожно докладывали со следующего пункта.

Тимофей уверенно вел состав. Вырываясь за границы станции, он снова наддавал ходу. Победный крик паровоза уносился назад и еще долго звучал в ушах обеспокоенных, недоумевающих, восхищенных, напуганных станционных работников.

— Наделали шелесту! — воскликнул Андрей. — Видал, как забегали, колосник им в бок!

Тимофей тоже обратил внимание на необычайную суету станционного персонала. Не знал он, что, опережая его в пути, по селектору понесся приказ принять все меры для предотвращения аварии, позаботиться о безопасности людей, работающих на линии.

Передав это распоряжение, диспетчер доложил о случившемся начальнику отделения дороги. Через пять минут у него уже собрались Дорохов, начальники паровозной и эксплуатационной служб.

— Может быть, Викентий Петрович, тормоза у них отказали? — высказал предположение начальник паровозной службы.

— Хулиганство, — безапелляционно заявил эксплуатационник.

— Кто механик?

— Пыжов.

Дорохов облегченно вздохнул. Нет, не тормоза тому причина. В этом отношении можно быть совершенно спокойным.

К нему повернулся начальник отделения:

— Это тот самый прожектер?

— Тот самый.

Впалая щека начальника отделения дернулась, глаза сузились.

— Снять с паровоза. Арестовать.

Дорохов кашлянул, забарабанил по столу, выжидающе посмотрел на начальника отделения. Викентий Петрович дал указание начальнику эксплуатации предпринять все, что считает нужным.

— Остался последний перегон, — сказал тот. — Попытаюсь придержать у Волнова.

— Попытайтесь. — Викентий Петрович тут же обратился к начальнику тяги: — Потребуйте объяснение от Кончаловского, — И когда они остались одни с Дороховым, продолжал: — Вот негодяй. Что же он вытворяет! Только недавно ознакомили всех с приказом наркома, и на тебе!

— Слушай, Викентий. Приказ, конечно, строгий. Но ведь ни крушения, ни аварии не случилось.

— Еще этого не хватало.

— Нет, ты не горячись, — продолжал Дорохов, уже решивший до конца защищать Тимофея. — Слышал? Почти в два раза быстрее покрыл расстояние. Вдумайся.

— Это ты, Клим, вдумайся. Шесть тысяч случаев ухарской езды на дорогах! Мы дали шесть тысяч первый. Тебе, как политическому руководителю...

— В приказе шла речь именно о глупо хулиганской, ухарской езде, — уточнил Дорохов. — А рейс Пыжова, судя по всему, осмысленный, хорошо подготовленный.

— Тем более Пыжов виноват, сознательно нарушая приказ. Учти, дадим ему поблажку — другие последуют его примеру. Представляешь, какой хаос?! За это нас по головке никто не погладит.

— А я не хочу, чтобы меня гладили, — сердито сказал Дорохов, — Пусть и по зубам схвачу, лишь бы дело выиграло. Конечно, — продолжал взволнованно, — ты хозяин. Ты можешь загнать Пыжова в кочегары, можешь вообще убрать из депо, можешь, наконец, ко дну пустить. Все это в твоей власти. Но присмотрись! То, что сегодня сделал Пыжов, — свежий ветер в зарифленных парусах транспорта. Отважные моряки в таких случаях отдают рифы, чтоб увеличить площадь паруса. И тогда — стремительный бег по волнам, ближе берег. Тем же, кто в страхе перед стихией рубит мачту, — не видать желанной цели. Я давно присматриваюсь к работе транспорта. Сравниваю с тем, что делают шахтеры, металлурги, строители. И знаешь, Викентий, грустно становится. Ведь у нас форменный прорыв. Узкое место. И думается, потому, что транспорт более, чем какая-либо иная отрасль народного хозяйства, подвержен консерватизму.

— Загнул, Клим, — качнул головой начальник отделения. — Загнул. Просто у нас своя специфика.

— Ничего себе «специфика». Обставились параграфами «от» и «до». Регламентирован каждый шаг. Разве строителей ругают, если они раньше установленного срока сдают дом? И кому придет в голову наказывать шахтера, когда он дает сверхплановый уголь? Почему же мы боимся взять больший вес, увеличить скорость?

— М-да, — неопределенно протянул начальник отделения.

— Вот тебе и «м-да», — с жаром подхватил Дорохов. — Никто ведь не заставляет, а люди думают, ищут. В толще народной рождаются вот эти ростки нового, социалистического отношения к труду. Смотри, как растет сознание ответственности за наше общее дело. И мы с тобой, руководители-большевики, не должны сами же ставить препоны тому, что пробудила в рабочем человеке революция. Но учти, если бы мы даже захотели, никакие наши усилия не остановят ни Пыжова, ни Изотова, ни Пашу Ангелину, ни Марию Демченко... Их тысячи. Великие тысячи ударников, передовиков производства. Их имена гремят по всей стране. И это хорошо, что с них берут пример.

— В этом ты, конечно, прав.

— Прикинь, что может дать социализму начинание того же Пыжова?

— Но я не думаю, что Устав железных дорог, приказы наркома ты квалифицируешь как препоны на пути нового, — в свою очередь заговорил Викентий Петрович. — Устав надо выполнять. Приказы наркома не подлежат обсуждению. Правила технической эксплуатации железных дорог страны — закон для всех транспортников.

— Ты же прекрасно понимаешь, что законы устанавливают люди. И живут по этим законам до тех пор, пока не возникает необходимость изменить их. Тогда законы сопротивляются точно так же, как иные облеченные полнотой власти руководители, привыкшие к мысли о своей непогрешимости.

Викентий Петрович нахмурился, приняв на свой счет последнее замечание Дорохова.

— Конечно, — продолжал Клим, — на транспорте должен быть какой-то регламент, Однако нужны поиски, эксперименты, чтобы на их основе создать новое транспортное законодательство, соответствующее нынешним техническим возможностям и отвечающее требованиям сегодняшнего дня.

Викентий Петрович уставился в окно. Дорохов мял папиросу.

— Так как же с Пыжовым?

— С Пыжовым... — Викентий Петрович почесал карандашом бровь, сказал со вздохом; — Эх, Клим, Клим, начпо ты мой дорогой. Да на твоем месте я использовал бы этот факт как отправную точку в борьбе против разгильдяев. Вот так бы я поступил с Пыжовым.

— Ну нет уж, уволь. На это я не пойду.

— Поглядим еще, чем кончится этот галоп, — проговорил Викентий Петрович. Позвонил диспетчеру: — Ну, как там?

Ему ответили, что состав благополучно миновал последнюю перед Волновым станцию, что дано указание остановить его у входного светофора.

Викентий Петрович положил трубку, тихо ругнулся:

— Анархист. — И тут же, гася невольно зазвучавшие в голосе нотки восхищения, добавил: — Однако смелый, дьявол его бери. Отчаянная голова.

Дорохову было досадно, что они не достигли взаимопонимания. Но он знал отношение Громова к тому, что предлагал в свое время Тимофей, и рассчитывал на его поддержку. Уже выходя из кабинета, Клим попытался еще раз прощупать почву.

— Так как же, Викентий? Договоримся или будем ссориться?

Викентий Петрович снова почесал бровь, поморщил лоб.

— Подумаю, — отозвался нехотя, недовольно. — Подумаю.

А поезд мчался легко и свободно, как необъезженный, не знающий узды скакун. Седая грива дыма стлалась по ветру. В громовом голосе паровоза слышались отзвуки дикого ржанья тысячеголовых степных табунов.

На губах Тимофея блуждала улыбка, а взгляд оставался острым, цепким. Он все замечал, этот взгляд: и бегущую навстречу колею, и флажки будочников на переездах, и показания манометра, и то, как слаженно, самоотверженно работают его товарищи. Вся его фигура выражала порыв, устремленность вперед. Казалось, что весь он состоит из. сплошного переплетения нервов — так резко обострились чувства и реакция на малейшие раздражители. А душа продолжала петь и полниться радостью.

Андрей наклонился к топке, когда услышал недовольный голос Тимофея:

— Вижу красный!

Захлопнув дверку, Андрей кинулся к своему крылу. Невдалеке мерцал рубиновый глаз светофора.

— Красный! — подтвердил. И добавил: — Обязательно надо было праздник испортить.

Для того, чтобы сбить скорость, расстояние было более чем достаточное. Тимофей продул цилиндры, перекрыл пар, а когда машина покатилась по инерции, подал сигнал остановки и начал торможение.

Они остановились у светофора. Паровоз мелко нетерпеливо вздрагивал. Стрелка манометра поползла к контрольке: сработали предохранительные клапаны. Андрей закачал в котел немного воды, чтобы быстрее сбить давление. Повторил:

— Испортили праздник, колосник им в бок.

— Принимать, наверное, некуда, — сказал Тимофей. — Не ждали так быстро.

Ванюра присел на срез совка, вытер большим синим платком пот с запорошенного угольной пылью лица, медленно проговорил:

— Давно так не ворочался. В костях зудит.

— Вот и отдыхай, — съязвил Андрей. — Для тебя постарались станционные крысы.

— А я что? Я — ничего. Даже будто щекотно от той зуды.

Андрей устал не менее кочегара. Держать котел на повышенном режиме — по-настоящему надо шуровать. Он тоже не прочь отдохнуть. Да только лучше, если бы уже дотянуть до места. И все же взял молоток, масленку и скользнул из паровозной будки. Вскоре он уже посвистывал, постукивал, осматривая ходовую часть, подливая смазку.

Тимофей, высунувшись из окна, посматривал на него. Время от времени бросал беглые взгляды на светофор. За ним начинался Волнов. Знакомые контуры города вырисовывались совсем невдалеке, рукой подать.

Андрей успел обойти паровоз, смазать трущиеся части, подняться в паровозную будку, а светофор все так же грозно и загадочно мерцал своим страшным глазом.

— Засели, колосник им в бок, — угрюмо проговорил Андрей. — Паразиты чертовы, не могли путь освободить.

Тимофею не хотелось думать о последствиях этого стремительного рейса, заранее зная, что ничего хорошего не сулит ему возвращение в депо. Он жадно смотрел на открывающуюся из окна паровоза степную даль и слышал таинственные, невнятные зовы.

— Придремнули? — коснулся его слуха голос Андрея, и Тимофей ощутил его руку на своем плече. — Зеленый дали, Авдеевич.

Они медленно вползли в товарный парк и стали на отведенном им пути. Прибежал дежурный по станции.

— Баламуты! — закричал. — Живы?! Здоровы?!

Тимофей сердито высунулся из окна, увидел форменную красную фуражку.

— В чем дело?

Дежурный запрокинул голову.

— Это я у вас хочу спросить, что случилось.

— У нас ничего не случилось, колосник тебе в бок! — скалил зубы Андрей, появившись в дверях паровозной будки. — Это вы здесь все обленились.

— То-то «ничего». Из-за вас, чертей, селектор охрип. Готовь, механик, «задний брус» под разделку!

— Не твоя забота, — отозвался Тимофей. — Давай, отцепляй.

Дежурный метнулся за сцепщиком. Андрей повернулся к Тимофею, сверкнул озорными глазами.

— По всему видать, кое-кто наклал в штаны.

Звонок из отделения дороги не на шутку напугал Яна Казимировича Кончаловского. От него потребовали объяснения, а Ян Казимирович лишь твердил растерянно:

— Как же это? Как он смел?

— Что за порядки у вас в депо? — гремел голос начальника паровозной службы. — Разберитесь! Доложите мне лично!

Было от чего переполошиться Кончаловскому. Пыжов поставил его под удар начальства. Хорош же руководитель, если его машинисты делают все, что им заблагорассудится! Ведь так получается. А то еще и политическую базу подведут: отсутствие воспитательной работы, круговая порука, очковтирательство. Этого Ян Казимирович боится пуще всего.

Он вытер вспотевшую лысину, пригладил на затылке седеющую оборку волос, потянулся к чернильному прибору.

«Руководствуясь приказом народного комиссара путей сообщения № 83/Ц от 19 марта 1935 года, — писал Кончаловский, — за хулиганско-ухарскую езду машиниста третьего класса Пыжова Тимофея Авдеевича — отстранить от работы. Материалы расследования направить в прокуратуру для привлечения Т. А. Пыжова к судебной ответственности...»

Этим же приказом Кончаловский смещал помощника машиниста Андрея Раздольнова в кочегары, а кочегара переводил в слесари. Напоминал всему личному составу депо о необходимости строго соблюдать железную дисциплину.

...А в это время Тимофей готовился в обратный рейс. Паровоз стоял под составом, набирая пары. Ждали отправления. Вместе с дежурным, вручившим путевой лист, пришел машинист-наставник, представился, предъявил документы.

Внизу смеялся дежурный:

— Что, баламуты, добегались?! С конвоем прошвырнетесь!

— Ты, рожденный ползать! — прервал его Андрей. — Заткнись, колосник тебе в горло.

Назад ехали по старинке. Попытался было Тимофей дать на всю железку, но вмешался машинист-наставник. Согласно положению, он имел право в любой момент отстранить Тимофея и взять на себя управление локомотивом. С его авторитетом Тимофей не мог не считаться. Машинистами-наставниками назначают лишь механиков первого класса. А этот к тому же, видать, сам по себе был еще и занудным человеком. Чуть ли не экзамен Тимофею устроил. Каждый шаг, каждое движение фиксировал.

Тимофей помалкивал, хмурился, делал свое дело. Косил глазом на наставника, когда тот переключился на Андрея со своими поучениями: как топить, как держать пар.

Андрей не молчал. Не такой у него характер.

— Эк, жалость, — говорил с наигранной простоватостью. — И где вы раньше были? Ехали сюда — по дурости своей притомились: сказать-то некому, чтоб не утруждали себя! Представляете? — сокрушенно качнул головой. — Или не верите?.. Ванюра! — окликнул кочегара. — У кого кости зудели?

— У меня же и зудели.

— Вот слышите? Ну, да теперь хоть отдохнем. Спасибо вам за заботу.

— Много разговариваешь, — заметил машинист-наставник.

— Виноват. Исправлюсь! — отрапортовал Андрей, поплевал на руки и взял лопату.

Машинист-наставник имел определенное задание: взять под контроль обратный, фактически последний рейс Тимофея и в случае чего самому привести состав в Ясногоровку, поскольку Пыжова уже ждал в депо приказ о снятии с работы. Но Тимофей неукоснительно выполнял все правила технической эксплуатации, не давая больше повода вмешиваться в свои действия. Он отлично вел маршрут, был внимателен и сосредоточен. Лишь временами улыбался, представляя, каким было лицо Кончаловского, когда он узнал об этой поездке. «Небось уже выговоряку приготовил, — подумал Тимофей. — Ну да черт с ним. Как-нибудь переживем. Зато уж душу отвел».

22

Разные люди встречались на пути Фроси: и грубовато-напористые, и молчаливые, робкие вздыхатели, преследовавшие ее лишь взглядами, полными обожания, восхищения и грусти. В техникуме почти все ребята были от нее без ума. Да что ребята! Преподаватели засматривались. А один даже уговаривал уехать с ним.

Никто из них не взволновал девичье сердце. Их внимание меньше всего трогало Фросю. Ее любовь еще где-то ходила-бродила стороной.

Фрося работает дежурным по станции. После окончания учебы направили ее в Алеевку. Нравится ей шумная станционная жизнь.

Особое удовольствие испытывала Фрося, встречая -и провожая поезда. В форменном, изящном, подогнанном по фигуре кителе, в красной фуражке, с сигнальными флажками в руке выходила она на перрон — строгая, сосредоточенная. Мимо нее сновали пассажиры, торопящиеся в буфет и из буфета, бежали желающие запастись водой. Тут же суетились провожающие и встречающие.

Фрося посматривала на часы, подходила к станционному колоколу. И не ожидая, пока угаснет его мелодичный звон, поднимала накрученный на древко флажок. Раздавалась трель кондукторского свистка. Затем — гудок паровоза. Состав трогался. Проплывали окна вагонов, а в них — лица, лица, лица. Многие из них улыбались ей, остающейся на этой станции: одни — просто так, невольно поддаваясь ее обаянию, другие — с грустинкой, словно сожалея, что эта красота лишь на мгновение явилась их взорам и они ее больше никогда не увидят. Кое-кто удивленно таращил глаза. Им в диковинку было видеть девушку дежурной по станции. Озорники же забрасывали ее воздушными поцелуями, манили куда-то в свои, не известные ей дали...

Нынешнее дежурство было беспокойное, и Фрося радовалась, что оно подходит к концу. Оставалось еще принять и отправить киевский поезд. Тогда она освободится, подождет немного, пока прибудет рабочий поезд, следующий в Ясногоровку, и, чтобы не идти, подъедет до Крутого Яра. Она всегда так добирается домой.

С киевского сошел всего один человек. Фрося невольно обратила на него внимание. Поравнявшись с ней, он будто споткнулся. На какое-то мгновение из взгляды встретились. В его глазах промелькнуло уже знакомое ей выражение восхищенного удивления. Фрося нахмурилась.

— Смотрите, товарищ, под ноги, — дерзко сказала ему. — Не то авария может случиться.

Он смутился, прошел мимо. И все же оглянулся. Фрося видела это, хотя и не смотрела в его сторону. Подумала: «Бывают же такие красивые...»

Ей никогда не встречался этот человек. Она бы могла поклясться в этом, ибо, раз увидев, его невозможно забыть. Уж очень он приметный: темная кудреватая бородка, а лицо совсем молодое. И на нем глаза — черные, загадочные, словно омут.

Фрося невольно посмотрела ему вслед. В это мгновение незнакомец снова обернулся. Она поспешно отвела взгляд...

Семен Акольцев угощал Кондрата Юдина и Лаврентия Толмачева.

— Ты не сумлевайся, — говорил ему Кондрат. — Сделаем все честь по чести. Как, Лаврушечка?

— Не впервой, — отозвался Лаврентий.

— Не-е, не увернется она от своей стихии, — продолжал Кондрат. — На этом деле я зубы съел. Кто сосватал девку Алешке Матющенко? Кондрат сосватал. А Прошке рябому? Уж какая норовистая была...

— Только ты, Кондрат, не заносись, — вмешался Лаврентий, которому перед Семеном и себе хотелось набить цену. — Перво-наперво, надобно сказ знать.

— Не тебе меня вчить, Лаврушечка, — с достоинством отозвался Кондрат.

Семен забеспокоился:

— Вы уж не ссорьтесь.

Мужики потянулись за стаканами.

— Как можно, — откликнулись в один голос.

А Кондрат добавил:

— Это у нас производственное совещание зараз кому что казать, уточняем. К такому разговору еще бы шкалик выставил.

— Выставлю, — пообещал Семен. — За мною не пропадет. — Он опасался, как бы не перепились его ходоки преждевременно. — Сделаете свое — будете пить, сколько душа примет, — успокоил их.

— И то верно, — согласился Лаврентий. — Неспроста кажут: кончил дело — гуляй смело.

— Допивайте пока, закусывайте, а я пойду, — взглянув на часы, забеспокоился Семен. — Как увижу, что домой направилась, — дам знать.

— Валяй, валяй, — согласился Кондрат. И когда Семен ушел, подмигнул Лаврентию: — Щось наш жених девок дюже боится. Гляди, сосватаем, а он неприспособленным окажется. А? — вопросительно уставился на Лаврентия. — Вот будет потеха!

— И не говори.

— Потеха, кажу, как девка нам ноги из этога самога места повыдергивает, — смеясь, добавил Кондрат.

— Та может, — кивнул Лаврентий. — Давай замочим, чтоб своими ногами ходить до самой смерти.

— Есть такая думка, — отозвался Кондрат. — Где какой был завалящий али попорченный: косой, оспой побитый, хромой, сухорукий — всех пристроил. И ничего, топаю поки своими. Этога тоже, даст бог, сплавим.

В том, что Семен имеет какой-то недостаток, Кондрат не сомневался. Иначе чего бы обращаться за помощью.

— Бравые ребятки сами себе находят невест, — рассуждал он. — Иной, глядишь, так женихается, что не он, а девки бегают за ним, да еще друг у дружки перья скубут.

— Это по-нашенски.

— Бывает, свадьбу сыграют, а через два-три месяца уже и дитенок, — озорно сверкнул глазами Кондрат. — Ульяну я вот таким кандибобером и сосватал у той чертовки старой, хай ей икнется на том свете.

— То такое дело. Девкам, как ни таись, как ни хоронись, а тая любовь себя покажет...

Тем временем Семен облюбовал наблюдательный пункт и затаился.

Казалось, ему нечего было обижаться на судьбу. И при силе, и уважают его: за нрав покладистый, за то, что работает, не считаясь со временем.

Да, о Семене односельчане не скажут худого слова. Помнят то, что сделал он для общества. Ценят. Радоваться бы Семену, но он не испытывает радости, считает, что его обошла судьба, обидела. Ушли его сверстники в армию, уже и отслужить успели, уже младшие их сменили. Вот и Егорка Пыжов в танкисты попал. Каждую осень с песнями и удалыми припевками под гармошку оставляют крутоярские ребята привычные дела, родных, любимых, чтобы постигнуть воинскую науку — самую главную для настоящего мужчины, защитника своего очага, своей Родины. А Семена не берут. Освободили от воинской повинности подчистую. Плоская стопа у него оказалась. Родился таким. Другой бы на седьмом небе был. Есть еще такие, что всеми правдами и неправдами уклоняются от воинской службы. А Семен страдал: мысль о физической неполноценности угнетала его. Он сделался робким, застенчивым, нерешительным. Давно Семен любит Фросю Пыжову. А никак не осмелится поговорить, объясниться.

Не надеясь на себя, решил Семен заслать к Фросе сватов. Авось они подсобят его горю. Договорил Кондрата и Лаврентия. А теперь, поглядывая на дорогу, по которой всегда ходит Фрося, думал: «Не отказаться ли от сватовства, пока никто еще не знает?»

Фрося не шла. Семен будто даже обрадовался этому. Поспешил к Кондрату и Лаврентию.

— Ничего, наверное, не получится, — сказал им. — Видать, задерживается.

Но Кондрат уже не мог отказаться от обещанного магарыча.

— Невеста нам и не нужна, — подал голос. — Была бы Антонида. В таких делах с родителями толкуют.

— Доподлинно, — поддержал его Лаврентий. — Попервах с родительницей разговор. Потом невесту кликать на смотрины.

— А как же! — воскликнул уже малость захмелевший Кондрат. — Сперва проверим ее данные по хвизической подготовке, поскольку верно кажут умные люди, что с лица воду не пить.

— Баб мы для того и берем, чтоб могла в доме хозяйствовать, — вставил Лаврентий.

— На поведению тоже поглядим. Може в ней какая вредная стихия сидит? Може, не подойдет нам?!

Семен ужаснулся. Растерянно забормотал:

— Зарежете. Без ножа зарежете. Ну его к лешему с этим сватовством... Лучше ото сидите. Сейчас водку выставлю.

— Э, нет, мил человек, — запротестовал Кондрат. — Задаром я не свыкший угощаться. — Похлопал Семена по плечу: — Да ты не боись! Все в ажуре будет, как по писаному. — Повернулся к дружку: — Айда, Лаврушечка.

— Это мы в два счета сообразим, — пообещал Лаврентий, направляясь к двери вслед за Кондратом.

Семен остался в великом смятении. А воинственно настроенные сваты направились на солонцы к дому бабки Пастерначки, где в свое время нашла кров Антонида с детьми.

На полпути Лаврентий заколебался:

— Може, повернем? А?

Кондрат смерил его недовольным взглядом.

— Оно, знаешь, молодые ныне не очень того... — оправдывался Лаврентий. — Еще как пуганет!..

Кондрат храбрился:

— Плохо ты девок знаешь, Лаврушечка. А я их, милых, как самога себя познал. Иная, глядишь, недовольствие выказывает, будто и в самом деле якаясь принцесса. Копни же душу — аж трусится, так ей тот замуж свербит.

— Это уж непременно.

— Такое зелье, такое, что токи и на уме, как бы кому на шею сесть. Потом же еще и вередует: то не так, это не так. Со своей вот скоки уже живу! — оживился Кондрат. — Вроде пора бы утихомириться. Да нет же. Приключилось так, что отрезал я бороду. У Афоньки литру выспорил, То я уже допрежь решил, поскольку рабочему человеку, прямо скажем, борода вовсе ни к чему. Прихожу, значит, домой. А Ульяна заперлась изнутри и не впущает. Кажет, не знаю такога. У меня, кажет, был мужик как мужик, а это щось такое прибилось непонятное. — Кондрат затеребил реденькую, только начавшую отрастать бороденку. — Вот так-то, Лаврушечка. Кажись, какое твое собачье дело? Борода-то моя! Хочу — ношу, хочу — выскубу. Ан нет, не тут-то было. Выходит, не моя.

— Аспиды эти бабы, — охотно согласился Лаврентий, — Не дай бог, скольки они кровушки нам портют.

— Да-да, — печально закивал Кондрат. — Отож я и прикидываю, как быть с Семеном? Больно хорош парень. Жаль меня берет. Попадет к Фроське в лапы — не воскресать. Нравом уж очень мягок. Из таких бабы веревки вьют...

— Ой, вьют.

— Може, — останавливаясь, продолжал Кондрат, — избавим его от этой напасти? — Вопросительно глянул на Лаврентия. — Може, убережем от той зловредной стихии?

— Как же ты его убережешь, когда сам в петлю лезет? Не, Кондрат. Никак не убережешь. От этой напасти нет спасения.

Кондрат постоял посреди улицы, подумал.

— Во как оно устроено. Видать, и впрямь не увернуться Семену. — Весело сверкнул глазами. — Идем, Лаврушечка. Запродадим еще одну душу на муки вечные...

Их приняла Антонида.

— Ко мне? — удивилась.

— К тебе, к тебе, — закивал Кондрат, сдернул с головы картуз.

— Садитесь, гостями будете, — пригласила Антонида, вовсе не подозревая, с какой целью пожаловали к ней односельчане.

Кондрат и Лаврентий степенно уселись в красном углу, переглянулись. Кондрат кашлянул в кулак.

— То ж наш молодой князь зверя выследил...

— Ох, боже ж мой! — воскликнула Антонида. — Никак сватать Фросю пришли?! — засуетилась, забегала. — Как нескладно у меня приключилось — и пригостить особо нечем, — убивалась она. Кинулась в сени. — Погодите, гостюшки дорогие, — сказала на ходу. — Хоть наливочку достану.

Кондрат подмигнул своему дружку.

— Ну, что, Лаврушечка? Видал? А ты боялся. Уведем девку, и не пикнет.

Возвратилась Антонида, собрал на скорую руку закуску, разлила наливку в стаканы.

— Пригощайтесь, сватушки. Чем богаты, тем и рады.

Ее умилило то, что жених по старому обычаю заслал сватов.

«Видать, порядочный человек, — подумала она. — Не чета иным свистунам, которые на современный манер родительского благословения не спрашивают».

Кондрат поблагодарил за чарку, выпил, не спеша продолжал:

— А тая куница — красна девица — у вас в дому схоронилась.

— Сюда след привел, — вставил Лаврентий.

— Кто же тот князь? — поинтересовалась Антонида, нарушая почти забытый церемониал сватовства.

— В самом деле — кто? — весело спросила Фрося, входя в комнату. Она раскраснелась от быстрой ходьбы. А тут еще такое услыхала! Глаза ее вначале суровые и колючие, заискрились смехом.

С приходом Фроси Кондрат было растерялся, заерзал по скамье. Но Фросю одернула Антонида.

— А ты слушай, — строго сказала ей, — что люди добрые кажут.

И Кондрат приободрился.

— Такога молодца вам отыскали! Парень на все село!

— А в селе — три хаты, — насмешливо вставила Фрося.

— Лучшега жениха и желать не приходится, — вел свое Кондрат.

— И лицом пригож, и статью вышел, — добавил Лаврентий. — С достатком малый.

— При деле хорошем, — подхватил Кондрат. — В почете ходит.

— Партейный, — многозначительно поднял палец Лаврентий.

— Не Семен ли, случаем? — просто так спросила Фрося, вспомнив, что о нем ей говорил и дядя Тимофей.

Кондрат обрадовался:

— Гляди, угадала! — Повернулся к Антониде. — Ну, мать, по всему видно, нам тут и делать нечега, коли сердце сердцу весточку подает.

— Парень и впрямь ладный, — сказала Антонида. — Степенный да тихий.

— Тихий, тихий! — с готовностью подтвердил Кондрат. — Такой тихий — страх один.

Лаврентий подтолкнул своего дружка, мол, говори, да не заговаривайся.

— Ну да, — поспешил загладить свою ошибку Кондрат. — Я это про то, что дюже он стеснительный. Твоя-то слова плохога от него не услышит. Не-эт.

Антонида шумно вздохнула. Вот и она дождалась сватовства дочери. Без отца вырастила, выходила. Вспомнила Василия уже без сожаления, без боли. Подумала: «Глянул бы на дочку». Да, самой пришлось Антониде колотиться с детьми. И ничего, не хуже, как у людей, получилось. Егорка отслужит, женится. Специальность у него хорошая. Всегда заработает на семью. Фрося ученье кончила, обеспечивает и себя, и ее, Антониду. Теперь бы еще в семейной жизни ее устроить, и помирать можно. Семен Антониде нравится: спокойный, уважительный. Она не против отдать за него дочку.

— Вы пейте, пейте, — спохватилась Антонида. — Дело такое. Фросенька, подай еще наливки!

Но Фроси не было в комнате.

— Куда-то уже подалась, — покачала головой Антонида. — Сказано — молодое. Тут судьба ее решается, а ей и байдуже.

Только ошиблась Антонида. Сватовство не было безразличным Фросе. Оно и насмешило и возмутило ее.

В первое мгновение Фрося хотела бесцеремонно выставить послов Семена. Но тут же передумала, решив ответить незадачливому жениху тем же. Обшарила клуню, не нашла то, что искала. Обошла соседей. Безуспешно. И только у запасливой Нюшки Глазуновой ее поиски увенчались успехом. Правда, обошелся Нюшкин товар втридорога. Зато уж и выбрала Фрося!.. Ввалилась в горницу и с ходу плюхнула свою покупку на колени ошеломленному Кондрату.

— Фу, — выдохнула с облегчением. Откинула за спину тяжелую русую косу. — Еле донесла.

— Гарбуз... —  растерянно проговорил Кондрат.

Антонида, не менее гостей потрясенная случившимся, всплеснула руками:

— Боже мой! Что ж ты выгадала, негодница?! Этакую насмешку человеку!

— Это, маманя, не я выдумала, — ответила Фрося. — По обычаю жениху весточку посылаю. Сам того захотел.

Фрося уже давно собиралась навестить Елену и Тимофея, да все как-то не хватало времени. А тут такой случай. Надо же рассказать им, как ее сватали, — хоть посмеяться вместе.

Но веселого разговора не получилось. С Тимофеем опять приключилась беда. Пятый день сидит дома. Уволили. Дорожная прокуратура ведет следствие. Взяли подписку о невыезде.

Обо всем этом узнала Фрося от Елены в первые же минуты своего прихода.

— А где же дядя? — спросила Фрося, не видя Тимофея дома.

— Снова вызвали, — смахивая слезы, проговорила Елена. — Уехал еще утром.

— Ты, мама, какая-то... — ломким голосом заговорил притихший, присмиревший Сережка. Но так и не сказал, какая она. Нахмурился, повел плечами, ну, точно так, как это делает отец.

— Понимаешь, Дорохов его поддерживал, — начала объяснять Елена, — Кинулся Тимоша к нему. Да ведь надо такому случиться — вызвали его в Москву. А начальник отделения не принимает... Судить собираются.

Елена всхлипнула, высморкалась в платочек, заморгала покрасневшими от слез веками, как обиженный ребенок.

— Мама, — укорил Сергей.

— Ну что ты заладил «мама», «мама»! — в сердцах воскликнула Елена. И тише добавила: — Да-да. Знаю, Сереженька. Надо держать себя в руках. А сил моих уже не хватает.

— Правда все равно победит, — сказал Сергей.

— Конечно, — горячо поддержала его Фрося. — Не только света в окне, что начальник отделения. Есть и повыше его. Пусть дядя Тимофей в райком пойдет.

— К Громову? — саркастически усмехнулась Елена. — С Громовым Тимошу уже сводила жизнь. Долго будет помнить.

— К начальнику дороги можно поехать, — стояла на своем Фрося.

— Не хочет никуда обращаться, — вздохнула Елена. — Посмотрю, говорит, чем все это кончится. А сам уже почернел весь...

С тяжелым сердцем ушла Фрося от Елены, так и не дождавшись Тимофея. Вечер выдался тихий, теплый. Шла по крутоярским улицам, поглядывала на звезды, слушала звуки затихающего села. А мысли сменяли одна другую — разные, беспорядочные. Сначала она думала о несчастье, постигшем семью Тимофея. Вся эта история представлялась ей каким-то издевательством над хорошими людьми. Она, как специалист, тоже считает возможным и необходимым повысить на железной дороге техническую скорость. Рано или поздно к этому придет транспорт. Так почему же ополчились на Тимофея?.. Фросе очень жаль Елену. Совсем перевелась. Слова не может спокойно сказать. Фрося почему-то уверена: все закончится благополучно. Но кто и что возместит подорванное здоровье? Какая сила вернет прежнюю жизнестойкость? Может быть, любовь? В любви они счастливы. Фрося видит: Сколько уже живут вместе, а все, как молодята. Когда-то Фрося сказала об этом Елене. Елена повела плечами...

«Как-то само собой получается, — немножко подумав, заговорила она. — Просто интересно мне с ним. Понимаешь? Вот вроде знаю человека. Куда уж больше — муж! Кажется, все познано: самые потаенные уголки души, нрав... Потом убеждаешься, что это не так. Вдруг совсем по-иному проявляется уже известная тебе черта характера. И все — открытия, открытия... Мне кажется — одной жизни недостаточно, чтобы по-настоящему узнать человека, настолько глубок и сложен его духовный мир».

«А дяде тоже интересно с вами?» — простодушно выпалила Фрося.

Елена рассмеялась.

«Это у него спроси».

«Почему же так случается, что распадаются совсем молодые семьи? — допытывалась Фрося. — Им же еще узнавать и узнавать друг друга!»

«Значит, отсутствовала такая потребность, — убежденно ответила Елена. И объяснила свою мысль: — Видишь ли, Фросенька, любовь, основанная лишь на физической привязанности, очень зыбка. Она не выдерживает испытания временем. Достаточно одной из сторон пресытиться... и увлеченность проходит. Иные после этого, подчиняясь условностям морали, продолжают жить под одной крышей — бесконечно далекие, чужие друг другу. Иные — ищут новый объект. Да-да. Я говорю не только о мужчинах. А находят они то же самое, хотя и тешат себя иллюзией новизны».

Этот разговор хорошо запомнился Фросе. Ведь она хочет настоящей любви. Она ищет ответы на вопросы, очень для нее важные.

Ей вспомнилось сватовство. Фрося невольно улыбнулась, живо вспомнив все, что произошло. Она нисколько не раскаивается в своем поступке. Поделом Кондрату и Лаврентию — старым греховодникам, а с ними заодно и Семену.

Почему-то сразу же наплывом предстало перед ней лицо незнакомца — совсем близко, как сегодня на перроне, почти глаза в глаза. И исчезло, оставив странное ощущение не то радости, не то тревоги, заполнив ее душу какими-то смутными, противоречивыми чувствами. Совсем неожиданно мелькнула мысль: «Какой-то он необыкновенный. С ним, наверное, было бы интересно...»

Поднялась луна, и ее отраженный свет падал на землю, придавая этому погожему вечеру особое очарование. Фросе повстречалась парочка. Парень вел девушку, поддерживая за талию. Шли, никого и ничего не замечая — безмолвные, отрешенные от мира сего. И Фрося невольно позавидовала им. Она так и не узнала, кто это был. Впрочем, откуда ей знать? Пока Фрося училась, поднялось новое поколение. Это кто-то из них — бывших сопляков — горланит на всю округу:

...Она меня так и носит.

А я ее хочу бросить!..

Фрося свернула на свою улицу, пошла домой. Теперь она думала о завтрашнем дне. С утра — на смену. И мысли ее уже были заняты предстоящими делами.

Еще в сенях она услышала говор, доносящийся из комнаты. В голоса матери и хозяйки вплетался мягкий баритон.

«Неужто опять сваты?» — мгновенно пронеслось в голове. Гнев, негодование взбунтовали Фросину кровь. Пыжовская ярость бросила Фросю вперед. Еще не зная, что предпримет, но готовая на все, Фрося рванула дверь, решительно шагнула через порог и... оторопела.

— Вы?.. — не спросила, а выдохнула — так неожиданна была эта встреча.

За столом сидел тот, чернобородый, с молодым лицом и глазами темными, глубокими, как омут. Он тоже, видимо, не ожидал встретить в этом доме девушку, привлекшую его внимание на перроне. Смутился. Привстал. Неловко поклонился.

— Моя доченька, — с материнской гордостью сказала Антонида.

— Рад, очень рад, — еще раз поклонился гость.

— Проходи, Фросенька, к столу, — позвала Антонида. — Повечеряешь с нами.

Фрося терялась в догадках: кто он? Почему оказался в их доме? Но тут заговорила бабка Пастерначка. Увидев, что гость отложил вилку, обратилась к нему:

— А вы кушайте, отец Феодосий. Кушайте.

«Отец Феодосий?.. Священник?..» — поразилась Фрося, испытывая такое чувство, будто ее безжалостно обманули.

— Садись, — сказала ей мать.

Фрося повела глазами на гостя.

— К святой вечере? — скривилась не то брезгливо, не то сожалея о чем-то. — Спасибо. Не хочу.

— У вас, может быть, свое отношение к религии, — видимо, поняв состояние Фроси, заговорил отец Феодосий. Он оправился от смущения, прямо смотрел в глаза взволнованной девушки — чуть-чуть строго, чуть-чуть с насмешкой. И продолжал: — Но пища не станет хуже оттого, что вы съедите ее в присутствии священнослужителя.

— Вы так думаете? — дерзко отозвалась Фрося.

— Уверяю вас. — У него был приятный голос мягкого тембра. И портили его лишь вкрадчивые интонации. — Уверяю, — повторил он. — Это нисколько не повредит вашим атеистическим принципам.

— В этом я не сомневаюсь, — сказала Фрося. — Но хлеб делить предпочитаю с друзьями.

Антонида вопросительно посмотрела на дочь, как бы призывая ее уважительнее относиться к гостю. А бабка Пастерначка пропекла девушку недовольным взглядом, сердито проворчала:

— Помолчи, безбожница.

— Нет, зачем же так, Иллиодоровна, — отозвался отец Феодосий. — Может быть, нам и в самом деле следует поговорить.

— В другой раз, — бескомпромиссно бросила Фрося, давая понять, что говорить им не о чем, и пошла в свою горенку.

Она считала, что сказано все. Но в ответ услышала:

— В другой так в другой...

Бабка Пастерначка шумно вздохнула.

— Ну и детки, спаси нас, творец, и помилуй.

— Господь с вами, Лидоровна, — на свой манер произнося отчество хозяйки дома, возразила Антонида. — Не жалуюсь я на своих детей. Слава богу, с его помощью на ноги поставила. Егорка, правда, покладистей. Фрося — своенравней. Да ведь совсем взрослая.

— Все от него. Все от создателя, — помирил их отец Феодосий.

А Фрося укладывалась спать. Она слышала, как, поговорив еще некоторое время, мать и хозяйка проводили гостя со двора. Лежала и корила себя: «Не догадалась. Эта борода, прическа... — Хмыкнула: — Необыкновенный». Ей даже неловко стало, что так могла подумать.

23

Будто в угаре провел Артем два-три месяца после женитьбы. Кланя посвятила ему все свое время. А времени у нее было больше чем достаточно. После замужества она, естественно, не могла оставаться на прежней должности и передала дела Виктории — совсем юной девчушке, присланной райкомом комсомола. Но, уволившись, Кланя не стала подыскивать себе другое место, рассудив, что теперь может позволить себе и не работать. Она употребила все свое умение на то, чтобы Артем ни в чем не испытывал неудобства. Если Кланя ухитрялась кое-что для него делать, будучи девицей, то уж теперь, в качестве жены, показала себя во всем блеске. У нее всегда вовремя была приготовлена еда. Она тщательно следила за его одеждой. В доме поддерживалась идеальная чистота. И была обязательная улыбка при встрече. И шуршащие, накрахмаленные простыни в постели...

А потом были первые слезы. И дикая, унизительная сцена ревности. Случилось так, что, засидевшись допоздна, Артем но старой холостяцкой привычке заночевал в райкоме. Он не видел в этом ничего предосудительного. В самом деле, ну почему он должен глухой ночью беспокоить беременную жену, когда есть кушетка, на которой можно провести остаток ночи. Ему ведь не привыкать.

«Да-да! Вот именно! Не привыкать!» — как одержимая, выкрикивала Кланя, заламывая руки.

«Ты это о чем?» — не понял Артем.

«Сам знаешь! — кричала Кланя. — Порядочные мужья дома ночуют!»

О, она помнила эту кушетку. И в воображении одна за другой вставали картины измены мужа.

«Добился своего?! — надвигалась на него большим округлым животом. — Все отдала тебе! Все! А теперь не нужна?! Теперь нос воротишь?!»

Этот необузданный взрыв ошеломил Артема. А потом он сообразил, в чем его обвиняют, и невольно усмехнулся, чем вызвал у жены новый приступ истерики.

Артем впервые попал в такой оборот.

«Черт знает что», — рассердился он. В нем закипало негодование. Однако тут же возникло чувство страха: если не положить этому конец, что станется с Кланей? С будущим ребенком? Артем подавил в себе готовую выплеснуться ответную волну протеста, возмущения.

«Ну, успокойся, — привлек Кланю к себе. — Хватит. Выдумала ты все. Себя пожалей. Дитя. Ну, куда это годится».

Кланя обмякла в его руках. Всхлипывая, потребовала, чтобы он больше никогда не ночевал у себя в кабинете. Артем охотно дал такое обещание.

После этого наступили спокойные дни. И все же, для верности, Кланя разрушила то, что в свое время так любовно создавала. Улучив момент, когда Артем уехал в один из колхозов, с помощью райисполкомовского кучера просто выкрала из кабинета злополучную кушетку.

Казалось, между ними установились мир и спокойствие. Но через некоторое время все повторилось. Артем снова не ночевал дома. Колхозное собрание, на котором он был, затянулось. Выехали поздно. В степи обломалась машина. «Полетела» полуось. Сначала Артем помогал Анатолию, пытавшемуся что-нибудь сделать. А когда поняли, что усилия их напрасны, Артем оставил машину на шофера, а сам пошел в ближайшее хозяйство, находившееся километрах в шести. Пока дошел, пока отыскал и поднял с постели председателя, пока нашли конюха, пока запрягли... Приехал он домой на рассвете.

Опять были слезы, упреки, обвинения во всех смертных грехах. И снова он вынужден был оправдываться, доказывать, что ни в чем не виноват, лишь бы она успокоилась, лишь бы как-то утихомирить ее. А сам наливался злобой.

«Какой-то кошмар, — скрежетал зубами Артем. — Ужас!»

Произошла совершенно непонятная метаморфоза. Куда девалась та робкая, безответная девушка, которая отдалась ему, как только он этого пожелал? Откуда у нее вот эти, уже осточертевшие Артему капризы? Ноет, брюзжит, охает. То у нее ноги отекли, то жалуется, что подурнела лицом. То аппетита нет. То где-то закололо. То видела плохой сон... И во всем этом, оказывается, виноват он, Артем. Оказывается, из-за него ей приходится выносить эти муки, а он будто бы платит ей черной неблагодарностью, надолго оставляет одну.

«Но я же не могу забросить всю работу р сидеть возле тебя», — говорил Артем.

«Конечно, со мной, вот такой, тебе теперь неинтересно, — отвечала она. — Небось Виту обхаживаешь?»

«Совсем спятила, — сердился Артем. — Да ведь она мне в дочери годится!»

«Знаем, знаем этих девиц. Так и метят урвать, где плохо лежит».

Артем жестоко думал: «Не по себе ли судишь?» Но он ни разу не высказал эту мысль. Махал рукой, мол, больной человек. И тут же спрашивал себя, а что он знал о своей будущей жене, когда шел расписываться? Какие у нее интересы? Какие устремления? О чем она думала?.. Как-то так все случилось, что во всем этом уже некогда было разбираться. И вот — результат: не понимают они друг друга.

Впрочем, были и светлые часы в их жизни. Кланя преображалась. Встречала Артема сияющим взглядом, хлопотала возле него. В постели брала его руку и прижимала к своему животу.

«Слышишь? — счастливо шептала. — Слышишь, как бьется?»

А дитя и впрямь уже стучалось. Утихнет, а потом снова дает себя знать: тук-тук-тук.

«Ишь, разоряется, — шутил Артем. У него теплело на душе. Забывались все неприятности. Он бережно ласкал жену. — Эх, ты, птаха, — говорил ей. — Придумываешь разные глупости и переживаешь».

«Так вы же, мужчины, ненадежный народ. Помануть только — сразу бежите».

«Не все такие», — возражал Артем.

«И ты не такой?»

«Конечно», — говорил он, целуя ее волосы.

Они долго не засыпали. Выясняли, кого бы им хотелось: мальчика или девочку? Артем говорил, что для него лично это не имеет никакого значения.

По правде говоря, он, как большинство отцов, хотел бы сына — продолжателя рода, фамилии. Однако если сказать так, а родится дочь? Это при Кланиной-то впечатлительности! Нет, Артем не мог не подумать о последствиях. Он даже в этом щадил жену.

В эти минуты у них находилось о чем говорить. Кланя интересовалась его делами, горячо настаивала, чтобы он хоть немного поберег свое здоровье, так как теперь принадлежит не только себе, но и ей, и будущему младенцу.

В разговоре она могла совсем не к месту сказать:

«Если бы ты знал, как обидно быть обманутой. Особенно когда ждешь ребенка».

И ему приходилось снова уверять Кланю, что у него и в мыслях этого нет. Вместе с тем Артем старался внушить, что работа у него сумасшедшая, что всякое бывает, что ей пора привыкнуть к этому.

«Ты ведь знаешь, — говорил жене. — Ты ведь помнишь: порой и ночевать приходилось в колхозах, и задерживаться на несколько дней».

Кланя это знала — не один год проработала в райкоме. Она это помнила. И обещала не портить ему нервы и настроение своими подозрениями.

А потом... потом все начиналось сначала.

«Хотя бы уже скорее рожала», — тоскливо думал Артем после очередной размолвки. Он сидел у себя в кабинете — хмурый, злой, не отвечая на телефонные звонки. «Нет, надо что-то предпринимать. Надо кончать эту канитель. Кончать?.. То-то будет злословья: Громов бросил жену с ребенком! Допустим, Громов — муж этой женщины, после того, что вынес от нее, мог бы переморгать. А коммунист Громов? А Громов — руководитель партийной организации района? Имеет ли он право своим поступком хоть каким-то образом запятнать это святое звание? Об этом не может быть и речи. Тогда что же делать? Где выход?»

Отворилась дверь, заглянула Вита.

— Я просил не беспокоить меня! — сердито сказал Громов.

— Беспокою не я, — с достоинством ответила девушка. — Прокуратура.

Артем недовольно поднял трубку:

— Громов. Да. Здравствуйте. Что, что? Судить? Не буду же я... Послушайте... Дорохов? В Москве Дорохов. Знаете? Так что вы от меня хотите? — Артема все больше раздражал этот бестолковый разговор. — Подлежит уголовной ответственности? Ну и судите себе на здоровье!

Он резко положил трубку.

— Всем нужны няньки, — проворчал в сердцах. Закурил. Только теперь вспомнил, что ему так и не назвали фамилию подсудимого, хмыкнул: — Ну и работнички.

Он попросил Виту соединить его с дорожной прокуратурой, зашагал по кабинету.

«Где же выход? — возвратился к своему наболевшему. — Вот уж...» Из-за этих передряг у него все из рук валится, ни за что не хочется браться.

Его раздумья прервала Вита, сообщившая, что на проводе сам прокурор. Громов подошел к телефону.

— Кто это мне сейчас от вас звонил? — спросил он. — Следователь? Так вы его хоть научите дела докладывать. Наговорил сорок бочек арестантов, а фамилию своего подследственного так и не удосужился сообщить. Что? Молодой? Ну оно и видно. Да-да. Так кого вы собираетесь судить? Пыжова?... — Артем сощурился, уточнил: — Это машиниста? Тимофея Авдеевича? — Нервно забарабанил пальцами по столу, потянулся к уху. — Погоди, погоди. Да, член партии. Ты мне не рассказывай. Я, кажется, в курсе. Присылай дело... Что? Все ясно? По телефону решали? Может быть, и решали... С этим делом хочу сам ознакомиться. Через час чтоб было у меня.

Артем не стал звать Виту, чтобы разыскать шофера. С некоторых пор Анатолий не покидает приемную. Как свободная минутка, так и заявляется сюда.

И в самом деле, когда Артем вышел из кабинета, Анатолий был на своем обычном месте возле стола Виты.

— Заводи, — сказал ему Артем и пошел следом, предупредив Виту, что едет в Крутой Яр.

Это решение само собой появилось у Артема. Он не задумывался, удобно ли ехать к Тимофею домой. И как они встретятся после того, что между ними произошло. Просто это было естественное движение души. Ведь у него фактически просили санкцию на арест Тимофея Пыжова. И он не мог ее дать, не разобравшись в существе дела. Насколько он понял, Тимофея привлекают к ответственности за смелость, за поиск. И если это действительно так?.. Но это потом. Это он выяснит. А сейчас он поглядывал на Анатолия, то хмурился, то улыбался.

— Что вы, Артем Иванович? — чувствуя на себе его какой-то странный взгляд, забеспокоился Анатолий.

— Да вот смотрю, будто магнитом тебя притягивает в приемную.

Анатолий смутился, сделал вид, словно что-то привлекло его внимание на дороге.

— С чего бы это? — не унимался Громов.

— Ну вас, Артем Иванович.

— Небось Вита?

— Что, плохая девчонка?

Артем двинул плечами.

— Мир-ровая!

— А что же у нее «мир-рового»? Как это понимать?

Теперь Анатолий недоуменно посмотрел на «хозяина». Ведь это и так ясно.

— Красивая, конечно...

«И все, — подумал Артем, — вот и весь критерий, тот крючок, на который мы попадаемся. И что бы там ни говорили о любви как о проявлении высших и самых прекрасных духовных сил, все, как и тысячи веков назад, начинается с плоти».

Артем повернулся к Анатолию:

— Ты все же того, не спеши. Присмотрись, узнай ее характер, склонности.

Анатолий нисколько не сомневался в том, что Вита как раз и является абсолютным совершенством.

— Может быть, личное дело завести?

Артем умолк. Закурил. Подумал, к чему он призывает этого парнишку? К осмотрительности? Но ведь любовь и рассудочность — исключающие друг друга понятия.

Его внимание привлекали новые дома, выросшие за садом железнодорожной больницы. И с другой стороны дороги появились строения, молодые сады.

— Расширяется Алеевка, — заговорил он. — Если так дальше пойдет, не оглянешься, как с Крутым Яром соединимся.

— Строятся многие.

А мысли Громова уже снова были заняты Тимофеем Пыжовым.

Его размышления прервал Анатолий.

— Вам куда? В правление? — спросил Анатолий.

— Нет-нет. Поспрашивай, где живет Пыжов. К нему подъедем.

Они быстро отыскали верзиловское подворье — первый встречный показал, куда надо ехать. Артем велел Анатолию подождать и вошел во двор.

Тимофей рубил дрова. Уже целый ворох наколол, а топор все взлетал вверх, на мгновение замирал и тут же обрушивался на поленья.

— Ну, силен! — невольно воскликнул Громов.

Тимофей обернулся, увидел секретаря райкома. В первое мгновение он даже растерялся — так неожиданно было для него появление Громова. А тот подошел, взял у него топор.

— А дай-ка я.

Поставил чурку «на попа», размахнулся — хрясь! Поставил следующую, следующую...

— Кха! — Пополам. — Кха! — Еще пополам.

Разгорячился, снял тужурку, кинул ее Тимофею. И пошел, и пошел — только щепки в стороны.

— Получается, — одобрительно проговорил Тимофей. — Можешь подряды брать.

— А что? — задорно отозвался Артем. — На хлеб заработаю. — Отбросил топор, взял куртку. — Ну, здоров.

— Здравствуй, — сказал Тимофей, пожимая протянутую руку, все еще недоумевая, каким ветром занесло Громова, и уже догадываясь, что приехал он неспроста.

— Заготовками занимаешься? — Громов указал взглядом на ворох дров.

— Приходится.

— Надо, надо, — согласился Громов. Быстро взглянул на Тимофея. — И долго еще будешь гулять?

— Пока не посадят.

— Есть за что садить?

— Начальству видней, — уклончиво ответил Тимофей, стараясь понять, с чем приехал Громов.

— А ты не знаешь? Так-так, — протянул Артем. И вдруг вскипел: — Почему не пришел?!

Тимофей глянул ему в глаза.

— Откровенно?

— Разумеется.

— Не надеялся на поддержку.

— Ну, спасибо тебе, Тимофей. — В голосе Артема прозвучала обида. — Спасибо.

— И еще... не хотел надоедать. Одно не забылось, на́ тебе — другое. Там — Пыжов. Тут — Пыжов. Только и дел у райкома, что Пыжовым заниматься.

— Очень мило. Да тебя, брат, как погляжу, основательно попутал эгоцентризм! Как же — Пыжов. Пуп земли! А ты о деле подумал? Ты дело отстаивай!

Вывод секретаря райкома ошеломил Тимофея. Ведь выходит, что Громов, ругая его, фактически поддерживает в главном? Однако Тимофей еще боялся поверить в это. Как-то уж очень медленно достал папиросу, размял ее, продул мундштук, прикурил. Он выигрывал время, обдумывая ответ.

— Пожалуй, — наконец нарушил молчание, — ты это верно...

Громов не дал ему договорить.

— Лучше скажи, собираешься ли расплачиваться за дрова? Или я даром работал?

— Твоя цена? — в тон ему спросил Тимофей.

— Сто граммов.

— Всего-навсего?

— Больше нельзя...

Приглашая Громова в дом, Тимофей уже не сомневался: сто граммов — лишь предлог. Артем, видимо, хочет более подробно узнать о том, что произошло, составить об этом свое собственное мнение. И если это так, он, Тимофей, ничего не станет скрывать.

Рисунок был нехитрый — цветочки, листики. Шелк ложился на полотно нитка к нитке. Временами Кланя опускала работу на колени и сидела так, ничего не видя, хотя и смотрела прямо перед собой. Она отяжелела, и даже это, казалось бы, нетрудное занятие утомляло ее. К тому же она никак не могла обрести душевное спокойствие. Ее страшили предстоящие роды, еще не испытанная ею боль — неотвратимая, неизбежная, от которой никуда не уйти, которую ничем не предотвратить.

Кланя пыталась утешить себя тем, что ведь не она первая, не она последняя, что это удел всех женщин. А тут же, совсем непрошеной, являлась мысль о трагическом исходе. Да, она слышала, она знает...

Кланя старалась не думать об этом. Но болезненное наваждение не проходило. Оно отравляло и ее жизнь, и жизнь близких ей людей.

К ней ходили врач и патронажная сестра. Советовали не волноваться, больше двигаться, бывать на воздухе, выполнять посильную работу, физические упражнения. Они убеждали, что беременность проходит нормально, что ей не грозят осложнения. Это Артем, испытывая величайшую неловкость, вынужден был попросить Дмитрия Саввича — главврача больницы, — чтоб его жене, ввиду исключительно тяжелого психологического состояния, было уделено особое внимание. Но Кланя выслушивала советы, наставления, заверения и оставалась такой же, какой была.

Она обвиняла мужа в эгоизме, упрекала за то, что не уделяет ей достаточного внимания, что для него на первом месте работа, а потом уж жена. И это в то время, когда ради него ей приходится страдать! Распаляя себя таким образом, Кланя ожесточалась. Вот и сегодня наскандалила. Он ушел, хлопнув дверью, не притронувшись к еде — возбужденный, рассерженный. И теперь Кланя раскаивалась. Теперь тиранила себя за то, что отпустила его голодным. Ведь она любит Артема. Забота о нем составляет весь смысл ее жизни.

Кланя тяжело перевела дух, снова склонилась над вышивкой. И вдруг вскрикнула. Боль, возникшая где-то внизу живота, пронизала все тело, отдалась в сердце, согнула Кланю в три погибели.

Ее мать суматошно кинулась к ней из другой комнаты. И когда вошла, Кланя уже не кричала. Боль отступила так же внезапно, как и появилась. Кланя сидела бледная, покрытая испариной, будто заглядывая в себя, прислушиваясь к тому, что происходит в ней.

— Фу ты, непутевая, — проворчала старушка. — Напугала до смерти. Я уж невесть что подумала. — Подошла к ней, погладила голову. — Радоваться надо, доченька. Скоро уже...

— Артему позвони, мама, — испуганно попросила Кланя. — Пусть сейчас же едет домой.

— Позвоню уж, позвоню...

Вита ответила, что Артема Ивановича сейчас в райкоме нет и, зная куда он уехал, обещала его разыскать. Она связалась с правлением крутоярской артели. Но туда Громов не приезжал. Вита растерялась. У его жены начались предродовые схватки, а он как сквозь землю провалился. Ведь Кланю Григорьевну, наверное, надо везти в больницу! Вита переговорила с главврачом.

А у Клани снова был приступ не сравнимой ни с чем боли. И хотя он тоже прошел, волнение и страх оставались. У нее шумело в голове. Все окружающее воспринималось как-то странно, отчужденно. Это чувство не проходило и тогда, когда ее вывели из дома, усадили на больничную линейку, повезли. Сначала она думала об Артеме: «Не приехал. Оставил одну...» Но при этом она не ощущала прежней остроты неудовольствия и обиды, будто это ее не трогало. А потом она и вовсе забыла обо всем на свете. Одна-единственная мысль заполнила все ее существо: «Только бы не в пути... Только бы добраться до больницы».

24

Разговор с Тимофеем многое дал Громову. И прежде всего укрепил его в мысли, что начинание Тимофея надо поддержать. Правда, Артем не очень распространялся. Он больше слушал, лишь временами задавал вопросы, уточняя интересовавшие его детали. Ему хотелось быть исключительно объективным. Хотя он верил Тимофею, хотя сам загорелся его поисками новых путей развития транспорта, полагалось выслушать и другую сторону, чье мнение, зафиксированное в материалах следствия, судя по всему, прямо противоположно.

От Тимофея Громов поехал в райком, решив сразу же ознакомиться с делом. Однако его планам не суждено было осуществиться. Взволнованная Вита рассказала о том, что произошло в его отсутствие, и Артем помчался в больницу.

Его провели в кабинет главврача. Дмитрий Саввич поднялся, шагнул ему навстречу.

— Что? Как? — в тревоге заговорил Артем. Пожал руку Дмитрия Саввича, беспокойно заглядывая ему в глаза.

— Мне остается лишь поздравить вас с сыном.

— Благополучно?!

— А почему бы и нет? Там такой гренадер! Четыре сто вес.

— А жена? Жена?!

— Все как и должно быть.

Артем засуетился, готовый уже бежать в палату.

— У меня, Артем Иванович, исключения ни для кого нет, — проговорил Дмитрий Саввич. — К роженицам не пущу.

— Что за разговоры? Должен же я повидать жену, сына.

Дмитрий Саввич вызвал няню, что-то сказал ей, повернулся к Артему:

— Только через дверное стекло.

— Ну и бюрократ же ты! — в сердцах проговорил Громов, достал папиросу. — Ну и бюрократ, — повторил осуждающе.

— Ничего не поделаешь, — развел руками Дмитрий Саввич. — Приходится...

— Да-да, — перебил его Громов. — Знаю. Инфекция и так далее и тому подобное. Прячете за этой ширмой свои черствые души.

Он уже ворчал просто так, как человек, прекрасно понимающий, что не прав, но все еще упорствующий, лишь бы за ним оставалось последнее слово.

Главврача Артем давно знает как превосходного хирурга и хорошего организатора. Не зря он возглавляет районную больницу.

Деятельный, энергичный, внимательный, знающий свое дело, он быстро завоевал авторитет и у сотрудников, и у пациентов. А после того, как поставил на ноги умирающую Елену Пыжову, после еще нескольких случаев, когда Дмитрий Саввич возвращал к жизни, казалось бы, совсем безнадежных больных, о нем заговорили, и все, кто нуждался в медицинской помощи, стремились попасть только к нему.

Дмитрий Саввич невозмутимо покуривал. А Громов, раздавив окурок в пепельнице, заторопился:

— Черт с тобой. Через стекло, так через стекло. Давай халат.

Возвратилась няня с букетом подснежников.

— Эти мне еще отцы, — заговорила, — все на одну колодку.

— Вы о чем, Гуровна? — уже зная, что имеет в виду няня, поинтересовался Дмитрий Саввич.

— Бестолковщина, кажу. Как же, прибег к жене. А с чем? С пустыми руками.

— Схлопотали? — рассмеялся Дмитрий Саввич.

— Да-а. Не додумал...

— То-то и оно! Сказано — мужики. Ему жинка такого богатыря выродила, а он... не догадался хоть маненько порадовать ее. — Гуровна подошла к Громову, протянула ему букетик: — Бери уж, коли сам не сообразил.

— Вот так, уважаемый Артем Иванович, нас, мужиков, учат, — чтобы как-то смягчить не совсем почтительную тираду Гуровны, Дмитрий Саввич по-братски разделил с Громовым ее обвинения.

— Вас коли не обтесывать... — Гуровна разгладила халат на спине у Артема. — Идите уже свиданничать...

Ночь была по-весеннему свежая, звездная. Малейшие звуки отдавались в ней эхом, жили, звенели. Артем бродил по улицам уснувшего поселка, прислушивался к говору ночи — хмельной от охвативших его чувств. Как-то сразу все изменилось, приобрело иное значение. Вот тот живой комочек, который ему показали в больнице, с молочными, лишенными какого-либо выражения глазами, тот пискун с непомерно большим беззубым ртом, со сморщенным, как печеное яблоко, личиком — частица его самого, его сын! Уже одно это пьянило Артема. Он — отец. Шутка ли? Отец!

Но как слаб, как беспомощен этот комочек жизни, его сын. Его надо оградить от случайностей, от болезней, вскормить, вырастить, сделать человеком, хорошим человеком, нужным стране, обществу...

Перед Артемом вставало лицо Клани — бледное, обескровленное, обрамленное в беспорядке рассыпавшимися по подушке чудесными волосами. Он видел искусанные припухшие губы и ставшие какими-то непривычно большими и глубокими усталые глаза, при виде его озарившиеся радостью. Через дверное стекло он кивал ей, улыбался, показывал жестами, мол, не пускают, подбадривал. И едва не ушел с цветами. Гуровна взяла их у него, поставила в стакан с водой на тумбочке возле Кланиной койки. Клана смотрела на него безмятежно, счастливо, как человек, свершивший что-то очень важное, трудное, опасное, которому уже ничто не угрожает, который может позволить себе просто отдохнуть, насладиться покоем...

Артем все ходил и ходил. Никто ему не мешал, ничто не отвлекало от роившихся в голове мыслей. Он думал о том, что ничто в жизни не дается даром. За радость материнства Кланя заплатила душевными и физическими страданиями, отдав сыну частицу своей плоти, крови. И он тоже должен платить вниманием, заботой, возросшими обязанностями и ответственностью.

Ночь шла на убыль, а Артему не хотелось спать. Уже гасли звезды, когда ноги привели его на вокзал. Артем прошел по безлюдному перрону. Пассажирский зал тоже был пуст. Заглянул на служебную половину. В коридоре — темно. Он открыл ближайшую дверь. В комнате линейного милицейского поста, свесив голову на грудь, спал милиционер. Из глубины помещения доносился стук телеграфного аппарата. Приоткрылась дверь справа, выглянула девушка в железнодорожной форме с двумя «гайками» в петлицах.

— Вам что, товарищ, нужно? — строго спросила.

От неожиданности Артем замешкался с ответом.

— Да так, — замялся он. — На огонек зашел.

— Посторонним здесь делать нечего. Это — служебное помещение.

В голосе девушки Артем уловил где-то ранее слышанные интонации.

Ему казалось, что в чертах лица проглядывает что-то неуловимо знакомое. Он подался немного вперед, словно хотел получше всмотреться в лицо девушки. Но она расценила это движение по-своему.

— Оставьте помещение! — решительно приказала.

— Однако вы очень строги, — попытался отшутиться Артем. Он стоял теперь в полосе света, падающего из раскрытых дверей, и силился вспомнить, у кого же видел вот такие брови, такие глаза...

— Оставьте помещение! — повторила девушка.

— Гражданин, — послышалось сзади, — не будем скандалить. Давайте пройдем.

Артем обернулся на голос. Милиционер поначалу опешил, но тут же вытянулся, приложил руку к козырьку фуражки:

— Здравия желаю, товарищ секретарь райкома!

Желаю и вам здоровья, — усмехнулся Артем. — А вот спать на посту — не годится. Девушка воюет с нарушителем порядка, а вы...

— Виноват, товарищ Громов! — снова козырнул милиционер.

Артем снисходительно махнул рукой.

— Можете идти... А вы, — улыбаясь повернулся к девушке, когда милиционер удалился, — решительная.

— Простите, пожалуйста, — смущенно пробормотала Фрося. — Не приходилось вас видеть.

Недавно у нас?

— И давно, и недавно. В Днепропетровске училась. А вообще-то местная.

Они вошли в комнату дежурного по станции. Громов подсел к телефону.

—  Можно попользоваться? — спросил, поднимая трубку.

— Конечно, конечно.

Громов попросил соединить его с больницей.

— Что-то произошло? — обеспокоенно спросила Фрося.

— Произошло? Ну да. Произошло. Сын родился!

— Вот как! — вырвалось у Фроси. — Поздравляю.

Артем кивнул. Его соединили. Дежурный врач сказал, что роженица и ребенок чувствуют себя хорошо, что они спят. Громов поблагодарил, поднялся. Доверительно сообщил:

— А я всю ночь брожу.

— Еще бы! — воскликнула Фрося. — Такая радость.

Громов посерьезнел. Ругнул себя: «Болтаю, как восторженный мальчишка». И вообще вся эта история с бодрствованием, как подумалось ему, выглядела как-то несолидно.

— Радость, конечно, большая, — сказал он сдержанно. И заторопился: — Не буду мешать. Всего вам доброго. — Уже от двери обернулся; — Да, а вы так и не назвали себя.

— Пыжова моя фамилия.

— Пыжова? Не в родстве ли с Тимофеем Авдеевичем?

— Племянница.

— Ну вот! — будто даже обрадовался Громов. — А я смотрю, что-то знакомое... Даже в характере! — засмеялся он, махнул рукой. — Ни пуха ни пера!

Оставшись одна, Фрося улыбнулась, подумала: «Пугали Громовым, мол, суров и недоступен, а он, оказывается, очень простой, да к тому же еще чудак». И не могла сдержать смех, вспомнив, как Громов растерялся, когда она предложила ему покинуть служебное помещение.

В это время возвратился Артем, озабоченно спросил:

— Кем вы работаете? Дежурной по станции? Значит, эксплуатационник.

— Да, конечно, — погасив усмешку, подтвердила Фрося.

Громов вопросительно посмотрел на девушку.

— Не смогли бы вы мне помочь разобраться в одном деле?

— Если смогу, пожалуйста.

— Вот вы эксплуатационник, — начал Громов, присаживаясь к столу. — Скажите мне, какова пропускная способность железных дорог?

— Такими данными я просто не располагаю, — призналась Фрося, — К тому же это, очевидно, является государственной тайной...

— Вы правы. Я не совсем правильно поставил вопрос. Меня интересует, можно ли увеличить грузопоток, к примеру, по нашей станции?

— По меньшей мере в два раза.

— Угу. Значит, можно... А за счет чего?

— Скорость, вес, график.

— Ну, а как это увязывается с безопасностью движения? Не вызовет ли ваша триединая формула увеличения аварий?

Фрося отмела его опасения как несостоятельные.

— Вот смотрите. — Провела на листе бумаги линию, разбила ее на участки. — Это перегоны от светофора к светофору. Поезда можно пускать один за другим. Система автоматической сигнализации сообщает, свободен ли следующий перегон.

Артем смотрел на рисунок, на Фросю, снова на рисунок и все больше убеждался, что при соответствующей организации то, о чем говорит Пыжова, вполне осуществимо. И тут же невольно подумал: «Как счастливо сочетаются в этой девушке красота и ум».

— К тому же, — продолжала Фрося, — автоматизированы стрелочные переводы. И это тоже намного снижает вероятность аварий.

Фрося надела фуражку, взяла фонарь. Ей нужно было встречать проходящий поезд. Поднялся и Громов.

— Спасибо, растолковали.

Они вышли на перрон вместе. Небо посветлело. На востоке затеплилась заря. Брезжил рассвет. Со стороны Ясногоровки нарастал грохот состава.

— Хорошее будет утро, — проговорила Фрося.

— Да-да, — согласился Громов озабоченно, как человек, чьи мысли заняты совершенно иным. Он поспешно распрощался и ушел.

Фрося хотела было окликнуть его, попросить помочь Тимофею. Ей почему-то показалось, что секретарь райкома не останется безучастным к ее просьбе. Но не посмела. Подняла фонарь, повернув его зеленым стеклом так, чтобы мог видеть механик приближающегося поезда.

А Громов, поняв, что теперь уж все равно не уснет, направился в райком. Сторож открыл ему дверь, обрадованно заговорил:

— Раненько вы, Артем Иванович, ныне пожаловали. — Ему явно хотелось поболтать со скуки. — Али не спится?

— Не спится, Сидорович, — подтвердил Громов и, не задерживаясь, прошел в свой кабинет.

Дело Тимофея Пыжова лежало у него на столе поверх прочих бумаг. Громов посмотрел на него и решительно раскрыл папку. Он внимательно прочел приказ начальника депо. На основании этого приказа Пыжовым занялись следственные органы.

Затем Артем перелистал дело. Объяснительные записки обвиняемого и членов его бригады, показания свидетелей, протоколы допросов, выводы экспертов, обвинительное заключение — все было подшито бумажка к бумажке.

Объяснительная записка Пыжова вызвала у него особый интерес. Тимофей не защищался, не оправдывался. Он доказывал необходимость в корне изменить существующие нормы, писал о возросших технических возможностях транспорта. На примере своей поездки показывал, что скоростная езда — осуществима. Это были мысли беспокойного, заинтересованного человека, большевика, который не может мириться с застоем, которому небезразлично, сделает ли железнодорожный транспорт качественный скачок вперед или будет плестись в хвосте событий, так и не сказав своего решающего слова в социалистическом строительстве.

Объяснение кочегара было малограмотным и невразумительным. Он писал, видимо, по чьей-то подсказке о том, что не смел ослушаться машиниста, что, как обычно, выполнял свои обязанности, и просил начальника депо не переводить его в ремонтники, а оставить на паровозе.

Зато помощник машиниста Андрей Раздольнов сочинил любопытный документ. Он во всем поддерживал Тимофея, оправдывал его действия, дерзил: «А вам, товарищ (?) Кончаловский, не живым делом руководить, а сторожить потушенные паровозы из запаса НКПС. Чувствую — с вами каши не сваришь. И ваше «благодеяние» — то, что перевели в кочегары — мне ни к чему. Или увольняйте (свет не сошелся клином на вашем депо), или садите вместе с Пыжовым...»

Объяснительные записки были написаны на имя начальника депо. Их приобщили к делу в качестве обвинительных материалов.

Начальники и дежурные по станции, стрелочники, путеобходчики свидетельствовали о превышении скорости.

Машинист-наставник, возвращавшийся с бригадой Тимофея в основное депо, писал о том, что и во время обратного рейса Пыжов пытался нарушить правила технической эксплуатации.

В протоколах допроса Тимофей не отступал от своих убеждений. Создавалось впечатление, будто он сам усугубляет свою вину.

«...Вопрос. Вы прорабатывали приказ наркома № 83/Ц?

Ответ. Да, прорабатывал.

Вопрос. Следовательно, вы его знаете?

Ответ. Да, знаю.

Вопрос. Значит, вы сознательно его нарушили?

Ответ. Видите ли, приказ направлен против хулиганско-ухарской езды. Я думаю, что нашу поездку нельзя так рассматривать.

Следователь. Меня меньше всего интересует, что вы думаете. Отвечайте по существу.

Пыжов. Я и говорю по существу.

Следователь. Вы превысили скорость?

Пыжов. А разве вы не заинтересованы в том, чтобы увеличить грузооборот?

Следователь. Вопросы буду задавать я. Превысили скорость?

Пыжов. Из-за чего же весь сыр-бор! Конечно, превысил.

Следователь. И делали это сознательно?

Пыжов. Если хотите — да.

Следователь. Вот это как раз и нужно было уточнить.

Пыжов. Потому что так ездить, как ездим сейчас, — саботаж.

Следователь. Перейдем к следующему вопросу...»

Примерно все протоколы допросов носили такой же характер. Тимофей не думал о том, чтобы как-то сгладить свои ответы, придать им хотя бы обтекаемую форму, игнорировал смягчающие обстоятельства, которыми при желании можно было бы воспользоваться. Может быть, это сказалось и на обвинительном заключении — суровом и категоричном. Оно все пестрело цитатами из Устава железных дорог и правил технической эксплуатации, номерами приказов, параграфами из многочисленных постановлений и инструкций.

Наступило утро, а Громов и не замечал этого. Он читал бумаги, задумываясь, перечитывал отдельные места, качал головой и одну за другой жег папиросы.

Вита пришла на работу, открыла дверь в кабинет, в испуге вскрикнула. Громов поднял на нее глаза.

— Думала — пожар, — смутившись, сказала Вита. Прошла к окну, открыла форточку. — Пусть хоть проветрится немного.

И только тогда Громов увидел, что рассвело. Посмотрел на часы. Начинался рабочий день. Артем поднялся из-за стола, потянулся, несколько раз с силой развел руки в стороны, прошелся по кабинету.

Он решил посоветоваться с районным прокурором, позвонил ему, пригласил к себе.

Дверь приоткрыл Изот.

— Входи, входи! — крикнул Артем.

— Сейчас, — отозвался Изот, скрылся за дверью и вскоре возвратился с бумагами. — Тут я набросал проект решения по Крутоярскому кирпичному заводу, — сказал озабоченно. — Может быть, обсудим?

Артем взял у него бумаги, а ему подвинул папку прокуратуры. Изот раскрыл папку с несколько безразличным видом, так как у него были свои заботы, свои дела, не терпящие отлагательств. Он пробежал глазами первую страницу и сразу же подался вперед.

— Что, что?

— Читай, — сказал Артем.

Изот торопливо перелистал дело, задерживаясь то на одном, то на другом документе. Перечитал санкцию дорожного прокурора на арест Тимофея Пыжова, которой лишь не хватало визы секретаря райкома.

— Да что они, с ума посходили?! — в волнении заерзал на стуле Изот.

Вошел районный прокурор.

— Нужна твоя помощь, — пожимая его руку, заговорил Громов. — Познакомься с этим делом. Скажи свои соображения.

Прокурор протер очки, прочел:

— Пыжов Тимофей Авдеевич... — глянул на Громова: — то тот самый Пыжов? Когда-то мы его...

— Тот самый.

— Помнится, он у меня оставил хорошее впечатление. Ну-ка, посмотрим.

К прокурору подошел Изот, заглядывая через плечо, читал материалы следствия. А Громов знакомился с проектом, принесенным Изотом. Временами он отвлекался, бросая на них быстрые взгляды. Лицо прокурора оставалось непроницаемым. Поблескивала металлическая оправа очков, за стеклами жили строгие, внимательные глаза.

Прямой противоположностью ему был Изот. Сначала он сожалеюще качнул головой. Но по мере чтения все больше хмурился, сердито сопел. Наконец не выдержал:

— Это черт знает что!

Громову Изот нравился и как человек, и как работник. Будучи начальником политотдела МТС, Изот обогатил свой опыт партийного работника. Это помогло ему сразу же вжиться в свои новые обязанности, а их у второго секретаря райкома немало. Артем заметил, что Изот несколько увлекающийся по натуре человек. И он еще не умел владеть своими чувствами.

— Ай да Тимофей! — снова заговорил Изот. — Ну и режет! Ну и вправляет мозги!

— Пока ему вправляют.

Прокурор хранил молчание. Дело заинтересовало его, и он наметанным профессиональным взглядом изучал работу своих коллег из железнодорожной прокуратуры.

В кабинет вошел председатель райисполкома Одинцов.

— Я на минутку, — сказал, здороваясь. Склонился к Громову: — Еду в Югово. Загляну и к Заболотному. — Добавил тише: — Что-нибудь передать от тебя?

— Кстати явился, — будто не слыша вопроса, отозвался Артем. — Надо решить одно дело.

— Созываешь бюро?

— Думаю, справимся в рабочем порядке.

Одинцов ехал на инструктаж в облисполком. Но хотел использовать этот вызов и для того, чтобы завезти на квартиру Заболотному подарок — пуд меда. Не впервые «подбрасывает» продукты. Ему надо было спешить, и он нетерпеливо спросил:

— Что, важное?

— Важное. Судить или миловать человека.

— Тоже мне — вопрос. Будто без меня не разберетесь. К своему мнению добавишь мое.

— Значит, судить?

— Ну когда я тебе перечил? Судить так судить.

— Слушай, Фрол, — сдержанно заговорил Громов, — не нравится мне в тебе вот это безразличие. Ведь ты даже не спросил, о ком речь.

— Какая разница. Кто бы ни был, а если нарушил закон... Мы должны быть принципиальными.

— Иди, — махнул рукой Громов, словно хотел поскорее избавиться от собеседника. — Разберемся.

— Вот это по-деловому, — обрадовался Одинцов. — Так я помчался. А голосом моим можешь распорядиться по своему усмотрению. Я тебе доверяю.

Громов проводил его колючим взглядом.

— Доверяешь... А я тебе что-то не очень. — Увидел, что прокурор уставился в окно, поторопил его: — Ну, каково твое мнение?

— Какой-то парадокс, — в раздумье заговорил прокурор. — Юридически обвинение обосновано. И вместе с тем противоречит здравому смыслу, противоречит нашим целям и задачам.

— Чем оно обосновано? — вмешался Изот.

— Я, правда, недостаточно знаком с Уставом железных дорог и с приказами наркома, — продолжал прокурор. — Но поскольку они фигурируют в деле, поскольку на них опирается обвинение, значит, они регламентируют поведение железнодорожного персонала на службе. Пыжов преступил этот регламент, нарушил установленный порядок, и в результате его привлекают к ответственности. Но...

— Дутое это дело, — убежденно сказал Изот. — Из пальца высосанное.

Громов прервал его:

— Оставь. Послушаем сведущего человека.

— Есть несколько «но». Пыжов утверждает, что их поездка не может квалифицироваться как хулиганско-ухарская. Надо почитать этот приказ.

Громов согласно кивнул.

— Нельзя не не обратить внимания на некоторую заданность в ведении следствия, — развивал свою мысль прокурор. — В каждом деле есть смягчающие вину обстоятельства. Они существуют объективно. Но в материалах следствия не нашли своего отражения.

— А как тебе нравится, что объяснительные записки представлены уже после приказа Кончаловского? — поинтересовался Громов.

— Да, я заметил. И это показывает начальника депо не с лучшей стороны.

— Канцелярская душа, — горячился Изот. — Перестраховщик! Не выслушав людей, сразу под суд.

— Это больше относится к личным качествам Кончаловского как руководителя, — сказал прокурор. — Хотя тоже может быть использовано защитой.

«Толковый мужик», — подумал Громов, довольный тем, что догадался посоветоваться с ним.

— Наконец, в этом деле, — прокурор положил руку на папку, — есть очень слабое место. Причем по главному пункту обвинения.

— Интересно, — насторожился Громов.

— Пыжова обвиняют в превышении скорости, а прямых улик в деле нет. — Прокурор закурил, прищурился. — Насколько мне известно, на паровозах еще нет устройства, фиксирующего скорость движения. Никто не может установить, какая же скорость была на самом деле. В данном случае она представлена не фактически, а установлена аналитическим путем, то есть вследствие умозаключений.

— Но ведь Тимофей сознался, что превысил скорость, — напомнил Громов.

— Это еще ничего не значит, — пояснил прокурор. — В практике судопроизводства немало случаев, когда обвиняемые начисто отвергают все, сказанное ранее. Достаточно Пыжову указать, что его вынудили дать такие показания, как обвинение рушится. Тогда суд или сам берется устанавливать истину, или возвращает дело на доследование.

— Даже так, — задумчиво проговорил Громов.

— Тимофей не откажется от своих слов, — сказал Изот.

— Да, — согласился с ним прокурор. — Тимофей Пыжов, я теперь окончательно убедился в этом, очень порядочный человек. Для него прежде всего — дело. За него волнуется, за него воюет, хотя с. точки зрения обывателя поступает по меньшей мере глупо.

— Да-да, — заговорил Громов. — Я с ним беседовал...

— Ну и что предпримешь? — спросил прокурор.

Артем не успел ответить, взял трубку зазвеневшего телефона.

— Точно, — подтвердил. — Он самый. Здравствуй. — Поднял руку, как бы призывая своих собеседников повременить с разговорами. — Конечно, ознакомился. Нет. Не дам... Почему? — Лицо Артема сделалось злым. — Это я должен спрашивать: почему вы так торопитесь угробить хорошего человека, а заодно и его дело?!

Изот одобрительно кивнул, сразу же догадавшись, о чем и о ком речь.

Прокурор внимательно смотрел на Громова, поняв, что слова секретаря райкома являются ответом и на его вопрос.

— Только без громких фраз, — продолжал свой разговор Громов. Чувствовалось, что в нем все кипит. — Да-да. Вам только дай волю — всю партийную организацию пересажаете... Окончательное ли мнение? А ты как думаешь? Надо же хоть немного соображать! — Разволновавшись, он уже не стеснялся в выражениях. — И позаботься о восстановлении Пыжова на работе! — повысил голос. — Не ты снимал? Ну, хорошо. Этим я сам займусь.

Он швырнул трубку на аппарат. Рука привычным движением потянулась к мочке изуродованного уха.

— Ну? — вопросительно посмотрел на своих товарищей.

— Правильно! — горячо поддержал его Изот, — Я сразу тебе хотел сказать: охаять, осудить дело, которое начал Тимофей, по меньшей мере — политическое недомыслие.

— Абсолютно верно, — сказал прокурор. Он прикурил, поднялся. — При всех обстоятельствах ты прав.

— Значит, так тому и быть, — подвел итог Громов. Прощаясь с прокурором, поинтересовался: — Как дело с кражей? Есть что новое?

— Пока на точке замерзания.

Кража, о которой спрашивал Громов, наделала много шума. Злоумышленники вскрыли один из вагонов остановившегося в пути поезда и похитили товаров более чем на десять тысяч рублей. Произошло это ночью на подъеме железнодорожного профиля в районе Крутого Яра.

— У гагаев искали? — спросил Изот.

— Недрянко ищет. Подключились железнодорожные следственные органы. Обнаружена интересная деталь. Воры проникли именно туда, где находились наиболее ценные вещи. Значит, каким-то образом им стал известен номер вагона.

— Н-да, вся эта история не весьма приятна, — пробормотал Громов. И, еще раз пожав руку прокурору, добавил: — Ты там накачай этих работничков, чтоб живее шевелились.

Изот повернулся к Громову, остановившемуся в задумчивости у окна.

— Ты представляешь, какой мерзавец этот Кончаловский! — все еще не мог он успокоиться. — Не задумываясь отдать человека под суд. А почему его держат?

— Говорят — хороший специалист.

— Причина немаловажная. Только надо будет, наверное, его вызвать и растолковать кое-какие вещи.

— Это идея.

Изот взял со стола свои бумаги.

— А мне что скажешь?

— Тебе? Скажу, что проект хорош. Готовь на бюро.

Изот ушел к себе, а Артем все еще стоял у окна и смотрел на улицу. Взгляд его ни на чем не задерживался, ничего не фиксировал. Артем думал о Кончаловском. Вспомнился знак вопроса, поставленный Андреем Раздольновым в своей объяснительной записке после слова «товарищ», словно парень сомневается, можно ли так называть Кончаловского.

Потом Артем вдруг понял, чего ему не хватало все это утро, что он должен был сделать и до чего не доходили руки. Тут же позвонил Дмитрию Саввичу, узнал, какое самочувствие жены и сына. Обрадовавшись хорошим вестям, пообещал нагрянуть и прорваться к своим, какие бы преграды перед ним ни воздвигались.

Артем подхватился, пошел в приемную, заранее зная, что Анатолия надо искать именно там, на своем постоянном месте — за столом против Виты. Так оно и было.

— К байрачку есть подъезды? — спросил у него.

— Доберемся, — с готовностью отозвался Анатолий.

Странным и трогательным было это зрелище. По байрачку, окутанному нежной зеленоватой дымкой, словно дитя, носился седеющий человек. Легкое пальто на нем распахнуто, кепка сдернута с головы. Он склонялся над едва проклюнувшейся из почек молодой зеленью, жадно вдыхая ее аромат, и блаженно улыбался. Собирал охапки уже подсохших после талых вод и дождей лежалых листьев, хмелея от их пряного духа, и швырял по ветру... Потом брел, пошатываясь, будто хлебнувший лишку беспечный кутила. Выходя на поляны, он разбрасывал руки, как птица крылья, запрокидывал голову, подставляя лицо ласковому весеннему солнцу, в восторге кричал:

— Красотища!

А в небе перекликались жаворонки. Необычайно звонкой была брачная песнь синиц. Обеспокоенно и страстно звал зяблик запропастившуюся куда-то подругу.

— Кра-со-ти-ща! — кричал человек, словно прозревший слепой, вдруг увидевший то, что невыносимо долго было от него скрыто.

Он мелькал среди деревьев, припадал к стволам, ощупывал и шел дальше; наклонялся к земле, что-то высматривал. Перед ним оказалась целая россыпь пролесков, и человек оторопел, в нерешительности остановился у края этого синего лесного озера.

— Так вот как вы растете, — тихо и удивленно проговорил. — Вы-то мне и нужны, голубчики.

И он начал рвать цветы — поспешно и неумело.

Пожалуй, многие бы удивились, узнав в этом человеке Громова. Но вокруг не было ни души, и только в отдалении, на опушке байрачка, стоял райкомовский «оппелек», а в нем, склонившись на баранку, подремывал шофер.

25

На коленях Фроси лежала старая, потрепанная книга. За четверть века, прошедшие со времени ее выхода, она, видимо побывала во многих руках. Обложка ее клеена-переклеена, страницы пожелтели и словно распухли, а углы их, захватанные пальцами, округлились.

Фрося откинулась к спинке стула, закрыла глаза. Очевидно, прочитанное произвело на нее большое впечатление.

Сдерживая дыхание, со стыдливым любопытством постигала Фрося мысли умудренного долгой жизнью великого старца.

Но почему он сводит любовь лишь к плотской страсти? Фрося не согласна. Ведь между любящими устанавливается и своеобразная, не менее важная в их взаимоотношениях духовная близость. Настоящая любовь без этого совершенно невозможна. Вот и Елена говорила ей об этом.

Непонятно Фросе и другое: как может он, этот возвышенный ум, утверждать, будто в том, что человечество еще не достигло своего идеала, повинна любовь? Ей кажется, наоборот — именно это могущественное чувство движет мир к прекрасному, благодаря ему совершаются подвиги, осуществляется, казалось бы, невозможное.

Правда, любовь пробуждает в человеке и низменные страсти, толкает его на преступления. Тогда как же?..

Фрося все еще находилась под впечатлением прочитанного. Стук в дверь прервал ее размышления. Вошел отец Феодосий. Его появление привело Фросю в некоторое замешательство.

— Наверное, к бабушке? — спросила она.

— В миру меня зовут Виталием Карповичем, — проговорил отец Феодосий. И улыбнулся: — А вы, Ефросинья Васильевна, небось считаете, что у меня лишь к старушкам могут быть дела? — В его голосе снова зазвучали столь неприятные Фросе вкрадчивые интонации.

Фрося всем своим видом старалась показать, что ей нет никакого дела до всего этого.

А отец Феодосий продолжал:

— Что это вы читаете? — Взял книгу в руки, взглянул на титульный лист. — О «Крейцерова соната»! Потрясающая вещь! — Прочел эпиграф: — «А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем...» — Взглянул на Фросю: — Мудро? Между прочим, продолжая эту мысль, святой Матфей предлагает: «Если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну», — процитировал он по памяти. — Вот так религия, которую вы, Ефросинья Васильевна, ставите ни во что, воюет за добродетель, целомудрие, за добропорядочность в человеческих отношениях. Очевидно, Толстой не случайно обратился к евангелию, хотя порой и неверно толковал его изречения. Помните, как он отстаивал безбрачие?.. В этом несомненно впечатляющем сочинении с особой силой проявилась авторская непоследовательность.

— Не догадываетесь, почему так произошло?

— А вам это тоже бросилось в глаза? Мне думается, объяснить такую путаницу в мыслях великого человека нетрудно. Граф Толстой несколько переоценил свои силы и возможности. Смертному, пусть у него даже семь пядей во лбу, не дано постичь всю мудрость и глубину учения Христа. Ему надо было сказать «верую», как говорят все православные. А он усомнился в божеских истинах, попытался ревизовать их и стал жертвой своей гордыни.

— Нет, — возразила Фрося, — все обстоит гораздо проще. Беда его в том, что вступил в полемику с непоследовательным, противоречивым сочинением — евангелием. Одна непоследовательность вызвала другую.

— С вами так же трудно спорить, как и с упрямым графом, — полушутя-полусерьезно проговорил отец Феодосий.

— Ну, не говорите. Со Львом Николаевичем вам, пожалуй, легче было. Доводы не подействовали, устрашение не помогло — отлучили от церкви, предали анафеме. Куда уж проще! И после этого вы еще говорите о просветительстве, о своем гуманизме?! Со всех амвонов на Руси поносили имя того, кто создал «Войну и мир», «Анну Каренину», «Воскресение», «Крейцерову сонату»!.. — Фрося задохнулась от возмущения, на мгновение умолкла, повелительным жестом остановила пытающегося что-то сказать отца Феодосия. — Да, и «Крейцерову сонату», — продолжала взволнованно. — Пусть он и ошибался кое в чем, но он думал, сомневался, искал. «Смущал» народ своей «ересью». Вот этого вы не могли простить ему.

В дом вошла бабка Пастерначка и помешала дальнейшему разговору.

— Вот уж гость дорогой, — обрадовалась она, засуетилась. — Присаживайтесь, отец Феодосий, — подвинула к нему стул. — Что ж ты, — повернулась к Фросе, — не приглашаешь человека? Сама сидишь...

— Нет-нет, я пойду, Иллиодоровна. И так уже замешкался.

Фрося поднялась, молча пошла в свою горницу, захватив с собой книгу. Бабка Пастерначка проводила ее подозрительным взглядом, повернулась к отцу Феодосию.

— Мы тут немного поговорили, — сказал он.

То, что разговор был и что носил он далеко не мирный характер, бабка Пастерначка определила без особого труда. Человек и менее наблюдательный, чем эта дотошная старуха, смог бы заметить холодные глаза девушки и несколько растерянный вид отца Феодосия.

— Небось снова нагрубила, — заговорила она, нисколько не сомневаясь в своей догадке. — Вы уж, отец Феодосий, поостерегитесь. Скаженная кровь в ней — пыжовская. Не девица — исчадие ада.

— Как ни трудно, а веру надо защищать, Иллиодоровна, — отозвался отец Феодосий. — Кому же, как не нам, нести в люди слово божье, направлять заблудших на путь истины.

Женщине достаточно мимолетного взгляда, чтобы определить степень заинтересованности собой. Фрося не была исключением. Она помнила взгляд отца Феодосия на перроне. Тогда он засмотрелся на нее, а потом еще и оглянулся. Видела его смущение, когда их знакомили. Встречаясь с ней, он всякий раз предупредительно раскланивался.

Фрося вдруг поняла, что ей приятно его внимание, и рассердилась.

«Еще не хватает попом увлечься», — мысленно укорила себя.

Нынче, когда он снова приехал и, увидев ее на перроне, подошел, как к старой знакомой, Фрося сказала, что его деятельность в Крутом Яру противозаконна и что для него лучше будет, если перестанет появляться здесь.

«Каждый несет свой крест», — ответил он тогда ей.

Еле дождалась Фрося конца смены. По пути домой свернула к Верзиловым.

— Киреевна! — через плетень окликнула старую Верзилиху, снимающую с веревки просохшее белье. — Савелий Тихонович дома?

— В сельсовете али еще где носит нелегкая. И обедать не приходил.

Из распахнутого окна высунулась Елена.

— Ты что ж не заходишь?!

Пришлось Фросе войти в дом. Она не могла не заметить перемен, которые произошли в Елене с тех пор, как виделись последний раз.

Тогда Елена еле сдерживала слезы, а сейчас вся светится радостью.

— Почему не спрашиваешь, как наши дела? — улыбнулась Елена.

— Вижу — неплохие.

— Представляешь, Фросенька, я и сейчас никак не опомнюсь. Громов был у нас. Сам приехал.

— Я же говорила. Надо было сразу к нему обращаться.

— Нет, ты только представь себе! — воскликнула Елена. — Представь мое состояние. Вхожу в дом, а они мирно беседуют. На столе — бутылка, кое-какая закуска. Тимоша же в таких делах совсем ребенок: огурцы достал из погреба да так и поставил, не нарезав, не полив маслом, сырые яички положил, хлеб. Кинулась я что-нибудь приготовить, а он, Громов, смеется. «Не надо, — говорит, — наш мужской уют нарушать. Вам, — говорит мне как-то загадочно, — еще представится случай отличиться своими способностями гостеприимной хозяйки». — Елена недоумевающе посмотрела на Фросю. — Нет, ты что-нибудь понимаешь?.. А потом все больше молчал. Слушал Тимофея. Рюмку водки выпил. Никогда не думала, что он такой душевный человек.

— Да-да, — рассеянно подтвердила Фрося.

— И ведь выручил Тимофея из беды, — возбужденно продолжала Елена. — Восстановил. Снова ездит. — Взглянула на Фросю: — Да ты не слушаешь?

— Помните, как закрывали церковь? — помедлив, заговорила Фрося, — Сами жители решили. Мы еще подписи собирали. А сейчас снова попик зачастил.

— Как это? Почему? Зачем?

— Об этом и хотела спросить Савелия Тихоновича.

— Легок на помине, — взглянув в окно, сказала Елена. — Как раз подъехал.

Они видели, как Савелий накинул вожжи на кол плетня и направился к дому. Услышали голос Киреевны:

— Наконец-то явился, блудный сын. Хотя бы обедать приезжал вовремя.

— Вечно ты ворчишь, мать. Значит, некогда было.

— Иди, иди уже, — миролюбиво продолжала Киреевна. — Сейчас подам на стол. — И добавила: — Фрося пришла к Елене. Тебя спрашивала...

— Не так уж плохи мои дела, — входя в дом, заговорил Савелий, — если такие красивые девушки интересуются. Нынче с одной свиданничал. А тут уже вторая ждет.

— Вот как! — засмеялась Елена. — С кем же это вы свиданничали?

— И не говори, Алексеевна, — посерьезнел Савелий. — Палагеи Колесовой дочка приходила.

— Настенька?

— Да она же. Чуть не плачет. Дрожит вся. Видать, не, сразу решилась в сельсовет обращаться.

— Что ж такое? — обеспокоилась Елена. — Опять какая беда навалилась?

— Навалилась... Пашка, оказывается, в дуросветство кинулась. Молельню в доме открыла. Монашка подле нее пригрелась, поп приезжает. Совсем охмурили бабу.

— Не в наших правилах оскорблять чувства верующих, — заговорила Елена. — Но при открытии церквей, молитвенных домов существует какой-то порядок, обязательный для всех.

— Вот и я говорю — незаконно, — загорячилась Фрося, взволнованно расплетая и вновь заплетая конец косы. — Если так дальше пойдет, гляди, и сектанты разные обоснуются.

— То ж втолковывал, — пояснил Савелий. — В облисполкоме есть уполномоченный по делам православной церкви и культов. Пусть обращаются туда. А то что ж это за самовольство...

— Ты что, товарищ Грудский, закона не знаешь?! — кричал Одинцов на плутоватого приземистого мужичишку, понуро стоявшего у его стола. — Или не про тебя они писаны?!

— Дак салу дымок требуется.

— Свиней и прочий забойный скот предписано свежевать, а шкуры сдавать государству, — вставил Савелий Верзилов, вызванный вместе со своим провинившимся секретарем к председателю райисполкома. — Ты же знаешь.

— Какое ж то сало, коли без шкурки?! — твердил Митрофан Грудский.

— Прикидываешься дурачком, а сам Красную Армию без сапог оставляешь?! — загремел Одинцов. — Да я с самого тебя шкуру спущу! В тартарары загоню!

Митрофан Грудский переминался с ноги на ногу, косился в сторону Савелия. Одинцов сразу сообразил, что к чему.

— Выйди, Савелий Тихонович, — попросил Верзилова. — Я с ним по-своему поговорю. А тебя потом покличу.

Едва Савелий скрылся за дверью, Митрофан шепнул:

— Так что, Фрол Яковлевич, не сумлевайтесь, хозяйка довольны остались окорочком. А соломкой я его обклал не по злому умыслу, по причине несознательности.

— Купить, значит, хочешь? Мне, председателю райисполкома, суешь взятку?

— Боже упаси! Как можно! Мы с понятием. То у нас свои дела с вашей хозяюшкой. А к вам, Фрол Яковлевич, за милостью.

— Ну, это другое дело. Ладно уж. Заплатишь штраф.

— Дак с одного козла двух шкур не дерут.

— Выговор тоже запишем, — продолжал Одинцов. — А как же иначе? При службе находишься.

— Не по справедливости, Фрол Яковлевич, — заныл Митрофан.

— Вот и делай людям добро, — рассердился Одинцов. — Развел огнище на всю округу, облаял председателя сельсовета — своего, так сказать, начальника, злостно закон нарушил... Читай, — ткнул пальцем в письмо. — Общество требует наказать со всей революционной строгостью.

— Не дай бог, как разъярились.

— Вот видишь. Тебя уводишь из-под статьи, а ты еще носом крутишь.

— Так вы, Фрол Яковлевич, хоть помене с меня возьмите, — попросил Митрофан. — Ячной соломкой смалил. Стоющий окорок получился...

Выйдя на улицу, забормотал:

— Объегорил, сучье вымя. То ж верно говорится: когда из пана пан — еще терпимо, а вот из хама пан...

Одинцов позвал Савелия Верзилова. Встретил его недовольно.

— Распустил подчиненных.

— Секретаря пора менять, — сказал Савелий. — Это не первый его фортель. Я тебе докладывал...

— Ишь, какой ретивый! Кадры надо воспитывать. Для начала решением исполкома вынесем ему выговор.

— Горбатого могила исправит, — возразил Савелий. — Не на своем месте Митрошка. На руку не чист.

Одинцов взвился:

— Гробишь человека нашего, бедняцкого класса, а церковникам потачку даешь?! Под носом у сельсовета гнездо свили... Лапоть ты или власть? Для чего тебя поставил?!

— Не ори. Не ты меня ставил. Народ избрал. Так же, как тебя. И разговаривай с народом по-человечески. Не то вдругорядь не проголосует. — Гремя деревянной ногой, Савелий подошел к столу, налил из графина, выпил. — Это к твоему сведению, — проговорил, успокаиваясь.

— Учитель выискался, — уже тише сказал Одинцов. — Дело есть дело. Ты мне по должности подчиняешься. И я требую...

— Верно. Требовать с нас полагается. Но ежели говорить о деле — твои данные устарели.

— Значит, принял меры?

— А то как же.

— Пригрози Колесовой, мол, дом отберем, — подсказал Одинцов.

Савелий отрицательно качнул головой.

— Пелагея и без того судьбой обижена. С ней по-хорошему обойтись следует.

— Либеральничаешь?

— Може, и так. Только что ж добивать несчастную женщину. Помочь бы ей... А попика настращал! Пелагея может и не знать порядков а он ведь в курсе.

— И тут смалодушничал, — жестко сказал Одинцов. — Надо было сразу брать.

— У тебя такое понятие, у меня — свое. Оттого, что кинем священнослужителя за решетку, верующих не поубавится. Тут что-то другое придумать надо.

— Ну, ну, мудруй, — съязвил Одинцов. И не стал больше задерживать Савелия. Лишь сказал на прощанье: — Смотри там...

В свое время Одинцов пришел к заключению, что при таком беспокойном секретаре райкома партии, как Громов, особо утруждать себя работой ни к чему. В самом деле, зачем волноваться, переживать, стараться, если так или иначе все будет сделано, потому что Громов в лепешку разобьется, а не допустит срывов.

Одинцов уяснил себе: как бы и что бы там ни было, а первый спрос с партийных органов. Потому он и пригрелся под крылышком у Громова, осуществляя общее руководство, по существу, ни за что в полной мере не отвечая.

Правда, с некоторых пор Громов стал чаще теребить его, а то и выказывать недовольство — «подкапываться», как решил Одинцов. Он было совсем упал духом, чувствуя, что доживает в председательском кресле последние дни. Однако состоялось знакомство с Заболотным. Одинцов делал все, чтобы как можно чаще напоминать ему о себе, и таким образом упрочил свое положение, найдя в Заболотном весьма влиятельного защитника.

Выпроводив Савелия Верзилова, Одинцов посмотрел ему вслед, злорадно проговорил:

— Ничего, ничего, праведник. На чем-нибудь засеку. Избирал-то народ, а снимать буду я.

26

Паровоз Тимофея Пыжова возвратился с экипировки и стал под состав. Тимофей сам осмотрел ходовую часть, постучал по дышловым клиньям, смазал мазутом параллели. Потом крикнул кочегару, чтоб плотней перекрыл подтекающий водомерный краник тендера, и снова закружил вокруг локомотива.

Ванюра выполнил распоряжение механика и принялся драить с песочком латунную звезду на дверке передней топки.

Так же, как всегда, с веселой удалью шуровал Андрей. Стрелка манометра уже приближалась к контрольке — хоть сейчас давай рабочий ход.

Но светофор еще не разрешал отправляться. И каждый занимался своими привычными предрейсовыми делами. Однако в нынешних приготовлениях угадывалось что-то необычное. Оно, это необычное, проглядывало во всем: и в сосредоточенном взгляде механика, может быть, с большей придирчивостью ощупывающем узлы машины, и в удалых движениях Андрея — картинно-небрежных, но на самом деле точных и безошибочных, в чрезмерной суетливости кочегара, и в том, что на паровозе находилось не предусмотренное штатным расписанием еще одно лицо. Еле втиснувшись широкими плечами в проем окна, из паровозной будки поглядывал на Тимофея начальник политотдела Ясногоровского отделения железной дороги Клим Дорохов.

— Порядок? — окликнул он Тимофея.

Тимофей запрокинул голову, встретился со строго-пытливым взглядом Дорохова, И хотя сам волновался перед необычной поездкой — на хвосте тысяча тонн сверх нормы, — ему захотелось обнадежить Клима, сказать что-нибудь такое, чтоб сошла с его лица тень озабоченности и тревоги.

— Как в аптеке! — отозвался он. Оглянулся на светофор, добавил: — Ага, приглашают в дорогу.

Схватившись за поручни, Тимофей быстро поднялся в паровозную будку.

— Вижу зеленый, — сообщил ему Андрей.

— Зеленый, зеленый, — явно волнуясь, ответил Тимофей. Может быть, из-за этого волнения несколько дольше обычного задержал в руке кольцо привода гудка. Взвился крик паровоза — мощный и торжественный. А когда он смолк и стало необычайно тихо, Тимофей взялся за рычаг регулятора пара. — Ну, — обвел всех взглядом, — двинули?..

— Давай, — кивнул Дорохов.

Паровоз подался вперед — плавно, свободно. Все ждали рывка, который всегда следует за вольным скольжением, когда трогается с места состав. Вот и рывок. Металлический лязг побежал от вагона к вагону и, не достигнув хвоста, утих. Машине не хватило силы. Тимофей поспешно послал рычаг дальше. И тогда пробуксовали колеса, паровоз загарцевал на месте, как вздыбленный конь.

— Колосник ему в бок, — тихо ругнулся Андрей, недоумевая. Ведь все было правильно. На подходе к составу Авдеич открыл заслонку песочницы, посыпал рельсы песком. И с места брал, как всегда.

Тимофей тоже не понял, что же произошло. Машина тряслась. И он скорее не обдуманно, а подсознательно, рефлекторно резко перекрыл пар.

— Не возьмет, — проговорил Ванюра.

Дорохов вопросительно и обеспокоенно смотрел на Тимофея.

— Возьмет, возьмет, — упрямо повторял Тимофей, мучительно отыскивая причину случившегося.

Нет, он не думал о том, как будут реагировать те, кто выступал против их экспериментов, если опыт провалится. Он взял нервы в кулак и, кажется, нашел то, что искал. Ну да! Тысяча тонн лишнего веса что-нибудь да значат! Надо качнуть состав, дать больший рывок. При этом необходимо использовать откат, не допуская угасания амплитуды качки, вовремя открыть регулятор.

Тимофей сдал паровоз назад, снова перевел реверс на передний ход. Весь напрягся, сосредоточился.

Состав дернулся, заскрежетал металлом. Но в этот раз могучая волна достигла конечного вагона, стронула его с места. И все они, до отказа груженные, поскрипывая рессорами, еще упираясь, оказывая сопротивление, покатились — медленно, неохотно.

— Пошли, колосник ему в бок! — восторженно воскликнул Андрей. Паровоз натужно дышал, словно отплевываясь отсечкой. — Ага! — продолжал Андрей. — Не нравится?! Привык к легкой жизни? Мы эту дурь сейчас...

— Ну-ка, ну-ка, — подзадорил его Дорохов, испытывая расположение к этому веселому и деятельному парню. — Такой ли в деле, как на языке?

Андрея трудно смутить. Его не останавливает и то, что перед ним большой начальник. Не стесняется в выражениях.

— А что? — задиристо вскинул голову. — Сейчас дам ему под хвост — побежит! — И рывком отворил дверку топки.

Выгибаясь, как живое существо, длинный-предлинный состав уже громыхал на выходных стрелках. Клим, молча похлопав Тимофея по плечу, занял место за левым крылом.

Разрешение на этот эксперимент Дорохов просто вырвал у начальника отделения дороги. Викентий Петрович вначале и слушать об этом не хотел. Однако Клим был настойчив. Он снова ездил в Москву и возвратился, переполненный впечатлениями. После Всесоюзного совещания железнодорожников транспорт готовился к качественному скачку.

«К сожалению, пока это одни лишь эмоции, — выслушав его, развел руками Викентий Петрович. — А жизнь требует выполнения приказов».

Клим не сдавался. Поистине, надо было иметь дороховскую убежденность, его упорство, чтобы добиться согласия.

Уступая в главном, начальник отделения поставил условие ни в коем случае не привлекать к осуществлению эксперимента бригаду Пыжова.

О, эти человеческие слабости! Даже большие люди попадают в их плен. Викентий Петрович не мог забыть и простить Пыжову, что из-за него испытал неприятнейшие минуты во время разговора с Громовым, что против своего желания был вынужден дать указание прекратить судебное расследование и восстановить Пыжова в должности.

Но слабость — одно, а объективность — другое. И хотя Клим где-то вычитал, что надо уважать человеческие слабости, относиться к ним с терпимостью, при столкновении с этим явлением в жизни в нем все возмутилось. Пришлось бороться за Тимофея из-за чисто принципиальных соображений, отстаивая справедливость, и потому, что более подходящей кандидатуры для проведения рискованного опыта Клим не видел. По его мнению, Тимофей был наиболее подготовленным к такой поездке, как специалист, уже накопивший определенный опыт работы по-новому. И что еще более важно — Тимофей был готов к этому психологически. Такое сочетание — немаловажный фактор в достижении успеха.

В споре у Клима даже начало складываться впечатление, будто начальник отделения преднамеренно обрекает задуманное предприятие на провал, чтобы потом сказать: «Ну, что?..» Чтобы бравировать своей проницательностью, чтоб раз и навсегда положить конец всяким экспериментам и поискам, нарушающим спокойное течение жизни. Его так и подмывало высказать все это в глаза Викентию Петровичу — не подыскивая смягчающих слов и обтекаемых фраз. Однако он сдержался, этот бывший матрос, умеющий, если надо, рубить с плеча. У него хватило такта, особенно не задевая по-интеллигентски сверхчувствительное самолюбие Викентия Петровича, высказать все, что думал.

«Хорош же ты, Викентий, — прогудел, хитровато щурясь — хорош... А если без шуток, поскольку возлагаешь ответственность на меня, — тут уж я вправе выбирать себе спутников».

Так совершенно неожиданно пришла мысль о том, что в пробный рейс отправится и он, Дорохов. Этим только и удалось отстоять Тимофея Пыжова и его бригаду.

Вот почему первый тяжеловесный состав ведет Тимофей Пыжов. Вот почему Клим оказался у него на паровозе.

А станция уже осталась позади. И, вырвавшись на простор, поезд все убыстрял и убыстрял свой бег. Клим прислушивался к грохоту, следовавшему за ними по пятам. На закруглениях бросал тревожные взгляды в конец состава.

Да, тревога и надежда, эти очень разные чувства, никогда еще не соседствовали в нем так близко, как сейчас. Но он умел владеть собой. Он ничем не высказывал своего беспокойства. Все такой же медлительный внешне, он остро схватывал все, что происходило в паровозной будке. Вот Андрей закачал в котел воду. Вот развернулся к совку с углем, схватил лопату и тут же резко послал корпус в обратную сторону, навстречу молочно-белому огню, пылающему в топке. Пламя на мгновение вспыхнуло в зло сощуренных глазах, знойными бликами пробежало по разгоряченному, напряженно-дерзкому лицу. Но Андрей уже вне его власти. Потом снова крутой поворот и встреча с огнем. Помогает ему кочегар. Топят «вприхлоп», чтобы напрасно не выхолаживать топку. Ванюра открывает створки дверки лишь в тот момент, когда Андрей готов бросить очередную порцию угля. У них это здорово отработано.

Потом Андрей, натянув поплотней рукавицы, вбросил в топку острие резака. И опять начался поединок человека с огнем. Андрей то бросался вперед, прикрывая рукавицей лицо, то отступал. Тяжелый резак вспорол спекшийся жар. Пламя загудело сильней, яростней. Задымилась рукавица. Андрей, не замечая этого, с новой и новой отвагой делал выпады, будто дразнил ревущего в топке зверя, будто играл с ним. Но, видимо, Андрей прекрасно знал его коварный норов — нет-нет и косился на водомерное стекло.

Клим перевел взгляд на механика. Тимофей стоял у себя за правым крылом, подавшись вперед, — весь внимание и настороженность.

Клим поймал себя на мысли, что он здесь совершенно ненужный, лишний человек, что и без него все шло бы вот так четко и слаженно, вот так по-настоящему красиво. И ему даже стало обидно, что ничего не может внести от себя в этот хорошо сработавшийся ансамбль, живущий одними заботами, стремящийся к единой цели, настолько спаявшийся в труде, что казался наделенным единым дыханием.

Но Клим уже и тому был рад, что увидел эту маленькую трудовую ячейку в деле. И ее труд представился ему прообразом труда в новом, коммунистическом обществе. И он уже думал о том, как использовать этот пример трудового братства в политической работе...

Югово проследовали, почти не сбавляя ход. И снова, как в минувшую скоростную поездку, но на этот раз заблаговременно предупрежденный, весь персонал станции высыпал на перрон взглянуть на необычный маршрут. Паровоз давно скрылся за выходным светофором, а вагоны все бежали, бежали вслед, и под ними прогибалась колея, вместе, со шпалами пульсируя на балластной подушке.

Клим сверил время. На первом отрезке пути сэкономили что-то около семи минут. Выигрыш во времени отметил про себя и Тимофей, хотя в нынешней поездке не стояла задача скоростного пробега. Просто нужно было доказать возможность вождения тяжеловесов. И Тимофей время от времени притормаживал. В связи с увеличением массы состава возрастала инерция, а следовательно, и тормозной путь. Это надо иметь в виду, надо предвидеть, чтоб не опростоволоситься, как при отправлении.

Тимофей посмотрел на манометр. Пара — больше чем достаточно. Невольно подумал: «Сейчас бы давануть на большой клапан». Только нет, нельзя рисковать. Перед поездкой они с Климом имели возможность все продумать, обо всем договориться. Решили сначала отработать каждый элемент в отдельности, а потом уже сливать их воедино — в скоростную езду тяжеловесов. Такой вывод не случаен. Они не хотели, да и не имели права из-за какой-то, может быть, случайности, из-за того, что не хватило выдержки, ставить под удар свое выстраданное...

Тимофей, конечно, сознавал всю ответственность задуманного дела. Он вел поезд как нельзя лучше. Но мысль дать на всю железку подзуживала и подзуживала. А тут еще Дорохов вздумал высказать свои впечатления стоявшему рядом с ним Андрею:

— Молодцы. Хорошо идете.

— Да-да, — подхватил Андрей. И с присущей ему прямотой, нисколько не скрывая иронии, добавил: — Улита едет, когда-то будет, колосник ей в бок.

— Однако ты ершистый, — сказал Клим.

И снова Андрей не полез в карман за словом:

— А нам и нельзя быть иными. С огнем дело имеем. А оно же известно: с чем поведешься, того и наберешься, — на ходу переиначил известную пословицу.

Дорохов усмехнулся, перевел взгляд на Тимофея и в его глазах вдруг увидел такой же, как и у Андрея, лихорадочный пламень нетерпения. Какое-то мгновение они смотрели друг другу в глаза. Тимофей безмолвно спрашивал и ждал. Клим — колебался, взвешивал. Он сразу понял, что от него хотят. Но ему надо было время, чтобы подготовить себя к решению. А рассудок уже напоминал, что в каждом открытии, в каждом эксперименте всегда есть элемент риска — разумного, опирающегося на знание дела, а иногда лишь на убежденность, что без дерзания просто невозможен прогресс. И ему ведь очень хотелось стать ближе этим ребятам, почувствовать себя частицей их дружного коллектива, а не сторонним наблюдателем.

Поистине нет ничего быстротечнее человеческой мысли. Сомнения, раздумья и выводы, к которым пришел Клим, заняли какие-то секунды. Не успел Тимофей отвести взгляд, как уже получил ответ на свой немой вопрос. И, чтоб у него не оставалось на сей счет никаких сомнений, Дорохов сказал коротко, по-флотски:

— Добро!

После этого Клим уже не мог усидеть на месте. Ему не терпелось ощутить этот миг, когда в паровоз, как говорит Ванюра, «одним махом вселяется тысяча чертей».

Но Тимофей не торопился. Уж он-то знает, какая мощь врывается в цилиндры. Тут надо с головой все делать. Следует подумать о том, чтобы не допустить обрыва — вон какая тяжесть грохочет позади! Не случайно время от времени он притормаживает, поджимая состав на себя..

Тимофей выжидал. Как только состав пошел внатяжку, он подтянул реверс, уже привычным движением послал рукоятку регулятора пара до отказа и начал попускать. Паровоз качнуло вперед, и он помчался — легко, свободно увлекая за собой огромную тяжесть. Дорохов только какой-то миг испытал знакомое ощущение, как бывало при большой волне, когда палуба уходит из-под ног.

— Вот это да! — услышал он восторженный возглас Андрея. — Теперь пойдет, колосник ему в бок!

Дорохов посмотрел на Тимофея, который, высунувшись из окна, озабоченно обернулся к составу. Усилившийся встречный поток знойного воздуха ожесточенно теребил его тронутый сединой чуб.

Первым желанием Дорохова было броситься к Тимофею, обнять, поблагодарить за пережитую радость. Но он сдержался, весь отдаваясь волнующему, увлекающему волшебству скорости. На его глазах рождалось будущее. Он увидел воплощение того, о чем говорилось на Всесоюзном совещании — конкретное проявление умного, по-хозяйски расчетливого использования паровоза. И он снова подумал о том, что должен мобилизовать коммунистов, сделать так, чтобы это будущее как можно скорее стало сегодняшним днем для всех паровозных бригад...

Август дышал зноем. Жар исходил и от котла. Врывающийся в паровозную будку сухой и горячий степной ветер не приносил облегчения. Во рту пересыхало, а каждая клеточка тела сочилась потом. Клим больше других страдал от изнуряющего зноя. Он с завистью посматривал на сухого, жилистого Андрея, бросавшего уголь в топку: как дьяволенок, извивается — сильный, тренированный. Когда-то и он, Клим Дорохов, был вот таким. Когда-то и он бросал уголь в корабельные топки. В бою, под обстрелом интервентов. И ничего. Не задыхался вот так, как большая выброшенная на берег рыба.

Пальцы его сами застегнули робу. И ноги сами привели к Андрею. Клим оттер его плечом, взял из рук лопату.

— Передохни, — сказал. Опытным глазом сразу же определил, куда надо подбросить уголька. Кинул одну лопату в раструску, вторую, третью...

Он работал, может быть, не так быстро, как Андрей, но ловко и сноровисто. В его движениях, в том, как брал уголь, как пускал его веером, угадывалась профессиональная хватка. Этого Андрей не мог не заметить.

— А у вас, товарищ начпо, того... неплохо получается.

— Травишь, сучий сын, — тяжело перевел дух Клим. Ему лестно было услышать похвалу. Но он не обольщался. Конечно, однажды приобретенные навыки не забываются всю жизнь. Однако ведь время тоже кое-что да значит. — Годы не те, Андрюха, — сказал не без сожаления.

— Подумаешь, годы, — возразил Андрей. — В такие годы еще о-го-го! — заговорщицки подмигнул он. — А насчет «соцнакопления», — выразительно глянул на брюшко Дорохова, — два-три месяца у меня в дублерах походите — как бабки пошепчут.

Тимофей не вмешивался в разговор. Смотрел вперед, слушал, улыбался, прикидывал, что ответит Дорохов.

Клим не заставил себя долго ждать.

— Говоришь, поможет?

— Наукой доказано. Без обмана. Ежели что — приходите.

— Спасибо, — засмеялся Дорохов. — Буду иметь в виду.

Ванюра все это время подавал Андрею какие-то знаки, испуганно пучил глаза, манил к себе. Андрей досадливо отмахнулся. Но тот не унимался. Пришлось подниматься к нему на тендер.

— Ты что, балаболка, плетешь? — возбужденно зашептал Ванюра. — На кого критику наводишь? Такое начальство, а он... Гляди, как бы сам не полетел в дублеры, а заодно и мы с Авдеичем.

— За этим и звал? Ах ты, деревня, чертов гагай, колосник тебе в бок. За шкуру свою испугался. Во жила! — возмущался Андрей. — И когда ты станешь человеком? Горе ты мое!

Ванюра действительно был и горем, и проклятьем Андрея. После того, что случилось во время следствия, Андрей никогда бы не стал работать с ним в одной бригаде. Тимофей Авдеевич уговорил. Мол, надо помочь хлопцу стать на ноги. Мол, нехорошо отмахиваться от живого человека. И вот уже сколько времени Андрей воспитывает его, а он опять же за свое.

— Ты мне эти штучки оставь, — строго предупредил Андрей.

— Так ведь...

— Считай, что разговор не окончен. Лекцию прочту по свободе. А сейчас греби уголь.

Андрей быстро спустился вниз. Глянул на приборы. Воды достаточно, давление пара подходящее. Со своего левого крыла высунулся из окна. Паровоз мчался на всех парах, чеканя отсечку. Андрей тихо ругнул Ванюру, потом себя — за то, что отвлекся от работы. Увидел будочника с флажком в руке, сквозь грохот услышал голос рожка.

— Путь свободен! — крикнул, повернувшись к Тимофею.

— Свободен! — отозвался Тимофей.

— Свободен, — стоя рядом с ним, подтвердил Дорохов. У него уже не было сомнений в благополучном исходе эксперимента.

Потом, правда, им дважды приходилось останавливаться у светофоров, так как в пути догоняли впереди идущий обычным ходом маршрут. Зато на свободных перегонах Тимофей легко менял ритм работы машины. Зато уже научился трогать с места и правильно определять увеличившийся тормозной путь.

Это была победа. Она отзывалась стозвонной радостью в их сердцах.

27

Сдав машину бригаде Максимыча, они уселись на сундучки тут же.

у паровоза, усталые и гордые этой усталостью. Закурили.

— Значит, к шести часам приглашаю к себе, — сказал Тимофей.

— А что у вас, Тимофей Авдеевич? Или праздник какой?

— Праздник и есть, Андрюха. Такой рейс нельзя не «замочить».

— И то верно, — согласился Андрей. — Рейс — что надо!

Тимофей не спеша достал часы. Щелкнула крышка, на которой выгравировано: «По заказу НКПС». Такие всем механикам выдали.

— Двенадцать, — проговорил. — Через двадцать пять минут наш подойдет. А ты, Андрей, пятичасовым подъедешь.

— Меня только помани гулянкой, и пеши примчу, — засмеялся Андрей. Бросил окурок. — А то, може, раньше сбежимся? Я такой, что уже бы и начинать.

— Потерпишь, — отшутился Тимофей.

— А жинка у вас сердитая? — не унимался Андрей.

— Как тебе сказать? Увидишь.

— Сердитая у Авдеича жинка? — повернулся Андрей к Ванюре.

Но Ванюру, видимо, беспокоило иное. Он вскочил, озабоченно сказал:

— Не опоздать бы к поезду.

Время, конечно, было в запасе. Торопиться еще не следовало. Но Андрей озорно крикнул:

— Хватай сундук! Беги!

Он потянулся к сундучку Ванюры, намереваясь подать ему в руки.

— Ого! — невольно вырвалось у него. — А сундучок-то тяжеловат.

Ванюра наершился:

— Не тебе нести.

— Уголь? — презрительно сощурился Андрей.

— А хотя бы и так? Подумаешь, куска угля жалко.

— Не угля, а тебя жаль, паразита дурнявого. А ну, высыпь, колосник тебе в бок!

— Андрей дело тебе говорит, — вмешался Тимофей.

Пришлось Ванюре нести свой груз к будке стрелочника и там опорожнить сундучок.

Остаток пути шли молча. Порывался было Андрей сказать свое веское слово, но Тимофей прервал его:

— Ладно, Андрюха, не надо омрачать такой день...

А сам думал о том, что этот Афонькин выкормыш и в самом деле испортил праздник. Какой же это сумбур у него в голове?!

И лишь дома Тимофей малость успокоился, решив, что у него еще будет время заняться этим парнем. Праздник должен быть праздником. Вот и Елена поздравила его с успехом, выслушав «доклад» о поездке. И в этот миг, наверное, не было на всем свете женщины, счастливее ее. И наверное, ни одна жена не гордилась так мужем, как она своим Тимофеем.

Тимофей подхватил Елену на руки, закружил по комнате. Целовал и снова кружил.

— Да уймись ты, — смеялась Елена. — Ну, непутевый! — И то припадала к колючей щеке, то отстранялась, упираясь кулачками в его грудь. — Мальчишка ты несносный! С поездки ведь. Укладывайся отдыхать.

— Отдыхать?! — вскричал Тимофей. — Э, нет, голубушка. Гостей будем принимать! Из бригады ребята придут. Помощник и кочегар.

— Почему же ты раньше не предупредил? Что же я вам на стол подам? Вечно ты ставишь меня в неловкое положение перед чужими людьми.

— Чужими? — Тимофей приподнял бровь. — Ну и сказанула же ты, Ленка! Да ведь это моя вторая семья. А значит, и твоя. Свои ребята! Давно бы надо было поближе сойтись.

— Будто своих можно угощать чем попало, — проворчала Елена. — Чего глаза мозолишь! — шутливо прикрикнула на него. — Марш в магазин!..

К приходу гостей все было готово. И они не заставили себя ждать. Тимофей даже ахнул, увидев Андрея.

— Ну, аристократ.

Конечно, они встречались лишь на работе. Там известно какая одежда. Роба. А сейчас на нем хорошо подогнанный темно-синий костюм, тонкая белая рубашка, галстук. Белеют в меру выставленные накрахмаленные манжеты. Лацкан украшает значок ГТО второй ступени. В руках — цветы.

— А вот и Елена Алексеевна, — представил Тимофей вышедшую на крылечко жену.

— Это вам, — подавая ей букет, сказал Андрей.

Тимофей подшучивал над Андреем:

— Поддабриваешься к хозяйке? Да? Ах ты, лиса!

— А что же остается делать? Спрашивал, спрашивал, сердитая ли Елена Алексеевна, а вы так и не ответили. Тут уж инстинкт самосохранения.

Вмешалась Елена:

— А ты смотри на молодежь и учись хорошим манерам. Уже забыла, когда цветы приносил...

— Ага, значит, сообща на меня? — проговорил Тимофей. — Слышишь, Иван? Придется нам тоже объединяться.

Ванюра лишь застенчиво улыбнулся. В своей голубой футболке, простых брюках и парусиновых туфлях он неловко себя чувствовал рядом с расфранченным Андреем. Вообще, если говорить по правде, после того, как его отчитали за уголь, Ванюра решил не идти к Тимофею Авдеевичу. А отец дураком обозвал. «Не будь олухом, — сказал. — Не всегда механики приглашают к себе кочегаров». И бутылочку водки сунул. Ванюра не знает, куда деть эту злосчастную бутылку, и еще больше теряется.

На выручку ему пришел Тимофей.

— А, ты со своей выпивкой! Давай, давай! — Сам взял у него из рук поллитровку и поставил на стол. — Пригодится.

С самого начала за столом создалась непринужденная обстановка. Наполнили рюмки. Подняли.

— В обществе воспитанных людей, — начал Тимофей, — первый тост принято провозглашать в честь хозяйки дома.

— Я с удовольствием, — кивнула Елена.

— Но мы — паровозники. А где вы видели воспитанных паровозников? К тому же у нас два дома. Не берусь утверждать, в каком доме мы больше живем: в том ли, где семья, или в доме на колесах.

— Ну и пейте за свой паровоз! — поняв намерение Тимофея, воскликнула Елена. Демонстративно поставила свою рюмку, вызывающе сказала: — Пейте.

— Вот-вот, — подхватил Тимофей. — Об этом я и хотел сказать. Чувствуете, друзья мои, какой металл звенит в голосе Елены Алексеевны? В переводе на человеческий язык это значит: «Попытайтесь только не посвятить мне первый тост, не видать вам ни печеного перца, ни яичницы с колбасой...»

Ребята засмеялись. Не выдержала и Елена. Лишь Тимофей оставался подчеркнуто серьезным, хотя и в его глазах прыгали смешинки.

— Я вас спрашиваю, друзья, что делать?

— Будем воспитанными! Давайте будем воспитанными, колосник...

— Правильно, Андрей! — подхватил Тимофей. — Иного выхода нет. Придется выпить за благополучие этой женщины, в чьих руках наше сегодняшнее бытие. — Он исподтишка подмигнул Елене — озорно, радостно. Шепнул: — Будь здорова.

Мало-помалу и Ванюра втянулся в разговор, осмелел. Невольно подумал, что дома у них никогда не бывает вот так просто и весело. А чтоб гости собрались — такого Ванюра не помнит. У отца одно на уме — копить, тянуть в дом все, что плохо лежит. Нет, лучше не вспоминать об этом.

Тимофей оглядел стол, зачастил:

— Так-так-так. Вижу, пришло время наливать. — Взял бутылку. — Ну, теперь и за второй дом можно выпить. За то, чтобы колеса крутились, чтоб все у нас было, как в хорошей семье.

Елена тоже пригубила и ушла на кухню. Разговор больше касался последней поездки.

— Доказали? — допытывался Андрей. И сам же отвечал: — Доказали. Начпо доволен? Доволен. Можно, значит...

— Ты погоди, — прервал его Тимофей. — Это у нас пробная поездка. Одна за столько времени. А если каждый рейс такой? Выдержишь?

— Выдержу.

— А Иван выдержит? А я?

— Выдержите. Силенки что у одного, что у другого.

— Верно, — согласился Тимофей. — Силу нам с Иваном не занимать. Только не эту силу, не эту выдержку имею в виду. Внутренняя самодисциплина, собранность, вот чем мы взяли... Работа у нас какая? Коллективная. Каждый в отдельности мы ничего не значим, ничего не стоим. А вместе — горы сдвинем.

— Само собой, — проговорил Андрей.

— Но ведь надо, чтобы мы все время были вместе, чтоб понимали друг друга, научились владеть собой, своими чувствами. И когда потребуется — сумели бы подчинить их коллективной воле. А то ты придешь на смену чем-то расстроенный или...

— Да как же не расстроишься?! — воскликнул Андрей. — Батя словно с цепи сорвался: пятую жинку привел. У меня уже от этих «мамаш» в глазах рябит.

— И так же закладывает? — спросил Тимофей.

— Куда там! Похлеще прежнего. «Нам, — говорит, — составителям, один конец — под колесом».

— Да-а. Какое уж тут спокойствие? Вот я и прикидываю: ты придешь расстроенный, или я заявлюсь после перепоя с тяжелой головой, или Ивану почему-то не захочется уголь грести. Что получится?

— Толку не будет, — согласился Андрей.

— Вот мне и думается, что бригаду должны объединять не только производственные интересы. Нужна заинтересованность во всем. Взаимовыручка.

— Ну, Ванюра уже себя показал: «И я не я, и хата не моя, и меня заставили».

— Ты долго еще пилить будешь? — обиделся Ванюра.

— А что, будто лучшим стал, да? — отозвался Андрей. — О себе только думаешь, о своей выгоде. Ты что мне на тендере шептал?.. С получки тащил Тимофея Авдеевича и меня в пивную? Молчишь?.. То-то, бестолковая твоя башка.

Вмешался Тимофей. Он-то знает, откуда у Ивана такая путаница в голове. Знает, не так просто вышибить то, что ему с детства вколачивал Афоня.

— Ладно, — миролюбиво сказал он. — Кое-что Иван уже понял. Поймет и остальное.

— Ничего себе — «понял», — проворчал Андрей. — Сундук угля набухал и попер.

— Ну, хорошо, хорошо, — попытался прервать его Тимофей.

Но Андрей не унимался:

— Вы, Тимофей Авдеевич, погодите. Мне интересно знать, почему он потащил уголь с паровоза? Что, разве ему не дают? Слышишь, Ванюра? Ты получаешь уголь?

— Получаю.

— Тебе не хватает?

— Все тащат.

— Не трепись, — рассердился Андрей. — Тимофей Авдеевич не тащит, я не тащу, другие...

— Дался тебе этот уголь! — возмутился Ванюра. — Мой батя, знаешь, как говорит? «Если с работы идешь и ничего не несешь — зенки со стыда на лоб лезут».

— Вот, пожалуйста, понятие какое у человека, — заговорил Андрей. — А вы, Тимофей Авдеевич, еще заступаетесь.

— Побыл бы в моей шкуре, — как мог, отмахивался Ванюра от Андрея. — Поглядел бы я на тебя.

— А что? На мой характер, я бы ему сказал, — горячился Андрей. — Так бы пуганул!..

— Родителя, да?

Андрей похлопал Ванюру по плечу, доверительно сказал:

— Родителя мы обязаны почитать. А вот тут как раз такой случай, когда надо к черту послать, колосник ему в бок...

Этот совершенно неожиданный поворот в рассуждениях Андрея и то, как он, не повышая тона, и даже будто ласково изложил свои взгляды на взаимоотношения между родителями и взрослыми сыновьями, рассмешило Тимофея.

— Ну, артист! — заливался он смехом. — Уморил! Ей-ей, у топки талант губишь.

Ванюра сидел красный, взъерошенный. Тимофей наклонился к нему.

— Не обижайся. Слышь? Уж больно уморительно этот Андрюха лицедействовал. Не мог я сдержаться.

— Так. Правильно. Извинитесь. Пожалейте, — злословил Андрей. — А он в следующий раз половину паровоза домой утянет.

— Хватит, Андрей, — посерьезнел Тимофей. — Кончай свою критику.

— Разве это человек? — ободренный заступничеством механика, пожаловался ему Ванюра. — Сибирская язва.

— Нет, вы только послушайте его! — теперь уж по-настоящему вскипел Андрей. — Уж если кто из нас язва, так это ты! Язва капитализма на нашем здоровом теле. — Зло уставился на Ванюру. — Экономия топлива — показатель работы бригады? Показатель. Тут стараешься изо всех сил, чтоб и пар держать, и лишнюю лопату угля не" пустить в распыл, а он...

Тимофей был очень доволен, что возник этот разговор. Конечно, Ивану нужно все высказать. Дать понять, что от него хотят. И в этом Андрей оказывает ему неоценимую услугу. Но Тимофей начал уже побаиваться, как бы не перехлестнуть через край.

— Можно подумать, что для перепалки вы не нашли лучшего места, чей мой дом, — сказал строго.

— Нет, вы только представьте себе, Тимофей Авдеевич, — уже не мог так сразу умолкнуть Андрей. — Встречает его на путях стрелок военизированной охраны, а то, гляди, и сам Кончаловский. «Ну-ка, показывай, что несешь?..» И это кочегар передового экипажа! Позор!

— Я что сказал! — повысил голос Тимофей. — Вы чего собрались?.. И ты, — повернулся к Андрею, — и ты Иван, — мои гости. И давайте не будем обижать друг друга. По крайней мере, в своем доме я этого не позволю.

— Так это он... — начал было Андрей. Налил Тимофею, Ванюре, себе. — Давай мировую, что ли, — потянулся рюмкой к Ванюре.

— Вот это другой разговор, — одобрительно отозвался Тимофей. — И кто старое помянет, тому глаз вон.

— А на меня ты, Иван, не дуйся, — мирно продолжал Андрей, — Думаешь, мне удовольствие — психовать?.. Не хочется, чтобы ты жмотом стал.

Елена принесла салат, с укором глянула на мужа.

— Ох и возьмусь же я за тебя! — пригрозила. — На вечеринку ребят пригласил или на производственное совещание?

— Сейчас, мать, — пообещал Тимофей. — Сейчас так гульнем, что чертям станет тошно!

Елена демонстративно закрыла уши, вышла, и тотчас же донесся ее радушный возглас:

— Входи, входи! Вот кстати!.. — Потом — какой-то шепот. Приглушенное и настойчивое: — Не выдумывай, пожалуйста. — И снова — радостное: — Тимоша, ты посмотри, кто к нам пришел!

На пороге в сопровождении улыбчивой хозяйки появилась нарядная, несколько растерявшаяся Фрося. Поздоровалась, закинула за спину косу. Тимофей поднялся ей навстречу:

— Ты же просто молодчина, Фросенька!

Андрей с любопытством рассматривал ее. А Тимофей продолжал:

— Вот и чудесно. Давай к столу. Знакомься с женихами.

— С Иваном мы свои люди, — сказала Фрося, кивнув ему.

— А это мой помощник Андрей Раздольное, — представил Тимофей.

Андрей поднялся, слегка наклонил голову.

— Видишь, какой шаркун! — засмеялся Тимофей, — Учти, сердцеед и волокита, гроза девчат.

Андрей смутился, не ожидал такой аттестации. Услышал ее насмешливое:

— Очень приятно познакомиться.

— Предостерегаю только потому, что родная племянница, — не унимался Тимофей. — Чтоб потом не было никаких претензий.

— Тимоша, ну что ты! — всплеснула руками Елена. — Такое говоришь о приличном молодом человеке! Вы, Андрей, — повернулась к нему, — не позволяйте так подшучивать над собой.

— Что поделаешь, Елена Алексеевна, — уже овладев собой, сказал Андрей. — Против правды не попрешь.

— Что и требовалось доказать, — между тем продолжал дурачиться Тимофей. — Ты, Фросенька, видишь яркое доказательство моей правоты. Одну уже покорил.

— Да, теперь я знаю, какой это страшный человек, — бросив лукавый взгляд на Андрея, проговорила Фрося. — Спасибо, дядя Тимофей. Вы открыли мне глаза. — И тут же прыснула со смеху. А вместе с нею смеялись и остальные, особенно Иван, довольный тем, что в этот раз под перекрестный огонь попал не он, а Андрей.

— Но я и другое поняла! — вдруг воскликнула Фрося. — Поняла, что в этом доме не дождешься, когда предложат выпить.

— Об этом и я говорю, — поддержал Андрей.

Тимофей смущенно почесал затылок.

— Ну и шельмы. Подкузьмили. — Наливая ей рюмку, пригрозил: — Держись, Фроська. Теперь-то не увернешься. Заставлю выпить до дна.

Фрося легким движением вскинула голову.

— Вы меня удивляете, дядя Тимофей. Разве возможно, чтоб где-нибудь, когда-нибудь железнодорожник отказывался от рюмки?

— Бахвалка несчастная, — проворчал Тимофей.

— За ваши успехи!

Фрося подняла рюмку.

Вообще ее приход внес большое оживление в компанию. Перекусив, Фрося сорвалась с места, склонилась над патефоном. Комната наполнилась музыкой. Нежный доверительный голос сообщал о своих потаенных надеждах и желаниях:

Сердце в груди

Бьется, как птица.

И хочется знать, что ждет впереди.

И хочется счастья...

А потом пел Утесов о сердце, которому не хочется покоя, о любви, что нечаянно нагрянув, окрашивает весь мир в удивительные, чудесные тона.

Андрей смотрел на Фросю и улыбался. И какая-то тревожная радость — неясная и влекущая — нарушала покой его собственного сердца.

— Танго! — объявила Фрося. — «Утомленное солнце».

Тимофей подтолкнул Андрея локтем.

— Ладно уж, — понимающе усмехнулся. — Иди, танцуй... пока разрешаю.

Едва прозвучали первые такты мелодии, Андрей подошел к Фросе. Она положила руку ему на плечо. Андрея охватила непонятная робость. Никогда с ним такого не случалось. И потому так неуверенно сделал проходку. Но скованность быстро исчезла. Следующее на Андрей выполнил смелее.

— Крепче держи — легче будет танцевать, — шепнула Фрося.

И он вдруг почувствовал себя с ней легко и свободно.

— Ишь, как выкомаривают западноевропейский, — восхищенно проговорил Тимофей. — Гляди, Иван. Учись.

— Я лучше выпью, — отозвался Ванюра. — Давайте, Тимофей Авдеевич, еще по маленькой.

— А за что?

— Так просто.

— Так просто не пью. Выпьем за тебя. За твое хорошее будущее.

Подошла Елена, составила им компанию. А потом потащила упирающегося Тимофея танцевать.

Иван посматривал на Андрея. Вон какой пижон. И костюм, и галстук, и туфли «джимми»... А почему у него, Ивана, нет всего этого? Что, помешала бы ему вот такая одежда? Чем он хуже других? Ведь он тоже неплохо зарабатывает. А все из-за отца. У него один сказ: «Нечего деньги швырять на ветер. Будешь жениться — купим».

И Иван прикидывал: «Может быть, это тоже тот случай, когда надо послать батю к черту?»

За окном сгущались сиреневые августовские сумерки. Заявился Сергей на велосипеде, вкатил его в кухню, пошептался с матерью, перекусил на скорую руку и ушел. Подъехали на линейке Киреевна и Савелий Тихонович — были у знакомых на хуторе. Их сразу потащили к столу. А Фрося и Андрей танцевали. Когда же в третий раз «солнце попрощалось с морем», Фрося сказала:

— Иметь только две пластинки — преступление, дядя Тимофей. Пойду принесу свои.

— А помощник не нужен? — тут же напросился в провожатые Андрей.

— Помощник? — Фрося мгновение колебалась. — Пойдем.

28

Вечер был тихий. Всходила луна. Пахло яблоками и молоком.

Они шли бок о бок. Андрей слышал шелест шелка и легкое дыхание Фроси. Ему хотелось, чтоб эта дорога не кончалась никогда.

— Хорошо у вас, — со вздохом проговорил он. — Хорошо...

— Звезда падает! — воскликнула Фрося. — Быстрее задумай желание.

— А ты?

— И я задумала.

— Какое?

— А ты какое?

Андрей смутился, отвел взгляд.

— Нет, сейчас не скажу... Потом.

— Тогда и я — потом, — резко сказала Фрося, досадуя, что шутка умерла.

Некоторое время они шли молча. Первым не выдержал Андрей:

— Так это верно сказал Тимофей Авдеевич?

— Что сказал?

— Да вот... как мы выходили.

— Насчет поклонников, что ли? — осведомилась Фрося. — Куда уж вернее.

— Так, ясно, — проговорил Андрей, усмехнувшись.

Фрося с любопытством посмотрела на него.

— А о тебе он верно все это?..

— О, да, — важно ответил Андрей.

— Так, ясно, — повторила Фрося его слова.

Они взглянули друг на друга и рассмеялись.

Вот таким — веселым и лукавым — Андрей больше нравился Фросе.

— Теперь я окончательно убедилась, что имею дело с сильной личностью, — сказала она. — Тебя даже водка не берет.

— Это точно. Хоть инжектором закачивай — не берет, колосник ему в бок.

— Какой колосник?

— Ясное дело — паровозный. Присказка такая.

— Оригинальная присказка. Сколько живу — не слышала. В книге где вычитал, сам придумал, или как?

— Ишь, чего захотела! — будто даже испугался Андрей. — Этого нельзя говорить. Иначе вся сила потеряется.

Фрося понимающе кивнула.

— Волшебство, конечно.

— В том-то и дело, — многозначительно сказал Андрей. И тут же предложил: — Хочешь, проверим?

Фрося согласилась, абсолютно уверенная в том, что сразу же разоблачит этого доморощенного факира.

— Я у вас впервые, — продолжал Андрей. — И никого, конечно, здесь не знаю. Верно?

— Допустим.

— Мы идем, как шли, и я буду говорить, где живет колхозник, а где наш брат транспортник.

— Договорились, — усмехнулась Фрося, предвкушая легкую победу.

— Колхозника двор, — слегка замедлив шаги, определил Андрей.

— Ну, это ты случайно угадал. Давай дальше.

— И это колхозника. И это... Вот тут живет кто-то из наших. А дальше опять колхозник.

— Игнат Шеховцов — их председатель, — растерянно проговорила Фрося.

— Ну, что? — торжествовал Андрей. — Еще нужны доказательства? Пожалуйста... Колхозника дом.

— Лаврентий Толмачев живет, — подтвердила Фрося.

— А тут — деповский.

— Афанасия же Глазунова подворье. Бати Ивана вашего.

«Видно, еще та штучка этот Афанасий Глазунов», — подумал Андрей. А вслух сказал:

— Значит, случайно это я все? Да?

— Нет, Андрюшка, ты просто гений! Рассказывай, как это ты? Ну? — заглянула ему в глаза.

...Совсем близко ее губы. Вот они — улыбчивые, полураскрытые, будто чего-то ждущие. Надо лишь слегка наклониться, и можно их поцеловать.

Очевидно, все это прочла Фрося в его глазах. Отстранилась, отпустила его руку, пошла рядом, наклонив голову.

— Я ж говорил... — тихо сказал Андрей, — волшебство...

И что он имел в виду — трудно было понять. То ли отвечал на вопрос, то ли говорил о волшебстве этого чудесного вечера, о волшебстве любви, увлекшей его на своих крыльях.

— А все же? — настаивала Фрося. — Как ты узнавал?

— Хитрая какая, — рассмеялся он. — Сразу все хочешь выпытать.

— Ну и не надо, — рассердилась Фрося.

Тогда Андрей пообещал сказать, но только в другой раз, недвусмысленно намекая на то, что не теряет надежды вскоре встретиться с ней.

— Вот, пожалуйста, тоже колхозник, — рисуясь, указал он на подворье, мимо которого проходили.

— Попал пальцем в небо! — захлопала в ладоши Фрося. — Пальцем в небо! Пальцем в небо! Кондрат Юдин здесь живет. Понятно? Слесарь нашего депо.

— Не может быть, — Андрей недоверчиво посмотрел на Фросю. Нет, она не обманывала. — Одну минутку, — сказал. Закрыл глаза, что-то пошептал. — Все правильно, — снова заговорил. — Совсем недавно ушел из колхоза.

— Он и дня в колхозе не был! — заливалась смехом Фрося. — Эх ты, «факир».

Андрей постоял, подумал, пожал плечами.

— Если так, надо ему памятник ставить. Где у вас главная площадь?

— На солонцах.

— Вот на солонцах и ставить памятник Кондрату Юдину. Из чистой бронзы.

— За что же такая честь?

— И написать: «Человек с чистой рабочей совестью», — продолжал Андрей. — В пример остальным гагаям, работающим на производстве.

— Чем же они хуже Кондрата?

Андрей помолчал, оглянулся.

— Видишь вон ту изгородь? — указал рукой. — Там еще будто кто-то промелькнул. Видишь, из чего она сделана?

— Конечно.

— Теперь скажи, продаются дымогарные трубы, проволока, железный уголок, вагонные доски?.. То-то. Все взято из запаса НКПС. Даже жаровые трубы в дело пустили, к хозяйству приспособили. У них видишь ли, «зенки на лоб лезут», если идут с работы и ничего не волокут.

— А я — как слепая. И на виду все, и не обратила внимания.

— Пригляделось оно тебе, вот и... — Андрей вдруг умолк, шумно втянул носом воздух раз, другой, восхищенно воскликнул: — Ох, как пахнет, колосник ему в бок! — Быстро огляделся. Сладкий цветочный аромат доносился из палисадника, с которым они поравнялись. — Иди, — потихоньку шепнул Фросе, — я сейчас...

Через некоторое время Фрося услышала позади себя топот, крики:

— Лови его! Ах ты негодяй! Каторжник! Погибели на тебя нет!

Придерживая цветы, Андрей догнал Фросю, увлек за собой. Только

в конце улицы они остановились, переглянулись и рассмеялись — озорно, возбужденно.

— На, держи, — Андрей свалил ей на руки свои трофеи. Бесшабашно сказал: — Кажется, спину на проволоке оставил.

Фрося еще пуще расхохоталась.

— И поделом тебе, воришка.

— Не понимаешь ты ничего. Просто вор у вора дубинку спер. Слыхала, как орал? Сам небось уже все депо к себе перетащил. Того ему не жаль. То как должное считает. А у себя несчастного цветка не даст спокойно сорвать. Горло за него готов перегрызть. — Он еще что-то бубнил себе под нос, возмущался. — Да, что там с пиджаком? — вдруг вспомнил. — А ну, глянь.

Фрося похлопала по спине, может быть, сильнее, чем того требовала необходимость.

— Чего ты? — выгнулся Андрей. — Не знала, как отлупить?

— Я же проверяю. В этот раз обошлось.

— Они, воры, все такие. Паразиты... То еще счастье, что не колючей проволокой огородился.

— А жаль, — снова засмеялась Фрося. — Надо бы.

— Вот тебе и на. Из-за нее, можно сказать, пострадал...

— В том-то и дело, что не пострадал. Вообще, как погляжу, многого ты еще, Андрей, не понимаешь. Чем больше жертва ради девушки, тем девушка благодарней и нежней. Запомнил?

— Вот досада. И здесь не повезло. Ну что ему, ворюге, стоило навесить колючую проволоку!

Перебрасываясь шутками, они прошли остаток пути. Дома Фрося поставила цветы в кувшин с водой, передала Андрею картонную коробку с пластинками, и они двинулись назад.

Вечер все так же пах яблоками. И легко дышалось. Необыкновенно мирными, чуть приглушенными, угасающими были вечерние звуки. И это будоражило воображение Андрея.

Но больше всего его волновало то, что рядом с ним шла Фрося — самая чудесная из всех девушек, каких ему приходилось встречать в жизни, самая желанная. В ней уживались, ну, прямо-таки противоположные качества. Она казалась строгой, серьезной, а между тем была неистощима на веселые выдумки и затеи. В ее обществе Андрей чувствовал себя непринужденно. С ней было интересно. В ней угадывалась нерастраченная духовная чистота, почти детская непосредственность в проявлении чувств. И она была красива. Так красива, что представлялась Андрею неземным существом, сошедшим к нему в этот удивительный вечер.

Еще одна падающая звезда прочертила небосвод.

— Загадала? — тронул Фросино плечо Андрей.

— Да.

— То, что и раньше?

— То, что и раньше.

— И не скажешь?

— Не скажу. Нехорошо выпытывать девичьи секреты.

Из переулка вышли двое и преградили им путь. Фрося отступила, потянув за собой Андрея. Она узнала этих ребят. Это о них ходит дурная слава в Крутом Яру как о самых отпетых хулиганах. Первый — коренастый, крепкий, в рубашке с небрежно распахнутым воротом, с прилизанной челкой, спущенной на левый глаз, — Митька Фасон. А за ним — здоровый, неповоротливый увалень — Фомка Маркаров. Фрося заметила и третьего, видимо, не желающего быть узнанным. Он стоял подальше, в тени.

У нее в страхе сжалось сердце. Не за себя. Нет. Ее не посмеют тронуть. Изобьют Андрея, прогонят... И он больше никогда не придет. После этого разве он сможет встретиться с ней!

— Ну? — угрожающе проговорил Митька. — Что за пижон здеся объявился?

Фрося шагнула вперед, будто пытаясь собой заслонить Андрея.

— Уходи, Фасон, — строго сказала. — Слышишь, уходи!

— Птичка, ша! — прервал ее Митька. — Имеем интерес до твоего кавалера. — Он говорил, растягивая слова, по-блатному коверкая речь: — Слышь, Сися, растолкуй шикарному красавчику его заблуждения.

— Можно. — Фомка поддернул рукава темной косоворотки.

— Он, кажется, по ошибке чужих девок обхаживает, — продолжал Митька, — Не спросясь, подхватил красавку.

— Что вам надо? — спросил Андрей.

— Во, он опять ошибся! — воскликнул Митька. — Это мы спрашиваем, откуда ты такой неграмотный на наши головы?

— Идите, ребята, по-хорошему, — казал Андрей. Ему не хотелось, чтобы Фрося была свидетелем драки, исход которой не сулил ему ничего хорошего. И он сделал еще одну попытку разойтись мирно: — Выпили, ну и идите своей дорогой. Вы меня не видели, я — вас.

— Ха! — скричал Митька, поворачиваясь к своему дружку. — Еще немного, и он скажет, что поил нас.

Фомка зверовато ухмыльнулся.

— У пижона со страха затемнение. Это бывает.

Нервы Андрея напряглись. Закипала злоба. Он отдал Фросе пластинки.

— Отойди, — попросил.

Фрося увидела его побледневшее лицо, обострившиеся скулы, испуганно шепнула:

— Бежим, Андрюша. Бежим.

— Куда, птичка? От Фасона не так быстро можно уйти.

— Хватит кривляться, — оборвал его Андрей. — Если говорить, так по-мужски, колосник тебе в бок.

— Сися, ты что-нибудь понял? Он, кажется, заговорил с той ноты, что режет мне левое ухо. Он сам выпросил. — Митька изогнулся, замахиваясь кулаком. — Так получи же пачку! — выдохнул, подаваясь всем телом вперед.

Андрей успел перехватить его руку. Взвыв от боли, Митька перевалился через подставленное Андреем бедро, как мешок, грохнулся о дорогу. Фомка двинулся на помощь товарищу, но напоролся на сильный прямой удар в солнечное сплетение, ахнул и осел, хватая ротом воздух.

Пока Андрей разделывался с ним, подхватился Митька, нашарил камень, пошел на Андрея, намереваясь напасть сзади. Фрося закричала, и Андрей вовремя увернулся, тут же захватил занесенную для удара руку, камень вывалился, а Митька снова упал на землю.

Андрей огляделся, тяжело выдохнул, вытер платочком лицо, шею.

К нему кинулась Фрося, прижалась.

— Идем отсюда, Андрюша, — обеспокоенно заговорила. — Идем. Там еще один... в переулке.

Но тот, третий, не ввязываясь в драку, торопливо удалился, держась теневой стороны.

— Вот и все, — еще раз глубоко вздохнул Андрей. — Теперь порядок.

Фомка сидел в дорожной пыли. А Митька поднялся. Руки его висели вдоль туловища, как плети. Он пошатывался, временами тряс головой.

— Что ж, Фасон, сочувствую, — сказал Андрей. — Теперь с ложечки будут кормить, пока руки отойдут. Это я тебе точно говорю.

— Погоди, — хрипло пригрозил Митька. — Еще встретимся.

Андрей отослал Фросю в сторонку, шепнул Митьке:

— Это тебе за то, что своих не узнал. Понял? — добродушно подморгнул ему. — А обознаешься в другой раз — побей меня закон, разделаю, как бог черепаху. Учти. И корешку на ухо «стукни».

Митька даже рот раскрыл от удивления, выпучил глаза.

Андрей ухмылялся, довольный своей выходкой. По крайней мере, теперь его здесь никто не тронет.

— Ой, как я боялась, как боялась! — заговорила Фрося, когда он подошел. Взяла его под руку. — От них всего можно было ждать.

— Сначала и я боялся, — признался Андрей. — Думал, что с настоящими блатными дело имею, а они — котята...

— Ты так страшно дрался!

— Вовсе и не дрался.

— Ну да, «не дрался». Они сами падали.

— Мне-то что за выгода? Опять никакой жертвы. Даже нос не расквасили.

Фрося засмеялась, лукаво поглядывая на него.

— Если бы ты сам с ними справился, а то ведь волшебная присказка помогла.

— В драке никакое волшебство не поможет. А вот самбо — да... Это такие приемы самообороны, — уловив вопросительный взгляд Фроси, пояснил Андрей. — Нас на заставе этим приемам обучали. Сильнейшая штука! Встречается, например, диверсант, нарушитель границы. Пусть даже с револьвером. Все равно в два счета можно скрутить, только бы раньше не выстрелил, так дашь приемчиком — револьвер или там нож — в сторону, а его через бедро. Сустав — хрясь. Готово. Безвредный.

Фрося шла, не отпуская от себя Андрея. Ей приятно было идти вот так, опираясь на его сильную руку. Она слушала его, а сама снова и снова думала о том, как он не похож на тех, других, кто добивался ее взаимности. Она отыскивала и находила в нем все новые и новые привлекательные черты, не подозревая, что повторяет в этом его, Андрея, который совсем недавно вот так же старался постичь ее внутренний мир.

— Конечно, — продолжал Андрей, — их, диверсантов, тоже обучают. Но тут уж кто ловчей, того и верх. Сумеешь первым захватить, еще поживешь на белом свете. Нет — тут тебе и смерть.

Фрося вздрогнула, лишь на мгновение представив Андрея бездыханным. Невольно плотнее прижалась к нему.

— Замерзла? Хочешь, пиджак дам?

— Еще одна звезда сгорела, — сказала Фрося.

— Ага. Звездопад.

— Загадал?

Андрей махнул рукой.

— Все равно не сбывается.

— Что ты?! Сбудется!

Они уже подошли к калитке верзиловского двора. Остановились. Из дома доносились голоса — вечеринка была в разгаре.

— Сбудется? — недоверчиво глянул на нее Андрей. — Правда?

Фрося кивнула.

— Если очень, очень хочешь этого, — добавила еле слышно.

И он ее поцеловал. Торопливо, словно боясь растерять вдруг обретенную решительность, привлек к себе и поцеловал.

Потом какое-то мгновение стояли притихшие, растерянные.

Потом Фрося выскользнула из его рук и, смеясь, взбежала на крылечко.

29

Реже стали видеться Сережка и Геська. А что поделаешь? Рабочие люди. У каждого забот добавилось, обязанностей. Смотришь, не одно, так другое задерживает в депо. То профсоюзное собрание, то митинг, то занятие политшколы. Бывают и бригадные собрания, и производственные совещания. Как же! Хоть теперь и самостоятельные, а все равно в коллективе работают. Как все, так и они. К тому же у Геськи много времени забирают переезды в Ясногоровку и обратно — с работы.

Иногда смены не совпадают.

Казалось, так и отвыкнуть друг от друга можно, охладеть, но у них же еще крепче стала дружба. Наверное, потому, что общими были и сердечные тайны.

Друзья лежали на берегу пруда, подставив солнцу животы. Приехали они сюда на Сережкином велосипеде, расположились возле вышки для прыжков в воду. Тут обрыв и самое глубокое место. Только после работы могут они вот так нежиться на солнце. Да еще по воскресеньям. Не то что студенты, которые все дни напролет проводят на пруду. У них своя компания. Собираются на другом берегу, где девчонки купаются. Режутся в подкидного и, кто проиграл, того берут за руки, за ноги и, раскачав, бросают в воду. До них Сережке и Геське нет дела.

Впрочем, это не совсем так. Это они лишь с виду безразличны, а сами нет-нет и поглядывают в ту сторону, потому что и Настенька, и Люда вместе с другими девчонками там же.

— Скоро уедут, — проговорил Геська. — Дядька Евдоким сказал.

Геська работает в бригаде Евдокима Кириченко. А тому, видно, передали, что его слесаренок приударяет за дочкой. Теперь «зятьком» Геську называет. «Мені, — говорит, — кращого зятька і не треба». А вчера снова подшучивал: «Дивись, зятьок, щоб з носом Людка не залишила...»

— Городскими теперь будут, — особенно не распространяясь, подытожил Геська.

Сережка курил, молчал. Он-то знает, о ком говорит друг. Готовятся девчонки поступать в институт. Последние дни дома. Что уж тут...

Солнце припекает, торопится излить свой зной, словно чувствует, что скоро небо затянут тяжелые тучи и тогда не пробиться к земле, не обогреть ее.

Сережка перевалился со спины на живот, склонился над Геськой.

— Смотри-ка, — заговорил, чтобы отвлечься от невеселых мыслей. — Ты растешь, и родимое пятно твое растет.

— Чего ему не расти?

— А форма все такая же, — продолжал Сергей. Сухим стебельком обвел контуры. — Одно крыло, другое. Голова... Будто птица летит.

— Ага. Приметный.

— Интересно. Правда?

— Хорошо хоть возле ключицы примостилось, — отозвался Геська. — А если бы на морде? Представляешь?!

— Да, — засмеялся Сергей. — Ни смыть, ни соскоблить.

— Ни подождать, пока само сойдет, как твой синяк.

Синяк на скуле у Сережки уже рассасывается. Появился он в минувший вторник, когда Сережка и Ромка Изломов выясняли, кто кого одним ударом с ног свалит.

Может быть, такое состязание кое-кому покажется диким, противоестественным. Вот и его отцу тоже не понравилось. Он так и сказал Сережке: «Мы дрались с врагами. Тут все ясно и логично. Но как можно поднять руку на своего же товарища?.. Не понимаю». А Сережка подумал, что в этом они и не поймут друг друга. Конечно, отцу хорошо рассуждать. Время такое было. Красные и белые в открытую сшиблись. А где они сейчас — враги? Не сразу и найдешь, когда надо силу испробовать...

Сережка взглянул на Геську.

— Все же сшиб Цыгана, — сказал удовлетворенно. — А я устоял.

— Тут главное — подготовиться к удару. Ноги пошире расставить.

— А он что, не готовился? Я же не напал из-за угла. Все было по-честному.

— Может, со мной потягаешься?

Сережка отрицательно качнул головой.

— Ничего не получится.

— Не собьешь?

— Рука на тебя не поднимется, — начал объяснять Сергей. — Понимаешь, тут еще злость должна быть. Тогда, знаешь, какая сила появляется! Аж в зубах ломит.

— Чего тебе на Ромку злиться?

— Я и не злился. Это уже потом. А сначала мы просто так уговорились. Кинули пятак. Ему выпало первым бить. Он и ударил. Думаешь не больно? Ого! Искры из глаз посыпались... Вот тогда и осерчал на него. Да еще вспомнилось, что тебя вором обзывал. Ка-ак врезал с левой, так он и с катушек долой.

— Без злости, конечно... Без злости не тот удар. — Геська задумался. — Виктора давно видел?

Сергей потянул папироску.

— Его уже нет в депо, — сказал, сплевывая попавший в рот табак. — Куда-то уехал.

— Ишь, паразит. Напакостил и смылся.

— Ладно, — остановил его Сергей. — Хватит об этом. — И, помолчав немного, добавил: — Скорей перейти бы на семичасовый рабочий день.

— И что тогда?

— Махну куда-нибудь.

— Это ты хорошо придумал! — загорелся Геська. — Давай вместе!

Они взобрались на самую верхнюю площадку вышки, предупредив

мальчишек, которые прыгали «солдатиком» с нижних ярусов, чтобы не помешали им. Мальчишки, задрав головы, ждали их прыжка, заранее предвкушая удовольствие от этого зрелища. А Сережка и Геська стояли на площадке и с десятиметровой высоты смотрели на зеркало пруда. Оно сверкало, искрилось под солнцем и потому казалось далеким-далеким. Не впервые им прыгать отсюда, распластавшись в воздухе и раскинув руки, отдаваться пьянящему чувству полета. Но всякий раз что-то удерживает их у кромки помоста, невольно появляется желание спуститься ниже. Это страх перед бездной — унизительный и оскорбляющий. Тогда, наперекор ему, они бросаются головой вниз, потому что им невыносима даже мысль о малодушии.

А с того берега доносился звон гитары и грудной, с грустинкой Настенькин голос:

Пара гнедых, запряженных с зарею.

Тощих, голодных и жалких на вид.

Тихо плететесь вы мелкой рысцою...

Сережка усилием воли заставил себя не смотреть в ту сторону.

— Приготовились, — сказал Геська.

Снизу уже кричали мальчишки!

— Эй, заснули там?

— Сами не прыгаете и другим не даете!

— Слабо, да?!

Сергей и Геська подошли к самому краю помоста, сложили ладони у груди, развели локти, наклонились.

— Два... три! — скомандовал Сергей.

И они, спружинив на ногах, оттолкнулись, как птицы от ветки. И как , птицы, расправляющие в полете крылья, раскинули руки. У самой воды выбросили их вперед и скрылись из глаз, подняв фонтаны брызг. Следом за ними, как груши, посыпалась восторженная ребятня. А Сережка и Геська уже плыли саженками, громко прихлопывая ладонями по воде.

Они долго плавали, пересекли пруд вдоль и возвратились назад. Все саженками, саженками. И не изгибаясь, не переваливаясь с бока на бок, не вихляя головами, как это делают новички. И не потому, что им хотелось прихвастнуть. Просто, где бы они ни были, что бы ни делали, рядом с ними незримо присутствовали эти взбаламутившие их души девчонки. Сережке, Геське и сейчас чудились их взгляды. И им было невыразимо хорошо. Уходила прочь усталость. Откуда-то появлялись новые силы.

Но те, ради кого предпринимались эти героические усилия, были заняты совершенно иным. Они не видели ни их одновременного прыжка с вышки, ни далекого рейда...

— Завтра уж поплаваем, — сказал Геська, выбираясь на берег. — Отведем душу за всю неделю. Пораньше собирайся.

— Завтра в колхоз, — отозвался Сергей. — С ребятами из депо.

— Чего там не видели?

— Помочь надо овощи собрать.

Геська подумал, махнул рукой.

— Ладно... Я тоже с тобой.

— Подшефные они наши, — пояснил Сергей. И без видимой связи, продолжал: — Ты когда-нибудь обращал внимание на глаза?

— На свои, что ли? — скептически усмехнулся Геська.

— Да ну тебя! На людские. Вот с кем встречался, с кем видишься?

Геська вытер майкой лицо, попрыгал на одной ноге, склонив к плечу голову, чтоб вытекла из уха попавшая туда вода. Ответил:

— Не присматривался.

— А я вчера видел глаза, — медленно, задумчиво заговорил Сережка, — грустные-грустные... Никогда не видел таких грустных глаз. Знаешь, просто сердце зашлось, защемило. Сам не знаю почему... Она даже улыбалась. А глаза оставались такими же, будто им больно. Понимаешь? Будто им нестерпимо больно, а сказать об этом не могут и лишь смотрят, смотрят...

— У кого же такие глаза?

Сергей посмотрел на Геську.

— А ну-ка, — заглянул в его глаза, видимо, что-то прикидывая, сравнивая. — Цвет точно, как у тебя, — сказал уверенно. — Не то сероголубой, не то голубовато-серый. Только у тебя они вон как сверкают. А у нее потухшие. — Сережка вздохнул. — Клара Георгиевна. Так зовут ее. В вечерней школе немецкий преподает. Говорят, с пацанами не может заниматься. Слезы текут, и все тут. Чего бы это?.. Приходила к нам в депо. Красивая... И странная. Шляпо на ней — как раньше буржуазия носила: широкие поля, сбоку матерчатые цветочки. Воротник платья весь из кружев.

— Чокнутая какая-то.

— С комсоргом нашим разговаривала. Просила, чтоб направлял ребят учиться.

— Записался?

Сережка словно не слышал вопроса.

— Сама улыбается, а глаза — плачут, — говорил удивленно, недоумевающе.

Их внимание привлек взрыв смеха там, на другом берегу. Сергей покосился в ту сторону, проронил:

— Людку поволокли к воде.

— Пусть волокут, — не оборачиваясь, отозвался Геська.

Они снова лежали против солнца на выжженном зноем порыжевшем спорыше. Молчали.

— Может быть, ей нравится, — наконец, проговорил Геська.

И снова умолк.

А Сережке тоже не хотелось говорить. Це хотелось ни о чем думать. Даже о грустных глазах Клары Георгиевны. Вот так бы лежать и лежать. И чтоб беззвучно, неторопливо проплывали причудливые, подсвеченные солнцем белесые облака.

30

Экспериментальная поездка Пыжова вызвала немало толков в депо. Мнения были разные. Сторонники Тимофея не скрывали своего восхищения. Другие пророчили беду, мол, доездится, пока шею свернет. Были и такие, что помалкивали, выжидали, думали.

А Тимофей все так же отправлялся в свои необычные рейсы. И с каждым разом ему цепляли составы все тяжелее. На этом настоял Дорохов, с помощью Громова добившийся того, чтобы бригада Тимофея Пыжова продолжала опыты скоростного вождения тяжеловесов.

Да, разговоров было больше чем достаточно. И просто так судачили вокруг да около, строили всевозможные предположения. И злословили: дескать, этого гагая Пыжова и хлебом не корми, лишь дай покрасоваться на виду у народа. Ну, а желающих последовать его примеру не находилось.

Максимыч избегал этих разговоров. А если и вмешивался, то лишь для того, чтобы приструнить злопыхателей. Каждый раз, сменяя Тимофея, он с тревогой спрашивал: «Ну, как?» Потом придирчиво осматривал машину и удивлялся, что с нею ничего не произошло.

Однажды, сдав паровоз, Максимыч не сошел, как обычно, а остался в будке.

«Проедусь с тобой, — будто между прочим сказал Тимофею. — Все равно торопиться некуда. Холостякую. Старуха гостевать подалась в Киев».

Хитрил, конечно, старик. Не позволяла гордость в открытую идти на выучку. Только уж больно наивной была эта хитрость. Тимофей без особого труда понял: присмотреться хочет Максимыч. Пригасил мелькнувшую было улыбку, предложил:

«Давай, Максимыч, на правое крыло. А я по старой памяти помощником тебе послужу».

Отказался Максимыч.

«Правым крылом меня не удивишь, — сказал сдержанно, — а вот пассажиром на паровозе оказаться, — усмехнулся он, — и впрямь в диковинку».

Смирно сидел в сторонке, тянул папиросу, из-под мохнатых бровей поглядывал на Тимофея, примечал, что и как он делает.

Где-то посреди пути, когда на желтый огонь светофора пришлось сбить скорость, Мыксимыч не выдержал.

«Перекури», — сказал Тимофею, заняв его место.

Тимофей с видом искушенного человека следил за действиями Максимыча, готовый в нужный момент прийти на помощь. И вдруг ощутил себя в роли ученика. Максимыч демонстрировал, как надо переходить на большой клапан. Сделал это он ловко, мягко, эластично. Вероятно, потому, что движения его были не такими резкими, как у Тимофея, и более точными. Особенно при работе с реверсом.

А Максимыч вел состав, чуть склонив голову, как человек, прислушивающийся к чему-то. Он и в самом деле прислушивался, этот стреляный воробей, этот тертый калач, за долгие годы научившийся безошибочно определять состояние машины по ее дыханию. И его лицо выражало удивление, сменяющееся удовлетворенностью.

В следующий раз Максимыч остался с помощником и кочегаром, без обиняков сказал:

«В тесноте, да не в обиде. Хочется, Тимоша, чтоб они глянули на твоих орлов в деле».

А потом потребовал, чтоб и ему цепляли тяжеловесные составы. Иногда добивался своего, иногда получал отказ. Ведь официальное разрешение экспериментировать дано лишь одной бригаде. Но это не смущало Максимыча. Так или иначе, ему удалось значительно увеличить оборот паровоза, перевезти больше груза, чем обычно. Уже две бригады в депо работали по-новому, и это не могло не заинтересовать инженеров.

«Смотрите, — говорил им Клим, — инспектируйте, сопоставляйте, анализируйте. Не сомневаюсь — придете к моим выводам».

У него уже появились единомышленники. Расчеты его сбывались. Ход был сделан правильно. Кто же станет отрицать очевидные вещи, не боясь прослыть невеждой и перестраховщиком!

Его немного удивляло и тревожило некоторое безразличие паровозных бригад к тому, что затеял Пыжов. Нет, толки вокруг эксперимента Тимофея не затихают. Но разговоры разговорами, а, кроме Максимыча, никто не заявил о своей готовности водить тяжеловесы.

Однако Клим не особенно переживал. Еще все впереди. Аванс, в соответствии с классом, всем механикам выписывают одинаковый. Естественно, ничего и не могло произойти. А вот в получку, когда производятся окончательные расчеты за месяц работы...

Получка... Говорят, вернее всего можно познать характер человека, его сущность в процессе труда, в отношении к труду. Но не менее полное представление о людях можно составить и по их отношению к деньгам.

Получка... Стоят у окошка кассы люди. Одни со смены, в рабочей одежде. Другие — в чистом, придя из дому. Очередь. Молодежь. Пожилые. Юнцы и отцы семейств. Одни мирно беседуют. Подойдет очередь — получат свои деньги, никуда не денутся. А вон тот все время тянет шею к окошку, скрытому за головами впереди стоящих, то и дело покрикивает: «Ну, что там застопорились? Быстрей шевелись!:» Этот провожает взглядом каждого, кто уже отходит от окошка. Смотрит не на лица, а на деньги, и глаза его отсвечивают лихорадочным блеском. Один сосредоточен, видимо, что-то прикидывает. Другой беззаботно хохочет, рассказывая какую-то смешную историю.

И получают деньги по-разному. Один с достоинством берет их в руки и на виду у всех не спеша кладет в боковой карман. Другой, не считая, сгребает пятерней и сует в карман брюк. У этого на лице целая гамма чувств: и извинительная улыбка кассиру, и подозрительный взгляд в сторону соседа, и радость обладания этими хрустящими бумажками, и опасение потерять их. А тот, что нетерпеливо поглядывал на окошко, теперь дважды пересчитывает деньги, сердито отталкивает плечом напирающего сзади, отвечает на возгласы недовольных его медлительностью: «Успеете. Не горит». Этот забирает только бумажки, пренебрежительно смахивая мелочь на стол кассира. А старый знакомый, что с блеском в глазах, волком смотрит — не обсчитали бы, загораживает собой окошко, чтоб не видели, не слышали, сколько ему причитается. Переспрашивает, какие вычеты по подоходному налогу, по займу. Пальцы его дрожат. И, уронив мелкую монету, ждет, пока ее вернут, как бы там ни возмущалась, ни шумела очередь.

Распоряжаются деньгами, кто как привык, у кого какие принципы. Один несет домой всю получку, хотя и не без того, чтобы выпить сто граммов и кружку пива. Другой откладывает часть денег для своих, мужских, нужд прямо здесь же, едва отойдя от кассы. И еще бравирует этим, мол, бабе что ни дай, рада будет, дескать, не так воспитаны, чтоб у жинки клянчить на пиво и папиросы. Иные не кичатся самостоятельностью в финансовых вопросах, не прочь прослыть добропорядочными семьянинами, при случае даже могут осудить вот тех, откровенных зажимал, а потихоньку, между прочим, тоже утаивают часть заработка от жен. В общем, кто во что горазд.

Да, многое можно постичь в человеке по его отношению к деньгам...

В Ясногоровском депо выдавали получку. И все происходило, как обычно. Стоял такой же сдержанный гул в помещении, где собрались почти все свободные от работы паровозные бригады. Может быть, чуть медленней, чем в дни выплаты аванса, двигалась очередь. В получку всегда приходится считать большие суммы. Один за другим подходили к окошку, расписывались в ведомости. Кассир-плательщик, с коротко остриженной, седой головой, со своим неизменным погасшим и прилипшим к губе махорочным окурком, отсчитывал купюры: Паровозники — денежный народ. Кочегарам по четыреста-пятьсот рублей доплаты. Помощникам — побольше. О машинистах и говорить не приходится. До девятисот рублей некоторые получают в дополнение к авансу.

Нетерпеливые уже отправились в пристанционную забегаловку отметить день получки. Кое-кто поджидал своих напарников. Так уж исстари появилось у паровозников: помощники и кочегары угощают механиков. Считается, что они дают заработать. К тому же, как ни крути, достаточно слова машиниста, и снимут с паровоза. Он может и прижать работой так, что невтерпеж. А может и послабление дать. Совестливые машинисты не злоупотребляют своей властью. И на пропой вносят равную долю. Но есть такие, что принимают магарыч как должное. Некоторые сами напоминают забывчивым подчиненным об угощении. Выпьют, и пошли разговоры о том, как раньше ценили механиков и что теперь совершенно не то. Вспоминают давние поездки и такие фантастические случаи, с которыми разве только охотничьи байки могут потягаться.

Достигла заветного окошка и бригада Тимофея Пыжова. Все трое — один за другим.

«Вам, Тимофей Авдеевич, тысяча шестьсот тридцать два рубля и семьдесят одна копеечка, — торжественно проговорил кассир, показывая пальцем, где следует расписаться — Будьте любезны».

По очереди пролетело: «Тыща ше-ше-ше...» И стало тихо-тихо.

Андрею Раздольнову насчитали тысячу сто рублей. И уже окончательно поразила всех доплата Ивана Глазунова. Восемьсот рублей!

«Ты гляди, какой прыткий! — послышался недоумевающе-завистливый возглас. — Без году неделя на паровозе — больше тыщи в месяц!»

«Работать надо, — отозвался Андрей, — а не гонять пары впустую!»

Тогда и случилось то, чего так ждал Дорохов. И в политотдел, и в отделение дороги начали поступать заявления с требованием пересмотреть существующие предельные нормы технической эксплуатации локомотивов. Писали о том, что пора узаконить результаты экспериментальных поездок Тимофея Пыжова, разрешить езду на большом клапане всем паровозным бригадам, всем дать возможность водить тяжеловесные составы. Грозили сообщить в газету, что у начальства есть любимчики и пасынки, иначе чем же объяснить то, что Пыжову дают зарабатывать, а остальным нет. Были и коллективные послания, и от имени бригады, и от отдельных лиц. Викентий Петрович совал эти заявления Климу, раздраженно говорил:

«Вот, полюбуйся, к чему привели твои эксперименты. Все вдруг возомнили себя чуть ли не академиками. Все хотят водить скоростные тяжеловесы».

«Это же чудесно!» — отвечал Клим.

«Как? Без подготовки? С разным уровнем квалификации?!»

Клим сразу же ухватился за эту мысль. Ведь в постоянных хлопотах он совершенно упустил из вида это обстоятельство. Тимофей, конечно, опытный механик, второй класс имеет. Но поначалу и у него не все шло гладко. Приходилось искать верные решения, двигаться ощупью. Зато теперь значительно легче будет остальным машинистам.

И Дорохов уже прикидывал, как сделать, чтобы опыт бригады Тимофея Пыжова стал достоянием всех паровозных бригад. Организовать курсы? Школу передового опыта? Несомненно, нужны теоретические занятия. А где взять лекторов? И практическая езда (хотя бы несколько часов) совершенно необходима.

Все это мгновенно пронеслось в голове Дорохова.

«А если организовать эту подготовку? — спросил он — Деньги найдем?»

«Как ты, Клим, надоел мне, — устало проговорил Викентий Петрович. — То одно, то другое... Даже при самых благоприятных условиях я не смогу выполнить вот эти требования. — Он вдруг раздраженно бросил на стол корреспонденцию: — Не имею права! Пойми же ты!..»

Дорохов, конечно, понимал Викентия Петровича. Он и не хотел склонять его к нарушению железнодорожных уставов.

Просто Клим был убежден, что в жизнь транспорта врывается новое и что это новое победит, утвердится. А для того, чтобы потом не пороть горячку, хотел заблаговременно подготовить людей. Начальнику отделения, видимо, не до этого. Большое хозяйство на плечах. Ясногоровское отделение — крупнейшее на дороге. И требования, планы, соответственно, повышены. Так что успевай только поворачиваться.

Правда, начальник политотдела не в меньшей степени отвечает за выполнение производственных заданий. А если разобраться глубже, пожалуй, даже в большей. Потому что он посланец партии, ее полпред. И если партия говорит, что успех дела в данный момент решают кадры, овладевшие техникой, эту мысль он должен донести до сознания каждого работника и сделать все, чтобы успех был достигнут. Если начальник отделения может жить заботами сегодняшнего дня, он, Дорохов, выполняя текущую работу, должен находить время для того, чтобы заглянуть в завтра.

И он нашел выход из затруднительного положения. Подсказал идею членам партийного бюро депо. Среди инженерно-технических работников нашлись люди, согласившиеся читать лекции, не требуя оплаты. Договорился с Тимофеем и Максимычем, что в каждую поездку с ними будут отправляться бригады стажеров.

В полной уверенности, что все улажено, Дорохов уехал в Алеевское ремонтное депо на партийное собрание. Задержался там, выясняя, почему потек только что вышедший из ремонта паровоз. Потом остался на заседание бюро райкома партии. Встретившись с Громовым, похвалился своим детищем — первой на дороге школой передового опыта.

...А школа не работала. Запланированное занятие не состоялось. Начальник депо не разрешил использовать помещение учебного пункта, сказав, что с ним по этому вопросу не говорили.

Дорохов в самом деле как-то упустил предупредить Кончаловского. Может быть, надеялся, что об этом решении сообщит начальнику депо секретарь парторганизации Чухно. В общем, встретившись с Кончаловским, Клим сдержал кипевшее в нем негодование, проговорил:

«Теперь будете знать».

Но Кончаловский стал возражать, что фактически эта школа нелегальная, так как нет приказа о ее создании, что по инструкции запрещено допускать на наровоз посторонних лиц. Он апеллировал к секретарю парторганизации. И Чухно заколебался, поставив под сомнение правильность решения партийного бюро.

Бот тогда Климу, впервые за многие годы, изменила его выдержка.

Весь словарный «букет» старых боцманов обрушил он на головы Кончаловского и Чухно.

«Позвольте...» — оторопело заговорил Кончаловский.

«Нет, не позволю! — гремел Дорохов. — Не позволю гробить живое дело!»

Да, очень непохож был этот разговор на тот, прежний, когда Клим и Громов пытались доказать руководителям депо целесообразность работы по-новому. Тогда Дорохов и сам лишь примерялся, мог лишь предполагать, какой экономический эффект даст предложение Пыжова. Позиция Чухно у него не вызвала тогда такой резкой реакции, как у Громова. Но, видимо, Артем был прав, советуя подыскать другого, более энергичного секретаря парторганизации. Теперь Клим сам убеждался в этом. Не на месте Чухно. Произошли такие сдвиги, уже практикой, опытом доказана возможность более полного использования машины. А он все так же остается на своих прежних позициях, все так же подпевает Кончаловскому. Потому таким несдержанным и беспощадным был Дорохов.

Деповские остряки не преминули подметить перемены, происшедшие в их начальнике.

«Будто бабки пошептали нашему Янеку. Таким же стал добреньким да покладистым. Видать, постарались. И про инструкции забыл».

«Какие бабки! Это матрос, говорят, передал ему привет от морской богоматери!»

Изменения, происшедшие в Кончаловском, объяснялись гораздо проще. Ян Казимирович понял, что зарвался, что с Дороховым надо держать ухо востро.

Школа передового опыта начала функционировать. В слушателях недостатка не было. Но еще более охотно поездные бригады проходили стажировку. Клим созвал семинар секретарей первичных партийных организаций, потребовал создания таких же школ на всех участках.

В эти дни газеты принесли весть о рекордной поездке машиниста Славянского депо Петра Кривоноса. С газетной полосы смотрел на Дорохова несколько смущенный человек. Он будто недоумевал, почему к нему такое внимание, почему возле него суетится фоторепортер, нацеливая свой аппарат то с одной, то с другой стороны.

Клим подумал, что вот так бы, наверное, смотрел на людей Тимофей Пыжов. На какое-то мгновение ему стало обидно, что не их отделению досталась пальма первенства. Но тут же прогнал эту мысль.

«Молодцы, — сказал он, направляясь в кабинет начальника отделения. — Молодцы! — повторил, протягивая газету Викентию Петровичу. — Значит, не только мы искали. Вот оно, Викентий. Начинается!..»

И не ошибся Клим Дорохов. На всю страну прогремело имя забойщика шахты «Ирмино» Алексея Стаханова. В четырнадцать раз перекрыл он сменное задание по добыче угля. Каждый день все новые имена появлялись на газетных страницах. Могучее движение передовиков производства врывалось во все сферы трудовой деятельности советских людей. Быстрее! Больше! Качественней! Экономней!.. Вступали в строй заводы, фабрики, линии электропередач, железные дороги... «Даешь! Даешь!! Даешь!!!» — гремело по всей стране. Все новые и новые месторождения угля, руды, нефти открывали поисковые геологические партии, устремляясь в Заполярье, Сибирь, в пески знойных пустынь. Вслед за ними двигались строители. Вырастали Хибины, Кузбасс, Карагандинский угольный разрез, поднимались нефтяные вышки Ишимбая — второго Баку. На востоке страны развивалась, крепла мощная угольнометаллургическая база. В тайге рождались города. Амбары полнились зерном нового урожая. Мальчишки бегали в школу и играли в «Чапаева». Юность влюблялась и училась метко стрелять, пела о Каховке и танцевала танго «Брызги шампанского», стояла в дозоре на границе, мечтала о коммунизме, постигала науку в институтских аудиториях, читала о том, как закалялась сталь, и варила сталь, добывала уголь, выращивала хлеб, водила поезда... Шла с отцами своими плечом к плечу.

Экономней!

Качественней!

Выше!

Больше!

Быстрей!

Будто торопились успеть сделать что-то очень важное, очень нужное.

31

Дорохов спешил в депо. Поскрипывал под ногами снег. Морозные иглы кололи лицо. Он шагал по протоптанной стежке, пересекающей товарный парк, и думал о том, что наступило очень трудное для транспорта время: снежные заносы, обледенелые колеи, густые зимние туманы, обжигающие морозы. Зимой всегда тяжелей и людям и технике. А нынче зима особенно лютая. Чтобы в такую пору работать безаварийно, нужна отличная организация труда.

Пленум ЦК, собравшийся в самом конце минувшего года, дал высокую оценку стахановскому движению. Отметил, что оно является результатом победы социализма, обеспечивает дальнейший расцвет духовной и материальной жизни советского общества, укрепляет позиции социализма во всемирном масштабе.

Дорохова радовало, что в сложных условиях все же смог сделать кое-что, отвечающее нынешним постановлениям ЦК. Взять хотя бы эксперименты Пыжова. А школы передового опыта! Кое-кому еще надо создавать курсы, спешно повышать квалификацию своих работников. А паровозные бригады Ясногоровского отделения дороги включились в работу по-новому без промедления. Начальник отделения благодарно пожал его руку, с чувством сказал: «Не знаю, что и делал бы без тебя». И Громов звонил. Поздравил, пожелал успехов.

Сейчас Дорохов разослал весь аппарат политотдела в низовые партийные организации. Себе взял самую крупную — Ясногоровского депо.

Надо ознакомить с постановлением Пленума не только коммунистов, но и комсомольцев, беспартийных, сообща наметить мероприятия, договориться, как дальше работать.

Давно уже собрания не привлекали столько людей. Активистам не пришлось ходить по цехам и объявлять дополнительно, как это случалось раньше. За неимением более подходящего места разместились в цехе подъемки: на верстаках, на подъемниках, на буксовых коробках и дышлах, просто стоя или привалившись к чему-нибудь плечом. Чувствовалась большая заинтересованность в предстоящем разговоре. И она сразу проявилась. Информацию Дорохова выслушали со вниманием. Особый интерес вызвала та часть постановления, где ставились конкретные задачи по транспорту. И едва Клим умолк, вдруг заговорили все. Словно рокот пронесся — глухой, угрожающий, — в котором явственно послышались голоса:

— Вот те и выясняется, кто стопорил!

— К ответу их!

Председательствовал на собрании Тимофей Пыжов. В этом он не новичок. У него своя манера — не мешает живой дискуссии. Бывает же, человек теряется, выходя на люди, а с места, гляди, что-нибудь дельное скажет.

— Кто смелый? У кого что болит? — обвел он взглядом присутствующих. — Давай выкладывай свои соображения.

Повторить приглашение не пришлось. Один за другим поднимались желающие высказаться и говорили о наболевшем, о том, что думали, и не стеснялись в выражениях. В выступлениях то и дело упоминалось имя Кончаловского. Паровозники припомнили, как он свирепствовал, наказывая за малейшее проявление инициативы.

— Пусть объяснит, за что отдавал под суд Пыжова! — выкрикнули сзади.

— И почему придерживал остальных, когда люди потянулись к большому клапану? — добавил Андрей Раздольнов. Вышел вперед. — Тут нас и любимчиками обзывали, особенно после получки, и прочими несообразными словами, — продолжал он. — Только не по его желанию, — Андрей указал на Кончаловского, сидящего неподалеку от президиума, — не по его доброте мы нажимали на всю железку. А скорее наоборот, колосник ему в бок. Это для ясности... И я не буду спрашивать, сопротивлялся он начинанию передовиков или не сумел возглавить. Сопротивлялся как самый злостный предельщик и перестраховщик. Это сопротивление почти каждый из нас испытал на своей шкуре. А поэтому нашему начальнику депо надо ломать рога, как между прочим, и постановление предписывает.

Ян Казимирович ерзал на стуле, раз за разом вытирая лысину большим платком, оборачивался к президиуму, раздраженно бросал:

— Безобразие... Невежество...

И, едва Андрей сел, потеснив Ванюру Глазунова, Ян Казимирович обратился к председателю:

— Прошу оградить от оскорблений, от хулиганских выпадов. Если молодой человек не понимает, я могу объяснить.

— Хорошо, — согласился Тимофей, — только давайте, наверное, выслушаем остальных выступающих, а тогда уж заодно...

А страсти накалялись. Шла речь о недостаточно четкой организации труда на ремонте. О потерях из-за частых простоев. Об авралах и чрезмерно возросших сверхурочных работах.

Комсорг механического цеха рассказал, как в свое время токари предложили новую технологию обработки бандажей колесных пар. Трудоемкую, отбирающую много времени операцию можно было сократить вдвое. Но ребята не нашли поддержки у руководителей депо.

— Нам сказали, что не с нашими мозгами браться за это дело, — говорил он. — Хочу теперь разобраться, как же это понимать? ЦК доверяет нашим мозгам, а товарищ Кончаловский не доверяет. ЦК прямо указывает, что стахановско-кривоносовское движение должно быть направлено на повышение качества и сокращение сроков ремонта, на бесперебойную выдачу паровозов под поезда. А товарищ Кончаловский зажимает толковое предложение.

Выступил Максимыч.

— Я как беспартийный скажу слово, — говорил он. — Прямо скажу: всем нам по душе такая директива. Что в ней главное? А то, что сразу двух зайцев бьет. И государству выгода от этого движения, поскольку оно темп дает всей индустриализации, и рабочему прямой выигрыш в заработке. Вот я всю жизнь по старинке ездил. Тимофей, бывало, насядет, чтоб побыстрей оборачивался да потяжелей состав брал. Ну, а я, как раньше это делалось: «Тебе что за печаль? — отвечаю. — Топи, знай!» А он: «Нам, — говорит, — большевикам, до всего дело». Вот так-то. Потом, как за правое крыло пересел, и показал, какое, значит, ему дело. Обставил!

Послышался смех, замелькали улыбки, раздались возгласы:

— Ага!

— Донял?!

— Как же! — подхватил Максимыч. — Машина одна и та же, а результаты разные. Пришлось идти на выучку.

— Не прибедняйся, Максимыч! — откликнулся Тимофей. — Та поездка была мне уроком!

— Ладно, Тимоша, — отозвался Максимыч. — Не в том дело, кто кому помог. А веду я к тому, что раньше, бывало, ежели мастеровой заимеет какую смекалистую хитринку по части своей работы, — ни в жизнь не поделится.

— Это верно!

— Ни в жизнь! — поддержали его пожилые рабочие.

— Вот как он изменился, рабочий класс, — о гордостью проговорил Максимыч. Помолчал, оглядывая своих товарищей. Встретился взглядом с Андреем, обратился к нему: — А ты, Андрей, хоть и в передовиках ходишь, да зелен еще так разговаривать с Яном Казимировичем. Легче всего кричать «предельщик», когда знаешь лишь свою лопату. Сложное это дело — начальствовать. Над тобой один хозяин — механик. А над ним, ого, сколько! И каждый распоряжения шлет, приказы разные. Тут надо с понятием...

Ян Казимирович снова заерзал на стуле.

— Разрешите.

Тимофей кивнул.

— Я не стану опровергать выдвинутые против меня обвинения, — поспешил Ян Казимирович воспользоваться поддержкой Максимыча. — Они абсурдны. Это ясно каждому мало-мальски рассудительному человеку. Скажу откровенно, мне очень понравился критический дух собрания. Критиковали много и правильно. Недостатки у нас есть. Их надо вскрывать. Но почему-то никто из выступающих ни словом не обмолвился о путях преодоления выявленных недостатков.

Дорохов подумал о том, что беда Яна Казимировича заключается в его характере. Отсутствуют в нем бойцовские качества, не хватает смелости.

Конечно, он не знал, какие тяжкие минуты пережил Кончаловский, пока в его адрес неслись громы и молнии выступающих. Пожалуй, за многие годы Ян Казимирович впервые так испугался.

— Да-да, — уже уверенней продолжал Ян Казимирович. — Одно дело критиковать, а другое — подумать о том, как выполнить постановление Пленума. Без этого наша критика не принесет никакой пользы.

— Нельзя скатываться к критиканству, — поддержал его Чухно.

— Совершенно верно, — подхватил Ян Казимирович.

Тут же Кончаловский развернул перед слушателями стройную систему хозяйственных и административных мероприятий, имевших целью значительно повысить производительность труда. Говорил о внедрении скоростного резания на токарных станках с применением резцов со специальной напайкой и охлаждением мыльной водой. О создании своего деповского бюро по рационализации и изобретательству. О поточном методе производства деталей. О сменных графиках...

Он настаивал на необходимости всячески укреплять авторитет мастера, бригадира, напомнил, что возрастает ответственность каждого работника за порученное дело. Предложил предоставлять стахановцам всяческие льготы по профсоюзной линии.

— Это мы провернем, — вставил Чухно.

— Ну, як, зятьок? — усмехнулся Евдоким Кириченко сидящему рядом с ним Геське. — Второпав?

Геська уже привык, что Людкин отец вот так шутя называет его, но не понял, чем он недоволен. Что-то, видимо, не нравилось ему. Геська, например, не может сказать такого о себе. Вроде правильно говорят начальник депо и секретарь парторганизации.

А Ян Казимирович уже развивал мысли об экономии.

— Сколько пропадает электродных огарков? — вопрошал он. — Ведь их можно сварить и пускать в дело... С паровозов уплывают сотни тонн угля в сундучках паровозных бригад. Почему бы комсомольцам не организовать рейд по охране социалистической собственности?!

— Правильно, Ян Казимирович, — снова заговорил Чухно, одобрительно кивая головой. — Все это мы отметим в решении собрания.

Ян Казимирович усаживался, обмахиваясь своим необычных размеров платком.

— Правильно, — повторил Чухно.

И тогда поднялся Евдоким Кириченко.

— А тепер, мабуть, і я скажу!

Тимофей хорошо знает Евдокима. Редко он выступает. Товарищи подшучивают над ним: «Нашему Евдокиму не до разговоров: население увеличивает». Крутоярцы только и судачат об этом. Мол, Евдоким не зря увел жинку у Емельки. Четвертого уже понесла Глафира.

— У мене розмова до Іларіона, — заговорил Евдоким, неохотно поднимаясь. — Хочу спитати, товариш Чухно, коли ти встиг виродитись?

— Ты же успеваешь! Что ни год — родины! — хохотнул какой-то охальник. И взвился, как всплеск, разноголосый, озорной, безобидный смех. Даже Дорохов не удержался.

— Сукины сыны! — прогудел в восхищении.

Тимофей, и сам улыбаясь, впервые потянулся карандашом к графину, намереваясь призвать собрание к порядку. Его остановил Евдоким.

— Нехай поіржуть, бо трохи стомились від розумних промов нашого начальника... — Помолчал немного. — Тут хтось нетямущий родинами цікавиться. Скажу так: аби була молодиця справна та до вподоби. — Евдоким поднял руку, как бы призывая к вниманию. — Але це не все! Потрібно ще... — Он таинственно оглянулся и продолжал: — А що саме потрібно, мабуть, у жінок треба довідатись. Жіночки у цих справах неперевершені знавці. Еге ж? — подмигнул стоявшей невдалеке инструментальщице тете Шуре.

— Та еге! Еге! — воскликнула она.

И снова грянул смех. У Яна Казимировича недоуменно, раздраженно задергались плечи. Чухно покраснел, повысил голос:

— Товарищ Кириченко, здесь партийное собрание. Серьезные вопросы надо решать по-серьезному.

— А я и веду до того, — тоже повысил голос Евдоким. В наступившей тишине как-то угрожающе прозвучали его слова: — Гадаєш, задля веселощів запитував, коли ти встиг виродитися? Ми ж тебе обирали не таким. Людиною був. А став отим птахом, що шарманщики колись носили. Скажеш розумне, скажеш дурне — все повторює. — Евдоким подождал, пока утихнет прокатившийся по цеху шумок, и продолжал: — Вчора ти казав: «Правильно», — коли начальник папірцями від людей відгороджувався. А сьогодні теж говориш: «Правильно». Якому ж «правильно» вірити? Як отой кручений панич, звиваєшся. Бач, вигадав, — «критиканство». Це ж як розуміти? Людям рота замазати? Ні, ти все вислухай. Тут начальник депо нам такого нарозповідав, такого наобіцяв... Три мішки гречаної вовни, і всі не повні. А ти підпрягаєшся: «сделаем», «отметим в решении», «провернем». Де ж ти раніш був? Хіба для того, щоб ви як слід виконували свою справу, потрібне спеціальне рішення ЦК?

Такого от Евдокима никто не ждал. Слушали его внимательно, одобряюще. А Евдоким все так же обращался к секретарю парторганизации:

— Якщо бути відвертим, на тобі, Іларіоне, більша провина. Наш начальник — службовець, йому що головне? Аби виконувався план. Як він виконується — байдуже. А ти ж більшовик. Партійний керівник. Хоч раз ти обурився, мовляв, трам-тарарам, не туди повертаєш, Яче Казимировичу! Не так партія вчить!.. Не було такого. Під стіл пішки ходиш, як у тому сімействі, де жінка верховодить.

Опять по цеху прошло оживление. Геська тоже начинает понимать, что происходит. Оказывается, и начальники бывают двуличными: говорят одно, а делают другое. Однако здорово их Кириченко раскусил. И Геська с гордостью подумал о своем бригадире: «Не побоялся!» А Андрей, поддев Ванюру локтем, выкрикнул:

— Так, Евдоким Кириллович, так, колосник им в бок!

Чухно сидел в президиуме на виду у всех и чувствовал себя не весьма приятно. Он порывался прервать Евдокима, что-то приглушенно доказывал Тимофею, оборачивался к Дорохову, размахивал руками. Клим, по-бычьи нагнув голову, зло смотрел на него.

Евдоким заканчивал свое выступление:

— I думка у мене така, що тебе, товаришу Іларіон Чухно, треба знімати. Повернешся на паровоз, може, знову станеш людиною...

Многое открылось Дорохову на этом собрании. Во многом он утвердился. Чухно явно не на своем месте. В отношении Кончаловского — тоже вроде все понятно. Пока поработает. Правда, не за совесть, а за страх. Но ничего не поделаешь. Надо будет присмотреться к молодым инженерам и готовить замену.

32

Чем больше Ванюра узнавал Тимофея Авдеевича и Андрея, тем мелочней и противней казался он самому себе, тем ничтожнее представлялась собственная жизнь.

Прежде такие мысли просто не могли прийти в голову. У него вообще не было потребности думать. Он видел, как живет отец, что делает. Изо дня в день слышал одно и то же: «Жить надо для себя», «Всяк хлопочет, добра себе хочет», «Своя рубашка ближе к телу»... О, в этом его отец знал толк! Все это само собой укоренилось в сознании Ванюры. Известно же — яблоко от яблони недалеко катится. Даже понятия не имел, что можно жить как-то иначе. С такими взглядами он пришел на паровоз и сразу же столкнулся с иной жизнью, совершенно не похожей на ту, которую знал. Вот тогда Ванюра впервые подумал о том, кто же прав: отец ли со своей неуемной, какой-то угрюмой жаждой накопления или новые товарищи?

Его невольно влекло к этим открытым, веселым людям. Они тоже были одержимы, но не стяжательством, как его отец. Тимофей Авдеевич почти все поездные бригады пропустил через свой паровоз — стажировал. Ни копейки за это не потребовал, хотя и уменьшился заработок. Шутка ли, возиться с посторонними. Толкутся в паровозной будке, только мешают. Среди механиков тоже разные есть. Одни понятливые, быстро схватывают все, что Авдеевич показывает. С другими же хлопот не оберешься: гонора много, а понятия ни на грош.

Удивило и то, что его механик не помнил зла. Какую свинью подложил Ванюра Авдеевичу своими показаниями следователю! Другой на его месте и на пушечный выстрел не подпустил бы к себе. А он оставил в своей бригаде.

Тянулся Ванюра и к Авдеевичу, и к Андрею, а старое, то, что отец с малолетства в голову вбил, тащило назад. Вот так и с углем получилось, и со злосчастной бутылкой водки...

Вечеринка у Тимофея Авдеевича и вовсе разбередила душу Ванюры. Сам он себе опостылел. Озлобился на себя, на отца, мать, на их распроклятую волчью жизнь. Будто в логово схоронились от всего мира. В доме, во дворе, в сарае, куда ни повернись — краденое. И не хватает решимости высказать все отцу, взбунтоваться. Смотрел из-под нахмуренных бровей на него — большого, все еще сильного, уверенного в своей праведности. Знал, его ничем не прошибешь.

Тогда-то Ванюра и придумал, каким образом вести войну с отцом, чтоб хоть немного возвыситься в своих собственных глазах, чтоб не так мучила совесть.

Однажды он появился перед окошком выдачи инструмента, извлек из сундучка связку сверл различных размеров, комплект метчиков для нарезки гаек от самых малых до дюйма с четвертью и отдал тете Шуре.

«Как же мы оформим? — забеспокоилась инструментальщица. — Подожди, соколик, цехового начальника покличу. Може, какую бумагу даст в бухгалтерию».

«Какую еще бумагу, — возразил Ванюра. — Если надо — принимай так, и дело с концом».

«Добра-то сколько! — всплеснула руками тетя Шура. — Денег, видать, немалых стоит».

«А мне девать деньги некуда, — усмехнулся Ванюра. — Холостой».

И ушел, оставив инструментальщицу в недоумении.

Потом он еще несколько раз приходил сюда. Как собирается в поездку, так что-нибудь и прихватит. Гаечные ключи притащил, зубилья, крейсмеселя, кронциркули, внутромеры, угольники, три ножовочных станка, напильники всяческих форм и размеров.

Тетя Шура уже перестала удивляться. Как старого знакомого встречала Ванюру. А он приходил все реже и реже.

«Что-то забывать ты меня стал, — говорила она. — Небось уже экономию наводишь?»

«Да нет, — ответил Ванюра. — Пока с батей живу, еще похожу к вам».

Тетя Шура по-своему поняла его.

«По мне — хотя бы ты и вовсе не женился», — смеялась в ответ, принимая французский ключ, плоскогубцы, ручные тиски.

Все это Ванюра проделывал в величайшей тайне. Стыдно было говорить, что отец вор, и неловко сознаваться в своей нерешительности, в том, что вот так, по-мальчишески наивно, ведет с ним борьбу.

Он, конечно, глубоко заблуждался, думая, что товарищи ничего не знают. Тимофей давно приметил паломничество Ванюры в инструменталку. Вместе ведь на работу ездят. Сказал Андрею, а тому не стоило особого труда установить истину.

«Ну вот, — выслушав Андрея, сказал Тимофей. — А ты хотел отмахнуться от парня. Из него еще человек может получиться. — И, улыбаясь, качнул головой: — Придумал же такое...»

Они договорились молчать, чтобы не смущать Ванюру. И все же, когда зачастил в кладовую, подобравшись к отцовским запасам болтов, гаек, шайб, заклепок, Андрей тут же подшутил, мол, изменил Ванюра тете Шуре, к Зойке стал похаживать.

«Губа не дура, — говорил, смеясь, — Помоложе нашел. Небось и свадьбу скоро сыграем».

«Да уж не буду дожидаться твоей», — отвечал Ванюра, имея в виду ухаживание Андрея за Фросей.

А время летело. То, чему они прокладывали дорогу, уже прочно вошло в жизнь. Большинство бригад водит скоростные тяжеловесы. Введен график и для движения товарных поездов. В хлопотах, в спешке и оглянуться не успел, как снова апрель на дворе.

Да, время уплывало. Ванюра ждал столкновения с отцом. Но отец что-то мешкал. Не мог же он не заметить опустошения в своих запасах. Однако Ванюра ошибался, думая так. Отец действительно ничего не замечал, потому что за все это время у него ни разу не возникла потребность в тех предметах и в инструменте, которые он с таким упорством тащил в дом...

Только что Ванюра распрощался с Тимофеем Авдеевичем. Шел весенними уже просохшими крутоярскими улицами безмерно счастливый и благодарный Тимофею Авдеевичу за науку, за то, что по-иному стал смотреть на мир.

Это праздничное настроение, владевшее им всю дорогу, сразу же померкло, едва он ступил на родное подворье. Нехотя поплелся к дому, сел на крыльце, поставил рядом сундучок. Тяжелым взглядом уперся в два полутораметровых обрезка железнодорожных рельсов, сложенных за сараем возле дымогарных труб. Вчера еще этих рельсов не было.

Из дома вышла мать.

— Убился, сыночек? — проговорила участливо. Наклоняясь к сундучку, спросила: — Уголька часом не прихватил?

— Обойдетесь! — резко ответил Иван.

— То так, — согласилась она. — Да все же экономия своему. — У нее в руках была кошелка. Направляясь к калитке, сказала: — Схожу в лавку.

Надо было стаскивать с себя робу, мыться. Неплохо бы и отдохнуть после ночного рейса. А Ванюра сидел на крылечке, мучительно думал: «Почему они у меня такие — отец, мать?»

Его внимание привлекли мальчишки. Шумной оравой они двигались по улице, катили перед собой тачки, выкрикивали:

— Собираем старые ведра, кастрюли, чайники!

— Очищаем дворы от ненужного железного лома!

Вашора подошел к калитке, увидел Леньку, услышал, как он говорил своим товарищам:

— Поехали к нам. Полную тачку наберем железин разных. У нас этого добра...

Ленька смутился, обнаружив на своем пути старшего брата. И даже будто испугался, замешкался. Ребята тоже в нерешительности остановились.

— Чего стали? — проговорил Вашора. Распахнул ворота. — Давай, въезжай!

Мальчишки не заставили себя ждать, вкатили тачки во двор.

— У нас субботник, — пояснил Ленька. — Металлолом собираем.

— Догадываюсь, — отозвался Вашора. Для него было приятной неожиданностью то, что меньший братишка, по существу, оказался единомышленником. «Полную тачку наберем», — вспомнились его слова. И Ванюра приободрился, словно вот эта маленькая поддержка укрепила в нем решимость.

А потом произошло такое, на что при иных обстоятельствах Ванюра, может быть, и не отважился.

— Мотай за остальными, — сказал он Леньке.

— Как же, нужны они тут. Свой металлолом кому-то отдавать? У нас соревнование, чей отряд больше...

— Мотай, мотай, дуралей! — прикрикнул Ванюра. — Все равно государству сдавать. А своим отрядом и до вечера не управитесь.

Вскоре к подворью Глазуновых сбежались почти все школьники.

— Живей! Не задерживай! — командовал Ванюра, помогая загружать тачки.

Все, что в течение нескольких лет накапливалось Афанасием Глазуновым, сплыло со двора за какие-то час или два. Когда последняя тачка выкатилась за ворота, возвратилась мать.

— Да что же это деется?! — накинулась на Ванюру. — Как же ты посмел?!

— Ладно, мать, не шуми. Задаром пришло, задаром и ушло. По справедливости.

— Ишь умник какой выискался! — не унималась Нюшка. — Родитель надрывался, наживал, а он пустил все за здорово живешь.

— Не все. Еще с ограды трубы повыдергиваю. Потому как надо наживать честно.

— Ну погодь уж, погодь, — пригрозила Нюшка. — Вот отец явится. Повчишь его, как жить на белом свете.

Ванюра лишь усмехнулся. Учить он, конечно, никого не собирается. Тем более отца. И бояться его нечего. Пошумит, да и успокоится. А дело сделано. Теперь, может быть, подумает, стоит ли воровать и тащить домой.

Он помылся, перекусил и лег спать с сознанием выполненного долга. И спал крепко, как человек, наработавшийся вволю. Потом какая-то страшная сила сбросила его с постели. Еще плохо соображая, что произошло, Ванюра стал подниматься, но тут же получил удар ногой в зад и со всего маха врезался головой в ножку кровати. Вскрикнув от боли, Ванюра схватился обеими руками за голову. Горячая струя крови протекла между пальцами.

— Кто в дому хозяин?! — хрипел над ним отец. — Може, ты, собачий выродок?!

В комнату вбежала Нюшка, увидела скорчившегося на полу, залитого кровью сына, заголосила:

— Убил, анафема на твою голову! Кто же так вчит, идол ты скаженный? Свое дитя!..

Афанасий обернулся к ней, так глянул, что Нюшка попятилась, в страхе осеняя его крестом. В это время поднялся Ванюра. Стоял пошатываясь, в исподнем белье. Кровь капала на рубашку, залила глаза, и он увидел лицо отца в кровавом свете, лицо, искаженное гримасой дикой, необузданной злобы.

— Хозяин, пытаю, кто в дому? — зловеще двинулся Афонька на сына.

Он не успел снять робу, поспешив сразу же наказать виновника. Детей он считал собственностью, с которой можно поступать, как заблагорассудится: карать или миловать. Сейчас, по его глубокому убеждению, надо было карать. И он шел на Ванюру, свирепо наклонив голову, сжав кулаки.

Афонька даже в мыслях не мог допустить, чтобы дети бунтовали против родителей. Тем более невероятным представлялось открытое сопротивление. Потому, может быть, и растерялся, когда, шагнув к нему навстречу, вздрагивая от сдерживаемой ярости, Ванюра схватил его за грудки, привлек к себе, бросил в лицо: «Паразит!» И боясь, что не совладает с собой, поднимет руку на отца, с силой оттолкнул от себя.

Афоньку ошеломила неслыханная дерзость. Пользуясь его замешательством, Ванюра надел брюки, схватил рубашку, вышел из комнаты. И только тогда Афонька кинулся вслед за ним. Но было уже поздно. Ванюра ушел из дому в чем был.

— Назад! — завопил Афонька, выбежав на крыльцо.

Ванюра не оглянулся.

В бессильной злобе Афонька выкрикнул:

— Будь ты проклят!

Жалобно запричитала Нюшка:

— Помилуй нас, господи. Прости погрешения тяжкие. Сними с дитя неразумного проклятье родительское.

Афонька вернулся в дом и принялся колотить Нюшку — молча, сосредоточенно.

...Уже стемнело, когда к Пыжовым кто-то постучал. Тимофей отложил газету, пошел открывать дверь и через некоторое время возвратился, поддерживая за локоть своего кочегара. Ванюра был полураздетый, бледный. На его лице и рубашке засохла кровь. Он покачивался от слабости, виновато кривил побелевшие губы. Елена поспешила подставить ему стул.

— Ой боже! — ужаснулась. — Где же это тебя так?!

— Потом, потом, — прервал ее Тимофей. Склонился над Ванюрой, осторожно разобрал слипшиеся на голове волосы. — Крепко досталось. Придется идти в больницу — швы накладывать.

— Надо же случиться такому! — сокрушалась Елена.

— Надо. Наверное, надо, — сказал Тимофей. — Когда человек выбирает дорогу в жизни...

33

Словно на седьмом небе был Андрей. Ему казалось, что во всем мире нет человека счастливее его. Да-да, точно так, как и бесчисленные поколения влюбленных всех времен, он идеализировал свое чувство, считая его исключительным, неповторимым.

Нет, он не задумывался над этим величайшим таинством мироздания. Он любил. И сегодня ему ответили тем же. Сегодня Фрося не противилась его ласкам, не ускользала из его беспокойных рук, которым все хотелось знать.

Она боялась и желала этой близости, таящей в себе столько неизведанного, волнующего. Чувствовала ее притягательную силу. Знала, что с каждой встречей все больше и больше уступает ее пьянящей, обезоруживающей власти, что неотвратимо приближается время, когда она уже не сможет противиться неизбежному.

Фрося взяла лицо Андрея в ладони, приблизила к себе.

— Ну что? Что?.. — шепнули измученные, припухшие губы.

В этот миг где-то рождались сердца для будущей любви: где-то тихо угасали, исчерпав свои силы; или вдруг разрывались, недолюбив, пробитые пулями на поле боя... В мире свершалось добро и зло. Звучал смех и лились слезы. Рушились и осуществлялись надежды. И закипал гнев. И ненависть находила свою жертву.

В эту ночь над Юговом вспыхивали зарницы плавок, а в далеком Мадриде полыхал огонь войны. На брусчатках немецких городов гремели кованые сапоги фашистов. Мрачный отсвет их факельных шествий падал на Европу... В стране натужно дышали заводы: ночная смена вносила свой вклад в пятилетку. А в дансингах Лондона и кафе-шантанах Парижа развлекались дельцы и политики, продавалась любовь, звучала легкомысленная музыка, лилось вино...

Вся планета с ее болями и радостями мчалась навстречу своей судьбе. И вместе с нею в звездных мирах парили эти двое, затерявшиеся на просторах земли, бережно прикрытые серебристо-синим пологом июльской ночи. Их сердца бились рядом — молодые и сильные, переполненные любовью.

— Я не могу без тебя, — сказал Андрей. — Я уже не могу...

Фрося долгим взглядом посмотрела ему в глаза — внимательно, пытливо. И дрогнули брови, как крылья у испуганной птицы.

— Хорошим мужем будешь? — спросила. — Верным?.. Нет, не отвечай, — поспешно добавила, — не надо. Разве силой удержишь любовь?..

И снова под темно-зеленым шатром старой яблони начался разговор взглядов, так много для них значащих, полный глубокого смысла, но совершенно недоступный пониманию посторонних.

А потом они распрощались. Андрей быстро шел уже хорошо знакомыми крутоярскими улицами. Надо было успеть на последний рабочий поезд в сторону Ясногоровки. Останется всего три-четыре часа для отдыха, а там и вызывальщик может пожаловать.

Он снова и снова мысленно возвращался к Фросе. Да, этими днями они распишутся, и тогда не будет расставаний, тогда они пойдут рука об руку.

Андрей вздрогнул. Из заоблачных далей разыгравшегося воображения его вернул приглушенный, хрипящий вскрик-стон, отчетливо прозвучавший в тишине ночи. И Андрей побежал туда, откуда донесся этот странный, пугающий звук. У двери магазина лежал человек. И будто какая-то тень метнулась в сторону.

— Стой! — закричал Андрей. — Стой!

Он было кинулся за тенью. Но миновав светлое.пятно, выхваченное из темноты фонарем, остановился. За гранью света еще непроглядней была ночь. Куда бежать? Где искать бандита? А сзади лежал пострадавший. И ему нужно помочь.

Андрей поспешно вернулся. Старик-сторож застонал, открыл глаза, испуганно отшатнулся.

— Не бойся, деда, — проговорил Андрей.

— Ты кто?

— Я-то свой, — отозвался Андрей, — а вот как это ты позволил себя оглушить? И берданку бросил. Небось спал?

— Если бы спал... — Старик потрогал голову. Болезненная гримаса исказила лицо. — Как же это? — недоумевающе посмотрел на Андрея. — При форме же подошел...

Раздался выстрел. Старик охнул, скорчился. Рядом с ним распластался на земле Андрей.

«Перестреляет, — пронеслось у него в голове. — Как цыплят, перестреляет».

До магазина было рукой подать. Андрей схватил берданку, метнулся за угол. Раненый сторож приподнялся, пополз в укрытие.

— Скорее, деда! — крикнул Андрей. — Скорее! Прикрою!

Его крик заглушил выстрел. Пуля, очевидно, достигла цели. Старик ткнулся лицом в землю, затих.

И еще две пули одна за другой прошили уже мертвое тело.

— Сволочь! — Андрей в бессильной ярости нажал на спусковой крючок.

Его ослепил сноп огня, вырвавшийся из ствола, оглушил грохот. В звенящей тишине, наступившей вслед за этим, послышались взволнованные голоса, приближающийся топот. Из переулка выбежали люди. Зажигались огни в ближних хатах — крутоярцы спешили к месту происшествия. Подходили, смотрели на убитого, качали головами, разводили руками.

Андрей рассказывал Тимофею и Савелию Тихоновичу, как все произошло.

Откуда-то появился Недрянко. Перед ним расступились. Он склонился над убитым, повернул его на спину. Поднимаясь, грозно проговорил:

— Та-ак. — Одернул гимнастерку, колючим взглядом пробежал по лицам собравшихся. — Кто стрелял?!

— Шукай ветра в поле, — выхватился Кондрат. — Как же, будет он ждать, поки сцапают. Небось и след простыл.

— А это мы еще поглядим, — хмуро пообещал Недрянко. Потянулся за ружьем, которое все еще сжимал в руках Андрей. — Ну-ка, дай сюда. — Он открыл затвор берданки, принюхался и тут же уставился на Андрея. — Твоих рук дело?!

Андрей даже не нашелся, что ответить.

— Кто таков? — подступил к нему Недрянко.

— Ясногоровский он, — послышалось из толпы.

— Мой помощник, — поспешил вмешаться Тимофей.

— Угу, — хмыкнул Недрянко. Быстро повернулся к Андрею. — Почему здесь оказался среди ночи?

— А это уже вас не касается, — запальчиво отозвался Андрей.

— Вот как заговорил, — протянул Недрянко. Извлек из ружья гильзу, — Может быть, хоть это объяснишь?

— В бандита стрелял.

— Какой же он из себя?

— Не разглядел в темени, — с сожалением сказал Андрей. — Наугад стрелял.

— Ну, ну. Стрелял в бандита, а попал в сторожа?..

— Да как вы смеете? — вспыхнул Андрей.

— Хватит! — оборвал его Недрянко. — Доказывать будешь следствию.

Андрей беспомощно оглянулся на Тимофея.

— Ничего, — ободрил его Тимофей. — Не волнуйся.

Андрея увел Недрянко. Мертвого сторожа отправили в морг. Дежурить у магазина поставили продавца. А люди еще долго не расходились, судачили о случившемся.

— Отжил Фомич. До срока на тот свет спровадили.

— Зазря на парня напраслину возвели. Фроську он обхаживает Пыжову.

— И то верно. Какой ему прок деда сничтожать?

— Не иначе, как к магазину подбирался. Вчерась как раз товар завезли.

— А дед заместь того, чтоб спать...

Крутоярцы терялись в догадках. А больше всех — Емелька Косов. Ему вдруг показалось... Ну да. Будто даже радость промелькнула в глазах Недрянко оттого, что сторож мертв. И исчезла настороженность — парень не мог приметить бандита, какой он из себя... Когда был ограблен поезд, Недрянко тоже, как и сейчас, словно из-под земли появился. И взгляд такой же бегающий, затравленный.

Однажды, когда Ёмелька уже не ожидал гостей из милиции, зашел к нему Недрянко сапог чинить, хотя можно было еще и обойтись без ремонта. Сидел красивый, с нахалинкой в глазах. Постукивал упругой ногой, плотно обтянутой синим галифе.

«К нам не собираешься? — спросил насмешливо. — Може, есть что сказать?»

Емельян помнит, как заныло у него под ложечкой, как, запинаясь, что-то пытался объяснить.

«А то встречу, потолкуем полюбовно, — продолжал Недрянко. — Между прочим, у меня и не такие раскалываются».

Это Емелька и без напоминания знал. Взять того же Маркела Сбежнева. Уж на что безвинный, а признал за собой такое, о чем ни сном, ни духом не ведал.

Так и ушел Недрянко, не причинив Емельке никакого вреда.

«Что же все это значит?» — думал Емелька, еще не смея поверить своей догадке.

Заключение судебно-медицинского эксперта фактически сняло с Андрея обвинение, выдвинутое начальником милиции. Сторож умер от ран, нанесенных не из дробового ружья. К делу были приобщены две деформированные револьверные пули, обнаруженные при вскрытии. Показания Андрея запротоколировали, а его отпустили.

Однако через несколько дней он сам заявился к Недрянко, вспомнив, что старик говорил, будто при форме был человек, подошедший к нему.

— В какой форме? — насторожился Недрянко.

— В том-то и дело, что не успел сказать.

— В железнодорожной? Армейской?

— Чего не знаю, того не знаю.

— Может, кто-то в нашу, милицейскую, форму обрядился?

Андрей не мог ответить.

— Что же ты мне голову морочишь?

— Думал, пригодится.

— Ладно, ладно, — подталкивая Андрея к двери, проговорил Недрянко. — Учтем. А теперь уматывай. Дел невпроворот.

Он и действительно поставил на ноги весь райотдел милиции. Впрочем, внимательный глаз мог бы заметить во всей этой суете что-то показное, неискреннее. Словно Недрянко не столько важно было обнаружить преступника, сколько создать видимость озабоченности и деловитости. На это несоответствие никто не обратил внимания. Следствие затянулось и в конце концов зашло в тупик.

— Опять опростоволосились, — вызвав к себе Недрянко, сердито заговорил Громов.

Недрянко стоял перед ним навытяжку.

— Ищем, Артем Иванович.

— Ну и что?

— Очень трудно вести дело, Артем Иванович. Убийца не оставил никаких улик.

— Улик, говоришь, не оставил? А может, ты не способен их найти? Или не хочешь?

Недрянко вздрогнул. Промелькнувший было в глазах страх сменился еле уловимой иронической усмешкой.

— Юговские криминалисты тоже уехали ни с чем, Артем Иванович. Но мы еще не теряем надежды...

— Ну-ну. Пока не найдешь — на глаза не показывайся.

А над головой Артема уже сгущались тучи. Нашумевшее на всю область и оставшееся не раскрытым дело об ограблении поезда и вот это убийство, о котором на следующий же день Одинцов донес Заболотному, были расценены как экономическая и политическая диверсии. Громова слушали на бюро обкома партии. И больше всех изощрялся Заболотный, обрушив на голову Артема громы и молнии, обвинив его во всех смертных грехах. Он делал это с таким же рвением, как и прежде, когда хвалил. Вслушиваясь в его выступление, Громов вдруг уловил фальшь. Заболотный чем-то напоминал убегающего воришку, кричащего: «Держи вора!».

Артем невольно усмехнулся, и это сразу было использовано Заболотным.

— Мы не в бирюльки играем, товарищ Громов. Потрудитесь вести себя подобающим образом.

Он еще долго говорил о происках врагов Советской власти, о «пятой колонне» внутри страны, о белом терроре и о том, что люди, потерявшие бдительность, должны рассматриваться как прямые пособники и соучастники преступлений против народа.

Громову записали строгий выговор. В специальном решении указывалось, что успехи в социалистическом строительстве вызвали благодушие среди определенной части партийных работников. А это привело к потере бдительности, к политической слепоте. Предписывалось еще и еще раз проверить кадры ответственных работников низового звена, усилить воспитательную работу среди трудящихся, выявлять чуждые элементы, как бы они ни маскировались, своевременно принимать меры для предотвращения вражеских вылазок.

34

Крутоярская артель стала на ноги. Игнат Шеховцов показал себя добрым хозяином — предприимчивым, со смекалкой. В нем крепко сидела крестьянская хитринка, позволяющая и хозяйство вести без ущерба, и разных уполномоченных ублажать. Вон сколько их в последнее время мыкается на селе!

Не без долгих размышлений пришел Игнат к заключению: начальство слушай, а сам не плошай. Как-никак своя боль ближе, чувствительней, чем людям со стороны. Потому, наверное, и надеялся Игнат больше на себя да на своих товарищей. Настоящей находкой оказался Иван Пыжов в роли старшего огородника. И государству вывезли овощей намного больше обычного, и колхозников всех обеспечили.

Теперь никто не помышляет об уходе из артели. Правда, подался в МТС Семен Акольцев. Но на то у него своя причина. Хочет парень забыть неудавшуюся любовь. Решил уехать с глаз долой, чтоб не встречаться с Фросей, не видеть чужого счастья. А убежит ли?..

Да, жил Крутой Яр своими заботами, печалями, радостями. И в его жизни происходило такое, во что и поверить трудно.

Разве мог кто-нибудь подумать, что Иван Глазунов, этот еще совсем недавно забитый парнишка, станет ударником труда, орденоносцем? А ведь шагнул крутоярский паренек под своды Кремля, и ему улыбнулся Михаил Иванович Калинин, пожал руку, сказал доброе слово. И теперь люди солидные, повидавшие немало на своем веку, с почтением относятся к Ивану, а мальчишки забегают вперед, чтобы получше разглядеть сияющий на груди орден «Знак почета».

И разве Андрей Раздольное мечтал о такой чести? Разве старался из-за вознаграждения? Он просто работал, добросовестно выполнял свой долг. Может быть, только самоотверженней, чем другие, может быть, с большей любовью и беспокойством. Его старания увенчал орден Трудового Красного Знамени.

Еще менее заботился о славе Тимофей Пыжов, награжденный орденом Ленина. И уж никто, конечно, даже сам Тимофей, никогда не предполагал, что станет он слушателем Промакадемии — высшей школы руководящих кадров.

«Народному хозяйству нужны политически стойкие, испытанные командиры», — сказал ему начальник политотдела дороги, провожая в путь. И выразил надежду, что Тимофей Пыжов, один из зачинателей стахановско-кривоносовского движения на транспорте, оправдает доверие партии в новых условиях, постигая науку коммунизма.

Вот так и возвратились из Москвы члены прославленного экипажа — переполненные незабываемыми впечатлениями. Радость Андрея и Ивана можно было понять, хотя и омрачалась она разлукой со своим механиком.

35

— Мы расписались, — сказала Фрося матери.

У Антониды будто оборвалось что-то внутри и ноги ослабели. Присела на скамью — расстроенная, обиженная.

— А он? Что ж глаз не кажет?

— На смену заспешил. После поездки дадут три дня.

— Так-так. Я уж подумала, совестится.

Фрося вопросительно взглянула на мать.

— Как же. Увел, не спросясь родительского согласия, под благословение не подошел.

Фрося засмеялась. Обняла мать.

— Ну, не сердись, не сердись. Это все я. А он хороший.

— Ой Фроська, Фроська, — погладив ее голову, вздохнула Антонина. — Отцовской руки на тебя не было, самовольница ты этакая.

— Теперь не очень празднуют отцовскую руку. Афанасий Глазунов многого добился? Ушел Иван из дому. В общежитии живет.

— Да-да. Нет у нынешних детей ни страха божьего, ни почитания к родителям... У твоего-то есть отец, мать? Что за люди?

— Без матери вырос. Умерла еще в двадцать первом.

— Такой же сирота.

— Отец составителем поездов работает, — продолжала Фрося. Ей не хотелось говорить, что после первой он уже несколько жен сменил, а сейчас снова холостякует, что к рюмке тянется. — Комнатка у них в железнодорожном доме.

— Значит, жить негде?

— Как нибудь устроимся.

— Да-да, с милым рай и в шалаше. А дитя появится?

— Квартиру дадут.

— Это все заранее надо устраивать.

— Птицы тоже сначала паруются, а потом сообща гнездо вьют, — возразила Фрося.

— Верно. Только птицы не обзаводятся потомством, не подготовив гнезда.

Антонида не тешила себя надеждой, что Фрося будет венчаться. Ей хотя бы помолиться за счастье дочери, свечку поставить у алтаря. Только и этого она не может сделать. Савелий Верзилов настращал отца Феодосия — не показывается у Пелагеи Колесовой, забыл дорогу в Крутой Яр. Придется на станцию Югово ехать. Она и не такую поездку готова совершить, лишь бы ее Фросеньке посчастливилось в жизни.

— Свадьбу сыграем не хуже, чем у людей, — пообещала.

— Никакой свадьбы не будет, — возразила Фрося.

— Да как же без свадьбы?

Свадьбы крутоярцы играют шумные, разудалые, безалаберные. Издавна так идет. Помнит Антонида, как ее брали в дом первого сельского богатея Авдея Пыжова. До смотрин и в глаза не видела Василия. В свой час жених тремя тройками прискакал: дуги колокольцами увешаны, сбруя — цветами бумажными расцвечена, в конские гривы ленты вплетены. Щедрой рукой откупил ее у парубков местных, хуторских, помчал в церковь. А там уже ждали. Все было красиво, торжественно. Перед богом поклялись в супружеской верности. Поцеловали крест. Гремел хор. На церковных ступенях обсыпали их зерном и серебряными монетами. И снова мчалась свадьба с песнями, гиком, малиновым звоном. Кривлялись ряженые. Подружки пели жалкие, задушевные песни:

Да чи у тебе ж, у Антонидушки, да матушки дома нету?

Да чи выйдя ж, да сустреня, да здоровья суспрося?..

У ворот женихова дома стали парни, веревкой дорогу перегородили, загорланили:

А у нашего дружка голая макушка,

Еще поголеет, что денег жалеет.

Тебе, дружило, не дружковать.

Тебе, дружило, свиней пасть

С длинною ломакою.

С рябою собакою!..

И опять дружкам Василия пришлось откупаться, давать на водку.

Потом через костер ее провели. В сенях новой припевкой встретили, суля ей жизнь легкую в доме свекра.

Да у нас кошки моют ложки

ладо, ладо, душа ль мой.

Да у нас медведь хату мететь

ладо, ладо, душа ль мой...

И начался пир, каких давно не помнили крутоярцы. Авдей Пыжов умел пустить пыль в глаза. Уж такой у него был характер. На чем-то другом мог выгадать, где-то поприжать и чужих, и своих, а первенца женил размашисто, не скупясь. От выпивки, закусок столы ломились. Дружки обносили гостей чаркой и ломтем каравая, приговаривая:

«Есть у нас на беседе... — Называли имя и отчество, и продолжали: — Подойдите поближе, наши молодые вам поклонятся пониже. Каравай принимайте, наших молодых оделяйте: рублем, полтиною, золотою гривенной. Если ваша честь — рубликов шесть. Можно поросеночка, ягненочка, теленочка...»

Брал гость чарку и каравай, ждал, пока молодые поклонятся. Бросал на блюдо деньги, иной ли какой подарок. Или перечислял то, что намерен преподнести в дар молодым. После этого выпивал водку.

А дружки уже вызывали «на беседу» следующего гостя. -И каждый куражился, выхвалялся своей щедростью, всех перещеголять норовил. И каждому надо кланяться, от каждого ждать милости.

Потом еще более стыдное началось, унизительное. Подвыпив, «горько!» кричали, обсматривая ее масляными, похотливыми глазами. Какие-то старухи к брачному ложу повели, обсыпая хмелем. И ждали за дверью, чтоб выдернуть из-под нее простынь, показать пирующим. Вот, мол, глядите, девственницу взял своему сыну Авдей Авдеевич. И уже воздают хвалу невесте:

Да скакал воробей по точку́.

Да спасибо батюшке за дочку́.

Да за честь ее, за хвалу.

За красную калину...

В противном случае поднесли бы ее родителям ложки с дырками. Что ни зачерпнешь — проливается.

На следующий день снова пили, ели, горланили:

Да связали дружка, связали.

Да за что ж его связали?

Украл коробочку с дарами...

Всю неделю куралесили. Перепились. Передрались. Приданое Авдею показалось малым. С того дня и до самой смерти враждовали.

«Може, и права дочка», — подумала Антонида. Что с того, что вот сама она обвенчана по божеским законам, по обычаям в дом свекра вступила? Где оно, ее счастье?

Не стала перечить дочери. Пусть уж молодые как хотят. Жить-то ведь им. Каждый кузнец своего счастья. А люди... Что ж люди? Перепьются да в стороне окажутся. Людям не угодишь. Так или иначе, от пересудов не уйти. Почему бы не позлословить? Ведь Фросе и собрать-то гостей негде, нет своего угла. Затеяла было Антонида разговор с бабкой Пастерначкой: так, мол, и так, Лидоровна, дочка замуж вышла. Не будешь перечить, если людей созову? И слушать не захотела. «Кому другому ще б подумала, а Фроське не дозволю, — сердито ответила. — У меня хата свяченая».

Что верно, то верно: на притолоках в ее доме еще с чистого четверга свечной копотью кресты выписаны.

Зашлось у Антониды сердце. Да что ж ее дитя — антихрист какой?

Не по-божески, Лидоровна, делаешь, — сказала. — Не по-христиански.

Всплакнула украдкой. Вот она, жизнь по чужим углам. И деньги за постой платишь, и дом поддерживаешь, чтоб не развалился. И белят они с Фросей, и полы подмазывают. У старухи какие силы? Немощная. А поди поговори с ней. Хозяйка!

Однако напрасны были ее страхи и переживания. Все устроилось как нельзя лучше. О беде молодоженов узнала Елена и решила собрать гостей к себе.

Так и сделали. Подгадали к воскресенью. Стол приготовили богатый, со вкусом. Тут уже Елена показала свое умение. Помогали ей Антонида и Киреевна. Управились ко времени. Гости на порог — и у хозяев все готово.

Компания собралась небольшая. Степанида пришла с Петром, дядька Иван и Мокеевна. Андрей приехал с отцом — таким же, как и сам, балагуром, и Ивана Глазунова прихватили. Елена с удивлением и удовольствием отметила про себя изменения, происшедшие в Иване. Он будто повзрослел, стал серьезнее, сдержанней. А одет так, что и родной отец не узнает. Все на нем с иголочки: костюм, белоснежная рубашка, галстук, модные туфли. Жених, да и только. Борт пиджака орден украшает.

— Рада тебя видеть, — сказала она ему.

А Степанида в это время говорила Петру в расчете на то, чтобы и другие слышали:

— Растишь, растишь дитя. Поднимется, станет на ноги, и уже отец с матерью не нужны. Ни ласки, ни помощи.

Отец Андрея понял ее по-своему, совершенно не подозревая, что она осуждает Ивана, покинувшего родной дом.

— И не говори, сваха. Явится вот такая, — указал на Фросю, — и пиши пропало.

— Сыны повторяют отцов, — вставил Иван Авдеевич. — Если отец проявил черствость к родителям, будьте уверены, от своего сына получит той же монетой.

— То ж новое воспитание такое, — съязвила Степанида. — Много воли дали.

Фрося стояла в сторонке с парнями и девушками, товарищами Андрея и своими подругами, образовавшими обособленный кружок.

— Слышите? — шепнула им. — Это про нас. — И громко добавила: — Тетя Степа, хватит нравоучений! Честное слово, не такие уж мы плохие, как вы думаете.

— Верно, Фрося, — поддержал ее Савелий Тихонович. Разлил водку, поднял рюмку. — Ну, что ж, — заговорил торжественно, не спеша. — Как посаженый отец желаю нашим молодым счастья. — Озорно подмигнул Андрею, пригубил рюмку, скривился и удивленно сказал, словно совершил величайшее открытие: — Горькая!

— Дядя Савелий, — взмолилась Фрося. — Я же просила...

— Так ведь впрямь горькая, — отозвался Савелий. — Верно, друзья?

— Горькая, — улыбаясь подтвердила Елена.

И все закричали:

— Горькая! Ой, как горькая!

Антонида смахнула слезу, умиленно глядя на дочь. Вот она целуется — смущенная, раскрасневшаяся. Стыдливо прильнула к нему — своему суженому. А в материнском сердце не затихает тревога: настал и ее дочери черед испытать женскую долю, уготованные радости и муки.

Беспокоит Антониду и то, что от Егорки нет весточки. Тимофей откликнулся, подарками наделил. Егорка же и поздравления сестре не прислал, доброго слова. Всегда исправно писал, а тут... Или не одобряет?

За столом оживленно, шумно.

— Вот и породнились, свашенька, — говорил старый Раздольнов, игриво поглядывая на Антониду. — Хлопец у меня бедовый. Весь в родителя: нрава веселого, работящий, орденом пожалованный. И девка, прямо скажу, загляденье, под стать матке своей.

— Куда мне, — невольно зарделась Антонида, польщенная наивным комплиментом. Махнула рукой: — Бабий век — сорок лет. А я уж...

— Може, и так, — не унимался Раздольнов. — Только неспроста же говорится, что в сорок пять — баба ягодка опять.

— Шутник вы, сват, — засмеялась Антонида.

Молодежь веселилась, танцевала. Иван Глазунов задумчиво накручивал патефон, менял пластинки. Ему очень хотелось хотя бы взглянуть на родное подворье. Вон сколько времени минуло! Как там они поживают — отец, мать, Ленька, сестричка? Только не пойдет он на поклон. Уж очень обидел батя, унизил. И жизнь по-разному понимают... Не до веселья Ивану. Накручивает патефон и не слышит музыки.

Петро Ремез начал было обносить гостей рюмкой водки и караваем.

— Есть у нас на беседе...

— Этого еще не хватает! — возмутилась Фрося. — Кончайте, дядя Петя, спектакль.

— А это не невестина забота, — поучала Степанида. — Пришла пора дары собирать.

— Припоздала, — сообщил Савелий. — Мы уже управились: поздравили молодых, преподнесли свои подарки. Можешь и ты...

— Как же так? — забеспокоилась Степанида. — Какие подарки? Не слышала. Може, мне обставить Лену хочется? Не гоже так. Отдай дары, и никто не узнает, чем наделил молодых.

— Какая разница — чем? — заметила Елена. — Лишь бы с доброй душой.

— И стопку при том не выпить? — не затихала Степанида. — Нет, я так не согласна. Подноси мне, Петя. Пусть кто как может, а я... — Взяла рюмку, кусок хлеба, повернулась к Фросе. — Дарю вам на хозяйство сервиз чайный, старинный. Правда, одна чашечка надколота. Так это не беда. Зато уж таких вещей нынче ни за какие деньги не найдешь. Фарфор настоящий, без всякой подделки.

Елена невольно улыбнулась. А Фрося сказала:

— Спасибо вам, тетя Степа. Премного благодарны.

Степанида победоносно оглядела собравшихся, выпила, проговорила:

— Зайди днями. Заберешь.

Андрей подхватил Фросю, увел в круг танцующих. Сладкая близость кружила им головы. Он украдкой целовал ее, свою жену, — еще не познанную и такую желанную. Фрося смущенно отстранялась, испуганно косила глазом: не увидели бы. И словно недоумевала, почему, зачем здесь гости. Разве им не ясно, что ей, Фросе, сейчас никто, кроме Андрея, не нужен?

Кружась, он увлек ее к выходу, шепнул:

— Сбежим?..

Выбравшись за калитку, они опасливо обернулись, взглянули друг на друга и пустились наутек. Эта озорная выходка пришлась им по душе.

— От твоей тети Степы я готов бежать на край света, — запыхавшись, проговорил Андрей. — Вот уж редкостный экземпляр! Сто сот стоит и мерку блох.

— «Колосник ей в бок!» — смеясь, воскликнула Фрося. — Верно? Ты это хотел сказать?

— Почти. Не будь она твоей тетей...

— И твоей.

— Существенная поправка, — согласился Андрей, — Не будь она нашей тетей, я и не такое сказанул бы.

Они почти не умолкали, стараясь скрыть за беспечной болтовней охватившее их нетерпение. Голос Андрея прерывался. В глазах — уже знакомая Фросе, все чаще появляющаяся в последнее время сумасшедшинка. Фрося слышала гулкие удары своего сердца и ждала, зная наверное, зачем он увел ее от людей. И торопила то, что теперь уж неизбежно должно случиться.

А село уже скрылось в яру. Впереди раскинулась степь. Солнце светило им прямо в лица. Голубая, безоблачная ширь неба простиралась над ними.

...Они упали в травы, на виду у всей Вселенной — очарованные любовью дети Земли.

Гулянье продолжалось. Играла музыка. Веселилась молодежь. За столом шла своя беседа.

— Что ни говорите, а нравы портятся, — говорила Степанида. — В наше время разве позволили бы себе девицы вот так липнуть к парням? — качнула головой в сторону танцующих. — Или молодых наших взять. Их одариваешь, а им спины лень согнуть, зазорным считают поклониться.

— Дети как дети, — сказала Антонида, прервав свой разговор со сватом.

— Ну да, ну да, — подхватила Киреевна. — Я вот гляжу на Сережку и сгадую, каким Савелий был в детстве. Небо и земля — так рознятся. Гераську взять. Даром что из беспризорников. Послухайте их, как сберутся. О таком судачат, что и мне невдомек. — И уверенно добавила: — Бойчей ныне пошла ребятня, сноровистей.

— Это вы правильно подметили, Киреевна, — вмешалась Елена. — Каждое новое поколение ребятишек отличается от предыдущего: знаниями, кругозором, интересами.

— А нравы падают, — стояла на своем Степанида.

— Все зависит от того, кто как понимает, что нравственно, а что нет, — отозвалась Елена.

— Вот и я о том же, — заговорил Иван Авдеевич. — У японцев как? Гляжу — плачут, печалятся. Неутешное горе. Кто, пытаю, помер? Выясняется, что вовсе не помер, а ребеночек народился. То ж оплакивают, что на муки в мир пришел. Опять же, когда умирают — все родственники радуются, мол, кончились страдания их любимого человека, и ничего ему больше не надо, и ничто его не огорчит, не опечалит.

Раздольнов наклонился к Антониде.

— Когда любовью занимаются, тоже плачут, — шепнул ей по секрету.

— Да ну вас, сват, совсем, — сконфузилась Антонида. — И выгадаете же такое.

— А что? Тогда не до плачу?..

Забыл старый Раздольнов просьбу сына не злоупотреблять спиртным. Видно, лишку хватил. А тут еще сваха — что маков цвет. Поближе подсел.

— Сдобная ты какая, свашенька, — приглушенно говорил ей. — Завлекательная.

Давно не слышала Антонида таких слов. Все эти годы уходила от них. Лишь для детей жила. А ведь не такая она старая. Ведь взволновала же ее эта грубоватая похвала. Может быть, потому, что хмель кружит голову?

А Раздольнов взял ее за руку, закричал:

— Раздайся, народ, сват со свахой идет! — Подмигнул ей. — Покажем, Антонида Терентьевна, как надо плясать!

— Все одно япошки нам не указ, — все еще горячилась Степанида. — Пусть хоть на головах ходят. А мы о своих нравах должны печься.

Иван Авдеевич сердито тряхнул сивой головой:

— О нравах распинаешься, а Таньку свою как настрополила?

— Таньку? Танька у меня молодец.

— То-то и видно, — заговорил Иван Авдеевич. — Пришел я за своей же пилкой, что Петро у меня брал и не принес. Стучу. Не открывает. Гляжу в щелку: сидит Танька во дворе и ухом не ведет. Покликал ее. «Открой, — говорю, — внучечка». Ни с места. «Ну, ладно, принеси мне пилу. Во-он она лежит». «Эта? — спрашивает. — Не принесу». Как ни бился, как ни уговаривал, мол, пилка позарез нужна, — ничего не добился. Ближний свет через все село не солоно хлебавши топать?!

Степанида засмеялась.

— Деда не впустила, — продолжал Иван Авдеевич. — К деду веры нет! Как же ей с людьми жить? А ты говоришь: «Нравы».

Разговор прервался. Пришла Нюшка Глазунова, попросила позвать сына.

— Люди казали, к вам пошел, — донеслось из сеней.

— У нас, — подтвердила Елена. — А вы входите, — пригласила се. — Не стесняйтесь.

— Нет уж, — замялась Нюшка. — Хай он выйдет на часинку.

С удивлением и восхищением разглядывала Нюшка сына. Не верила своим глазам. Неужто этот по-городскому одетый молодой человек — ее Ванюшка?

Припала к его груди, всплакнула, жалобно приговаривая:

— Совсем забыл нас, сынок. Глаз не кажешь.

— Помню, — сдержанно ответил Иван, поглаживая плечо матери.

— Жив, здоров?

— Здоров.

— Кто же тебя поит, кормит? Кто ходит за тобой? Обстирует?

— Все устроилось.

Нюшка закивала.

— А это, значит, та медаля?

— Орден.

— Глаза отбирает, — вздохнула Нюшка и продолжала: — Ты вернись. Вгорячах он руку поднял. Так ведь не без того, что и повчить надо. Детей надо вчить. Свои пойдут — уразумеешь.

— Смотря чему учить. Хорошему бы учил — иное дело.

— Опять же, родителю видней, что хорошо, а что плохо, — убеждала сына Нюшка. — Какой же это отец своему дитю плохого желает? — Она глянула ему в глаза: — Повертайся домой, Ванюша. Простил он тебя.

— Простил? — Иван насупился. — А я не прощаю.

— Ох, боже мой! — взмолилась Нюшка, — Срам-то какой! Хоть посовестился бы. Сбег из дому, на позорище перед людьми нас с отцом выставил. Нешто нам сладко от этого?.. Слышь, сынок? — затеребила рукав его пиджака. — Не таи обиду. Батя сказал — и пальцем не тронет.

Иван сожалеюще проговорил:

— Ничего он, маманя, не понял.

— Так что ж тут понимать? Обещается не трогать — не тронет. Не бойся.

— Да не боюсь я его вовсе! — волнуясь, воскликнул Иван. — Раз стерплю, два, а на третий и сдачи дам. Дело ведь не в этом! Нечестно он живет. Стыдно...

— А ты не ершись, — ласково прервала его Нюшка. — Не ершись. Всяк живет, как умеет. И такого ще не было, чтоб яйца курицу повчали. Что ж, как у нас разные понятия. Мы люди старые — не перевчишь на новый лад. А жить-то все одно надо семьей.

Иван достал из кармана деньги, отсчитал пятьсот рублей, вложил матери в руку.

— Что это ты? — испугалась Нюшка. — Зачем?

— Купи что-нибудь себе. Малым, может быть, какой гостинец.

Она подняла на него глаза. В них было недоумение, благодарность, надежда.

— Отец-то ждет. Може...

Иван отвернулся.

— Не уживемся мы с ним под одной крышей... — Помолчал, подумал: — Погляжу еще.

36

С Одинцовым Артем ничего не мог поделать. Только прижмет его — окрик из обкома. Вот и сейчас так случилось.

— Идешь на поводу у обывателей, — сурово сказал Заболотный, рассматривая анонимное заявление, представленное Артемом.

— Я проверял, — доказывал Артем. — Все подтверждается. У одних вымогает, другие сами дают «на лапу».

Заболотный хмыкнул:

— Наивный ты человек. Мало ли что могут говорить и писать. Проверка тоже во многом зависит от предвзятости. Кому-то очень хочется дискредитировать Одинцова, убрать нашего работника.

Заболотный пошел на повышение, стал вторым секретарем.

— Чем только занимаешься! — гремел он на Артема. — Ему, видите ли, Одинцов не ко двору пришелся. Ты ищи врагов! Чем больше их обезвредим — тем лучше. И делать это надо своевременно, чтоб не прозвучал сигнал: «Над Россией чистое небо», как прозвучал в Испании, поднимая на мятеж фалангу. Жизнями лучших своих сынов расплачивается республика за то, что вовремя не распознала в своих рядах

скрытых противников, не пресекла измену.

— Советский Союз — не Испания, — возразил Артем.

Заболотный скосил на него глаза.

— Так-так, — медленно процедил. — Может быть, ты не согласен с оценкой политического момента?

— Не пользуйся недозволенными приемами, — ощетинился Артем.

— И это секретарь райкома? — не слушая его, продолжал Заболотный, — Вот так взгляды! В период развернутого строительства социализма усиливается классовая борьба, возрастает сопротивление вражеских элементов, а Громов, видите ли...

— В таком случае, Степан Мефодиевич, позволь усомниться в твоей последовательности и принципиальности.

— Ого! — поднял брови Заболотный. — Ну-ка, ну-ка, послушаем.

Артем уже не мог уйти от этого разговора. Еще во время гулянки на

пруду ему многое в Заболотном не понравилось, вызвало осуждение. Возникшая неприязнь, все это время копившаяся в нем, наконец прорвалась.

— Да, — решительно продолжал он. — Получается именно так. Иначе ты не защищал бы Одинцова.

— Не забывайтесь, товарищ Громов! — вспыхнул Заболотный. — Перед вами секретарь обкома.

— Передо мной — коммунист. И меня удивляет, почему этот коммунист покрывает нечистого на руку человека. Мне пока непонятно, почему ты, партийный работник, не хочешь видеть очевидного.

— Это уже ин-те-ресно, — с расстановкой проговорил Заболотный, пряча от Громова сверкнувшие холодным блеском глаза. — Продолжайте, — добавил подчеркнуто официально.

— Одинцова надо снимать, Степан Мефодиевич, — уже спокойно заговорил Артем. — Немедленно снимать.

— Ну, молодец! — совершенно неожиданно для Громова воскликнул Заболотный. Выкатился из-за стола, хлопнул Артема по плечу. — Экзамен сдал! Твердость, непреклонность, непримиримость — вот наше оружие на современном этапе! Только... не надо стрелять по воробьям. — Полные его губы расплылись в улыбке.

Артем насторожился: «Что за спектакль разыгрывает Заболотный? И почему так рьяно отстаивает Одинцова?»

— Ну, так как же? — добродушно посматривая на Артема, проговорил Заболотный. А сам в это время думал: «Значит, копаешься? Понять меня хочешь? Сомневаешься в моей последовательности и принципиальности? Что ж, были уже такие умники и у нас...» — И снова подал голос: — Согласен со мной?

— Надо разобраться. Поразмыслить.

— Наше дело такое, — согласился Заболотный и подвинул к себе бумаги.

...Нехороший осадок на душе Артема оставил этот разговор. Возвратившись из Югова, он попросил, чтобы принесли учетную карточку и личное дело Одинцова. Перечитал их и ничего особенного не нашел. Анкета такая же, как у многих: из бедных крестьян, образование начальное, военнообязанный, к суду не привлекался, «нет», «не имею», «не состоял»...

— Как же ты дошел до жизни такой? — проговорил Артем. — Перерожденец? — Зажег папиросу, задумался, качнул головой: — Ничего не понимаю.

Вошел Изот, пошутил:

— Э, брат, так заработался, что уже сам с собой разговариваешь?

— Заговоришь. Голова кругом идет. Ведь дело вовсе не в том, что кто-то, как утверждает Заболотный, пытается дискредитировать Одинцова. Это Одинцов своими действиями дискредитирует Советскую власть, под корень рубит доверие к ней.

— Одинцова давно пора гнать, — просматривая сложенную на приставном столике почту, сказал Изот. — Заелся... — Внезапно умолк, быстро пробежал глазами письмо. — Что? — проговорил недоумевающе. Повернулся к Громову: — Читал?

— Еще не смотрел.

Изот брезгливо протянул ему исписанный каракулями листок, зло процедил:

— Какая гадость. Хочется руки вымыть.

Аноним утверждал, что житель Крутого Яра Иван Пыжов — «аглицкий шпиён». Не случайно, мол, его носило семнадцать годов по заграницам. Небось спелся с мировой буржуазией, потому как чужой язык ему своего роднее: «Так и чешет по-аглицки. А еще полюбляет вышеизложенный преступный элемент поезда провожать. Не иначе, считает, сколько их проходит и какой груз имеют».

— Ну, не скотина ли, такое писать! — возмутился Изот. — И на кого? На Ивана Пыжова!

Громов затеребил ухо.

— Знакомый слог.

— Что с того?

— А то, что точно по такому письму взяли Маркела Сбежнева.

— Ты принимаешь его всерьез?

— Если то письмо сослужило нам службу, вправе ли мы не верить второму? Винтовки-то у Сбежнева нашли. И я сам читал показания, где он во всем сознался, видел его подпись.

— Дай закурить, — попросил Изот.

Это было первым признаком овладевавшего им волнения. Тонкими нервными пальцами неумело размял папиросу.

— Ведь мы так окрепли! Так шагнули вперед, что говорить о каком-то сопротивлении, о какой-то угрозе...

Артем задумался. Да, возвратившись со съезда, он тоже был склонен так считать.

— Понимаешь, Артем, — вновь заговорил Изот, — порой мне кажется, что тут что-то не так.

— Не думаю. Дыма без огня не бывает.

— Да-да, я понимаю тебя. С врагами надо держать ухо востро. Но иногда у меня появляется мысль, что кто-то бьет нас нашим же оружием, выводит из строя преданных партии бойцов.

— Не знаю, — сказал Артем. — Ничего не знаю. После разговора с Заболотным я окончательно запутался.

Изот закашлялся, но папиросу не бросил.

— Грудь болит, — проронил, Взглянул на Громова: — Как же с Иваном Авдеевичем рассудишь?

— Что ж тут рассуждать? — устало отозвался Артем. — Мы не можем, не имеем права оставлять сигнал без внимания. Переправим по назначению.

37

Извелась совсем Антонида: нет и нет вестей от Егорки. Был сын, и вроде нет сына. Не иначе, что-то произошло — уж больно щемит материнское сердце. Посылала Фрося письмо в воинскую часть. Просила сообщить о брате, не случилось ли чего с ним. И ответ пришел: «Младший командир Егор Васильевич Пыжов выполняет боевое задание Родины».

Успокоилась было Антонида. «Значит, жив, коли так пишут». Носилась с этим письмом, показывала людям.

«Известно, служба», — говорили ей.

«Что-то не тае, — покачивали головой другие. — В мирное время какое может быть задание?»

«С окопов писали в империалистическую, а чтоб сейчас своей рукой не дать весточку?..»

Ходила Антонида к Елене. Вместе прикидывали, соображали.

«Откликнется», — успокаивала ее Елена, в который уже раз рассматривая потертую бумажку — ответ на Фросин запрос.

«Вот и я так думаю, — подхватила Антонида. — Все ж на месте: подпись, печатка».

«Да-да, этим не шутят, — убежденно говорила Елена. — Значит, и в самом деле не может Егор сейчас написать. И не все ли равно — почему? Очевидно, есть на то серьезные причины».

Антонида охотно соглашалась с этими доводами. Время шло, уплывало, а она все ждала. И Егор откликнулся. Сообщил о том, что не имел возможности сделать это раньше, что наконец смог прочесть все их письма. Поздравил Фросю с замужеством. Высказывал сожаление, что они напрасно беспокоились. «Я жив-здоров, — писал он, — чего и вам всем желаю». Передавал привет родне. Обещал скоро приехать.

И лишь теперь сдали нервы у Антониды. Расплакалась.

— Объявился, — приговаривала сквозь слезы. — Объявился мой касатик.

Трудно давалась Тимофею учеба. Еще бы. Образования-то у него почти никакого. В свое время не успел — по фронтам носило. И потом не до ученья было.

Поначалу Тимофей даже подумывал уйти. В аудиториях сидели прославившиеся на всю страну передовики производства, и среди них его знаменитые земляки: Никита Изотов, Алексей Стаханов, Макар Мазай. Разве может он, Тимофей Пыжов, равнять себя с ними? А присмотрелся к своим новым товарищам и понял, что они такие же, как и он, рабочие люди.

Удержало от опрометчивого шага и упорство, свойственное его характеру. Трудности вызывали в нем естественное желание — во что бы то ни стало преодолеть их.

Занимался он прилежно. Каждый новый шаг вперед вызывал в нем своеобразную жадность: узнать как можно больше, постичь то, что до сих пор еще остается ему неведомым.

Так же, как и общеобразовательные предметы, они изучали труды Маркса, Ленина, материалы партийных съездов. Программа предусматривала обязательное посещение музеев, театров, ознакомление с выдающимися произведениями литературы и искусства.

В Мавзолее Ленина Тимофей с волнением всматривался в дорогие черты Ильича, а в памяти всплывал зимний вечер двадцать четвертого года, невыразимая скорбь, обрушившаяся на него, слезы стариков, испуганно-недоумевающие лица детей, плач деповского гудка... И вспоминались печальные строки, которые в свое время учил Сережка:

...И потекли людские толпы.

Неся знамена впереди.

Чтобы взглянуть на профиль желтый

И красный орден на груди.

Текли. А стужа над землею

Такая лютая была.

Как будто он унес с собою

Частицу нашего тепла...

Он помнит, какое неизгладимое впечатление произвела встреча с Лениным на Ивана и Андрея. Получив награды, все они пришли в Мавзолей к Ильичу. И теперь через всю жизнь пронесут его образ, теперь ни в чем — ни в малом, ни в большом — не погрешат против ленинской правды.

Сюда же мечтает Тимофей привести своего сына. Он сделает это во время зимних каникул, когда и Елена будет свободна, и Сережка, продолжающий учиться в вечерней школе. Правда, нужно будет написать в депо и попросить, чтобы Сергею дали отпуск хотя бы на недельку. Тогда уж Тимофей покажет им Москву, поведет к Кремлю...

С каждой лекцией все шире перед Тимофеем раздвигались рамки представления о мире, о жизни человеческого общества.

Тимофей посылал восторженные письма Елене, восхищаясь всем: Москвой, москвичами, своими товарищами, преподавателями, чудесными условиями, созданными слушателям Промакадемии.

«Для полного счастья не хватает лишь тебя, — писал он. — Помню. Люблю. Жду. — И тут же дурачился: — С ужасом вспоминаю твоего поклонника. Цепенею при мысли, что во время моего отсутствия Филипп Макарович завладеет твоим сердцем».

Дыкин и в самом деле снова принялся обхаживать Елену с упорством маньяка, до.смешного уверенного в своей неотразимости. И Елена отвечала Тимофею: «Между прочим, для тебя это реальная угроза».

Она радовалась, видя, как поднимается Тимофей над самим собой, как от письма к письму растут его интересы, духовные запросы, как обогащается он интеллектуально.

В своих письмах она сообщала ему все крутоярские новости. От нее он узнал о предстоявшем замужестве Фроси, своевременно прислал свои поздравления, подарки и получил в ответ искрящееся неуемной радостью жизни письмо молодоженов. Со временем Андрей сообщил о деповских делах.

И Сережка писал. Его письма доставляли Тимофею большую радость. В каждом из них билась мысль, беспокойная мысль юноши, вступающего в жизнь. Он рассуждал, спорил, ниспровергал и утверждал с бескомпромиссностью юности. Артур — «Овод», до последнего времени властвовавший в его душе, уступил место Павке Корчагину. «Я помню, отец, что это твоя и твоих сверстников молодость. Но мне тоже хочется прожить так, чтобы не было мучительно больно за напрасно прожитые годы. — Будто с кем-то полемизируя, доказывал: — Разве зазорно быть слесарем? Разве профессия определяет суть человека? Главное ведь не в том, кем ты работаешь, а как, каков ты есть. Бывают люди вовсе необразованные. Того же дядю Кондрата взять. Зато какая у него душа! И можно окончить институт, устроиться в жизни, быть внешне привлекательным, но так и не стать человеком в большом, настоящем значении этого слова». И уже из другого письма: «Тебе нравится подставлять лицо шквальным порывам ветра с дождем или снежным вихрям? Чтоб секло, било. Мне — очень. Тогда поет все внутри, и будто наливаешься необыкновенной силой, и кажется, что любое дело по плечу, любая трудность нипочем». Или: «Меня приняли в комсомол. А я ведь еще ничего не сделал!»

Тимофей тепло улыбался, читая Сережкины строки. И говорил с ним — родным и далеким. «Хорошо, сын. Хорошо, что тебе нравится подставлять лицо шквальным порывам ветра с дождем или снежным вихрям. Хорошо, что ты взял себе в спутники Павла Корчагина. И не беда, что ты пока ничего не сделал. Главное — ты понимаешь это. И ты еще успеешь совершить доброе в жизни».

Елена, втайне от сына, писала Тимофею: «Перебирала Сережкины книги. Выпала фотокарточка Настеньки Колесовой. А сзади надпись: «Сереже на память о прошлом». Я поразилась. У них, оказывается, уже есть прошлое! Или, может, было прошлое?.. Он ничего мне не говорит. Но я вижу, чувствую: с ним происходит что-то неладное. Его гнетет какая-то печаль. Купил скрипку и отдает ей все свободное время. Уже кое-что играет. И ни одной мажорной мелодии. Что все это значит? Ума не приложу».

Да, теперь Сережку не успокоишь, как когда-то, переиначенной сказкой. Не настолько он слаб, чтобы искать утешителей. Он гордый, он никому не позволит вторгаться в свой интимный мир. Тимофей прекрасно понимал его. Но и оставить сына наедине с его первыми переживаниями не мог. И он послал Сережке письмо, между прочим, подчеркивая: «Ты прав, сын. Прежде всего надо быть человеком. Жизнь сложна и порою жестока. Слабых она ломает. Безвольные люди быстро поддаются невзгодам и гибнут: спиваются, черствеют душой, становятся обывателями, нравственными уродами, растрачивают себя по мелочам. А сильные — сохраняют человеческое достоинство при всех обстоятельствах. Даже когда сердце млеет от боли, когда, казалось бы, все кончилось и впереди ничего нет...»

Тимофей был больше чем уверен в том, что Сережка поймет его. Должен понять. Правда, он такой же чрезмерно впечатлительный, ранимый, как в детстве. Но рабочая закалка тоже кое-что значит!

Для него снова потянулись относительно спокойные дни. Тимофей с головой ушел в учебу. Лекции, семинары, самостоятельная подготовка, штудирование первоисточников, консультации, собеседования — словно в водовороте закружило, понесло.

И вдруг как гром среди ясного неба: «Арестован дядя Иван». По тону письма, по тому, как прыгали буквы, Тимофей мог представить себе состояние Елены.

В тот вечер он долго бродил по Москве. Всю ночь не сомкнул глаз. Лежал в темноте и думал, думал. Вспоминал поступки Ивана Пыжова, его высказывания, анализировал их. И не находил ничего подозрительного, ничего такого, что хоть каким-то образом выдавало бы в нем врага.

Нет, он не верил. Он не мог согласиться с тем, в чем обвиняют Ивана Пыжова.

Утром Тимофей заявил секретарю партийного комитета о том, что его дядя — Иван Авдеевич Пыжов — арестован.

— Но это, наверное, ошибка, — убежденно добавил он. — Ничего такого за ним не замечалось.

Ему ответили, что разберутся, наведут справки, и отослали на занятия.

38

У крутоярцев только и разговоров, что о Егорке Пыжове. Пройдет улицами, из-за каждого плетня привечают, а потом долго вслед смотрят. Ребята не без зависти формой его любуются, трогают ремни, орден рассматривают.

Девчонки тоже норовят т пути его встретиться, обратить на себя внимание, шуткой, словом с ним перекинуться. И то сказать: жених хоть куда!

Ну, а уж об Антониде и говорить нечего. Словно расцвела, помолодела. И так посадит его, и этак. Глаз не оторвет. За столом — лучшее место ему, лучший кусок. Позаботится, чтобы и рюмочка не высыхала и чтобы еда была свеженькой.

В день приезда Егорки закатила Антонида настоящий пир. И теперь ревниво следит, чтобы не сманывали его из дому.

Кондрат Юдин и Лаврентий Толмачев пришли вместе. Степенно поздоровались во дворе с Антонидой.

— Показывай, мать, своего сокола, — проговорил Кондрат.

— Да что вам тут — смотрины? — будто и в самом деле недовольна приходом односельчан, ответила Антонида. — Ходют, ходют... Передохнуть бы дали малому.

— Смотрины не смотрины, а коли надо — девку подберем, — засмеялся Кондрат. — Женим в два счета. Уж больно нам с Лаврушечкой не терпится к тебе сватами определиться.

Услышав разговор, Егор усмехнулся, поспешил выйти.

— Кого тут женить собираются? — появляясь на крыльце, заговорил он.

Кондрат обернулся к нему, восхищенно выдохнул:

— Ух ты! Так вот каков Егорий Васильевич... Ну, здравствуй, здравствуй. А я чую, мой Гераська про тебя все толдонит. Да что жоно, думаю, такое?... Не-е, не берусь шукать невесту. Не родилась еще такая у нас.

Егор рассмеялся:

— Полно вам, дядя Кондрат.

— Так я ж без брешешь. Верно, Лаврушечка?

— Время, кажу, бежит, — проговорил Лаврентий. — Ой, как бежит. Давно ли трактор разом сторожевали? Помнишь, Егор? Ото на сколько ты вырос, на столько мы постарели.

— Ну, открыл Америку, — прервал его Кондрат, — от той стихии никуды не денешься. Давай краще про политический момент дознаемся.

Он присел тут же, на крыльце, запалил свою вонючую «козью ножку», пыхнул дымом. Егор примостился рядом с ним, улыбнулся.

— Какой с меня политик, дядя Кондрат? Я боец. Старшина танковых войск.

— Не-е, не кажи, — возразил Кондрат. — Это мы с Лаврушечкой тут сиднем сидим, ни шагу с места. А ты, смекаю, кое-что повидал.

— Может быть, и повидал, — согласился Егор. Потянулся к Кондрату за кисетом. — Что же вас интересует?

— Ты токи обходительней с моим табачком, — забеспокоился Кондрат. — С непривычки могет дух зашибить. — И продолжал: — А интересует нас отой Хасан.

— Озеро такое есть, дядя Кондрат, — ответил Егор. — Вблизи Владивостока... Там как раз их и встретили.

— Это нам ведомо из газеток, — сказал Кондрат. — Ты краще, Егорушка, без утайки, — заговорщицки подмигнул ему. — Все доподлинно и растолкуй.

— Так знаю я столько же, сколько и вы.

— Ну, ты арапа не заправляй, — обиделся Кондрат. — Кому другому кажи, токи не нам. Небось за ученья не шибко ордена дают.

— Вот вы о чем! — рассмеялся Егор. — Думаете, что я там был?

— А ты не таись, — наседал Кондрат. — Люди мы с Лаврушей верные.

— Коли что и скажешь — могила, — подтвердил Лаврентий.

— Не был я там, — сказал Егор. — К сожалению, не был. — Он с горем пополам свернул самокрутку, прикурил, осторожно втянул в себя дым, похвалил: — Точно, знатный табачок.

Кондрат даже не обратил внимания на то, как оценили его табак.

— А писали ж, танки... — забеспокоился он.

— Если я не был, это еще ничего не значит, — возразил Егор. — У нас не одна танковая часть. Дальневосточники сами управились.

— Угу, — кивнул Кондрат, все еще не веря Егору. — Значит, не был... Ну, а как понимать эту стихию? Война?.. Не война. Что ж это япошки сунулись?

— Прощупывают, — сказал Егор, — силу нашу пробуют.

— Думали, как в девятьсот четвертом? Ан нет, голубчики. Красная Армия быстро мозги вправит. Так?

— Так-так, дядя Кондрат, — подхватил Егор.

...Потом Кондрат еще раз приходил, да не застал Егора дома — у Фроси и Андрея он гостил.

Вообще в эти дни редко приходилось Егору оставаться наедине. А уж выбравшись, долго бродил теми стежками, которые когда-то топтал босоногим мальчишкой. Уходил на выгон, где пас коров. Спускался к Бурлаковой кринице. Побывал в пожелтевшем байрачке.

Сверху светило нежаркое осеннее солнце. А он вспоминал другие поля — каменистые, покрытые рыжей пылью, изрытые окопами. И другое солнце — слепящее, знойное. Слышал разрывы снарядов, ощущал остервенелые пулеметные плевки, растекающиеся по броне...

Однажды он оказался на сырту, у старого, теперь уже совсем бескрылого ветряка. Сюда он прибегал к деду Ивану. Заглянул на подворье, увидел Мокеевну, окликнул ее.

Старушка ответила на приветствие, выжидающе посмотрела на него, осведомилась:

— Тебе кого надо-то, солдатик?

— Не узнаете?

Мокеевна еще раз из-под ладони окинула его подслеповатым взглядом, пожала плечами.

— Да что вы, бабушка?! — воскликнул Егор. — Пыжов я. Егорка.

Дряблое ее лицо сморщилось, глубокие бороздки перерезали его и

вдоль, и поперек. Выцветшие глаза помокрели.

— Одна осталась, — продолжала Мокеевна. — Одна-одинешенька. Веники вот вяжу на продаж. Жить-то надо. Спасибо, Елена потихоньку помогает. Самой тоже не сладко. Небось натерпелась страху. И Тимоша пострадал. И на Фросеньке окошилось. Иди, иди, Егорушка, пока лихой глаз тебя тут не приметил...

Со стесненным сердцем ушел Егор. Невыразимо жаль было эту безответную старушку, которая даже в горе печется о благополучии своих близких.

Об этом Егор сказал Тимофею, испытывая сумятицу разноречивых чувств.

А что мог ответить Тимофей, если с некоторых пор его самого одолевают тягостные сомнения. В свое время, уже снова работая на паровозе, он пытался переговорить с Изотом Холодовым, возглавившим райком. Изот резко прервал Тимофея и посоветовал придержать язык за зубами.

Чернее грозовой тучи ушел от него Тимофей, мысленно понося своего бывшего парторга отборной бранью.

Он, конечно, не знал, что после его ухода Изот достал из ящика стола письмо, клевещущее на Тимофея Пыжова и его жену — «пробравшуюся в партию дворянку, а ныне школьную дилехторшу», еще раз взглянул на знакомый почерк, медленно изорвал, бросил в корзину и вытер ладонь о ладонь.

Смещение Елены, последовавшее вскоре, Тимофей объяснял все той же причиной, по которой и его отчислили из Промакадемии. Он даже не мог подумать, что сделано это было в интересах самой Елены. Изот убрал ее с видного места, одновременно ублажая анонимщика: меры, мол, по письму приняты.

Да, многое Тимофею не ясно в последнее время.

— Может быть, недоверие ко мне — уже ответная реакция? — в раздумье сказал он. — Как можно доверять коммунисту, сомневающемуся в правильности действий компетентных государственных органов? Может быть, все правильно?

Егор наклонил голову, медленно заговорил:

— Меня ранило под Кордовой. В тот день мы шли в атаку без единого снаряда.

В воображении Тимофея вставали лихие кавалерийские рейды. Глухо стонала земля под копытами лошадей, звенели сабли, редкие артиллерийские разрывы расцветали черно-красными фонтанами. Он видел войну такой, какой она запечатлелась в памяти, и, хотя пытался, не мог представить, как в яростном отчаянном порыве навстречу орудийному огненному шквалу мчатся боевые машины и молчат их пушки.

— Мы давили гусеницами огневые точки врага, — медленно продолжал Егор. — Утюжили окопы. Нам ничего иного не оставалось. И нас уцелело совсем немного.

— Защитники республики с боями отходят на север, — сказал Тимофей. — Последние газетные сообщения.

— Да, одной отваги недостаточно, — отозвался Егор. — Силы далеко не равные. Но мы видели, как они бросают оружие, как бегут, оставляя позиции под натиском горстки храбрецов, как поднимают руки — эти хваленые вояки Гитлера и Муссолини. — Егор достал папиросу, размял ее в пальцах, задумчиво проговорил: — Остаюсь я, дядя Тимофей, на сверхсрочную службу. Будем готовиться. У меня почему-то такое предчувствие, что нам еще придется с ними драться.

39

По селу шел Маркел Сбежнев, во все глаза смотрел по сторонам, узнавал и не узнавал свою Гагаевку. Во многом она изменилась. Выползла из яра, потянулась новыми улицами по бывшему пустырю в сторону Алеевки. Дома добротные, все больше кирпичные, крытые черепицей, а то и этернитом. Ровными клетками сады распланированы. И провода тянутся во все концы — электричество, радиотрансляция.

Да, трудно признать Маркелу Крутой Яр. И не мудрено. Десять лет, день в день, отбыл свой срок. За это время ой-ой сколько воды утекло.

И радостно, и горько на душе у Маркела. Вот он снова на свободе, дома. Как мечтал об этом! Как торопил время!

Молча шел Маркел. Прошлое с жесткими нарами, конвойными, злобствующим кулачьем и босяками, работавшими рядом, не хотелось вспоминать. Настоящего у него еще нет. Надо все начинать заново. А каким станет будущее? И сколько его, этого будущего, осталось?

Молчал Маркел. Неразговорчивым стал. Все больше слушал, что жена говорит. А она ни на минуту не умолкает, глаз с него не сводит и будто изнутри вся светится. Встретила на вокзале, и забылись годы разлуки, тяжкое одиночество, бессонные ночи над рукоделием, чтоб заработать лишнюю копейку, накормить, обуть, одеть детишек — Саньку, Зосима.

Прошел мимо мальчонка, поздоровался.

— А этот, Мария, чей? — спросил Маркел.

— Да Яшка же Алешки Матющенка, — ответила она. Вздохнула: — Растут...

Те, кто знал Маркела, заговаривали, смотрели на него, как на выходца с того света, провожали удивленными и любопытными взглядами.

Встретился Емелька Косов.

— Кого я вижу! — закричал, полез обниматься. — С возвращением тебя, Маркел. Значит, оттрубил? Ну-ну. И то — пора уж. Мария заждалась. Молодец она у тебя, не при ней будь сказано. Ей-ей. Не то что моя шлюха Глашка. Небось помнишь такую? Только отлучился, а она, стерва, хвост в зубы и пошла подолом мести. — И слова не дал сказать Маркелу, заспешил: — так ты заходи по свободе, — пригласил к себе. — Как-никак, на одних харчах с тобой пробавлялись.

Маркел недоумевающе посмотрел ему вслед, перевел взгляд на жену:

— Что это он? Вроде и друзьями не были...

— Как же. Сидел в допре. За спекуляцию. Тож в свояки набивается... А про Глафиру брешет. Не таскалась она. За вдовца вышла и уже целый выводок ему наплодила. Со счета можно сбиться. В минувшем году еще одно появилось — чи пятое, чи шестое. Димкой звать. Потешной такой пацан.

Из переулка донесся топот, послышались зычные слова команды:

— Раз, два! Раз, два! Раз, два, три! Левой! Левой!

Молодой высокий голос повел:

Броня крепка, и танки наши быстры.

И наши люди мужества полны...

— Саня, Саня наш поет, — засуетилась Мария. — Слышишь, Маркеша? Его голос.

Припев грянул мощно, многоголосо:

Гремя огнем, сверкая блеском стали.

Пойдут машины в яростный поход.

Но песня оборвалась на полуслове. Санька увидел отца, невольно приостановился. В передних рядах колонны произошло замешательство.

— Что там такое? — повысил голос лейтенант. — Взять ногу. Рр-раз, два! Левой! Рр-раз, два! Левой!

Призывники выравнялись, пошли дальше.

— Пташка, кому говорю: левой, левой! — не унимался лейтенант.

Последний в колонне низкорослый парнишка засуетился, засеменил.

стараясь приноровиться ко всем.

— Горе ты мое, Пташка, — сказал ему лейтенант. — Весь вид портишь. — И когда наконец тому удалось пойти в ногу с остальными, скомандовал: — Сбежнев, запевай!

Санька махнул отцу и матери рукой, во всю силу легких запел:

Если завтра война, если завтра в поход.

Если черные силы нагрянут...

— В солдаты готовятся, — проговорила Мария. — На службу уже идти Сане.

Маркел не раз думал о том, как встретится с повзрослевшим сыном. Что скажет ему? Поймет ли его Санька? Другом будет или врагом? И теперь разволновался. Словно издалека, донеслись слова жены:

— А рядом с Саней Тимофея Пыжова сынаш — Сергей.

В памяти у Маркела всплыло далекое зимнее утро. И сам он, со скрученными назад руками, в окружении Громова и Недрянко. За санями бежит Мария — простоволосая, немая от горя. И плачущий Санька, путающийся в полах подвязанного кушаком зипунишка. А посреди заснеженного подворья, широко расставив ноги, стоит Тимофей Пыжов — суровый, непреклонный.

Маркел тряхнул головой, стараясь избавиться от этого видения, услышал удаляющийся, звучащий как клятва, голос сына:

Как один человек, весь советский народ За Советскую Родину встанет...

Молчал Маркел. Шел ко двору, к своей семье, и трудно было понять, о чем он думает, какие мысли роятся в его преждевременно поседевшей голове.

Книга третья ЛИХОЛЕТЬЕ

1

— Как же теперь? Что же теперь? — причитала Нюшка Глазунова, испуганно уставившись на мужа.

— Поживем — увидим, — хмуро отозвался Афанасий, избегая взгляда круглых Нюшкиных глаз. — Небось тоже люди... немцы-то. В восемнадцатом году...

— «Люди», — вмешался в разговор родителей Ленька. — Фашисты они, вот кто.

Афанасий резко обернулся к сыну:

— Нишкни, щенок! Чтоб я этого не чул! Понял?!

Ленька махнул рукой, отвернулся к окну. Что он мог сделать в свои шестнадцать лет? В сестренке тоже не находит поддержки. Вон сидит и смотрит на него такими же, как у матери, глазами-пуговками. Всего на год старше, а воображает. Эх, поскорей бы ему вырасти...

Нюшка скорбно качала головой. Нынче утром прибегал Иван. Впервые заявился с тех пор, как ушел из дому. «Собирайтесь! Быстрее собирайтесь, — заговорил взволнованно. — Уводим последний эшелон». Не принял Афоня руку сына. Заупрямился. «На погибель остаетесь! — с болью в голосе воскликнул Иван, — О детях подумайте!» — «Не твоя забота, — отрезал Афанасий. — Своих будешь жалеть, как обзаведешься». — «Ба-тя...» — Иван стиснул зубы. Запрыгали желваки на скулах. Ни с чем ушел. Обнял ее, Леньку, Нинку... Все оглядывался, пока не скрылся за поворотом.

— Ой Афоня, страшно мне... — продолжала Нюшка. — Ой, тикать надо было.

— Куды?! — вызверился на нее Афанасий. — Хату бросать?! Хозяйство?! — И уже тише; — Нет уж. Перебьемся как-нибудь. Не только мы остаемся...

Кондрат Юдин рассказывал Ульяне:

— Ка-ак рвануло! И нет депа. Было и нету. А потом резервуар. Тот, что паровозы поит. Ка-ак грохнет!

— Боже мой, боже мой, — сокрушалась Ульяна.

— А что? — ершился Кондрат. — Супостату оставлять? Слыхала, что говорили по радио? То-то же. Все надо сничтожать, чтоб врагу не досталось.

— Труды человеческие гинут.

— Э, ничего, мать. Отстроим. Главное не дать ему попользоваться нашим же добром. Малость очухаемся и погоним назад.

— Далеко он зашел. Ой далеко.

— А ты понятие имей, — рассердился Кондрат. — Забыла, как Герасим писал? От внезапности это, вот в чем стихия. К примеру, иду я себе и ничего такога не держу на уме. А из-за угла злодей мешком или еще чем — трах! Ясное дело, памороки забьет. А как придешь в чувствие — тут она, злость, и появляется.

— Може, надо было уехать, как начальник советовал?

— Опять за свое! — в сердцах воскликнул Кондрат. — Ну, кому, какому дурнявому фрицу мы, старые, спонадобимся? Вернул тот эваколист. Кто помоложе, кажу, тех вывозите. Мы и здесь своих дождемся.

— Вроде бы верно рассудил, — вздохнув, сказала Ульяна. — А все же муторно, Кондрата, на душе. Муторно.

— Токи, мать, без паники, — важно проговорил Кондрат.

Он достал из ящика комода перевязанные тесемкой Геськины письма. В тридцать девятом проводили его на службу. В этих письмах вся армейская жизнь Геськи. Летчиком стал. Истребителем. Вот и фотокарточка. В петлицах — по кубику и пропеллеры. На груди — орден Боевого Красного Знамени. «Не так страшен черт, как его малюют, — написал в последней своей весточке. — Теперь мы знаем, как фашистов тоже можно в гроб вколачивать:».

Любимое это занятие Кондрата — пересматривать Геськины письма. Сначала они в конвертах приходили: обстоятельные, подробные. Вот в этом Геська едет к месту службы. С дороги пришло. Тут описывает, как их сводили в баню. Оттуда они уже вышли в обмундировании и не узнавали друг друга. Здесь по дурости три наряда вне очереди схлопотал. В голубом — Геська принимает присягу. В синем — курсант полковой школы. В розовом — просит узнать адрес Сергея Пыжова и будто невзначай о Людке Кириченко справляется... Потом ускоренные курсы подготовки пилотов. И вдруг война. За четыре с половиной месяца прислал Геська всего два треугольничка и самодельный пакет с фотокарточкой и короткой запиской. А теперь вовсе ничего не будет. Сегодня прошли мимо Алеевки и Крутого Яра последние отряды наших бойцов. В спешке отправился эшелон эвакуированных...

Сидит Кондрат за столом — маленький, словно усохший, сутулится над письмами, теребит редкую бороденку...

У Ремезов происходил свой разговор.

— Сбегли партейцы, — злорадно кривила губы Степанида. — Кишка тонка оказалась супротив настоящей силы. Это им не с безоружными воевать, как в тридцатом годе.

— Как оно еще обернется, — возражал более осторожный Петро.

— Как бы не обернулось, все больше порядку будет, — стояла на своем Степанида. — Хозяева идут.

— Так-то оно так, — раздумчиво цедил Петро.

Вечерело. Они не зажигали огня — экономили керосин. Теперь без электричества придется обходиться.

— Кабы свои хозяева, — продолжал Петро. — А то ведь ни бельмеса не поймешь. Что не так сделаешь — к стенке поставят.

— Столкуемся, — уверенно проговорила Степанида. — Хозяин хозяина всегда разумеет.

Таня молча слушала разговор родителей. Во всем она еще по-детски полагалась на них. И все же не могла унять дрожи. Что-то страшное таило в себе это слово — чужеземцы.

Глухо зарычал пес, гремя цепью, кинулся к калитке.

— Кто-то пришел, — прошептала Таня, прислушиваясь и часто моргая.

Пес яростно рвался с цепи. Петро и Степанида переглянулись.

— Кого там еще принесло? — проворчала Степанида.

Петро пошел к воротам, шикнул на кобеля.

— Кто там? — спросил.

— Свои, откройте, — донесся из-за двери незнакомый голос.

Петро приник глазом к щели в заборе. Увидел грязного, оборванного, заросшего щетиной солдата с тощим вещмешком в руке. Взгляд его — колючий, диковатый. Левый угол рта дергался.

— Свои все дома, — отозвался Петро. — Иди своей дорогой подобру-поздорову.

— Ничего себе принимаешь, — сказал стоявший за воротами. — А я-то спешил приветик из Сибири передать.

— Откуда? — переспросил Петро, почувствовав необъяснимое волнение. Что-то смутно знакомое проглядывало в облике этого парня.

— Да открывай же, Петро, — продолжал пришелец. — Григорий я, Пыжов. Неужто не узнаешь?

— Гриш-ка, — выдохнул Петро. Проворно откинул щеколду. — Ух ты ж, оказия какая. Входи, входи.

— Ну и кобель у тебя. Зверь.

Петро поспешно захлопнул калитку, загнал пса в будку.

— Гляди, Степанида, кто к нам прибился, — заговорил, входя в дом.

Степанида уже зажгла лампу. Подсвечивая ею, пытливо посмотрела на солдата.

— Постой, постой... — Удивленно вскинула брови. — Неужто Гринька?!

— Он самый, сестрица.

— Ой Гринь! — кинулась к нему Степанида. — Какими судьбами? Да раздевайся же! — забегала, засуетилась. — Наши-то как? Вот не ожидали, не думали свидеться.

— А это Танюха? — проговорил Григорий. — Выросла. — Шагнул к ней. — Здравствуй, племянница.

— Здравствуйте, — тихо, несмело ответила Таня.

— Выросла, — согласился Петро. — Ты вот тоже поднялся.

— Поднялся, — кивнул Григорий. Взгляд его оставался колючим, диковатым. Левый угол рта дергался.

— Как же там наши? — повторила Степанида.

Григорий не ответил.

— Выпить найдется? — спросил.

В глазах Степаниды — осуждение.

— Аль пристрастился уже?

— Кто ж ее не пьет? — усмехнулся Петро. — Разве только тот, у кого не за что да кому не подносят. — Выставил бутылку самогона, осуждающе глянул на жену. — Парень небось торопится, чтоб не отстать от своих, а ты с нравоучениями суешься.

Григорий зло усмехнулся, выпил.

— Баста! Наотступался! — Повернулся к Петру: — Не угадал. Торопиться-то больше некуда. Догонять мне их не с руки.

У Петра даже дух захватило.

— А как вернутся? — еле вымолвил.

— То им уже все, — сказал Григорий. — Гроб с покрышкой. Против танка с трехлинейкой не повоюешь. Вон куда доперли. Месяц-два и — капец войне. Блицкриг.

— Так-так, — закивал Петро. А в глазах — беспокойство, тревога. — Каков же он, нынешний немец?

— Немец как немец, — ответил Григорий. — Комиссаров не терпят. Партийцев. Еще евреев. Спуску им не дают. Остальных не трогают.

— Вот видишь, Петя, — вмешалась Степанида. — Ежели и Гриня не забоялся остаться, чего ж нам тревожиться.

В свое время Степанида окрестила Гришку пригульным вылупком. А теперь братцем кличет. Видит в нем что-то от своей натуры.

— Как же вы жили там, в Сибири? — не терпелось Степаниде.

Петро разлил по стаканам оставшийся самогон.

— Ко времени посуду наполнил, — сказал Григорий. — Помянем Михайлу.

— Помер? — сплеснула руками Степанида. — Давно? От чего помер?

— Кокнули, — проронил Григорий. — Еще туда ехали.

— Как же это? За что?

— Нас везли в товарных вагонах, — начал рассказывать Григорий. — За Урал уже перевалили. Не спал я, когда он с жинкой шептался. «Мне, — говорит, все равно терять нечего. Тимошку порешу, а там будь, что будет». Отговаривала его Анна. Просила остаться. Не послушал. Бежал. Может, ушел бы, так пуля догнала. — Гришке снова судорогой свело угол рта. — Немного не добежал до леса.

— Царствие небесное, — перекрестилась Степанида, не очень близко к сердцу приняв весть о смерти брата. Запомнила, как Михайло обошел ее и Петра с батиным наследством, как палил по ним из ружья. Скорее для вида сказала: — Горе-то какое. Значит, овдовела Анна. — И полюбопытствовала: — Ну, а ты как?

Григорий отвел наполненный хмельной одурью взгляд, мрачно проронил: .

— Сам по себе живу.

На костлявом лице Степаниды заиграл румянец. В глазах не зрачки — шипы острые.

— Верно, братец, — согласно закивала, — ля себя надо жить. Правильно это ты сообразил.

За окном сгустилась тьма. Землю окутал тихий вечер на редкость сухой и теплой осени.

— Завтра, наверное, вступят, — проговорил Григорий. — Совсем малый заслон прикрывал наш отход.

Степанида встрепенулась.

— Ох, боже мой! Засиделись. — Быстро глянула на мужа. — Пора, Петя, а то как бы в дураках не остаться.

— Ты о чем? — спросил у нее Григорий.

— Так ведь все растащут.

— Добра много брошено, — пояснил Петро. — Грех не попользоваться.

— То так, — согласился Григорий. Поднялся из-за стола, сыто потянулся, сорвал с себя гимнастерку. — Ну-ка, давай мне во что переодеться. Подсоблю.

...Дымились руины депо и резервуара технической воды. Горел пакгауз. В красных сполохах пожара сновали черные тени: кто побойчей и предприимчивей, выхватывали из огня невывезенное зерно. Какие-то люди шныряли по поселку, вламывались в оставленные дома, что-то тащили, в три погибели сгибаясь под тяжестью, храпя от натуги. Тарахтели в ночи тачки.

Петро выехал со двора подводой. Покатил прямо к складу. Уж он знает, где что лежит.

— Это мы, Гринь, мигом сообразим, — сказал своему нежданному помощнику...

По-разному ждали гагаи чужеземцев. Маркел Сбежнев тяжело ворочался в постели, вздыхал, вставал попить и снова укладывался. Сон не приходил, как и к Марии, притаившейся рядом с ним. В другой комнате похрапывал Зосим — второй сын. Что ему? Молодое, беспечное. По-старушечьи кряхтит и вовсе ничего не понимающая годовалая дочка, появившаяся на свет белый совсем некстати. На радостях, что снова вместе, не опомнились с Марией, как приобрели.

Спят домочадцы. Кажется, навалилась дрема и на выбившуюся из сна Марию. А Маркела заполонили думы — черные, безрадостные, тревожные. И не отпускают.

Вернувшись из заключения, он не стал проситься в колхоз, не мог. Сунулся было на транспорт — не взяли. На кирпичном заводе тоже отказали. Требовать? Настаивать? Добиваться?.. Не с его репутацией. Срок-то он свой отсидел. Да ведь в приговоре еще пять лет «поражения в правах» значится. Кому он такой нужен? Кто за него вступится? Тогда, пожалуй, лишь в Емельке Косове нашел Маркел сочувствие и участие.

«Не тужи, — прослышав о его беде, говорил Емельян. — Я вот не пропал. Спасибо допру, — криво усмехнулся он, — специальности обучил. Небось и ты не сидел склавши руки».

Пришлось Маркелу зарабатывать на жизнь тем, что брался людям дома кирпичом обкладывать. Последнее время многие строились. Недостатка в заказах не было. А дело свое Маркел постиг в совершенстве, выводил стены добротно, со вкусом. Каждый застройщик норовил заполучить его, переплатить, лишь бы до дождей управиться.

Никого Маркел не брал в пай. Подручным Зоська у него работал. За сезон успевали хорошие деньги зарабатывать. Шестнадцать Зосиму перед войной стукнуло, а он уже два года по-настоящему трудится. Окреп, раздался в плечах. Пожалуй, в силе и старшему — Саньке, — ушедшему в армию, не уступит.

Безбедно жил Маркел, а душевного удовлетворения все равно не было. Нет-нет и подступит к сердцу злая обида: «За что?.. Почему со мной так несправедливо обошлись?»

Он и себе не хотел признаваться в том, что отчасти сам повинен в случившемся. Не хватило ему сил до конца стоять на своем, отмести клевету.

Та ночь все решила в судьбе Маркела, зловещей тенью нависла над всей его жизнью. И сейчас напомнила о себе: «Достойных вывезли в тыл, а ты клейменый. Где денешься — не велика потеря».

Маркел все больше ожесточался. Лучше бы ему и не видеть, как уезжали эвакуированные. Нет, приперся.

— Ладно, Маркеша, — тихо заговорила Мария. — Что уж тут вздыхать. Будем на лучшее надеяться.

— На лучшее?..

И умолкли. Лежали в темноте с открытыми глазами, прислушивались. В хате жарко — из-за малой пришлось печь протопить. Теперь Маркел не знает, куда себя деть. На душе хмурь — то ли от духоты, то ли от тяжких и беспросветных, как эта ночь, мыслей.

Не спала и Антонида Пыжова. Выбившись из сил, уже не выскакивала, не сновала под дверью Фросиной горницы, не заламывала руки. Сидела угнетенная, сломленная обрушившейся бедой, тупо уставившись на образа, подсвеченные лампадкой, и лишь повторяла:

— Ох, боже мой. Царица небесная, не обойди своей милостью...

...Это она, Антонида, прибежала к уже отправляющемуся поезду, отыскала Дмитрия Саввича, бросилась ему в ноги: «Спаси! Дочь спаси!»

«Что с ней?» — скорее по привычке осведомился Дмитрий Саввич, устраивавший в вагоне семью.

«Ой доктор, Фросенька умирает! Не разродится! Никак не разродится!» — кричали в ней материнская боль и отчаяние.

Нет, Антонида не знала, какие мысли пронеслись в голове Дмитрия Саввича. Он нахмурился — и у нее упало сердце. А потом уловила подбадривающий, обнадеживающий взгляд. Еще не смея поверить, вымученно, сквозь слезы улыбнулась ему, столпившимся вокруг людям. И вдруг увидела наполненные ужасом глаза докторши, услышала ее крик: «Митя!»

«Да-да, — повернувшись к жене, сказал он. — Ты права. Я не могу не остаться. — Поцеловал сыновей, обнял ее, шепнул: — Береги детей. — И, уже выпрыгнув из вагона, пообещал: — Я догоню вас! До-го-ню!...»

Он и в самом деле надеялся вскоре освободиться. Поторапливал еле успевающую за ним Антониду, на ходу спрашивал: «Давно началось? Кто-нибудь есть возле нее?»

«Вторые сутки, родимец ты мой. Вторые сутки мается, — отвечала Антонида. — Ото как попала под бомбу, так и началось».

«Под бомбу?» — не понял Дмитрий Саввич.

«Ну как налет был, третьего дня. Бежала она к погребу, а в огороде бомба упала... Не доходила. Мы ж эвакуироваться собирались».

«Ранило?» — обеспокоился Дмитрий Саввич.

«Целенькая, целенькая, — поспешила заверить его Антонида. — Бог миловал. Ни царапинки нет. Кинуло ее, бедную, тем взрывом... А хлопочет над ней хозяйка наша, Лидоровна. Роды ей не впервой принимать. Почитай, все наши бабы сквозь ее руки прошли, когда больницы-то не было. И у меня принимала. Да вот с Фросенькой чтой-то не так. Ой, не так. Как бы эта бомба не навредила».

Дмитрий Саввич немного успокоился — все же знающий человек находится у постели роженицы, а опытные повитухи, как правило, неплохие акушерки. Небось старая Русь только им и обязана, что не оскудела людьми.

Он вошел в горницу вслед за Антонидой и остолбенел. Две старухи давили живот роженицы свернутой простыней. Фрося была без сознания. Мертвенная бледность залила ее осунувшееся, измученное лицо с глубоко ввалившимися закрытыми глазами.

«Что вы делаете?! — ужаснулся Дмитрий Саввич. Кинулся к ним. — Вон! Вон отсюда!»

«Убили! — заголосила Антонида, припав к холодной, безжизненной руке дочери. — Убили голубку мою!»

« «Раскудахтались, — отступая, проворчала бабка Пастерначка. — Ничего с ней не станется».

Следом поспешила ее помощница, стороной обходя разгневанного доктора. А Дмитрий Саввич отослал Антониду за Гуровной, озабоченно склонился над Фросей, большими пальцами приподнял веки, заглянул в глаза. Потом переложил руку на ее запястье, уловил еле прощупывающийся пульс.

Состояние роженицы было очень тяжелым. Требовалось немедленное вмешательство: взбодрить сердце инъекцией или хотя бы дать понюхать нашатырный спирт. Но Дмитрий Саввич и этого не имел возможности сделать. Ничем не мог помочь Фросе.

Беспомощность обострила его чувства, заставила изворачиваться ум. И решение пришло. Он ударил Фросю по щеке ладонью — еще не в полную силу, невольно щадя ее строгую, скорбную красоту. Но тут же озлился на себя, понимая, что так ничего не достигнет. Более жестокие пощечины привели Фросю в чувство. Она застонала, открыла глаза.

«Вот, вот. Умница. Давно бы так, — возбужденно говорил Дмитрий Саввич, смоченным полотенцем вытирая лицо роженицы, грудь. — Ты что же это выкомариваешь?.. Ну-ка, ну-ка, глубже дыши. Еще глубже!» — повысил он голос, стараясь подчинить ее своей воле.

Пришла Гуровна и тут же поспешила в больницу за шприцем, лекарствами, инструментарием, потому что о транспортировке Фроси не могло быть и речи.

Дмитрий Саввич забыл о семье, которую обещал догнать. Совершенно потерял представление о том, что происходит за стенами этого дома. И даже война отодвинулась куда-то на задний план, существовала лишь где-то в подсознании смутным, тревожным чувством нависшей опасности.

Дмитрий Саввич был занят Фросей. Он столкнулся с небывалым случаем в своей уже немалой медицинской практике — контузией ребенка в утробе матери. Пока что ему удалось отвести угрозу. Он сделал все, от него зависящее, все, что можно было предпринять. И сознавал тщетность своих усилий. Но еще надеялся сохранить ребенка, твердо решив бороться за него до тех пор, пока это не будет угрожать жизни матери.

Дмитрий Саввич внимательно, настороженно следил за состоянием Фроси, а сам подбадривал ее, пошучивал:

«Молодцом держимся. Так и надо. Теперь остановка за малым — родить. Не буду же я за тебя рожать. Верно? Ты уж сама постарайся, пожалуйста».

Фрося вскрикивала от новых приступов боли и замирала, сцепив зубы.

«Опять фокусничаешь?! — гремел на нее Дмитрий Саввич. — Сейчас же кричи!»

«Ты слухай, что доктор кажет, — ласково говорила Гуровна, поглаживая ее плечо. — Кричи, милая. Все бабы кричат, рожая. Только и спасение в этом...»

...Сразу за окнами начиналась густая дегтярная темень. Слабая полоса света керосиновой лампы лежала на полу в ногах у Антониды. Она сидела под дверью, шептала побелевшими губами:

— Матерь божья, сглянься, помоги моей доченьке...

...А во флигеле, где жил Семен Акольцев, сутулился над столом Алексей Матюшенко, вспоминал последний разговор с Изотом Холодовым. Тогда Изот предложил ему остаться в тылу. «Твое дело о приеме в партию мы рассмотрели, — говорил Изот. — Но если согласишься остаться в подполье, билет выдадим потом. Уж больно ты подходящий человек. Знают тебя как беспартийного. Должность у тебя незаметная. Сможешь работать на легальном положении. А это очень облегчит выполнение заданий». И Алексей согласился. Его утвердили на заседании бюро.

Уже потом, с глазу на глаз, Изот сказал Алексею, что с ним будет работать Семен Акольцев, недавно с таким шумом исключенный из партии. «Пусть это тебя не смущает, — добавил Изот. — Исключение фиктивное. С Семеном договорено. Ни одна живая душа не знает об этом, даже члены бюро». И еще Изот сообщил Алексею, что о его назначении известно подпольному обкому, что к нему будут приходить верные люди с инструкциями и для корректировки совместных действий. В заключение показал пароль и отзыв. Велел запомнить, а бумажку сжег.

Матюшенко понимал всю сложность порученного ему дела. Центральный Комитет призывал так повести борьбу на временно занятой врагом территории, чтобы земля горела под ногами у оккупантов. Конечно, Матюшенко отлично видит свои возможности. О широкой партизанской борьбе, учитывая местные условия, не может быть и речи. Однако небольшие диверсионные группы и даже одиночки могут наносить ощутимый урон противнику.

Теперь он сидел с Семеном и ждал еще одного своего помощника — Анатолия Полянского. Сегодня они должны договориться окончательно распределить обязанности, наметить явки. Анатолию он думает поручить транспорт. В свое время на дрезине работал. Знает все выходы и входы. Ему и карты в руки. А Семену...

— Отже, крім усього іншого, береш на себе хутори, — сказал Матющенко. — Придивись до хлопців, дівчат.

— Это уж как набудь провернем, — отозвался Семен.

— Як-небудь не можна, — строго заметил Матющенко. — Гарячкувати нічого. Обережно треба діяти.

Семен пыхнул папиросой, всем своим видом показывая полное презрение к опасности. В свое время его так и не взяли в армию из-за плоской стопы. Даже с воинского учета сняли. Но уж теперь...

— Помилятись ми не можемо, — продолжал Матющенко. — Десь щось зробимо не так — амба.

— Что ж, — пожал плечами Семен. — Человек вообще умирает всего один только раз. А уж если умирать, так с музыкой.

Матющенко внимательно посмотрел на собеседника, насмешливо проронил:

— Е, та у тебе, хлопче, кавардак у голові. — И, посерьезнев, внушительно продолжал: — Нас залишили тут не для того, щоб умирати, — з музикою, як ти кажеш, чи без музики. Нас залишили нести смерть ворогам, піднімати людей на священну війну проти окупантів. І треба пам’ятати, що ми відповідаємо за життя тих, хто нам довіриться.

— Разве возможна борьба без риска? — перебил его Семен.

— Ти говориш зовсім не про те, — возразил Матющенко. — Ми не маємо права своїми непродуманими діями ставити під загрозу ні себе, ні своїх товаришів. Саме це прошу мати на увазі, — голос Матющенко прозвучал требовательно, непреклонно.

— Есть запомнить, — отозвался Семен. Помолчал и добавил: — Все равно покажем фрицам кузькину мать.

— Ще раз кажу: по-дурному не ризикувати, — предупредил Матющенко. — Бо... доведеться обходитись без тебе.

Он не шутил, не угрожал. Он требовал собранности, дисциплины, беспрекословного повиновения. Только в этом случае можно надеяться на успешное выполнение задания. И Семен понял это.

— Сделаю все, что нужно, — твердо сказал он.

— От так, — удовлетворенно проговорил Матющенко.

Он уверен в этих ребятах. И Семена, и Анатолия давно знает. Семен — горячая голова. Придется все время в руках держать. Анатолий же — хитрей, сдержанней, но не менее преданный и решительный. Теперь уже через них надо расширять подполье, привлекать к активному сопротивлению оккупантам как можно больше людей.

Семен вышел из флигеля и тотчас вернулся обеспокоенный.

— Над Крутым Яром зарево. Что-то горит. Может, потому и задерживается Анатолий?

Матющенко помолчал, посмотрел на часы. Никакие обстоятельства не должны задержать Анатолия. Время у него еще есть в запасе.

Семен снова выскользнул за дверь. Ночь полнилась шорохами, невнятными, приглушенными звуками. В отдалении послышались осторожные шаги. А когда во мраке вырисовалась фигура идущего, Семен узнал Анатолия.

— Ну, що ж, — кивнув вновь прибывшему, проговорил Матющенко, — будемо починати...

В эту ночь уходила из Крутого Яра Глафира. Уводила детей, как уводит птенцов степная птица, почуявшая опасность.

Евдоким с первого дня на войне. Расставаясь, они обо всем дотолковались. Договорились даже о том, как жить Глафире, если скосит солдата пуля. А вот что придет война к родному порогу — не думали, не гадали. Теперь Глафире самой пришлось принимать решение.

Нет, она не могла здесь оставаться. Встретила на улице бывшего своего мужа и поняла — надо бежать. Зверем посмотрел на нее Емелька. В случае чего, от кого ждать помощи, поддержки? К родственникам на дальний хутор отправилась, прихватив детишек.

Пятеро их у Глафиры — мал-мала меньше. Пятый — Димка, секретарский сынок. Димку Игнат Шеховцов передал Глафире, когда Громовых арестовали, пообещав со временем забрать.

Верно, приходила Дарья за дитем. А что ж его, бедного, мытарить, от компании отрывать? Как родной рос среди Глафириных детишек. Мамкой называет. Своих-то не помнит.

«Мне не в тягость, — возразила она. — Одним меньше, одним больше — какой счет?»

Дарья было заупрямилась, мол, им на старости тоже не помешает. Только не отдала Глафира Димку. Теперь несет его на руках. Какой с него ходок в четыре годика? А все ж что-то неладное чувствует своим крохотным сердечком. Обхватил ее шею, притих. Остальные сзади поспешают — испуганно таращат глаза в темноту, спотыкаются. Николка последним идет. Самый старшенький среди них. Но и ему хочется ухватиться за материн подол. Ему так и кажется, что вот-вот кто-то настигнет его, схватит. И он все время оглядывается. В неполные десять лет трудно быть храбрым, когда за спиной крадется военная ночь.

Огородами, пустошами вывела Глафира детей за околицу, радуясь, что никто не видел их бегства. Еще раз заглянула в черный зев яра. Там оставила она дом, выстроенный с Евдокимом перед самой войной, свои радости и горести. Осталась Люда, не пожелавшая уходить с ней.

Поднялась она, повзрослела и словно отодвинула от себя Глафиру. Все реже приезжала из института. Сначала каждое воскресенье наведывалась, а потом — лишь за деньгами да за продуктами. Даже отцу дерзила, не говоря уже о ней, мачехе, детишкам ласкового слова не находила.

Не знала Глафира, чем объяснить такую перемену в неродной дочери. Угождала ей, ни в чем не перечила, а прежнего не могла вернуть. Все трудней становились их отношения. Окончила Люда институт, стала учительницей, и вовсе отошла от Глафиры, от семьи. Только и того, что жили под одной крышей.

Помалкивала Глафира, ничего не говорила мужу, чтоб не огорчать его, не накликать еще худшего. Но Евдоким и сам чувствовал: неладно с дочерью, как чужая в их доме. А ничего не мог поделать. Не рад был затеянному разговору — Люда обвинила его в том, что забыл ее покойную мать ради чужой женщины. И лишь успокаивал Глафиру:

«Не зважай. Воно ж ще дурне. Переказиться».

Нет, не сбылась надежда Евдокима. После его отъезда совсем не стало с Людой никакого сладу. Отчужденно встретила предложение бежать из Крутого Яра. Обмолвилась было Глафира, что небезопасно девушке оставаться одной, что до беды не далеко — даже слушать не захотела, зло кинула в ответ:

«Не вам меня учить!..»

И вот уходит Глафира, уносит тоску и страх за нее, за Люду. Случись с ней что в страшной коловерти — каково будет ей, Глафире? Что скажет Евдокиму? Чем оправдается? Тем, что себя спасала ради того, чтоб сохранить детей? А Люда разве не ребенок? Взрослый, строптивый, чем-то озлобленный, во многом непонятный, но тоже ребенок. За нее Глафира в ответе так же, как и за остальных. Если с ней случится беда — не простит себе Глафира, никакие оправдания не помогут...

Притих Крутой Яр, затаился, словно надеясь остаться незамеченным, обойденным и нетронутым военным вихрем. Только не схорониться ему. Нет. Стоит на виду, схваченный огненным обручем. На западе в полнеба полыхают зарницы. Но это вовсе не отсветы далекой грозы, а вспышки орудийных залпов в ночи. Позади — зарево пожарища освещает другую половину небосклона. Горит Югово. Мучительно и долго умирает город. Взрывы сотрясают напряженную тишину, и черный дым клубится на осеннем ветру.

Подступает к Крутому Яру война. Все ближе, явственней слышен ее угрожающий рык, будто против этого беззащитного клочка земли ополчилось зло всей планеты, будто на нем сосредоточилась вся существующая в мире ненависть.

И замер Крутой Яр, оцепенел, оставшись один на один с надвигающейся бедой.

Глафира тяжко вздохнула, пересадила Димку на другую руку, заторопила нахохленных, сгрудившихся возле нее детишек:

— Идемте, милые. Идемте, мои горобчики...

2

Поезд уходил все дальше от Алеевки, прячась в складках местности, ныряя в посадки, петляя на закруглениях, словно путал следы. Мелькали телеграфные столбы с онемевшими, кое-где оборванными проводами. Маячили ослепшие светофоры. Не пели рожки будочников, не развевались на ветру их флажки. И не проносились с грохотом встречные поезда. Безлюдье. Будто все вымерло на этой еще недавно такой шумной, такой оживленной магистрали.

Тимофей вел состав, надеясь лишь на интуицию. Он настороженно всматривался вперед, готовый к любой неожиданности. На душе было горько, тяжко, тревожно.

Отчисленный из Промакадемии, Тимофей возвратился домой и снова пошел в депо. Однако к нему уже не было прежнего отношения. Встретили холодно. Почти все его бывшие ученики уже водили паровозы серии «ФД». Его же послали на «эховский». И не в поезда, а вывозить песок из алеевского карьера. Работа — не бей лежачего. Пригонит платформы или пульманы и ждет, пока загрузят. Потом в товарный парк их доставляет. И опять отстаивается, покуда подготовят новую партию порожняка. Больше небо коптит.

А совсем рядом кипела иная жизнь. На Ясногоровку и в противоположную сторону — на Гришино — спешили поезда — нетерпеливые, порывистые, и их горячее дыхание обдавало Тимофея, кружило ему голову. Им давали «зеленую улицу». Тимофей ждал на выходе железнодорожной ветки, вклинивающейся в магистраль, уступая дорогу, и смотрел вслед с восхищением и грустью, как смотрят на улетающих вдаль журавлей.

Мучительно долго тянулся первый день. Тимофей хмурился, молчал. За всю смену, может быть, и сказал своему помощнику Иллариону Чухно каких-нибудь десяток слов. А после работы даже будто с радостью согласился «обмыть» упряжку.

Они пришли в буфет, заказали по двести граммов водки, по кружке пива. Но и выпив, Тимофей не мог избавиться от невеселых мыслей.

А помощнику водка развязала язык. Он вообразил, будто Тимофей считает ниже своего достоинства разговаривать с ним, бывшим парторгом депо.

«Брезгаешь, да? Нос воротишь? А я тоже механик, ежели хочешь знать! — И хотя Тимофей не противоречил, запальчиво продолжал: — Да, механик! Разорвал состав — снова в помощники угодил. А все ты!»

Тимофей с интересом взглянул на Иллариона.

«Зачинатель», — с издевкой продолжал тот. — Не выпрись со своими тяжеловесами, я и сейчас бы за правым крылом ездил».

Тимофей вспыхнул:

«Надо голову иметь, чтоб водить тяжеловесы».

И тотчас Илларион поддел:

«Если такой умник, что ж на вывозке очутился?»

Ноздри Тимофея дрогнули, глаза сузились. Тугой волной накатился гнев. И сразу же схлынул. Тимофей потупился. На лоб упала мягкая поседевшая прядь.

Он хмелел медленно, но глубоко, впервые с таким самозабвением отдаваясь во власть алкоголя. Хотелось стряхнуть навалившуюся невидимую тяжесть, уйти от самого себя, забыться. А облегчение не приходило.

«Так что нечего заноситься. Оба по зубам схлопотали, — насмешливо продолжал Илларион. — Одним миром мазаны».

«Нет, не одним, — упрямо качнул головой Тимофей. — Ты шкура. Тебе лишь бы за правым крылом утвердиться. Потому и правильно, что нагнали. Не умеешь — не лезь».

«А тебя как сковырнули, правильно или нет? — издевался Илларион. — Небось орден не носишь?»

Тимофей не нашелся, что ответить. В памяти всплыло заседание партбюро Промакадемии, в ушах зазвучали жесткие, беспощадные слова: «За орден прячешься? И не у таких снимали награды». Не станет же он объяснять, что после того разговора не может появляться на людях с орденом.

«То-то же», — самодовольно подытожил Илларион.

Еще не совсем Тимофей пропил рассудок. Хватило здравого смысла оставить Иллариона в покое. Расплачивался, уже плохо соображая, что делает. А пока шел домой, совсем опьянел. Ввалился, еле на ногах удерживаясь. «Что уставилась?! — нашумел на Елену, встретив ее испуганно-недоумевающий взгляд. — Давно не видела? — Уронил фуражку, качнулся, осел на скамью у кухонного стола. — Ну? — глянул на нее мутными, невидящими глазами. — Не нравится?»

«Укладывайся, Тимоша, — голос Елены дрогнул. — Давай помогу раздеться».

«Нет! — Тимофей, как бы отстраняя ее, выставил вперед руку. — Ты скажи, кто я? Механик? Не-е. Извозчик!.. И не поездку обмывал, а упряжку. У-пряж-ку!»

Елена попыталась его успокоить.

«Вот тут саднит», — ударил он кулаком себя в грудь.

«Пройдет, — сказала Елена. — Все пройдет, уладится...»

Тимофей грубо оборвал ее:

«Что ты понимаешь?.. «Уладится», — передразнил ее. — Суешься со своими интеллигентскими штучками. Тошно слушать».

Будто ударил Елену. Жена отшатнулась, закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Она не видела, как из своей комнатушки вышел Сергей. Бледный, взволнованный, он заслонил ее собой.

«Ты, батя, маму не обижай».

В это мгновение он напоминал молодого волчонка, впервые показавшего, что и у него есть клыки.

...Тимофей высунулся из окна паровозной будки, бросил прощальный взгляд в сторону исчезающей за гребнем холма Алеевки и снова стал всматриваться вперед. А мыслями возвратился к прежнему, к пережитому.

Вспомнился Сергей, и снова Тимофею стало не по себе. В стройбатальон попал сын. За далекий Полярный круг. Ромка Изломов, с которым Сережка вместе призывался, попал в Морфлот, Герасим Юдин — в авиацию. Стрелковые, танковые, артиллерийские части пополнили крутоярские ребята. Лишь Сережка-

Нет, сын не жаловался. Восторгался северным сиянием, снежными буранами, океаном, ревущим у скал. Касаясь службы, был немногословен. Но иногда проскальзывало: «Уже третий день не работаем. Пурга. В двух метрах ничего не видно». Или: «Эту землю взять не просто. Вечная мерзлота! Бьем шпуры раскаленными на кострах ломами и рвем взрывчаткой».

С закрытием навигации почти совсем обрывалась с Сережкой связь. «Почту к нам привозят на оленях раз в месяц», — писал он. С первых дней войны стали работать по шестнадцать часов в сутки. И ночевали на объектах, и еду им туда доставляли. Сергей бодрился. «Зато уж такие «штучки» отгрохали!» И тут же: «Скорее бы на фронт!»

«Бедный мальчик, бедный мальчик», — сокрушалась Елена, читая между строк, как трудно ее сыну.

Но Тимофей не выдавал своих чувств, успокаивал жену: «Ничего, ничего. Он у нас не неженка. Крепче будет».

...Степными дорогами отходили сильно потрепанные в боях воинские части. Устало шагали бойцы, словно неся на своих плечах тяжесть поражения.

По большаку, протянувшемуся вдоль железнодорожного полотна, пылили беженцы, на подводах, на тачках везли детей, самую необходимую утварь, гнали скот.

Тимофей печально смотрел на этих людей, покинувших родные места. Вот и он отправился в далекий, неведомый путь вместе с разместившимися в поезде односельчанами. Среди них и Елена — друг, жена, разделившая с ним его нелегкую судьбу. И начальник эшелона Изот Холодов — секретарь райкома. Он стоит рядом, думает о чем-то своем. Землистое лицо с темными полукружьями под воспаленными от бессонницы глазами болезненно кривится.

3

Изоту было о чем думать. Его предупредил второй секретарь обкома Заболотный о возможной эвакуации, велел ждать дальнейших указаний. Но враг неожиданно высадился в районе Мариуполя, создалась угроза обходного маневра. Уже в спешке пришлось отправлять стоявшие в тупике, законсервированные паровозы из запаса НКПС, взрывать депо, резервуар технической воды, кирпичный завод, поджигать пакгаузы. Собрали оставшиеся на станции товарные вагоны и открытые платформы, сформировали небольшой состав. И не смогли забрать всех желающих уехать.

Изот не может забыть тех, оставленных на вокзале, кому не хватило места и кого Недрянко не допускал к составу. Он видел их взгляды — хмурые, завистливые, растерянные, озлобленные, умоляющие, недоуменные. А чуть подальше, позади всех, стоял Маркел Сбежнев с сыном. У ног его на узле с пожитками сидела жена и держала в подоле ребенка. Странным было выражение лица Маркела. На нем отразились и страх, и надежда, и гордость. Одним из первых он понял, что ждать больше нечего. Взвалил узел на плечи, сутулясь, но, очевидно, не из-за тяжести поклажи, двинулся в обратный путь. А жена еще оглядывалась, и сын...

Изот с радостью забрал бы и остальных. Но не было такой возможности. Нет, это не бегство. По заданию райкома для организации сопротивления в тылу врага оставлен надежный человек. Изот понимает как рискует этот товарищ, какой опасности подвергает себя. Но борьба есть борьба. Он и сам просился остаться. Однако получил приказ сопроводить эвакуированных и явиться в распоряжение ЦК.

Дорога предстояла нелегкая. Вагоны переполнены: детишки, женщины... На платформах в невероятной тесноте разместились мужчины. Изот должен позаботиться, чтобы облегчить людям вынужденный, скорбный путь от родного порога. А у него обострилась болезнь. Легкие разрывал застарелый силикоз. Но надо крепиться. Надо забыть о своей болезни, когда захлестнула всеобщая беда. Путь дальний — за Волгу. Еще не раз понадобятся ему выдержка, напряжение всех физических и духовных сил.

Перед отправлением Изот советовался со своими помощниками — Недрянко и Савелием Верзиловым. Назначили старших в вагонах, учредили дежурства. А вот сам Недрянко последнее время что-то не нравится Изоту. В его поведении нет-нет и прорывались пренебрежение к окружающим, какие-то анархистские замашки. Изот не может забыть, как исказилось холеное лицо начальника милиции, когда пришлось выговаривать ему за грубость в обращении с теми, кто пытался сесть на поезд без эвакодокументов. Ему даже показалось, что Недрянко потянулся к нагану. Нет, Изот не может утверждать этого. Напряженной, вздрагивающей рукой Недрянко тотчас же стал одергивать гимнастерку. В его глазах промелькнул диковатый сполох. «Не лобызаться же с ними!» — дерзко ответил.

В Ясногоровке поезд задержали. Изот пошел к коменданту станции справиться, скоро ли отправят. На вокзале — толчея, суматоха. Кое-кто кинулся к составу, надеясь уехать.

— Посторонись! Посторонись! — покрикивал на них Недрянко. — Спецпоезд!

Пожилой мужчина в коротком ватном полупальто с солдатским вещмешком за плечами пытался взобраться на тормозную площадку вагона. Недрянко настиг его, рванул за ворот.

— Куда прешь?! — загремел у него над ухом. — Сказано — нельзя!

Их взгляды встретились. Мужчина отшатнулся и боком, боком стал

отходить, все убыстряя шаг. В его облике Недрянко уловил что-то знакомое, будто где-то уже встречалися с ним. Но где и когда, при каких обстоятельствах?.. Им овладело смутное беспокойство, и он невольно следил глазами за этим человеком, который, казалось, стремился затеряться в толпе. На какое-то время это ему удалось. Но тут же Недрянко увидел его возле входа в вокзал, где стояли комендант и Изот Холодов. Мужчина что-то им рассказывал, возбужденно жестикулировал, указывая в ту сторону, откуда только что пришел и где находился он, Недрянко. Видимо, его рассказ не произвел желаемого действия. Тогда мужчина бросил на перрон вещмешок, сдернул с себя полупальто, резким движением оголил спину, всю исполосованную уже застаревшими розовыми рубцами, резко выделяющимися на белой коже. Недрянко вздрогнул. Пробившись сквозь толщу лет, память выхватила из прошлого сначала эту спину, корчившуюся под его ножом, кровоточащую свежими ранами, а потом и все остальное, как оно было.

...Была глухая тамбовская деревушка, название которой уже запамятовал Недрянко. Был небольшой красноармейский отряд по борьбе с бандитизмом. И был короткий, ожесточенный бой. Захваченные врасплох, красноармейцы отчаянно сопротивлялись и почти все полегли в неравной схватке. Оставшиеся в живых могли лишь позавидовать своим убитым товарищам. Сам атаман Антонов прибыл для разговора с ними. А они молчали — все трое. Даже когда с них сдирали кожу...

Все это мгновенно пронеслось в голове Недрянко. Он воровато огляделся, нырнул под вагон, пересек железнодорожные пути, будто по надобности вошел в посадку. И тогда уже побежал, гонимый страхом, словно по пятам за ним гнался тот, замордованный им и каким-то чудом воскресший из мертвых.

В конце посадки, тянущейся вдоль шоссейки, Недрянко остановился перевести дух. Высохшим ртом хватал воздух, болезненно кривился, силясь сглотнуть ставшую вязкой слюну, чтобы унять жар, пылающий в гортани, и затравленно озирался. Его рука, сжимающая наган, вздрагивала. Он не стал ждать погони — несколькими прыжками перемахнув дорогу, с ходу вломился в Ясногоровский лес. Ветви качнулись, роняя уже ослабевший лист, и снова замерли, будто никто не тревожил их покой. Некоторое время еще был слышен хруст валежника. Он удалялся, затихал, пока совсем не растворился в сторожкой тишине.

...Когда Изот, все еще сомневающийся в достоверности услышанного, велел позвать Недрянко, того й след простыл. Кинулись искать — не нашли. Изот встревожился: значит, все это время под личиной милицейского работника скрывался бандит! Теперь у Изота открывались глаза на многое, что было непонятным в поведении Недрянко.

— Та-ак, — жестко проговорил он. — Видишь, Савелий Тихонович, какую сволочь пригрели... Живодера! — И вдруг испугался: — Подполье!.. Он ведь многое знает!

— Думаешь, переметнется к немцам? — усомнился Савелий Верзилов. — Забоится.

— Переметнется, — все более волнуясь, сказал Изот. — И выдаст, спасая свою шкуру.

— То так, — угрюмо кивнул Савелий. — Переметнется — выдаст. — И вопросительно взглянул на Изота: — А как в другую сторону чкурнет? На восток?

— Вряд ли, — отозвался Изот. — Погань на мутной волне всплывает.

Он был больше чем уверен в том, что Недрянко возвратится в Алеевку. Именно там он может выслужиться перед врагом, предав Алексея Матющенко, тех, кто ему не угоден. Ведь не всем удалось выехать. В больной груди Изота закипал гнев и росла тревога. Надо предупредить друзей о грозящей беде или обезвредить предателя. Кто это может выполнить? Кому поручить? И вправе ли он, Изот, уехать при таком стечении обстоятельств?.. А как же эшелон?

Все это обрушилось на Изота и требовало немедленного решения. Поезд отправлялся. Времени для раздумий не оставалось. Изот выбрал единственное, что представлялось ему верным.

— Будешь за старшего, — сказал он Савелию.

—  А ты? — удивился Савелий. — Нет, брат, командуй уж до конца.

— Я и командую, — посуровел Изот. — Оставляю тебя начальником эшелона.

— Не делай этого, — обеспокоился Савелий. — Тебя все знают.

— Иного выхода нет, — возразил Изот.

— Первая же сволочь провалит, — не унимался Савелий, пытаясь оградить Изота от опасности. — На верную смерть идешь.

— А товарищей не на верную смерть оставляем?! — воскликнул Изот. — Знать то, чего они не знают, и уехать... Нет, Тихонович, это, пожалуй, похлеще всякого предательства.

4

Поезд шел мимо терриконов шахт Горловского угольного района — седых, угрюмо-молчаливых, мимо покачнувшихся, искореженных взрывами копров и разрушенных эстакад, мимо обезлюдевших шахтерских поселков. В эшелоне налаживался дорожный быт. Женщины успокаивались — фронт отдалялся с каждым километром, опасность оставалась позади.

Солнце клонилось к горизонту. За окном в степи снова громадились глеевые горы, но уже синеватые на фоне оранжевого заката. По ходу состава вдалеке проплыл самолет. Савелий проследил за ним взглядом и тут же успокоился.

— Наш, — сказал Тимофею. — К фронту пошел.

Савелий впервые едет на паровозе, с восхищением смотрит на Тимофея, на Ванюру, бросающего в топку уголь. .

— Да-а, работенка у вас, надо прямо сказать, того... — начал он.

— Что, дядя Савелий? — спросил Ванюра, сверкнув зубами.

— Горячая работенка, говорю, — отозвался Савелий.

Тимофей не прислушивался к ним. Он все еще раздумывал над тем, что произошло в Ясногоровке. Уже сам факт бегства свидетельствует о виновности Недрянко. Какой негодяй!

В паровозной будке шумно: лязгает железный фартук, гудит огонь в топке, парит сухопарник, гремит ходовая часть, стучат колеса, пересчитывая стыки рельсов. Может быть, потому и не услышали они приближающийся гул. Самолет с ревом пронесся над составом, выпустив — очередь из скорострельной пушки. Тимофей затормозил. Савелий, припадая на протез, быстро заковылял вдоль вагонов.

— Воздух! Воздух! — кричал он. — Всем в поле!

Испуганные женщины словно оцепенели, прижимая к себе плачущих детей. Мужчины в тревоге кинулись к своим семьям.

— Всем в поле! — надрывался Савелий.

— В поле! В поле! — повторяли его команду дежурные по вагонам.

Первые несколько человек скатились под откос. За ними хлынули

стальные. Одни падали тут же, в пыльные травы полосы отчуждения, другие бежали дальше.

Тимофей обеспокоенно искал глазами Елену. Ему уже чудилось, что с ней случилась беда, что в эту самую минуту, истекая кровью, она зовет его, своего мужа. И Тимофей готов был бежать к ней. Пожалуй, он так и сделал бы, но его удерживало более властное чувство. Он сознавал ответственность за судьбы всех доверившихся ему людей. И он не мог покинуть паровоз. Единственной сейчас заботой было сохранить локомотив. Для этого он обязан предпринять все возможное. Однако и тревога о Елене не оставляла Тимофея. Он высунулся из окна паровозной будки и смотрел туда, где, охваченные страхом, метались беженцы. Но вот, кажется, замельтешил белый шарф Елены. Ну да, это она вместе со всеми бежит в поле. И хотя опасность не миновала, у Тимофея отлегло от сердца. Он обернулся, увидел Ивана и тут же накричал на него:

— Почему задержался?! Ну-ка, марш отсюда!

— Никуда я не уйду, — ответил Иван, полный решимости не оставлять механика одного.

Штурмовик сделал разворот и зашел с головы поезда.

— Ложи-ись! — пронесся крик и потонул в нарастающем реве.

Тимофей смотрел на приближающийся самолет. Он увидел черные

кресты, распластанные на крыльях, и вспышки. Послышался глухой лай скорострельной пушки и пулеметный треск. Очередь прошла по боковой площадке паровоза, полоснула по крышам вагонов.

Снова последовал разворот. На бреющем полете штурмовик устремился на паровоз. Тимофей сообразил, что если не может схватиться с врагом, то по крайней мере в состоянии помешать ему вести прицельный огонь. Одно движение — и локомотив, а также часть уже оставленного людьми состава окутались клубами пара, точно дымовой завесой. Это было последнее, что еще смог сделать Тимофей. А потом будто кто-то ударил его по спине палкой. В голове промелькнуло: «Таким же ударом, но только в грудь, вышибло меня когда-то из седла». Запрокидываясь, подумал: «Как быстро темнеет». И упал на руки Ивана, успевшего его подхватить.

— Авдеич! Тимофей Авдеич! — обеспокоенно, но еще не осознав случившегося, закричал Иван. — Что с вами, Авдеич?!

Тимофей дышал тяжело. В груди у него хрипело, клокотало. На побелевших губах запузырилась кровь. Иван испугался:

— Авдеич! Погоди, Авдеич! Не умирай!

Он огляделся, лихорадочно соображая, что же делать. Шипел пар, вырываясь из цилиндров, и окутывал все окрест. Где-то за его пеленой были люди. Они должны помочь. Они помогут...

Иван опустил безвольное тело механика на пол. Сорвал с себя тужурку, скрутил жгутом, туго перехватил грудь Тимофея. Кинувшись к двери, на ходу перекрыл пар, скользнул вниз по поручням. Уже с земли тревожным взглядом окинул небо. Самолет уходил. Видимо, напал он, возвращаясь с задания, израсходовав бомбовый груз, горючее, расстреляв боезапас. Иначе не упустил бы такой легкой добычи.

Люди возвращались к эшелону. Иван искал глазами Елену и не находил ее. Возле первого же вагона он невольно остановился, привлеченный душераздирающими воплями. Голосила жена Дмитрия Саввича, припав к убитому сынишке, а второй, меньшенький, тормошил неподвижного братика:

— Вштавай, Вадик. Вштавай. Шамолет улетел.

Иван побежал вдоль состава, потрясенный убийством мальчишки.

— Гады, сволочи, звери, — шептал дрожащими губами.

А крики, плач, стоны неслись и из следующего вагона. Иван поспешил дальше. Навстречу ему торопливо ковылял Савелий.

— Что случилось? Куда мчишься сломя голову?

— Авдеич... — только и смог вымолвить Иван.

— Что, что? — переспросил Савелий. Затормошил Ивана. — Да говори же ты!

— Паровоз спасал. Кинулся пар открывать. Тут его и прошило... пулей. Если б не кинулся...

— Убит?! — в отчаянии воскликнул Савелий.

— Дышит еще, — словно очнувшись, быстро заговорил Иван. — Доктора надо. Елену Алексеевну позвать...

— Беги к нему, — распорядился Савелий. — Алексеевне не говори. Я сейчас...

Но скрыть от Елены ничего не удалось. Она лежала в бурьянах и видела, как пикировал самолет, как паровоз окутался клубами пара. А там Тимофей... У Елены закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Однако взрыва не последовало. Елена облегченно вздохнула, вытерла со лба холодную испарину. Пьяно пошатываясь, побрела к эшелону. Вдруг заметила бегущего вдоль состава Ивана. Обернулась к паровозу, уже почувствовав что-то неладное. Тимофея не было на его обычном месте. И снова волнение охватило Елену.

Они почти одновременно оказались у приступок паровоза — Иван и Елена. Она молча спрашивала. Ее беспокойный, тревожный взгляд требовал ответа.

Иван потупился. Что он мог сказать? Бесконечно благодарный ей, чужой женщине, не в пример родной матери обласкавшей его в трудную пору размолвки с отцом, он готов был пройти ради нее сквозь любые испытания, а вынужден первый нанести удар.

Только она не стала ждать, уже зная, уже поняв, каким будет этот ответ.

— Помоги мне подняться к нему, — едва вымолвила.

А к Тимофею возвратилось сознание.

— Паровоз... цел? — с трудом прохрипел. Увидел жену. Болезненная улыбка тронула его губы. — Жива...

— Молчи, — приказала Елена. Склонилась над ним, убрала со лба волосы, обернулась к Ивану. — Воды. Дай мне воды смочить платочек.

Ехавший в эшелоне Илларион Чухно, который мог бы повести поезд, забрал свой узел и ушел.

— Выручай, Ванюра, — сказал Савелий. — На тебя надежда.

Что ж, Ивану не впервой стоять у реверса. И все благодаря Тимофею Авдеевичу. Иные машинисты и на пушечный выстрел не подпускают своих помощников к управлению паровозом. А Тимофей Авдеевич, бывало, говорил: «Мало ли что может случиться в пути. Помощник должен уметь подменять механика. Кочегар — помощника:». Теперь вот и пришла такая пора. Вся тяжесть этого рейса легла на плечи Ивана Глазунова. Ему приходилось выполнять и свои обязанности, и работать вместо машиниста, что составляло определенную трудность и в обычной поездке. Но сейчас, когда надо спешно доставить раненых, он забыл об усталости. Среди пострадавших был Тимофей Авдеевич. И Ванюра не щадил своих сил. Большой, обычно медлительный, он словно преобразился. Им двигала одна мысль: скорей, скорей, скорей! Изъезженный, старый паровоз громыхал, шипел, скрипел. Казалось, он вот-вот развалится на полном ходу. И тем не менее мчался вперед со все нарастающей скоростью.

Савелий завалил углем опорожненный совок, присел за левым крылом. Он смотрел вперед, а краем глаза видел Тимофея и склоненную над ним Елену. За долгие годы, прожитые под одной крышей, он привязался к ним, как к родным детям. И теперь боль сжимала его сердце.

Невеселые мысли роились в голове Савелия Верзилова — начальника этого печального поезда.

Они мчались к Углегорску — ближайшей станции на пути следования. Закат потух. Состав шел в кромешной темени донецкой осенней ночи.

5

Поспешно скрывшись в лесу, Недрянко бежал до тех пор, пока не свалился в густом кустарнике. Только теперь, почувствовав себя в безопасности, он по-настоящему испугался. Ведь эта встреча могла произойти и в другой обстановке. Тогда бы ему несдобровать. Тогда бы всплыло многое такое, чего Недрянко предпочитает не вспоминать.

Но как могло случиться, что остался свидетель его прежних дел? Среди антоновцев он, Недрянко, не верящий ни в бога, ни в черта, сбежавший из дому поповский сынок, был не последним. Сам атаман благоволил к нему, даже подарил свой маузер. Верно, двадцать лет тому назад для него все было трын-трава — и моральные -принципы, и политические убеждения. Он гулял, упиваясь своей лихой удалью, бравируя жестокостью, оправдывая укрепившуюся за ним славу человека без нервов. И уж если попадались комиссары, продразверстщики, сельские активисты, красноармейцы, чоновцы, уполномоченные укомов и губкомов — все кончали одним и тем же: пуля в лоб — и ваших нет, чтобы в будущем не встречаться с такими знакомыми. Этого тоже пристрелил. Хорошо помнит, как было. И загребли вместе с остальными. Правда, сразу же пришлось отступить под напором подоспевших буденновцев. И поди ж ты, выжил, чтоб сейчас встретиться и уличить его.

После подавления антоновского мятежа бежал Недрянко на юг, примкнул к красноармейскому отряду, потом вступил в партию. Надо было начинать новую жизнь, изворачиваться, скрывать от людей свое истинное лицо. С годами он все больше страшился прошлого, понимая, чем грозит ему разоблачение. Этот страх, державший его в постоянном напряжении, питал укоренившуюся в нем ненависть к тем, кто в любое мгновение мог разделаться с ним как с врагом. Прикрывшись личиной милицейского работника, он мстил за свой страх: тайно разбойничал, покрывал противников новой власти, вызывал недовольство ею... и в то же время втирался в доверие, пользовался каждым благоприятным случаем, чтобы выслужиться, показать свою преданность. Расчетливо, продуманно действовал. Ну кто поверил бы, что у кулака Авдея Пыжова нет зерна? А ведь уперся, черт старый. Ему и в голову не приходило поступиться малым, чтобы сохранить все остальное. За него пришлось соображать. Потому и накрыл его сына Михаила лишь у одной из ям, хотя пронюхал и про все остальные. И Пыжовых не особенно потрусил, и прослыл непримиримым врагом кулачества, утаивающего от государства хлеб.

Немало ему содействовали некоторые промахи Громова. Взять хотя бы дело Маркела Сбежнева. Уж кто-кто, а он, Недрянко, видел подлог и даже догадывался, кто подложил винтовки, кому хотелось «сковырнуть» Маркела. При настоящем дознании нетрудно было бы установить истину. Но если секретарь райкома уверовал в виновность Сбежнева, зачем ему перечить. Тут уж не зевай — зарабатывай политический капитал. И действительно, вскоре он стал членом бюро райкома.

То были блистательные дни его карьеры, и он неплохо их использовал. Кто бы мог подумать, у кого, к примеру, могла появиться мысль обвинять его, Недрянко, в ограблении поезда! Тогда ему удалось хорошо поживиться. А вот с магазином ничего не вышло. Приперло не ко времени Фроськиного ухажера. Еще повезло, что успел прикончить сторожа...

С началом войны Недрянко приободрился, радуясь продвижению гитлеровцев. Он, конечно, рассчитывал переброситься на их сторону, но еще воздерживался от решающего шага, боясь быть схваченным. Думал каким-то образом отстать от эшелона в пути. Однако обстоятельства сложились так, что уже нельзя было медлить. И он постарался использовать представившуюся возможность бежать.

Ясногоровский лес небольшой. Тянется он по склонам глубокой балки, выгнутой дугой в сторону Алеевки. Потом в степи образует цепочку перелесков, а по-местному — байрачков. Этим наиболее скрытым путем и двинулся Недрянко домой. Вышел он к вербам, где обычно располагались владения огородной бригады, и затаился. Долго высматривал, нет ли немцев. Женщина пасла на взгорке козу. Можно было пробираться дальше. Но вдруг он понял, что в своем доме ему нельзя появляться. Не настолько прост секретарь райкома, чтобы после его бегства не предпринять соответствующих мер. Отозвать Алексея Матющенко, пока не вступили немцы, они вряд ли смогут. Скорее всего попытаются прихватить его, Недрянко, разделаться с ним...

Недрянко невольно поежился. Для тревоги были все основания. У дома, возможно, кто-то караулит. Но ведь и сидеть в зарослях, ожидая прихода немцев, он не может. Сцапают — вряд ли понадобятся те сведения, которыми он располагает. Прихлопнут на месте. К ним надо самому явиться.

И тут Недрянко вспомнил Емельку Косова. Вот кто ему сейчас нужен! К Емельке он и направился, стараясь не попадаться никому на глаза.

В доме никого не было, хотя еще колыхалась пелена сизого махорочного дыма. Недрянко осмотрелся, присел к столу. Все здесь оставалось таким же, как и в прошлое посещение. Разве только еще больше захламлены комнаты. Всюду разбросаны сапожный инструмент, колодки, обрезки кожи, гвозди. Возле лапы — таз с водой, уже бурой от вымачиваемых подметок. В проем двери видно Емелькино логово: кровать, кое-как накрытая серым холостяцким одеялом, подушка без наволочки с некогда голубым, а теперь неопределенного цвета засаленным, грязным наперником.

Недрянко помнит, как в прошлое его появление испугался Емелька. Тогда он плел какую-то околесицу, заискивал. Как-то сейчас примет? А на него Недрянко возлагает большие надежды. В том, что Емелька поладит с немцами, он не сомневался. Видать, неспроста песок в буксы сыпал. Небось не забыл ночную встречу у остановившегося поезда. Не сразу сообразил, что отпускают его с миром. Пусть теперь выручает своего благодетеля.

Емельян появился неожиданно, с дымящейся самокруткой на губе, застегивая штаны. У двери зачерпнул большой эмалированной кружкой из ведра, стал пить.

— Ну, здравствуй, Емельян, — проговорил Недрянко, не спуская с него глаз.

Емелька вздрогнул от неожиданности. Только что, когда он выходил до ветра, никого не было, и вдруг нй тебе.

— Кого это еще принесло? — недовольно отозвался он, оборачиваясь. Да так и застыл. Только крепче сжал в руке увесистую кружку. — То-ва-рищ Недрянко?..

Кто его знает, о чем подумал Емельян в следующее мгновение. Скорее всего решил, что пробил последний час, что за ним явился начальник милиции. Швырнул кружку в непрошеного гостя и метнулся к двери.

Недрянко настиг его в сенях, схватил за ворот.

—  Стой, шалопут, — незлобиво сказал. — Ишь, прыткий какой. Видать, крепко недолюбливаешь власть.

— А за что мне ее любить? — проворчал Емелька.

Недрянко криво усмехнулся:

— Значит, не ошибся. По адресу попал.

Емелька рванулся, истолковав эти слова как угрозу. Но Недрянко удержал его, не отпуская, подтолкнул в комнату.

— Не дури, — строже предупредил. — Хотел бы, давно уже засадил в «кичу».

Емелька знает за собой грехи. Он и сам удивился, что Недрянко не арестовал его после того, как накрыл с поличным у вагонной буксы.

— Не за тем пришел, — миролюбиво продолжал Недрянко. Еще раз осмотрелся. — Что это ты как бирюк живешь? Грязищу развел.

— Бирюк и есть, — хмуро процедил Емелька. — Дом без бабы — сирота.

— Глашку ждешь?

— Я ее, сучку, силом приволоку. Хай только нем...

— Будто баб мало, — словно не замечая, как проговорился Емелька, сказал Недрянко. — Полгода, год подержал и побоку, чтоб не привыкала.

— Да чул, как ты им разгон даешь, — отозвался Емелька.

— А как же иначе. Обвыкнется — на шею сядет... — Быстро взглянул на Емельяна. — Доброе помнишь? Можно на тебя положиться?

Емелька понял, что весь этот разговор только подготовка к чему-то более серьезному, осторожно ответил:

— Что я? Грязь... Какой во мне прок?

— Хватит прибедняться, — возразил Недрянко. — Не тебе говорить об этом, и не мне слушать.

— Что-то плохо я тебя, начальник, понимаю, — все еще юлил Емелька. Он уже почуял, что и в самом деле нужен этому типу, однако продолжал: — Вроде бег со всеми, а на тебе...

— Ну-ну, не прикидывайся простачком, — усмехнулся Недрянко. — Ты ведь головатый мужик. Я уж не говорю, что сообразил песок в буксы сыпать. Маркела Сбежнева тоже докумекал подсидеть.

— Не я один, — невольно вырвалось у Емельки.

— Верно. Компания была, — подтвердил Недрянко, проверяя свою давнюю догадку и уже не сомневаясь, что попал не в бровь, а в глаз. — Милашин, Пыжов Михаил...

«И это знал, — пронеслось в голове Емельки. — Знал и не тронул». В памяти всплыли встречи с Недрянко. И та, последняя, у тела убитого сторожа магазина. Тогда Емелька заподозрил такое, что показалось ему ахинеей. А ведь прав был. Прав! Свой человек Недрянко. Хоть так прикинь, хоть этак — свой. Одного поля ягода. Только покрупней, поядреней. Не чета ему, Емельке. В милицию затесался, а свое гнул. Так рисковать не каждый сможет. А это, видно, засекли, ежели дал тягу.

Емелька возбужденно, нетерпеливо заерзал на скамье:

— Схорониться надобно? Пересидеть?

— Ну вот! — подхватил Недрянко. — А говоришь — непонятливый.

Емелька смотрел на него с собачьей преданностью.

— Сделаем. Все сделаем. Есть у меня потайное местечко... — И вдруг испуганно уставился на собеседника. — А как немцы учуют?.. Вот-вот должны нагрянуть.

— Мне бы своим в лапы не попасть, — отозвался Недрянко.

Емелька понял, что Недрянко не с пустыми руками остался, если не боится немцев. Ну да, небось в райкоме заседал. Небось такое знает!..

— Что же ты раньше не открылся?! — воскликнул Емелька. — Эх, и наворочали б мы делов! — Он быстренько выставил на стол бутылку самогона, собрал кое-какую закуску. — Вот не думал, не гадал, что доведется с таким человеком чарку пить.

— Вроде не ко времени, — заметил Недрянко.

— Ко времени. В самый раз, — возразил Емелька. — Лучше скажи, как же тебя величать?

— Анисимом Антиповичем меня звать, — сказал Недрянко.

— Ну, значит, Антипыч, поднимем, чтоб все у нас заладилось с новой властью.

Они выпили. Емелька потеребил за рукав своего собутыльника:

— Хоть и добрую службу сослужила тебе гимнастерочка, а снимать надо.

— Надо, — согласился Недрянко. — Пройдешь ко мне домой и принесешь что-нибудь попроще.

— Это полдела, — согласился Емелька. Разлил по стаканам то, что оставалось в бутылке, поскреб волосатую, словно замшелую грудь, продолжал: — А ты верно, Антипыч, подметил: мол, не ошибся, по адресу попал. Не прощу я им, не забуду. Все у меня записано: и кто хозяйство растаскивал, и кто прочую вредность творил. Доберусь я до них. Вот уж потешу душеньку.

— Долго же ты таил обиду, — насмешливо проронил Недрянко.

— Обиду?! — воскликнул хмелеющий Емелька. — Нет уж, шалишь. То не обида. Отмщения жажду! Око за око, а за зуб — целую челюсть! — Он придвинулся ближе к Недрянко, торопливо заговорил: — Маркел Сбежнев после отсидки небось тоже кое-какие узелки для памяти завязал.

— Вот как? — удивился Недрянко.

— По прибытии кинулся он туды, сюды. Властям до него дела нет — лишенец. Я и приласкал. — Емелька хихикнул. — Кое-чем подсобил.

— Ну и пройда, — одобрительно качнул головой Недрянко. — Укусил и меда дал.

Емелька был польщен такой характеристикой, самодовольно осклабился.

— Не лыком шиты. Как-нибудь разбираемся. Был Маркел врагом, а ныне другом стал. Так-то. — И тут же предупредил своего гостя: — Гляди, не проговорись, что это мы того... под статью его подвели. Пусть на Советскую власть зло копит.

— Пусть, — согласился Недрянко, зная, что и он приложил к этому руки.

Емелькой овладела жажда деятельности. Он поднялся, накинул пиджак.

— Примкну я тебя, Антипыч, чтоб никакая зараза не наскочила, а сам подамся. Погляжу, что можно прибрать к рукам. Безвластие же. Небось такие, как Афонька Глазунов или Петро Ремез, уже шуруют вовсю. — Он рассовывал по карманам табак, спички. — Заодно одежонку тебе приволоку, — сказал уже от двери.

— Посмотри сначала, не следит ли кто за домом, — проговорил Недрянко. — Поосторожней, чтоб хвоста не привел. — И тут же, испугавшись, что в самом деле такое может случиться, строго добавил: — Ко мне домой не ходи. Это и потом можно будет сделать.

6

Немалому риску подвергал себя Изот, решивший во что бы то ни стало выследить и обезвредить опасного беглеца. Он понимал, что крутоярцы его знают еще с тех пор, когда был секретарем парторганизации колхоза. И он вроде успел их узнать. Все были заняты общим делом, и никто у него не вызывал подозрений. Теперь же невольно подумалось, что прав был Артем Громов в давнишнем разговоре. Да, он, Изот, всегда доверял людям и горячо ратовал за такое доверие. Но то, что сейчас вскрывается... Поди разберись, кому можно доверять, а кому — нет.

Все это обязывало Изота быть вдвойне осторожным. Он избрал самый короткий путь и вышел к кучугурам, возвышающимся над Крутым Яром со стороны Ясногоровки. Здесь он залег, отыскал взглядом дом Недрянко, стал прикидывать, где можно затаиться, чтобы наблюдать за ним. Маячить на открытом месте опасно, а главное — бесполезно. Недрянко появится, сразу обнаружит слежку, и тогда — ищи-свищи.

Изот вспомнил, что через два-три дома от Недрянко на противоположной стороне улицы жил Савелий Верзилов. Вон его крыша под красной черепицей. А во дворе старая Верзилиха воду достает из колодца.

Сверху все видно как на ладони. Улицы почти пустынны. Лишь кое-где промелькнет одинокий прохожий да у изгородей нет-нет — кто-нибудь и появится, постоит, посмотрит в ту сторону, откуда надвигается беда, послушает, склонив голову, и снова прячется.

Изот мысленно проложил свой путь к дому Верзиловых. Именно там, как ему представлялось, наиболее подходящий пункт для наблюдения. Он тронул карман, желая убедиться, что оружие при нем, и не стал мешкать.

Киреевна встретила его радушно и обеспокоенно.

— Свят, свят, свят, — зачастила она. — Кто же это к нам припожаловал? Неужто Изотушка? Да как же это? Али случилось что? С нашими-то как? Живы? Здоровы?

— Все хорошо, Киреевна, — успокоил ее Изот. — Далеко уже наши.

— Ну да, ну да, — закивала старушка. — А ты что ж отбился?

— Надо, Киреевна. Дела.

— Ну да, ну да, — по своему обыкновению поддакнула Киреевна. — Отчаянная ты голова! Немец-то вот-вот вступит.

За себя она не боялась. Пошел ей уже девятый десяток. На жизнь и смерть смотрела с высоты своих лет. И Савелий, и Елена с Тимофеем уговаривали ехать — отмахнулась: «Поезжайте с богом да возвращайтесь поскорей. Коли господь не приберет до часу — сустрену».

Изот обошел комнаты, окна которых выходили на улицу, и осмотром остался недоволен. Интересовавший его дом не просматривался.

— На чердак откуда ход?

— Из сенцев, Изотушка. Из сенцев. Что это тебя на чердак потянуло?

— Оглядеться надо, — озабоченно ответил Изот. Поднимаясь по приставной лестнице, предупредил: — Никому, Киреевна, ни слова, что я здесь.

Он поспешил к слуховому окну. Лучшего места для наблюдения за усадьбой Недрянко нельзя было себе представить. Здесь и обосновался Изот. А что ему оставалось? Только ждать. До наступления темноты разве мог он выйти из дому?..

Мысли Изота переносились к оставленному им эшелону, к товарищам. В спешке он не успел как следует переговорить ни с Савелием, ни с Тимофеем и теперь волновался: как они там, все ли в порядке?

Уже на закате внимание Изота привлек человек, остановившийся у дома Недрянко. Изот даже подался вперед, потянулся за пистолетом. Но тут же узнал Емельяна Косова. Тот огляделся и не спеша побрел своей дорогой.

Надвигалась ночь. Теперь уже можно было менять позицию. Изот спустился с чердака. Гостеприимная хозяйка попыталась усадить ужинать. Он выпил молока с ломтем хлеба, напомнил, чтобы она никому не проговорилась о его появлении здесь, сказал, что еще заглянет к ней, и вышел из дома.

Его окутал густой сумрак. Изот пробрался к ранее намеченному месту и убедился, что выбор сделан правильно. Вход в дом был прямо перед ним на расстоянии каких-нибудь десяти-пятнадцати метров, а сам он оставался в тени, схоронившись в зарослях сирени и желтой акации.

Еще прошло некоторое время, и странно — будто ожил Крутой Яр: послышались приглушенные голоса, скрип ворот, перестук колес ручных тележек, громче, злее стал собачий брех... А Недрянко не появлялся. Изот решил, воспользовавшись темнотой, пробраться к Алексею Матюшенко.

Алексея дома не оказалось. Его жена окинула Изота подозрительным взглядом, сказала:

— Десь завіявся.

Ждать его не имело смысла. Оставить записку Изот не решился. Лишь попросил:

— Передайте мужу, пусть зайдет к Верзиловым.

— Верзиловым?

— Да-да. Пусть заглянет на минутку к Киреевне. — Он не мог ни назваться, ни сказать большего этой женщине, подозрительно уставившейся на него. — Только не забудьте, пожалуйста, — поспешил добавить. — Это очень важно.

— Добре... передам.

Уже уходя, Изот услышал ворчливый, приглушенный голос:

— Вештаються тут всякі серед ночі.

И здесь Изота постигла неудача. Опасность для подполья не снята. Он, конечно, оставит у Киреевны записку. А если Алексей опоздает? А если его жена не выполнит обещания? Нет, нет, надо искать Недрянко.

Изот метнулся по Крутому Яру. В одном из переулков встретился с пьяным Лаврентием Толмачевым. Лаврентий все допытывался: «А ты скажи, скажи, чем я хуже отех, что вывезли? Рожей не вышел, да? Меня, значит, можно фашисту отдать?.. — Тут же махнул рукой: — Ну и черт с вами!»

С присущей ему прямотой Изот признавался себе в том, что плохо знает людей. Вот и Лаврентия, и других. В самом деле, работал он с ними бок о бок, и его отношения к ним определялись лишь степенью участия в общем труде. Были передовики. Они сидели в президиумах. Были отстающие. О них тоже писали, критикуя за нерадение. И были те, кто составлял аудиторию. Разве знал он их думы, стремления? Не может он этого утверждать. Не может. Значит, где-то в хлопотных буднях упустил главное, чем должен был заниматься он, партийный работник.

Изот держался в густой тени и, сам невидимый, видел все, чем жила ночь. От склада сельпо, помещающегося в старом амбаре, отъехала груженая бричка. Лошадьми правил Ремез, а мешки придерживал какой-то парень. Они проехали совсем близко. Изот слышал их прерывистое дыхание, оброненные фразы: «В добрый час ты, Гринь, подоспел. Еще несколько ходок сделаем, — возбужденно говорил Ремез. — Соль эта золотом обернется. Попомнишь мое слово». — «Давай погоняй, пока никто не пронюхал, твои похоронки, — хмуро ответил тот, кого назвали Гринем.

Тяжело поскрипывая, бричка скрылась в ночи.

Изот уже видел, как растаскивали магазин. Там он снова приметил Емельяна Косова. Но были и другие. Среди них он узнал Афанасия Глазунова, двух закадычных приятелей, известных дебоширов, Митьку Фасона и Фому Маркарова, с которыми ему не раз приходилось беседовать, наставляя на путь истинный. Они кружили вокруг огромного по-медвежьи вздыбленного Афони, успевшего раньше других захватить рулон шерстяной материи. И как неуверенные в своих силах щенки, отступили, когда Афоня грозно рыкнул на них.

Тягостное впечатление оставила эта картина. Будто были эти люди морально отброшены на тысячелетия, к первобытным временам.

7

Дважды приходил Емелька, сгибаясь под тяжестью ноши. Сваливал свою добычу и, не задерживаясь, снова бежал из дому. Недрянко искоса посматривал на принесенное добро, презрительно кривил губы, мол, мелочишкой пробавляется Емелька. Однако тут же решил, что и ему не помешало бы запастись кое-чем. Поднялся, готовый уже осуществить свое намерение, но тотчас дало себя знать чувство самосохранения. Он снова размышлял о возможных последствиях своего разоблачения и окончательно утвердился в мысли, что при таком положении торопиться нельзя. Конечно же, Холодов кого-то пустил по пятам. Но кто этот неизвестный? Кого следует остерегаться? Емелька ничего подозрительного не заметил у дома. Что ж, может быть, внешне оно и так. Только такого стреляного воробья, как Недрянко, это кажущееся спокойствие не введет в заблуждение.

Ничего не прихватив, поспешно возвратился Емельян.

— Что я тебе скажу, Антипыч! — возбужденно начал он от самого порога. — Что скажу!.. Холодов здесь.

— Ну? — подавшись к нему, выдохнул Недрянко. И тут же испытующе глянул на Емельку, усомнился: — Брешешь.

— Вот те крест.

— Сам видел?

— Ды нет, — с досадой махнул Емелька рукой, придвинулся к столу. — Ты слухай, как оно было. Поспешаю я это, значит, чтоб успеть еще чем разжиться. Вот тебе Лаврушка пьяный навстреч. «Не боишься, — грит, — с прихваченным добром начальству на глаза попасться?» — «Какому, — пытаю, — начальству? Небось пятки смазало салом, начальство-то». Драпануло, дескать. «Нет, — варнякает, — не кажи. Секретарь районный собственной персоной похаживает. Видать, присматривается да прислушивается, кто в какую дуду грает». А я и думаю себе: никак сам Холодов за тобой припожаловал. Да хутчее назад.

Недрянко прищурился, что-то соображая. Бледность постепенно сошла с его лица. Выражение испуга и растерянности сменилось злобной ухмылкой.

— Ну-ну, товарищ секретарь, — потирая руки, проговорил. — Теперь мы посмотрим, кто кого. Анисим Недрянко не зря считался лучшим стрелком антоновского воинства. — Перевел взгляд на оторопевшего Емельяна, хищно осклабился. В глазах — уже знакомая Емельке нахалинка. — Что баньки вытаращил? Собирайся на охоту.

Емельян заметался по дому, отыскал плоский австрийский штык, сохранившийся еще с минувшей войны, сунул за голенище.

— Тесак не помешает. На красного зверя идем.

Они не стали задерживаться. Теперь, зная, кто его выслеживает, Недрянко не боялся попасть впросак. Он даже желал этой встречи, чтобы поскорее избавиться от нависшей опасности. Однако не забывал и об осторожности, нисколько не сомневаясь в том, что Холодов кинулся за ним не с пустыми руками.

Уже на улице ему вдруг пришла на ум совершенно иная мысль. Он даже приостановился, схватил Емельку за рукав.

— Живьем возьмем, — проговорил быстро, взволнованно, решив, что было бы совсем неплохо сдать секретаря райкома немцам.

— Задаток стоющий, — подхватил Емелька, поняв намерение Недрянко.

— Справимся?

— Ха! — воскликнул Емелька. — С таким-то квелым? Как куренка, накроем.

Они благополучно добрались до дома Недрянко. Пока хозяин, не зажигая лампу, переодевался, Емелька караулил во дворе. Вскоре Недрянко появился вновь. И они заскользили черными тенями в черной ночи. По-волчьи — след в след крались в темноте, чувствуя, что где-то здесь, может быть, совсем рядом находится тот, кого они ищут.

Изоту Холодову временами казалась невозможной встреча с Недрянко. Разве обязательно он должен был бежать именно в Крутой Яр? Мир широк. Затеряться, особенно сейчас, в этом столпотворении, не составляет особого труда. Но чутье или скорее всего сознание опасности, нависшей над подпольем, подсказывало Изоту: именно здесь надо искать Недрянко. Изот заставлял себя продолжать поиск. Он не мог уйти, не убедившись, что его товарищам ничто не угрожает. Даже если Недрянко, затаившись, будет ожидать прихода немцев, придется и ему, Изоту, оставаться, чтобы перехватить предателя в последний момент.

Изот наведался к Верзиловым, Его записка еще была у Киреевны. Алексей Матющенко не приходил.

Усталость валила Изота с ног. Болела грудь — напоминал о себе песчаник, въевшийся в легкие. Однако Изот поборол слабость и снова отправился к Матющенко. Возле дома Недрянко он задержался, а потом пошел дальше, не подозревая, что опоздал всего лишь на несколько минут, что заявись сюда немного раньше...

Так и кружили в настороженной чуткой тишине ночи правда и кривда, добро и зло, и взаимная ненависть. Их пути то сближались, пролегая совсем рядом, то отдалялись.

Блуждая по поселку, они снова оказались в непосредственной близости. Как прежде, они могли разойтись, не встретившись. Могли бы... Но Изота одолел приступ кашля. Две тени, только что скользнувшие в переулок, замерли.

— Он, — выдохнул Недрянко. Ему хорошо был знаком этот надрывный кашель. — Он...

Последовало короткое совещание.

— Действуй, — шепнул Недрянко своему спутнику и затаился под изгородью.

— Эй, приятель! — направляясь к Изоту, подал голос Емельян.

А подойдя ближе, деланно удивился: — Ух, да это вы! — Он стал так, что Изоту пришлось повернуться спиной к переулку. — Звиняйте, товарищ секретарь, не признал.

— Промышляешь? — жестко проговорил Изот.

— Какой уж тут промысел, — отозвался Емелька, заискивающе осклабившись.

А Изот вспомнил Емельяна Косова иным — связанным по рукам и ногам дюжим Харлампием, брошенным в тачку, люто рычащим: «Глашка, спусти кобеля». Подумал: «Присмирел Емелька». И все же не вынимал руку из кармана тужурки, не снимал палец со спускового крючка пистолета.

— Подбираем кинутое, — продолжал Емелька. — По правде — медали за это надо давать. А как же! Радеем вот, чтобы немцу не оставлять.

Он говорил и говорил — торопливо, неестественно громко, заглушая все другие звуки. И все же Изот уловил позади себя какой-то шорох. Резко обернулся. Увидел занесенную над головой рукоятку нагана, искаженное злобой лицо Недрянко — и выстрелил не целясь, не вынимая пистолет из кармана.

Недрянко почувствовал острую боль в бедре, отпрянул, и, не удержавшись, повалился на спину. Падая, он уронил наган, и теперь, не спуская с Изота глаз, судорожно шарил рукой, отыскивая его.

— Со-ба-ка! — процедил Изот, наставив пистолет на Недрянко. — Так и умри же по-собачьи!

Удар штыком в спину свалил Изота. Недрянко поднялся, превозмогая боль, хрипло хохотнул:

— Власть переменилась, товарищ секретарь. Двинешься — пулю съешь. — И кинул Емельке: — Вяжи его.

Тот не заставил себя ждать. Недрянко пнул неподвижное тело.

— Ну, — заговорил удовлетворенно. — Чья взяла, товарищ секретарь? Молчишь? Ничего, я тебе развяжу язык. У меня заговоришь. — Он осмотрел беспокоящее его бедро. Рана была касательная. Пуля задела мякоть. — Ишь, паразит, еще и стрелял, — продолжал, повысив голос. — Хватит вылеживаться, слышь? Поднимайся!

Изот лежал ничком, как упал. Недрянко попытался его приподнять. Безвольное тело выскользнуло у него из рук, глухо ударилось о землю.

— Да он мертв! — вскричал Недрянко. — Ты что же это?! — напустился на Емельку.

— С чего бы ему умирать? — недоумевающе проворчал Емелька. — И ткнул-то всего раз.

— Идиот! Болван! — неистовствовал Недрянко. — Мы как договаривались? Живьем брать. Жи-вьем!

— Разумный какой, — разобиделся Емелька. — Не будь меня — лежать бы тебе вот тут со свинцовой начинкой.

Недрянко поубавил пылу. В самом деле, еще немного — и разрядил бы в него Холодов свой пистолет.

— Э-эх, Емельян, Емельян. Дикарь ты, — заговорил уже помягче. — Тише надо было. Осторожней. Хотелось как лучше...

— Ничего, — отозвался Емелька. — Они в одном виде признают партейцев — мертвыми. Хай еще спасибо скажут за то, что готовенького доставим.

Стояла глубокая ночь. В ней буйствовали темные силы. Кривда душила правду. Торжествовало зло. Мрак все гуще обволакивал Крутой Яр. Мрак, который не рассеется и с наступлением дня.

8

Бахмутский шлях... С седых времен проложили тебя здесь неторопливые валки чумаков. Ты уводил их вдаль и возвращал к белым, утопающим в садах хатам. Ты многое сделал для этого края, великий торговый Бахмутский шлях.

Пережил ты набеги татар. Кровь и слезы оросили тебя. Это живой ясак свирепых завоевателей совершал свой скорбный путь в неволю.

Из конца в конец гуляли по тебе разбойничьи людишки — беглые холопы князей московских — осевшие в Крутом Яру. Потрошили купцов, нападали на обозы чумацкие, обрастали добром. Умыкали, сманывали кареоких девчат из приднепровского вишенного, соловьиного края, хозяйками вводили в свои дома.

Уплывало время. И услышал ты, вольный шлях, кандальный звон. Шла «каторга» сюда на поселение. Окрест возникали зеленые оазисы хуторов. На твоей памяти дикая типчаковая пустошь становилась землей обетованной. И потянулись по тебе голытьба российская да обнищавшие селюки с обоих берегов Днепра — на заработки. Становилась потомственная деревенщина добытчиками горючего камня, найденного в этой земле. Поднимались копры шахт, трубы заводов. А потом появились люди с доброй, красивой душой, доказавшие всему-миру свое право на землю и волю, на счастливую человеческую жизнь. И они не тронули тебя, древний шлях, даже в великий год, когда перепахали последние межи. Ты уцелел, чтобы служить этим людям, их славным делам. Ты охотно нес на себе и груз повседневности, и праздничную, многопудовую тяжесть красных обозов с зерном. А потом, после осенней страды, схваченный первым морозцем, бубном ухал под копытами свадебных троек, вторя заливистым колокольцам; послушно ложился под колеса бричек и арб, спешащих на обильные базары и ярмарки. Уже и купеческий Бахмут, давший тебе свое имя, стал новым, социалистическим городом Артемовском, а ты в памяти народной все так же остаешься Бахмутским шляхом.

Ты помнишь, битый стародавний шлях, как впервые промчались по тебе машины. Их становилось все больше и больше. Стремительней понеслось время. Веселей закружилась жизнь. Вокруг царил мирный труд. Звенели мирные песни...

И вдруг ты содрогнулся, застонал под коваными сапогами. Снова ворвались незваные пришельцы. Гремели выстрелы, раскалывалась земля от взрывов бомб. И опять пролилась кровь. И падали беженцы — женщины, дети, старики — сраженные горячим металлом. Ты услышал совсем незнакомый говор мадьяр, итальянцев, румын и когда-то звучавшее здесь, но уже забытое — резкое, лающее: «Шнель! Шнель!!» Твоих защитников вели в фашистский плен — израненных, обессиленных, покрытых пороховой гарью.

Бахмутский шлях!.. Черным распятием лежишь ты, обугленный, истерзанный, среди опаленных войной украинских степей. Бредет по тебе горе людское. Не видя света божьего, плетутся обездоленные. И здесь, и вон там еле тащатся путники. Эти уже почти у цели. Еще немного — и покажется Крутой Яр, завиднеются хаты, оставленные совсем недавно в спешке и тревоге. Но не светятся глаза той радостью, которую испытывает человек, возвращаясь к родному порогу. Угрюмы осунувшиеся лица. Молчаливы уста.

Вон там спотыкается Елена Пыжова. Будто одеревенела. Шаг, еще шаг, и еще... Ведет ее то в одну, то в другую сторону. Ветер сорвал с головы белый шарф, забросил за спину. Она и не думает вновь покрываться. Все идет, идет. Весь день в пути от самого Углегорска, где на нее обрушилась страшная, непоправимая беда. Это там сняли Тимофея с паровоза и уже в беспамятстве принесли в здание школы, занятое полевым госпиталем. Раненых было очень много, и его еле удалось пристроить в коридоре вместе с теми, кому не хватило места в палатах. На операционном столе при зондировании раны он очнулся и тут же снова потерял сознание. Врачи сделали все необходимое и уверили Елену, что он будет жить. Ей советовали не отставать от эшелона. Ведь сотни тысяч раненых обходятся без своих близких. И ничего, выздоравливают, снова становятся в строй. Но Елена не могла оставить Тимофея. Ей даже не приходило в голову, что можно уехать, бросив любимого человека на произвол судьбы. Елену приютила шахтарская семья, жившая неподалеку. Бедовая, радушная хозяйка ни минуты не сидела без дела. Но и гостью не забывала:

«Нічого, нічого, серденько моє, — успокаивала Елену. — Якщо вже лікарі кажуть — неодмінно видужає ваш чоловік. Поживіть у мене. Он дім який! Вистачить місця».

У Елены потеплело на душе. Хозяйка была совсем юная, а вот нашла же слова, растрогавшие ее. Нет, не нашла. Она их не искала. Они сами у нее рождались из сердца.

В доме опрятно, уютно. Стены рушниками украшены. На полах — домотканые цветастые дорожки. Кровать высокая, с вышитым подзором. Подушки накидками накрыты.

«Та непогано вже жили до війни, хай вона сказиться, — продолжала молодица, заметив любопытство Елены. — Построились. Садочок посадили. А приїхали — ні кола ні двора не було. — Потом уже отвечала Елене: — Івась мій з Полтавщини. З Решетилівки. А я тутешня. Чули, село Добропілля? Комсомол на шахти молодь кликав. Тут і здибались. Відкатницею робила. А він — вибійником. Було як прийде в гуртожиток — усі дівчата тануть. Високий, чорнобривий. У смушковій шапці. Найкращі ж смушки чинять решетилівці... А ще й стахановець. Ще й газети про нього пишуть. Ходив, ходив до мене. «Давай, — каже, — Оксаночко, поберемось». Та й побрались. — Она расставила тарелки, нарезала хлеб, сказала: — Зараз діточок приведу. У сусідки вони граються».

И привела троих — мал-мала меньше. Встретила растерянный и восхищенный взгляд Елены, пояснила:

«Радість велика — дітлахи. Та не в цей скорботний час. Хто ж знав, що війна суне? От і залишились безбатченками. Був отой бронь у Івася. А він пішов боронити. У шахтарську дивізію. — И вздохнула. В глазах отразилась тревога. — Сідайте з нами вечеряти, — пригласила Елену. — Чим багаті, тим і раді».

Потом убирала со стола, укладывала детей. И все это проворно, ловко. Вслух рассуждала, словно хотела убедить Елену в своей правоте:

«Як ото люди за ці хати чіпляються! За ганчірки! Воно усе наживне. Тільки евакуація почнеться — кину все. Хай воно вогнем горить, як малих під загрозу ставити. Мені аби крихіток рідненьких врятувати. Живі будемо — відбудуємось».

Что могла сказать Елена? Физические и душевные страдания окончательно вымотали ее. Она уснула, едва коснувшись подушки. Но сон был неспокойный. Ее преследовали кошмарные видения. Пережитое за день продолжало беспокоить и ночью.

Спал дом. Спал городок, не ведая о том, как близка опасность. В полночь госпиталь подняли по тревоге. Пришло несколько машин. Они не могли забрать всех. Выносили тяжело раненых. Те, кто мог передвигаться, сами потянулись к околице.

Для многих эта ночь была последней в жизни. Фашистский десант уже готовился к броску. Взвыли мины. Их резкие разрывы вспороли тишину ночи. Почти одновременно со всех сторон затрещали пулеметы, автоматы.

...Елена металась по полю: спотыкалась, падала и снова бежала. А ее настигал фашистский штурмовик, посылая в нее очередь за очередью. Уже рядом, за спиной, пулеметный треск, рев мотора. Что-то кричит невесть откуда появившийся Тимофей, машет ей, зовет к себе. Сейчас, сейчас... Еще одно усилие, и она будет в безопасности. Гулко бьется сердце, подкашиваются ноги.

Она проснулась в холодном поту, задыхаясь. А сон продолжался: гремели выстрелы, свистели пули. Или это наяву?

Елена встревоженно приподнялась на постели. К ней поспешила хозяйка, обдала ночной свежестью.

«Ох, серденько моє, що ж воно робиться? — испуганно зашептала. — Швиденько одягайся, та в погріб. Діточки вже там. Перетягла. Може, пересидимо».

Со звоном посыпались оконные стекла. Засверкали змеящиеся вспышки автоматных очередей. Отблески пламени выхватили из темноты кажущиеся огромными рогатые силуэты гитлеровцев.

...Идет Елена Бахмутским шляхом сама не своя — опустошенная, тупо равнодушная ко всему на свете. Той ночи фашистский десант овладел городком. Бойцы санбата засели в госпитале, отстреливаясь от наседающего врага. И тогда гитлеровцы подожгли здание. Оцепив его расстреливали каждого, кто пытался вырваться из пламени.

До рассвета пылало зарево пожара. Все подвластное огню сгорело. Крыша обрушилась. Остались лишь закопченные стены. Поодаль жались испуганные женщины, детишки.

Когда подошла Елена, из пустых глазниц окон еще тянуло тошнотворной гарью. Она кинулась к женщинам: «А раненые? Раненые где? Куда их...»

Ей указали на пожарище.

Скорбной тенью блуждала Елена вокруг пепелища. Приходила и в следующие дни, будто не веря случившемуся. А потом ею овладело состояние прострации. Лишь однажды ее озарила надежда, когда узнала, что в живых осталось несколько раненых, пытавшихся прорваться к своим. Она увидела их, когда немецкий комендант «даровал» им свободу. К комендатуре согнали всех жителей. «Ми визволяйт Украина от русс большевик, — напыщенно говорил офицер. — Ми уничтожайт коммунист, юда, партизан. Ми не уничтожайт украинец».

Он еще что-то выкрикивал, коверкая русскую речь, перемежая ее немецкими словами. Будто издалека доходил до сознания Елены его голос. Тимофея не было среди пленных. Надежда рушилась. И снова померк день, померкла жизнь, с этого момента не представляющая уже для нее никакой ценности, никакого интереса.

Последующее время Елена пребывала в каком-то странном состоянии. Она двигалась, что-то делала, с кем-то разговаривала, отвечала на чьи-то вопросы, слышала слова Оксаны, но все это подсознательно, словно в забытьи. Согласно приказу фашистского командования, предписывавшего всем иногородним отправиться к местам своего постоянного жительства, ей выдали пропуск. И она пошла в Крутой Яр, не задумываясь о последствиях, не испытывая тревоги, непостижимо равнодушная к своей судьбе. Несколько раз ее останавливали мотоциклисты резким, как выстрел: «Хальт!» Елена молча показывала пропуск, смотрела на врагов и не видела их, не замечала, словно этот досмотр не имел к ней никакого касательства. Ей возвращали пропуск, и она продолжала свой путь.

...Бредет Елена, и нет уже боли, пронзившей все ее естество. Она залегла где-то глубоко — тупая, ноющая. И только невероятная усталость ломит тело. Только зияющая пустота в душе. Над головой у Елены низкое серое небо. Резкие порывы ветра ожесточенно швыряют ей в лицо холодные иглы дождя. А она все идет, идет, и истерзанный Бахмутский шлях покорно ложится ей под ноги.

Сгустились сумерки хмурого осеннего вечера, когда Елена достигла наконец Крутого Яра. Все так же с отсутствующим взглядом прошла по его безлюдным улицам, не обращая внимания на то, что промокла, нисколько не заботясь быстрее попасть под кров. И, лишь переступив порог верзиловской хаты, где все эти годы жила ее семья, увидев комнату, каждой мелочью напоминавшую о Тимофее, она будто очнулась, пришла в себя, со стоном припала к груди оторопевшей Киреевны:

— Все кончено! Все пропало!

— Да что ты, милая. Господь с тобой, — растерянно пробормотала старуха, обнимая ее хрупкие плечи и недоумевая, почему же Елена оказалась здесь, как могло случиться, что она отбилась от эшелона. А губы сами шептали слова утешения: — Возвернутся наши. Ну да. Как можно? Возвернутся.

Елена вскрикнула в смертельной тоске:

— Нет Тимоши! Не вернется он! Никогда не вернется! Не-ет!

Киреевна прижала Елену к себе, быстро-быстро мелко вздрагивающей рукой стала гладить ее голову.

— Болезная моя...

И умолкла. Блеклые глаза увлажнились. Старческое лицо, на котором время оставило неизгладимые следы, вдоль и поперек испещрив глубокими бороздами, словно окаменело. Она уже была в том возрасте, когда смерть стоит у порога и нисколько не пугает своим присутствием. К ее приходу у Киреевны все готово: и гроб, который, правда, еще надо выкрасить, и смертная одежда. Но то, что она услышала от Елены!.. Почему же такая несправедливость? Ее, отжившую свое и ставшую самой себе в тягость, смерть обходит, а забирает молодых, сильных, у которых еще все впереди...

— Все мы приходим в этот мир и уходим, — помедлив заговорила Киреевна, пытаясь найти нужные слова. — Ну да. И уходим. Один раньше, другой — позже. Что ж горевать? Слезами горю не поможешь. А живым надо жить. Ну да. Жить.

9

Сеет и сеет дождь. Давит низко нависшее мертвое небо. Листобой оголил деревья, и они стынут на холодном ветру, зябко вздрагивая ничем не защищенными ветвями. Елена слышит их стоны. Или это кричит, рвется наружу боль ее сердца? Но разве оно еще способно чувствовать? Разве не испепелилось? Не превратилось в золу?

Уже несколько дней Елена дома. Никуда она не ходит, ничто ее не интересует. Занялась бы чем-нибудь — руки не поднимаются. Больше сидит у окна, бесцельно глядя на улицу. А Киреевна все рассказывала, как оно было.

«Первыми италийцы вошли. Конница. Постреляли скорее для острастки. Воевать-то не с кем. Без боя вошли. На постой, значит, устраиваются. Что поднялось! Гвалт, крик, суета. Горластые, не приведи господь. Ну чистая тебе цыганва... Начальник ихний Пелагеи Колесовой покои занял. Пашка кажет — зверюка зверюкой, а вночи боится до ветру выходить. В хате пудит. — Киреевна презрительно щурилась, продолжала: — Немцы вслед пришли. Ну да. Не задержались. Дальше посунули. А комендант ихний остался...»

Елена слушала и не слушала Киреевну. Что ей до всего этого? Узнав о смерти Изота Холодова, она лишь нервно поежилась. Не задело ее сообщение и о том, что Недрянко перекинулся во вражеский лагерь, что не только он служит немцам. Даже Фросина беда не взволновала Елену.

«Такое горе, такое горе, — вздыхала Киреевна, — по частям вынули ребеночка-то. Ну да. Уже мертвенького. Да и саму еле отходил Дмитрий Саввич. Как с креста снятая».

«Да? — сказала тогда Елена. — Жаль...»

И видно было, что слова Киреевны лишь коснулись сознания Елены, не тронув ее души.

А нынче они встретились. Фрося поспешила к Елене, едва узнав от Киреевны о гибели Тимофея, о том, что Елена сама не своя вернулась домой.

— Тетя Лена! Тетя Лена! — кинулась она к Елене. И зарыдала, ткнувшись лицом ей в плечо. Она оплакивала Тимофея, потерю ребенка, загубленную юность, все-все дорогое, сметенное военным вихрем.

Елена не успокаивала ее.

— Плачь, Фросенька, — сказала печально. — Плачь. Нам больше ничего не остается в этой жизни.

Фрося сердито смахнула слезы.

— Нет, тетя Лена. Не согласна — Ее глаза, уже потерявшие девичью родниковую прозрачность, таили в себе нечто женственно-загадочное, глубинное. Сейчас в них отражалась непримиримость. Над ними взметнулись брови, словно крылья деревенской ласточки — тонкие и стремительные. На бледных щеках проступил румянец. — Не согласна, — прямо повторила Фрося. — Нельзя опускать руки. Надо выстоять.

— Какой смысл в этом? — молвила Елена, скорее не спрашивая, а утверждая.

— Чтобы бороться, — глухо, угрожающе проговорила Фрося.

— Ну да, ну да, — вмешалась собравшаяся выходить из дому Киреевна. — Хоть ты ей скажи, Фросенька. Мыслимо ли, поди занемела вся.

— Вы... вы же боец, тетя Лена! — воскликнула Фрося, когда они остались одни, — Контру били. И фашистов побьем!

Да-да, действительно, когда-то она мчалась в атаки. Страх сдавливал ей сердце, леденил кровь. Но тогда был Тимофей! Рядом с ним она обретала мужество. Не раз потом, уже в мирной жизни, она испытывала растерянность, трудности ввергали ее в уныние. Но тогда был Тимофей. Твердость его духа передавалась ей, и она легче переносила невзгоды. Она не замечала его благотворного влияния. Ей казалось, что все происходит наоборот, что это она поддерживает Тимофея. Ведь он такой горячий, вспыльчивый, увлекающийся большой ребенок. А теперь его нет.

Елена сидела у стола — маленькая, щуплая. В свои сорок с небольшим лет она выглядела очень молодо. Но горе наложило на нее трагический отпечаток, сковало некогда выразительное, подвижное лицо. А сейчас ею овладело беспокойство. Где-то прервалась цепь ее размышлений. О чем же она думала? И чего ждет от нее Фрося?..

— Ты что-то сказала? — спросила она.

— Коммунистам приказано зарегистрироваться, — взволнованно заговорила Фрося. — Вы понимаете, что это значит?.. Вам нельзя туда идти. Надо затаиться. Потом что-нибудь придумаем. Не сидеть же сложа руки.

Фрося растерянно взглянула на Елену: тот ли перед ней человек, которого знала? Для нее Елена была той меркой, по которой сверяла свои поступки, свое отношение к жизни. И вдруг такая разительная перемена. Фрося не узнавала Елену. Перед ней было безвольное, подавленное существо, не имеющее ничего общего с прежней Еленой.

— Эх, тетя Лена, тетя Лена, — только и смогла проговорить Фрося. Горько было у нее на душе, когда шла к Елене, а после разговора с ней стало еще горше.

Она уже собралась уходить, когда в дом, пятясь, вошла Киреевна, сердито выкрикивая:

— Сгинь, сатана! Не пущу! Нечем у нас поживиться!

— Тихо, бабка, — вваливаясь следом за ней, пробасил Фомка Марка-

ров. Направив ей в живот ствол карабина, пригрозил: — Тихо, не то кишки выпущу. — Взглянул исподлобья на Елену, коротко кинул: — Сбирайся. »

Киреевна охнула:

— Куда ты ее, супостат?! Хворая она. — Тут же поспешно открыла крышку сундука, залебезила: — Бери, Фомушка, что хошь. Ну да, ну да. Добра-то сколько. Гляди. Тебе отдаю.

Фомка повел взглядом на сундук, словно заколебался. А Киреевна, воспользовавшись этим, продолжала:

— Бери и иди с богом. Иди, Фомушка.

— Приказано доставить, — хмуро отозвался Фомка, не без труда подавив в себе соблазн поживиться добром старой Верзилихи. Не глядя на Елену, добавил: — Чего уж там. Сбирайся.

Елена молча поднялась. К ней кинулась Фрося, заслонила собой.

— Тебе не стыдно?! — обрушилась на Фомку. — Кому служишь? Врагам служишь!

— Приказано доставить, — угрюмо повторил Фомка.

Фрося вскипела:

— Фашистский прихвостень! Полицай проклятый!

— Ну ты, потише на поворотах, — окрысился Фомка. — Заодно и тебя прихватить могу.

— Не надо, Фросенька. Молчи, — поспешно накидывая платок, заговорила Елена. Возбужденная, словно в лихорадке, она обняла Фросю, Киреевну. — Прощайте, милые. Не поминайте лихом... Прощайте! — крикнула уже от порога. И в этом крике не было ни боли, ни отчаяния.

— Боже мой, боже мой, — запричитала Киреевна. Схватила Фомку за рукав. — Отпусти ты ее, изверг. Тебя же русская мать родила. Не клади на нее позору. Одумайся!

Фомка рванул руку, пошел следом за Еленой.

— Паразит. Негодяй, — в бессильной ярости шептала Фрося. — Вот придут наши. Придут. Поглядим, что запоешь, немецкий холуй.

За своей спиной Елена слышала тяжелые шаги конвоира. Неожиданно промелькнула мысль: «Мой бывший ученик». Да, она вспомнила. Это Маркаров. Был такой хулиганистый, ленивый, туповатый мальчишка. Ушел из четвертого или пятого класса. А теперь тычет ей в спину винтовкой.

Елена безропотно шла навстречу неизвестности. Она хотела одного — умереть. И если этот путь ведет к смерти, что ж, пусть он будет короче.

10

Ушел фронт. Покатилась дальше на восток все сметающая на своем пути бронированная лавина. Война бушевала где-то в донских степях. И стал Крутой Яр глубоким тылом. В управление новой собственностью вступила шедшая за фронтом военная и цивильная администрация рейха.

Комендант Фальге был доволен назначением. Поселок небольшой, все на виду. Обстоятельно, домовито устраивался Фальге. Единственное, что омрачало его в общем-то прекрасное самочувствие, — союзники. В пределах гарнизона разместились итальянские кавалеристы. От них разило конским потом, мочой, навозом. К ним Фальге относился с брезгливостью истого представителя высшей расы. И только союзнические обязательства удерживали его от более решительного выражения своей неприязни. К тому же Фальге надеялся, что это соседство будет недолгим. По всей вероятности, нм не дадут отсиживаться в тылу. Впрочем, чтобы не сорваться, Фальге старался избегать общения с ними. У него и без них хватало забот. А в служебном рвении ему нельзя было отказать. Он прекрасно знал установки начальства, касающиеся взаимоотношений с населением оккупированной Украины. Предписывалось всячески поддерживать националистические проявления, привлекать к сотрудничеству всех, кто готов служить великой Германии. Он понимал, чем продиктованы эти требования. Прежде всего необходимостью обеспечить спокойствие в тылу своих далеко вклинившихся в чужую территорию войск, чтобы обезопасить коммуникации для бесперебойного снабжения наступающих армий.

По своему складу Фальге был скорее политиком, чем военным. Ему определенно импонировали эти демагогические пассажи, разработанные идеологической службой. Придет время, и оставшееся после истребления население завоеванных территорий навсегда станет рабочей скотиной, рабами тех, кто сейчас верой и правдой служит фатерлянду, фюреру. Но пока идет война, почему бы не поиграть в демократию. Победители могут позволить себе такую роскошь.

Легкая улыбка тронула губы Фальге. Его нельзя упрекать в том, что не позаботился о создании органов местной власти. Избраны, как того требует инструкция, десятские, сотские, старосты. Функционирует полиция. Развернула свою деятельность районная управа. Чем не образец самоуправления? Но он-то знает, чего стоит эта игра.

Перед ним согнулся в полупоклоне начальник полиции Дыкин. Он доложил об аресте члена партии Пыжовой, уклонившейся от регистрации, сказал, что вместе работали в школе, что у него есть к ней особый разговор, просил пана коменданта разрешить ему распорядиться ее судьбой по своему усмотрению и теперь ждал ответа. Его зловещий вид не оставлял сомнения, каким образом использует он данное ему право.

Фальге невольно подумал о том, что пришедшие к ним на службу — или злобствующие маньяки, или откровенно преступный элемент, или дефективные типы с заметно выраженной умственной неполноценностью. Вот и копайся в этом дерьме. Занятие не из приятных. А копаться приходится. Свои услуги в качестве начальника полиции предлагал Недрянко, поспешивший представить доказательства приверженности новой власти. Но он, Фальге, отдал предпочтение другому. В первом он увидел просто убийцу, авантюриста, человека без каких-либо убеждений и принципов. А во втором — нечто большее. Дыкин руководствовался политическими соображениями. У него идейные разногласия с большевиками. Он обвиняет их в великодержавном шовинизме. Как раз то, что нужно оккупационным властям.

Помимо всего прочего он, Фальге, считал себя еще и психологом. Назначить начальником полиции бывшего милицейского работника — значит вызвать нездоровую реакцию у населения. И прежде всего недоверие. Как это у русских говорится: «И нашим, и вашим». Слишком наглядно предательство. Да-да, наедине с собой Фальге не боится именно так квалифицировать измену Недрянко.

А вот Дыкин — иное дело. Образованный человек, педагог, которому привыкли верить, идет на сотрудничество с освободителями украинского народа! Это уже пища для размышлений. Это пример для подражания.

Конечно, он, Фальге, не мог пренебречь также и услугами Недрянко. Просто его пришлось сделать помощником Дыкина. В паре они как нельзя лучше дополняли друг друга.

Фальге видел перед собой склоненную лысину, оттопыренные уши начальника полиции. Как человек, внешне Дыкин ему глубоко антипатичен. В этом смысле облик Недрянко более соответствует его эстетическим вкусам. Впрочем, это не мешает Фальге презирать обоих.

Просьба Дыкина казалась несколько странной. Но Фальге не стал доискиваться, чем она продиктована: служебным ли рвением, или здесь тот случай, когда сводятся личные счеты. Какая разница. Его принцип — пусть, где это возможно, они сами пускают друг другу кровь.

И Фальге великодушно кивнул:

— Отшень карош.

Он был доволен собой, службой, особенно тем, что сразу же удалось накрыть руководителя подполья. Отличная аттестация.

У него не было сомнения в том, что не сегодня-завтра станут известны и остальные участники подпольной банды. За это дело взялся Недрянко. А он умеет вытягивать жилы. Крамола будет вырвана с корнем. Останется лишь завершить операцию такой психологической акцией, чтобы отбить охоту у остальных даже мыслить о каком-то сопротивлении.

Дыкин с почтением смотрел на коменданта, в душе завидуя ему — молодому, красивому. Голубоглазый блондин, высокий, стройный, он будто вобрал в себя лучшие черты германской расы.

«Наверное, пользуется расположением женщин», — невольно подумал Дыкин.

Сам он никогда не ощущал на себе волнующего внимания прекрасного пола. Ему приходилось добиваться взаимности. И далеко не всегда удавалось достичь успеха. Всю жизнь он вынужден довольствоваться скромной ролью провинциального учителя. А был убежден в том, что рожден повелевать, властвовать. С приходом гитлеровцев он решил действовать. Его меньше всего занимал национальный вопрос. Но в достижении цели все средства хороши. Националистический камуфляж помог ему втереться в доверие. Даже Фальге, считавший себя проницательным психологом, увидел в нем лишь озлобленного идейного врага большевиков, нисколько не подозревая о существовании еще одного Дыкина — блуждающего в потемках своей низменной души самовлюбленного властолюбца, убежденного в том, что его несправедливо оттеснили на задворки жизни.

— Еще есть у вас сказать? — видя, что посетитель не уходит, спросил Фальге.

Дыкин поспешил доложить о намерении открыть в Крутом Яру полицейский участок.

— Варум? — Фальге, считавший, что в его округе достаточно хорошо налажена полицейская служба, вопросительно взглянул на Дыкина. — Потчему?

Целесообразность своего намерения Дыкин объяснил тем, что жители Крутого Яра — сплошь воры и смутьяны.

— Одним словом кажучи, — подытожил он, — гагаї.

— «Гагаи»? Что есть «гагаи»?

— По-нашому — перевертні, — начал растолковывать Дыкин. — Породичались українці з москалями і вийшло з того казна-що. Ні те ні се. Ні богу свічка ні чорту кочерга. Кодло розбійницьке.

Фальге нетерпеливо поднял руку.

— Потцтаузенд![1] Я просил не говорить тарабарщина. Что есть «кодло»? Что есть «породичались?» — раздраженно продолжал он. — Я просил говорить русский языком!

Дыкин побагровел. Тонкие его губы и в самом деле дрогнули...

— Виноват, — пробормотал он.

Фальге понял, что допустил бестактность, что не следует так откровенно выказывать свое пренебрежение к этим варварам. По крайней мере в настоящее время. И мягко добавил, что друзьям никогда не поздно научиться изъясняться. Добродушно улыбаясь, он вышел из-за стола, похлопал Дыкина по плечу.

— Так что есть «гагаи»? Мы не понимал.

— Что-то среднее между русскими и украинцами, гер комендант, — ответил Дыкин. — Метисы.

— Метис, — закивал Фальге, — нечистый кровь.

— От них всего можно ожидать, — хмуро продолжал Дыкин. — Смотреть да смотреть надо. В узде держать.

Фальге насторожился. Предложение Дыкина стоило внимания хотя бы уже потому что исходит от старожила. Врываясь в эту страну, занимая населенные пункты, что они знали о людях, оставшихся в оккупации? Ничего. И тем не менее в первые же дни удавалось вылавливать активистов, подпольщиков, партизан, скрывающихся евреев. Среди местных жителей находились такие, кто снабжал необходимыми сведениями. Затаившиеся враги Советской власти, а то и просто некоторые перепуганные обыватели охотно шли на сотрудничество. Их можно презирать. Именно такое чувство испытывает к ним Фальге. Но отказываться от их услуг... нет, это было бы, по меньшей мере, неразумно.

— «Га-га-и», — медленно, словно вслушиваясь, как оно звучит, это странное слово, повторил Фальге. Вспомнил сход, на котором провалили одобренного им кандидата в старосты, а избрали совсем другого. Конечно, тоже с его санкции. Но сам по себе факт говорил о многом. Действительно, этим гагаям нужна хорошая узда. И тут же поинтересовался, кого можно туда послать.

— Есть человек, — сказал Дыкин. — Пыжов.

Фальге удивленно вскинул брови. Сегодня он уже вторично слышит эту фамилию.

Дыкин внес ясность;

— Родственник задержанной. Неродной брат ее мужа. — И, заметив на лице коменданта недоумение, продолжал: — Пусть это вас, гер комендант, не смущает. У нас и не такое бывает. Отцы готовы детям своим глотки перегрызть, а дети — отцам. В революцию началось, в гражданскую. А коллективизация еще большую смуту внесла. Гришку Пыжова, когда он еще совсем малым был, вместе с матерью в Сибирь выслали.

— О, Сибирь! — с видом знатока воскликнул Фальге. — Дремучшая Сибирь. Мороз... Тайга... Медведи... Гросс тюрма для этих, как это...

— Так точно, — подхватил Дыкин.

Нет, не напрасно когда-то школьники прозвали его Индюком. Он живет как бы в двух измерениях. Перед начальством уменьшается в объеме, а стоит ему показаться на людях — и спесь раздувает его, ну точно как ту глупую птицу, которую мальчишки дразнят: «Индюк, индюк, распусти сопли».

— Этот Пыжов служил в армии, — осторожно вернулся к прерванному разговору Дыкин. Он понимал, что рекомендация накладывает на него определенную ответственность. Мало ли что может произойти. Ему хотелось на всякий случай обезопасить себя, и он представил дело так, будто советуется. Пусть комендант сам принимает решение. Потому и продолжал, как бы размышляя вслух: — Каким он был красноармейцем — не знаю. С фронтом отступал, пока дошел до родных мест, а здесь дезертировал.

— Гут, — сказал комендант, явно довольный характеристикой.

Он быстро взглянул на часы. Предстояло свидание с соотечественниками, прибывшими руководить хозяйством. Это задача стратегической важности. Фронт все дальше продвигается в глубь страны. Ему нужны резервы, боевая техника, боеприпасы, все виды довольствия. Чтобы обеспечить всем этим, в условиях русского бездорожья особое значение приобретает железнодорожный транспорт. Прежде всего надо привести в порядок железнодорожные пути, наладить ремонт паровозов. Так отмечено в приказах. Такое требование он предъявит этим цивильным крысам. Уже внутренне готовясь к предстоящему с ними разговору, Фальге напомнил Дыкину:

— Всем, всем работать. Кто нет работать — заставить этим... страхом смерти.

Дыкин поклонился. Приказ коменданта о том, чтобы все железнодорожники явились к месту своей прежней работы, доведен до населения. Теперь остается лишь контролировать, как он исполняется. И в этом смысле очевидна необходимость создания полицейского участка в Крутом Яру, так как многие его жители — транспортники. Дыкин не преминул подчеркнуть это обстоятельство.

— В помощь Пыжову дам Емельяна Косова, — сказал он. — Вдвоем они и черту рога скрутят.

— Отшень, отшень карош! — засмеялся Фальге. — «Рога скрутят», — повторил он. — Отшень здорово. — И, отпуская Дыкина, благосклонно, несколько напыщенно закончил! — Фатерланд не будет забыть ваши старание.

Оставшись один, Фальге прошел к трюмо, не без удовлетворения окинул взглядом свое отражение, одернул мундир, поправил воротничок. Тут же подумал о том, что либеральничает с врагами. Недрянко ничего не мог выудить у Матющенко. И сегодня он, Фальге, сам допрашивал задержанного. Но тоже не смог добиться, кого же тот успел вовлечь в свою преступную организацию. Матющенко все отрицал, продолжал утверждать, что беспартийный и политикой не занимается, При нем истязали жену, рассчитывая, что он не выдержит, дрогнет. А он вынес и свои муки, и душевную боль, видя, как терзают его подругу.

Сегодня он, Фальге, задался целью добиться своего. Он был уверен в том, что ни один человек не в состоянии противостоять его молодцам из комендантского взвода. А у них нет иного желания, как угодить своему начальнику, потому что знают: достаточно хоть в малом ослушаться — и очутишься не в тихом тыловом поселке, а на передовой.

Они вовсю старались, его «мальчики». И все же у задержанных не удалось развязать языки.

Впервые он, Фальге, ощутил какую-то нечеловеческую, непостижимую силу этих людей. Его охватило смутное чувство тревоги, вызвавшее в нем еще большую ненависть и злобу. Во всяком случае, за ним последнее слово. И он согнет их. Он еще увидит страх в их глазах.

Придя к такому заключению, Фальге несколько успокоился. Пора было идти на встречу со специалистами. По пути Фальге заглянул в комнату переводчицы и сказал, что фрау Клара сегодня ему больше не понадобится. Он мог и не говорить этого — пусть отсиживала бы свое время. Но он до некоторой степени симпатизировал этой женщине, вернее, с показной сентиментальностью воспринял то, что рассказал о ней Дыкин. Эта женщина отстала от мужа — действительного статского советника, отступавшего с Добровольческой армией, в коловерти гражданской войны потеряла ребенка. Сохранившая следы былой красоты, но до срока увядшая, с глазами, наполненными одной лишь печалью, в странном, давно вышедшем из моды одеянии, она невольно вызывала сострадание. И Фальге взял ее на службу, приказал вестовому приносить для нее обед из солдатского котла. К тому же, надеясь получить на завоеванной земле кое-что из благ, которые посулил Гитлер отправляющимся на восточный фронт офицерам, Фальге усиленно изучал русский язык, и в этом никто не мог так помочь ему, как Клара Георгиевна.

Фальге небрежно ответил на приветствие часового у входа в комендатуру и отправился к уже ожидавшим его соотечественникам. Ему не терпелось услышать берлинские новости, посидеть среди своих за кружкой доброго баварского пива.

Дыкин встретил Елену радушно. Предупредительно вышел из-за стола, подставил ей стул. Заговорил. На лице Елены промелькнуло удивление. Что-то она не замечала, чтобы Дыкин изъяснялся на украинском языке.

Впрочем, ей нет до этого никакого дела. И вообще ее уже ничто не трогает, ничто не удерживает в этой опустевшей жизни.

— Я все знаю, — сказал Дыкин. — Потерять мужа... Приношу вам, Елена Алексеевна, свои искренние соболезнования.

Елена смутно воспринимала то, что он говорил, невольно думая о том, как странно звучит его украинская речь, чувствуя фальшь в этом внезапном перевоплощении.

— Но я не могу не признаться, — продолжал Дыкин, — что для меня эта встреча — приятнейшая неожиданность. Вы всегда вызывали во мне восхищение. Меня как магнитом тянуло к вам.

«Что это он? К чему все это?» — подумала Елена, и в самом деле что-то припоминая. Тогда Филипп Макарович был скромным учителем физики — тихим, незаметным, далеким от политики. Он, кажется, в самом деле изрядно надоедал своими ухаживаниями.

Воспоминание промелькнуло смутным видением и исчезло.

— Вместе с тем я огорчен, — говорил Дыкин. — Я очень сожалею, но вас, Елена Алексеевна, ожидают большие неприятности. Впрочем, я не совсем правильно выразился, — тут же поправился он. — Над вами нависла смертельная угроза.

Дыкин надеялся вызвать у нее страх и очень удивился, поняв, что его слова нисколько не взволновали Елену. В первое мгновение он даже растерялся.

Добиваясь разрешения распорядиться судьбой Елены по своему усмотрению, Дыкин умолчал о своих истинных намерениях.

А все заключалось в том, что когда-то отвергнутый, теперь он рассчитывал преодолеть сопротивление. Женщина, к которой он и в самом деле испытывает влечение, волею случая в его власти.

— Я хотел сказать... — поспешил Дыкин, испытующе взглянув на Елену, — я могу принять удар на себя и отвести от вас смерть. Это, конечно, очень сложно, опасно. Мною может заинтересоваться гестапо. И тогда... Но для вас, Елена Алексеевна, я готов на все.

Их разделял только стол. Елена смотрела мимо Дыкина, думала: разве можно испугать смертью, если не хочется жить. А Дыкина волновало уже само присутствие Елены и то, что они одни. Его взгляд был липким, похотливым.

— Теперь вы одиноки. Ничто вас не связывает. Конечно, я понимаю, — торопливо добавил Дыкин, — нужно время, чтобы забылась эта... эта травма. Однако вы должны знать, что в моем лице всегда найдете верного друга, готового следовать за вами хоть на край света, готового выполнять ваши желания.

— Я хочу умереть, — прервала его Елена.

— Умереть?! — воскликнул Дыкин. — Нет-нет! Отдать вас могильным червям? Это будет величайшим кощунством! Преступлением! — Говорить напыщенно, высокопарно было всегдашней слабостью Дыкина. Но сейчас он ощутил необходимость прибегнуть к более естественным интонациям. — Рассудите-здраво, Елена Алексеевна, — продолжал уже мягче, душевней, — прежнее не вернется. А жить надо. И надо устраиваться в жизни. Мы с вами — не первой молодости. Однако впереди еще немало времени. Кончится война. Положение у меня видное. Со мной и вам будет хорошо.

— Нет, Филипп Макарович, — тихо сказала Елена, — никогда не быть этому.

Дыкин побагровел, наклонил голову. Мясистый нос еще больше навис над тонкими губами. На них блуждала саркастическая ухмылка.

— Значит, умереть?

— Я готова.

— Та-ак, — протянул Дыкин. — Смерть ведь разная бывает. — го голос зазвучал угрожающе. — Одна — сразу прихватывает. Другая — натешится вволю.

Елена вздрогнула. О, ей хочется умереть сразу, как тогда, после удара ножом в спину. Совсем не страшно. Острая боль, яркая вспышка — и... темень небытия. Потом — пробуждение, встреча с сыном, мужем...

— Выбор в ваших руках, — услышала она, а думала свое: «Не будет пробуждения. Не придет Тимофей. Не увижу Сережу... Не суждено с ним встретиться. Бедный мальчик. Где ты? Сражаешься? Пал ли в бою? Жив или мертв — прости свою мать. У нее уже нет сил жить».

А Дыкин снова был вежливым, уважительным.

— Ну что ж, Елена Алексеевна, не обессудьте. Я предпринял все возможное, чтобы облегчить вашу участь. Вы сами отказались от моих услуг, и я умываю руки. — Он откинулся к спинке стула, прищурился, как бы прикидывая, верный ли взял тон. Помедлив, сказал: — Вами займется мой помощник. Скотина, каких мало. Вы и сами это прекрасно знаете. Для него нет ничего святого. Боюсь, не сможет проявить к вам должного уважения... Впрочем, — тут же добавил Дыкин, — мне кажется, вы, Елена Алексеевна, еще подумаете над моим предложением. У вас будет достаточно времени.

«Неужели он не видит, не понимает, как глуп, как самонадеян?» — думала Елена после разговора с Дыкиным. Пусть ей грозят тысячи смертей, она примет их, не задумываясь, не вымаливая пощады.

Быстро угас день. Камеру заполнил мрак. Грязной черноты ночное небо вдоль и поперек перечеркнули железные прутья. В сгустившейся темноте тускло светился лишь дверной глазок. По коридору, слабо освещенному керосиновой лампой, ходил полицай. Елена прислушивалась к его тяжелым шагам, зябко куталась в платок и не могла унять внутренней дрожи. «Что замыслил Дыкин? — спрашивала она себя. — Что уготовил?.. — Но тут же отгоняла пугающие мысли, — Почему меня должно тревожить это? Разве не все равно, какой будет смерть?»

И вдруг она почувствовала, что лжет себе. Да-да, лжет. Все дни после гибели Тимофея это было правдой. Еще по пути сюда ничто не могло ее тронуть, ко всему была равнодушной. А сейчас... сейчас эта обстановка заточения, многозначительная любезность Дыкина, неизвестность — все пугает Елену. Она возвращалась в реальный мир из оцепенения, вызванного гибелью Тимофея.

Тишину ночи расколол крик-стон. Елена вскочила. Сердце — чуть не выскочит из груди. Перехватило дыхание. А там, за стенами ее камеры, все утихло. Она успела подумать: «Не померещилось ли все это?» Но послышалась грубая брань. Снова раздались стоны. Истязали женщину. Ее высокий голос взвивался и внезапно обрывался, замирал. Потом донесся глухой стук падающего тела. Или ей почудилось? А почему приближаются эти тяжелые шаги? Что им надо среди ночи?.. Щелкнул замок? Скрипнула дверь? Нет, это галлюцинации. Слуховые галлюцинации, и только. Сейчас все пройдет. Выходить? Разве этот окрик к ней относится? Разве...

— Тебя что, в шею вытолкать? — повысил голос тот, кто стоял у распахнутой двери с карабином в руках.

Елена засуетилась, поспешила выйти. Конвоир указал стволом в конец коридора:

— Вон туда.

Едва она приблизилась к последней комнате, дверь распахнулась, двое полицейских выволокли женщину. Голова ее безжизненно свисала на грудь, ноги волочились по полу. Елена в ужасе отпрянула. Она с трудом узнала жену Алексея Матющенко. «Так вот что имел в виду Дыкин...» — пронеслось у нее в голове. Сзади ее подтолкнули, и Елена едва не упала посреди тускло освещенного кабинета. Прямо перед собой она увидела дикие глаза Недрянко, словно натолкнулась на них, и это помогло ей удержаться.

— Ну?! — расставив широко ноги, обтянутые милицейскими галифе, и разглядывая ее в упор, зловеще процедил Недрянко. — Видела?! А теперь погляди туда, — качнул головой в сторону.

Елена повела взглядом в указанном направлении и едва не вскрикнула. У стены полуобнаженный, с вывороченными назад руками стоял Алексей Матющенко. Грудь его — сплошное кровавее месиво.

— Узнаешь? — уставился на нее Недрянко.

Да-а, — ответила Елена подавленно. Ведь как же не знать односельчанина, если столько лет прожили рядом.

— К нему шла на связь? — Опять острый, пронизывающий насквозь взгляд.

— Не понимаю...

— Твой помощник? — Это уже к тому, распятому у стены.

— Дурень, — презрительно обронил Матющенко. Вся ненависть к мучителю светилась в его наполненных сумасшедшим пламенем зрачках.

Недрянко заиграл плетью и нехотя отбросил. Видимо, он уже устал. А может быть, не хотел, чтобы Елена видела его бессилие перед этим человеком.

— Уведите, — приказал полицаям.

Теперь Недрянко понимает: рано взял Матющенко. Поторопился. Боялся, что Фальге не поверит, и хуже наделал. Матющенко нагло отвергает все обвинения, выставляет себя безвинно оклеветанным.

«Яке підпілля? Яке бюро? Приверзлося? Не інакше, як приверзлося. Я ж безпартійний».

Выходит так, что он, Недрянко, все это выдумал. Тут и Фальге в пору задуматься...

Недрянко присел у стола, закурил. Решил, что еще не все потеряно, что и ему не занимать упрямства, что в конце концов сумеет «расколоть» Матюшенко. «Жену не пожалел, попробуем «пощекотать» пацана», — злорадно подумал.

Пустив кольцо табачного дыма, Недрянко проследил, как оно расширяется, деформируется, тает. Не оборачиваясь к Елене, спросил:

— С чем шла в Крутой Яр?

Он уже знал от Дыкина, какие обстоятельства привели ее домой. Вопрос задал на всякий случай. Авось ей что-нибудь известно о подполье.

Елена молчала, недоумевающе глядя на него. А он пустил еще одно кольцо.

— С каким заданием?

И снова Елена не нашлась, что сказать. Ее только сейчас поразило вот это превращение бывшего начальника милиции.

— Отвечай! — рявкнул Недрянко, со всей мочи хватив кулаком по столу.

«Сейчас, сейчас начнет бить, — уже физически ощущая боль, подумала Елена. — Потом поволокут, как эту несчастную женщину, чтобы потом снова...»

— Не смейте! — в отчаянии вскрикнула она. — Не смейте!..

Недрянко тыльной стороной ладони уперся ей в подбородок, запрокинул голову. Он задержался взглядом на ее миловидном лице, отступил, оценивающе снизу вверх окинул по-девичьи стройную фигуру.

— Губа не дура, — пробормотал, имея в виду Дыкина и уже не сомневаясь, что начальнику удастся добиться своего.

О, Недрянко считает себя хорошим знатоком людских душ. Были разные среди тех, кого он спровадил на тот свет. Одни, уходя из жизни, оставались до конца твердыми, другие — лишь вначале храбрились, а потом раскисали, ползали на коленях. Эта женщина, по его мнению, действительно может принять смерть с поднятой головой. В горячечном состоянии, конечно. На миру. В крайнем возбуждении.

Недрянко подумал о том, что примени он сейчас «физиотерапию» — всего несколько болевых приемов — и уже сегодня Дыкин мог бы ее забирать. Но его очень просили на сей раз обойтись без физического воздействия. Вот и ломай теперь голову.

— Мне ничего не стоит изуродовать тебя, как бог черепаху, — сказал Недрянко, снова усаживаясь. — Но ты понадобилась моему шефу. Он у нас со странностями. У него нежная натура. Он не может любить женщину, если ее тело в кровоподтеках. Это его шокирует.

Елена молчала.

— А почему бы тебе по-хорошему не откликнуться на зов его сердца? — издевался Недрянко. — У него самые чистые и благородные намерения. Впервые сталкиваюсь с таким целомудрием.

— Вы — чудовище, — сказала Елена.

Недрянко скептически взглянул на нее, помедлив, отозвался:

— Ты мне льстишь. А то я уже было подумал, что стал чистым ангелом во плоти. С этими деликатными поручениями можно и впрямь превратиться в агнца.

Было далеко за полночь. Елена все еще стояла посреди этой страшной комнаты. Ее пошатывало. А за столом сидел Недрянко, курил, что-то соображал, посматривая на нее нахальными глазами. Видимо, сама того не подозревая, она подсказала ему какое-то решение.

— А ведь засватаю! — вдруг воскликнул он.

— Не обольщайтесь, — сдержанно проронила Елена.

После допроса ее снова препроводили в камеру. При ней Недрянко распорядился вынести табурет и жесткое ложе, на котором она провела первую половину ночи. Ей негде было сесть, прилечь. Уходя, Недрянко приказал часовому: «На полу не давай укладываться. Будет засыпать — водичкой окати». И Елена лишь смерила его гордым взглядом.

«Не удастся, не удастся, — твердила она, прислонившись к стене. — Подумаешь, чем вздумал взять». Она копила в себе зло. Это помогало ей держаться.

Забрезжил поздний рассвет. Четче обозначился железный переплет на посветлевшем небе. Дрема туманила голову, а Елена все ходила, заставляя себя двигаться, — взад, вперед, всего несколько шагов.

Наконец настал день, и сонная маята ненадолго отступила. Зато свинцовой тяжестью налились ноги. Елена все чаще приваливалась к косяку двери, к стенам. И тогда появилось еще большее желание лечь, уснуть. Вторые сутки Елена была без сна. И облегчение, которое почувствовала с приходом дня, исчезло. Однажды даже на какой-то миг задремала. Ноги подогнулись. Безвольное ее тело скользнуло вниз. Но она торопливо поднялась с пола, и часовой не успел облить ее водой.

С наступлением ночи Елену тайно переправили на квартиру к Дыкину. Она шла шатаясь, как пьяная, с трудом переставляя одеревеневшие ноги. И снова ей пришлось стоять уже у другой стены. А напротив, всего в нескольких шагах от нее, была кровать. Елена не могла оторвать воспаленного взгляда от мягкой белоснежной постели. Какой-то убаюкивающий голос нашептывал ей: «Ляг в нее. И исчезнут все горести. Тебе станет легко, покойно». Где-то в подсознании билась тревожная мысль: «Нет, нет. Не смей. Это западня!..» А ноги уже повели ее...

— Назад! — приказал полицай.

Елена отпрянула — так неожиданно прозвучал этот окрик. И так спасительно. «Удержалась, удержалась...» Ее плавно качают волны. Она не чует тяжести своего тела. Как хорошо не чувствовать тяжести тела! И ночное море такое теплое. Его объятия нежные, ласковые. О, да это же сама смерть уносит ее в желанное выстраданное небытие. Наконец-то!..

Полицай окатил ее холодной водой. Елена очнулась и застонала, поняв, что мучения не кончились.

А потом все было как во сне — страшном, нескончаемом сне. Шло время. Менялись часовые. «Позвать начальника?» — допытывались они. Елена протестующе качала полуобезумевшей головой. Она стоя засыпала, и валилась на пол. Ее поднимали. И так без конца. «Спать! Спать!! Спать!!!» — взывало смертельно уставшее тело.

И тогда пришел Дыкин. Она совсем близко увидела его улыбающееся лицо. Какая-то сверхчеловеческая сила взметнула ее руку. Пощечина прозвучала как выстрел. Заржал дежуривший Фомка Маркаров и сразу же смолк. Дыкин побагровел, глаза сузились, налились злобой. Елена не узнала его голос, скорее походивший на шипение змеи:

— Прислугой сделаю, тварь большевистская. Ноги мне будешь мыть. — И резко обернулся к Фомке: — Отведи в сарай. Да карауль как следует!

12

Они стояли на виду у всех — отец, мать и сын. Стояли, возвышаясь над всеми, как на пьедестале. Их руки, заломленные назад, связаны. На их непокрытые головы падали снежинки и, запутавшись в волосах, таяли от неугасшего еще тепла. «Партизан» — висят картонные таблички на груди у старших. «Партизан» — подтверждением сыновней верности — у мальчишки.

Под ними суетились палачи, торопясь завершить свои приготовления. У ног обреченных они казались омерзительными серо-зелеными червями. А вокруг, согнанные сюда, на солонцы, со всей окрути, в оцепенении замерли люди. Им в глаза нацелены немецкие автоматы, но они видели лишь тех троих, поднявшихся на эшафот. Безмолвным реквиемом мученикам плыла тишина — скорбная и торжественная. Лишь иногда хрустнут пальцы. Значит, в бессильной ярости сжал кто-то кулаки. Или послышался вздох — горький, осуждающий: «О боже. Боже мой». И снова все стихнет.

А они стояли, те трое, поднятые над всеми своей судьбой, еще не умершие, но уже отторгнутые от живых.

— Страшно, тату, — запинаясь, проговорил мальчик. — Додому хочу...

Лицо Алексея Матющенко исказила судорога.

— Тримайся, Якове, — сдавленно ответил сыну.

Он впервые назвал его так, взрослым именем, своего стригунка.

Кажется совсем недавно, словно это было вчера, куралесила крутоярскими улицами разудалая хмельная компания, катила бабку Пастерначку в «рай». Рождение сына «обмывал» Алексей. Горланили подгулявшие сельчане веселые припевки, долгую жизнь прочили новорожденному, светлое счастье...

Не судилось так, как хотелось. Повстречала малого издалека, из-за тридевяти земель пришедшая незваной, черная смерть. Всего неполных двенадцать годков пожил. Вот он ищет защиты у матери. В запавших глазенках беспокойство недетское. Чует: что-то ждет их — непонятное, страшное.

На лице его матери — кровоподтеки, ссадины. Стояла она, пошатываясь от слабости, теряя последние силы. А тут подставила ему бок. Пусть хоть обопрется.

— Синочку мій, ясочко моя, — прошептала разбитыми в кровь, почерневшими губами.

Сколько нежности, сколько безысходного горя было в этих словах! Уж пестовала она его и лелеяла, поила и кормила, пела песни колыбельные, обувала и одевала, от зла отвращала, берегла от болезней. Будь ее воля, ни один волос не упал бы с его головоньки. Только сама она теперь спутана, смертным боем обессилена. Не может прикрыть свою лапушку, отвести беду. Слезы застлали ей глаза. Все сдвинулось перед ней, поплыло по кругу: солдаты, люди, дома... Она едва не упала. Прислонилась к сыну и удержалась. Ей показалось, что с тех пор, как их сюда привели, минула целая вечность, и она успела состариться — ничего не видит, ноги не держат, и потому настала пора умирать. На похороны пришли сельчане: Юдины, Толмачевы, Емелька Косов, староста их — Маркел Сбежнев... И вовсе незнакомые. Вон их сколько. Спасибо, не отказались по-христиански проводить ее в последний путь...

А люди молчали. Вздыхали женщины. Угрюмо смотрели мужики. Вместе со всеми в толпе стояли Семен Акольцев и Анатолий Полянский — бледные, взволнованные. Не выдал их Алексей. На смерть идет. А они ничем не смогли помочь ему и его семье. Попытка связаться с ним ни к чему не привела. Теперь они ждали конца, как и другие, согнанные сюда, к месту казни.

Наконец приехал Фальге. Едва коляска остановилась, Семен кинул быстрый взгляд по сторонам, потянулся в карман за револьвером.

— Ты что, сдурел? — ужаснулся Анатолий, поняв его намерение.

— Пристрелю гада, — глухо обронил Семен, не спуская с коменданта ненавидящего взгляда.

Анатолий сгреб товарища в охапку, не давая возможности шевельнуть рукой, сердито шепнул на ухо:

— Идиот. Автоматами же покосят всех.

— И-и, дурачиться удумали, — услышали они позади себя. Кондрат Юдин осуждающе качал головой. — Ни стыда, ни совести. Люди гинут, а им — играшки, лоботрясы вы анафемские.

На него зашикали, и он отодвинулся туда, где стоял, к Лаврентию Толмачеву.

Фальге не стал распространяться. Таблички с единственным словом «партизан» достаточно красноречивы. Он всегда был сторонником радикальных мер. Пусть знают: тем, кто противится новому порядку, не будет никакой пощады — ни виновникам, ни их родственникам до десятого колена. Как это Дыкин говорил: «кодло». Все кодло под корень.

Он махнул перчаткой. Гитлеровцы накинулись на ребенка. Мальчик в испуге заплакал.

— Дитину! Дитину пожалійте! — в отчаянии воскликнула мать. Униженно, боясь, что не успеет уговорить палачей, торопливо и сбивчиво просила: — Згляньтесь. У вас же є діточки. Воно ж безвинне. О боже мій! Синочку любий... — А в следующее мгновение страшный, душераздирающий крик матери, видящей гибель своего ребенка, взвился в холодном небе. — Звірі! Ка-тн-и!!! Будьте прок... — и оборвался смертным хрипом.

Тяжкий вздох, словно порыв ветра, пронесся над толпой.

Фальге удовлетворенно осклабился. Вот она, его психологическая акция в действии. Любую горячую голову остудит. О, страх смерти — непревзойденное средство держать в повиновении этот сброд. Только так, только жестокостью можно подавить их, согнуть, вселить почтение к новой власти. Сильный диктует свои условия, слабый — подчиняется. Когда нужно делать выбор между жизнью и смертью, предпочитают первое, чего бы это ни стоило. Такова природа всего живущего на земле. И он сейчас лишний раз убедится в своей правоте.

Заранее торжествуя, Фальге подошел к Матющенко и невольно отшатнулся. Будто в грудь его толкнул яростно ненавидящий взгляд налившихся кровью глаз. Фальге испуганно попятился, чувствуя, что не может от него оторваться, избавиться, что он будет являться ему по ночам, преследовать, как кошмар.

— Що, погань, зв’язаного більшовика злякався?! — загремел Матющенко.

Фальге судорожно ощупывал кобуру, отыскивая застежку.

— Дивіться, люди добрі! — продолжал Матющенко. — Отаке гівно моститься на шию нам сісти, країну заполонити. Та чи бачив хто на вербі груші?!

Фальге выстрелил в упор. Алексей качнулся вперед, назад, снова вперед, уже падая. Петля затянулась, когда прогремел второй выстрел. Глухим, угрожающим эхом отозвался он в толпе.

13

Когда во время казни Алексея Матющенко и его семьи Кондрат отчитывал Семена и Анатолия, еще один человек обратил внимание на то, что произошло между парнями. Дмитрий Саввич, не в пример Кондрату, уловил истинное намерение того, кто поспешно сунул руку в карман, и понял мгновенную реакцию Анатолия, которого очень хорошо знал. Он незаметно приблизился к ним, будто невзначай оказался рядом, тихо проговорил:

— Выдержка, ребята, выдержка...

Семен опасливо на него покосился. Вообще-то он знал, что это главврач районной больницы Дубров. Но близко с ним не был знаком, за медицинской помощью не обращался. А потом и вовсе переехал на по селок. Потому и было его первой мыслью: не провокация ли это?

Анатолий же кивнул Дмитрию Саввичу как старому знакомому. Он не раз привозил в больницу Громова, когда там лежала его жена, знал, какие хорошие отношения были у Артема Ивановича с доктором.

А Дмитрий Саввич интуитивно почувствовал, что эти ребята каким-то образом были связаны с Алексеем Матющенко, и потянулся к ним. Он оказался в затруднительном положении. О какой-либо попытке перейти к своим нечего было и думать. Пока поставил на ноги Фросю, фронт стремительно передвинулся на восток. Перед Дмитрием Саввичем возник вопрос: что же делать? Он, конечно, остался на своем посту. Люди болеют, и им необходима помощь. Правда, одно время поговаривали, будто в здании разместится военный госпиталь. Однако этого не случилось. Больница перешла в ведение управы и обслуживала население. Сама по себе работа удовлетворяла Дмитрия Саввича, хотя и не хватало врачей, среднего персонала. Плохо было с медикаментами. Больше приходилось прибегать к средствам народной медицины.

Служебные хлопоты до некоторой степени скрашивали его жизнь. Он видел, знал, что нужен людям. И уже одно это оправдывало его пребывание здесь. Но Дмитрий Саввич не мог смириться с тем, что его родную землю топчет враг. Вывод сам напрашивался — надо бороться. Но как? С чего начинать? И где искать тех, кто несомненно оставлен в тылу со специальным заданием?

Ему пришла мысль собрать детекторный приемник. Радиотехника была его юношеской страстью. И позже, уже будучи врачом, он время от времени отдавался своему увлечению. Где-то сохранились и схемы, и детали. Дмитрий Саввич принялся за осуществление задуманного. Он прекрасно понимал, с каким риском это сопряжено. И все же не мог поступить иначе. Нужна была достоверная информация, сводки боевых действий, чтобы разоблачать лживые утверждения гитлеровской пропаганды, чтобы рассказывать людям правду. Тогда они поймут, что не все потеряно, что надо сообща бить врага.

И вот в сутолоке базарной площади, куда согнали смотреть на казнь почти всех жителей Алеевки и Крутого Яра, Дмитрий Саввич, кажется, нашел тех, кого искал. Там, где Кондрат Юдин увидел баловство, он разглядел совершенно иное. Возле виселицы выстроился почти весь комендантский взвод. Неосмотрительный выстрел несомненно повлек бы за собой ответный шквал автоматного огня, направленного в толпу. Дмитрий Саввич лишь на мгновение представил, сколько было бы жертв, и поспешил поддержать Анатолия, чтобы его друг сгоряча не наделал глупостей. А убедившись в том, что такая угроза миновала, добавил:

— Кое у кого нервы не в порядке. Больных принимаю ежедневно с девяти до пяти вечера...

Он больше ничего не сказал. Отодвинулся от них, затерялся в толпе. Ребята и не заметили, как он исчез. Все их внимание снова было приковано к тому, что происходило там. Семен уже не хватался за револьвер. Но взгляд его, блуждающий по лицам врагов, был более чем красноречив. За спинами солдат он увидел Дыкина, старосту Маркела Сбежнева и главного виновника этой трагедии — Недрянко. Вот уж для кого Семен прибережет пулю! То будет особый разговор. Он ответит за смерть Алексея, за гибель его семьи. И другие фашистские прихвостни получат по заслугам. И полицаям достанется. Вон окружили площадь, как цепные псы... Враги — они и есть враги. От них ничего иного ждать не приходится. А вот предатели... Их вина во сто крат тяжелей.

Более впечатлительного и ранимого Анатолия казнь потрясла до глубины души. Он отводил глаза от повешенных, готовый разрыдаться. Его сдерживало лишь то, что невдалеке стояла Вита, плакавшая вместе с женщинами. Анатолий зло твердил самому себе: «А ты смотри, смотри. Ничего не забудь. Ничего не прости...»

Потом Фальге, напуганный рокотом, прокатившимся по толпе, приказал очистить площадь. Солдаты и полицаи кинулись выполнять его распоряжение.

— Разойдись! Разойдись!.. — послышались требовательные окрики.

Семен и Анатолий все еще не могли прийти в себя. Не стало того, кто

должен был возглавить борьбу. Дважды погиб — убит и повешен. А с ним — его семья. Снег уже не таял в волосах, покрывая их несклонившиеся головы. Трое суток казненные должны висеть, устрашая население. Так велел комендант. И Недрянко сразу же выставил у виселицы полицейский пост.

Удрученные горем уходили Семен и Анатолий. Ветер швырял им в лица снег, переметал дорогу. К ночи обещала разыграться метель. Может быть, потому они и подумали вместе об одном: не попытаться ли выкрасть казненных? Но тут же возник вопрос: как это сделать? Ведь их трое. Сразу не унесешь. И тогда Анатолий вспомнил о Дмитрии Саввиче.

— А не провокатор ли твой Дмитрий Саввич? — сказал Семен. — Интеллигентам я не очень доверяю.

— По крайней мере, у этого интеллигента больше здравого смысла, чем у тебя, — поддел Анатолий. — Не напрасно советовал лечиться.

Как бы они ни спорили, но иного выхода не было.

— Рискнем, — наконец согласился Семен.

...Выслушав их, Дмитрий Саввич долго молчал, курил самокрутку, покашливал, постукивал пальцами по столу. Потом заговорил:

— На вашем месте я этого не делал бы.

Семен кинул на Анатолия уничтожающий взгляд. Дмитрий Саввич сделал вид, будто не заметил его, и продолжал таким же ровным голосом:

— Я понимаю так: вы лишились руководителя...

— Разговор не о нас, — перебил Семен. — Мы никакого отношения к нему не имеем. Просто жаль человека.

Дмитрий Саввич понимающе кивнул.

— Пусть будет по-вашему, — согласился он. — Но тогда не надо давать повод так думать...

Теперь Анатолий взглядом упрекнул Семена.

— Алексей Матющенко не выдал друзей, — продолжал Дмитрий Саввич. — Конечно, враги предполагают, что таковые остались на свободе и попытаются продолжить свое дело. Но полной уверенности нет. К слову сказать, лишь потому, что не видели вас во время казни.

Анатолий и Семен потупились.

— Так что, ребята, не будем играть в прятки, — откровенно проговорил Дмитрий Саввич. — Конспираторы вы, оказывается, не ахти какие. А если сейчас затаиться, — развивал он свою мысль, — убедить противника в том, что Алексей действительно еще не успел ничего сделать, мы можем выиграть время и укрепиться, пошире развернуть подпольную сеть.

— Что ж таиться, — возразил Семен. — Их, гадов, все время надо держать в страхе.

— Тоже правильно, — согласился Дмитрий Саввич. — Именно все время. Для этого следует позаботиться о том, чтобы не попасть им в лапы.

— Я буду презирать себя, если ничего не сделаю для Алексея, — сказал Анатолий. — Не удалось его выручить при жизни, должны хоть сейчас оградить от надругательства.

Дмитрий Саввич склонил голову.

— Понимаю, — проговорил задумчиво. — Значит, придется налаживать подполье в более сложной обстановке. Только и всего...

Они хорошо продумали и осуществили свой план. Семен и Анатолий разделались с часовым, дежурившим у виселицы, сняли повешенных, уложили их в больничные сани, которые к этому времени подогнал Дмитрий Саввич. Лошади рванули с места и помчались в завьюженную ночь. Очень скоро метель замела их следы. А они выехали к кучугурам, где загодя была вырыта могила, опустили в нее всех троих, зарыли и разровняли место, чтобы свежий холмик не привлек ничьего внимания. Остальное доделала вьюга, к утру затянувшая все окрест пушистой белой пеленой...

Вот так и свела война Дмитрия Саввнча с этими ребятами. Конечно, у него было больше житейского опыта, знаний и возможностей. Семен, теперь уже поверивший доктору, и Анатолий понимали это. Дмитрий Саввич осторожно, но настойчиво искал новых людей, расширял круг деятельности группы. Не каждый его знал, видел, но его слово стало законом для всех участников подполья. Даже для Семена, которому не терпелось начать более решительные действия.

14

В ту зиму по заиндевевшему чернотропу ударили морозы. Смерзшаяся земля гудела под ногами и со стоном разрывалась. Глубокие трещины испещрили ее, и без того искалеченную войной. Потом отпустило. Завьюжило. Снег, как бинты, лег на израненную землю.

Казалось, лишь для этого отступала зима. Тут же снова дохнула северной лютью. Будто она была заодно с теми, кто вырос здесь, кому мороз не в диковинку.

Кондрат Юдин рыл траншею, говорил работавшему рядом с ним Афанасию Глазунову:

— Что ж это твой зятек послабления для тебя не выхлопочет?

— Заткнись, — как от надоедливого слепня, отмахнулся Афоня.

— Не-е, то ты зря спускаешь ему, — не унимался Кондрат. — Держит дочку — хай по-родственному и обращается. Токи так.

— Не твоя забота, — начиная сердиться, ответил Афанасий.

Кондрат оглянулся, понизив голос, продолжал:

— А ты чул, Афоня, последние вести? Под Москвой фрицу, таго, клизму вставили. Бёг так, наче на него «швыдкая» напала.

— Откуда тебе ведомо? — недоверчиво спросил его Афоня.

— Как откудова? Сорока на хвосте принесла. А я и прикинул: коли так — недолговечный твой зятек.

Кондрат в числе других попал на работы по восстановлению водоснабжения. Немцам во что бы то ни стало надо обеспечить заправку паровозов водой. Точного плана расположения подземной водопроводной сети нет. Вот и роют, нащупывают. А грунт — камень. Так его морозом прихватило. Только Кондрата нисколько это не печалит. Торопится не спеша. Лишь бы день до вечера. Не станет же он давать темп. Этого еще не хватало. Ну, а когда надсмотрщик появляется — тут уж пошевеливайся. Потому Кондрат и вертит головой, чтобы не попасть впросак. Похукав на руки, он подморгнул Афоне:

— То-то, зёмлячок. Накрылся ихний блицкриг отой самой штуковиной.

Афанасий опасливо огляделся, сердито проворчал:

— Молоть — мели, да знай меру, балаболка. С тобой как раз в беду вскочишь...

Совсем не так представлял Афанасий Глазунов свою жизнь при новой власти. Слышал же, что ихние, западные, порядки в сравнении с большевистскими — рай земной. Мол, настоящая у них демократия: делай, что хочешь, хоть на голове ходи, говори что взбредет — никто ничего не скажет. Думал, сам себе хозяином будет. Ладился снова землицей заняться. Мечтал охватить те родючие низы, что в свое время Авдей Пыжов у огородников-болгар оттяпал, да потерял при комнезамщине. А оно, вишь, каким боком та земля обернулась. Траншеи бить приходится. И не моги против ничего сказать. И попытайся только на работу не выйти!.. Нет уж, он, Афанасий Глазунов, не будет лезть на рожон. Ну их к лешему, новых хозяев. Чуть выкажешь недовольство — горя не оберешься. Вон Алексей Матюшенко вздумал перечить, подпольщиком заделался. Все гнездо извели, даже дитя не пощадили.

Большой, сильный, Афоня добросовестно орудует киркой. Взмах — удар. Взмах — дар.

А ведь неплохо они с Нюшкой жили. Особенно последнее время. В достатках. Сладко ели, мягко спали. Никто не неволил. А чтоб страшиться за свою жизнь, за жизнь детей — такая мысль даже не появлялась. Вот и надо было держаться за Советскую власть. Теперь он, конечно, жалеет, что отмахнулся от Нюшки, не послушал Ивана, не вывез семью. Да что уж тужить. Снявши голову, по волосам не плачут.

Взмах — удар в мерзлое тело земли. Взмах — удар...

Вот и с Нинкой беда. Видать, перекормил. Уж больно рано раздобрела, в охоту вошла. А оно ж наметанному глазу сразу видно, кому что надобно. Привязался немчик из цивильных. Бегала Нина к нему, а потом и вовсе привела в дом. Спит с ним, бесстыжая. Тот Вилли, как бельевая вша, — белобрысенький, тощий. Ничего не стоит ногтем придушить. И мокрохвостой сучонке надо было бы всыпать! Да вот поди сунься... И чем все это кончится?

Взмах — удар. Взмах — удар...

Откуда-то издалека доносится голос Кондрата:

— Эк, как тебя понесло. Перепочинь, кажу, скаженый.

Долбит Афоня мерзлую землю, распарился, жаром пышет, а на душе — наледь. Каково людям в глаза смотреть? Вот и Кондрат немецким тестем прозвал. «Може, ты, — кажет, — через этого немчика в родстве с самим хвюрером состоишь?..» Да что люди? Свой сын, меньшой, чертом зыркает. Ленька. Отцурался от сестры. Не выказывает почтения ее сожителю. Далеко ли до беды. Пытался он, Афанасий, урезонить сына, мол, надо терпеть, если не хочет на веревке болтаться, как Матющенки. А оно в ответ: «Лучше погибнуть стоя, чем жить на коленях». Где-то же набрался вот такого! Не знает, глупый, что это лишь слова. Как ни жить, лишь бы жить — вот она, правда. И он, Афанасий, хочет втолковать это своему неразумному сыну, чтобы оградить его от несчастья, сохранить в кутерьме. А когда увидел насмешливый взгляд сына, не желающего следовать его советам, пригрозил вышибить дурь из головы.

Взмах — удар. Взмах — удар...

Вышибал уже у одного. Теперь этот, того и гляди, сбежит. Вон как окрысился, щенок:

«От тебя, батя, иного и ожидать нечего».

Это ему, отцу, такое! А пришлось стерпеть. Тяжко терять последнего сына, своей рукой оттолкнув от себя.

Взмах — удар. Взмах — удар...

Как машина, работает Афоня. Силы в нем — на троих раскинешь, и еще останется. А с детьми не может совладать. Правда, последнее время Ленька вроде облагоразумился. И к Нинке заговаривает, и постояльца не дичится... Та в новую халепу вскочил. Пригрел рассорившегося с отцом Зоську Сбежнева. И что оно за дети пошли?! Чуть не по-ихнему — бегут от отчего порога свет за очи, власти родителя не признают. Кажись, куда уж лучше! Отец начальником заделался — староста. Это, почитай, бог в Крутом Яру. Жрать, пить — сколько душе угодно. А оно нос воротит... На себе испытал Афанасий, каково родительскому сердцу. Чернее ночи Маркел стал. Был у него Афанасий. Тайком от Леньки и Зосима приходил поговорить насчет продуктов. Не будет же он лишний рот кормить в такое-то время!.. Так и сказал. А чего стесняться. Пусть, мол, Маркел Игнатьевич не беспокоится. Присмотрю, мол, за сынком. Но ежели не удержали дома — давайте провиант... Маркел глаза отвел, к жинке своей отослал. Бабы, известно, жалостливые...

А мороз, знай, жмет, припекает. Заиндевели у мужиков шапки, бороды, усы, брови. Раскраснелись лица.

— Ну, стервец, лютует, — покрякивал Кондрат. — Слезу выжимает. — И вдруг затеребил напарника: — Гляди-гляди, Афоня, что оно за стихия такая? Никак сатана у натуральном виде.

Афоня выпрямился и с перепугу присел. Что-то непонятное двигалось на них. Вроде человек, а голова... Ушей нет, лица нет, вместо глаз две дырки, а из третьей, что пониже, дым прет. За этим чудовищем торопливо, вприпрыжку, следовала свита: военные, цивильные. Вся орава промчалась вдоль траншеи к подалась в сторону резервуара.

— То ж комендант, — наконец обрел дар речи Афоня.

— Теперь и я вижу, — согласился Кондрат. — Да поки разглядел — мало не помер. Ей-ей, как на духу кажу.

— Ото и я оробел, — сознался Афоня. — Как глянул, из дырки той огонь высвечивает, дым валит — и обмер. А то, выходит, цигарка. — И, помолчав, добавил: — Что ж то за хреновина такая на ём?

— Намордник, — сказал Кондрат. — У фрицев шкура к морозу не приспособлена.

Афоня качнул головой, проговорил;

— Тут еще терпимо. Замерз — в любую хату можно вскочить погреться. А как оно в степу, на фронте?

— Небось маму родную вспоминают, — не без злорадства вставил Кондрат. — В степу тая стихия поядреней шибает.

— Нашим, хоть и свыкшие, тоже несладко, — рассудил Афоня. И уже тише: — Так то верно, что под Москвой всыпали?

Кондрат кинул несколько лопат сколотого Афоней грунта, метнул взглядом по сторонам.

— Токи так: могила три креста. К слову придется — скажи, кому доверяешь. Чтоб не продали. А где узнал, кто сказал — ни гугу. Сорока на хвосте принесла. Уразумел? — Он снял рукавицу, забрался под ватник, сунул Афоне свернутую бумажку. — Читай. Драпанули больше чем на сто километров. Бросали оружие, технику. Кричали «Гитлер капут» и «хенде хох» поднимали. А тут нам торочат, что Красная Армия разбита. Как бы не так!

Афоня пробежал глазами листовку. Он плохо соображал, что в ней написано. Его сначала бросило в жар, а потом ледяной холод подступил к самому сердцу. Ему показалось, что это Ленькина рука. «Ну да, — лихорадочно думал он. — Подписано — «Народные мстители;». А рука-то — Ленькина! Неужто Ленькина?»

— Ото ж «вояки» и забегали, — подытожил Кондрат. — Где аукнулось, а тут откликнулось. Видать, большой шелест пошел.

Но Афоня, встревоженный зародившимся подозрением, ничего не слышал.

15

Своеобразные отношения сложились у Зосима с отцом. Может быть, потому что в паре работали как равные и равноправные. Санька, уже и готовясь в армию, не мог перечить отцу, высказывать неудовольствие А Зосим, хотя и моложе, не стеснялся, рубил сплеча, если считал отца неправым.

Его огорчило и напугало то, что отец согласился быть старостой.

— Не мог отказаться, — возвратившись со сходки, хмуро упрекнул его.

— Общество просило, — ответил Маркел. — Обществу  перечить нельзя.

Зосим воспринял случившееся с юношеской непосредственностью. У него и в мыслях не было заглядывать вперед, думать о том, какая их ждет будущность. Его волновало более доступное.

— Учудил, — укоризненно заговорил он. — Санька бьет фашистов, а ты служишь им.

Никогда Маркел не кричал на Зосима. И сейчас, возможно, более спокойно ответил бы ему. Но уж очень болящую струну задел сын. Конечно, в том, что он, Маркел Сбежнев, стал старостой, сыграли свою роль обида и примешавшееся теперь к ней какое-то мстительное чувство. Дескать, не может общество обойтись без него, призвало; глядите и соображайте, от какого человека отмахнулись... Да-да. Тогда на сходке он так и подумал. И разве не прав?

Потом уже почувствовал что-то подленькое во всем этом. Доказать хотел. А что доказать? Кому?.. Общество-то обществом, но ведь староста — он. Докатился. «Чиновник оккупационных властей». Действительно, учудил.

Бот это, скрытое от других, не подозревая того, задел Зосим. И Маркел сорвался:

— Ты с кем разговариваешь?! Сопляк!

Зосим дерзко уставился в его потемневшие от гнева глаза.

— Разговариваю со старостой. И высказываю то, что думаю. Так меня учил отец.

Маркел побледнел. Медленно, тяжело опустился на табурет, глухо проронил:

— Пошел вон...

Это была первая серьезная размолвка. Потом произошло еще несколько стычек. Маркел жаловался жене:

— Зосим от рук отбивается. Дерзить стал.

Мария вздохнула:

— И зачем ты, Маркеша, взял на себя это ярмо?

— В одну дуду с ним?! — вскипел Маркел. — Оно — зеленое. А ты?.. Мало тебе было десяти лет маяты? Или это не нас бросили здесь? Не нас отвергли? Мол, живите, как можете?! Да?!! — Это было правдой и неправдой. Он знал об том и все больше травил себя, пытаясь найти оправдание своим поступкам. — И у воробья есть сердце, — продолжал сердито. — А я — человек! Думаешь, просто — вырвать обиду? Забыть унижения?.. Нет уж, если я им не нужен, то пусть и ко мне не касаются.

— От Зосима друзья отшатнулись, — проговорила Мария. — Как от зачумленного. Переживает мальчик.

— А то, что отца изводит, его не трогает? Друзья дороже?

Мария с досадой ответила:

— Право, Маркеша, или забыл, каким сам был в его годы...

В его годы... Каким он, Маркел, был в семнадцать лет? Не он ли, забыв и думать о спокойствии родителей, убежал с товарищами на фронт? После революции лишь заявился. Без отчего благословения жену взял. Дождался первенца — Саньку — и ушел счастье ему отвоевывать, белых генералов бить...

Да, не очень считался Маркел с мнением своих стариков. Их жизненная премудрость представлялась ему косной, отжившей свой век. А теперь против него бунтует собственный сын. Учит, как надо жить. Только нет, не допустит он, Маркел, чтобы его пересилил мальчишка.

А Зосим настороженно следил, как ведут себя односельчане. Многие уважительно раскланивались с отцом, приходили к нему с какими-то просьбами... Но Зосима не могло ввести в заблуждение вот это кажущееся благополучие. «Конечно, — неприязненно думал он об отце, — начальством заделался. Начальству эти взрослые лицемеры всегда кланяются. Вот о ребятах такого не скажешь. Они не станут кривить душой. Отвернулись от него, Зосима, и все. Будто и не был их другом. Ну да, сын старосты! Фашистский прихвостень! Поди докажи, что ты сам по себе, а отец сам по себе».

Лишь Ленька Глазунов выслушал его.

— Так ты правда не заодно с батей? — еще сомневаясь, спросил. — Честное комсомольское?

Не мог Зосим дать частное комсомольское слово. Не комсомолец он. Это Леньку в школе приняли. А какая организация могла принять Зосима, если в паре с отцом частным промыслом занимался, если он сын Маркела Сбежнева, отсидевшего десять лет? И Зосим потупился, хмуро сказал:

— Правду тебе говорю. Хочешь — по-ростовски забожусь. Хочешь — землю есть буду.

— Вот это здорово! — теперь уже поверив, воскликнул Ленька. — Правильно, Зось! Наш Иван тоже с отцом схлеснулся. Ушел из дому — и вся недолга. В общежитии устроился.

— Ну да. В общежитии... То ж до войны. А куда мне уходить? Было бы куда, ого, только меня и видел бы.

— Идем ко мне! — с готовностью предложил Ленька. — У меня будешь жить.

Конечно, лучшего и желать нельзя. Только Зосим понимает: Ленька сказал это от доброты душевной, не подумав. Потому и напомнил:

— А жрать что? Батю твоего надо бы спросить.

— Ничего, — великодушно сказал Ленька. — Не обеднеет.

— И не попрет?

— Железно! — усмехнулся Ленька. — Не пикнет. Ну, может быть, шумнет для порядку. Я его раскусил. Боится, что сбегу, как в свое время Иван...

Верно. Поворчал Афанасий.

— Родительские хлеба надоели? — поддел Зосима. — Али брезгаешь отцовским? Только ведь у меня так сладко не поешь, как у бати. Свои вон — в черном теле.

— Будет тебе, отец, — вмешался Ленька. — Не примешь — вдвоем убежим.

— Так я разве что? — поспешил согласиться Афоня. — Не хочет есть калачи, пусть сухарями пробавляется.

— Вы, дядя Афанасий, не думайте, что я за так, — сказал Зосим. — Отработаю... Деньги будут — расплачусь.

— Ладно уж, — буркнул Афоня. И строго добавил: — Только без баловства...

— Ну, что я тебе говорил! — возбужденно воскликнул Ленька, когда, они остались одни. — Ему лишь заикнись, что сбегу, — сразу лапы вверх. Теперь мы заживем!

И остался Зосим у Глазуновых, даже не подозревая, какой удар нанес отцу.

Уход сына не столько оскорбил отцовские чувства Маркела, сколько вселил в него смятение. Он испытал ни с чем не сравнимую боль, которую могут причинить лишь очень близкие, дорогие, любимые. Но еще больше потрясла мысль о ненависти, скопившейся в душе Зосима к нему, родному отцу. Сейчас она погнала сына от родного порога. А потом? Потом столкнет в смертельной схватке. Маркел испугался. Как же далеко они зашли!

В правильности своих действий по отношению к детям он никогда не сомневался. А теперь впервые подумал, что может быть, прав Зосим. Вот и Мария исступленно кричала: «Для детей живем, для детей, а ты!..»

Что ж, Маркел всегда считал, что следует этому житейскому закону и является хорошим семьянином. Учил детей доброму. Кормил, обувал, одевал, себе отказывал. А оказывается, это далеко не главное. Какое будущее подготовишь детям своею собственной жизнью, что передашь им в наследство — очевидно, в этом заключается смысл родительского долга. Вот и выходит — вырастил Маркел детей, воспитал, а передать им нечего. Разве что свой позор! Потому и ушел Зосим. Не нужно ему такое наследство. Санька тоже откажется... Так для чего он, Маркел, за Советскую власть кровь проливал? Для чего детей растил? Для чего жизнь прожил?..

Зосим и Ленька не теряли зря времени. Листовки начали писать и расклеивать. Правда, едва сразу же не попались. Пришел Ленькин отец как-то с работы и к ним.

«Как это называется? — спросил, развернув какую-то бумажку. Они сразу же узнали свою листовку. — Твоя рука?» — обратился к Леньке.

Ленька лишь плечами пожал.

«А что это?» — невинно спросил.

«Ты писал?!» — отец метнул на Леньку устрашающий взгляд.

«Первый раз вижу, — сказал Ленька. И снова: — Что это?»

Афанасий скомкал листовку, бросил в печь, а им сказал: «Глядите мне!.. Головы поотрываю и скажу, что так было».

А на следующий день Ленька рассказывал Зосиму:

— Чуть батя твой не застукал. Только повесил листовку, глядь, а он идет.

— Узнал? — обеспокоился Зосим.

— Вряд ли.

16

Как воды быстрой реки, уплывают счастливые дни. Не замечают их, не ведут им счета. И только потому, когда приходит ненастье, вспоминаются они со щемящим чувством утраты — далекие, невозвратимые.

Вот с таким ощущением душевной боли и тихой грусти, ослабевшая, уже смирившаяся с гибелью ребенка, поднялась Фрося после трагических родов. Былое представлялось ей смутным миражом — прекрасным и недосягаемым. Настоящее... будто все осталось, как прежде: улицы, дома, те же склоны яра, то же небо, солнце, пробивающееся сквозь тучи. И все же не такое, как было. Особенно люди, которых она знает с детства. Глядя на них, Фрося впервые почувствовала какой-то невидимый гнет. Притихшие, настороженные, они и двигались по-иному — ссутулясь, втянув головы в плечи, опасливо озираясь. Не балагурили, как бывало, случайно встретившись. Торопились разойтись.

Фрося сначала изредка, потом все чаще выходила из дому, бродила притихшими улицами Крутого Яра. Молодой ее организм выстоял и теперь ликовал, радуясь жизни. Силы возвратились к ней, а вместе с ними — жажда деятельности. Фрося не гнула спину. Разве ей могут запретить чувствовать себя человеком? Только потому, что фашистской мрази удалось заполонить их край, она не намерена менять свои убеждения. Пусть прежнее всегда останется в памяти самым светлым и дорогим. Пусть горьки утраты. Пусть грудь полнится щемящей болью. Пусть... Но это еще не говорит о безволии, о рабской покорности злой судьбе. Нужно драться. Нужно выбороть новое счастье. Потому что уйти от борьбы — значит прежде всего предать самого себя, свое прошлое, свое будущее. Она знает достаточно примеров тому. Вот и Елена хотела умереть. А чем кончила?

— Ненавижу! Ненавижу! Для меня она больше не существует, — гневно выкрикнула Фрося, едва ступив на порог к старой Верзилихе.

— Кого это ты так? — спросила Киреевна.

— Тетушку, конечно. Елену... Есть она или нет — мне все равно.

— Ну да, ну да. Оно и видно, твое «все равно». Небось слезы на глазах.

— Обидно. Полицейского начальника ублажает.

— Бог с тобой, Фросенька. Что ты выгадала?!

— Так ведь постель с Дыкиным делит.

— Это Леночка-то с полицаем? Кто сказал?

— Пастерначка.

— Да чтоб у нее язык отсох! — возмутилась Киреевна. — Ты лучше Фомку Маркарова поспроси. Сболтнул, что Дыкин ее и измором не смог взять. По морде схлопотал. А теперь измывается, под стражей в услужении держит.

— Боже! А я... Бедная Лена. Лучше уж умереть, как терпеть такое!

— Ну да, ну да, — вздохнула Киреевна. — Непросто это, умереть. Ой непросто, доченька...

— Ведь говорила ей, говорила, какая опасность нависла!

— Ну да, ну да. Не чула она, Фросенька. Ничего не чула. Потерянная была. Занемевшая.

Фрося обошла комнаты, где жил Тимофей с семьей и где ей все было знакомо. Она вспомнила прошлое. Воспоминания разжигали еще большую ненависть к тем, кто разрушил жившее под этой крышей счастье.

— Ничего я здесь, голубка, не трогала, — тихо проговорила Киреевна. — Все оставила, как было. Ну да. Все, как было...

Ушла Фрося от Верзилихи расстроенная, унося сердечную боль. Она укоряла себя за то, что поверила Пастерначке, этой выживающей из ума злобной богомолке. Такие вот и распускают грязные слухи, порочащие хороших людей. Но что же делать? Как выручить тетю Лену?

Отец Феодосий появился в Крутом Яру вскоре после того, как пришли оккупанты, и в церкви возобновилась служба. Фрося не искала с ним встречи, еще тогда, до войны, определив свое отношение к нему. Но отец Феодосий не считал разговор оконченным. Вероятно, его задела Фросина категоричность, непримиримость. Однако с тех пор много воды утекло. Под ударами свалившихся на нее несчастий, небось, тоже присмирела. Ему захотелось убедиться в этом, и он явился к Фросе.

Она встретила его более чем холодно:

— Опять вы?..

Отец Феодосий поклонился.

— Свидетельствую вам, Евфросинья Васильевна, свое почтение. Мне кажется, нынче я не дал повода для вашего недовольства. Сейчас я здесь не по своей воле. Народ призвал.

— Не надо громких слов. Полторы старухи, бьющие поклоны, это еще далеко не народ.

— Ошибаетесь, Евфросинья Васильевна, — запротестовал отец Феодосий. — Прихожан очень много. Гораздо больше, чем до войны. Зайдите как-нибудь, сами убедитесь.

Фрося не имела никакого желания продолжать когда-то начатый разговор. Но ее задела самоуверенность отца Феодосия.

— Нет, — возразила она решительно. — Вы не служите народу, а растлеваете его.

— Обвинение серьезное. — Отец Феодосий прошелся по комнате, остановился возле Фроси. — Но... запоздалое.

Фрося насмешливо скривила губы.

— Да-да, — поспешил уверить ее отец Феодосий. — Церковь давно отошла от старого. Она уже не является политической силой. Единственное наше предназначение — очищать людей от скверны, утешать страждущих.

— Что ж у вас нового? Все та же глупая и злая сказка.

— Я бы не сказал этого, — возразил отец Феодосий.

— Полноте, — махнула рукой Фрося. — Не смешите. Лишь дремучее невежество может поверить во все эти враки о какой-то загробной жизни.

— В данном случае мы, Евфросинья Васильевна, более гуманны, — поспешно отозвался отец Феодосий. — Человек не хочет мириться с тем, что он смертен. Вы ему говорите: умрешь и превратишься в ничто. Он знает, что это действительно так. И все же не может согласиться. Внутреннее «я» бунтует, восстает против этого. Где-то в глубине человеческого естества теплится надежда, мол, нет, не все кончится со смертью. И мы поддерживаем эту надежду. Мы говорим: после смерти человек не исчезает бесследно, душа его попадает в иной мир, и если ты живешь праведно, перед тобой отворятся врата рая и наступит вечный праздник. Если же грешишь, преступаешь божеские заповеди, — не миновать ада... Человек знает, что это сказка, но тем не менее тянется к ней. Ему просто необходима эта прекрасная выдумка. Она помогает ему в жизни преодолевать лишения, невзгоды, утраты. Она подготавливает его достойно встретить свой смертный час. Тем более сейчас, в войну, когда смерть подстерегает на каждом шагу. Потому и идут к нам люди.

— Не вижу доблести там, где видите ее вы, — твердо сказала Фрося. — Весь этот самообман не достоин человека сильного, гордого.

— Может быть, вы и правы, Евфросинья Васильевна. — В голосе отца Феодосия зазвучали уже знакомые Фросе вкрадчивые интонации. Он, конечно, почувствовал, что снова нашла коса на камень и ему тут делать нечего. Но все же не торопился ретироваться. — А как быть со слабыми? — вкрадчиво спросил.

— Во всяком случае не усугублять их несчастья, — резко сказала Фрося. — Уже одно то, что оккупанты разрешили открыть церковь, говорит не в вашу пользу.

— Смею не согласиться с вами, — возразил отец Феодосий. — Вы, Евфросинья Васильевна, напрасно недооцениваете возможности церкви. Да, у нас с вами разные понятия, несхожие методы. Но повторяю: мы тоже кое-что делаем для победы.

Трудно переживала Фрося и свою беду, и то, что стряслось с Еленой. Время двигалось утомительно медленно, как всегда бывает в несчастье. Приходили новые беды. Им надо было противостоять. И, как ни странно, Фрося с каждым днем хорошела. Казалось бы, с чего, если и еды не всегда хватает. Тем не менее она расцветала.

«Ой доченька, не ко времени распускаешься яблоневым цветом», — бывало, скажет Антонида и вздохнет. Материнская гордость и тревога в ее любящем взгляде. А разве Фрося виновата в том, что, поборов смерть, так быстро налилась жизненными соками, похорошела? Она и сама не рада, У самой возникает беспокойство, как бы не позарились враги.

Но и затворницей Фрося не желает быть. Ей надо действовать. Не один же Алексей Матющенко оставался. Наверное, есть и другие, которых он не выдал. Только как же их отыскать? Если это ей не удастся, все равно не будет же она сидеть сложа руки. И Фрося решила сходить к Дмитрию Саввичу. Очевидно, потому что более близкого человека с начала оккупации у нее не было. Может быть, он подскажет ей, как быть дальше.

Фрося быстро собралась и вышла из дома. На ней старое осеннее пальтишко. Зимнее, с меховым воротником, справленное перед войной, за мешок картофеля отдали. Ноги — в самодельных стеганых «бурках» с галошами. Фетровые боты тоже отдали за продукты. Голова ветхим платком покрыта. А из-под сиротского платка разрумяненное морозом, ну будто писанное, личико выглядывает.

Ей повстречался Семен Акольцев, поздоровался. Фрося сдержанно ответила. Она всегда недолюбливала Семена. Еще с тех пор, как он к ней сватался. А теперь, когда ее Андрей где-то дерется с врагами, жизнью рискует, а этот увалень остался в стороне, и вовсе не может его видеть. Но Семен пошел рядом.

— Как живешь? — спросил. — Слышал, беда у тебя.

— Ну и радуйся, — сердито ответила Фрося.

Семен обиженно помолчал.

— Зачем ты так... — помедлив, заговорил он. — Я от всей души. Жалея...

— А я не нуждаюсь в твоей жалости, — отрезала Фрося. — Нашелся мне... печальник. Себя пожалей. Впрочем, о себе ты позаботился. Среди баб и стариков местечко пригрел, когда другие под пулями гинут.

Ей хотелось унизить его, оскорбить. За Андрея, по которому сердце изныло. За всех, кто вступил в смертельную схватку с врагом. И она, кажется, достигла своей цели.

— Ну, знаешь!.. — вспыхнул Семен. Он, видимо, хотел еще что-то сказать, но лишь махнул рукой и пошел прочь от нее.

А Фрося торжествовала — хоть высказала все, что о нем думает. Пусть не смеет заговаривать к ней.

Довольная собой, Фрося продолжала путь. Мороз забирался под пальтишко и словно подстегивал ее. Уже почти возле больницы она увидела Маркела Сбежнева. «А этот и вовсе немцам продался», — неприязненно подумала о нем. Она не хотела попадать на глаза старосте и потому замедлила шаги. Еще дальше по улице спешил мальчишка. Фрося узнала в нем Леньку Глазунова — Афониного сынишку. Он разгонялся и скользил по накатанным ледяным дорожкам. Потом подбежал к телеграфному столбу, приколол какую-то бумажку, оглянулся, увидел старосту и пустился со всех ног.

Фрося невольно затаилась за изгородью палисадника. Она видела, как Маркел задержался у столба, кинул по сторонам быстрый взгляд и пошел своей дорогой.

«Интересно, что же оно такое?» — подумала Фрося. Когда Маркел скрылся за поворотом, она оставила свое укрытие и тоже подошла посмотреть. Но, едва пробежав глазами написанное, Фрося, по-воровски оглядываясь, сорвала бумажку, сунула под платок, кинулась к больничному двору.

Перед Дмитрием Саввичем она появилась встревоженная и радостная.

— Читайте, — протянула ему сорванную бумажку. — Разгром гитлеровцев под Москвой! Отброшены больше чем на сто километров. Взяты пленные, военная техника...

И пока Дмитрий Саввич знакомился с содержанием этого послания к жителям Крутого Яра, написанного на листке школьной тетради и, судя по всему, ученической рукой, Фрося пыталась разобраться.

— Писал или сам Ленька, или кто-нибудь из его товарищей, — рассуждала она. — Но как им удалось узнать об этом? Может быть, приемник есть? Но в начале войны все приемники забрали. И почему Сбежнев не снял эту бумажку? И узнал ли он мальчишку?...

— Прежде всего, — прервал ее Дмитрий Саввич, — меня интересует, почему ты пришла с этой листовкой ко мне?

Фрося посмотрела в глаза Дмитрию Саввичу. Они были серьезны и строги.

— Я подумала...

— Что я тебя не выдам? — подхватил Дмитрий Саввич. — А если ошибаешься?

— Нет-нет, — даже как-то сердито ответила Фрося. — Не для того же вы возвратили мне жизнь, чтобы тут же забрать ее.

Губы Дмитрия Саввича тронула улыбка.

— Логично, — сказал он. — Значит, ты считаешь меня другом. — Прохаживаясь по кабинету, Дмитрий Саввич как бы невзначай глянул в окно. Взгляд его был быстрый и озабоченный. — Ну, а друзей разве подводят? — продолжал он. — Разве ставят под удар?

— Не понимаю, — растерянно призналась Фрося.

— Ведь мог же Сбежнев проследить за тобой, как это сделала ты по отношению к нему. И что бы он увидел?.. С этой листовкой ты бежишь ко мне. Какой отсюда вывод? — Дмитрий Саввич вопросительно глянул на Фросю. — Между прочим, я склонен считать, что так оно и было.

— Вы боитесь? — тихо и удивленно спросила Фрося.

Дмитрий Саввич невольно рассмеялся:

— Как тебе сказать?.. — И сразу согнал с лица усмешку. — Умирать, Фросенька, ведь тоже надо с умом. Чтоб людей не насмешить.

Они умолкли. Фрося виновато склонила голову. Дмитрий Саввич сделал несколько глубоких затяжек, сказал:

— Именно то, что Сбежнев не сорвал листовку, меня и настораживает. Почему? С какой целью?

— Полицаев хотел прислать, — высказала предположение Фрося. — Я так и подумала. Потому и сняла ее.

Дмитрий Саввич покачал головой.

— Непонятно. Совсем непонятно. — И, спустя некоторое время, добавит: — Что ж, будем надеяться на лучшее.

И опять Фрося почувствовала себя неловко. Ведь в самом деле Сбежнев мог засечь ее на этом. А Дмитрий Саввич разгладил листовку, еще раз прочел.

— Все точно, — сказал.

— Так вы уже знали?

— Да, успел, — как-то уклончиво отозвался Дмитрий Саввич. — Но откуда стало известно мальчику?.. Кстати, Фрося, ты ведь была от него дальше, чем Сбежнев. И узнала. Значит, Сбежнев тем более должен был опознать.

— Конечно.

— Глупый мальчишка, — в сердцах проговорил Дмитрий Саввич. — Ну как же так неосторожно. Пропадет. Или сразу возьмут, или слежку установят, а беды не миновать. — И вдруг повернулся к Фросе: — Вот так, Фросенька. Малейшая неосторожность ведет к гибели. Запомни это, если хочешь помочь Родине.

— Дмитрий Саввич! — взволнованно воскликнула Фрося, вовсе не ожидавшая такого оборота. — Да я... я... Ой, как хорошо, что пришла к вам! — Она чуть ли не плакала от счастья. — Я же совсем не за тем шла, — говорила сбивчиво. — Ну, я хотела найти вас. Правда. Я искала. А шла лицо испортить. Спросить, что можно сделать с ним. Пристают...

— Да-а, — заговорил Дмитрий Саввич. — Война... И духовный взлет народа — война. И моральное падение целых наций — тоже война. В одном слове — два начала. В едином слове слились величайшая справедливость, пробуждающая в людях самые возвышенные чувства: любовь к Отечеству, готовность защищать его до последнего вздоха — и... величайшая гнусность разбойников, врывающихся в чужой дом, порождающая самые низменные инстинкты... А еще находятся «теоретики», утверждающие, что война — естественное состояние человечества. Какое кощунство! Разве люди для того рождаются, чтобы быть убитыми? Разве красота человеческого тела создана для надругательства?.. — Дмитрий Саввич возбужденно прошелся по кабинету, остановился перед Фросей, положил ей на плечо руку. — Мне не хотелось бы подвергать тебя опасности.

Фрося подняла на него испуганные глаза.

— Дмитрий Саввич! — воскликнула в отчаянии. — Поручите мне что-нибудь! Я все сделаю. Вот увидите. Себя не пожалею...

— Ну-ну, успокойся, — проговорил он. — Себя надо жалеть. Я хочу, чтобы ты была благоразумна и еще встретилась бы со своим Андреем. Тебе также надо уяснить, что у нас все поручения важны — большие ли, малые. Все это — удары по врагу.

Фрося кивала, согласная на любые условия, лишь бы ее не оттолкнули, не отвергли.

Ленька оставался на свободе. Фрося, наблюдавшая за домом Глазуновых, все больше убеждалась, что и слежки никакой нет. Более того, Ленька приютил ушедшего из дома сына Маркела Сбежнева — Зосима.

Установив все это, Фрося улучила подходящий момент и перехватила Леньку на пути домой. Как ей удалось выудить нужные сведения, она не рассказывала Дмитрию Саввичу, а передала лишь суть разговора. Оказывается, то, что касалось поражения гитлеровцев под Москвой, выболтал немец Ленькиной сестре. Просто Леньке удалось подслушать. Все же остальное никак не проясняло поведения Маркела Сбежнева. Ленька писал листовки с его сыном. Маркел не трогает Леньку, ибо в противном случае накличет беду и на своего сына. Тут все объяснимо. Но почему он не сорвал листовку, не уничтожил доказательство вины Зосима?

И другой вариант не вносил ясности. Если предположить, что Сбежнев не знал об участии в этом деле сына, значит, Ленька должен быть арестован. Возможно и то, что Сбежнев не узнал мальчишку. Тогда снова возникает тот самый вопрос: почему оставил листовку на столбе?

— Ладно, Фрося, — сказал Дмитрий Саввич. — Сбежневым я сам займусь. Попытаюсь разобраться в свободное время... Надеюсь, предупредила мальца, чтобы не делал глупостей?

— У нас свой уговор, — ответила Фрося. И оживленно добавила: — А слух-то пошел: «Жива Красная Армия. Бьет немчуру». Приободрились люди.

— Теперь мы сможем пошире развернуться, — заговорщицки подмигнул ей Дмитрий Саввич.

Фрося не поняла, что имеет в виду доктор. Но спрашивать не посмела. А Дмитрий Саввич заговорил сдержанно, официально:

— Слушай внимательно. Поселок хорошо знаешь?

Фрося кивнула. Дмитрий Саввич посмотрел на часы.

— Уже через сорок пять минут ты должна быть там, — продолжал он. — Вот по этому адресу... Запомнила? Когда откроют, спроси: «Я слышала, здесь продается трильяж». И если тебя пригласят: «Пожалуйста, за осмотр ничего не берем», можешь смело входить. Там тебя будет ждать наш товарищ. Он поселковый. Его ты, может быть, и не знаешь, но это не столь важно. Познакомитесь... Для полной уверенности в том, что это нужный тебе человек, спросишь: «Вы тоже покупатель?» А он должен ответить: «С удовольствием уступлю вам». Будешь выполнять его указания.

Фрося снова кивнула.

— И последнее, — сказал Дмитрий Саввич. — У меня тебе появляться незачем. Можешь прийти лишь при крайней необходимости. Причем в рабочее время, записавшись на прием.

Он подбадривающе кивнул Фросе, пожал руку. Ей надо было уходить, но Фрося медлила, подняла на него просительный взгляд и, вдруг решившись, заговорила торопливо, взволнованно:

— Спасите ее, Дмитрий Саввич. Иначе расстреляют. Коммунистов убивают. Сделайте что-нибудь. Помогите. Еще не поздно вырвать ее у Дыкина. Пока...

— Ну-ну-ну, — строго прервал ее Дмитрий Саввич, уже поняв, о ком говорит Фрося. — Высуши глаза.

Фрося испугалась, что из-за этой минутной слабости доктор изменит свое решение, откажется от нее. Но Дмитрий Саввич мог понять ее состояние. Пока что Елена Алексеевна стоически выносит унижения. Но как только Дыкин пресытится своими гнусными издевательствами, тогда уже ничто не спасет ее. Теперь Дмитрий Саввич располагает сведениями, которые заставили поторопиться с освобождением Елены Алексеевны.

Разумеется, он не собирался утаивать это от Фроси. Просто уже не было времени для объяснений. Тем более такой разговор ее ждал впереди.

Дмитрий Саввич уже мягче взглянул на Фросю, предупредил:

— Негоже так распускать нервы. Учись управлять чувствами. — И напомнил: — Не опоздай на явку.

Своим уходом Зосим как бы отверг отца. И все же следил за каждым его шагом, прислушивался к каждому сказанному слову о нем. Засиму казалось, что иначе, как фашистскими прихвостнями, их и называть не будут, что от них все отвернутся и дом их постараются обходить десятой дорогой. А слышит об отце только хорошее. Тому помог, за того вступился, тех выручил из беды. И когда его слуха касались недовольные голоса, — хмурился. Он еще многого не знал из мира взрослых. Не подозревал, как в угоду личным интересам порою белое могут назвать черным; что абсолютно для всех невозможно быть хорошим; просто нельзя быть хорошим для всех, так как существуют симпатии, антипатии и есть люди с гадкой, подлой душонкой, достойные лишь презрения.

Да, кое-чего еще не понимал Зосим. Он был совсем малым, когда арестовали отца. Вырос без него. Из детства вынес запавшие в головенку слова матери: «Безвинный страдалец ваш папка», — и веру в его невиновность. А потом Зосим встречал угрюмого, молчаливого человека, оказавшегося его отцом. Потом увидел шрамы на его теле, узнал, что отец носит их еще с гражданской войны... И Зосим полюбил отца. Юношеское воображение награждало его самыми лучшими качествами. Так неужели он, Зосим, обманулся? Не может этого быть. Конечно, он погорячился. Очевидно, происходит что-то такое, в чем еще не в состоянии разобраться...

Возвратился домой Ленька, заговорщицки поманул Зосима. Они вышли в сарай. И тогда Ленька торжествующе выпалил:

— Есть задание. Будем считать поезда.

— От кого задание? — спросил Зосим.

— Больше дела — меньше слов, загадочно ответил Ленька. — И вдруг добавил: — А ты знаешь, Зось, не мог не заметить меня твой батя.

Зосим непонимающе уставился на друга.

— Ну, тогда... как чуть не застукал с листовкой, — напомнил Ленька.

— Ври больше, — усомнился Зосим. — Небось уже пришли бы за тобой.

— Точно видел, — стоял на своем Ленька. — Мне сказали... Еще прочел ее и оставил.

— Не сорвал?! — и радуясь, и недоумевая, и еще не веря, и страстно желая, чтобы случилось именно так, воскликнул Зосим. — Не сорвал?!.

Ленька медленно покачал головой, удивленно уставившись на Зосима, как бы спрашивая, что же это значит.

К обусловленному сроку Фрося была на месте. Ее впустили в дом, показали, куда пройти. Но, едва переступив порог указанной комнаты, она остановилась, испуганно вскликнула:

— Ты?!

Вскочил и Семен, не ожидавший видеть ее здесь.

— Фрося?.. — Однако он быстрее овладел собой. — Ты что-то хотела спросить?

— Вы... вы тоже покупатель? — с трудом вспомнила Фрося нужный вопрос.

Он ответил.

— Ты и есть тот товарищ? — все еще не могла прийти в себя Фрося.

Семен словно понял ее состояние, усмехнулся:

— Тебя это удивляет?

— Все могла ожидать, но встретить...

— На явочной квартире исключенного из партии?..

— Угадал.

— Значит правильно задумали, если и ты поверила.

— Но ведь в газете писали, будто трактор разбил. Вредителем называли.

— Так надо было. Пришлось запороть «старичка». Отработал он свое. И последнюю службу честно сослужил. Формулировочку дали железную.

— Ты извини... — Фрося затеребила бахрому скатерти. — Я тогда так...

Семен догадался, о чем это она. Конечно, об их последней встрече.

— С одним условием, — быстро проговорил он. — Если и ты простишь мой грех.

— Это какой же? Сватовство? — Фрося улыбнулась, вспомнив, как поднесла гарбуз Семеновым сватам.

Семен отвел взгляд.

— Помнишь, на Андрея напали Фасон и Фомка? Это я их тогда по дурости подговорил. За пол-литра. Хотел отвадить Андрея от тебя...

«Так вот кто был тот третий, оставшийся тогда в тени», — подумала Фрося. События того вечера никогда не изгладятся в памяти. Ведь тогда Андрей так отчаянно дрался и потом... впервые ее поцеловал.

— А сватовство что ж? — тихо проронил Семен. — Разве то грех?.. Беда моя...

— Не надо...

— Я должен был сказать о той глупой затее. Иначе не смог бы с тобой работать. — Он прихлопнул рукой по столу, словно поставил точку. — А теперь о деле, которое не терпит отлагательства. Надо выручать Елену Алексеевну. Таково задание.

Фрося не верила своим ушам. Значит, не только она беспокоилась о Елене. О ней думали, ее не выпускали из вида.

— Предварительная подготовка закончена, — продолжал Семен. — Нас задерживало убежище. Теперь есть место, где можно укрыться. Пока Елена Алексеевна у Дыкина, самый подходящий вариант — выкрасть ее. Без шума и лишних осложнений. Так распорядился Дмитрий Саввич. Единственное, что остается, — предупредить Елену Алексеевну и договориться о времени.

— Я могу к ней пойти! — тотчас возбужденно предложила Фрося.

— А кто потом в каталажку сядет?.. Нет, Фрося. Так не пойдет. Надо что-то иное придумать.

— Если записку передать? У меня мальчишки хорошие есть. В игольное ушко пролезут.

— Опасно. Вдруг попадутся?.. Полнейший провал.

Фрося только теперь начинала понимать, как тщательно приходится все взвешивать, прежде чем принять решение. Она вспомнила о Киреевне. Подумала: «А что, если ее использовать?» И не совсем уверенно сказала об этом Семену.

— Пожалуй, ты права. Какие взятки со старухи. Вне подозрений.

— Она уже бывала у Елены.

— Тем более! — подхватил Семен. И вдруг засомневался: — Не откажет?

— Что ты! Да она души не чает в Леночке! Все сделает, как надо.

Семен возбужденно потер руки.

— Значит, так. Запоминай. Пусть Киреевна передаст: через день после ее посещения, ровно в семь вечера Елена Алексеевна должна выйти к дороге в конец усадьбы. Будут проезжать сани, которые и подберут ее. Ясно?

— А полицай? — заволновалась Фрося. — Как же она выйдет, если полицай во дворе?

— Все продумано. Дыкин в это время инструктирует ночной наряд. Полицая беру на себя.

17

Прижала зима. Холодно. Голодно. Потянулись Бахмутским шляхом горожане да с рудников люди. Известно, из магазинов всегда кормились шахтеры, металлисты, а где они, те магазины? И где кормильцы? Больше старики, бабы, а то и детишки тащились бог весть куда за куском хлеба. Несли или везли на санках немудреный скарб — одежонку, фунт соли, несколько коробков спичек, бутылку керосина, собранный на терриконе пуд угля, за который, если обнаружат власти, и жизни можно лишиться, кусок мыла, свечку... В надежде обменять на продукты. Спускались в Крутой Яр, растекались по улицам, стучали в хаты, предлагая свой товар, — жалкие, изможденные, закоченелые. И скорбными тенями двигались дальше, на хутора, по степным завьюженным дорогам. Уходили ни с чем, потому что крутоярцы сами наполовину промышленный люд. А у тех, кто землей жил, тоже не густо. У одних — меньше, у других — больше. Какие могут быть запасы, если и урожай как следует не удалось собрать.

Но не все крутоярцы бедовали. Кое-кто неплохо приспособился на службе у немцев. А Ремезы и тут всех обошли. Сунулся было Петро старостой заделаться. Больно захотелось ему в начальники выскочить.

«Это ж усе в наших руках, — говорил Степаниде. — Высшая власть. Хочу — казню, хочу — милую. Того — попущу, а того — поприжму. Кажный с почтением, с подношением. И ты — старостиха. Серед баб главная».

Разжег-таки честолюбие Степаниды. Не перечила своим извечным: «Не встревай в тую политику». Захотелось и ей повеличаться, слаще кус отхватить, попрочней утвердиться в новой жизни. Горячо поддерживала Петра в его намерениях. Магарычили кого надо.

«Ничего, — успокаивал Петро жену, расстроенную понесенными расходами, — Вернется оно. Все вернется с процентами. Попомнишь мое слово».

Народ отверг Петра. Не захотели односельчане, чтобы он верховодил.

«Шибко прыткий», — кричали одни.

А другие добавляли:

«Что ж, свой интерес Ремез умеет блюсти. В том ему не откажешь. А тут обчество. Обчеству служить не каждый сможет. Тут нужен такой человек, чтоб и хозяйская струна в нем играла, и чтоб совестливым был, чтоб не за страх его слухали, а из уважения».

Тогда кто-то назвал Маркела Сбежнева. И весь сход одобрительно загудел. Маркел отказывался. Его сообща уговаривали, просили.

Для Фальге, с которым уже согласовали кандидатуру Ремеза, такой оборот был полной неожиданностью. Единодушие толпы насторожило. Сбежнев, очевидно, устраивает общество. Но подойдет ли он оккупационным властям? Однако ему подсказали, что Сбежнев свой человек, что он давно точит нож на большевиков, державших его десять лет в тюрьме.

Эта характеристика вполне устраивала Фальге. И потому сказал собравшимся, что это их власть и их право избирать местное самоуправление. Мол, как сход решит, так и будет.

Сход избрал Маркела Сбежнева. Он вышел на круг, заметно побледневший, поклонился людям, глухо заговорил:

«Все видите, не по своей охоте в должность вступаю. Подчиняюсь вашей воле, сельчане. Но уж глядите...»

Что он этим хотел сказать? И о чем он думал, решаясь на этот шаг? По крайней мере, Фальге был удовлетворен «тронной» речью крутоярского старосты, расценив ее как угрозу спускать шкуру за малейшую провинность.

Вот так рушилось у Петра задуманное. Однако он недолго тужил. На мельнице и маслобойке устроился. И должность будто незавидная —  приемщик. А поработал немного, осмотрелся, во вкус вошел. Теперь рад без памяти, что не стал старостой. Старосту, поди, и немцы задергают, свои тоже, того и гляди, ножаку под ребро сунут. Потому как политическое это дело. Хоть круть-верть, хоть верть-круть — завсегда виноватым будешь. А что повелевать и властвовать — так то одно название. Если на то пошло, он, Ремез, настоящий хозяин. Всего у него вдосталь. Перед ним шапки ломают. Несут и золотишко, и тряпки. Да еще за свое же добро и спину гнут, упрашивают дать муки, маслица, соли. Уж очень кстати выхватил он воз соли из склада. Мука и масло ему тоже ничего не стоят. Своя рука — владыка. Усушка, утруска, завысит процент отхода, доброе зерно и семя некондиционным проведет, а излишки — домой. Эту премудрость Петро постиг, еще когда экспедитором в сельпо работал. С умом развернулся, чтоб и себя не обидеть, и перед новыми хозяевами не сплоховать — у них на сей счет строго: попадешься — не воскреснешь. А доставку шуряк на себя взял, Гринька. Полицейским участком он ведает. В Крутом Яру после старосты, почитай, первый человек. Кто его остановит? Кто спросит: что несешь? Не найдется таких.

Жили Ремезы припеваючи. Давно вернула Степанида истраченное на магарычи, когда Петро в старосты выбивался. А не унималась, все прижимистее становилась. Так и норовила побольше взять, а поменьше дать. С пришлыми и вовсе не церемонилась. Хотя и своих, крутоярских, тоже не стеснялась. Драла три шкуры.

Вот и Кондрат не минул того лиха. Закромов у него вовсе никогда не было. В погребе — хоть шаром покати. Картофеля немного накопали. К Степаниде тоже идти не с чем. Подался на службу к Петру. Поманул его пальцем, вызывая из конторки.

— Входи, — отозвался Петро.

А Кондрат снова таинственно манит.

Вышел Петро, по-начальницки недовольный, сунул Кондрату два пальца.

— Ды я ж не лопух, Петро, — словно оправдываясь, заговорил Кондрат. — Разумею. Не стану же при всех...

— Что тебе?

— Вишь, какая стихия приключилась, — начал Кондрат. — Нам бы с Ульяной до травки дотянуть, а в хате и мышам нечега трощить.

— Что ж это Ульяна у тебя так хозяйствует? — упрекнул Петро. — Умная жена не допустит до такого. Так чего ты хочешь?

— Во, опять за рыбу гроши, — притворился Кондрат бесшабашным балагуром, которого вообще-то не очень заботит итог этого разговора. А между тем он переживал сложное чувство. Ему и стыдно было просить, и голод заставлял унижаться, и хотелось как-то сохранить достоинство. — Так ото бег я мимо, — продолжал Кондрат, — дай, думаю, заскочу к Петру. Авось, думаю, на затирку разживусь. — И опять захлопал ресничками. — Ссудил бы, а? Мучички... Скоки можешь.

— Да что она, моя? — ответил Петро. — Я только приставлен к ней.

— По старой дружбе, а? — не терял надежду Кондрат. — За мной не пропадет. Али первый год знаешь? Кондрат завсегда на отдачу легкий.

— Ну что мне с тобой делать? — Петро почесал затылок. — Тара есть?

Конечно, мешок у Кондрата был припасен. Быстренько выдернул его из-под ватника.

— Муку не могу дать, — обронил Петро. — Сечки наберу. Будешь кашу варить.

— За мной не пропадет, — взволнованно твердил Кондрат.

— Ладно, ладно, — выпроваживая его, как нищего, говорил Петро. — Под такую ты попал руку. Не повернулся язык сказать: «Бог подаст». Пользуйся. Знай мою доброту. — Когда проходили мимо маслобойки, в каком-то порыве великодушия приправил Кондрату круг макухи. — Бери. Не жалко. За то, что ты веселый человек, Кондрат.

А Кондрат еле сдерживал слезы — горькие, жгучие слезы стыда, обиды, бессилия. Каково ему, рабочему человеку, всю жизнь зарабатывающему кусок хлеба своим трудом, нести эту постылую ношу подаяния, милостыню, кинутую из прихоти. Как она давит его старые плечи! Как пригибает к земле! Сбросить бы ее с себя, расправить грудь...

Так и шел, не видя дороги, сгибаясь под тяжестью груза и своих далеко не веселых мыслей. Его остановил окрик:

— Стой, дед! Что тащишь?

От неожиданности Кондрат вздрогнул, с трудом приподнял голову, глянул из-под сдвинувшейся на лоб шапки. Перед ним стоял Гришка Пыжов. Автомат висел почти у живота. Положив на него обе руки, Гришка ядовито щурил желтоватые глаза.

— Ну-ка, показывай, — коротко приказал.

Кондрат хотел обойти его, но Гришка дернул за мешок, и он упал в снег, потащив за собой Кондрата. Подхватившись, Кондрат кинулся к Гришке, склонившемуся над мешком.

— Не замай, идолов сын! Не для тебя припасено!

— Где спер? — выпрямившись, спросил Гришка.

— И-их, «спер», — в сердцах воскликнул Кондрат. — И поворачивается язык такое казать старому человеку. Петро дал ла мельнице.

— Петро? — усомнился Гришка. — Не может того быть. Брешешь ты, дед.

— Брешут собаки, — взвинтился Кондрат. — Да еще...

— Ну хватит, — перебил его Гришка. — Забирай свои ланцы, пойдем в участок.

— Ты что, Гринь, взаправду? — опешил Кондрат. Еще недавно готовый бросить оскорбившую, унизившую его подачку, теперь он испугался, что может лишиться добытого, заюлил: — Не стану же я начальству пуговки крутить. Как на духу кажу — Петро дал. Провалиться мне на этом самом месте.

Но Гришка был неумолим:

— Топай, топай, дед. Там разберемся.

Кондрат наливался лютью. Мало того, что нелегко досталось ему зерно, а тут еще и это, вдвойне обидевшее его обвинение.

— В участок? — перепросил он. — Меня в участок?! — вдруг закричал фальцетом. — Вот токи спробуй, щенок! Токи тронь! Ах ты падло! Ему, паразиту, лень у Петра дознаться! В участок волокет. А вот такой штуковины не хотел?!

Последовавший затем достаточно выразительный жест озлобил Гришку. Он угрожающе повел стволом автомата.

— Все сказал? — спросил с издевкой.

— Все, — ответил Кондрат, демонстративно усаживаясь на мешок.

— Лады. Поговорили ПО душам, — ОХОТНО согласился Гришка, будто и в самом деле разговор с Кондратом доставил ему удовольствие... —

А теперь... — в голосе его уже не было игривости, — теперь, каверзный дед, я тебя и впрямь сдам куда следует.

— Молодец. Умная голова, да дураку досталась, — сказал Кондрат. — Во-от такую кучу, — простер он руку над дорогой, — навалишь Петру. По-родственному. Он тебе спасибо скажет.

— Это как же?

— А вот так. Спытают меня: «Где взял?» Одказую, поскольку там не утаишься: «Петро Ремез с мельницы вынес». Разумеешь, дурья твоя башка, как дело оборачивается? Возьмут его, раба божьего, за это самое место: «Кто дозволил? Какое имел право имущество рейха Кондрату Юдину скармливать?»

Гришка призадумался. А Кондрат вел свое:

— Гляди, домой нагрянут: не прихватил ли и себе чего? А куды участковый смотрел?

Гришка забеспокоился:

— Так то верно, что Петро дал?.. Ну, дед, берегись, — пригрозил Гришка. — Проверю. Тогда уж я на тебе высплюсь.

Кондрат смотрел ему вслед, качал головой, говорил:

— Ох и лют Авдеев вышкребок. Семя злокачественное.

Последние годы Антонида не знала нужды. Каждый месяц Фрося и Андрей давали ей на жизнь. Огород обрабатывала. Особых заготовок не делала: зима, лето ли — всегда все можна купить. Были бы деньги.

А нынче кинулась набрать хоть бы крайне необходимого про запас и не смогла — война забрала. Все же удалось кое-что подкупить. Кое-чем запаслась с огорода. Вот так и встретила зиму.

Оно, может быть, и на дольше хватило бы припасов, да с Фросей беда приключилась. Ничего не жалела Антонида, чтобы поставить доченьку на ноги. А тут еще хозяйка — старуха немощная — у нее на руках. Отказалась брать деньги за постой. «Ты уж не серчай, Антонидушка, — слезливо сказала. — Деньги зараз ни к чему. Харчами плати. За харчи согласна сдавать. А ежели до смерти докормишь — хату отпишу». Куда было податься? Фросину комнатку на поселке, пока она болела, какой-то начальник из управы занял. Деваться некуда. Да и бабку Пастерначку можно было понять. Кому она нужна? Где достанет пропитания? Кто над ней оглянется?

Вот так и ушло до срока то, чем располагала Антонида. На весну только-только повернуло, а есть уже нечего. Голодная пора вползла в их дом.

«А ты сходи к Степаниде, — подсказывала бабка Пастерначка. — Може, и выручит по-родственному. Сказывают люди: живет как у бога за пазухой. — И добавляла, кладя на себя крест: — Ох-хо-хо, грехи наши тяжкие. Кому — война, а Ремезам — мать родна».

Фрося сердилась:

«Не ходи к ним. Не унижайся».

Сопротивлялась Антонида беде, как могла. Вместе с Фросей обошла окрестные хутора. А ремезовского подворья все же не минула. Тайком от дочери отправилась к Степаниде. Подумала, что ведь и впрямь не чужие. Кому же тогда помогать, как не своим.

И вот стоит она у порога. Смотрит, как пироги Степанида лепит. Раскатает кусок теста, наложит щепоть загодя приготовленной капусты, завернет ее, быстренько пальцами по краям сдавит, снова скалкой пройдется и кладет в сковородку с кипящим маслом.

— Петро и Гринька скоро явятся, — дала понять, что некогда ей привечать непрошеных гостей, потому, мол, и не приглашает Антониду присесть.

Густой хлебный дух и аромат подсолнечного масла кружит Антониде голову. Она судорожно сглатывает подкатившуюся слюну, прислоняется к двери.

— Я на часинку к тебе.

Степанида уже знает, что за этим последует. Уводит разговор в сторону:

— Внучка так и не дождалась?

— Не дождалась.

— Оно и к лучшему, — роняет Степанида. Руки ее проворно делают свое дело.

— Може, и так, — соглашается Антонида. Она не может перечить, не имеет права. — Фросенька вовсе перевелась.

— Вот, вот. Много ли оно высосет у такой матери.

— Трудно.

Степанида будто не слышит. Ножом подваживает пироги, заглядывает, не пора ли переворачивать. А потом все же откликается от печи:

— Время такое, что не дай бог. А тут лишний рот в доме. Гриньку принесла нелегкая. Здоровый как бык — в батю удался. И жрет помногу. Вот и спробуй напастись. Никаких заработков не хватит.

Степанида умеет прибедняться, даже когда пироги на сковороде в масле купаются. Ее нисколько не смущает вот такое несоответствие между тем, что она говорит и что есть в действительности. У Антониды же после этих слов язык не поворачивается просить помощи.

— Все с хаты вынесла, — вздыхает она. И вдруг решается: — Подсоби лихую годину пережить.

Это уже вовсе не нравится Степаниде. Она косится на золовку.

— Что оно мне, с неба падает? Тут уж выкручивайся, кто как умеет. — И добавляет! — Глядишь на иных баб — горя не знают. Ухажерами обзавелись. А те, итальяшки, овес от коней отрывают и зазноб своих подкармливают.

Знает и Антонида таких баб. Только к чему Степанида говорит все это ей?

А у Степаниды так и вертится на языке: «Чего Фроська ломается, недотрогу из себя корчит? Попрошайничать не пришлось бы». Она с трудом подавляет в себе желание высказать все это Антониде. Говорит не без упрека:

— Добро разнесла людям, а ко мне — с пустыми руками. Как же, нашли богадельню!

Антонида вспоминает наказ дочери не ходить в этот дом, не унижаться. И верно, здесь с ней не церемонятся. Но она и не такое готова стерпеть, лишь бы прок был. Да чувствует, ни с чем придется уйти.

— Неужели и сервиз — подарок мой — сплавила? — слышит осуждающий, спрашивающий голос Степаниды.

— Сервиз задержался, — отвечает Антонида.

— Слава богу, не ушел к чужим. То ж мамашино приданое ко мне перешло. Старинный хварфор, еще николаевский. Жаль терять такой.

— Жаль, — поддакивает Антонида.

— Так ты верни его, — требует Степанида. — Все одно не удержите. — И добавляет ворчливо: — Свое же выкупать приходится... Давай торбу.

Антонида еще не верит этому счастью. А получив муку и бутылку масла, не находит слов благодарности.

— Сервиз сегодня же принеси, — наказывает Степанида. — Чтоб Гриньку не посылать.

18

В тот последний вечер перед приходом врагов Алексей Матющенко ознакомил с паролем и отзывом своих помощников.

«Всяке може скоїтись, — сказал он, — але зв’язок з Центром не повинен припинятись».

Как в воду глядел Алексей. Будто чувствовал, что не ему придется выходить на связь. Представителя подпольного обкома встретил Анатолий и свел его с Дмитрием Саввичем. Они познакомились. Произошло это довольно своеобразно. Прибывший назвался Мозговым и больше ни слова не сказал о себе. Зато его интересовало все, что касалось Дмитрия Саввича. Он сидел, внимательно слушал, порой задавал вопросы и снова слушал. Его заурядное крестьянское лицо казалось несколько простоватым. И лишь глаза выражали живую, ищущую мысль.

— Ну что ж, — наконец проронил, видимо, уже приняв какое-то решение. — Вы нас устраиваете. Но... — Он быстро, с прищуром, взглянул на Дмитрия Саввича. — Все взвесили? Понимаете, на что идете?

— Меня никто не обязывал становиться на этот путь, — напомнил Дмитрий Саввич.

— Достойный ответ. И тем не менее у вас еще есть возможность отказаться от него, сказать «нет».

Дмитрий Саввич удивленно и обиженно взглянул на собеседника.

— Не доверяете?

— Наоборот.

— Тогда почему же...

— Потому, что нам нужны сознательные бойцы, — прервал его на полуслове Мозговой. — Потому что подпольный центр — это, прежде всего, партийный орган. Потому что, дав согласие, вы, беспартийный, будете обязаны подчиняться партийной дисциплине, выполнять то, что нужно партии.

— Но ведь это вовсе не тяжкое бремя. То, что делает партия, отвечает моим интересам, интересам всего советского народа, борющегося против фашизма.

Мозговой пожал руку Дмитрия Саввича:

— Рад знакомству. Думаю, руководство будет довольно таким приобретением. Заранее нацеливаю ваше внимание на транспорт. Рассредоточьте своих людей именно здесь. Очень выгодное положение занимает Алеевка на одной из главных железнодорожных магистралей. Надо как можно лучше использовать это обстоятельство. Инструкции вы получите. Но и сами подумайте, что можно сделать.

Они распрощались. С тех пор время от времени появляется этот человек, забирает информацию, передает указания. Неказистый такой, болезненный на вид, он очень естественно выглядит среди других посетителей больницы. Так же, как и они, записывается на прием и ждет очереди. У него и карточка своя есть, где значится, что это житель хутора Песок Федот Гаврилович Мозговой, пятидесяти трех лет. Входил этот рыжебородый пациент в кабинет Дмитрия Саввича по-крестьянски робко, тщательно вытирая ноги и сдернув шапку. А выходил — почтительно пятясь и кланяясь. Это он вывел Елену Пыжову из Крутого Яра. Пересидела она в убежище Дмитрия Саввича, пока утих Дыкин, рыскавший в поисках ее по всей округе, пока сделали ей документы. А потом снарядили саночки, будто на менку ходила, и отправили.

Как-то, осмотрев тайник Дмитрия Саввича, увидев собранный им приемник, Мозговой поинтересовался, сможет ли он освоить рацию. «Почему бы и нет! Я ведь старый радиолюбитель», — не без гордости ответил Дмитрий Саввич.

Вскоре после того разговора во двор больницы въехали сани, груженные сеном. Прибыл, как договаривались, фураж лошадям. Возница обменялся с Дмитрием Саввичем паролем, передал ему и позывные, и код. Рация и батареи к ней были хитроумно пристроены к днищу саней.

19

Устроилась Глафира у жены брата. И детишки при ней. Добрая женщина ее невестка. Куском не попрекает. Все бы ничего. Да изболелась Глафира душой: как там Люда? Что с ней? Не выдержала. Собралась в дорогу.

— Только одним глазом гляну — и назад, — сказала.

Кое-какие продукты прихватила — гостинец. Небось обрадуется. А то, может быть, и согласится с ней уйти?..

Ветер выл в степи, мел поземку. Лютовал мороз. А Глафире жарко. Дорога не накатанная. По целине надо пробираться. Снега — по колено.

Торопилась Глафира, словно должна была успеть предотвратить какую-то беду, нависшую над неродной дочерью. Устала, а идти еще далеко. Вот только с байрачком поравнялась. Из байрачка вышла женщина, неся за плечами вязанку сушняка. Еще издали Глафира узнала в ней Мотьку, за которой давно укрепилась слава беспутной женщины и самогонщицы. Глафире не хотелось бы с ней встречаться, но ее снедало желание побыстрее узнать, что там и как в Крутом Яру?

Мотька искренне обрадовалась Глафире.

— Ух ты ж! — воскликнула, вся просияв. — Глашенька! Все такая же красавка. Ну, влюблена в тебя, и край. Завсегда бабам казала: до чего же у Глашки зад крутой. Да будь я мужиком...

— Что ты глупости говоришь, Мотя, — упрекнула ее Глафира. — Время такое, война, а она бог знает о чем.

— Твоя правда, Глашенька. Война, будь она неладна, — как-то угнетенно проговорила Мотька.

Глафира только теперь обратила внимание, как подалась Мотька. Слегка побитое оспой лицо ее даже симпатичным было. А исхудала — все рябинки резче обозначились.

— Голодно в Крутом Яру? — обеспокоенно спросила Глафира.

Мотька поддала вязанку повыше, ответила:

— Кому как... Я вот лапу сосу, а полюбовник мой бывший разъелся, Петро Ремез... Кое-кто из баб за мерку овса кавалерию обслуживает, а по мне уж краше с кобелем переспать, как врага ублажать.

Глафира слушала Мотьку, и ею все больше овладевало беспокойство. А Мотька повернулась к ней:

— Тебя-то какая нелегкая несет в Крутой Яр?

— Да ведь Люда осталась, — не скрывая тревоги, ответила Глафира.

— Падчерица, стало быть, — понимающе кивнула Мотька. — Только вряд ли ты ей теперь поможешь, Глашенька. Пыжов Гришка живет с ней. Полицейский начальник наш.

Глафира растерянно посмотрела на Мотьку.

— Чего глядишь так? — продолжала Мотька. Сбросила вязанку в снег, расправила натруженную спину. — Авдея сын. Со снохой нагулянный. Али забыла? Вывезли же его с матерью, когда раскулачивали. А это объявился, лишь немцы вступили. Ну и присмотрел Людку вашу. А что девчонка? Сама живет. Заступников нет.

Только теперь дошел до Глафиры смысл сказанного. Вскрикнула, схватилась за голову, запричитала:

— Не сберегла! Не сберегла! Ой чуяло мое сердце! Что же теперь?.. Ах ты господи!

И заспешила, насколько позволяли переметы. Оставила Мотьку позади. А та глянула ей вслед, вздохнула:

— Э-эх, жизнь... — Подхватила вязанку,  побрела. — Жизнь — жестянка.

Перед Емельяном Косовым лежала потрепанная, захватанная грязными руками тетрадь.

— Та-ак, — удовлетворенно тянул он, просматривая записи. — Поглядим штрафничков. Наконец-то пришла пора старые долги стребовать. Дождался. Ну-ка, кто у нас значится? Харлампий Колесов. Вязал меня. Кидал в тачку... Упокойник.

Емелька заглянул на другую страничку.

— Тимофей Пыжов. Вся вредность от него шла. Верховодил, чинил произвол, раскулачивал... Та-ак. Тоже убрался на тот свет. Метку и ему поставим.

Емелька послюнил карандаш, с явным удовольствием вывел против фамилии крест. Отвалился от стола, склонил голову, посматривая на свою работу. Потом поднялся, пошел, подбросил в печку. Возвращаясь, споткнулся о сапожную лапу. Чертыхнулся. Прислонил ее к стене. Снова засел за тетрадь.

— Елена Пыжова... Ага. Числится заодно с Тимошкой. Сейчас до нее не дотянешься. Дыкин при себе держит.

Это обстоятельство не отразилось на великолепном самочувствии Емельяна. «Ничего, — подумал он. — Доведется повременить немного. Больше ждал. Надоест Дыкину, тут я с ней за все и расквитаюсь:».

Следующим в списке был Громов.

— Ну, этого свои загнали. А то не исключено. Может быть, давно копыта откинул.

Емелька не в претензии. Наоборот. Он рад, что ему такое облегчение с Громовым вышло. Лишние хлопоты с плеч долой.

— Холодов, — прочел далее он. — Та-ак. С этим уж разделался сам. Правда, Недрянко был в паре. Ну, а тесачком все же я пощекотал... — Опять послюнил карандаш. — Крестик и ему, рабу божьему, полагается. Что ж, как районный секретарь? Перед богом все одинаковы, все равны.

Перелистнул следующую страничку. На ней Недрянко вписан.

— Когда ж это я его вписал? — Емелька напряг память. — А-а, помню, помню, — проговорил. — Возле вагонной буксы он меня застукал... Ну да теперь, слава богу, выяснилось.

Емелька перечеркнул все, что касалось Недрянко.

— Игнат Шеховцов, — зашевелил губами. — Тоже бесчинствовал. За колхоз горло драл. Приходил арестовывать. Тачку с Харлашкой катил... Как же я его не засек? Уехал или сховался?

Фамилию Игната Емелька отметил «птичкой». И тут же воскликнул:

— Ага, Глашка! Неверная жена!

Емельян точно знает, что она не эвакуировалась. До последнего дня была в Крутом Яру. А потом исчезла, как сквозь землю провалилась.

— Найду, — процедил Емелька. — Никуда не денешься. Вот уж натешусь. Будешь знать, как от живого мужа бегать, на посмешище выставлять. Теперь уж ничто тебе не поможет. На цепь посажу. Заместо сучки содержать буду...

За Глафирой шел Кондрат Юдин. Емелька даже заерзал на скамье.

— Насмехался, паразит. «Глядите, братцы! — кричал принародно. — То ж Емельку в «рай» повезли!» Ну-ну, — продолжал Емельян, достаточно озлобившийся тем, что упустил Глафиру. — Тебя-то, Кондрашка, уже сегодня хватит кондрашка. — Довольный своим каламбуром, Емелька возбужденно потер руки. — Я тебе такую «стихию» устругну — прямым сообщением к чертям в пекло закатишься.

Он не стал больше листать черный талмуд. Сунул тетрадь в ящик с сапожными гвоздями. Одевался торопливо, уже прикидывая, где и как прихлопнет Кондрата. У порога на вбитом в стенку костыле висел карабин. Емелька сдернул его и вышел из дому. Ему не терпелось разделаться с Кондратом, поставить еще один крест в списке намеченных жертв. Он так увлекся этой мыслью, что и не заметил, как прошел большую часть пути. Уже надо было поворачивать на улицу, где жил Кондрат, но в это время из переулка вышла Глафира. Она почти бежала, не замечая ничего. Платок сбился на затылок. Коронка кос упала, раскрутилась.

Емелька не поверил своим глазам. В первое мгновение он вообще будто остолбенел. Потом в несколько прыжков догнал Глафиру, схватил за косу, намотал ее на руку.

Глафира закричала.

— Объявилась, стерва! — прохрипел у нее над ухом Емелька. Рука его безжалостно тянула вниз. Глафира все больше и больше выгибалась. Наконец у нее подкосились ноги, и она упала. Емелька поволок ее по дороге. Глафира обезумела от боли. Страшный ее вопль, казалось, заполнил весь Яр. Уронив свою ношу, она пыталась схватить мучителя за руку, подтянуться, чтоб хоть на миг ослабить невыносимую боль. Ей удалось подняться, встать на ноги. Но Емелька все так же держал ее за косу, и Глафира покорно пошла за ним. Он вел ее домой, приговаривая: — Иди, иди, блудница. Иди к мужниному порогу, шлюха. Я тебе вычитаю божескую ижицу, беспутная тварь.

Из-за своего плетня им вслед смотрел Лаврентий Толмачев, рассуждал вслух:

— Запорет. Не я буду — изведет бабу.

— Изведет, идолов сморчок, — печально качала головой его жена, выбежавшая из дома на крик. — Эх, нет Евдокима...

— А ты, Галька, помолчь. Помолчь, стерва, — вызверился на нее Лаврентий. — Саму пороть надо.

— Бедная Глаша, — не слушая его, продолжала Галина, — надо же такому горю... — И вдруг всплеснула руками. — А детки?! С ними-то что будет?!

По-разному воспринимали крутоярцы Емелькину расправу. Одни сочувствовали Глафире, печально глядя ей вслед. Некоторые другие поддерживали Емельку, мол, так и должно быть, мол, не тому она жена, кому детей привела, а с кем под венцом стояла, дескать, по христианским законам Емелька ей хозяин и господин. И что пора баб к рукам прибирать, а то Советская власть им воли много дала...

Время от времени Емелька напоминал Глафире, в чьих руках она находится. Теперь Глафира не пыталась освободиться. Она шла, как казалось Емельке, безвольная, подавленная, покорная. И Емелька гоголем выступал рядом с ней, зная, что теперь уж ее судьба крепко зажата в его кулаке.

Нельзя сказать, что, собираясь в Крутой Яр, Глафира не думала об опасности, которой подвергала себя. Она достаточно хорошо представляла, чем все это может кончиться. И она решила быть осторожной, осмотрительной. Но случай рассудил иначе. Сообщение Мотьки так взволновало Глафиру, что она забыла обо всем на свете...

Емелька привел ее в дом. От порога швырнул на пол.

— На четвереньках будешь у меня ходить, — лобно ощерился. — И до вылупков твоих доберусь.

Глафира прислонилась к стене. Рядом стояла сапожная лапа. Глафира глянула на нее, перевела взгляд на Емельяна. А тот снял шапку, бросил ее на скамью и, повернувшись к крюку, стал набрасывать на него ремень карабина.

Глафира не помнила, как сапожная лапа оказалась у нее в руке, как сама она очутилась за спиной у Емельяна, как замахнулась... Ее поразило, что так легко лапа вошла в голову. Емельян повалился на нее. Глафира в ужасе оттолкнула от себя падающее тело, кинулась прочь. В сенях она кого-то задела плечом. Потом бежала по улице. Страх еще сковывал ее движения. Но раскаяния не было. В груди Глафиры ширилось ликование: «Нет больше угрозы. Не тронет детишек. Не доберется до моих горобчиков».

Глафира не слышала грозного окрика, приказа остановиться. И выстрела не слышала, потому что в нее ворвалось что-то черное, мгновенно оборвавшее все нити, связывающие ее с жизнью.

Она лежала посреди заснеженной дороги, там, где настигла ее пуля. Метрах в двадцати стоял Гришка Пыжов, щелкал затвором, пытаясь извлечь стреляную гильзу из Емелькиного карабина.

20

Подпол в доме Иллариона Чухно добротный — стены кирпичом выложены, подпочвенной воды нет. И все равно по прямому назначению им почти не пришлось пользоваться. Кислый дух солений и сырость, проникающие в комнаты, заставили Иллариона вырыть погреб во дворе. Подпол закрыли и забыли о нем. А теперь вспомнили. Схоронился в нем Илларион, как крот в норе. Лежанку соорудил. Жинка ему перину отдала, ватное стеганое одеяло. Так и сидит там целыми днями в кромешной тьме — затаившись, не подавая голоса. И лишь глубокой ночью поднимается наверх. Выйдет во двор, постоит, где тень погуще, хватая свежий воздух открытым ртом, как выброшенная на берег рыба, и снова прячется в свое убежище. Он и пройтись не решается, боясь наследить или попасть кому-нибудь на глаза...

Еще там, под обстрелом, упав в пыльные травы полосы отчуждения и вдавливаясь вздрагивающим телом в иссушенную землю, Илларион желал одного — исчезнуть, где-то пересидеть это страшное время. Именно тогда, у расстрелянного эшелона, он подумал о том, что от войны нельзя убежать. Она идет по пятам. Продвигается все дальше в глубь страны. Преследует — ненасытная в своем стремлении убивать. От нее можно лишь спрятаться и, пропустив вперед, остаться за пределами страшного буйства огня, метала, человеческой жестокости...

Эта мысль целиком завладела Илларионом. Убедившись в том, что самолет улетел, он забрал свой узел и, не сказав ни слова, ни полслова недавним попутчикам, покинул эшелон.

В Крутой Яр Илларион возвратился ранним утром. Спешил, чтоб проскочить незамеченным. И все же это ему не удалось. На базарной площади уже стояло несколько баб, собравшихся пораньше языки почесать. Проходя мимо них, Илларион услышал грубоватый Мотькин голос: «А этот задрипанный партеец на что надеется?..»

Хорошо запомнил Илларион эти слова. Ему и в самом деле надеяться не на что и не на кого. Жить или нет — зависит от него самого. Сумеет выдержать добровольное затворничество — еще поживет на белом свете. А если нет — на том все и кончится. Вон жинка рассказывает: «Партейцев, кто остался, всех выловили. В Югово отправили. Лишь Недрянко задержался, потому как фрицам стал служить. Да Ленку Пыжову оставили».

«Бабам оно проще, — подумал Илларион. — Подставилась — и лады. Недрянко тоже быстренько смекнул что к чему. Секретаря райкома прикончил. Алешку Матющенко выдал. А я с чем сунусь?.. То-то и оно. Не с чем мне к ним заявляться. Доведется ждать».

Илларион считал, что главное не попасться бы сейчас под горячую руку. А там уж не так опасно. Прут они быстро. Если и дальше так пойдет — скоро войне конец. Тогда покладистей будут...

Много свободного времени у Иллариона. Чего только не передумал, отлеживая бока в своем укрытии. Какие только мысли не приходили в голову.

Однажды к ним в дом пришла Пелагея Колесова. Разговаривает она громко, крикливо. Иллариону в его убежище каждое слово слышно.

«Никак муженек объявился?» — заговорила приветливо.

Илларион сжался в страхе, затаил дыхание. Услышал растерянный голос жены:

«Ды нет... С чего это ты?»

«В аккурат за пришшепками к тебе зашла, — сказала Пелагея, — ан глядь, у самой стирка. Белье мушшинское висит. Я и подумала, не возвернулся ли часом Илларион».

«Не возвернулся, — уж очень поспешно, как показалось Иллариону, ответила его жена. — Завалявшееся простирнула...»

Ночью Илларион тряс жену, злобно шипел:

«Повесила. Глядите, люди добрые: мужа обстирую. Ах ты, дурья твоя башка. Сообразила... — И строго-настрого приказал не стирать его белье. — Краще в грязном пересижу, как жизни лишиться».

Он знал по рассказам жены о гибели Холодова, о казни Алексея Матющенко и его семьи, о том, как Глафира убила своего бывшего мужа Емельку и тут же погибла от руки Гришки Пыжова. За пределами его убежища продолжалась борьба. И сейчас ему меньше чем когда-либо хотелось выбираться на свет божий. Но жена настаивала: «Почему бы не дыхнуть свежим воздухом? — говорила она. — Совсем зачах в своей яме». А Илларион воспринимал это, как желание жены подставить его под удар, отделаться от него.

Тем не менее он решился выйти во двор. И едва не упал, хлебнув весеннего ветра, еще пахнущего талым снегом.

Он неохотно выходил из дому, и то лишь в самую глухую пору ночи. В это время как-то обыденно воспринималось окружающее. Где-то тявкнет собака. С другого конца яра забрешет другая. Промчится поезд... Еще бы услышать пьяную песню загулявших парней, и будет точь-в-точь как раньше, в мирные ночи.

Илларион знает, что все это не так. В темноте крадется война. И нельзя от нее убежать. Можно лишь спрятаться, как спрятался он.

Одну из прогулок прервала стрельба. Черная тень проскользнула в конце сада. Илларион узнал, вернее, ему показалсь, что пробежал Семен Акольцев. Но он не стал раздумывать: так ли это? Поспешил укрыться.

И снова жена принесла ошеломившие его новости. Оказывается, кто-то покушался на старосту Маркела Сбежнева. Задержать стрелявшего не удалось.

Илларион все больше поражался вот этому, как он считал, бессмысленному сопротивлению. Разве не ясно, что такой силы не сломить! После небольшой зимней передышки немцы опять пошли на юг и восток, к Волге и Кавказу. Значит, уже скоро он, Илларион, сможет выбраться из своего затхлого убежища.

Шло время. Не месяц, не два уже сидел Илларион в своем тайнике. Голод не обошел и его хату. Все хуже кормила его жена. «Совсем есть нечего», — сокрушалась она. И впрямь, все добро перенесла Степаниде. На хуторах взяла бы за него больше. Но не могла надолго отлучаться, оставлять Иллариона одного. Совсем худо стало. А он не верил. Выползал ночью из своего логова — бледный, худой, обросший бородой, с запавшими, лихорадочно сверкающими глазами. Заглядывал в кастрюли, кухонный шкаф, на полки. «Спрятала? — накидывался на жену. — Извести хочешь?!»

Все реже выходил он на воздух. В последний раз едва не напоролся на Анатолия Полянского. Тот крался вдоль плетня. Илларион сразу же решил, что это его выслеживают. Так подсказало ему болезненное воображение. И он надолго забился в свою нору.

21

Так уж случилось в жизни Лаврентия Толмачева, что привел он жинку вдвое моложе себя. Шестнадцать было Гале, а ему — за тридцать, когда с гражданской войны пришел. Сироту взял.

Нельзя сказать, что они любили друг друга. Лаврентия уже поизносила жизнь. Галя для него была следующей среди других, на которой уже надо было останавливаться, пока не ушли годы. Она была молодая, крепкая, и это устраивало Лаврентия. А ей бабы говорили: «В такое-то смутное время сирота, да еще такая пригожая — что горох при дороге: кто ни идет — смыкнет. Ну, старше он. Так это беда не велика. Стерпится — слюбится. Зато хозяйкой будешь...»

С детьми им не повезло. Сына еще мальчонкой песком в карьере засыпало... Запил Лаврентий горькую, потеряв первенца. Галя вторым ребенком ходила. Видно, передалось дитю ее потрясение. Родилось. Пожило немного. Начались припадки. От младенческого и померло. Сколотил Лаврентий гробик. Снесли на погост, рядом с первым положили. И плакал Лаврентий над своими детьми пьяными слезами, уже хлебнув, не дождавшись поминок, — постаревший, измятый. И билась о землю Галина — его молодая жена...

Одни они остались в опустевшем доме. Лаврентия выдворили из колхоза. Кому нужен такой, вечно пьяный, работник. Когда не было запоев, он делал людям столы, шкафы, скамейки, вешалки. Мастером был неплохим. Но почти всегда вперед выбирал деньги и тут же их пропивал, затягивая сроки выполнения заказов. А потому к нему обращались все реже и реже. Разве что по нужде просили гробы сколотить.

Время излечивает не только физические, но и душевные раны. Мало-помалу утихла боль потери. Надо было жить, вести хозяйство, зарабатывать на пропитание. Галина целиком отдалась работе, хлопотам по дому. А Лаврентий продолжал пить. Уже не боль — привычка тянула его к бутылке. Иногда пьяным наваливался на жену, дышал ей в лицо водочным перегаром. «Ты ще родишь мне сына, — говорил заплетающимся языком. — Баба ты кре-е-пкая...» И лишь мял ее тело. Она с чувством гадливости сбрасывала его с кровати. Иногда он приходил в ярость и начинал крушить все, что попадало под руки. Иногда скулил, заливаясь слезами: «Ты меня бросишь. Я знаю, ты меня бросишь...» Потом засыпал там же, на полу, и хрипел, будто его душат.

С некоторых пор Галина стала стлать отдельно. Их и раньше связывали лишь дети. Теперь же оборвалась и эта единственная нить. Но ей некуда было уйти. И удерживало сострадание к нему — жалкому, беспомощному. Вначале Лаврентий еще покрикивал, ершился. Однако безраздельной хозяйкой уже стала Галина. Она его кормила, хотя Лаврентий ничего не нес в дом. Она его отчитывала и задавала трепки, когда он тащил из дому.

Так и жили под одной крышей — далекие друг другу, но связанные единой судьбой. Она была по-прежнему молодая, пышущая здоровьем. И собственное бессилие породило в нем болезненную подозрительность. Однажды он закатил ей скандал, обвинив в неверности. И тогда обида, все время жившая в ней, вдруг обернулась злобой против этого человека, загубившего ее жизнь.

Война не изменила их отношения. Только трудней стало Галине содержать себя и Лаврентия. Потому еще мучительнее стала их полуголодная жизнь. Лаврентию все реже перепадало выпить. Он брюзжал, становился раздражительным, отравляя и без того безрадостное существование.

Нынче Лаврентий с утра куда-то подался. Галина облегченно вздохнула, принялась за свои дела. Дом она содержала опрятно. А уж о своей горнице и говорить нечего. Как гнездышко, любовно ухоженное, Сюда Лаврентию вход заказан.

Во второй половине дня Галина протопила печку — сварила картофель в мундирах — себе и Лаврентию. Как бы не обижал ее Лаврентий, но еду она поровну делит. Едят они порознь, даже когда он дома бывает ко времени. Поставит ему, а сама потом за стол садится. Однако в большинстве случаев Лаврентий является поздно и обедает после нее.

И нынче Галина собралась есть, не ожидая Лаврентия. Надо было принести из погреба соленье и по кусочку сала. Галина покрылась платком, взяла эмалированную мисочку, потянулась рукой к печной вьюшке, где прятала погребной ключ, и... обомлела. Затем торопливо обшарила свой тайник, уже зная, что поиски напрасны, уже чувствуя беду. Ведь там, в погребе, хранится все, что она смогла заработать военной осенью, чем успела запастись в зиму: картофель, соленье, два больших куска сала. Все это позволяло ей надеяться пережить трудную пору, если, конечно, пользоваться запасами экономно и расчетливо. Потому и не доверяла ключ Лаврентию, пряталась от него. Знала его натуру — все отдаст за стакан самогона. Да вот не убереглась...

Галина кинулась к погребу. Предчувствие не обмануло ее. Пропал кусок сала. Но она рада была и тому, что уцелело все остальное. Тут же, в погребе, валялся замок с ключом. Видно, в спешке уронил и не стал возвращаться.

Потом уже, заперев свои сокровища и возвратившись в дом, Галина дала волю своему гневу. В ней все кипело от возмущения, негодования. Еще бы! Ей самой пришлось зарабатывать на жизнь, она кормит его, и он же ее обкрадывает.

Во дворе послышались голоса. Пришел староста Маркел Сбежнев и привел немца.

— Впускай, впускай, хозяйка, — сказал Маркел оторопевшей Галине. — Чего это ты такая сердитая?

— Входите, коли пришли, — хмуро ответила Галина.

— Да уж войдем, — проговорил Маркел, следуя за ней и кивком приглашая за собой спутника. — Лаврентий, как всегда, в бегах?

— Та пусть бы уже залился тою самогонкой! — заголосила Галина. — Тащит все из дому. Есть нечего, а он уносит последнее. Не жизнь — маята. — Она прислонилась к дверному косяку, вытирала злые слезы концами фартука. — Моченьки моей нет. Хоть под поезд кидайся, под пулю иди...

— Знаю, Галина, знаю твою беду, — посочувствовал Маркел. — Другая на твоем месте уже давно согнулась бы. А ты... — Ему захотелось подбодрить Галину, снять горечь с ее сердца. — А ты — что ягодка, — добавил он, совсем не кривя душой.

Галина в самом деле выглядела моложе своих тридцати семи лет. Умеренная полнота, небольшой рост, мягкий овал лица, на котором черными дугами лежали брови, лишь подчеркивали ее женственность. И ей, как всякой женщине, очевидно, приятно было слышать такой отзыв о своей внешности. Но она не подала вида, безнадежно махнула рукой:

— Будет вам, Маркел Игнатьевич, шутки шутить... Лучше бы приструнили черта Старого.

— Можно, — согласился Маркел. — Только вряд ли это изменит твоего Лаврушку. Горбатого, говорят, могила исправит. Очень далеко он зашел.

— Да я не о том, — проговорила Галина. — Пусть хоть сгорит от того зелья. Настрахайте, чтоб из дому не тащил.

— А вот бери постояльца, — предложил Маркел. — Може, его побоится?

Галина только теперь обратила внимание на немца, прислушивавшегося к их разговору. Немец показался ей неказистым. «Ни то ни се», — про себя определила Галина. Не так, чтоб низкий, но и не рослый. Чернявый. В офицерской фуражке и шинели, будто с чужого плеча. На вид ему было лет тридцать с небольшим.

— Этого фрица? — повернувшись к Маркелу, спросила Галина.

— Меня звать Стефан, — довольно сносно по-русски произнес немец. — Стефан, — повторил он и улыбнулся ей. — Если нельзя, мы уйдем.

«Гляди, какой вежливый. Еще и улыбается как человек», — удивилась Галина. Может быть, вот такое, совсем необычное обращение со стороны врага и повлияло на ее ответ. «Уж лучше этого оставить, как пришлют на постой какого хама», — пронеслось у нее в голове. А вслух сказала:

— Решайте сами. Устраивает горница — занимайте, нет — вольному воля.

— И комната хорошая и хозяйка очаровательная, — проговорил Стефан. — Мне у вас нравится.

— Это лучшее, что я мог предложить, — подхватил Маркел. Ему уже надоело ходить с этим немцем по дворам. Там ему грязно. В другом месте, видите ли, не уютно. Интеллигент. Слава богу, ублажил наконец. — Вот и располагайтесь, — добавил он.

Галина пошла его провожать.

— Так вы уж, Маркел Игнатьевич, припугните Лаврентия, пожалуйста, пока я его не прибила. — И спросила: — Кого это мне подкинули? Будто и на немца не похож.

— Мобилизован из цивильных. Художником был, что ли, — ответил Маркел. — А сейчас по интендантской части. Снабженец... Да, чуть не забыл. Столоваться тоже будет. К вечеру все, что надо, подвезут. А возле него и ты прокормишься.

— Великое тебе спасибо, Маркел Игнатьевич, — поблагодарила Галина. — Теперь, може, перезимуем.

— Ну-ну, — подбодрил ее Маркел. — Бувай здорова.

...Лаврентий прибился к дому уже по-темному. Обрюзгший, заросший

серой щетиной, заиндевевший, ввалился на кухню, еле удерживаясь на ослабевших ногах.

— Явился, ворюга, — презрительно встретила его Галина. — Э-эх, свинья свиньей.

— Ша, Галька, ш-ша! — качнувшись, с трудом проговорил Лаврентий, — Не замай.

Приди он раньше — не миновать бы ему порки. А сейчас у Галины угас первый гнев. Да и после разговора с Маркелом немного приободрилась.

— Тебя, паразита, в дом нельзя впускать, — жестко сказала она. — Оставить бы на морозе, чтоб околел, как шкодливый пес.

— Это м-меня? Х-хозяина? Чья хата? Т-ты мне с-скажи, чья х-ха-та?! — закуражился Лаврентий. — М-може, я тебя в-выставлю на м-мороз!

Из горницы вышел постоялец. Увидев его, Лаврентий отшатнулся, забормотал:

— С-сгинь, н-нечистая сила.

Галина схватила его, затолкала в чулан.

— Проспись, горе мое, — сказала в сердцах.

На лице постояльца — крайнее удивление.

— Это ваш муж? — спросил он.

Галина метнула на него сердитый взгляд, дерзко ответила:

— Был когда-то... мужем.

22

Пышущее жаром пепелище не может покрыться цветами. На дымящихся развалинах не найти живого ростка. Война утвердила изуверские законы смертоубийства. Все трепещет пред их слепою жестокостью, и отступает, и клонится. Только любовь не подвластна разбойничьему буйству зла. Она приходит в свой срок, и ничто не в силах ее остановить, преградить ей дорогу. Сквозь тысячи смертей идет она, чтобы дать начало новой жизни.

Этой первой военной весной, на горе ли, на радость, закружила любовь Виту и Анатолия. Они были давнишними друзьями, еще с тех пор, когда Вита работала секретарем у Громова, а Анатолий возил его на машине. В ожидании Громова Анатолий подсаживался к ее столу, ощущая потребность быть с нею рядом. Она находила его смешным, неловким и все же дарила благосклонные взгляды... А сейчас, оказавшись в этом грохочущем штормовом мире, они невольно потянулись друг к другу. В этот трудный час Вита искала в нем, единственно близком человеке, защиту, опору. Анатолий был горд таким доверием, заботился о ней, поддерживал, как водится у хороших друзей. Но между ними уже возникло, росло, ширилось нечто иное — волнующее. Отдавшись своей любви, они желали любви всему миру, всему, что живет под этим радостным весенним солнцем. Человеческие дети, они ждали от людей только добра и хотели им делать доброе. Это ведь так естественно!..

И не они в том повинны, что переполненные любовью сердца познали не имеющую границ ненависть. Ради любви они возненавидели тех, кто каждое мгновение мог ее разрушить, растоптать, надругаться над ней. Их обворованная юность взывала к мщению. И они откликнулись на этот зов со всей страстью молодости...

Анатолий ожидал Виту у конторы, где она работала. Ему обязательно надо было повидаться с ней. Не только потому, что соскучился за день. Незаметно, как само собой разумеющееся, вступила Вита в борьбу, помогая Анатолию, выполняя его поручения. На свой страх и риск привлек он ее к этой работе. А потом сказал Дмитрию Саввичу. И вот теперь у него есть для нее новости.

Вскоре Вита появилась на крыльце — стройная, с горделиво приподнятой головой. А увидела Анатолия, махнула ему рукой и пустилась бегом, как девчонка-подросток.

Анатолий невольно залюбовался ею. Он любил ее с трогательной бережностью, нежно и целомудренно. И, словно стесняясь этого, напускал на себя грубовато-бравый вид.

— Что летишь, как угорелая? — встретил ее насмешливо.

— А я и есть угорелая, — в тон ему ответила Вита. — От любви к тебе угорела. Понимаешь? — Взяла его об руку, оглянулась на контору, сердито сказала: — Пришибленный Отто пристает...

Анатолий уже и сам заметил, как этот немец — деповский начальник — увивается возле Виты. Анатолий искоса ревниво посмотрел на ее красивый профиль, скользнул взглядом по груди, задорно топорщившейся под легким платьем, стыдливо потупился.

— А ты наряжайся, — укорил ее. — Наряжайся...

Вита повела плечами.

— Почему бы и нет? — Убрала упавший на лоб непослушный завиток, оживленно добавила: — А ты это славно придумал — встретить.

— Дело есть, — сказал Анатолий.

— Никаких дел, — решительно возразила Вита. — Я — именинница. Мне уже двадцать три! Представляешь? Двадцать три!

— Так с тебя же причитается.

Вита даже захлебнулась от возмущения:

— Нет, вы только посмотрите на этого увальня! Вместо того, чтобы поздравить... А ну, целуй. Сейчас же целуй. — Она ткнула пальчиком себе в щеку. — ут.

— Что ты? — сконфузился Анатолий. — На улице?

Вита быстро взглянула по сторонам, сама прижалась щекой к его губам.

— Вот и все! — игриво сказала. — А ты... тоже мне, подпольщик, и поцеловать незаметно не можешь.

Она была возбуждена, как человек, еще не принявший, но уже склонный принять какое-то очень важное и необычное решение. Анатолий не находил этому объяснения. Разве что день рождения так на нее повлиял?

— Ты, Вита, сегодня какая-то чудная, — сказал он.

— Это ты, Толик, несносный. Если еще и цветы не догадаешься принести, — на порог не пущу.

— Принесу, — пообещал Анатолий. — А теперь давай зайдем ко мне.

— Опять дело? Я же тебе сказала...

— Что-то покажу, — Анатолий интригующе подмигнул. — Не пожалеешь.

...Пока Вита разговаривала с его матерью, Анатолий шмыгнул в свою комнату, извлек из-под кровати какой-то предмет, завернутый в парусину, крикнул:

— Иди же, Вита!

Он пропустил ее в комнату. Прикрыл за ней дверь, увидел добрую усмешку на лице матери. О, Вита ей очень нравится. И ее материнское сердце радуется тому, что, может быть, невесткой войдет в их дом. Она легонько кивнула сыну, мол, воркуйте уж там, не потревожу. Анатолий без слов понял ее, благодарно улыбнулся. А потом предстал перед Витой чуть ли не в обличье мага.

— Фокус-покус, — заговорил, подражая интонациям цирковых иллюзионистов не очень высокого пошиба. — Раз, два, три!..

— Ой, — в первое мгновение только и могла сказать Вита. Но уже вслед за этим склонилась над пишущей машинкой, потрогала ее, деловито осведомилась: — Работает?

— Ленты нет. А так вроде бы в порядке.

Вита пробежала пальцами по клавишам, перевела каретку. Ее ловкие руки профессионала ощупали все, что в таких случаях необходимо проверить. Осмотром она осталась довольна.

— Ленту достану, — уверенно проговорила. И повернулась к Анатолию. — Где взял?

— Приводи в порядок машинку, — желая доставить ей еще большую радость, проговорил Анатолий. — Листовки будешь печатать.

Она приподнялась на носках, ткнулась носом в его щеку. Анатолий неловко обнял ее, потянулся к губам. Вита выгнулась у него в руках, откинула голову.

— Нет-нет-нет, — запротестовала. И тут же приникла к его груди, замерла. — Сейчас не надо, — тихо сказала.

Действительно, она была какая-то непривычно странная, неуравновешенная. Высвободившись из его рук, поправила прическу, заспешила:

— Побегу, Толик. Надо еще приготовить кое-что. — Уже от двери снова улыбнулась ему: — Приходи...

И он пришел. Принес целую охапку сирени. Душистые гроздья сразу наполнили комнату ароматом.

— Не забыл? — удивилась Вита. — Вот уж не думала.

— Как можно после такого строгого предупреждения, — отшутился Анатолий. Взял ее за локоть, привлек к себе. — Поздравляю.

— Будем пить бабушкину вишневую наливку, — торжественно проговорила Вита, наливая в рюмки рубиновый напиток. — Знаешь, какая хмельная! Лет пять стоит.

— Я и без наливки хмельной, — сказал Анатолий. Обнял ее за плечи, прикоснулся к ее рюмке своею. — Счастья тебе, Витюн, — шепнул ей на ухо. — Желаю бодьшого-большого счастья. И силы духа. И крепости в борьбе. И чтоб исполнилось все, о чем мечтаешь...

Вита словно прислушивалась к тому, что происходит в ней. Времена ми посматривала на Анатолия так, будто он был ее злейшим врагом. Однако тут же ласкалась к нему. Врагом был Отто. Вызвав ее в каби» нет и повернув ключ в двери, он пытался овладеть ею. А получив пощечину, злобно процедил: «Фрейлен Викториа хотчет гестапо. Их сделайт такая протэжэ». Это произошло несколько дней назад. Мастер Иоахим видел, как она вырвалась из кабинета, и только головой покачал. А потом, улучив момент, сказал ей: «Отто ист швайн. Много нацист. Ин хаймат — киндер. Тут — либен девотшка. Унд шрайбен: айн, цвай, драй... Понимай? Только фрейлен. Фрау — найн. Это как?» Он возмущенно жестикулировал, пытаясь втолковать ей, какая грязная свинья Отто, что дома у него дети, а здесь насилует девушек, только девушек, и ведет им счет. И что его следует опасаться как ярого нациста.

«А я уже фрау, — вдруг ухватилась она за эту мысль. — Их фрау, — показывала на себя пальцем, — кажите ему, что у меня есть муж».

«Я-я, — одобрительно закивал Иоахим. — Зер гут»[2].

Но с тех пор она уже не имела покоя. Над ее любовью нависла беда. Неужели для врагов бережет себя? Или придет смерть и заберет ее, еще не жившую, еще не познавшую то, что сама природа дала людям? Смерть может нагрянуть в любую минуту. И все кончится, не начавшись... Нет-нет. Вита сама распорядится собою. Пока не поздно. Пока не схватили ее грубые руки. Пока не унесла смерть...

Вот к этому внутреннему голосу прислушивалась Вита, о чем бы ни говорила и что бы ни делала. И потому такой странной казалась Анатолию, ничего не знавшему о ее трагических раздумьях.

Тускло горел фитиль в плошке. Тишина. И они — двое. Анатолий гладил ее волосы. А Вита, склонив к нему голову, все еще ждала чего-то, будто испытывала его. Вздумай он воспользоваться ее доверчивостью — и ему, любимому, не позволила, не простила бы этого. Но Анатолий был счастлив и такой близостью. Он с грустью думал о том, как быстро прошло время, о том, что уже пора собираться.

— Пойду я, Вита, — сказал с сожалением.

Она словно очнулась, заглянула ему в глаза.

— Любишь?

— Вот глупышка, — усмехнувшись, сказал Анатолий. — Ведь знаешь...

— Нет, ты скажи, — настаивала Вита. — Это очень-очень важно.

— Еще тогда полюбил, как впервые увидел в приемной Артема Ивановича. Помнишь? А ты на меня — нуль внимания, фунт презрения.

Вита не приняла шутку.

— И до сих пор любишь?

Конечно, они не были оригинальны в извечном диалоге влюбленных. Но это был праздник Виты, и она весь вечер обставляла его по своему разумению. Ей казалось, что именно так и не иначе должно все произойти.

— Всегда будешь любить? — допытывалась.

— До самой смерти! — ответил Анатолий.

Вита посмотрела на него долгим взглядом. Это была уже последняя попытка разобраться в нем, в себе, в том, что навалилось на них. И наконец решилась:

— Я тебя не пущу, Толик. Ты останешься у меня...

Она не задумывалась, нравственно ли то, что позволила себе и ему. Она торопилась поступить так, пока жива, пока рядом он, любимый ею человек.

— Ты плачешь? — обеспокоился Анатолий, коснувшись ее щеки и обнаружив слезы. — Я тебя обидел?

Вита легонько покачала головой:

— То они сами...

Может быть, она оплакивала девичество? Сожалела о случившемся? Вита не смогла бы объяснить, что с ней происходит. Но почему-то Толик стал еще дороже. И сама она — словно богаче своей любовью. Как будто весь огромный страдающий и ликующий мир каким-то непостижимым образом уместился в ее душе.

23

Так и не удалось немцам восстановить в Алеевском депо подъемку. Делали небольшой ремонт паровозам, изготавливали запасные части: болты, гайки, котельные связи, заливали подшипники... Все это выполняли оказавшиеся в оккупации кадровики. В большей части они были семейными людьми, обремененными детьми, хлопотами о пропитании, о том, чтобы не накликать беды на своих близких. Даже Родион Изломов, по-прежнему работавший в медницкой, остался в стороне. Ему Анатолий готов был довериться. Всем своим видом Родион располагал к себе. Во всем его облике проглядывала какая-то необузданная вольница. Уже и заговорил с ним Анатолий. Да только ничего из этого не вышло. «Сила солому ломит, — сказал Родион. — Плетью обуха не перешибешь, милок».

Анатолий понимал: эти ему не помощники. Но и плохого от них не ожидал. А вот такие, как Афоня Глазунов, еще и выдать с перепугу могут... Им Анатолий лишь подкладывал листовки, которые печатала Вита с текстов, заготовленных Дмитрием Саввичем. Эти тексты Анатолий забирал на явочной квартире и приносил своей подруге, своей жене.

С того вечера, с той ночи Анатолий уже не расстается с Витой. «Будем жить на веру, — сказала она. — Дедушка и бабушка век свой так прожили. Попу нечем было платить. А я не хочу регистрироваться у фашистских прихвостней. Наши придут — распишемся».

На том они и порешили. Но теперь в жизнь Анатолия вошел страх за Виту, опасение, как бы она не допустила оплошность, не угодила в руки врагов. О себе так не беспокоился. Почему-то был убежден в своей неуязвимости. И потому пользовался каждой возможностью досадить оккупантам.

Хотя Анатолий и знал в депо все выходы и входы, но вообще-то был здесь новым человеком. Он еще присматривался к людям, все больше к молодым, прикидывал, кто на что способен. А их не так уж и много. Ведь действовало всего несколько цехов: кузнечный, медницкий и самый большой — механический. Особенно и разогнаться негде.

Но и здесь можно было кое-что сделать. У Анатолия зрел план крупной диверсии. Если постараться, по крайней мере на несколько дней остановится работа всего механического цеха. Дело в том, что мощный электромотор, двигающий основной вал с трансмиссиями, идущими к шкивам токарных, фрезерных, сверлильных станков, выстроившихся вдоль цеха, находился в пристройке. Она запиралась. И лишь время от времени сюда приходили электрики посмотреть, все ли в порядке, проверить, не греются ли подшипники, добавить смазки. Включался мотор в цеху. Это было удобно. В обеденный перерыв или в конце смены мастер нажимает кнопку, и цех затихает. К этому мотору и задался целью пробраться Анатолий. Не один день прошел, пока он подобрал ключ к замку. А потом, выбрав время между сменами, когда мотор не работал, проник в пристройку, засыпал коллектор железными опилками. И в этот момент увидел заглянувшего в дверь мастера Иоахима. Анатолий нагнулся, схватил железный прут, готовясь сокрушить единственного свидетеля диверсии. Но когда снова обернулся к двери, Иоахима не было. Анатолий выглянул. Мастер не спеша поворачивал за угол. «Не заметил, не увидел, — было первой мыслью Анатолия. — Или принял за электрика?..» Во всяком случае надо было уносить ноги, что Анатолий и сделал, предварительно навесив на дверь замок.

А потом произошло все так, как он и думал. Мастер нажал кнопку. Главный трансмиссионный вал провернулся и стал. Издали наблюдавшему Анатолию показалось, что мастер не торопится выключать ток. Потом он, правда, выключил. Но тут же снова включил. Теперь вал вообще не тронулся с места. Станочники недоуменно, а кое-кто с затаенным злорадством переглядывались. Послышалось озорное:

— Стоп, машина, — пару нет!

— Дополнительный перекур, братцы!

Когда что-то непонятное случается с моторами и другими электроприборами, их прежде всего стараются побыстрее обесточить. А Иоахим, включая и выключая мотор, почему-то дольше держал его под напряжением. Один за другим станочники подошли к застекленной конторке мастера. А с ними и Анатолий, которому не терпелось знать, чем же все кончится. Наконец Иоахим понял тщетность своих усилий.

— Доннерветтер — тшерт побьери! — выругался он. Глянул на собравшихся. — Ти, — казал пальцем на Анатолия, вдруг почувствовавшего какой-то противный холод внутри. — Позофи электрик сюда. Один нога тут, другой нога — там. Шнель!

— Ты что-нибудь понимаешь? — рассказав об этом, Анатолий взволнованно уставился на Виту. — В пристройке полно дыма — сгорела вся обмотка. Электрик, конечно, понял, в чем дело, а Иоахим ему подсказывает, что это, мол, замыкание.

— Иоахим — хороший человек, — сказала Вита.

— Где ты видела хороших оккупантов? — сердито отозвался Анатолий.

— Нет, он порядочный, — настаивала Вита. — Я же тебе рассказывала. Назвал Отто грязной свиньей, нацистом, советовал остерегаться его.

— В доверие втирается, — проворчал Анатолий.

— Ой, дурак какой! — рассмеялась Вита.

— Может быть, — согласился Анатолий. И тут же продолжал: — Так слушай, как оно дальше было. Прибежал Отто. Начал орать, что это диверсия; что кто-то умышленно вывел цех из строя, что срывается выполнение заказов и не выйдут паровозы на линию. А тот ему в ответ, мол, ничего вечного нет. Ну, пробило обмотку, замкнуло. Кто же может гарантировать от этого. Мол, если будет так кипятиться, то и его сердце откажет. Представляешь, как удачно получилось. Очевидно, испугался за свою шкуру. Знаешь, начнут таскать, следствие... Как-никак — мастер. С него спрос. Вот и увертывается, отводит от себя угрозу. А заодно и от нас.

— Не знаю, что и подумать, — растерянно сказала Вита. — На меня он произвел хорошее впечатление... Поговори с товарищами...

...И снова пришлось Анатолию все пересказывать. Дмитрий Саввич очень внимательно слушал его, осуждающе качал головой.

— Кошмар! Какая неосмотрительность! — не сдержавшись, воскликнул он. — Ну, Толик, ты меня и удивляешь, и огорчаешь. Разве одному можно идти на такое дело?! Пути отхода не продуманы. Никто не страхует. Трудно понять, почему ты еще на свободе.

— Вот и я думаю, — горячился Анатолий, — или он боится гестаповцам попасть на зубы, или провокатор, избравший такой путь, чтобы проникнуть в организацию.

Дмитрий Саввич вдруг сощурился, вопросительно взглянув на Анатолия.

— Третьего ты не допускаешь? — осторожно спросил. — А если этот Иоахим и в самом деле друг?

— Немец? — криво усмехнулся Анатолий.

— Разве не немец Тельман? — напомнил Дмитрий Саввич. — И разве не немцы составляют объявленную вне закона и ушедшую в глубокое подполье компартию Германии?

Анатолий как-то не задумывался над этим. С начала войны для него все немцы были врагами. А теперь впервые подумал, что среди них ведь есть и антифашисты. Вот назвал же Иоахим своего начальника нацистом. Значит сам не разделяет нацистские взгляды, если столько презрения вложил в свои слова. Может, он как раз и есть один из противников Гитлера?

— Вот ты сейчас вспомнил, что ваши взгляды встретились, — вновь заговорил Дмитрий Саввич. — Значит, этот Иоахим видел тебя у мотора. И он знает, что по долгу службы тебе там делать нечего. Если он боится гестапо, ему проще всего было бы задержать тебя и выслужиться.

Анатолий кивнул.

— Но он не сделал этого. Не стал спасать, как ты выразился, «свою шкуру». А спас твою, И при этом немало рискуя, Анатолий снова и снова восстанавливал в памяти, как оно было. Теперь растерянность мастера представилась ему мнимой. Иоахим умышленно долго держал под напряжением неработающий мотор, чтоб вызвать пожар и как-то отвлечь внимание от истинной причины аварии. Нет, тот, кто боится гестапо, не сделал бы этого.

— Значит, первое твое «или» отпадает, — продолжал Дмитрий Саввич. — Ну, а второе... разве только в детективах можно встретить подобное. Ждал бы провокатор, когда тебе вздумается запороть мотор, чтоб оказаться рядом, и не выдать, и помочь замести следы... Вздор все это. В чем-то ином надо искать причину такого его поведения.

— Может быть, у него натянутые отношения с начальником депо? Не помешал мне, чтоб сделать ему неприятность? А? — высказал предположение Анатолий.

Дмитрий Саввич отрицательно качнул головой.

— Такую «неприятность», Толик, может сделать или очень злобный человек, ослепленный местью, или... идейный противник, сознательно идущий на риск ради достижения большой цели.

— Злобным его нельзя назвать, — сказал Анатолий.

— Ну-ка, ну-ка, каков же он хоть есть, этот Иоахим? — заинтересовался Дмитрий Саввич.

— Скорее добродушный, — продолжал Анатолий. — Дядька в летах. Приземистый. Медлительный. Ну, в отношении работы — поискать таких мастеров. За какой станок не станет — ювелир. Наружная резьба, внутренняя, расчеты, подбор шестеренок — все это ему как семечки. Ребят, словно щенков, натаскивает. Только дядя Федор ни в чем не уступает ему.

— Любопытно, любопытно, — проговорил Дмитрий Саввич. Быстро взглянул на Анатолия. — Ты все-таки присмотрись к нему.

Хорош был парк в Алеевке. Разбили его на пустыре в середине двадцатых годов. Деповские, станционные рабочие и служащие, домохозяйки, школьники сажали деревца. А потом в центре поселка он оказался — так расстроилась Алеевка.

До войны тут хозяйничал садовник. Была своя оранжерея. Вдоль аллей и на клумбах высаживались цветы. По вечерам сюда приходили семьями, с детьми — посидеть, себя показать и людей посмотреть. На открытой эстраде играл любительский духовой оркестр...

Ухоженный, красивый был парк. И летний клуб в нем — деревянное оригинально выполненное строение. Кинокартины в нем смотрели, спектакли приезжих артистов, своих драмкружковцев.

А сейчас нет ни ограды, ни клуба, ни скамеек в парке. Все растащили оккупанты на топливо, обогревая себя в лютую зиму сорок первого — сорок второго годов. Нет ни оранжереи, ни цветов. Аллеи истоптаны копытами. Кора на деревьях изглодана полуголодными лошадьми итальянских кавалеристов, устроивших в парке конюшню.

Теперь их нет. Двинулись на Сталинград, оставив после себя запустение и разор.

Летнее солнце припекало, и Анатолий, свернув на боковую аллею, пошел вдоль густо разросшегося питомничка белой акации. В его глубине раздался смех. Анатолий решил посмотреть, что же там такое. Пригибаясь, раздвигая ветки, он нырнул в эту молодую посадку и вскоре увидел компанию ребят. Тут были и постарше хлопцы, и совсем еще подростки. Анатолий почти всех их знал. Они расселись на траве, а в центре расположились Митька Фасон и Фомка Маркаров. Фомка сидел на своем карабине и, зажмурившись, ждал очередного удара картами по носу.

— Не угинайся, Сися! — покрикивал Митька. — Будешь угинаться — еще накину. — Он старался угодить по самому кончику — тогда больней получается. И вел счет: — Тридцать семь... тридцать восемь...

— Слышь, Фасон, дай передохнуть, — взмолился Фомка.

При счете «сорок» Митька опустил руку. Заметив Анатолия, заговорил в своей манере:

— Кого я вижю! Толик, детка, наше вам с кисточкой.

— Здорово, Фасон, — ответил Анатолий. — Что это ты?.. — указал взглядом на Фомку.

— Учю... Оно же необразованное, — кивнул на Фомку. — Закончило четыре класса и пятый коридор.

И опять — хохот.

— Шя, шпана! Тиха! — прикрикнул Митька. — Кто мине даст в зубы, шьтоб дым пошел? Шьто?! — не дождавшись, возмутился он. — Обратно же нет ни у кого курева? Дед, был на бану? Собирал мучики?

— Поперли меня оттуда, — отозвался тщедушный паренек, названный Дедом.

Теперь Анатолий узнал его. Этот паренек года два назад соорудил «пушку», прикрепив кусок дымогарной трубы к детской коляске. Один конец трубы заглушил, пропилил отверстие для запала. Потом украл у будочника коробку петард, извлек из них порох и зарядил свою «гаубицу». Когда все было готово, подкатил ее к школе и затаился, ожидая Дыкина, который его несправедливо на второй год оставил. Рвануло тогда здорово. Коляску разнесло в щепки, пушкаря оглушило...

Вот он какой — Дед. С характером. А сейчас Митька лишь глянул на него, и он подхватился.

— Без курева придешь — будешь землю грызть! — вслед ему крикнул Митька, как бы демонстрируя перед Анатолием свою власть над этими ребятами. Подмигнув ему, обернулся к Фомке: — Ну, как, Сися? Продолжим? Подставляй свой шикарный нос.

Фомка заерзал:

— Слышь, Фасон, дам сигарету.

— Это шьто ж, с арзац-табака? — осведомился Митька.

— Чего там. Все курят. Руманэшти.

Фомка сунул руку в боковой карман и, не вынимая всю пачку, достал сигарету. Митька помял ее в пальцах, понюхал, вернул Фомке.

— Миня, Сися, на дешевку не купишь, — заговорил, приготавливая карты для следующего удара.

— Две сигареты, — предложил Фомка.

Анатолий следил за этим торгом и пытался понять, почему Митька имеет такое влияние не только на огольцов, которые так и льнут к нему, но и на сверстников. Взять того же Кузьму Пузанова. Пузю, как его Митька прозвал. И ничего, не обижается, во всем угождает Митьке. Или вот Фомка Маркаров. Здоровила! В полиции служит. С карабином ходит. А нос безропотно подставляет. Правда, Митька сильный. С двухпудовыми гирями упражняется. Последнее время приемы самбо изучал. Бывало, когда не встретишь, мальчишек через бедро бросал, через спину — захваты отрабатывал. Бицепсы у него — как железные. И ловкий Митька, увертливый. Дерзости ему не занимать, в драку ввязывается не задумываясь, ради спортивного интереса. Наверное, это и привлекает к нему ребят, охотно попадающих под его власть. Потому что во всем остальном Митька — жалкая посредственность: кривляется, манерничает. «Фасон давит» — под блатного работает.

Анатолий подумал о том, что если бы вот это, последнее, отсечь и дать Митьке настоящее дело...

А торг продолжался. Митька уже начал сердиться:

— Шьто ты мне мульки крутишь?! Сигарета за удар. Дешевле макарон, сеньор Сися. Клади девять штук, не то уся пачка сыгарет мине в карман. Были вашими, станут нашими...

Фомка молча отсчитал сигареты.

— Эх, Сися, Сися, — укоризненно проговорил Митька. — Пижон ты несчастный. Думаешь, как стал полицаем, можно мине нервы выматывать?

— Ладно, — проворчал Фомка уходя.

— Гляди, — провожая его смеющимся взглядом, пригрозил Митька. — Не то и пищаль отберу!..

Довольный собой, он закурил, помедлив немного, кинул по сигарете влево и вправо своим огольцам. Те набросились на них, как собачата, подняли галдеж, занимая очередь.

Митька пыхнул дымом, уставился на Анатолия.

— Ну, как?

— Мне бы с тобой поговорить.

— Говори, — кивнул Митька. И, видя, что Анатолий косится на его окружение, добавил: — Валяй. Это братва своя в доску.

Анатолий решил, что, может быть, это и к лучшему.

— Война идет, Фасон, — напомнил он. — А ты цирк устраиваешь.

— Шьто ты сказал?

— То, что слышал. Балаганишь, Фасон. Размениваешься. Будто сейчас нет более достойного занятия.

— Толик, — начал Митька. — Детка...

— Хватит кривляться, Фасон, — прервал его Анатолий. — Хоть раз можешь быть серьезным?! С твоими возможностями, с твоими ребятами...

— А не пошел бы ты корове на капсуль! — вскричал Митька. — Живем, как хотим, и делаем, шьто нравится. Сообразил? Анархия — мать порядка! Без пионервожатого обойдемся.

Анатолий понял, что Митьке никак нельзя открываться. И так, кажется, лишнее позволил. Потому сразу и сориентировался, обиженно заговорил:

— Чего взбеленился? Нужно мне очень в няньки набиваться. Я к тому, что и ты парень как парень, и ребята боевые, а пропасть сейчас — раз плюнуть. Вот ты Фомку разделывал, пригрозил карабин отобрать. А если он начальству пожалуется? Думаешь, будут церемониться? За милую душу можно схлопотать пулю.

Митька струхнул. И акцент свой босяцкий позабыл.

— Что, пошутить нельзя, да? — Но тут же, овладев собой, уверенно продолжал: — Сися не пожалуется. До этого же надо додуматься. А у него с мозгами не в порядке. Чокнутый он. Недоразвитый. Потому его Дыкин и мобилизовал. Там соображать не надо — в полиции.

Вернулся мальчишка, бегавший на вокзал собирать окурки. Виновато подошел к Митьке.

— Где грызть?

— Ай-я-яй, — протянул Митька. — И шьто тебе, Дед, так не везет? Обратно ничего не принес?

— Сися отобрал.

— Ай-я-яй, — повторил Митька. — Мине ж от того не легче... Вот тут грызи, — указал у своих ног.

Анатолий не мог поверить своим глазам. Больше всего поразили его это слепое повиновение и то, что никто из присутствующих не возмутился, не запротестовал. Он уже собрался вмешаться, прекратить гнусное издевательство, но Митька опередил его.

— Ладно, Дед, хватит. Оставь и для Сиси. Мы ему, гаду губатому, покажем, как подрывать новый порядок у Европе, чужую собственность присваивать.

Он снова, рисуясь, взглянул на Анатолия. Мол, плевать на все и вся. Но желаемого впечатления не произвел.

— Ты тоже, оказывается, не очень соображаешь, Фасон, — сдержанно сказал Анатолий. — А думать надо...

— Ха, пусть лошади думают — у них головы большие, — отозвался Митька. — И вообче, шьто ты из-под миня хотишь?

Анатолий махнул рукой, двинулся прочь. Теперь он окончательно убедился в своем просчете. Митька и его дружки — совсем не то, что ему нужно.

24

Ушло лето — горькое, кровавое лето сорок второго года. Блокировав Ленинград, встретив непреодолимый заслон у Москвы, враг предпринял массированное наступление на юге. Вторично овладев Ростовом, бронированные армии Манштейна вышли на просторы Кубани и Ставрополья.

На Волге армия Паулюса штурмовала Сталинград. Дымился израненный, истерзанный Мамаев курган. Каждая улица, каждый дом в городе стали ареной жестоких, упорных боев. Здесь, на волжских кручах, решалась судьба войны, судьба страны. «Умрем, но не отступим ни шага. За Волгой нет для нас земли», — сказали защитники легендарного города. Это был их последний рубеж. Они вцепились в него мертвой хваткой. Втиснулись в щели, будто впитались в поры береговых откосов великой русской реки, чтобы снова и снова подниматься среди, казалось бы, выжженной пустыни и отражать врага.

Опьяненные кровью, шли гитлеровцы, как полагали, к своей победе. О, они были очень самоуверенны — покорители Парижа и Варшавы, Праги и Белграда, Брюсселя и Копенгагена... Вся Европа у их ног. Теперь остался сущий пустяк — поставить на колени «варварскую полудикую» Россию, и от океана до океана расправит свои могучие крылья германский орел...

Мимо Алеевки, мимо Крутого Яра на Ясногоровку и дальше двигались поезда, груженные пушками, танками, боеприпасами. Ехали немецкие парни «нах Остен, нах Сталинград, нах Кауфказ», наигрывая на губных гармошках веселые мотивчики, ехали убивать других парней; русских, украинцев, белорусов, грузин, татар... Ехали побеждать и только побеждать во славу рейха, во славу фюрера. И если в пути где-то на глухом лесном перегоне обстреляют партизаны, — не беда. Если они не досчитаются кое-кого среди своих, — тоже терпимо. Это потом они, благополучно добравшиеся до цели, натерпятся страху, когда ступят на сталинградскую землю. Это потом они сами будут убиты или пленены солдатами, защищающими свою Отчизну. А пока горланили: «Совьет капут!» Распевали сентиментальные песенки и торопились навстречу своему позору, гибели.

Все больше шло составов на восток, на юг. А оттуда тянулись госпитальные поезда, переполненные ранеными. Новые, свежие резервы посылал Гитлер своим генералам, требуя от них решительных действий, с тем чтобы победоносно завершить Сталинградскую битву до наступления холодов.

Для переброски подкреплений оккупационные власти мобилизовали весь подвижной состав, всех паровозников. Вызвали и Максимыча — старейшего из машинистов. Предложили явиться в депо.

— Иди, малый, — сказал он посыльному. — Обойдутся и без меня.

Но на следующий день ему пришлось ехать в Ясногоровку под конвоем. Он всю дорогу обзывал сопровождавшего его Фомку Маркарова самыми непотребными словами. Фомка, зажав карабин коленями, тупо смотрел в окно. Потом зевнул, сказал лениво:

— Еще гавкнешь — кокну.

Максимыч в сердцах плюнул.

— Клепки у тебя не хватает вот тут, — указал на голову. — «Кокну», — передразнил Фомку. — Нашел чем пугать старого человека. Дрожишь за жизнь свою поганую и думаешь, что все такие? — Презрительная ухмылка затерялась в его вислых прокуренных усах. — «Кокну», — продолжал ворчать, — будто и в самом деле сам себе хозяин. А ты слуга, холуй. И должен доставить меня, куда приказали...

Вот таким сердитым и предстал перед начальником депо — толстым немцем, с лысиной, обрамленной оборкой седеющих волос, воловьей шеей. А лицо у него словно бульдожья морда: мясистые обвисающие щеки, приплюснутый нос, злобные глаза. Он был в куртке со множеством карманов с замками-молниями, таких же брюках из простого грубого материала, кованых солдатских ботинках. На поясе висел огромный кольт.

В депо знают, что этот фриц не обращается за помощью в гестапо, — сам вершит суд по своему усмотрению. Когда один из механиков по неопытности выплавил предохранительные пробки и пришлось затушить котел, он его пристрелил прямо на паровозе.

С Максимычем начальник обошелся на удивление вежливо. Он свободно владел русским языком и заговорил шутливо-уважительно:

— Так хотелось познакомиться, Максимыч, что пришлось причинить вам некоторые неудобства.

— Хозяин — барин, — проворчал Максимыч. — А наше дело — телячье.

— Не взыщите, пожалуйста, — продолжал начальник. — Но я столько наслышался о вас! Опытнейший механик. Скоростник-новатор...

— То все быльем поросло, — уклончиво ответил Максимыч.

Во всяком случае, пока Максимыч был доволен оказанным приемом, уважительностью. Ему предложили сесть, с ним разговаривают, не оскорбляя его достоинства. И хотя поначалу был настроен очень агрессивно, тоже не позволял себе грубости.

— Быльем, — повторил Максимыч. — Не воротится.

— Были когда-то и мы рысаками? — изобразив улыбку, проговорил начальник. — Чудесный романс. Только не для нас с вами. Мы еще поработаем. Не правда ли?

— Кто как, а я уже отработал свое, — сказал Максимыч. — На пенсию пора. Да вот новая власть ни кует, ни мелет, — с явной насмешкой добавил он.

Начальник депо качнул головой, осклабился.

— Однако шутник вы, Максимыч. Ваши прежние заслуги не имеют никакого отношения к новой власти. Почему же она должна расплачиваться за то, что вы делали большевикам? Нет-нет. Надо заработать у нее.

— Обойдусь, — Максимыч махнул рукой. — Век бы не иметь таких заработков.

— А работать придется, — с нескрываемой угрозой проговорил начальник, барабаня пальцами по кобуре своего необычных размеров револьвера.

Максимыч не отвел взгляд, лишь сощурился, вызывающе бросил в ответ:

— Разве что под конвоем.

— Очень хорошо! — воскликнул начальник. — С радостью окажем вам такую любезность...

Он сохранил выдержку, хотя стоило это ему больших усилий. Будь на то его воля, разве бы тратил столько времени на разговоры! Один росчерк кольта — и все. Но в том то и дело, что не хватает машинистов. Паровозные бригады укомплектованы кое-как, совсем неопытными людьми, порою помощниками и кочегарами работают вовсе не специалисты.

Тут уже не до удовлетворения своих желаний и прихотей, когда эшелоны с вооружением и войсками, так нужные сейчас фронту, простаивают на станциях. С другими механиками ему, конечно, проще. Сообщит вызывальщик, мол, на столько-то быть в депо, — являются как часы. А этого упрямого старика приходится конвоировать.

Вот так и повелось. В нужное время приходил к Максимычу Фомка Маркаров, говорил свое неизменное: «Собирайся, старина». А потом вел его через поселок к поезду, ехал с ним в Ясногоровку и передавал с рук на руки дежурному по депо.

И ездил Максимыч. А что он мог сделать? Это только так говорят, что старым людям смерть не страшна. Да и не старый он вовсе. Хочется еще пожить, узнать, каким будет завтрашний день, дождаться своих... А за спиной — постоянно человек с оружием: и по пути на работу, и в поездке, на паровозе, всегда следит за ним настороженный взгляд врага. Кто-то из эшелона обязательно едет в паровозной будке — солдат ли, унтер, а то и офицер. Каждое мгновение могут всадить пулю в затылок.

Да еще помощника дали — ни два ни полтора. Ничего в машине не смыслит. Учить надо, показывать, фактически выполнять его обязанности. В топку подбросить, и то толком не умеет, никак не постигает, как это бросать уголь враструс. А перед гитлеровцами лебезит, гнется. Противно смотреть.

Все больше хмурился Максимыч. Чаще задумывался: сам-то он чем лучше этого подлеца? Под конвоем на работу доставляют? А что меняется от этого? Все равно помогает врагу. Только видимость создает, мол, смотрите, люди добрые, не по своей охоте иду в услужение, замолвите словечко, когда наступит время держать ответ, с кем был в войну. Ведь так получается.

Но люди людьми, а каково ему перед самим собой отчитаться? Перед своей совестью?..

О, это очень трудно — быть откровенным с собой. Всегда находятся доводы, оправдывающие собственную слабость. Не каждый сможет вывернуть себя наизнанку, признать за собой имеющиеся пороки, недостатки. Не каждый способен сделать выводы, принять единственно правильное решение.

А Максимыч безжалостно, беспощадно тиранил себя. Да-да. Издевался над собой, называя трусом, лицемером, старым подлецом и предателем. Те снаряды, которые он везет к фронту, будут убивать его соотечественников. Танки будут давить и расстреливать защитников Сталинграда. Солдаты займут место убитых, усилят штурмующие отряды врага... Это и его вина в том, что где-то матери не дождутся сыновей, жены — мужей, дети — отцов. Он — соучастник преступлений гитлеровцев. Нет, на нем еще большая вина. Те — чужеземцы. Для них на этой земле нет ничего святого. А он пошел против своего народа! И еще пытается как-то умалить ответственность, дескать, не по своей воле стал убийцей. Заставили. Под конвоем на работу водили.

От этих мыслей действительно не мудрено и рехнуться. Значит, в мирной жизни он мог быть достойным гражданином. Его уважали. С ним считались... Хорошее было время. А как они с Тимошей Пыжовым давили на большой клапан! Незабываемые дни! Незабываемая радость от сознания, что ты нужен людям, что занят нужным делом. Но лишь наступила година испытаний, и... Тимофей погиб, до конца оставаясь на посту, а он — служит врагам.

Максимыч изжевал концы своих вислых усов. И думал, думал — дома, в поездках. Всюду его преследовало одно и то же. Он уже знал, что так продолжаться не может. Но как выйти из этого тупика?..

Паровоз стоял под парами. Предстояло перебросить к Сталинграду артиллерийскую часть. Солдаты разместились в товарных вагонах. Орудия были укреплены на платформах вовсе не зачехленные, и возле них дежурили часовые. В конце состава прицепили вагоны со снарядами.

— Сила, — услышал Максимыч за своей спиной — Вот уж умеют воевать. Не то, что наши иваны.

— Ах ты, гад! — возмутился Максимыч. — Ах ты, шкура продажная!

Помощник криво усмехнулся:

— Давай-давай, Максимыч. Валяй. Можно подумать, что мы не в одном дерьме выкачаны.

Максимыч задохнулся, сразу не нашелся, что и ответить. Лишь немного погодя как-то странно проговорил:

— Верно. В одном...

Именно в этот миг Максимыч понял, что ему надо делать. Он отослал помощника смазать ходовую часть, а сам взял инструмент, не торопясь поднялся к предохранительным клапанам, сорвал пломбы, снял ограничительные хомутики. Отдать контргайки и затянуть до отказа регулировочные болты уже не составило особого труда. Теперь избыточное давление не стравится. Нужно лишь следить, чтоб оно не образовалось прежде, чем понадобится. В этом Максимычу помогут манометр и накопленный годами опыт обращения с котлом.

К паровозу уже шли начальник депо, офицер и солдат.

— Эй! — окликнул Максимыч помощника. Он демонстративно никак не называл его. — Вытри для господина офицера поручни!

Помощник кинулся выполнять приказание. С подчеркнутой старательностью прошелся по поручням чистой ветошью, отступив в сторону, поклонился.

— Гут, гут, — сказал офицер. По пути сюда начальник депо сообщил ему, что под состав, в котором следует их часть, занимающая в планах командования особое место, выделен лучший локомотив и опытнейший механик. Теперь он сам видит старательность и почтение бригады, повернулся к начальнику депо, выкинул руку вперед в нацистском приветствии: — Хайль Гитлер!

— Хайль! — напыжившись, ответил коротышка с бульдожьим лицом. Положил короткопалую пятерню на кобуру кольта, запрокинув голову, глянул на Максимыча. — После рейса зайдешь за премией! — крикнул ему. — Хорошую работу мы хорошо оплачиваем.

— Слушаюсь, — ответил Максимыч.

Дали отправление. Он тронул состав с места так идеально, что даже придирчивый начальник депо не смог предъявить никаких претензий. Однако его насторожило и встревожило то, что всегда ершистый Максимыч вдруг оказался таким покладистым. И он на всякий случай погрозил ему вслед кулаком.

А поезд набирал ход, выпутывался из лабиринта станционных путей.

И наконец вырвался на простор. Теперь скорость, только скорость нужна была Максимычу.

Офицер сидел за левым крылом, совершенно спокойный, доверившись заверениям начальника депо. Да и не мог он ничего заподозрить, так как ни черта не смыслил в машине. Помощник тоже ездит совсем недавно. И сам по себе несообразительный, нелюбознательный — дуб дубом. Даже обрадовался, когда Максимыч взялся сам топить, отослав его грести уголь. Солдат расположился на тендере. Максимычу — полная свобода действий. Он оглядывался на состав со смешанным чувством жалости и злобы. Всю жизнь он водил поезда. Для него они были живыми существами. И его главнейшая забота заключалась в том, чтобы доставить их к месту назначения в целости и сохранности. А теперь...

Маршрут был особого назначения. Ему обеспечили «зеленую улицу»,  придерживая другие составы. Проследовали Углегорск. И следующий крупный железнодорожный узел пропускал их с ходу. На подходе к нему Максимыч раскалил топку, перекрыл подачу пара в цилиндры. Когда поезд ворвался в товарный парк, забитый эшелонами с войсками и боезапасом, Максимыч погладил горячую обшивку котла, словно всадник, прощающийся со своим верным конем, почувствовал подступающий к сердцу леденящий холод — и резким движением открыл инжектор.

Он услышал, как в котле угрожающе заурчало и с грозовым треском начал рваться металл...

Потом окрестности потряс взрыв. Платформы с орудиями, вагоны, переполненные солдатами, набравшие инерцию и вдруг наткнувшиеся на препятствие, дыбились, сходили с рельсов, круша все на своем пути и разваливаясь. Послышались смертные вопли врагов. Рвались, сдетонировав, снаряды. В воздух взлетали соседние эшелоны с авиабомбами и горючим.

25

Прошли те времена, когда гитлеровцы заигрывали с местным населением, отпускали пленных украинцев домой. Расчеты на то, что здесь найдут они поддержку, провалились. Только немногие отщепенцы, зараженные национализмом или не выдержавшие испытаний, пошли на сотрудничество, в услужение к ним. При этом сразу же обнаружилось, что национальные мотивы — лишь грязная тряпка, которой они пытались прикрыть свое антисоветское нутро. Каратели из националистических банд с такой же жестокостью уничтожали неугодных им украинцев, как и русских. На Волыни, на Житомирщине, Винничине насмотрелся Артем Громов на их кровавые следы. Семьями вырезали, вместе с детьми, своих одноплеменников-украинцев за связь с партизанами, за сопротивление оккупантам, за то, что были активистами...

Они называли себя сынами «вільної України», заступниками своей неньки и продавали ее фашистам, потеряв всякий стыд и совесть.

Они кричали о национальном достоинстве, а были услужливыми исполнителями чужой злой воли.

Насмотрелся Артем всякого, пробираясь к своим. Это был уже второй побег из. лагеря военнопленных. Первый окончился неудачно. Он принял за партизан вот таких ублюдков из карательного отряда. И после этого, наученный горьким опытом, избегал всяких встреч.

Артема оправдали в первые дни войны, послали на фронт. Выходя на огневой рубеж, Артем испытывал взволнованную приподнятость чувств.

Потом были тяжелые бои, ранение, плен... Об этом Артем не хочет думать. Слишком тягостны эти воспоминания и размышления, связанные с ними.

Артем знает главное: как бы ни было трудно, надо бороться...

А дорога к фронту все удлинялась. Артем понял, что не сможет дойти до Волги, и повернул в Донбасс. Вот уже и земли его бывшего района. Новобахмутовка, Новоселовка... Сейчас будет байрачек, в котором когда-то рвал для Клани подснежники. А потом — Крутой Яр, Алеевка, ставшие ему родными места — исхоженные, изъезженные вдоль и поперек.

Может быть, потому что почувствовал себя дома, Артем пренебрег осторожностью, благодаря которой сумел столько пройти. Или забыл об осмотрительности при мысли о скорой встрече с дорогими, близкими ему людьми. Но случилось самое худшее. Между Новоселовкой и Скотоватой он напоролся на полицая, велевшего ему остановиться. Артем кинулся бежать к байрачку, рассчитывая затеряться в нем, скрыться с глаз преследователя. И он был уже совсем недалеко от спасительных зарослей дубняка, не сбрасывающего на зиму жухлых листьев, когда его настигла пуля, свалила с ног. Падая, Артем ударился головой о ссохшуюся осеннюю целину и на мгновение потерял сознание. Когда он открыл глаза, над ним стоял плюгавый мужичишка, держа карабин наперевес.

— Цто ж бегаешь, борода, коли стоять велено? — проговорил он. — Ишь, цкурнул.

«Цуприку в лапы угодил», — уловив своеобразное цоканье в говоре полицая, подумал Артем, вспомнив, что так называют скотоватцев. Этого Артем сразу признал. Кладовщиком в колхозе работал. «Какая же его фамилия?» — почему-то силился вспомнить. А у того, видимо, и в мыслях не было, что раненный им, изможденный, обросший дремучей бородой и усами беглец есть не кто иной, как бывший секретарь райкома.

— Не бацишь ружжя? — продолжал полицай. — Я и с обреза пулял — цертям было тошно. А карабин — штуцка понадежней... Ну-ка, поднимайся. Ждать нечего. Потопаем.

Артем зажал рану рукой, брел, пошатываясь от слабости. И думал о том, как глупо попался, будучи почти у цели. Его конвоир шел сзади, рассуждал вслух:

— Цай, не ко времени ты, борода, стренулся. Кум у меня в Новоселовке. Зазвал на свежину, самогона наварил. То ж собрался к нему на цасинку. А тут — дицина. Мне оно в службу зацтется, а начальство уж само разберет, цто за птица, откедова и куда летишь. Так-то, борода.

Им навстречу пылила линейка.

— А вот и якоесь цабе едет, — проговорил полицай. — Они пеши, цай, не ходют.

Подъехавший Маркел Сбежнев осадил коней, взглянув на пленника, побледнел, и, стараясь подавить волнение, обернулся к конвоиру:

— Где словил?

— Да отут, в степу. К байрацку подбирался.

— Кто таков?

— А то у него надо спытать... Окликнул — цкурнул. У меня как? Побег — значит, пали. Не инаце якаясь сволота.

— Ну, ладно, можешь идти, — сказал ему Маркел. — Сам доставлю.

— Звиняйте за спрос, а хто вы, у каких цинах?

Маркел показал ему какую-то бумагу. Полицай закланялся.

— От спасибо, господин староста. Цай, в район и сподручней, и мне облегчение. К куму на свежину цимцикую, а тут, где ни возьмись, ета дицина. Мало не оторвал от пьянки.

Артем сразу узнал Маркела. «Староста, — промелькнуло в голове. — Ну да. Чего ж от него, гада, ждать. Отсидел свое — и за прежнее. Только хозяев поменял... Сколько ему тогда дали? Десять лет. Точно. Перед войной, значит, вернулся...»

Кони шли шагом. Линейка еле катилась. Казалось, Маркел умышленно тянул время. А Громов, кривясь от боли, думал о том, как он был прав, заподозрив в Сбежневе врага. Вот оно, подтверждается. Старостой пристроился. Таких паразитов надо было сразу убирать. Верно говорил Недрянко: «Пускать в расход».

Артем уже уверовал в то, что годы, борода, усы сделали его неузнаваемым. И вдруг услышал глухой голос Маркела:

— Вот и встретились, товарищ Громов, партийный секретарь.

Презрительная ухмылка тронула обескровленные губы Артема.

— Признал?

— Как не признать, — заговорил Маркел. — На всю жизнь запомнил. И тебя, и Тимошку Пыжова, и Недрянко...

— Сволочью ты был, сволочью остался, — сказал Артем.

Но Маркел словно и не слышал его слов, продолжал свое;

— То ты меня вез, а теперь я тебя. И такое, как видишь, случается.

— Вези уж, вези, продажная шкура, — отозвался Артем, морщась от боли. — А то кончай здесь. Чего уж?

Маркела передернуло.

— Куда тебя?? — просил. — К коменданту? Есть у нас такой вешатель обер-лейтенант Фальге. Или хочешь иметь дело со старыми знакомыми? Тогда поедем к Недрянко в полицию. У него другой подход. Предпочитает сначала натешиться, а потом расстреливает.

— Недрянко?! — невольно вырвалось у Артема. — Полиция?!

— Отстал ты, товарищ Громов, от жизни, — проговорил Маркел. — Бывший ваш блюститель порядка переметнулся к ним с первого дня оккупации.

— Говори, да не заговаривайся, — уже не с прежней уверенностью и заметно слабея, сказал Артем.

— Заговариваться можно, хлебнув лишку, — помолчав, ответил Маркел.

Вечерело. Ранние осенние сумерки опустились на землю. Маркел все колесил в степи, хмуро и как-то опасливо посматривая по сторонам. А в голове одно и то же, одно и то же: «Для чего жизнь прожил?» Никогда еще он не испытывал столь противоречивых чувств. А они терзали изболевшееся Маркелово сердце. И все оно саднило, будто сплошной нагноившийся нарыв.

Да, он, Маркел Сбежнев, староста. Так случилось. На то были у него свои причины. Но у кого повернется язык сказать о нем что худое? Не делал он людям пакости. Фашистам служит? Как бы не так! Ненависти к врагам ему не занимать. И вдруг этот выстрел в ночи. Пуля обожгла бок. За что его хотели убить?... Он видел крадущуюся тень, вынул револьвер и... убежал. Почему? Почему не ответил выстрелом на выстрел? А у него твердая рука и верный глаз. Он должен был покарать посягнувшего на его жизнь.

И так, сколько себя помнит, он, Маркел Сбежнев, за доброе получает оплеухи. Не много ли на одного человека? Вот и Громов назвал его продажной шкурой...

«Для чего живу? — снова кольнула тревожная мысль. И тут же Маркел с досадой подумал: — Только тем и занимаюсь, что тешу свои обиды». Он помрачнел, осознав, как дорого это ему обошлось: перечеркнуто все хорошее, что было в его жизни, потеряна привязанность и любовь сына...

Ему впору было наложить на себя руки — так разбередил душу. А пришлось поспешить на помощь Громову. Голова его запрокинулась, обмякшее тело сползало с линейки; Артем упал бы, но Маркел вовремя его поддержал. Он предвидел, что так может случиться. Однако не мог ничего изменить. Не мог средь бела дня везти Громова в поселок. Потому что еще там, на степной дороге, сразу узнав его, Маркел понял, что не выдаст. Теперь же, дождавшись темноты, погнал лошадей к Крутому Яру.

Очнулся Артем и сразу не мог сообразить, где находится. В полумраке виднелись какие-то балки, стропила. Слабый луч света упирался в запыленную паутину... Нет, это не камера. Скорее чердак. Ну да. Вот и труба, и теплый боровок, возле которого он лежит, накрытый овчиной... Что же произошло? Кто-то отбил его у Маркела?.. Скосился на плечо — перевязано простыней. Концы ее — злом на груди. Повел взглядом в сторону, увидел мальчишеские глаза, с любопытством рассматривающие его. Некоторое время они смотрели друг на друга. Артем недоумевающе, подросток — с нескрываемым восхищением.

— Ой, как вы стонали, дяденька, — наконец приглушенно заговорил он. — Как стонали!..

— Пить, — попросил Артем.

Паренек зачерпнул из ведра загодя припасенную воду эмалированной кружкой, помог Артему напиться.

— Вы партизан, дяденька? Да? Партизан?

Видимо, ему очень хотелось, чтобы было именно так.

— Где я? — спросил Артем.

— Паренек уже был у лаза на чердак.

— Сейчас, — обнадеживающе отозвался он и нырнул вниз.

Артем закрыл глаза. Во всем теле — необыкновенная слабость. Пока шел к своим, голодал. А теперь еще потерял столько крови... С закрытыми глазами ему было легче. И волноваться нечего, если лежит здесь, в этом убежище. Очевидно, попал к друзьям, которые не оставят его в беде.

Потом послышалось тяжелое дыхание.

— Ты, Зосим, покарауль внизу, — раздался знакомый голос. — Если что, дашь знать.

Артем уже не сомневался — это был Маркел. Значит, никто его не отбивал и он по-прежнему в руках предателя...

Маркел принес миску гречневой каши с молоком, приподнял Артема, подложив под спину какие-то узлы, сказал:

— Ешь.

Это было уже слишком! Позволить играть собой?!

— Слушай, Сбежнев, не знаю, что ты затеял, но на мне зубы обломаешь, — заговорил Артем, не прикасаясь к еде. — Лучше сразу кончай эту карусель.

Маркел, сутулясь, навис над Артемом, уставился в темный угол чердака.

— Так вот, товарищ Громов, — медленно, тяжело заговорил он, — дело прошлое, а десять лет я по твоей милости за здорово живешь отсидел. — Боль, обида уже перегоревшие, временем сглаженные, но еще не забытые, звучали в его словах. — Безвинно врагом назвали, товарищ Громов, скалечили жизнь...

Артем попытался прервать его, что-то сказать. Но Маркел предостерегающе поднял руку:

— Твою речь уже слышал. И тогда, как со двора свозил, и вчера. «Сволочь» я для тебя и «продажная шкура». Это с твоей колокольни. Теперь с моей послушай. Вышло ведь наоборот. Пришел я из допра, а мне и говорят: «Громов — сука, враг народа». И такая злость против тебя поднялась! Умышленно, думаю, честных людей, красных бойцов гражданской войны за решетку спроважирал. Казалось, попадись мне тогда под руку, не знаю, что и сделал бы... А поразмыслил, вроде бы правильно ты действовал. Интересы народные защищал. Конечно, как такую мину подклали те негодяи да хитро замаскировали, поди докопайся до истины. По всем статьям выходило сажать Маркела Сбежнева.

Артем настороженно следил за рассказом Маркела, и веря, и не веря ему.

— Так ведь...

— Лежи, лежи, — оборвал его Маркел. — Слушай, коли уж вызвал на откровенность... Так ото я прикинул и так, и этак. Нет, думаю, не может Громов врагом быть. Не иначе — ошельмовали. Мне это в голову пришло — потому как на себе испытал... И вот свела жизнь. Вижу, такой же. Непримиримый. «Сволочь» я в твоих глазах. «Немцам продался»... А мне, может быть, те слова самая большая приятность. Ты лаешься, а я думаю: «Какой же враг народа вот так, и в хвост и в гриву, будет поносить немецкого старосту? Выходит, не ошибся, когда решил, что не может Громов быть врагом». Иначе отвез бы тебя, товарищ Громов, к Недрянко... Это я все о вере. Против меня были вон какие улики! А веры мне — ни на грош. И загремел Маркел Сбежнев...

«Мы, кажется, оба не ошиблись друг в друге, — непримиримо думал Артем. — Как же, о вере повел разговор. Что ж, теперь он, Артем Громов, знает, как могут заводиться дела. Сам пострадал безвинно. Но это еще не значит, что не было и нет настоящих врагов. Вот и ты, Маркел. Как тебя понять? Какими соображениями руководствуешься, не выдавая меня властям? Чего стоят все твои заверения, если пристроился старостой? Может быть, и сохраняешь меня для того, чтобы потом сыграть на этом, реабилитироваться?..»

А Маркел, словно догадываясь, какими мыслями занят Громов, продолжал:

— Вот и сейчас волком смотришь...

— Как же на тебя смотреть, если немцам служишь?

Маркел крякнул, поднялся.

— Что тебе на это сказать, товарищ Громов? Дураком обозвать? Вроде неприлично. Как-никак партейным секретарем был... Перед самим собой чистым хочу остаться, перед властью Советской. А как ты обо мне думаешь или кто другой — плевать. — Уже от лаза, спускаясь вниз, добавил: — Лежать придется здесь, в дом много люду ходит. Если что понадобится, перекажешь через хлопца.

Сложными были у Зосима отношения с отцом, очень трудной — любовь. Он уже знал, что погорячился, обвинив его в предательстве. Но не фашистам служит отец. По всему видно — не фашистам. И чувствовал Зоська, как отцу тяжело. А возвратиться не мог. Что-то не пускало его. Стыд? Сознание своей вины?..

Зато когда отец сам приехал за ним, Зоська сразу же укатил, чем немало удивил и огорчил своего дружка Леньку Глазунова. Конечно, Ленька не слышал, что говорил отец Зосиму. А он сказал: «Ты мне нужен, Зосим. Очень нужен...»

Через несколько минут Зосим уже был на чердаке отцовского дома...

Было — ненавидел, презирал Зосим отца, а теперь гордится им. Партизана прячет. Значит, сам как подпольщик. И он, Зосим, помогает отцу. Ему теперь не стыдно в глаза ребятам смотреть.

Эти дни Зосим не выходил из дома. За раненым ухаживает. А ему все хуже, горит весь. Мать уже травы какие-то прикладывала — не помогает. Теперь и ночью приходится Зосиму дежурить. С ног сбился, Леньке, прибежавшему узнать, что же произошло, почему Зоська уехал с отцом,сказал:

— Понимаешь, сестренка заболела...

Его так и подмывало рассказать все дружку. Пусть Ленька узнал бы, что никакие они не предатели. Однако не мог этого себе позволить. Поклялся молчать.

— А ты что, доктор? — спросил Ленька.

Из дома вышел Маркел. Проходя мимо Зоськи и Леонида, приостановился, испытующе глянул на сына, проговорил:

— Смотри, Зосим... Со двора — ни шага. Долго не гуляй.

И торопливо удалился, чем-то очень озабоченный.

Зосиму все понятно в словах отца. «Смотри» означает «не проболтай». «Долго не гуляй» — «не оставляй без присмотра раненого». А Ленька истолковал их по-своему. Презрительно хмыкнул:

— Так вот оно что. Батя со двора не пускает. Ясно. Ну что ж, обойдемся без сопливых.

— Лёнь! — крикнул ему вслед Зосим. — Слышишь?!

Ленька обернулся, с издевкой поклонился:

— Ауфидерзейн.

Впервые Зосим подвергся такому испытанию. Долг повелевал молчать, а чувство товарищества требовало откровения. Это было очень мучительное состояние. Уходил единственный друг, так много сделавший для него. Он мог его остановить. Но для этого надо открыть тайну, которую дал слово хранить.

— Ну и ладно, ладно, — говорил сам себе, чуть не плача и кусая губы. — Катись. Скатертью дорога.

...А в это время его отец входил в кабинет главного врача больницы.

— Чем могу служить, господин староста? — с официальной почтительностью осведомился Дмитрий Саввич. Он давно собирался прощупать, чем же дышит этот загадочный для него человек. Давно присматривается со стороны, а встретиться поближе не удавалось. Теперь сам явился. — Проходите, пожалуйста, — продолжал Дмитрий Саввич любезно. — Присаживайтесь.

Маркел защелкнул за собой замок двери, уставился тяжелым взглядом на хозяина кабинета. Взгляд был именно тяжелый, медлительный, но ничего не оставивший без внимания.

— Надо помочь человеку, — заговорил Маркел. — Он ранен.

— Куда? Чем ранен? — спросил Дмитрий Саввич.

— Плечо прострелено.

Дмитрий Саввич понимающе закивал.

— В жестокое время живем, господин староста... В очень жестокое.

— Я пришел не за тем, чтобы выслушивать болтовню, — прервал его Маркел.

— К вашим услугам, господин староста, — поклонился Дмитрий Саввич, не преминув отметить про себя, как это обращение покоробило Маркела. — Надеюсь, больной уже здесь?

— Нет, — резко ответил Маркел. — К нему надо идти.

— Разве он не транспортабельный?

Маркел снова уставился на Дмитрия Саввича своим тяжелым немигающим взглядом.

— Слушай, доктор, и запоминай. Сейчас пойдем ко мне. У меня раненый лежит. Но ты будешь лечить мою дочку. Дочку, а не его.

Дмитрия Саввича озадачил такой оборот дела.

— Буду лечить раненого, а делать вид, будто лечу вашу дочку? Это вы хотели сказать?.. Но, господин староста, я, право, затрудняюсь... Вы предлагаете такое... Нет, я не думаю, что вы прячете преступника. Однако вы сами понимаете, каково мне. Если узнают...

— Заколесил интеллигент, — Маркел сощурился. — Ишь, какой низкопоклонный да скользкий.

— Позвольте! — Дмитрий Саввич изобразил возмущение. — Кто вам дал право? Я ведь понимаю. И вовсе не отказываюсь. Это мой врачебный долг...

— Вот и договорились, — удовлетворенно сказал Маркел. — Собирайся... Между прочим, заруби себе на носу: если хоть одна живая душа узнает, кого ты лечишь... — Он не спеша вынул револьвер, рукавом вытер ствол и снова положил в карман. — Всю обойму всажу... В тебя, — уточнил с угрюмой решительностью.

«Что ж, — думал Дмитрий Саввич, торопливо укладывая в докторский баул инструментарий, лекарства, вату, бинты, — поглядим, о ком так печется Маркел».

То, что увидел Дмитрий Саввич, было сверх всяких ожиданий. Он не поверил своим глазам. Все это представлялось чем-то сверхъестественным, невероятным. И этот запыленный, перевитый паутиной чердак, будто выплывший из далеких детских снов, наполненных причудливыми и страшными видениями, от которых младенцы вскрикивают и просыпаются по ночам. И сам Громов — бородатый, изможденный, лежащий на старом тюфяке и прикрытый овчиной.

— Артем Иванович?..

В голосе Дмитрия Саввича — удивление, радость, тревога, недоумение.

Громов смотрел на пришельца блестящими, беспокойными глазами, словно изучая. Он и в самом деле пытался вспомнить, кто это. Наконец в памяти всплыло давнее: Кланины роды, главный врач больницы...

— А, доктор, — с трудом проговорил.

Тысячи вопросов готовы были сорваться с уст Дмитрия Саввича. Но это потом, потом. А сейчас...

Он почти механически, по привычке, выработанной годами, коснулся рукой его лба, откинул овчину, начал развязывать затянутый на груди узел. Свет пробивался лишь сквозь узкое слуховое окно да в щели между черепицей. Пришлось довольствоваться полумраком. Дмитрий Саввич склонился над раной, снял с нее какие-то листья.

— Что это? — сердито спросил у Маркела.

— Жинка прикладывала. Подорожник.

Дмитрий Саввич обрабатывал воспалившуюся, покрытую гнойными выделениями рану.

— Сколько он тут лежит?

— Да уже...

— Почему сразу не позвали?! — возмутился Дмитрий Саввич. Но тут же добавил: — Ах, да, понятно... — Он делал перевязку и ворчал, и сердился: — Разве что увидишь в этой темени? А стерильность? От одной овчины задохнуться можно.

— Овчина хорошая, — оправдывался Маркел. — Новая...

Артем только невероятным напряжением воли сдерживал себя, чтобы не стонать. Крупные капли пота оросили его лоб.

— Потерпите, Артем Иванович, — успокаивал его Дмитрий Саввич. — Еще немного потерпите. — Закрепив бинт, он выпрямился, повернулся к Маркелу: — Придется вам... — у него не повернулся язык сказать «господин староста», а отчества он не знал. — Придется вам, товарищ Сбежнев, везти его ко мне. В этих условиях не может быть и речи о лечении.

Маркел заметил изменение в обращении к нему. Лет двенадцать такого не слышал. Его назвали товарищем! Он не подозревал, что это может так взволновать. И теперь терялся в догадках: оговорился ли, или умышленно так назвал его доктор?

А Дмитрий Саввич продолжал:

— Ранение слепое. Надо зондировать, извлекать пулю, может быть, чистить кость...

Маркел пытливо посмотрел на Дмитрия Саввича.

— Там не опасно? — спросил.

— Это уж я беру на себя...

Поздним вечером Маркел переправил Громова в больницу. Уходя, сказал Дмитрию Саввичу:

— Вижу — не робкого десятка... — Его взгляд был покладистей, добрей, и все же еще сохранял настороженную угрозу. — Но уговор... — Он многозначительно помедлил. — Уговор на всякий случай помни...

Остаток ночи Дмитрий Саввич провел возле Артема. «Ассистировала» ему неизменная Гуровна. Она знала Громовых. Помнила Кланю и родившегося Димку. Видела их в самую счастливую пору жизни. А потом пришла беда, разметала их по белу свету. Сыночка, сказывали люди, приютила Глафира. Да сгинула, бедная. Теперь малец и вовсе сиротой где-то мыкается. И отец не ведает, где он. И нет у него ни сил, ни возможностей искать. Беспомощный лежит, пулей пробитый, слабостью скованный.

— Господи, господи, — вздохнула Гуровна. — Сколько же лиха может вынести человек?!

Утром на двери самой отдаленной палаты появилась надпись: «Тиф».

26

В последний приход Мозгового Дмитрий Саввич рассказал о столь необычном появлении Громова и не менее странном поведении крутоярского старосты.

Конечно, он, Дмитрий Саввич, о судьбе бывшего секретаря райкома знает лишь с его слов. А вот верит ему. И Сбежневу верит. Правда, не может объяснить главного — мотивов такой заботы о Громове, почему Маркел совершает поступки, идущие вразрез с его обязанностями и долгом старосты.

Он изложил только факты, чтобы не ввести товарищей в заблуждение своим субъективным мнением. И все же не выдержал:

— По-моему — стоящие люди..

Дмитрий Саввич не мог не заметить настороженности Мозгового.

— Сомневаетесь в Громове?! — И вдруг предложил: — А вы сами поговорите с ним.

— Этого нельзя делать, — возразил Мозговой.

— Вам видней, — согласился Дмитрий Саввич. Но тут же горячо добавил: — Я верю Громову, он преданный партии коммунист. Это говорю вам я, беспартийный интеллигент. Можете так и передать руководству, если, конечно, ему не безразлично мое суждение.

— Передам, передам, — будто с пригашенной улыбкой, как показалось Дмитрию Саввичу, ответил Мозговой.

Дмитрий Саввич нахмурился.

— Что ж, вам видней, — повторил с вызовом. — Только если бы вы и там, в вашем Центре, знали Громова... От такого человека нельзя отмахиваться.

— Не раскисать, товарищ Дубров! Не поддаваться чувствам! — резко оборвал Мозговой.

Дмитрий Саввич увидел совсем иное лицо — суровое, волевое. Но уже в следующее мгновение оно словно погасло, стало обыденным, привычным.

— Обо всем этом я доложу кому следует, — уже ровным голосом продолжал Мозговой. — И еще... насколько мне известно, Центр дорожит вами. Так извольте беречься, Дмитрий Саввич. Но, очевидно, потребуется навести кое-какие справки о Громове, кое-что проверить.

— Может быть.

— Вот и хорошо, что вы меня поняли. — Мозговой с грубоватой нежностью похлопал Дмитрия Саввича по спине. — Ничего, — ободряюще продолжал. — В нашем деле иначе нельзя. Ведь верно? — И, уже прощаясь, по-мужицки хитровато подмигнул: — Береженого бог бережет.

Дмитрий Саввич еще долго находился под впечатлением разговора. Дремучая борода и неказистый вид Мозгового не могли ввести его в заблуждение. Этот доверительный тон, эрудиция, богатство интонаций... Несомненно, перед ним был образованный, умный человек. Никак не верилось, что в подполье он играет скромную роль связного.

Впрочем у Дмитрия Саввича и в мыслях не было выяснить, кем же на самом деле является Мозговой, чем он занимался в мирные дни. Его обрадовало, что в рядах бойцов есть вот такие опытные, умеющие владеть собой люди, готовые всегда поддержать, помочь, надоумить, поправить.

С особой силой ощутил Дмитрий Саввич и сложность подпольной борьбы, свою ответственность. Ведь достаточно одного провокатора, чтобы погубить всю организацию. Вот и Сбежнева, очевидно, нужно послушать, вызвать на откровенность. Без этого не обоснуешь того, что думаешь о нем. Но имеет ли он, Дмитрий Саввич, право затевать такой разговор?

Уже кончились часы приема, когда в дверях показалась знакомая фигура с шапкой под мышкой.

— Не ждал так быстро, — отвечая на рукопожатие, проговорил Дмитрий Саввич. — Что-нибудь важное?

Он щелкнул замком, указал гостю на стул. Мозговой сел, вытянул ноги.

— Подтоптались, черти, — шутливо заметил. И тут же начал о деле: — Прежде всего ожидается усиление полицейских карательных акций. Диверсия на дороге нанесла гитлеровцам огромный материальный ущерб, приостановила снабжение фронта. Боясь лишиться головы, местные власти ухватились за версию о случайном взрыве паровоза. Так и доложили начальству. Но сами-то они уверены, что это не так. Надо о подвиге Максимыча выпустить листовку.

— Сделаем, — сказал Дмитрий Саввич.

— Сейчас все усложнится, — продолжал Мозговой. — Зреет перелом в войне, и гитлеровцы все больше будут звереть. В этих условиях перед нами, как никогда, остро стоит задача активизировать действия. Но не безрассудно, а так, чтобы и наносить ощутимые удары по врагу, и сохранить подполье. А когда Громову позволит здоровье, — переправите ко мне. Придется снова прибегнуть к помощи вашего старосты, хотя еще и не ясен нам. Кстати, как он себя ведет?

— Наведывается. Все такой же — хмурый, замкнутый. Справится о здоровье Громова и уходит. Теперь уж не грозит...

В приемной послышались голоса. Гуровна отвечала густому мужскому:

— Был у себя, Маркел Игнатыч. Был, коли весь не вышел. Зараз поглядим.

— Легок на помине, — беспокойно проговорил Дмитрий Саввич. — Принесло не ко времени. Раздевайтесь, Федор Гаврилович.

— А спрятаться? Лучше, чтобы он меня не видел.

Дмитрий Саввич указал взглядом на ширму. За ней был вход в небольшую темную комнатушку. Там в свое время помещалась его фотолаборатория. Этим убежищем и воспользовался Мозговой. Дмитрий Саввич быстро оглядел кабинет, предупредительно распахнул дверь, встречая гостя.

— Входите, господин староста, — начал он в обычной своей манере. — Чем могу?..

— Если можешь, оставь это, — недовольно прервал его Маркел. Грузно, устало сел.

— Что с вами, Маркел Игнатьевич?

Маркел не ответил. Качнул головой в сторону двери.

— Как он там?

— На поправку пошло... — Дмитрий Саввич выжидательно посмотрел на Маркела. — А потом что?

— Пусть поправляется.

Дмитрий Саввич сдвинул плечами.

— Не пойму вас, Маркел Игнатьевич. Я спасаю Громова потому, что такова моя профессия...

— Только ли?

— Ну, и в силу других обстоятельств. Вы же пригрозили разрядить в меня револьвер...

— Ну, этого ты, пожалуй, меньше всего испугался.

— Во всяком случае, я с вами откровенен. И рассчитываю на взаимное доверие. Мне, например, небезынтересно знать, почему вы, имея такую возможность выслужиться перед... своими хозяевами, прячете Громова, заботитесь о нем.

— Много хочешь знать, доктор, — заговорил Маркел, снова, как когда-то, ощупывая его тяжелым взглядом. — Но тебе скажу. Понравился ты мне. Еще там, на чердаке. Чую, не из тех, кто предает. С тобой, мне кажется, можно сварить кашу... Так вот, допрежь всего о хозяевах. Тут у тебя малость мозги не в ту сторону сработали. Народ мой хозяин. Понял? На него работаю. Перед ним «выслуживаюсь»...

— Но ведь Громов, насколько мне известно, причастен к тому, что вы отсидели десять лет.

— Ты ожидал мести?

— Такова в большинстве случаев естественная реакция.

— Что ж мстить? Не по злому умыслу запроторил меня за решетку. Он и сейчас мне не верит. Конечно, обидно... Вот и ты. Ученый человек. Врачуешь тело человеческое. Неужто души в нем не видишь? Нет, я не о той душе, что попы толкуют, — поспешно уточнил Маркел. — Однажды ты назвал меня товарищем. Случайно, конечно. Оговорился. А тогда в душе такое поднялось, такое!.. Ну, думаю, наконец-то хоть один человек меня понял. Да где там... Снова задебезил... «Господин староста. Чем могу служить?..» Тоже обидно. И тяжко...

Он говорил торопливо, сбивчиво, словно боялся, что его не дослушают.

— Тут уж если копить да тешить обиды... Тешил уже. Хватит. Я ведь и сейчас по срокам в лишенцах числюсь. Ну и ладно. Ну и пусть. Тем легче врагам в доверие встрять. Это я уже потом подумал. А поначалу зло меня мутило. С тем и согласился быть старостой, когда общество попросило... Опять же, не сразу дошло, что ведь не власти, не безликие «они», а конкретные люди были виновниками моего несчастья. С тех пор и кручусь меж двух огней. Да, видать, не рассчитал свои силы. Сдавать стал. Сегодня мало не пристрелил Недрянко. Вытягивается, сволочь, перед комендантом. Новые указания пришли, еще строже прежних. Инструктировал. А я сижу и думаю: «Вот кто виноват в том, что со мной произошло. Громов, заподозрив меня, Советскую власть защищал. А ты, падло, еще тогда унюхал, что винтовки мне подклали дружки кулака Милашина. Ты их выгораживал! И сейчас верным псом служишь врагам...» Не помню уже, как сдержал себя. Наверное, кара малой показалась. С ним у меня особый разговор должен быть. Да все никак не столкнемся на узкой дорожке.

Маркел жадно присосался к цигарке.

— Вот тебе моя откровенность, Дмитрий Саввич, — помедлив, продолжал он, — Трудно. Ой, как трудно. Ходишь и не знаешь, откуда беду ждать. Слышал небось, кто-то стрелял в меня. Понимаю, не Сбежнева — старосту хотели убить. А мне-то от этого не легче... И гитлеровцы накроют — не поздоровится. Наши придут — тоже спросят. Придется давать ответ. Вон какие заковыки. Одному не выдержать. На Громове я тебя проверил. Вижу, не робкого десятка. Може, друзей отыщем. Мальчишки, и те листовки пишут. Афоньки Глазунова сынка как-то приметил. Листовку цеплял.

— И не сняли?

— Зачем снимать. Правда в ней написана. Людям правда нужна... Теперь уже кто-то на машинке печатает. Фальге сегодня совал их Дыкину под нос. Значит, есть смельчаки. Найти бы их да вместе... А?

— Знаете, Маркел Игнатьевич, я подумаю, — медленно проговорил Дмитрий Саввич, — Но ваше предложение так неожиданно...

— Эх ты, — Маркел досадливо поморщился. — Сказано, не умирал под Джанкоем от ран, не поливал родную землю своей кровью. Разве в таком деле голова советчик? Сердце.

Конспирация обязывала Дмитрия Саввича хитрить. К тому же крутоярским старостой заинтересовался обком. Очевидно, и окончательное решение будет исходить от него. Каким оно будет, теперь уж Дмитрий Саввич не сомневался. Очень кстати оказался невидимый свидетель этой исповеди. Но предложение Маркела и в самом деле было для него неожиданным.

— Вы не обижайтесь, Маркел Игнатьевич, — сказал Дмитрий Саввич. — Ведь я сугубо мирный человек. Я не могу так сразу.

Маркел поднялся, шумно вздохнул:

— Ну, что ж. Думай.

27

В дни наступления фашистских войск многие группы патриотов, оставленные для подрывной работы в тылу противника, были разгромлены. К тому же подполье несло урон, пока не было преодолено старое, довольно прямолинейное представление о партизанской борьбе, вынесенное еще с времен гражданской войны. Год оккупации показал, что в условиях степного края невозможна деятельность партизанских отрядов. Интересы дела заставили менять тактику, приспосабливаться, идти на производство, в местные органы оккупационной власти. Не всякий, кто был у захватчиков на службе, являлся врагом своего народа. Так же, как не каждый, кто уходил от сотрудничества с ними, был патриотом. Об этом не раз говорил Дмитрию Саввичу Мозговой.

Именно это пришлось втолковывать Семену. Конечно, Дмитрий Саввич мог просто приказать ему работать вместе с крутоярским старостой. Но важнее было доказать, как неуместна в их деле горячность, поспешность. И то, как важно внимательно присматриваться к людям, а не судить о них по первому взгляду. Не выносить свой приговор, руководствуясь лишь предубежденностью.

Трудно было Семену все это понять."Еще когда казнили Алексея Матющенко, он мысленно поклялся разделаться с Недрянко, Гришкой Пыжовым, Сбежневым... И ведь стрелял в Маркела. А оказывается, замахивался на своего единомышленника. Более того, на человека, которому было вдвойне тяжелей, чем ему, Семену.

Уяснив же, какой опасности подвергает себя Маркел, проникнув в стан врага, Семен с присущей ему увлеченностью говорил Фросе:

— Вот это да-а! Вот это — мужик! Представляешь?! Под самым носом у фрицев орудует. Теперь в нашу тройку войдет. Дмитрий Саввич распорядился. Будем вместе работать.

Для Фроси это тоже было неожиданностью. Однако она тут же вспомнила что-то, закивала.

— Угу, вот почему он не тронул Леньку Глазунова... — И к Семену: — Скоро на железную дорогу перейдешь?

— Пока не получается. Тракторист. Такие им не нужны. В бригаде коммунальников кантуюсь за старшего куда пошлют, — невесело пошутил.

Фрося устроилась уборщицей на вокзале. Следит за чистотой в помещениях, подметает перрон. В старой одежде, больших Андреевых ботинках, с лицом умышленно испачканным, вечно с метлой в руках, она, кажется, достигла желаемого. На нее почти не обращают внимания.

Ну, а вечером Фрося преображается. Спешит на встречу с Семеном передать добытые сведения о продвижении по железной дороге грузов и войск. Даже номера и названия воинских частей умудряется узнавать, станции назначения.

Раз увидели их вместе, второй, третий... и пошло по Крутому Яру: «Фроська мужа забыла. С Семеном таскается». Одни злорадствовали, мол, вот они, нынешние свадьбы. Будь венчанная, небось подумала бы, брать ли на себя такой грех... Другие относились к этому снисходительно. Дескать, что же ждать у моря погоды. Может быть, того мужа уже и в живых нет... Были и вовсе бесшабашные, со своими взглядами на жизнь: «А чего теряться? Война все спишет».

Молва больно ранила Фросю. Она не боялась того, что, возвратившись с войны, Андрей поверит навету. Ей было неприятно чувствовать себя без вины виноватой.

Не легче было и Семену. Он не относился к людям сильного характера. Не мог раз и навсегда вырвать из сердца свою неудавшуюся любовь.

Попытка убежать от нее ни к чему не привела. Это чувство продолжало в нем жить, и когда уехал из Крутого Яра. Потом их свела общая борьба. И прежняя любовь вспыхнула в нем с новой силой. А он должен ее убивать, убивать, убивать...

Никуда от этого они не могли уйти: она — от людского наговора, он — от своих мук. Даже должны были радоваться, что отвлекли внимание от главного, и их встречи не вызывают других, более серьезных подозрений.

Они стояли у старого тополя невдалеке от дома, где живет Фрося, скрытые темнотой еще бесснежного декабрьского вечера.

— Ничего не могу понять, — говорила она. — Последнее время от эшелонов, идущих на Сталинград, отцепляют... — Фрося умолкла, прислушалась, быстро шепнула Семену: — Обними меня.

Он неловко положил руки ей на плечи. Для Семена это прикосновение значило гораздо больше, чем могла предположить Фрося.

Возле них, будто из-под земли, появилась по-кошачьи гибкая фигура. В глаза ударил луч карманного фонарика и погас.

— А, влюбленные, — послышалось из темноты.

Они -были ослеплены чернотой, наступившей после яркого света и не сразу разглядели Гришку.

— Что тебе? — сердито проговорила Фрося.

— Знатно крутишь, — поддел Гришка. — И выбраковка в ход пошла. Белобилетники...

Фрося придержала Семена, рванувшегося было к Гришке, ответила:

— А тебя что, завидки берут? За службой и полюбиться некогда?

Гришка засмеялся:

— Эх, узнаю пыжовскую породу! Родному дядьке в зубы не смотрит.

— Сначала под носом высуши, — посоветовала Фрося.

— Ты гляди! — рассердился Гришка. Передвинул автомат из-за спины. — Не то насидишься в участке.

— Знаешь, дядька! — воскликнула Фрося. — Катись ты своей дорогой. Путаешься тут, только мешаешь...

Гришка воспринял эту двусмыслицу по-своему. У него одно на уме — похабщина. Снова заржал:

— Не терпится? Да? Ну, давай. Валяй.

И, скользнув в темноту, растворился в ней.

— Носит же земля такое ничтожество, — вздохнув, проговорила Фрося. — Так слушай же, — продолжала прерванный разговор. — Отцепляют вагоны с посылками. Выгружают их возле пакгауза. Штабелями лежат. И часовых выставляют. А составы меняют направление. Не на Ворошиловград идут. На Ростов-

Семен хмыкнул, ничего не понимая.

— Вот и я думаю: что бы это значило? — недоумевала Фрося. — Очень странно. И немцы чем-то озабочены... Так и передай Дмитрию Саввичу.

28

Сначала послышался возмущенный крик Гуровны:

— Куды тебя, анафему, несет?! Не велено к доктору без записи!..

В ответ раздалось дребезжащее:

— Нацальства не видишь, цертова баба?!

Распахнулась дверь, и в кабинет шмыгнул невзрачный мужичишка, преследуемый Гуровной. Уж она-то знает наказ Дмитрия Саввича никого не впускать, если у него «на приеме» Сенька Акольцев.

— Куды ты вскочил?! — умела Гуровна, врываясь вслед за нарушителем установленного порядка. — Здесь уже есть хворый. А тебе реестрацию пройтить надо.

— Не баба — церт в юбке, — отмахивался от нее мужичишка. —

Жаль, ружжо не прихватил. Ты бы у меня замолцала на веки венные.

Вмешался Дмитрий Саввич.

— В чем дело? — строго спросил.

— Дак я же кажу ему: реестрироваться надо, — начала оправдываться Гуровна. — А он прет без никакого понятия.

— Хорошо, Гуровна, идите, — сказал Дмитрий Саввич. Потом повернулся к столь бесцеремонному посетителю и предложил ему покинуть кабинет.

— А ты не оцень, не оцень! — напыжился мужичишка. — Може, я в большом нацальстве завтра буду. За цином иду...

Дмитрий Саввич сообразил, кто перед ним, — Артем Иванович достаточно ярко обрисовал портрет и своеобразный говор скотоватского полицая, — но вида не подал, хотя и обеспокоился. Появление этого полицая в Крутом Яру, его болтовня не могли не вызвать тревогу. Надо было прощупать, с чем он заявился? О каком чине речь ведет?

Дмитрий Саввич не ошибся, решив задеть тщеславие этого недалекого, напыщенного субъекта.

— За чином? — спросил насмешливо. — Это же за какие заслуги?

— Дицину я добыл, — многозначительно ответил полицай. — Може, какая важная птица? Надо дознаться. Пусть в службу зацтут.

Значит, не напрасны были опасения Дмитрия Саввича. И он испугался за Маркела. Если этот тип явится в полицию, сразу же выяснится, что Маркел не сдал задержанного. Но как же он не позаботился «обрезать концы»?..

Семен тоже понял, какая угроза нависла над Маркелом Сбежневым, поспешил вмешаться:

— Это какую дичину имеешь в виду, дядя? Не с бородищей ли?

— Тоцно! — удивленно воскликнул полицай. И вдруг насторожился: — А тебе откуда ведомо?

— Мне все ведомо, — ответил Семен. — Я уполномоченный по оперативным делам. Задержанные через мои руки проходят. И знаешь, дядя, — переглянувшись с Дмитрием Саввичем, продолжал Семен, — и абвер и гестапо с ног сбились, гоняясь за твоей дичиной. Крупным разведчиком оказался бородач... — Он пригасил злые огоньки, вспыхнувшие в глазах. — Крест ты, дядя, отхватишь. Так и знай.

— Цудеса, да и только! — обрадовался полицай. Возбужденно стал рассказывать: — Цимцикую, знацит, к куму на свежину. А этот — шасть к байрацку. «Стой, — крицу, — борода!» Будто не цует, Ну я и пальнул. У меня как? Цкурнул — не инаце сволота.

— Молодец, дядя, — одобрил Семен.

— Каргин я, — сообразив, что надо представиться, сказал полицай. — Из Скотоватой... Може, вы цто скажете, а? — заискивающе уставился на Семена. — Какое словцо замолвите?

— Да уж скажу, — пообещал Семен.

— От золотой человек! — воскликнул полицай. — Не то цто эта цертова баба, старая перецница... У меня ж короста. По пути зашел врацу показаться, а она...

— Что же вы, господин Каргин, сразу не сказали? — Дмитрий Саввич засуетился, словно перед ним был не обыкновенный полицай, а по меньшей мере старший офицер. — Я ее накажу. Непременно накажу.

— Уцить надо, — самодовольно проговорил Каргин, показывая врачу руки.

— Да, чесотка, — подтвердил Дмитрий Саввич.

— У меня вся тела такая. Цешется — спасу нет.

— Лечиться надо, господин Каргин. Пропишу вам серную мазь. Натретесь ею. Три дня походите в одном и том же белье. Потом помоетесь, смените одежду, постель... — Дмитрий Саввич давал наставления, а сам мучительно думал, как, каким образом выручить Маркела. Он понимал: лишь случай свел их с предателем, еще не успевшим побывать в полиции. И Дмитрий Саввич знал: этот счастливый для них случай никак нельзя упускать. Вот только что же предпринять?.. — Заразу надо уничтожить, — сказал он, кинув беглый взгляд на Семена. — Мазь сейчас вы нигде не найдете, — это уже полицаю. — Но для вас, господин Каргин, мы постараемся сделать все, что можно.

Впрочем пациент не очень прислушивался к тому, что говорил врач. Его больше занимало сказанное Семеном.

— Так то верно, цто крест прицитается? — переспросил он. Тут же возбужденно добавил: — От наши оци выряцат! Тогда уж я развернусь, покажу, на цем свинья хвост носит! — И к Дмитрию Саввичу: — Мне бы в цистые руки крест полуцить. Вылецишь?

— За мной дело не станет, — уверил его Дмитрий Саввич.

— Все это, конечно, хорошо, — поняв его, заметил Семен. — Да вот я думаю, как помочь вашему пациенту получить то, что ему полагается. Очевидно, подтверждение потребуется.

— Цто-цто? — заволновался полицай, который уже считал награду своей, вовсе не подозревая, что между его собеседниками происходит свой, понятный только им разговор: — Какое подтверждение?

— Вот ты говоришь, будто подстрелил разведчика, — стал объяснять Семен. — А кто видел?

— Старосту поклицу, — не задумываясь, выпалил полицай. — Сбежнева. Есть же у вас такой? Я бумаги его цитал. И вруцил ему задержанного. Потому как к куму цимциковал — на свежину и самогонку.

— Ладно, ладно, — прервал его Семен. — Меня подробности не интересуют. А вот со Сбежневым встретиться — это идея. — Семен незаметно подмигнул Дмитрию Саввичу. —  От нас он не уйдет.

— Одобряю, — отозвался Дмитрий Саввич. — Желаю удачи.

А Семен уже говорил полицаю:

— Прихватим с собой Сбежнева. Пусть подтвердит. Пусть расскажет, как оно было, самому Фальге...

...Но не у Фальге продолжался начатый в больнице разговор. Полицая скрутили в Маркеловой доме, скрытно вывезли к байрачку, сбросили с линейки.

— Ишь, шелудивый пес, чего захотел! — продолжал возмущаться Семен. — Крест ему фашистский понадобился! В «чистые» руки! Не будет и деревянного креста, сволочь!

— Именем Союза Советских Социалистических Республик, — внятно говорил Маркел, — изменник Родины, предатель, фашистский холуй, полицай Каргин приговаривается к расстрелу. Смерть фашистским оккупантам и их пособникам!

Выстрел оборвал крик полицая.

29

Листовки лежали на столе перед Дыкиным. Их сорвали со стен домов, с заборов полицейские, обходившие утром свои участки. Листовки были отпечатаны на пишущей машинке под копирку и гласили: «Дорогие товарищи! В районе Сталинграда завершено окружение большой группировки немецко-фашистских войск. Идут успешные бои по ее уничтожению. Трехсоттысячная армия Паулюса в огненном котле. Близится время расплаты гитлеровцев за содеянные злодеяния на Советской земле. Будет и на нашей улице праздник! Смерть фашистским захватчикам!»

Впервые Дыкин почувствовал тревогу. Она вползла в него с мыслью о том, что гитлеровцам не удастся сломить сопротивление советских войск. Поражение под Москвой. Теперь — Сталинград... А дальше что? Хваленые, непобедимые... Оказывается, и они могут проигрывать сражения? Неужто побегут? Нет-нет. Одна-две неудачи еще ничего не значат.

Дыкин смотрел на листовки и все больше свирепел. В его владениях снова чрезвычайное происшествие. Еще недавно Фальге распекал его за листовки, в которых рассказывалось о крупнейшей диверсии на транспорте. А теперь вновь появились эти крамольные листки с наполовину забитой буквой «р». Опять кто-то невидимый мутит народ. И снова Фальге будет размахивать листовками у его носа, и материться, и кричать, что ему, Дыкину, не полицией ведать, а сторожить покойников. Того и гляди, к врагам рейха причислит.

Да, с Фальге у него не совсем гладкие взаимоотношения. Фальге не без основания считает, что он, Дыкин, обманул его, вместо того чтобы разделаться с Пыжовой, попытался сделать ее своей наложницей. Дыкин понимает, что тогда Фальге не мог потребовать от него объяснения, так как сам без каких-либо условий отдал ему эту коммунистку. Менять свое решение Фальге не стал, заботясь о собственном достоинстве. К тому же, видимо, считал, что не так уж и плохо, если большевичка будет жить с представителем оккупационной администрации. Пусть, мол, все видят.

Но он, Дыкин, так и не добился своего. А потом Елена сбежала. Конечно, ей кто-то помог. Дежуривший полицай выскочил на стук в ворота. Какие-то мальчишки, закидывающие их камнями и ледышками, разбежались во все стороны. Полицай не придал этому никакого значения. О бегстве Елены узнал только после того, как возвратился Дыкин и, не найдя пленницы, сбил его с ног увесистым кулачищем. Поиски беглянки оказались тщетными.

Вообще у Дыкина последнее время все идет вкривь и вкось. Все чаще его донимает страх перед будущим. Если немцы проиграют войну... Он ведь теперь связан с ними одной веревочкой.

У него дернулась щека, по телу прошел нервный озноб. «Еще и Недрянко так некстати выехал, — подумал он, забыв, что сам отправил его на несколько дней проверять полицейские участки в районе. — Можно было бы его послать к Фальге на доклад...»

Из депо сообщили, что у них обнаружили листовки, развешанные в цехах, подброшенные на рабочие места. Утром их там не было.

Дыкин не стал докладывать коменданту, решив самостоятельно накрыть злоумышленников. Неплохо бы доказать этому обер-лейтенантику свое умение и желание служить великой Германии...

В механическом цехе он появился в сопровождении начальника депо и двух полицаев. Распорядился:

— Закрыть выходы и входы. Никого не выпускать. Стоять всем на местах!

Начался обыск. Анатолий заволновался. У него еще оставалось несколько листовок для распространения в Крутом Яру. Вечером должен их передать Семену... Как же быть? Неужели вот так, по-глупому... Он бросил но сторонам тревожный взгляд. Увидел внимательные глаза мастера, его легкий кивок. Иоахим медленно, по-хозяйски, заложив руки за спину, двинулся от конторки навстречу начальству. Пройдя Анатолия, приостановился, зашевелил толстыми пальцами, прошептал;

— Тавай, тавай. Бистро.

Закрытый его полной фигурой, Анатолий сунул ему в руку свернутые в трубку листки. Они тут же утонули в широченных штанах Иоахима. Внимание всех было приковано к тому, что происходило впереди, и этого никто не увидел. Мастер пошел дальше, присоединился к начальнику депо и Дыкину, спросил, в чем дело, что ищут, будто в самом деле не знает, и, услышав ответ, удовлетворенно закивал крупной головой. Конечно, у них и в мыслях не было обыскивать немца. Полицаи подходили к станочникам, выворачивали карманы, ощупывали пояса, заставляли разуваться. То же проделали и с Анатолией, он даже рубашку выдернул из брюк. Смотрите, мол, не жалко.

Пока полицаи обыскивали, рылись в ящиках с инструментом, в сумках с едой, Дыкин ощупывал каждого подозрительным взглядом.

И словно одно лицо было перед ним — хмурое, настороженное, не сулящее ему ничего хорошего...

Иоахим проводил их к выходу, пообещал Дыкину понаблюдать за рабочими и в случае чего сразу же сообщить Отто.

— О, мы тут делает дойч порядок, — сказал на прощанье.

А потом вызвал Анатолия к себе в конторку, отдал листовки и битый час выговаривал, как он неосторожен и что не сносить ему головы, если уже дважды приходилось выручать.

— Спасибо вам, — поспешил поблагодарить Анатолий. — Данке большое. Что верно, то верно. Как отец вы мне. Фатер.

— Я-я, — закивал Иоахим. — Затшем погибай так молодой? Борьба только впереди. У тебя борьба. У меня. Отто есть нацист. Иоахим — нет нацист. Иоахим нет помагать Гитлер, нет помагать фашистам. — И вдруг спросил: — Это, как оно... окружьение есть правда?

— Правда, правда, — горячо заговорил Анатолий. — В Сталинграде окружили Паулюса. Целую армию. Посылки вон из Германии штабелями лежат на станции. Не могут дойти по назначению. Перекрыты все подъезды.

— Это есть хороший новость, — сказал Иоахим. — Паулюс — гросс генерал, любимьец Гитлера.

— Скоро этому любимцу будет капут, — отозвался Анатолий.

— О, капут, капут, — усмехнулся Иоахим. — Зер гут. Отшень хорошо.

Появление начальника полиции в больнице встревожило Дмитрия Саввича. Он поспешил встретить его, проводить в свой кабинет.

— Чем обязан, Филипп Макарович? — любезно заговорил. Они давно знакомы. Не так уж много было в Крутом Яру интеллигентов. К тому же в свое время Дмитрий Саввич оперировал Дыкина, удалял аппендицит. — Здоровье подкачало или решили навестить старого знакомого?

— Скорее второе, — сказал Дыкин, утаивая причину своего прихода. — Эта работа... и отдохнуть, и поговорить с образованным человеком некогда, просто не выберешься...

— Да-а, время такое... — Дмитрий Саввич не имел представления, о чем говорить с Дыкиным. Конечно, они знали друг друга, но это было, как говорится, шапочное знакомство. К тому же Дмитрий Саввич опасался, не пронюхал ли начальник полиции о Елене Пыжовой, Громове, о расправе с Каргиным и потому чувствовал себя несколько скованным. — Время, говорю, суматошное, Филипп Макарович. А у вас еще должность, которую никак не назовешь спокойной.

— Ваша правда, Дмитрий Саввич, — охотно согласился Дыкин, потирая озябшие руки. — Вам небось тоже хватает работы.

— Как же, как же! Война ли, нет — люди болеют. Сейчас даже больше. Недоедание, постоянное нервное напряжение. А тут еще зима... Организм ослабевает, становится восприимчивым к болезням.

Дыкин взглянул в глаза Дмитрию Саввичу:

— Вы, кажется, собирались эвакуироваться?

— Собирался, — выдержав его взгляд, ответил Дмитрий Саввич. — Семья уехала.

Маленькие хищные глазки Дыкина словно впивались в доктора, а мясистый, нависающий на губы нос будто принюхивался к нему.

— Что же вы?.. — быстро спросил.

— Хотите знать, почему остался? — спокойно осведомился Дмитрий Саввич, хотя голову сверлила мысль: «Неужели напал на след?» — А остался я, Филипп Макарович, повинуясь своему врачебному долгу. Есть в нашей профессии вот такое понятие. И каждый врач обязан ему следовать, если он, конечно, не проходимец... Уже перед отправкой эшелона прибежала женщина. Плачет, просит спасти дочь. Что мне оставалось делать?

— Это Пыжова. Ее муж у шкуровцев был.

— Может быть. Меня такие подробности не интересуют. Она просила помочь дочери. А для врача существуют лишь больной и его болезнь, которую надо победить.

— Интересно. Это что же, существует такой закон?

— Если хотите — да. Когда вас привезли среди ночи с аппендицитом, этот закон поднял меня с постели и привел к операционному столу... А если бы я продолжал спать и вышел на работу в урочное время? Перитонит. Сепсис. Смерть. Я не имел бы удовольствия видеть вас сегодня, уважаемый Филипп Макарович.

— Я был тогда в ужасном состоянии! Премного вам благодарен... Но тогда вы просто не доспали ночь, а теперь, очевидно, помимо своего желания остались у немцев.

— Ну, Филипп Макарович, вы удивляете меня. Неужто не ясно, что степень жертвенности врача — малым ли он себя ущемил, или многим — в конечном счете не имеет никакого веса, когда решается вопрос о жизни и смерти. Главное — была бы эта жертвенность, был бы выполнен врачебный долг. Ведь в обоих случаях, и с вами, хотя я только не доспал, и с роженицей, которая невольно задержала меня здесь, не приди я вовремя на помощь, конец грозил быть одинаково печальным.

— Знаете, убедительно, — согласился Дыкин. — И все же невероятно. Какое же надо иметь мужество, чтобы оставить семью, отказаться от своих намерений... ради спасения чужого человека!

— Все, Филипп Макарович, гораздо проще. Когда зовут медика, он не вправе задумываться: идти или нет, соответствует ли это его желаниям, какие для него будут последствия, как отразится такой визит на его собственной судьбе?.. Ну, а если быть до конца правдивым — я надеялся оказать помощь и догнать семью. Однако... случай оказался чрезвычайно сложным. — Дмитрий Саввич развел руками. — Обстоятельства сложились против меня.

— И даже то, что подвергли себя опасности, не могло повлиять на ваше решение?

— Опасности? — удивился Дмитрий Саввич, все время чувствуя какой-то тайный умысел Дыкина. — О какой опасности вы говорите?

— Вы не боитесь немцев?

Дмитрий Саввич пожал плечами.

— Медицина далека от политики. — И хотя был уверен, что это далеко не так, желая убедить Дыкина, продолжал! — Она — космополитична. Болезнь равно опасна и немцам, и русским, и французам... Я лечу людей.

Однако эти рассуждения, имевшие цель ввести Дыкина в заблуждение, насторожили его. Этот мотив был хорошо знаком ему. За разговорами об аполитичности науки он когда-то сам небезуспешно прятал свою сущность.

— Да! — воскликнул он так, словно только теперь вспомнил о цели своего прихода. — Вашей машинкой можно воспользоваться?

— Машинкой?

— Ну да. Пишущей машинкой.

«Вот оно что, — подумал Дмитрий Саввич. — Ясно». А Дыкину ответил:

— С удовольствием оказал бы такую любезность, Филипп Макарович. Но ведь ее забрали. Как только началась война — потребовали сдать.

— Жаль, — проговорил Дыкин. — Надо бы кое-что напечатать.

— Чего нет, того нет, — успокаиваясь, проговорил Дмитрий Саввич, поняв, что начальник полиции надеется сличить шрифт и таким образом установить, кто печатает листовки.

— Жаль. Придется поспрашивать еще где-нибудь.

— В управе есть. А у нас сейчас и канцелярия не ведется.

Дыкин сказал, что в управу ему не хотелось бы обращаться, поговорил о том, о сем и вдруг спросил:

— Может быть, покажете свои владения?

Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять истинное намерение Дыкина. Несомненно, это был неофициальный обыск. Вопрос поставлен прямо, и от него не уйти. Дмитрий Саввич снова забеспокоился: если Дыкин войдет в палату к Громову... Но медлить, увиливать — значит вызвать подозрения. И Дмитрий Саввич с готовностью ответил:

— Пожалуйста. Если это доставит вам удовольствие...

Он пропустил начальника полиции вперед. Из шкафа с хирургическим инструментом взял нож, сунул его в карман халата и вышел вслед за Дыкиным. Вскоре Дмитрий Саввич убедился в том, что больные меньше всего интересуют Дыкина. Обходя палаты, он не обращал на их обитателей ни малейшего внимания. Зато дольше задерживался в подсобных помещениях. У двери, за которой лежал Громов, Дыкин спросил:

— И тифозные есть?

— Пока один случай.

Дыкин намерился было идти дальше, не решаясь ее открыть, но, видимо, передумал, обернулся к Дмитрию Саввичу.

— Можете показать?

Дмитрий Саввич молча распахнул дверь, не спуская взгляда с Дыкина и сжимая в кармане рукоятку ножа.

Громов лежал лицом к двери. Он ощутил на себе скользящий взгляд Дыкина, бегло осмотревшего палату. Дверь закрылась. Послышались приглушенные голоса: «Где-то видел этого мужичка. Что-то знакомое...» — «Вполне возможно. Не в пустом мире живем. Среди людей...»

Шаги удалились. Громов напряг слух. Но слышал лишь гулкие удары сердца.

30

В тот же день Маркел повез Громова из Крутого Яра. Это распоряжение Центра Дмитрий Саввич принял по рации после того, как доложил о случившемся. Там считали, что после визита Дыкина держать Громова в больнице небезопасно. Стоит Дыкину только вспомнить... Правда, можно перевести Громова в тайник. Но он почти здоров и может приступать к делу, а подполью дорог каждый человек.

Пока сани кружили по улицам, выбираясь на простор, почти никого не встретили. Падал снег. Одинокие прохожие, узнав старосту, далеки были от мысли, что сидящий рядом с ним, утонувший в тулупе бородач — их бывший секретарь райкома.

В степи поехали медленней. Опасность осталась позади, там, где могли опознать Громова. Встреча с полевой жандармерией не пугала. У них были исправные документы. Маркел оглянулся, с облегчением проговорил:

— Кажись, вырвались.

Громов молчал. Долгие ночи, не зажигая света, просиживал у его койки Дмитрий Саввич. Такими же долгими были разговоры. И он, Артем Громов, все больше убеждался в том, что был по-школярски прямолинеен и в действиях, и в оценке людей.

Снег падал и падал — не спеша, пританцовывая. Их окружила непроницаемая завеса, отторгнув от всего мира. Дорога не накатанная, трудная. Какие сейчас переезды? Раньше в райцентр ездили но делам, за покупками... Нынче сидят по домам. От греха подальше: от новой власти, от немцев. Незачем глаза мозолить. Да и выезжать нечем. Перемело степные дороги, занесло снегом. Торили их лишь саночники, разбредающиеся по хуторам выменивать продукты.

Маркел хорошо ориентировался в заслепленной снегопадом степи. Держался вблизи посадки, вдоль нее правил. Лошади шли тяжело, шагом.

— Вырвались, — повторил Маркел. — К вечеру будем на месте.

Кони захрапели, сдали назад, крупами уперлись в передок саней.

— Ну, скаженные! — прикрикнул Маркел. — ой черт вас мучит?!

Он перегнулся, заглядывая вперед, и вдруг по-разбойничьи свистнул.

Две серые тени медленно пересекли дорогу, скрылись из глаз. Маркел сошел с саней, поглаживая лошадиные храпы, заговорил:

— Бестолковые. Испугались, дурьи ваши головы. Пошли, пошли. — Похлопав по шее мерина, взяв под уздцы более напуганную кобылицу, Маркел потянул ее на себя, зашагал рядом, приговаривая: — Не бойся. Не тронут.

Пройдя еще немного, Маркел сел в сани.

— Что случилось? — спросил Артем.

— Волки... — Разбирая вожжи, Маркел помолчал и добавил: — Совсем уж было перевелись в наших краях. С войной пришли.

Громов кивнул.

— И всегда так, — продолжал Маркел. — Будто чуют, пакостные твари, поживу.

— Да-а... — Громов вздохнул. Видимо, то, что хотел сказать Маркелу, давно его волновало. — Как же мы теперь будем? Маркел Игнатьевич?

Маркел не понял.

— Ты о чем? — Повернулся к Громову. — А-а... Да так и будем. Дело у нас одно, Артем Иванович.

А где-то в глубине его сознания снова шевельнулось: «Ну-ну, спасай. Небось он о тебе не подумал. Небось ни за что загнал в тартарары...» И Маркел лишь усилием воли подавил этот подзуживающий голос.

Снова забеспокоились лошади.

— Неужто опять серые? — проворчал Маркел, присматриваясь. Замаячил всадник. Перед конем шел человек и, казалось, вел его в поводу. «Что за чертовщина?» — подумал Маркел. И тут же, узнав во всаднике Недрянко, быстро шепнул Артему: — В самом деле — матерый.

Недрянко увидел сани, закричал:

— Эй! Кто едет?!

— Свои, — отозвался Маркел.

Они сблизились.

— Сбежнев, что ли?.. А погляди, Сбежнев, кого я заловил. Председатель крутоярского колхоза собственной персоной.

Игнат Шеховцов дышал тяжело, прерывисто. Он стоял со связанными за спиной руками, исподлобья, из-под мохнатых бровей, смотрел мимо Маркела, не удостаивая его взглядом. Снег таял у него на лице, щекотал. И он пытался тернуться о плечо, но едва дотягивался до него щекой.

— А ты это с кем? — поинтересовался Недрянко.

— Хуторянин, — отозвался Маркел. — Попросил подвезти.

Недрянко нагнулся, стараясь заглянуть в лицо Маркелового спутника.

— Эй, дядя! Что нос воротишь?! Покажись начальству!

Громову пришлось повернуться. Их взгляды встретились. Недрянко отпрянул, медленно сполз с коня, шагнул к саням.

— Ну-ка, хуторянин, где твое ухо? — проговорил и резким движением сбил с Громова шапку.

В тот же миг прогремел выстрел. Недрянко скорчился, осел на снег, потянулся к кобуре. Но Маркел опередил его. Он спрыгнул с саней, резким ударом пистолета опрокинул поверженного врага на спину, забрал его параоеллум.

— Ты... ты... — злобно прохрипел Недрянко.

— Угадал, — перебил его Маркел. — Пришло время расплачиваться.

Игнат Шеховцов не верил своим глазам. Тем не менее, это крутоярский староста ранил Недрянко, отобрал у него оружие. А с ним был не кто иной, как Артем Иванович Громов.

— Братцы! Товарищи! — вскрикивал Игнат, которому Громов развязывал руки. Он плакал и смеялся. — Товарищи! Избавители. На смерть паразит гнал. Маркел! Артем Иванович. Я ведь его, гада, сам окликнул. Сколько раз на бюро рядом сидели. Обрадовался. Думаю, ага, не всех фрицы похватали. Повоюем еще. А он... — Игнат пнул извивающегося на снегу Недрянко. — Паскуда...

— Не надо, — хмуро проговорил Маркел. — Садись в сани...

— А этот? — Громов качнул головой в сторону Недрянко.

— Пусть додыхает, — ответил Маркел. — Може, почувствует, как оно Алексею было с жизнью расставаться, Изоту Холодову. Как мне десять лет... — Он задохнулся. И, справившись с волнением, добавил: — Придется пристрелить. Не ровен час, подберет кто-нибудь этакое дерьмо.

Пуля толкнула Недрянко. Он ткнулся лицом в снег. Замер, будто убитый. Так и лежал, пока не скрылись в снежной заметели отъехавшие сани. «Не добили... не добили...» — пронеслось в голове. Надежда на спасение и сразу же овладевшая им мысль разоблачить крутоярского старосту, отдать в руки Фальге придали ему сил. Недрянко напрягся. На ноги он не смог стать. Они были словно ватные, будто чужие. Резкая боль в животе при попытке подняться бросила его на снег.

Недрянко заскрежетал зубами. Превозмогая боль, пополз, подтягиваясь на руках. Его влекла вперед неодолимая жажда жизни. Он впивался ногтями в припорошенный свежим снегом наст, пока не задеревенели изодранные пальцы.

Нет, Недрянко и сейчас не думал о тех, кому тоже хотелось жить, но кого он замордовал. Не чувствовал их боли. Его не мучили угрызения совести. Не испытывал он раскаяния. Не маячили перед глазами повешенные, расстрелянные, заживо погребенные... Его жгла своя боль — беспощадная, бесконечная, невыносимая.

Опускались сумерки. Крепчал мороз. Снег уже не падал отвесно большими хлопьями, а закружил — мелкий, колючий. Усилившийся ветер погнал поземку. Передвигаться стало еще трудней. Недрянко полз вслепую. За ним тянулся кровавый след. И с каждой ушедшей каплей крови терялись силы. Недрянко все чаще замирал, распластанный, сжигаемый внутренним жаром, хватал разгоряченным ртом снег. Потом подтягивался на локтях — всего несколько сантиметров и вновь сникал.

По его следу бесшумно крались две серые тени. Волк, обогнув добычу, забежал вперед. Волчица осталась позади.

Недрянко снова зашевелился, приподнял голову, увидел перед собой оскаленную морду зверя, почувствовал его зловонное дыхание. В затухающем сознании Недрянко возник страх. Из горла вырвались хриплые всхлипы.

31

Приспособился Митька Фасон со своими дружками таскать посылки. А их скопилось — горы: и на пакгаузе, и в школьном дворе. Так и не дошли они до адресатов. Капитулировал Паулюс, сдался в плен вместе со своей армией. Трое суток на комендатуре и управе висели поникшие траурные флаги, и растерянные гитлеровцы ходили, словно в воду опущенные. Воспользовавшись этим, хорошие запасы сделал Митька. Вся орава работала не покладая рук. «Зачем добру пропадать? — говорил Митька, подбадривая своих сподвижников. — Помянем доблестных солдат фюрера...».

И они «поминали». Каждая посылка — неожиданность. Одни из них победнее, другие побогаче. Были и совсем роскошные, начиненные деликатесами: шнапс, коньяк, вина, колбасы, ветчина, домашнее печенье, сладости, сигареты... Самый разнообразный ассортимент. Почти в каждой посылке — теплое белье, носки. К русской зиме готовили своих вояк. Заботились чтоб не простыли. От простуды хотели уберечь, а того и не думали, что совсем иное им уготовлено.

Митьку не занимали размышления подобного рода. Для него все было гораздо проще. Вскрыв убогую посылку, он разражался руганью: «Падлы, ввели в заблуждение честных жюликов. Стоило надрываться, переть эту дрянь...» Зато посылки с выпивкой, хорошей закуской и настоящими сигаретами вызывали в нем восхищение и энтузиазм. В таких случаях он потирал руки, патетически восклицал: «Вот это да! Родственнички — шьто надо. Не жьмоты...»

Тем и жили, что находили в посылках. Привыкли. Невесело стало, когда кончились запасы. А у штабелей снова стояли часовые. Митька ворчал: «Сволочи и кретины. Будто мине выпить не надо. Даром продукт портится...»

В последнем несомненно был прав Митька. Под открытым небом лежали посылки. Снег их заметал, сковывали морозы, секли февральские ветры. В оттепель они подмокали. А увезти... не до того было немцам. Разделавшись с группировкой Паулюса, советские войска развили наступление. Теперь уже Манштейн, так и не сумевший пробиться на помощь шестой армии, попал в переплет. Ему шли подкрепления. От него беспрерывно двигались госпитальные эшелоны. Ленька Глазунов и Зосим Сбежнев уже знали: больше обычного проследовало санитарных поездов — завтра листовки сообщат об освобождении еще нескольких населенных пунктов.

Февраль шел на убыль. Дневные оттепели сменялись легкими заморозками по ночам. Снег почернел, осел. Запахло весной. Миновала вторая военная зима — трудная, голодная. Но впереди еще были месяцы бескормицы, пока не появятся первые овощи или хотя бы молодая крапива и лебеда, пока не оттают пруды, болотца, чтобы ловить рыбу, пока потеплеет и можно будет добывать сусликов.

Это никак не устраивало Митьку. Тем более после обильных пиршеств. Да еще когда постоянно перед глазами соблазн... Дважды ему ПОМОГ Фомка Маркаров. Фомка — свой человек у немцев. Знаком со всеми солдатами комендантского взвода. Подойдет к часовому, перекурит с ним, поговорит, а тем временем Митька зайдет с противоположной стороны, схватит посылку и дай бог ноги. Средь бела дня тащил. Только что ж это? Крохи. Одно расстройство.

Нынче Митька задумал покрупнее операцию.

— Хватит пробавляться мелочишкой, — сказал своим дружкам, — сколько можно терпеть это убожество? А? Дед? И ты, Пузя?

— Курить нет. Жратвы порядочной уже сто лет не видели, — проговорил Кузьма Пузанов — приземистый, мордатый парень, прозванный Пузей. — И бутылка не помешала бы...

— Светлая твоя голова, Пузя! — воскликнул Митька. — Про шьто ж разговор! Маленький налетик — и дело в шляпе.

Они резались в подкидного дурака. Засиделись за полночь.

— Еще пулю схватишь, — хмуро сказал Дед, тасуя карты.

Митька, презрительно косясь на него, поддел:

— Сдавай-сдавай. Котелок не варит — работай руками... — Помедлив, продолжал: — Шьто это тебе, прифронтовая полоса? Или боезапас караулят? Дрыхают они возле этих посылок.

— И то может быть, — поддержал его Пузанов. — Не ахти какой объект.

— Шя, братва, — заговорил Митька. — Надоели ваши выступления. Самый раз заняться делом. Прихватим саночки. Брать так брать...

В школьный двор они проникли без происшествий, затаились. Часового не было видно.

— Ну? — торжествующе шепнул Митька. — Усе, как по нотам. Кемарит «попка» в свое удовольствие.

Вперед двинулись, пригибаясь и осторожно ступая по хрустящей ледяной корке. К посылкам, как им казалось, пробрались скрытно. И совершенно неожиданно грянул гром. Пузанов ткнулся лицом в тюк, который собирался поднять. Вторым выстрелом часовой уложил отпрянувшего Деда. Митька кинулся бежать. Но и его догнала пуля, обожгла бок, свалила с ног...

...В палату врывалось весеннее солнце, заглядывало в Митькины глаза, словно хотело узнать, что у него на уме, о чем он думает и чего хочет. А в глазах у Митьки — страх. Ему и сейчас мерещатся распростертые, бездыханные тела его дружков... Думал Митька о том, как обмануть смерть. Нет, не рана его беспокоила. Она уже затягивается. Иная угроза нависла над ним. Караулит его часовой. Посмеивается, мол, поправляйся, а потом — «пум-пум...» И хотел Митька лишь одного — выжить. Во что бы то ни стало — выжить. Любой ценой — выжить.

С ним уже говорил Фальге. Обещает комендант отпустить, если укажет сообщников, помимо убитых. Не долго раздумывал Митька. Вмиг развеялись показные смелость, стойкость, дерзость. Ничего не осталось от босяцкого жаргона. Стал тише воды, ниже травы. Всех перечислил, кто таскал посылки, — покорно, рабски.

Он не испытывал угрызения совести. Какое ему дело до тех, других? Почему должен их выгораживать, когда надо спасать собственную жизнь?

Ему казалось, что теперь уже обезопасил себя. Но снова пришел Фальге, на этот раз вместе с Дыкиным, и начавшийся разговор не сулил ничего хорошего. Фальге начал с того, что на улице весна, светит солнце, поют скворцы, а Митька такой молодой и не хочет весны, не хочет слушать скворцов.

— Тебе надоел жить? Но жить — это дышать воздух, это... кушать, тринкен водка, либен девотшка... Красиво!

— Я хочу жить, — в тревоге проговорил Митька, заглядывая в глаза коменданту, Дыкину. — Вы обещали...

— Герр комендант сдержит свое слово, если будут полные сведения, — сказал Дыкин.

— Отшень правильно, — подтвердил Фальге.

Митька еще больше забеспокоился:

— Но я все сказал! Всех назвал!

— А ты лучше подумай, — посоветовал Дыкин.

— О, да! — воскликнул Фальге. — Теперь я видеть — тебе надоел жить!

Митька судорожно сглотнул, поспешно стал называть первые пришедшие на память фамилии ребят, не имевших никакого отношения к краже посылок. Лишь бы не молчать. Лишь бы угодить вот этому оберу, в чьих руках его и жизнь, и смерть. Только на мгновение он запнулся, выдавая Фомку Маркарова — своего дружка и почитателя, о котором умолчал прошлый раз.

— Маркаров? — удивился Дыкин.

Митька кивнул.

— И сам таскал, и часовых отвлекал...

— Зер гут, — проговорил Фальге, похлопав его по плечу. — Отшень хорошо.

Митька с облегчением вздохнул, заискивающе улыбнулся. Страх отступил. Снова воскресла надежда. В глубине его души шевельнулось какое-то неприятное чувство, напомнившее ему о том, что предал совсем невинных ребят. Но оно тут же исчезло, смятое ликующим криком плоти: он жив! Он будет жить!

Когда Родька Изломов, придя с работы, увидел раскрытые двери, он лишь проворчал: «Что-то разгорячилась моя хозяюшка». Но, ступив в сени, заволновался: и ведущая в комнаты дверь была распахнута настежь, на полу — наслеженно, всюду куски грязи, отпечатки кованых сапог.

— Мариула?! — позвал Родька. Метнулся по комнатам, выскочил во двор...

Потом бежал назад в Алеевку, семь верст без отдыху. Ввалился в комендатуру.

— Жинку отдай! — Он навис над Фальге — лохматый, с седеющей всклокоченной бородой, в ухе, качаясь, поблескивала серьга, взгляд — обезумевший, устрашающий. — Отдай жинку, — прохрипел.

Опасность, нависшая над Мариулой, страх потерять любимую родили в нем необузданную ярость, заставившую замолчать все остальные чувства. Перед ним был враг, забравший, выкравший у него самого дорогого человека. И им управляла одна-единственная мысль: вернуть свободу своей подруге, матери своих детей, возлюбленной.

— Отдай! — повторил он грозно.

Фальге потянулся к револьверу. И тогда Родион схватил его за грудки, приподнял со стула.

Изловчившись, Фальге выхватил парабеллум, но выстрелил, когда Родька ударил его по руке. Револьвер выпал. Родька свалил коменданта, прижал К полу, жарко дыхнул в искаженное страхом лицо:

— Отдай! Слышишь, ты... Не то — удушу.

Его большие, пропитанные медной окисью и оловом руки потянулись к горлу Фальге. Он видел только это горло с безобразным кадыком. И не видел, как в кабинет вбежал, привлеченный выстрелом, солдат, как занес над ним приклад карабина...

Потом он лежал в шатре, его хмельная голова покоилась на теплых коленях, тонкие медлительные пальцы знакомо зарывались в его бороду, оглаживали лицо. И ему не хотелось открывать глаза.

— Я не смог тебя увести, Мариула, — прошептал Родион.

Пальцы дрогнули и заскользили быстрей.

— Забрать отсюда и увести, Мариула.

— Тебе больно. Ты молчи, Родя.

— Я не сумел, Мариула. И я во всем виноват.

Теперь он понял: в такой борьбе нельзя стоять в стороне. Ведь подходил к нему Анатолий, заговаривал, звал в бой. Не послушал его. Думал, не тронут, если не ввяжется в драку. А драться надо было. Только так, только защищая свою землю, можно отстоять и личное счастье. Как поздно он это понял!..

— Я не сберег тебя, Мариула...

Ее ладонь легла на его губы.

— Молчи. Тебе, наверное, больно.

Шепот. Тяжкие вздохи. Стоны. Камера полна ожидания, надежд, отчаяния...

— Так у тебя радость, Афоня? — допытывался Кондрат, семеня рядом с Афанасием Глазуновым. — Говоришь, зять сбег?

Шли они с работы. Афоня тяжело ступал, взвалив на плечи обрезок негодной шпалы. На растопку захватил. Шли по железнодорожным путям. Здесь всегда подсыхает раньше чем в поселке.

— А как же дочка? — продолжал Кондрат.

— Замолч, балаболка. И так тошно, — проронил Афоня.

— Нет, ты погляди, каков стручок, — удивленно сказал Кондрат, — Хотя бы мужчина видный был. Плюгавое, мыршавое, ноги еле волочит...

— Та отож, — согласился Афоня, тяжко вздохнув.

Кондрат начал его успокаивать:

— Ты токи не суши мозги, не спрымай близко к сердцу. Кажут ведь: любовь зла — полюбишь и козла. Може, хто еще и подхватит твою Нинку. — И тут же, по своему обыкновению, перевел на другое: — Чул, Афоня, мальцов заарестовали? Тех, что посылки таскали. Щось готовится. Токи и делают, что хватают, хватают. Аптекаршу Федотову кинули в подвал. Мужик у нее русский был, а сама евреечка. Совсем не похожая на ихнюю нацию. Так ведь дознались. А еще раньше цыганку Родькину прихватили. Кажут, Гитлер и цыган сничтожает. Кинулся Родька выручать — самого посадили.

— Дурак Родька, — сказал Афоня, — Из-за цыганки влип.

Кондрат возмутился:

— Очумел! Будто цыганка не человек. Да коли хочешь... Ты вот порешь Нюшку, а он свою и пальцем не тронул.

— Ха! — воскликнул Афоня. — Что ж то за любовь, как ни одного зуба не выбил и ребра не сокрушил? Моя Нюшка еще и обиделась бы. Не зря же кажут: «Люби жену, как душу, а тряси, как грушу».

— «Кажут, кажут», — передразнил его Кондрат. — Темные кажут. Справжняя любовь не потерпит мордобоя... Не для таго она табор покинула и пошла за Родькой, детей ему нарожала. Такую тронь — вольным ветром улетит, потому как гордая стихия в ней заложена. Може, Родька, и любит в ней эту гордость и вольницу. А ее — под замок.

— Ну и поберегся бы, — сказал Афоня. — Чего на рожон полез? Все одно не выручил.

Кондрат вздохнул.

— Эх, Афоня, Афоня... Да коли б твою Нюшку схопили б, чи не кинулся бы?

Навстречу им шел Фомка Маркаров.

— Земля репнула — черт выскочил, — проворчал Кондрат. — Власть.

— Стой, дядя, — приказал Фомка Афанасию. Повел взглядом на его ношу. — Где взял?

— Как жа, забыл у тебя спросить, — сердито ответил Афоня.

— Чего присипался к человеку? — вмешался Кондрат. — Той шпале в минувшую пятницу сто лет было. Гляди, одна порохня.

— Тебя не спрашивают, — отрезал Фомка. И к Афоне: — не не говоришь, скажешь Дыкину.

— И скажу! — воскликнул Афоня. — Скажу, каких идиотов у себя держит.

— Афоня, не заводись, — предостерег Кондрат. — Токи не заводись, бо сам не знаешь, куда тая стихия повернет.

Но Афанасий уже не мог остановиться. Переложив шпалу на другое плечо, заторопил Фомку:

— Идем-идем. Я тебе сделаю втык. Ишь, паразит, гнилая чурка ему...

— Приказано задерживать, кто тащит, — перебил его Фомка. — Понял?

Снова вмешался Кондрат:

— Так то, може, кого другога. А у него же зятюха был немец.

— Видали мы таких зятьев, — осклабился Фомка.

— Ну-ну, погодь уж, погодь, — твердил Афоня. — А морду таки набью.

Фомка шел позади Афони, придерживая карабин за эрзац-ремень. В отдалении держался Кондрат. Он видел, как те вдвоем вошли в здание полиции, и решил подождать Афоню.

Дыкин провожал коменданта, приходившего проверить, как охраняются арестованные. И вдруг дорогу преградил им какой-то верзила.

— Что такое? — раздраженно проговорил Дыкин.

Из-за спины Афони показался Фомка.

— Задержал на путях, господин начальник, — доложил он. — Домой нес.

Афоня снял с плеча свою ношу, прислонил к стене.

— Поглядите, куда она годится? Дерьмо. Барахло. А этот ублюдок...

— О, пльохо, — не дал ему договорить Фальге. — Это есть... воровать. Отшень пльохо.

Дыкин сказал часовому у камеры:

— Отвори.

Часовому и Фомке не составило особого труда затолкать растерявшегося Афоню в камеру. Дверь захлопнулась. Афоня барабанил по ней с другой стороны и кричал, совсем потеряв голову:

— Товарищ комендант! Она же гнилая! Никуда не годна! Товарищ комендант!..

Повернувшись к Дыкину, Фальге усмехнулся:

— Как это у вас... «Тебье товарищ бриянский серый вольк?» — И обратился к Фомке: — Отшень молодец.

— Стараюсь, — сказал Фомка.

Дыкин что-то шепнул коменданту на ухо.

— О! — Фальге закивал. — Понимайт.

Фомка вытянулся.

— Оружие в порядке? — спросил Дыкин.

— Так точно!

— Ну-ка, посмотрим, — н взял у Фомки карабин, передал коменданту, снова обернулся к Фомке. — Значит, посылки таскал? Так-то служишь, хамло?.. — И тут же приказал часовому: — Отвори.

Тот послушно исполнил приказ. Дыкин шагнул к Фомке и страшным ударом вбросил его в камеру.

32

Дмитрий Саввич помнил указание пользоваться рацией по своему усмотрению только в очень серьезных случаях. Подпольный центр беспокоился о том, чтобы ее не засекли. По этой же причине и график выхода в эфир часто менялся. Но его сообщения успевали попасть к сроку без излишней спешки. Касались они в основном продвижения войск противника по железной дороге. Ясногоровка — узел. От нее ответвляются несколько направлений, что, естественно, затрудняет наблюдения за продвижением эшелонов. Алеевка же является первой станцией на пути поездов, идущих к фронту. Видимо, это обстоятельство и определило основную задачу алеевского подполья — всеми наличными силами оседлать транспорт, как выразился Мозговой.

Что ж, Фрося и Анатолий со своими людьми давно определились по назначению. Немало сделали. Теперь и Семену наконец удалось пристроиться путевым рабочим. Нынче приходил, докладывал.

Семен нравится Дмитрию Саввичу. Сообразительный, смекалистый. А было, что едва не пришлось от него отказаться. Семен самовольно стрелял в Маркела Сбежнева. Произошел серьезный разговор.

С тех пор многое изменилось в поведении Семена. На пользу пошли внушения. Стал более дисциплинированным, подтянутым. Вот только по-прежнему горяч. Сегодня пришел с предложением сделать налет на полицию, освободить задержанных. У Дмитрия Саввича тоже болит душа: ни за что страдают мальчишки. Среди арестованных есть и взрослые. Он их всех знает. Но просто сказать: налет. Гарнизон в Алеевке сильный. Полиция... Вполне может случиться так, что и заключенных не выручишь, и подполье погубишь.

Только что, дождавшись своего планового выхода в эфир, Дмитрий Саввич переговорил с Центром. Последовал приказ воздержаться от поспешных, неосмотрительных действий. Обещали прислать нарочного. Причем посыльный явится к «старикашке». Это была кличка Маркела Сбежнева. А он, Дмитрий Саввич, или «механик», как к нему обращаются в передачах, должен предупредить Маркела. Встреча состоится в его доме.

Дмитрий Саввич обесточил рацию, прикрыл глаза, собираясь с мщелями. Его несколько обидело такое распоряжение. Обычно Мозговой приходил к нему. А тут вдруг... Правда, было сказано, что посыльный прибудет с грузом. Может быть, из-за этого груза такое принято решение. «Гость» самого старосты, естественно, менее подвержен опасности. Всякое может быть. Дмитрий Саввич уже убедился в том, что даже очень странные указания всякий раз имеют определенный смысл.

В тот же вечер Дмитрий Саввич навестил Маркела. Передал ему пароль, отзыв. Договорились, как обставить встречу.

Посыльный не заставил себя ждать. Он прибыл на следующий же день. Приехал на возу, загруженном мешками с пшеницей.

Маркел позвал Зосима, наказал ему:

— Беги одним духом к Дмитрию Саввичу. Скажи: батя на стопку водки кличет.

А посыльный, едва покончив с формальностями, заспешил сгружать. Отвалил на сторону верхние мешки, потянул на себя один из нижних.

— Сидором Михайловичем меня звать, — торопливо заговорил. — Подсоби, Маркел Игнатьевич.

Маркел сразу почувствовал: будто зерно, а вес не тот — больно тяжеловат.

— Мины, взрывчатка, — пояснил прибывший.

— Я так и подумал, — отозвался Маркел. — Грыжей почуял.

Три мешка сволокли в клуню, прикрыли разным драньем. Остальные оставили на возу.

— Так-то надежней, — отдышавшись, проговорил Сидор Михайлович. — Надеюсь, тебя трусить не будут?

— Разве хвост тащишь? — забеспокоился Маркел.

— Вроде благополучно. Только на въезде к вам прицепился полицай. Аусвайс потребовал. Мешки щупал. Я у него спрашивал, как проехать к вам.

— Гришка небось.

— Документ у меня в порядке. Молоть зерно везу. А вот чем-то ему не понравился. Думал уже, что за нож придется браться.

— То ядовитая сволочь.

— Между прочим, для людей мы с тобой кунаки по допру, — входя в дом, шепнул Сидор Михайлович.

Мария, накрывавшая стол, растерянно ответила на приветствие гостя. Она всегда страшится прихода незнакомых людей: не беду ли принесли?

Вскоре пришел Дмитрий Саввич. Сразу же узнал возницу, в свое время доставившего рацию, и несколько разочаровался, потому что ожидал встретить Мозгового. Сели за стол. Теперь Дмитрий Саввич мог лучше разглядеть посыльного. У него были крупные черты лица, левая бровь прочерчена старым голубоватым шрамом, и кожа вокруг него осыпана такими же голубоватыми вкраплениями. Такие следы оставляют попавшие под кожу порох или уголь. Судя по рукам, тоже испещренным голубоватыми метками, скорее всего это был уголь. Дмитрий Саввич пришел к заключению, что перед ним шахтер.

— Между прочим, — заговорил Сидор Михайлович, — интересуетесь своей крестницей — Пыжовой?

— Как же, как же! — подхватил Дмитрий Саввич.

— Неважны у нее дела. Полное нервное истощение. Переправили через линию фронта. Может быть, подлечится.

— Выпьем, что ли. — Маркел поднял стопку. — Сидим у неначатого стола. Негоже так.

Они выпили, закусили.

— Так что вы здесь надумали, товарищи? — откладывая вилку, спросил Сидор Михайлович.

Дмитрий Саввич изложил суть дела. В заключение сказал:

— По всему видно — готовится расправа. Жаль мальцов. Только начинают жить.

— Чем вы располагаете?

— Очень малым.

— Значит, идете на провал, заведомо зная об этом?

— А что делать? Мы не можем равнодушно ждать, пока их перестреляют.

— Мне кажется, вы не совсем правильно поняли меня, — проговорил Сидор Михайлович. — Центр вовсе не против вашего стремления освободить задержанных. Но только не ценой подполья! Подумайте. Особо не мешкая, разработайте план. Посоветуемся. Будет приемлем — и мы поможем.

На крыльце, на веранде послышались твердые шаги. Отворилась дверь.

— Можно, Маркел Игнатьевич?

Маркел пьяно откинулся к спинке стула, раскинул руки, загорланил]

— А-а, дорогой Филипп Макарович! Прошу к нашему шалашу!

Дыкин быстрым взглядом окинул комнату, стол, компанию.

— И вы здесь? — удивился, встретившись взглядом с Дмитрием Саввичем.

— Так из-за него же и праздник! — шумел Маркел. — Дочку на ноги поставил. Не доктор — золото! На тот радостный случай дружок лагерный заявился. Вместе срок отбывали. Знакомься, Филипп Макарович, с Сидором да садись к столу. Эй, Мария, принеси еще посудинку!

Из-за спины Дыкина выглядывал Гришка Пыжов.

— Ну, что скажешь? — сердито повернулся к нему Дыкин.

— Так ведь по внешности будто рудничный, а бумаги...

— Ай, сопля, — рассмеялся Маркел. — Ты хоть чул про Шахтинское дело? Не чул?

— Слышал, наверное, — вставил Сидор Михайлович. — В школе небось изучал.

— Ты, Сидорок, молчи, — продолжал Маркел. Хмыкнул: — «Изучал». Мы с тобой ту политграмоту своей шкурой постигали на Беломорканале. А ему, балбесу, втолковывать надо. — И Маркел уже вовсю — будто и в самом деле успел опьянеть — насел, напустился на Гришку:

— Ты что, не видел, балбес, куда Сидорок коней правил?! У тебя ж он пытал дорогу ко мне! Ты мне, значит, недоверие выказываешь?! А в кого стреляли? Може, в тебя? В Маркела стреляли!

— Зачем этот разговор за столом, — деликатно вмешался Дмитрий Саввич.

— Верно, доктор, дорогой ты мой! — подхватил Маркел. — Вот только еще ему слово скажу. — Повернулся к Гришке: — Помоги Сидорку определить к Ремезу зерно на помол. Потом приходь: прощение будешь у нас просить. — Он запнулся, махнул рукой: — Ладно. Все же одно доброе дело сотворил — Макаровича к нам вытащил. Зачитываем это тебе. А зараз — брысь с глаз...

Дыкин отказался от угощения.

— Извините за вторжение, — сказал он. — Но со слов Пыжова я заключил, что над вами, Маркел Игнатьевич, снова нависла опасность, и поспешил явиться.

— Не-е, так не отпущу, — будто не слыша о чем говорил Дыкин, с пьяным упрямством твердил Маркел. — Хоть стопку выпей. За теми делами, за тою шпаной...

— Вот именно, Маркел Игнатьевич. Предложено к концу мая подготовить по этому делу материал. Времени еще достаточно. Но ведь я работы... сами знаете.

— Что ты торочишь: работа, дела... Будто оно мне надо. Ты вот пригубь. А мы с Сидорком песню заиграем. Слышь, Сидорок. Оту, что блатные пели: «Перебиты, поломаны крылья...» Здорово она у тебя получалась.

— Это можно, — согласился Сидор Михайлович.

Однако Дыкин не стал задерживаться.

— Ну, гляди, тебе видней, — наконец уступил Маркел. — Только не обижайся. Дочка у меня выздоровела, дружок сердечный пожаловал — праздную...

Он проводил Дыкина за порог, все еще играя свою первую в жизни какую-то феерическую роль. Возвратился обессиленный, опустился на стул, вздохнул, потянулся к водке. Рука его дрожала.

33

Так и не дождался Кондрат Афоню, поплелся домой, все еще надеясь, что Афоня его догонит.

— Неужто зацапали? — вслух размышлял Кондрат. — Неужто хана Афоньке? Ведь казал, казал: не заводись... Токи Родьку судил, мол, не поберегся, на рожон полез. А сам чем лучше? В тую ж халепу и вскочил.

По пути он встретил Лаврентия Толмачева. Лаврентий был выпивши.

— Хватнул уже? — вместо приветствия проговорил Кондрат.

— Чуток поправился, — охотно отозвался Лаврентий. — С утра ой как тяжел был. А тут работенка подвернулась плевая — Ремезихе деревья на плану подрезать. Походил с секатором, убрал волчки, подправил кроны. Поднесла. Выцадил — захорошело. — Глаза его блестели, на носу, щеках резче обозначились синюшно-красные прожилки. — Слышь, Кондрат, — возбужденно продолжал он, — а у тебя часом не задержалось хоть двадцать капель?

— Да, нынче не грех бы и выпить, — заговорил Кондрат. — Ради Афони. Во здравие или за упокой. Чует мое сердце — не воскресать ему. За отрезок шпалы кинули в каталажку. Сами вон скоки стран грабят, — продолжал свое Кондрат. — При всем честном народе обдирают. Самим, значит, можно.

— И не кажи, Кондратушка, — подобострастно вставил Лаврентий. — Истинные твои слова. У меня ж тоже на постое...

— Та он, чул, не так до службы, как иконы с твоей молодайки малюет,

— Малюет, — махнул рукой Лаврентий. — Уся хата обвешана. И как оно у него получается?.. Да, вот гляди. — Он достал из кармана сложенный лист бумаги, развернул. — Схож? Меня изобразил.

— Ишь ты, — дивился Кондрат. — Доподлинно натуральный Лаврушка.

Лаврентий отвел рисунок на расстояние вытянутой руки, рассматривая свой портрет, восхищенно проговорил:

— Ну, шельмец, до тонкостев схопил! Усе нутро мое тут. А? Верно? До тонкостев!

— Да уж ничего не скажешь, — согласился Кондрат. — Видно, такая стихия в нем сидит.

— Нет, надо же! — не унимался Лаврентий, любуясь своим изображением. — ичего не было на бумаге. Раз, два — и усе. Готово... Колдун, да и только!

— А живешь как? — спросил Кондрат, которому надоела болтовня Лаврентия.

— Что жизнь? Уходит она, Кондратушка. Старею... Да про нее ведь лишь за рюмкой толковать полагается.

Кондрат насмешливо скосился в его сторону.

— Не прибедняйся, Лаврушечка, Галька небось пухнуть начала.

— Баба есть баба. Хороший харч, вот и раздобрела, — попытался отшутиться Лаврентий.

— Нет, ты что же это удумал на старости лет? — не унимался Кондрат.

Лаврентий ухватился за эту спасительную мысль, рассудив, что уж лучше на себя взять жинкин грех, чем быть посмешищем в глазах односельчан.

— Дело житейское, — ответил Кондрату. — Случилось так... Тож и спрыснуть не мешает. А что у тебя, Кондратушка? — нетерпеливо спросил.

— Десь в сарае трохи было денатурата, — ответил Кондрат.

— Годится, — возбужденно проговорил Лаврентий. — Спробуєм. Политуру пил. Сквозь вату прогоню — и все в порядке. Сладостью отгоняет. Диколон пил. А денатуры не доводилось.

Кондрат вдруг обеспокоился, повернулся к спутнику, даже приостановился.

— Слышь, Лавруша, а как оно... зашпрехает? -

— Кто? — не понял Лаврентии.

— Дите Галькино?

— Чего ему шпрехать?

— От немецкого духа?.. А?

— Неужто такое могет быть?

Кондрат сдвинул плечами.

— Хай только спробует, — угрюмо буркнул Лаврентий. — На двое передеру.

— Чумной ты, Лаврушка! — воскликнул Кондрат. — Ей-ей, чумной. Оно ж безвинное — дитя!

— Ну, тогда Маркешу порешу.

— Да вроде бы он ничего. А? Лаврушечка? Сами же старостой поставили.

— Не ставил я его. Не просил хатой моей распоряжаться.

Кондрат почесал затылок и вдруг высказал опасение:

— Токи бы Ульяна нас не застукала, вот в чем стихия. Не то облизнемся мы, Лаврушечка.

А Лаврентий, сразу же забыв о своих горестях, предложил:

— Давай от соседа вскочим.

Так они и сделали. От межи — прямо в сарай, потому как у Кондрата никогда забора не было. Сам нараспашку, и подворье всем ветрам открыто. Среди банок и склянок он отыскал нужную бутылку. В ней было больше половины синеватой жидкости. Кондрат открыл пробку, понюхал, покачал головой.

— Нет, Лаврушечка, и сам не буду пить эту отраву, и тебе не дам.

— А ну, что оно за хреновина? — проговорил Лаврентий. Взял бутылку, повертел в руках, поднес к носу. Сквозь керосиновую вонь пробивался запах спиртного. Ноздри его раздулись, глаза воровато забегали.

С полки упало дырявое сито. Кондрат наклонился, поднял его, а когда обернулся, Лаврентия не было. Кондрат вышел из сарая — никого. Поспешил выглянуть со двора и увидел Лаврентия, бегущего вниз по улице.

— Стой! — закричал Кондрат. — Лаврушка, стой! Там же смерть намалевана, дурья твоя башка!

Лаврентий бежал, не оглядываясь, прижав бутылку к груди. Где только прыть бралась.

— Ну и черт с тобой! — крикнул ему вслед Кондрат, сердито плюнул, пошел в хату.

А Лаврентий, убедившись в том, что за ним не гонятся, перевел дыхание, свернул в переулок. Ему не терпелось выпить, и он искал, где бы примоститься. Устроился на выступе фундамента старой трансформаторной будки. Руки не слушались, дрожали, и он еле извлек пробку. Пил, запрокинув голову, закрыв глаза. Зубы выстукивали дробь о горлышко бутылки.

Потом он сидел, прислонившись спиной к стенке, чувствуя, как в него вселяется благодать. Для него были высшим наслаждением именно вот эти минуты начинающегося забвения. С плеч спадал груз пережитого. Исчезали горести, беды. Настоящая его жизнь казалась радостным праздником. Не менее прекрасным представлялось будущее. Он снова был молод, полон сил. В нем происходили поистине волшебные превращения, благодаря которым и окружающее виделось в каком-то радужном, сияющем свете. Серый день расцвел весенними красками. И вовсе не ветер — холодный и пронзительный — посвистывал в ветвях деревьев, а пела его душа.

Теперь Лаврентию не хватало общения с людьми. Он поднялся, нетвердо ступая, заколобродил, не выбирая дороги — по грязи, по лужам. Но так и не нашел собеседника. У него начало портиться настроение. Хмель оборачивался злой стороной. Тухли краски, еще недавно расцвечивающие все окрест. И вовсе не потому, что наступал вечер, угасал свет. Он мерк в нем, в Лаврентии, внутри, смятый навалившейся усталостью изъеденного алкоголем, преждевременно одряхлевшего тела.

Лаврентий остановился. Его покачивало из стороны в сторону, выгибало. Ноги подкашивались. В затуманенном сознании шевельнулась, видимо, давно засевшая мысль расправиться с неверной женой. И сразу же эта мысль полностью овладела им, стала единственной страстью. «Зарубаю, — мрачно пробормотал Лаврентий. — Обох зарубаю...»

Откуда и силы появились. Он заспешил домой, но спьяну двинулся совсем в противоположную сторону. Его влекло вперед, а липкая грязь удерживала ослабевшие ноги, и Лаврентий падал. Подниматься становилось все трудней. Возбуждение, вызванное приливом мстительного чувства, забрало у него остаток сил. А хмель обволакивал и обволакивал невидимыми путами его мозг, его тело. «З-зарубаю», — твердил Лаврентий, уже не зная, кого он должен зарубить и куда идет. В кромешной тьме, мертвецки пьяный, он забрел на солонцы. Не удержавшись на ногах, плашмя упал в лужу. Лицо его ушло под воду, но он не смог приподнять отяжелевшую, будто налитую свинцом голову. Дергался, захлебываясь холодной мутной жижей, пока не затих. И только пальцы, словно отыскивая что-то утерянное, еще некоторое время мяли податливую весеннюю грязь.

Галина не притворялась, не старалась казаться неутешной вдовой. Она по-христиански похоронила своего бывшего мужа и облегченно вздохнула. В ее жизнь уже давно вошел другой. Это началось еще при Лаврентии, скорее как месть ему за все обиды и беды. Но вскоре она поняла, что увлечена настоящим чувством, что не может не ответить взаимностью человеку, так бережно ласкающему ее не знавшее ласки тело.

Она все ближе и ближе узнавала Стефана. Он был чудной, этот немец. Вовсе не такой, как остальные. Вот и нынче пришел со службы, сбросил военную форму, облачился в свободную блузу, проговорил:

— Гитлер знал, как вышибить из немцев человеческое. Одел всех в униформу и приставил унтер-офицеров.

— Это ты верно, — отозвалась Галина. — Ничего человеческого не осталось. Страх один, что творят.

— Нет, ты послушай. Мне только сегодня пришло в голову... Знаешь, чем воспользовался Гитлер?

— Гитлер, Гитлер... То всем известно, что ваш Гитлер большая сволочь. А у самих-то есть головы на плечах?

— Понимаешь, как оно получилось! Взял вот этим самым обезличиванием человека. Генрих — уже не рабочий-металлист из Рура, а Ганс — не клерк, и Вильгельм — не учитель, и Фриц — не гамбургский докер, и я, Стефан Липпс, — не художник. Все мы теперь солдаты фюрера. Нам не положено думать, рассуждать...

— Что ж это ты разошелся?

— Это я перед тобой храбрый, — отшутился Стефан.

Но ему вовсе не было весело. Вся его жизнь представлялась цепью несвершившихся надежд. Кто-то вмешивался в нее, поворачивал по-своему. И так во всем. Он любил русскую девушку Олю из эмигрантской колонии. Они встречались. Она научила его своему языку. У них были общие тайны, мечты. Но Олю выдали замуж за престарелого князя и увезли. А он ушел в мир красок и светотеней вечно живой природы. И уже не мог создать свою семью... Он с самого начала не принимал всерьез всю эту национал-социалистскую дребедень, эти партайтаги и факелцуги[3] всегда был далек от политики. Когда его сверстники лихо маршировали под барабанный бой — уединялся, писал этюды. И тем не менее оказался на просторах чужой, не немецкой, земли, оторванный от родного дома, от любимой работы... Теперь он нашел свое счастье. Галина напомнила ему далекую, недостижимую Олю, ее черты лица, формы, только не юношеской, а уже зрелой красоты. К нему словно пришла вторая молодость и увлекла, закружила. Почему же сердце сжимается в предчувствии беды?

Стефан взял карандаш, бумагу и, пока Галина готовила ужин, стал набрасывать ее портрет. А мысли снова возвращались к тому, что вдруг открылось ему. Галина права: Гитлер Гитлером, но у каждого должна быть своя голова на плечах. Только в том и трагедия, что сознание немцев успели отравить ядом нацизма. А после триумфального шествия по Европе все эти бывшие рабочие, чиновники, обыватели окончательно уверовали в то, что со своим фюрером действительно непобедимы, что исключительны в своем национальном превосходстве, что им все дозволено и никакого спроса с них, безликих, не будет.

— А отвечать придется, — спустя некоторое время заговорил Стефан. — После этой пьянки будет тяжкое похмелье. Кое-кто уже начинает понимать.

— Да уж наши ни в жизнь не смирятся, — вставила Галина. — Наломали шею под Сталинградом. Еще не то будет. Побегут твои сородичи, Стефан. Побегут.

Она упорно исключала Стефана из их числа.

К концу апреля уже хорошо прогрелась за зиму настывшая земля, вздохнула полной грудью, и пошел, пошел гулять над ней весенний шум. Зазеленели травы, проклюнулись почки кленов, выбрасывая ажурную вязь молодых листьев, зацвел крыжовник, розовой дымкой окутались абрикосовые деревья, готовые вот-вот плеснуть белой кипенью.

Природа возвращалась к жизни. Ее ликующая песня слышалась в серебряных голосах жаворонков, льющихся с высокого поднебесья, и в радостно-пронзительном посвисте сусликов — обитателей подземных нор. Она жила в ласкающих лучах солнца и в бездонной синеве неба. Она угадывалась в движении животворных соков, питающих нежные побеги растений, и в беззвучном, танцующем полете нарядного мотылька...

Мариула жадно вслушивалась в эту извечную песню весенней земли. Она всегда будоражила Мариулу, будила в ней далекие, почти забытые видения.

Через плечо Родиона смотрела Мариула в степь, уже не доступную ей. А сзади, поняв, зачем их всех привезли сюда, к отвалам песчаного карьера, вопил Афоня:

— За что?! За что?!

Мариула не оглядывалась — за спиной была смерть, а ей еще так много надо сказать Родиону. Он стоял с заломанными назад, связанными руками. И она ласкала его, прижавшись к груди. Ее взор был устремлен туда, где за синей дымкой начиналась еще одна сладостная сердцу даль.

Где-то за пределами ее восприятия, разорвав путы, большой и сильный, ползал у ног Фальге, юлил скулящим щенком Афоня:

— Господин комендант! Господин комендант, отпустите меня. А? Отпустите, господин комендант...

— Перед кем ползаешь? — загремел Родион. — Встань! Не смей нас позорить!

Афоня припадал к сапогам коменданта. Фальге самодовольно поглядывал, как корчится его огромное тело, всем своим естеством отвергающее смерть.

— Молиться на вас буду, — лебезил Афоня. — Детям закажу...

Напрасно взывал Афоня. Фальге выполнял поступивший совершенно

секретный приказ, предписывающий провести акции по уничтожению тех, кто в случае отступления германских войск сможет влиться в армию противника. Поэтому задолго до намеченного срока сразу же было прекращено следствие, создававшее видимость соблюдения законности. Спешно подошли две крытые машины. Улицы оцепили. И вот через какой-то час он, Фальге, будет рапортовать о выполнении приказа.

Насладившись видом раздавленного страхом, потерявшего человеческий облик великана, Фальге дал знак. Двое солдат набросились на Афоню, пытаясь связать. И тогда он одним движением могучих плеч отбросил их от себя, разъяренным зверем пошел на попятившегося коменданта. Но достать его не смог. Фельдфебель выстрелил Афоне в голову. Тот сделал еще несколько шагов, потом упал.

Мариула ничего не слышала, ничего не видела, готовясь в дорогу, у которой нет конца.

— Так лучше, Родя, — повторила, будто советуясь. — Ведь верно?

— Да, так хорошо... Вместе.

— Я поведу тебя, Родя.

— Я пойду за тобой, Мариула.

— Но сначала я сорву эти мерзкие веревки с твоих рук.

— И я смогу обнять тебя, Мариула.

— Мы отыщем табор. Я знаю, где искать...

...Их было шестьдесят обреченных, поставленных у обрыва. Жались друг к другу подростки, выданные Митькой Гулиным. Сам он был здесь же, привезенный из больницы, чтобы быть расстрелянным вместе с ними. Смерть Афони была последним испытанием для Митьки. Его затрясло, челюсть отвисла... Тупо смотрел Фомка Маркаров, еще недавно прислуживавший своим палачам. Чуть в стороне горбилась старушка — жена Максимыча — мелко крестилась, шептала молитвы. Закрыла лицо руками провизор Федотова... Мариула и Родион стояли вместе, прижавшись друг к другу.

— Мы отыщем табор, Родя, — уверяла его Мариула. И взгляд ее, обращенный в ту, другую даль теплился надеждой. — Я приведу тебя к очагу своих отцов.

А Родион снова и снова думал о том, какую чудовищную ошибку совершил в жизни. И мучился тем, что теперь не сможет ее исправить. О, если бы раньше пришло прозрение! Он сделал бы все возможное и даже невозможное в борьбе против фашистской нечисти. А вместо этого приходится умирать, не дав почувствовать врагу свою силу.

Послышалась резкая команда, лязг металла.

— Стреляйте, сволочи! — в бессильной ярости закричал Родион. — Стреляйте! Придет и вам конец! Наступит ваш черный день! Свершится возмездие!..

Он заслонил собой Мариулу, и их скосила одна очередь. Смертельно ужалили одни и те же пули.

Потом гремели еще выстрелы. Гитлеровцы в упор добивали раненых.

А по земле шла весна. Весна сорок третьего года. И в ее дыхании уже улавливались громы летних очистительных гроз, слышались победные ритмы великого наступления.

35

Вита и Анатолий торопились так, что и не замечали прелести прозрачного летнего утра. Они немного проспали и теперь спешили, чтобы не опоздать на работу. Им вовсе не хотелось привлекать к себе внимание администрации. Вита махнула Анатолию рукой, когда он повернул в сторону механического цеха, и заспешила к конторе. Оставалось всего две-три минуты до начала рабочего дня. Сам Отто, как обычно, стоял у входа, контролируя явку конторщиков.

— О, фрау Викториа! — воскликнул он, ощупывая ее с ног до головы наглым взглядом. — Ви продолжайт медовый месяц?

— Надеюсь, я вовремя явилась, — с достоинством проговорила Вита. И прошла мимо него — стройная, пахнущая утренней свежестью.

Отто посмотрел ей вслед, что-то пробормотал угрожающе. Губы его искривила жестокая, злорадная ухмылка.

Вита видела, как он пошел к цехам — плотный, низкорослый. Она сменила воду в графине, высыпала из пепельницы окурки, смахнула тряпкой со стола, подоконников. Вита вела делопроизводство. Но начальник ввел в ее обязанности убирать кабинет. И прежде чем садиться за бумаги, приходилось браться за тряпку и веник.

Справившись с уборкой, Вита вышла в приемную и углубилась в дела. Время шло, а начальник не появлялся. И она радовалась этому. Потом послышались тяжелые шаги, громкая немецкая речь. Вошли Отто и солдат — длинный, тонкий, как жердь, в лихо заломленной пилотке. Отто молча указал на нее пальцем. Солдат шагнул к Виктории, резко схватил за руку, выдернул из-за стола.

— Ком, ком! — тыча в спину автоматом, приказал ей.

И она пошла, даже не успев испугаться, — так неожиданно все это произошло. Уже на улице она вдруг подумала о том, что ее разоблачили, каким-то образом узнали о листовках. Может быть, и пишущую машинку нашли?

Солдат вел ее по железнодорожным путям — растерянную, испуганную, теряющуюся в догадках. Они все дальше углублялись в товарный парк. «Значит, не в полицию, не в комендатуру, — промелькнуло у Виты в голове. — Но тогда куда же?..»

Вскоре она увидела солдат, стоявших у поезда. Там же были комендант и начальник полиции. Ее толкнули в один из товарных вагонов, где уже были девушки, молодые женщины. Дверь с визгом и грохотом закрылась, щелкнула накидная петля. Ошеломленная Вита только теперь поняла, какая ей уготовлена участь. Она прислонилась к стенке вагона и заплакала — горько, безутешно. А те, остальные, согнанные с хуторов, схваченные в шахтерских поселках, уже не плакали. И не успокаивали ее, зная по себе, что никакие утешения не помогут, что слезы высохнут и станет еще невыносимей от гнетущей тяжести.

Поезд дернулся, застучал колесами все быстрей, быстрей. Вита ощутила себя беспомощной былинкой, уносимой в неизвестность...

Только к вечеру узнал Анатолий о случившемся. Он готов был кричать, выть от боли. Но тут же им овладела ярость.

Анатолий вернулся в депо, взял трехгранный шабер, остро заточил его, сунул в карман. Убедившись, что Отто в конторе, долго бродил вокруг да около, высматривая, где бы занять позицию. Дорожка от конторы вела в депо. А из него в поселок надо было проходить мимо инструменталки. Анатолий решил, что лучше всего укрыться именно здесь.

Уже стемнело, а он все ждал. Посматривал на светящиеся окна кабинета и ждал, дрожа от нетерпения.

Потом свет погас. Анатолий спрятался за выступом стены, крепче сжал в руке шабер, затаил дыхание. Его настороженный слух уловил потрескивание гравия под чьими-то ногами. Анатолий осторожно выглянул, с трудом различил в темноте приземистую фигуру. Все отчетливей шаги, все ближе... Ближе... Пора.

Анатолий замахнулся. А в следующее мгновение совсем рядом увидел испуганные глаза Иоахима, и невольно отпрянул. Шабер выпал из его руки.

— Вы? — еле выговорил. Стоял, покачиваясь, точно пьяный. Ладонью провел по лицу, словно пытаясь стереть с него какую-то невидимую пелену, глухо проговорила

— Я — я мог вас убить.

— Идьем, Анатоль, — увлекая его за собой, взволнованно сказал, Иоахим. — Идьем...

36

Трудновато Семену Акольцеву в путейской бригаде. Оно, конечно, особых знаний и специальной подготовки для того, чтобы орудовать — киркой, ломом, кувалдой и гаечными ключами, не требовалось. Но физически выматывало основательно. Семена это не страшило. Главное — выигрыш был несомненный. Весь товарный парк оказался под контролем внимательных, ничего не упускающих глаз. Семен пользовался каждой возможностью, чтобы выводить из строя вагоны, стрелочные переводы. Уже дважды ему удавалось приладить к паровозам мины замедленного действия из тех, что передал Центр. А потом видел, как одну, менее пострадавшую от взрыва машину, перегонял толкач в Ясногоровское депо на ремонт.

Нынче Семен заметил, как из прибывшего состава высадилась большая команда офицеров-летчиков и заняла дом в ряду других жилых, ныне пустующих строений, примыкавших к железнодорожным путям. Аэродрома в Алеевке не было. Напрашивался вывод, что их задержали какие-то непредвиденные обстоятельства.

Потом прибывали еще поезда с войсками, вооружением. Их отводили на запасные пути. К вечеру образовалась пробка.

Еле дождался Семен конца работы. Помчался к Дмитрию Саввичу.

— Вот бы сейчас долбануть! — возбужденно заговорил, едва они остались одни, — Восемь эшелонов. Представляете!

Дмитрий Саввич повел на него строгим взглядом. В эти последние дни, после того, как немцы, опередив подполье, внезапно вывезли и уничтожили заключенных, он как-то заметно осунулся, стал злее.

— Ну-ка, без эмоций, — сурово проговорил. — Докладывай толком.

Однако Семену трудно было успокоиться.

— Скопилось восемь эшелонов, Дмитрий Саввич! — взахлеб начал рассказывать. — Забили весь товарный парк. Наверное, впереди что-то произошло, какая-то заминка. Дальше их почему-то не пускают. Вот сообщить бы своим. По рации. А? Вызвать ребят, чтоб гахнули. А?

— Стоящее дело, — сразу же согласился Дмитрий Саввич. — Попытаюсь связаться.

Семен понимал, что ночью в товарный парк не удастся пробраться, тем более — осуществить задуманное. У эшелонов похаживали часовые. Пришлось подыскивать поблизости иное место. Он затаился во дворе рядом с домом, где разместились следовавшие на фронт летчики. Двор и окружающие его приземистые постройки были заброшены. До войны здесь помещались мастерские службы, ведающей эксплуатацией и ремонтом принадлежащих железной дороге жилых домов. Семен осмотрелся. Вокруг было достаточно всякого способного гореть хлама. Ему не составило особого труда стащить его на две кучи в противоположных концах двора. И когда все было готово, через разбитое, зарешеченное окно столярки стал наблюдать, что делают непрошеные гости. Гитлеровские асы, безнаказанно бомбившие английские города, видимо, без особого энтузиазма ехали к новому месту службы. Миновала для них сладкая жизнь. Это Семен, за время оккупации кое-что почерпнувший из немецкого языка, понял по отдельным доносившимся до него высказываниям. Офицеры кутили. Только шнапс, очевидно, и поддерживал их боевой дух. Слышался пьяный галдеж, патефонная музыка. В плохо зашторенных окнах Семен видел спесивые лица врагов, мундиры, увешанные железными крестами. Перед ним были заслуженные убийцы. Неспроста им даже в пути создают комфорт. Вот и здесь оборудовали помещение для ночлега.

Скрипнула дверь. Вышел один из них, представителей высшей расы. Рука Семена потянулась к нагану, но наткнулась на стеклянную флягу с керосином. Их две прихватил Семен, сразу вспомнивший, почему он здесь.

— Держись, Семен. Держись, — зашептал яростно. — Не будь дураком. У тебя есть поважнее дело.

Он заставил себя покинуть наблюдательный пункт, боясь сорваться. Тем более все чаще стала скрипеть дверь. Видно обитатели дома готовились ко сну.

— Ваше счастье, гады, — зло цедил Семен. — Не могу сейчас заняться. Не имею права. А то бы навсегда прислал.

Патефон умолк. Постепенно утихли голоса. Наступило самое томительное время ожидания. Семен взглянул на часы, нервно поежился. Оставалось еще двадцать пять минут. А затем... затем он должен указать, куда сбрасывать бомбы. Иного выхода не было. Нужен сигнал с земли, световой ориентир, заметный издалека. Такое условие принял по рации Дмитрий Саввич и заверил «Анюту», что все будет сделано.

Дмитрий Саввич сразу же отверг предложение Семена воспользоваться карманным фонариком. Он мог и отказать в самый ответственный момент, и не было полной уверенности в том, что его слабый свет увидят с большой высоты, но главное, — возрастала опасность для самого Семена попасть под бомбовый удар. Этого Дмитрий Саввич не простил бы себе. Потому и остановились на кострах. Так и доложили руководству: сигнал — два костра, выложенных параллельно железнодорожным колеям, объект — южней в непосредственной близости. Расчет был и на то, что свет от возникших пожаров позволит вести прицельное бомбометание.

Семен вслушивался в ночь. Его все больше охватывало волнение: прилетят?.. Нет?.. И как все это произойдет?! Он не может разжечь костры преждевременно, потому что они выдадут себя и тогда, чтоб их не погасили, придется вступить в драку. Но если тянуть до последнего, успеет ли сделать это? Не опоздает?

Истекали последние минуты оговоренного времени. Семен уже было подумал, что ничего не произойдет. Но в этот самый миг его слуха коснулся отдаленный мурлыкающий звук. Вскоре он перерос в гул. Этот гул приближался, нарастал.

Как хорошо, когда все приготовлено загодя. Теперь ему осталось лишь разбить флягу на ворохе хлама и чиркнуть спичкой. Взметнулось пламя. В следующее мгновение запылал и второй костер. Гул уже был над головой — мощный, грозный. Семен кинулся прочь, а его настигал зловещий, захлебывающийся вой. Где-то за спиной раздался страшной силы взрыв. Семена толкнуло воздушной волной, он упал, поднялся, снова побежал через сад зимнего клуба — дальше, дальше от огненного смерча, от разбушевавшейся смерти. Бомбы рвались упруго, с резким громовым треском, как грозовые разряды. Но Семен уже был вне опасности.

— Что, схлопотали?! — ликовал он. — Вот вам «жизненное пространство», фашистское отродье. Вот вам за погибших мальчишек!

Семен свернул в базарный переулок, незаметно подобрался к явочной квартире. На условленный стук сразу же приоткрылась и закрылась за ним дверь.

37

Неделю уже ходили по своим десятидворкам десятские, выгоняли стариков, женщин, подростков рыть противотанковые рвы. Собирались на солонцах с лопатами. Оттуда — к месту работы. Шли молча, угрюмо, медленно выбираясь из яра, будто похоронная процессия. Полный день им копать землю под палящим солнцем. Лишь полчаса на перерыв — перекусить. И снова долбить глинистую почву. Вдоль рва похаживали два солдата из комендантского взвода, покрикивали: «Шнель, шнель арбайтен!»

Почти каждый день здесь появлялся комендант — посмотреть, проверить продвижение работ. Фальге тоже хмурый и злой, как эти изнуренные тяжелым трудом люди, только причина тому иная. Еще недавно он торжествовал: на юге удалось остановить противника, укрепиться на правом берегу Миуса, командование предприняло грандиозное наступление центральной группировки войск в районе Орла и Курска. Но последние сообщения повергли его в уныние, ошеломили. Русские смяли бронированную армаду, разгромили атакующих и сами перешли в наступление. Летняя кампания проиграна. Видимо, ожидается отступление и на юге, если к нему приезжали представители командования и военнные инженеры, указали, где сооружать заградительные линии. О, Фальге прекрасно понимает, что означает приказ строить оборонительные рубежи в своем тылу. Он требовал от своих подчиненных не давать спуску тем, кто увиливает от работы. Затем, нервно постукивая стеком по голенищам высоких сапог, усаживался в пролетку и мчался на следующий объект.

А люди изнемогали. Каждое утро перед выходом на работу Маркел обходил собравшихся, выслушивал жалобы, присматривался. И всегда своей властью оставлял дома нескольких наиболее слабых односельчан. Большего он не мог сделать. Так или иначе, а противотанковый ров севернее Крутого Яра был объектом, закрепленным за крутоярцами. Вот и изворачивался Маркел.

К нему-то и решил пойти Кондрат Юдин выручать свою старуху. Приходит она с работы и валится пластом, не в силах ни согнуться, ни разогнуться, ни рукой двинуть.

Он быстро добрался к усадьбе Маркела Сбежнева, увидел его из-за плетня, окликнул:

— Маркел Игнатыч, выдь на минутку!

— Кто там? — Маркел обернулся. — А, Кондрат... Входи.

Кондрат бочком протиснулся в калитку.

— Мое нижайшее тебе, Маркел Игнатыч, — заговорил, сдергивая картуз с головы, — То ж я сгадывал, как тая хворь зовется, когда мозга за мозгу заходит и начисто память отшибает. А как ступил к тебе на подворье, одразу осенило — шклероз. Так ото я гадаю: чи не шклероз у меня? Будто выклал кресало из робы. Ан, выходит, не выкладал...

— Присаживайся, Кондрат, — ригласил его Маркел. — Давно не виделись. Живешь то-как?

— Что жизнь? Жизнь — копейка. И не оглянулся, как дружков-приятелей растерял. Один по одному ушли: Харлашу паровоз передавил, Лаврушка спился, в луже утоп, Афоню — расстреляли... Сам остался. — Кондрат затеребил редкую бороденку, заморгал часто-часто. — Сирота...

— Ну, какой ты сирота? — воскликнул Маркел. — Жинка есть, дети.. Все честь по чести.

— Баба, она и есть баба, — ответил Кондрат. — Мужику мужское обчество требуется. Бывает, шкалик надо перекинуть, аж кричит. Тут баба не помощник. Не-е.

— Как Ульяна?

— А что Ульяна? — напыжился Кондрат, забыв и думать о цели своего прихода. — Ульяна у меня бой-баба.

Их разговор прервала жена Маркела.

— Маркеша, иди есть! — позвала его. — Остынут вареники.

Маркел недовольно обернулся на ее голос.

— Ты что, Мария, не видишь гостя? А ну, тащи сюда свои вареники.

Кондрат и не мечтал о подобном угощении. Сбил огонь с «козьей ножки», торопливо высыпал в кисет недокуренный самосад.

— Давно не едал таких красавцев, — возбужденно проговорил, потирая руки. — Ух ты ж! С вишнями!

— Ешь, ешь, — пригласил его Маркел.

— Вишня и у нас уродила, — продолжал Кондрат. — Да токи клятые вареники без муки не получаются.

— То так.

— Слышь, Маркел Игнатыч, — выплевывая косточки, осмелев, продолжал Кондрат. — Ты там к начальству ближе. Не чул, когда они уже побегут?

— Пока держатся, — осторожно ответил Маркел. — С чего это ты взял?

Кондрат хитро подмигнул ему, мол, не проведешь, небось уже и самолеты залетают, дескать, разбомбили же команду летчиков и скопившиеся на станции воинские эшелоны. Знали, когда и куда кидать бомбы. До беса фаршу намололи... Значит, кто-то сообщил... И иногда тихими ночами отдаленный гул слышен... А Маркелу сказал:

— Щось забегали постояльцы. Забегали, кажу.

— Укрепляются.

Их слуха коснулся глухой самолетный гул. Он приближался, нарастал. Послышалась пулеметная очередь. Кондрат и Маркел поспешно вышли из-за стола, запрокинув головы, уставились в небо.

— Гляди, гляди! — возбужденно заговорил Кондрат. — Трое на одного. Собаками кидаются... А наш! Наш каков! Востроносый, быстрый! Щось таких раньше не было.

Краснозвездный самолет то взмывал, то устремлялся вниз. За ним, как гончие, мчались «мессеры». Сделав мертвую петлю, истребитель оказался на хвосте у заднего «мессера». Последовала короткая очередь — и самолет с черными крестами задымился, перевернулся через крыло, беспорядочно кувыркаясь, стал падать.

— Ага! Ага! — закричал Кондрат. — Так тебе и надо, ядрена вошь!

В чистом предвечернем небе, освещенные сбоку уже уходящим солнцем, самолеты резали простор ослепительными молниями, будто в демонической пляске сближались, пересекали друг другу пути, чтобы устремиться в разные стороны и снова сойтись, а скороговорка пулеметов воспринималась как ругань, как воинственные кличи противников.

— Так его! Так! — возбужденно вскрикивал Кондрат. — Молодчина! Ну-ка, дай им разгон!

Второй фашистский самолет, оставляя за собой шлейф черного дыма, пошел на снижение. Позади него развернулся купол парашюта. Но оставшийся «мессершмитт» изловчился занять угрожающую позицию.

— Берегись! — в величайшем смятении крикнул Кондрат, не замечая, как стиснул плечо Маркела. — Берегись, сынок!..

— Отверни, отверни в сторону, — подсказывал Маркел, будто голос его мог быть услышан.

И какова же была их радость, когда самолет в самом деле отвернул, стал забираться ввысь, развернулся, лег на встречный курс.

— Стреляй же, стреляй, — шептал Маркел.

Но стрелял лишь противник.

— На таран наш пошел, — выдохнул Кондрат. — Ух, голова отчаянная. Ты гляди...

— Та помолчь! — сердито, досадливо прикрикнул Маркел, необорачиваясь, нетерпеливым движением сбросив со своего плеча руку Кондрата.

Истребители мчались навстречу с нарастающим ревом. Казалось, неминуемо столкновение. Но в последний момент фашистский пилот бросил машину в пике, при этом успев выпустить прицельную очередь.

— Ах ты, боже мой! — невольно вырвалось у Марии. Она стояла на крыльце и тоже видела, как загорелся самолет с красными звездами на крыльях.

Подбитая машина потянула в степь за байрачек. От нее отделился темный комочек. «Мессершмитт» спикировал на него, выпустил очередь и ушел в сторону Югово.

— Пропал малый, — тяжко выдохнул Кондрат. — Пропал сокол. Если и пуля не задела, — расшибется.

— Геройски дрался, — проговорил Маркел. — Вечная ему память и слава.

Но над падающим летчиком раскрылся парашют.

— Нет, не было ему такой стихии — расшибиться! — возбужденно, радостно воскликнул Кондрат.

Маркел безнадежно махнул рукой.

— А что толку? Небось все одно схватят. Куда ему деваться?

Будто в подтверждение его слов по улице, поднимая пыль, промчались к околице два мотоцикла с колясками, облепленные солдатами.

— Помогай ему, матерь божья и Микола-угодник, — проникновенно сказал Кондрат, всем сердцем желая удачи неизвестному воину. — Може, и пронесет беду? Може, схоронится? Тут абы стемнело скорей. Верно. Маркел?

Маркел молча закивал.

Они еще поговорили, строя предположения — удастся ли летчику скрыться. Потом Кондрат засуетился, заспешил.

— Так я пойду. Покедова, Маркел Игнатыч. Покедова, Мария. Спасибо вам превеликое.

Маркел проводил его до ворот, распрощался. И, уже отойдя от калитки, вдруг окликнул Кондрата:

— А чего приходил, хоть убей, не уразумел.

— Во-во! — подхватил Кондрат, поспешно возвращаясь. — Я ж кажу, шклероз одолел... Хотел я, Маркел Игнатыч, чтоб ты попустил мою старуху. Нет у нее никаких силов землю рыть.

Маркел позвал жену, что-то шепнул ей, и она поспешно ушла в дом. А сам повернулся к Кондрату.

— Это ты мне уже задачу и задал, — сказал ему. — Много таких. Всех не освободишь. Была бы послабей, куда ни шло. Сам же кажешь — здорова.

— То так, — согласился Кондрат. — Токи доканает Ульяну той ров.

Маркел понизил голос:

— Пусть она к Дмитрию Саввичу сходит.

Кондрат посмотрел на него вопросительно.

— Больных не трогают, — пояснил Маркел. Он уже не одному втолковывал эту мысль. И всегда Дмитрий Саввич находил у них болезни. — Може, и у нее какая хворь. Откуда нам знать? — убеждал он Кондрата. — Доктору то лучше ведомо. Только к самому надо итить. К самому...

Вернулась Мария, сунула в руки Кондрата чем-то до половины наполненную наволочку. Кондрат растерянно перевел взгляд на Маркела.

— Держи, — сказал Маркел. — Там немного муки. Пока не отошла вишня, пусть и Ульяна вареников налепит...

Кондрат расчувствовался, двух слов не мог связать. Кое-как поблагодарив, пустился домой, не чуя под собою ног... А тревога о том неизвестном летчике продолжала жить в нем. Он представил на его месте своего Геську, который где-то вот так же дерется с врагом, и ощутил почти физическую боль.

— Щасти тебе, сынок, — пробормотал, как молитву.

38

Он надеялся уйти — летчик со сбитого «ястребка». Но нынче все было против него. И там, в воздухе, когда кончились боеприпасы, и здесь, на земле. Враги нагрянули, едва он успел отстегнуть лямки парашюта. Пришлось залечь в промоине, оставленной на склоне балки потоками весенних-вод и дождевыми ручьями. Отстреливался до последнего патрона...

Связанный стоял пленник перед Фальге, презрительно щурился, слушая переводчицу, А Клара Георгиевна, впервые взглянув на него, ощутила какое-то необъяснимое волнение. Она говорила вслед за комендантом фразу за фразой, о том что герр комендант знает цену мужеству, что он восхищен бесстрашием советского аса, что преклоняется перед его воинским подвигом и как рыцарь уважает рыцарство в противнике.

— Очень лестно, — заговорил задержанный глуховато, с хрипотцой.

Клара Георгиевна вздрогнула. Что-то неуловимо знакомое послышалось в его голосе: интонации, тембр...

— Однако спросите у него, — продолжал летчик, — не теряет ли он рыцарское достоинство, разговаривая со связанным.

Фальге распорядился снять с него веревки.

— Эти неотесанные солдаты... — перевела вслед за ним Клара Георгиевна. — Им недоступно понимание таких тонкостей... Видимо, я не ошибся, назвав вас асом. Вы так молоды, а уже в звании капитана... Но при вас не оказалось документов, и я не знаю, с кем имею честь разговаривать.

— Обойдется, — насмешливо проговорил пленный. — Так и передайте: у меня нет особого желания знакомиться..

Фальге крякнул, закурил.

— Отшень хорошо, — проговорил медленно, угрожающе. И вдруг взвился в крике: — Номер части?! Дислокация?!

— Вот это уже, как говаривал мой батя, иной коленкор. С этого бы и начинал. Да только все равно облизнешься.

Фальге повернулся к переводчице, так как с его знаниями русского языка не смог понять этот ответ. Клара Георгиевна невольно смягчила сарказм, прозвучавший в словах пленного, сказав, что командиры Красной Армии не имеют права разглашать военную тайну.

— Если он рыцарь, должен понимать, что задает дурацкие вопросы, — добавил летчик.

— Отшень хорошо, — повторил Фальге. Кивнул стоящим у двери солдатам, что-то приказал им — коротко и резко. А пленнику сказал: — Сейчас будет это... как оно... — И даже обрадовался, вспомнив: — Крутить рога. — Недобрая улыбка искривила губы Фальге. — Будем подождать, фрау Клара, — самодовольно проговорил он, раскуривая сигарету.

Допрос пленных не входил в обязанности Фальге. Согласно инструкции он должен переправлять задержанных в Югово, где ими занимаются представители абвера. Но Фальге не мог упустить случая показать свою власть. Он знает, что начальство не будет против, если лишний раз «пощекотать» врага. К тому же он физически не выносил смелых людей. Может быть, потому что сам в глубине души был трусом. И для него было высшим удовольствием сломить противника, увидеть в его глазах страх, мольбу о пощаде... Только редко, очень редко удается ему насладиться таким зрелищем. Но уж этот капитан наверняка запросится. Почти мальчишка...

У Клары Георгиевны разболелось сердце. Вспомнился пропавший без вести муж. Он тоже был приземистым, как этот пленный летчик. И их сходство поразило ее. Она даже вообразила... Но тут же отбросила эту странную мысль. Нет-нет, ей легче думать об утерянном сыне как о давно погибшем. К этой боли она уже привыкла, сжилась с ней. И все-же где-то в подсознании долгие годы продолжает теплиться горькая своей беспомощностью надежда еще встретиться с ним — затерянным среди людей, живым и невредимым... Пленный летчик разбередил ей душу. Она невольно подумала, что, наверное, такой же по возрасту сейчас ее мальчик, как этот гордый светловолосый, светлоглазый юноша, к которому прониклась необъяснимой симпатией.

А пленный лежал на заплеванном полу камеры — зверски избитый, в беспамятстве. Он защищался, как мог. Но их было четверо верзил.

И они его смяли. С него сорвали комбинезон, сапоги, гимнастерку, он лежал в изорванной, окровавленной нижней сорочке, казалось, без признаков жизни. Но он не умер. К нему снова пришла, как приходила в бредовые ночи детства, молодая и, наверное, красивая женщина. Лица ее он никогда не видел. И лишь аромат, исходящий от нее, напоминал о чем-то далеком, давно утерянном. Она всегда уходила, так и не показав своего лица. А сейчас обернулась к нему, и он увидел печальные глаза переводчицы. Она звала его за собой, почему-то называя Геней. Да, он отчетливо услышал это чужое имя, обращенное к нему, Герасиму Юдину.

Потом видение исчезло. Гулко, тревожно забилось сердце и сразу же наполнилось болью, от которой он очнулся. Болело все тело, и он понял, что эта боль вернула его к жизни.

Нет, он не мог лежать у ног обступивших его врагов. Превозмогая слабость, поднялся, готовый стоя принять смерть. Но его подхватили под руки и снова привели на допрос. Он увидел взгляд переводчицы, будто прикованный к его обнаженной груди. Глаза ее расширились, как у безумной. Она вскрикнула и лишилась чувств.

— Эти женщины... — пренебрежительно проворчал Фальге. — Они готовы падать в обморок даже при виде резаного петуха.

Клару Георгиевну вынесли. Фальге обернулся к пленнику.

— О, как тебя рисовали! — восхищенно воскликнул. — Годный мама не сможет узнавать... — И не без иронии продолжал: — Конечно, ты будет молчать.

В голове у Герасима шумело. Во рту пересохло. Он еле держался на ногах. И все же нашел в себе силы на издевку врага ответить насмешкой:

— Угадал. Я «будет молчать».

— Отшень хорошо, — закивал Фальге. — Но это есть цветочек. Ягодка будет завтра. Отшень кислый ягодка. Абвер не знает «не хочу говорить». Абвер знает развязывать язык...

— И абвер облизнется, — хрипло проронил Герасим.

39

К сараю, куда бросили на ночь пленного летчика, пробрался Семен Акольцев. План операции был дерзкий, но единственно возможный. Обсуждая его, Дмитрий Саввич сказал, что промедлить, — подыскивая иной, менее опасный вариант, значит упустить благоприятный момент.

Наступило самое подходящее время приступать к делу. Семен выглянул из-за угла сарая. Часовой, попыхивая сигаретой, стоял вполоборота к нему. И тогда послышались торопливые шаги. К комендатуре быстро шла Фрося. Часовой обернулся к ней, окликнул. Фрося остановилась, взволнованно сказала, что ей нужен герр комендант.

— Все хорошенькие фрейлен хотчет комендант, — засмеялся часовой. — Я может заменить коменда...

Семен нанес ему удар ножом. Другой рукой зажал рот. Подбежала Фрося, выдернула из дверной ручки лом, который служил запором, вошла в сарай. Следом за ней Семен втащил уже обмякшее тело часового, снял с него автомат.

Герасим не верил своим глазам. Все происходило будто во сне. Он слышал тяжелое, прерывистое дыхание неизвестных людей. Какая-то девушка увлекла его за собой, шепнув: «Держись за меня». А он не мог быстро идти. Все его тело пронзала боль. Они с трудом обогнули саран, шли по канаве, по каким-то огородам в кромешной тьме августовской ночи. Надвигалась гроза. Может быть, последняя летняя гроза. Потом их догнал парень. Девушка сердито упрекнула его: «Где ты запропастился?» Он молчал, подхватил его, Герасима, под другую руку. И снова шли. Временами Герасиму казалось, что он теряет сознание. И все же шел, сбивая в темноте босые ноги. Он не мог вдохнуть полной грудью, и ему не хватало воздуха. Он готов был упасть и лежать без движения, наслаждаясь покоем, просто покоем. Но его спасителям некогда было задерживаться. И они влекли его дальше. Упали первые капли дождя — крупные, теплые, не принесшие свежести. Прокатился отдаленный гром...

Потом их окликнули. Герасим хорошо слышал этот грубый окрик: «Кто тут шляется по ночам?» Им надо было убегать. А он не мог бежать. И тогда парень сказал девушке: «Веди его. Ты знаешь куда. Я вас прикрою, задержу Гришку. Только поторопись...» Она была сильная. Однако ей трудно было его поддерживать. И они шли как пьяные. Позади началась перестрелка. А у самого его уха звучал вздрагивающий шепот: «Потерпи еще немного. Ты же герой. Вот. Вот так. Уже близко...» Он еле преодолел пролом в кирпичной стене. Устала и девушка. Стояли, прислонившись друг к другу.

Дождь усилился, зашумел в листве, освежил лица. И снова она, эта безжалостная девушка, заставила его идти. Они пробрались сквозь заросли маслины, разросшейся вдоль стены. Колючки исцарапали его. Именно это болевое ощущение подсказало ему, что он уже бывал здесь и так же натыкался на острые шипы, когда спасался бегством от больничного сторожа, не дававшего им, мальчишкам, лакомиться терпковато-сладкими плодами.

Они были в больничном саду, в самом глухом углу, где стоит морг. Взрослые называли это мрачное островерхое строение часовней, а мальчишки — мертвецкой и обходили десятой дорогой. Говорили, будто на чердаке мертвецкой живет филин, и кого он увидит, на того накличет смерть...

Это в глубине сознания, вне участия Герасима возникали ассоциации, воскрешая забытое. Сам он уже не управлял собой, своими чувствами, своим телом. Он не потерял способности воспринимать окружающее, но оно заволакивалось туманной дымкой.

Как ни странно, девушка привела его к мертвецкой, когда-то вызывавшей в нем страх и отвращение. Их встретил мужчина, отворил двери. И едва они вошли, над ними словно раскололось небо. Вспышка молнии осветила помещение, выхватила из темноты очертания неподвижно лежащего человека, завернутого в белое. Девушка испуганно вскрикнула. А мужчина сказал: «Мертвых бояться нечего. Они уже не сделают зла. Мертвецы будут оберегать живого...» И опять Герасим лишь зафиксировал эти слова. Они не вызывали в нем удивления. У него не возникло никаких вопросов, хотя он старался вникнуть в смысл сказанного.

Стены мертвецкой вздрагивали от громовых разрядов, позванивали стекла окон. Дождь уже хлестал вовсю. Шквальный ветер то затихал, то ошалело набрасывался на все, что мешало его вольному бегу. И тогда стонали деревья, гремел на крыше надорванный лист жести, а в окна будто кто-то бросал и бросал пригоршни мелкого гравия.

В отблеске молнии вырисовался мужчина, встретивший их. Он настороженно высматривал кого-то, ждал... И вдруг растворился в вертящейся темноте. Герасима стошнило... Потом его сознания коснулся удивленный и, как ему показалось, радостный возглас: «Бог мой! Ведь это Геська!» Возглас доносился откуда-то издалека. И снова воцарилась тишина. Звуки исчезли. Герасим слышал, как они угасали. Но вскоре появились вновь.

Герасим открыл глаза. Он лежал в каком-то подземелье, тускло освещенном автомобильной фарой. Шнур тянулся к аккумуляторной батарее. На столе, сколоченном из неструганых досок, стояли рация, приемник, рядом с ними — пишущая машинка, лежали какие-то книги... И пахло лекарствами. Голова его была забинтована. Грудь тоже. Он шевельнулся, застонал. «Наконец-то, — услышал голос мужчины. — Что ж это вы, молодой человек, так пугаете нас? Ну-ка, посмотрите на мой палец...» Герасим старался выполнить это требование, как делал не раз на медицинских комиссиях — и во время призыва в армию, и в летной школе... Тогда он слышал одобрительное: «Так. Хорошо. Отлично...»

А этот человек водил пальцем вправо, влево, все проделывая, как и те, другие врачи, но молчал и хмурился. Герасим обеспокоился. «Значит, не допустит к полетам», — промелькнула тревожная мысль. Однако он тут же успокоился, поняв, что все это происходит во сне. Вот и его недовольный экзаменатор удаляется, теряет очертания, как обычно происходит в сновидениях. И конечно, это не о нем, не о Герасиме, его последние слова: «Не знаю. Не могу ручаться. Пять сломанных ребер и сотрясение мозга. Удивляюсь, как он смог дойти...»

Дмитрий Саввич ушел к себе, оставив возле Геськи Фросю. Долго ворочался в постели, теряясь в догадках, что случилось с Семеном. «Неужели схватили? Неужели не удалось оторваться?..» Он только-только забылся в тяжелой дреме, как прибежала взволнованная Гуровна, сказала, что его требуют в больницу.

Пришлось подниматься, оказывать помощь двум гитлеровцам и Гришке Пыжову. От Гришки он и узнал о гибели Семена.

— Пленного летчика выкрали, — казал Гришка.

Дмитрий Саввич, перевязывающий его простреленную руку, сделал вид, что не верит ему.

— Ну? Не может быть.

— «Не может», — хмыкнул Гришка. — На меня же напоролись. Остальные ушли, а Акольцев ляпнулся.

— И много их было? — будто между прочим поинтересовался Дмитрий Саввич.

— Черт его знает, — кривясь от боли, проговорил Гришка. — Темень — хоть глаз выколи... Наверное, человек пять. Этот отстреливался, Семен. Тут немцы подоспели. Окружили. Троих он уложил. Ну, а последнюю очередь пустил себе в грудь...

...Перед рассветом Дмитрий Саввич отнес в подземелье еду, сказал Фросе:

— Никуда ни шагу. Отсиживайся.

40

Фальге неистовствовал. Поистине черной для него была эта ночь. Он потерял четырех солдат. Двое ранены. Бежал пленный. Следы беглеца исчезли. Единственный, у кого можно было выколотить признание, кто мог бы приподнять завесу над тем, что произошло ночью, убил сам себя. А эти идиоты, подчиненные, не сообразили схватить его живым.

Он уже учинил разнос фельдфебелю, пригрозил отдать под суд, если беглец и те, кто помогал ему, не будут найдены.

Из его кабинета пробкой вылетел начальник полиции Дыкин — злой, с побагровевшим носом и налившимися кровью глазами. Он не считал себя виновным в том, что произошло. Пленник находился не в ведении полиции. А комендант, этот,самовлюбленный хам, хочет найти козла отпущения. Но нет. Он, Дыкин, сумеет за себя постоять. Пусть приезжает начальство, и он скажет, как распустил Фальге своих подчиненных, как нарушаются требования караульной службы.

А перед Фальге стоял следующий посетитель — крутоярский староста Маркел Сбежнев.

— Герр комендант, — говорил Маркел — Прошу вас отметить старательность моего участкового Григория Пыжова.

— Потчему? — раздраженно спросил Фальге. Он, конечно, понимал: полицай оказался на голову выше его соотечественников. Ему даже пришла в голову парадоксальная мысль о том, что предатели ненавидят свой народ гораздо больше, чем враги-иноплеменцы. Вот и этот хлопочет, чтобы подлость была вознаграждена. — Потчему, я спрашиваю, если упустили пленного? — повторил Фальге, сердито уставившись на Маркела.

— Ну, в этом нет его вины, — сказал Маркел. — Он выследил партизана, поднял тревогу, получил ранение...

В кабинет протиснулся Петро Ремез. Видно, у коменданта он был своим человеком. Фальге кивнул ему, спросил:

— Что у тебя?

Ремез замялся, явно не желая говорить при свидетелях. Но Фальге бесцеремонно бросил:

— Оба одинаковые. Выкладывай.

— Фроську Пыжову надо прощупать, герр комендант, — нерешительно подсказал Ремез. — Сдается мне — не таскалась она с Сенькой Акольцевым. Только дым пущала. А воловодилась. Небось, неспроста. Прощупать бы ее...

Фальге глянул на Маркела.

— Это можно, — поспешно согласился Маркел. — Не помешает.

Ремез выскользнул из кабинета, а Маркел продолжал:

— Зараз мы с Гришкой ее накроем, чтоб шито-крыто. А вы уж сами с ней побалакаете.

— Отшень хорошо, — одобрительно проговорил Фальге. — Тащите ее сюда.

— А вы герр комендант, не забудьте о Григории Пыжове, — напомнил Маркел. — Для примера надо бы отметить. Остальные лучше служить будут...

Он знал, что Фрося в безопасности, но теперь спешил предупредить Антониду, чтоб уходила из Крутого Яра или затаилась в надежном месте.

...В воздухе ощущалось приближение осени. Уже не летняя свежесть послегрозового утра врывалась в открытую форточку. Фальге тупо смотрел в окно. На нем промокший плащ, сапоги, облепленные грязью. С ночи он на ногах. А какой толк? Его уже запросили о сбитом летчике, скоро приедут за ним. Что он скажет? Сбежал? Не смог укараулить?..

— Ах химмель![4] — простонал Фальге. Он подумал о том, что теперь ничто его не спасет. Определенно, загонят на передовую. Здесь, в тылу, не рай. А там и вовсе теряются последние шансы уцелеть.

За его спиной приоткрылась дверь, печальной тенью вошла Клара Георгиевна. Не случайно ее поразило сходство этого юноши с мужем, и голос его показался знакомым. Не случайно прониклась к нему симпатией, близко к сердцу приняла его беду. В ней говорил инстинкт матери. Да-да. Она пыталась прогнать эту мысль, показавшуюся ей странной. Но в глубине души верила, верила в чудо. И оказалась права. Достаточно ей было увидеть родимое пятно у ключицы, чтобы понять: сын. Ошибиться она не могла. Сколько раз целовала это маленькое пятнышко, эту расправившую крылья птицу, видя в ней знамение счастливой судьбы своего ребёнка.

Она уже просила Фальге пощадить Геннадия, ее так неожиданно найденного мальчика. Он отказал. Но еще не поздно. Этой ночью она не сомкнула глаз. Все обдумала. И вот, слава богу, успела.

Фальге резко обернулся к ней, и она увидела дикий, уничтожающий взгляд.

— Герр комендант, — залепетала испуганно. Просительный, заискивающий тон никак не соответствовал тому, о чем она заговорила: — Вы не имеете права, герр комендант. Он сын дворянина. Вы должны его отпустить...

Фальге заговорил по-немецки, однако она не могла понять его. Это был поток ругани. Но почему он заявляет, что она смеется над ним, издевается?

— Не понимаю, — растерянно проговорила Клара Георгиевна. — Мне ли смеяться? Не понимаю...

— Он убежал! — выкрикнул Фальге. — Ты помогал ему!

— Убежал? — переспросила Клара Георгиевна. — Это правда? — Она вдруг поняла, что Фальге не шутит. — О герр комендант! — воскликнула в порыве неудержимой радости. — Я знала, что вы добрый, герр комендант! Это вы отпустили моего мальчика... — Ее давно угасшие глаза теперь сияли. И вся она преобразилась. — Да-да, — твердила, обезумев от счастья. — Это вы... вы... Я чувствовала...

Он выстрелил в ее смеющееся лицо, в глаза, удивленно, недоумевающе встретившие смерть.

41

Никто не ожидал такого молниеносного развития событий. Всего неделю назад крутоярцы услышали отдаленный гром канонады, совсем не подозревая, как близок час освобождения. А это пришел в движение Миусфронт. Массированный артиллерийский огонь, бомбовые удары с воздуха протаранили, смяли оборонительные укрепления гитлеровцев. Советские войска рванулись в прорыв, вышли к легендарной Саур-могиле, и открылся перед ними край седых терриконов и гордых людей, земля героическая и многострадальная. В едином порыве устремились воины вперед, тесня, сметая ожесточенно сопротивляющегося противника. Поездами, на машинах, пешком драпали те, кто пришел сюда два года назад с мыслью навечно завоевать эту землю. Схлынула мутная волна, унеся с собой грязную пену — предателей, спасающихся от гнева народа.

Не попользовались гитлеровцы противотанковыми рвами и окопами, вырытыми у Крутого Яра и Алеевки. Выбитые из Югово, покатились, не задерживаясь, на Гришино, к Днепру, стараясь оторваться от преследователей, уже напуганные окружениями, «котлами», «мешками»... А вместе с ними исчезли Дыкин, Гришка Пыжов. Побросав в бричку самое необходимое, съехали со двора Ремезы, оставив новый дом, обстановку, домашний скарб... Степанида с дочкой придерживали узлы, а Петро хмуро и озабоченно шел рядом, зажав в кулаке вожжи.

Совсем недавно началось наступление на Миусе, а в Крутом Яру и Алеевке уже Советская власть. Об этом узнал весь мир, прислушивающийся к приказам Верховного Головнокомандующего Советской Армии.

Москва салютовала доблестным войскам, освободившим Донбасс.

У комендатуры — красноармейцы, еще возбужденные марш-броском и быстротечным боем. Они вовремя подоспели. Им удалось уничтожить и захватить в плен нескольких гитлеровцев-поджигателей. Но в перестрелке погибло двое товарищей. Их похоронили в парке, воздав последние воинские почести. И вот теперь солдаты, окруженные ребятней, дымили цигарками.

— Зна-а-комые места, — растягивая слова, говорил молодой боец, устало привалившийся к крылечку. Застарелый шрам в углу рта обезобразил лицо, делая его не по годам суровым.

— Ты что же, Кирюха, и здесь бывал? — спросил здоровяк в обгорелой пилотке, по всему видать — заводила и шутник.

— Бы-вал, Николай. Бы-вал.

— Во, неугомонный.

Боец, названный Кирюхой, снял с груди автомат, бережно положил рядом. Зазвенели две медали «За отвагу».

— А ты ду-умал, я всю жизнь те-эхником был? Это уже по-отом. А сначала бро-одяжил.

— Уркаганил, что ли? — скосился на него рыжеусый ефрейтор.

— Безродный я, — отозвался Кирилл. — Ма-альцом промышлял по станциям, чтоб с го-олоду не сдо-охнуть. К вольнице привык. Из деэтприемников бегал, глу-упый. А все же не дали про-опасть.

— Ишь ты, — качнул головой рыжеусый. — Я в семье рос и выше семилетки не поднялся.

— То оттого, что старшинки над тобой не было, — усмехнулся Николай. И вдруг воскликнул: — Глядите, братцы, каков Аника-воин к нам пожаловал!

Тщедушный, сухонький дедок важно выступал позади тучного, обмотанного проволокой пленника, подталкивая его в спину паровозной пикой.

— А кто тут за начальника будет? — деловито осведомился он. — Примай трохвей.

— Эй, старина! — окликнул его Николай, — Как же ты ухитрился такого борова скрутить?

Кондрату лестно.

— Это он еще схуд, — отозвался, поигрывая шельмоватым взглядом. — Два дни на декохте... — И скомандовал: — Хальт! — Пленник остановился. — Цюрик! — И эта команда была исполнена. — Фор! — не унимался Кондрат. И, довольный, заметил: — Усе понимает.

Красноармейцы засмеялись. А Кондрат увлекся, демонстрируя выучку своего подопечного.

— Хенде хох! — приказал.

Грянул хохот, потому что пленник силился выполнить и эту команду, но безуспешно.

— Дядя Кондрат! — выкрикнул Ленька Глазунов, подталкивая своего дружка Зосима Сбежнева. — Руки-то у него связаны!

— А и верно, — озадаченно почесав затылок, согласился Кондрат. Но тут же оживился, повернулся к пленнику. — Кажи, сучий сын, что будет с вашим хвюрером? Токи честно.

— Гитлер капут! — с готовностью ответил тот.

И опять зрители этой сцены рассмеялись. А Кондрат самодовольно проронил:

— Усё знает...

— Только, наверное, до ветру не просится, — ввернул Николай. — Что-то дух от него несвежий. Верно, Кирюха?

— Ве-эрно, Николай, — подтвердил Кирилл. — Мо-отня мо-окрая.

Кондрат сочувственно взглянул на солдата.

— Эк, милый, как тебя зашибло. Никак контузия вдарила? Та стихия...

— Нашего Кирюху никакая контузия не возьмет, — перебил его Николай. — То он сроду такой.

Не прав был Николай. Заикаться Кирюшка стал после того, как на всем ходу поезда упал между сцеплениями вагонов его корешок, такой же бездомный урка, Грак. Потому и сказал Николаю:

— Не зу-убоскаль.

Конечно, у Кондрата и в мыслях не было, что перед ним старинный Гераськин дружок, бывший беспризорник Кирюшка Чмур. Давнишний рассказ Герасима выветрился из головы. Сколько времени прошло с тех пор! А тут еще этот Николай своего добивается.

— Где ж ты его накрыл, Дядя? — спросил, кивнув в сторону задержанного.

Давно не было у Кондрата таких благодарных слушателей. Свернул «козью ножку», пыхнул дымом:

— Я, сынки мои, ще врангелевцев потрошил. Не впервой супротив врагов мне итить... Этога в депо прихватил, как на черных работах я там был. Хвамилию не пытал, а звать его Отто. Ну, туды-сюды. Гляжу, забегали цивильные деру давать. А этот — хамиль-хамиль из депо, значит, к поезду трусит...

— Ты, дядя, покороче, — нетерпеливо заерзал на крыльце щеголеватый сержант. — По-военному: раз-два — и готово.

Кондрат обиженно умолк, запыхтел «козьей ножкой».

— Дядя Кондрат коротко не умеет, — снова вмешался Ленька Глазунов.

— Не получается у него коротко, — подтвердил Зосим.

Кондрат недовольно проворчал!

— Теперь и не знаю: казать чи не казать...

— Рассказывай, батя! — воскликнул Николай. — Здорово у тебя выходит. Будто в театре.

— Ты часом не с Дону? — осведомился рыжеусый ефрейтор. — Схоже гутарншь. Може, земляк?

— Ды нет, не доводилось бывать у тех краях, — отозвался Кондрат. — Мы местные...

— Давай, жми, — загалдели ребята.

Кондрат приосанился.

— Тож гляжу, значит, поспешает смыться, — продолжал свой рассказ. —  у меня ж, братцы, револьверта нет! Подхватил на изготовку пику, что под ногами валялась, да к пузу ему. Загнал в угол. Где ни возьмись, ще один немец — Иохим, — на свой манер произнес Кондрат трудное для него имя. — Мастер. Ну, думаю, труба. Удвох они меня и прикончат. Когда глядь, а этот самый Иохим за проволоку и ну вязать своего начальника. Той, значит, белькочет щось по-своему, слюной брызгает. А Иохим, знай, пеленает его да приговаривает: «Гитлер — капут. Нацист — капут».

— Поди ж ты! — воскликнул рыжеусый ефрейтор. — Свой свово?!

— Э-эх, — корил его Кондрат. — В политграмоте, видать, не дуже силен. «Свой свово», — передразнил. — А таго не разумеешь, что Иохим рабочега классу человек, а той начальник — хвашист, скотина. Отак мы его и скрутили, ветошью рот забили, ще и тряпкой замотали, чтоб языком не вытолкал. Да в инструментальный ящик под верстак запхали. Еле втиснули. Отож он там дневал и ночевал, поки фрицев выбили. Схуд.

Кондрат вскрикнул, кинулся наперерез Анатолию Полянскому, который, откуда-то появившись, подхватил брошенную пику и устремился на попятившегося в ужасе Отто. Кондрат вовремя отвел удар.

Подоспели красноармейцы, отобрали у Анатолия пику, оттащили от пленника.

Анатолий вырывался, кричал:

— Пустите! Я убью его, гада!

— Заспокойся, — начал уговаривать его Кондрат. — Каждый свое получит. От суда не уйдет.

— Убью! — кричал Анатолий. — Сам убью!!!

На крыльцо вышел майор.

— Что происходит? Почему крики?!

Перед ним вытянулся сержант.

— Пленного хотел парень убить, товарищ майор!

— Какого пленного? Какой парень?..

Вперед вышел Кондрат.

— Так что, товарищ майор, это мой пленный. Начальником был у нас в депо. Сука, звиняйте на слове, каких мало. Молодайку вот его, — кивнул в сторону Анатолия, — в Германию спровадил. Токи поженились...

— Верно, сука, — жестко проговорил майор. — Ну-ка, Беспрозванный, — окликнул солдата с рваной губой, — проводи его ко мне.

— А вы не сможете с ним разговаривать, товарищ майор, — сказал Николай.

— Это еще почему?

Вмешался Кондрат, виновато проговорил:

— Вы уж звиняйте, товарищ майор. Мой недогляд. В штаны он, та-го... опростался.

Майор почесал за ухом.

— Отведите в сарай, — распорядился. — Да развяжите...

...Гоголем возвращался Кондрат домой. А там его ждала новая радость. От стола поднялся Герасим, пошел ему навстречу.

— Гераська!... — завопил Кондрат не своим голосом. Повис на нем. — Гераська... сынок...

Измученная, продрогшая, с дитем на руках возвратилась в Крутой Яр Настенька Колесова. Ступила на порог родного дома, сказала обеспокоенной матери:

— Я не вернусь к нему.

Пелагея как стояла, так и опустилась на скамью, осенила себя крестом. Ведь совсем недавно, перед войной, вышла замуж Настенька. Окончила институт, привезла какого-то парня, тоже педагога, сказала:

«Мы расписались. Это мой муж».

Благословила их Пелагея, прошептала:

«Слава те господи».

Одобрила выбор дочери. С радостью приняла зятя. Еще бы, ученый, обходительный. Не чета Сережке Пыжову. Знает, знает Пелагея: встречалась с ним Настенька, переписывалась. Да, хвала творцу, образумилась, не «вкачалась» в разбойный пыжовский род. Потому так радушно и привечала молодоженов. А они погостили с недельку, уехали к месту работы — в Югово. И вот, на тебе, пришла. На позорище и осмеяние!.. Каково ей, матери, людям в глаза смотреть? Как перед отцом небесным отчитаться за свое чадо неразумное, преступающее божеские заповеди?.. Вот оно, безбожие, до чего доводит. Только нет, теперь уж Пелагея не будет молчать. Сердито уставилась на дочку:

— Это ишшо што за повадки от мужа бегать?

Настенька завозилась с дитем, сдержанно ответила:

— Не муж он мне больше.

— Ты гляди, какая распушшеность! — возмутилась Пелагея. — Вчора была замужем, ныне — сама по себе... Ты же не кошка обшшиианная!

— Не вернусь, — упрямо повторила Настенька. — Хватит, натерпелась...

— Господь терпел и нам велел, — назидательно сказала Пелагея.

— То его дело, — отозвалась Настенька. — А я не намерена терпеть.

Пелагея затряслась от возмущения, негодования.

— Не кошшунствуй! — гневно вскричала. — Прокляну!..

Заплакало дитя. Настенька развернула его, из пазухи вынула другую пеленку — в пути сушила на себе — начала пеленать, приговаривая:

— Пташка моя милая, дорогая кровиночка моя, прогоняет нас бабушка, не нужны мы ей... — астеньку валили усталость, пережитое. Уходила она из Югово под бомбежкой, бежала среди пожарищ, пряталась в водосточных канавах, пила из луж и поила дождевой водой свою чумазую замарашку, которой не хватало молока. — Сейчас, радость моя, — продолжала Настенька. — Сейчас запеленаю и пойдем...

— Иди-иди, — недобро заговорила Пелагея. — Повертайся до мужа. Прошшения попроси. Може, примет... — Из-за плеча дочери взглянула на дитя и, будто оборвалось у нее что-то в груди, заголосила, запричитала: — Куды пойдешь, кобылица ты норовистая? Ах, господи! Загубит душу нехрешшенную, безвинную. Ты ж погляди, светится уся, такая худюшшая! Да в гроб же крашших кладут!.. — Оттерла Настеньку, склонилась на ребенком. — Унучечка ты моя болезная. Совсем охляла. И духу нет голос подать. — Взяла на руки вместе с одеялом, наказала Настеньке: — Ставь греть воду. Обкупаем. Мяты нашшипли в огороде...

Потом Настенька сидела умытая, причесанная, наслаждаясь теплом, покоем. У груди она держала свою Аленку — порозовевшую после купания, завернутую в чистую холстину.

— Что ж ты удумала, доченька? — вздохнув, проговорила Пелагея. — Дитю ведь отец нужон.

— Только не такой, мама.

— Чем же он тебе не вышел? Прошшелыга? Выпивоха? Бабник?

— Все вместе.

— Сама ведь глядела, — укорила Пелагея.

— Сама... — Она помнит, как ее пронзила боль, когда прибежала Люда и показала Сережкино письмо. В нем он сообщал, что встретил хорошую девушку и собирается жениться. Как, в отместку ему, тут же приняла предложение уже второй год безуспешно добивавшегося взаимности однокурсника. Она попала в большую семью бывших крепких хозяев, где неукоснительно поддерживались домостроевские устои, как младшая невестка, обязанная всем угождать. Ее «засмыкали», задергали. Одна среди чужих, она растерялась, пала духом. И не нашла поддержки у него, своего мужа. Более того, он загулял. Загулял, когда она понесла, когда ей было особенно тяжело... — Сама, — тихо повторила Настенька, прогоняя от себя эти внезапно нахлынувшие горькие воспоминания. — Винить некого.

— Ох, грехи мои тяжкие, — вздохнула Пелагея. — Что ж теперь будет?

— Ничего, мама, не пропадем. Специальность у меня есть. Воспитаю...

— Може, замиритесь?

Не открывая глаз, Настенька свела брови к переносице:

— Никогда, мама. Никогда!

Только теперь Галина по-настоящему узнала, что значит терять любимого человека. До последнего времени в ней жила надежда сохранить Стефана. Ведь после той войны оставались же в их краях австрияки и немцы, обзаводились семьями, растили детей, работали. Почему же ее дитя, еще не родившись, обречено на сиротство?..

— Ты не убивал, не убивал, Стефан. Я знаю, ты не виноват! — словно в беспамятстве твердила Галина.

Стефан поглаживал ее лицо, волосы, заглядывал в испуганные глаза.

— Я понимаю тебя, Галинка. Могу понять... Только дело вовсе не в том, убивал ли я. Охотно ли шел на войну. Я пришел на вашу землю солдатом. Пришел с оружием, как те, которые убивали и убивают сейчас... За зло должно быть возмездие.

Стефан остался, хотя и мог уйти, бежать с отступающей армией. Он воспользовался первой же возможностью выйти из грязной игры, в которую был вовлечен насильно и которую никогда не одобрял. А теперь шел крутоярскими улицами, поддерживая тяжелую, на сносях, убитую горем Галину, говорил:

— Береги дитя. Если останусь жив, вернусь. Обязательно вернусь.

Встречные останавливались, смотрели им вслед: одни — сочувствуя

Галине, другие — осуждая ее. А возвращающийся со станции Кондрат Юдин, куда он ходил проводить Герасима, уехавшего на фронт, увидев при всей форме Стефана, сначала опешил. Потом сообразил, что все это значит, загорланил:

— Ай да молодец, Галька! По-нашенски! Безо всякога оружия полонила немца! Такога красавчика прихватила! Что то значит — бабская причандалля!.. — Уже продолжая дальше путь, по своему обыкновению рассуждал вслух: — Да-а, Галька. Отчаянная ты баба. Таго у тебя не отнять. Да токи схватишь веселога до слез. И Стефану твоему не позавидуешь. Не-э. Оно хоть и не чуть было, чтобы людям вредность чинил, а все ж доведется ответ держать. Больно многа кровей пролито. Вот в чем стихия.

Об этом же думал и Стефан. Он понимал, как огромны злодеяния его соотечественников, был убежден, что любая, даже самая жестокая кара, которую он, Стефан Липпс, должен с ними разделить — справедлива и оправдана. Ему все трудней было скрывать овладевавшее им беспокойство, тревогу. И все же он шел, шел сам навстречу пугающему неведомому.

Жиденько, монотонно звонил единственный колокол церквушки, созывая паству на молебен. Зная, что может оказаться перед запертой дверью дома, Фрося ускорила шаг. Но она опоздала. И бабка Пастерначка, и мать уже ушли. Фрося присела на крылечко, задумалась. И как часто у нее бывает, мысли приходили самые неожиданные и разные. Сначала она думала об Андрее. Провожая его на войну, Фрося даже не представляла себе, что он может погибнуть, пропасть, бесследно исчезнуть. Само понятие о смерти было отвлеченным, не касающимся ни ее, ни Андрея. Теперь, после двух лет оккупации, она знает, как до обидного просто смерть вырывает из среды живых свою очередную жертву. Погиб Семен Акольцев. Зарыты в карьере шестьдесят человек. Убиты в схватке с врагами воины, освобождавшие Крутой Яр, Алеевку... Сколько их, защитников Родины, каждое мгновение косит война!

И Фросе стало страшно за Андрея. Однако она и сейчас почему-то уверена в том, что Андрей жив, что с ним ничего не случится. Какой-то внутренний голос постоянно убеждает ее в этом. И ей остается ждать встречи с любимым. Вернее, делать все от нее зависящее, чтобы приблизить День Победы.

Потом Фрося думала о брате своем — Егорке. С начала войны от него нет никаких вестей. Еще при немцах прошел слух, будто Егор участвовал в танковом рейде на Гришино. Слышала Фрося об этом отчаянном рейде. Большой урон нанесли врагу промчавшиеся по его глубоким тылам бронированные машины. Но кончилось горючее, боеприпасы, и весь отряд был разгромлен. Вот тогда, говорят, видели раненого Егора среди военнопленных. Так ли это? Или, может быть, кто-то обознался?..

Вспомнилась Елена. Где она теперь? Что делает? Они расстались со слезами на глазах. Но глаза Елены уже не были пустыми, заледенелыми, как тогда, в первые дни после гибели Тимофея. Она нашла в себе силы возвратиться к жизни.

Опять обозвался церковный колокол, созывая прихожан. Он не гремел набатом. В нем звучал стон. Фрося раздраженно повела плечами: давнишний спор с отцом Феодосием обернулся не в ее пользу. Совсем было отошедшие от церкви люди снова пришли к ней. Вот и мать, не отличавшаяся набожностью, теперь не пропускает ни одной службы. Все молится: за упокой души Тимофея и некрещеного своего внучонка, ее, Фросиного, сыночка, погибшего при родах, а воинам Андрею, Егору и Сергею просит многие лета, здоровья, сил в их ратном многоопасном труде. Она, как и многие тысячи матерей, отправивших на войну своих близких, ищет утешения. Разве можно упрекать, ставить это им в вину?!

Фросе нужен был диплом — собиралась устраиваться на работу и не могла попасть к себе в комнату. Теперь жди, когда возвратится мать.

Но тут же Фрося подумала, что потеряет гораздо меньше времени, если сходит за ключом, и быстро направилась к калитке.

...Церковь не вмещала всех желающих присутствовать на службе. Дверь была распахнута и многие стояли на улице — старики, высвечивающие розовыми лысинами, старухи, женщины: и постарше, и совсем молодые. Слушали голос, доносящийся из церкви, крестились. Фрося подошла ближе, высматривая мать или бабку Пастерначку. Ее слуха коснулись слова отца Феодосия:

— Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет! Так возгласил приобщенный к лику святых князь русский Александр Невский. И наши пращуры разгромили немецких псов-рыцарей на льду Чудского озера. Светлейшему князю, патриоту земли родной Александру Невскому — вечная память!

— «Вечная память, вечная память, вечная па-а-мять!» — подхватил хор.

— Слава воинам-освободителям! Слава праведному оружию! — провозглашал отец Феодосий. — За победу над фашистским супостатом господу помолимся!

И хор вторил ему:

— «Господу помолимся, господу помолимся, господу помо-лим-ся!» «Что это? — дивилась Фрося. — Так вот, оказывается, в чем дело, вот как привлекает людей. На беде народной...:»

К хору присоединились прихожане, закланялись, истово закрестились.

Наконец-то покинул свое убежище Илларион Чухно. Его с трудом узнавали односельчане — оброс усами, бородой, из-под которых проглядывала землистая бледность лица. Глаза ввалились, запали.

— Отсиделся-таки, — говорила Мотька. — Завшивел весь... Чи в богослужители метит? Вон гриву какую отрастил.

А Илларион был рад и счастлив, что остался жив, что минула для него лихая година. Прокатился огненный вал и в одну и в другую стороны, не коснувшись его, не опалив. Это главное. И теперь он может не бояться — уходит война на запад, откуда пришла. И обошлось без него, Иллариона Чухно...

Только прошиб Илларион. Вызвали его, как многих других мужчин и подросших за время оккупации ребят, в полевой военкомат.

Левая рука капитана, срезанная осколком мины, осталась в плавнях Днестра. Пустой рукав гимнастерки прижат к боку ремнем. Немецкий «вальтер» сдвинут вперед — так капитану удобнее им пользоваться. Несмотря на увечье, военком выглядел молодцевато — широкий в плечах, высокий, подтянутый. У него колючие, отдающие лихорадочным блеском глаза. Он медленно шел вдоль нестройной шеренги мобилизованных, остановился перед Зосимом.

— Фамилия?

— Сбежнев, — вытянулся Зосим.

— Год рождения?

— Двадцать пятый.

Прикинув, что в начале войны этому парнишке было всего шестнадцать лет, военком проронил:

— Выбухал... По виду давно надо бы в армию.

— На немецких харчах разъелся, — ядовито вставил Илларион Чухно.

Капитан окинул Зосима недобрым взглядом.

— Фашистам служил?

Зосим растерялся. Ему пришел на выручку Ленька Глазунов.

— Не служил он фашистам, товарищ капитан. Отец его подпольщикам помогал, даром что старостой был. А мы сведения собирали...

— Могу подтвердить, — вмешался Анатолий Полянский.

Военком задержался возле него.

— А ты что делал при немцах? Небось тоже партизанил? — спросил не без иронии. — Почему не в армии?

Анатолий выставил руку с оторванным пальцем.

— Из-за этого не взяли, — сердито сказал. — Вот такой и отказал... Остался необученный.

— Ничего, передовая научит.

— И то правда, — мрачно согласился Анатолий. — Мне в Германию надо...

Этот ершистый малый, дерзко уставившийся в его глаза, вызвал у военкома симпатию. И капитан подмигнул ему.

— Как раз туда путь держим, парень. В Германию...

— А меня, товарищ военком, ошибочно вызвали, — заговорил Илларион Чухно. — У меня броня.

— Какая еще броня?.. Отменяю.

— Хворый я, — испугавшись, стал доказывать Илларион. — Меня эвакуировали...

— Почему же здесь остался? Что делал?!

— Я — на меня... — запинаясь проговорил Илларион, — никто пальцем не укажет, как на некоторых.

— В погребе сидел, — презрительно уточнил Ленька Глазунов. — От войны прятался.

Военком резко обернулся к Иллариону.

— Шкуру спасал? Значит, пусть кто-то гибнет, отвоевывая тебе свободу, а ты — к бабе под подол?

— Хворый я, — упрямо повторил Илларион.

— Верно, бледноват, — отозвался военком. — Но это не беда. Руки, ноги есть, глаза видят — порядок. Когда ни днем, ни ночью не будет над головой крыши, быстренько задубеешь. — И сурово добавил: — Не вздумай в бега удариться, дядя. Под трибунал угодишь...

Их отправили в тот же день. Они уехали, чтобы своей жизнью и смертью приблизить Победу. Не было торжественных проводов, оркестра, речей. Скорбно стояли у вагонов матери, жены, сестры. В их глазах — тревога и надежда. Из раструба громкоговорителя рвалась на простор многоголосая, зовущая к ратным подвигам песня:

...Пусть ярость благородная вскипает, как волна.

Идет война народная, священная война...

Еще на Ворошиловградщине повеяло на Тимофея родным донецким духом. А поезд все глубже втягивался в центральный Донбасс. Уже со всех сторон и в отдалении маячили задумчивые потухшие терриконы и подступали вплотную к самому железнодорожному полотну. Проследовали Углегорск. Здесь Тимофей лежал тяжело раненный. Отсюда его вывезли. Он оказался на одной из двух машин, которым удалось прорваться сквозь кольцо окружения в ту далекую осеннюю ночь сорок первого года. Здесь разошлись его пути с Еленой. Он лежал в госпитале за Каспием. В Красноводске, Долго болел. Но все же встал на” ноги. Его попытки разыскать жену ни к чему не привели. За Уралом, куда двигались эвакуированные, огромная страна. Затерялась где-то Елена, как иголка в стоге сена.

А война продолжала бушевать. Только ее заставили покатиться вспять. Тимофея снова послали на паровоз. Водил поезда, продвигаясь вслед за фронтом. Подвозил боевую технику, снаряды, мины, авиабомбы, воинские подразделения.

За все время только однажды Тимофей встретил земляка. На станцию Беслан подал он паровоз под санитарный поезд. Подвозили раненых, и он смотрел, как их переносят из машин в вагоны. Вот тогда его и окликнул с носилок Санька Сбежнев.

«Дядя Тимофей, — позвал слабым голосом, — Дядя Тимофей!..»

Сколько радости было в этом возгласе, в глазах, затуманенных болью! Тимофей кинулся к нему, словно к родному...

Это уже вторично ранило Саньку.

«Ничего, — говорил он, морщась, — и я им дал «прикурить».

От Саньки Тимофей узнал, что Сергей тоже воюет где-то на юге, и разволновался. Ведь Сергей был за Полярным кругом. Как он мог здесь оказаться?

«Не знаю, — сказал Санька. — Ромка Изломов говорил. Ромка его под Кантышево видел. На отдыхе. В морской пехоте Сергей. С севера их будто перебросили».

Да-да. Тимофей вспомнил: доставлял он к фронту батальон морских пехотинцев — якоря на рукавах гимнастерок нашиты, тельняшки на груди виднеются... Значит, Сережка был среди них! А он, отец, не знал. Вез в самое пекло сражений и не повидался!!!

«Будто в первом же бою отличился, — продолжал Санька. — Фрицы положили батальон и ну выкашивать. С фланга крупнокалиберные пулеметы ударили. Кинжальным огнем. Под бронированным колпаком, гады, укрылись. Тогда Сергей снял их гранатами... Командир дивизии орден ему свой навесил — Отечественной войны. Ромка так говорил...»

Это было год назад, в предгорьях Кавказа. Гитлеровцы рвались к перевалам, к Грозному, к бакинской нефти... Уцелел ли Сережка? И Санька? «Дядя», — окликнул его. Вырос. Стал многоопытным солдатом. А ведь мальчишка. Такой же, как и Сергей. Как тысячи других мальчишек, на чью долю выпало повторить юность своих отцов, грудью защитить добытое в Октябре семнадцатого года, защищенное в огне гражданской войны, созданное волей и силой партии, народа за годы Советской власти. И Тимофей всем сердцем, всей любовью отцовской желал им счастливой солдатской судьбы...

Было когда-то у Тимофея два дома: тот, в котором жил, и дом на колесах. Сейчас один остался — паровоз. Днюет на нем Тимофей и ночует, Несет бессменную вахту. Вчера в одном депо экипировался, сегодня — в другом. И все ближе, ближе к своим родным краям...

Ведет Тимофей состав, и волнение все больше овладевает им. Вот и Ясногоровка осталась позади. Промелькнули развалины построенного перед войной вокзала. Здесь работают женщины, ребятишки. Растаскивают битый кирпич, расчищают площадку... Там вон путевая бригада заделывает воронку, оставшуюся после взрыва авиабомбы.

Четвертый блочок встретил привычным зовом рожка. Это уже не удивляет Тимофея. На всем пути следования он видит одно и то же: труд, труд, труд в шахтерских и заводских поселках, на полях. На раскачку нет времени — дел много. Сколько сил придется положить лишь на восстановление разрушенного!

Торопится Тимофей, на большом клапане ведет состав. Паровоз рвется вперед, отфыркивается, как пришпоренный конь. Из-за крутого поворота выплыла еще не обжитая Плескунова будка. А дальше... дальше показался Крутой Яр. Тимофей почти по пояс высунулся из окна паровозной будки. На нем военная форма «бэу», та, что выдали ему, выписывая из госпиталя. Ворот гимнастерки распахнут. Поблескивают награды. Взгляд его — ищущий, тревожный, прикованный к яру, вдруг просветлел. Вон она, красная черепичная крыша верзиловского дома, под которой прошло столько лет его семейной жизни. Уцелела... Теперь этот дом снова станет центром притяжения его семьи. Сюда полетят письма от Сережки. Сюда вернется Елена. Они, конечно, уже знают об освобождении Алеевки, Крутого Яра... Рука Тимофея потянулась к приводу гудка. И, как в былые времена, тишину степных далей разорвал радостный, призывный крик паровоза.

Примечания

1

Потцтаузенд — тысяча чертей (нем.).

2

Да-да, Очень хорошо (нем.).

3

Партийные съезды и факельные шествия (нем.).

4

О небо! (Нем.).

Content

Чепижный Александр Кузьмич Гагаи. Том 1

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Книга первая КРУТОЙ ЯР

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Книга вторая НА БУРУНАХ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Книга третья ЛИХОЛЕТЬЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

35

36

37

38

39

40

41

Примечания