Журнал «Юность» № 08/2024

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Святослав Югай

Родился в 1999 году. Живет в городе Домодедово.

По образованию инженер-нефтяник. Работает учителем математики. Член Московского областного союза писателей России. Ученик Дмитрия Воденникова.

ПОЛНЫЙ СОСУД С УГЛЕМ

Я хочу вам сказать,

что экссудативный отит —

очень плохой гость.

Он так утомил мое среднее ухо,

что оно вчера решило

собрать слух в чемодан

и по нервам сбежать

на випассана.

Но все обошлось,

и оно не сбежало,

ведь у уха нет ног,

а главное,

нет чемодана.

Когда в ухе переливается жидкость,

вместе с ощущением страшной боли,

я в глухой тишине

слышу райские крики.

Будто младенец родился

и сразу же закричал,

чтобы наполнить свои легкие

болью.

На которой зацикливаюсь.

Беру бокал,

наливаю воды

пью,

наливаю воды,

пью,

не наливаю.

Уснул.

Во сне я оказываюсь посередине

между Марксом и Бродским.

Я в чемодане у среднего уха

лежу рядом с курткой Фернана Леже

и рядом с потерянным слухом.

Мой слух – диссидент,

мое правое ухо завербовало

его и мой редкий сон.

Меня превратили

в каменный уголь.

Теперь я катаюсь

по лицам кумиров,

на пару с запачканной курткой

Фернана Леже-Довлатова.

Нас приютил красный Дедушка,

который хотел стать прадедушкой,

но мы с курткой решить не смогли,

кто из нас будет ему рожать.

Я с чемодана свалил белой девушкой,

куртка осталась на мне,

только нет больше красного дедушки,

и слуха уже нет в стране.

* * *

Вчера осознал, что я сын-одиночка,

без отца и почти без матери.

Мать жива, у нее два сына от отчима,

и живут они в красном доме.

С ним меня ничего не свяжет,

кроме Олега с четвертого,

с которым буду пить водку

впервые в пятнадцать лет.

Про отца меня можно не спрашивать.

Когда он был с моей мамой,

я был еще крохотным эмбрионом.

А когда стал эмбрионом средних размеров,

он меня обнаружил и вышел

из этой нечестной игры,

благо я успел сохраниться.

И выжил.

(Я выжил потому, что бабуля и дедуля

настояли меня рожать.)

Вылез из мамы в рваной рубашке.

Красный и солнечный, с белыми волосами.

С рождения стал по отчеству сыном дедуле,

а по факту сыном бабуле.

* * *

Помню, ты стояла нарядная,

да и я был тоже нарядный.

Только ты, скорее, как новогодняя елка,

а я просто перебрал алкоголя.

Изображая стояние, искрометно пытался

что-то тебе донести,

но мой пьяный язык,

так уставший махать словами,

на никотиновых резцах

засыпал.

Ты меня понять тогда не сумела,

я глаголу лил в тебя на пролетарском.

И ты полилась,

как дождь или слезы,

буквально лилась ниже пояса,

так натурально изображая

живой ко мне интерес,

что и мой живой

к тебе интерес

ниже пояса

изобразился.

Ты сказала, что все случится,

когда выпадет первый снег.

Ты это сказала четырнадцатого октября,

и через полтора часа

четырнадцатого октября

выпал первый снег.

Небо всегда за меня.

Я овладел пятибуквенным именем.

(Уж простите меня за сексизм.)

Четыре года произвола и рабства,

четыре года владенья тобой.

Я твоим сладким именем

стал затыкать пустоту,

суя тебя в черные дыры

моих новорожденных писем,

в которых я откусил

от тебя самый мягкий знак.

Ева взяла из Эдема

(в память о райском саде)

этому миру явить

четырехлистный клевер.

А я просто из Домодедово

(в память о том октябре)

этому миру являю

в стихах

четырехбуквенную Дашу.

А мягкий знак, который я сожрал,

во мне переварился в твердый знак

моей фрейдистской немощной натуры,

который, если верить в зодиак Стрельца,

мне больше, чем всем им, подходит.

Он, как цветок, встает на мне вопросом,

стремясь пробить своим стволом

все натяжные потолки,

которые одел не он, а я,

надел, дебил, без спроса.

Мой твердый знак

моей неведомой любви

рожден на свет,

чтобы познать твои пустоты.

И наконец, когда познаю

все твои изъяны изнутри,

я изыму тебя у матери твоей,

чтоб сделать тебя матерью

наших с тобой цветков.

Наш плод взойдет на свет,

как солнышко восходит на востоке,

ведь ты и есть восторг.

Он выразит все знаки языка

из синтаксиса немощных мычаний.

И в нем мы разглядим с тобою

от тебя откушенные знаки,

перекрещенные с моей

мужской судьбой.

Наш плод цветков взойдет на грудь твою,

как я мечтал взойти на глянцевые скалы,

чтобы в конвульсиях ломиться в цитадель

твоего любящего, ласкового сердца.

В котором бьются наши языки

неправильностью нашей детской речи.

В котором бьется пролетарская глагола,

ту, что я лил в тебя по пьяни в октябре.

Ребенок будет слышать все, что я глаголил

на своем пьяном вечном языке.

* * *

И вот шестнадцать лет смотрел на мир

из-за решетки, сделанной из перекрестных рифм.

Сквозь них прошло мое малюсенькое детство,

сквозь них, как водка в раковину утекала, утекла

моя случившаяся пропитая юность.

И вот теперь, теряя гравитацию,

в свободе форм моих написанных речей,

я сквозь решетку эту испаряюсь

и оседаю в памяти людей.

Которые меня оттуда изымают.

Кладут нагим под свой родной язык.

А я, не в силах отказать, бездумно соглашаюсь,

чтобы родиться вновь

внутри чужой прокуренной исповедальни

в виде настоящего себя.

Однако я жалею рот, порвать боясь,

ныряю в шелковую глотку на гортань.

Хочу на всякий случай своровать

красивый незнакомый голосок.

Оттуда в легкие, на встречу с никотином:

давно не виделись с родимой кислотой.

Заполнился,

и так прикольно.

И выхожу на свет в двадцать четыре года,

немного лишь, но овладев своим шершавым языком.

Я достаю из кожаного чемодана

восемь ослепительных каштанов,

которые я собираюсь полюбить,

кладя в те самые огромные штаны.

Чтоб в них прожить свою, ступающую в жизнь,

мудрую и сдержанную зрелость,

которая мне будет помогать

каштанами заполнить до краев

глубокие бездонные карманы.

И я вам их попозже покажу.

* * *

У красивых детей вместо рук – лебединые крылья.

И мы крыльями машем, пытаясь взлететь повыше,

но нам, к сожаленью, никто не вышил

аэродинамических рукавов с автопилотом.

Чуть только стопа лишена ощущенья Земли,

лишь немного приблизившись к кольцам Сатурна,

мы забываем, как близко

становимся к солнцу,

и близкое солнце нас обжигает нещадно.

Мы теряем баланс в поцелуе со светом,

мы теряем момент, становясь бесхозным пространством,

мы превращаемся в груз из костей и крови́,

ведь сгорели дотла наши врожденные перья.

Мы стопа́ми вгрызаемся в рыхлую землю,

мы целуем остаток птичьей мечты,

и с пыльцой на губах не упавших на Землю комет

мы, как усопшего в лоб на прощанье,

целуем сиреневый прах

наших обугленных крыльев.

Анна Ревякина

Родилась в Донецке в 1983 году. Член Союза писателей России, Союза писателей ДНР и Союза писателей Республики Крым. Стихи переведены на девять языков. Обладатель и финалист множества международных и национальных премий, в том числе Гран-при VIII Международного литературного фестиваля «Чеховская осень», специального приза «Слова на вес золота» еженедельника «Аргументы и факты», Национальной российской премии «Лучшие книги и издательства года – 2018» в номинации «Поэзия», премии «Книга года» (в соавторстве) и др. Автор семи книг.

АНФЕЛЬЦИЯ[1]

I

Страх

Откуда он берется, этот страх?

Вот белый лист, не рукопись еще.

И по нему на почерка санях

еще мурашки не ползут. И счет

неловко открывать. Сияет ночь.

Какая странная здесь близкая луна.

От берега идет такая мощь,

как будто рядом началась война,

как будто зреет ярости бутон

под толщей вод стерильной белизны.

Для каждой головы здесь свой патрон.

Здесь свой патрон для каждой головы.

II

Беломорье

Драги-драги, драги-драги. Это магия-магия…

По малой воде босая идет Анфельция.

Здесь куда ни посмотришь – лагерь.

Ни одной распахнутой дверцы.

А Анфельция все идет да идет.

Беломорье под стопами ее ластится.

Здесь куда ни посмотришь, все ровно наоборот.

Притирается Россия и ее части.

Папка мой, – говорит, – самый главный косарь.

Косит травушку, косит родненькую.

Он с матёры[2] Анфельции привез букварь —

книжечку зеленую тоненькую.

Драги-драги, драги-драги. Это магия-магия…

По малой воде босая идет Анфельция.

Рассказать тебе, как у них тут было на архипелаге?

Так же страшно, как у нас сейчас в Донецке.

III

Митрофанушка Соловецкий

Прадед мой, ну ты как, Митрофанушка Соловецкий.

Я приехала к тебе ровно век спустя.

Я уверена, что ты слыл тут орешком грецким, —

твердая скорлупа.

Закрываю глаза. Я живу тут в комфортном номере,

теплый душ, белые простыни, свет не гашу в ночи.

Мы же даже не знаем, в каком ты году тут помер,

мне показывали кирпичи.

Красные, черные, с отпечатками человских ладоней.

Может быть, что какая-то из них твоя?

Или все же под громадной ногой СЛОНовьей

ничего от тебя

не осталось, никакого следочка малого,

никакого оттиска, не у кого спросить.

Мне о тебе рассказывала твоя внучка, моя мама,

в прошлое нить.

Говорила, что от тебя остались сапоги кожаные добротные

да бабушкины разговоры, полные вдовьих слез.

А дети твои все выросли, Иван стал плотником,

похоронен в городе роз[3].

А Настя, счастье твое, родила мою маму почти что в сорок.

Потом моя мама родила меня – ее позднюю умницу.

А сапоги мы твои храним. Они оказались сорок второго,

сын мой хотел в них на улицу.

Для форсу или еще с какой подростковой целью,

да только бабушка заголосила: «Сними, дурак,

не в пору они, не в пору они тебе». Загородила собою двери.

Не в пору, сынок, не в пору.

Да будет так…

IV

Память

Письма неотправленные,

письма отравленные

любовью и болью.

Писались чернилами, потом, слезами, кровью,

почерком кружевным, запятыми да точками бисерными.

За какое-то время до выстрела.

Разреши поделиться мыслями…

А как вышло-то так, что теперь наша память,

этих мест святых наша рана,

принадлежит не нам, а нам лишь магнитики ширпотребные,

принадлежит тем, кто придумал формулу слов «генетическое отребье»?

Как так вышло, что горюшко мое, мою память о прадеде

отобрали и сделали гаденькой-гладенькой,

что тот валун из фундамента каталажки,

чем-то навроде лакмусовой бумажки.

Как так вышло, что то, на чем мы стоим,

вкопанные по животы да по плечи,

превратилось не в светлый дым

от поминальной свечки,

а в браваду, в расковыривание гвоздем,

в шрам людоедства, в критический пост.

Мой прадедушка стал для этой земли золотым зерном

и теперь он во весь свой рост

встал и требует: «Говори!

Говори и память не отдавай».

Ему было то ли сорок два, то ли сорок три,

когда он из ада попал в рай.

V

Секирка[4]

Сидели они на жердочках, словно птицы.

Росли у них на спинах голубиные крылья.

Были кирпичного цвета их немолодые лица.

И пахло страхом. Страх пахнет гнилью.

Тут сколько ни пересказывай, все равно мало,

тут сколько ни поминай, все равно всех не помянешь.

Прадед мой явился прям там, во храме,

ровесник мне, моложавый поджарый старец.

Я писала записочки, разделяя живых и мертвых.

«А у Господа живы все», – сказал иронично-колко.

А потом поэта процитировал – про статус жертвы.

И еще показал мне синюю крошечную наколку.

VI

Народ

Мой прапрадед – купец первой гильдии —

никогда не видел свою правнучку Лилию,

но она получила от него больше,

чем изумрудную брошку,

спрятанную за подкладкой.

Он передал ей хватку.

Мой прадед умер в концлагере Соловецком,

не оставил вовсе никакого наследства,

но вся семья после его кончины

находила причины

никому ничего не рассказывать.

Говорили только, что поняли с одного раза.

Мой дед прошел две войны, был ранен трижды.

За двором у него росли три крученых вишни.

Его первая женщина загуляла с немцами.

Вторая была примерной. Со второй они не были венчаны,

но прожили полвека, а может, и больше, со счета сбились,

в бедности, которой тогда гордились.

Мой отец был физиком с идеальным почерком.

Я была его младшей любимой дочерью.

Неудавшейся пианисткой – кисти-циркули.

Мы с ним вместе читали романы Пикуля.

И как будто бы даже были счастливы в девяностые,

а потом я стала взрослой.

Мой сын смешанной крови еврейско-русской,

мало говорит, много чувствует.

И на его долю тоже уже выпало всякого.

У него и моего прапрадеда характеры одинаковые.

Девятнадцатый август разменял недавно

купца первой гильдии прапраправнук.

Говорят, человек живет в памяти трех поколений после,

затем исчезает, память о нем выкуривается папиросой.

И кажется, что человека никогда и не было.

И кажется, все с листа начинается белого.

Но это не так, поверь мне, я не помню, откуда знаю,

что все они присматривают за нами из рая.

Затертое слово «народ». О чем оно? Это слово.

О том, что прапрадед мой в моем сыне родился снова.

О том, что у каждого русского за спиною невидимый ранец,

в котором прапрадед купец и дед, что был трижды ранен,

отец с идеальным почерком и прадед с наколкой синей.

Затертое слово «народ» на контурной карте России.

VII

Родинки

Думаешь, это я брежу, сошла с ума от горя,

нет, то море Белое выступает порами,

потом точек на бумагу каплет, кляксами рифм,

в которых и дiм, и дым, и Крым, и прадедушка Митрофан.

Обещал мне прийти под утро,

красивым, отмытым, реабилитированным.

В куртке с надписью Don Аbibass.

Сижу на втором этаже с сердцем заминированным.

Пришел! Пришел, но чумаз,

а все равно красивый, как Боженька,

ясный, как свет соловецкого маяка.

Принес в дар ложку, обычную ложку,

три картофелины, два буряка,

половину моркови, лаврушку да лист капустный.

Вскипятил воду, чего-то там наварганил, разлил по тарелкам.

Зачерпнула, а в ложке пусто.

Зачерпнула, и снова пусто…

Длинная стрелка

застряла на

без

четверть смерть.

«Сколько той жизни, – хохотнул в кулак, —

но самое главное в ней

с рóдными набыться и посмотреть,

хоть одним глазком посмотреть,

как родинки моей драгоценной жонки

станут носить потомки».

* * *

Вот тебе, Анфельция, лагерная моя ложка.

Запомни, Анфельция, русский народ – матрешка.

Из большой достаешь среднюю, из средней еще усредней.

Десятки, сотни, тыщи, муллионы людей.

Сижу внутри глубоко-глубоченько-глыбоко.

Маленькая такая матрешечка для брелока.

А вынь меня, и большая станет пуста-пустехонька.

Будет тебе охать.

Будет тебе причитать, Анфельция, об ушедшем.

Поздравляю тебя, Анфельция, со всем прошедшим.

На часах меж тем без десяти кончина.

Береги мужчину, Анфельция, береги своего мужчину.

Вы, бабы, структуры воловьей,

мед уст со звериной кровью,

а мы – шеи широкие да ноги глиняные,

с мамкой-землею связаны пуповиной,

потому и живем коротко

между молотом и Молотовым[5],

между молотом и молохом.

VIII

Счастье

– А было ль счастье?

– Было, Анфельция, было,

твоя прабабушка сильно меня любила,

да так любила, что каждому говорила.

А я ее как любил, до последнего вдоха-выдоха.

До самой двери в бессмертье – из ада выхода.

Я и сейчас люблю. И ее, и все наше потомство.

Когда средь осенних туч, сквозь дощ, луч солнца

чертит в твоем блокноте еще одну линию,

то это мы на тебя смотрим с небес с Фотинией,

и радуемся, и кланяемся, и передаем приветы.

С некоторой задержкой, но к нам приходит и «Литгазета»,

и все те книги, над которыми с блохоловкой ночами

ты сидишь в своем городе – граде новой русской печали.

* * *

Человек человеку – приговор и расстрел.

Человек человеку – очередной обстрел.

Нас везли во тьме

в еще большую тьму

на теплоходе Глеб Бокий

учить актуальные исторические уроки.

Теперь другие уроки, не менее исторические.

Мамка моя покойная была из-под Геническа.

Папку из-под Киева занесло за каким-то…

Родословное древо у нас, что макет лабиринта.

Это еще без предков моей Фотинии драгоценной.

Знаешь, я мечтал, что выживу и куплю ей платье концертное.

Синее в пол с белым воротничком, кружевной нижней юбкой.

В мясорубке

несправедливости

я мечтал, что моя голубка

выйдет на сцену снова, все еще тонкая, но уже беременная нашим третьим,

и споет стихи про любовь.

Любовь, навечно повенчанную с лихолетьем.

IX

Сердце

под нагрузкою

под разгрузкою

бьется сердце

бьется русское

сердце атомное

сердце точное

стук да стук

сердце-молоточек

дзынь да дзынь

сердце-колокольчик

бьется сердце

и добивается

роза красная

в мире сером

ты прислушайся к сердцу русскому

под нагрузкою под разгрузкою

от рождения до бессмертия

милосердия милосердия

стон предсердий

X

Чрево

И не знаю, рассказывать ли, а может, смолчать,

наблюденье мое не из самых точных.

Сорок недель носит ребеночка в чреве мать,

растит ему сердце, легкие, головушку, позвоночник.

Из себя растит, расстается с плотью и частью души,

а он, скрюченный, в чреве ее – свет нездешний.

Ты, Анфельция, то, что говорю тебе, наверное, запиши.

А может, и не записывай, так безгрешней.

Носит маменька крошку хлеба внутри, но еще не хлеб.

Носит за тонкой стеночкой дитятко ненаглядное.

Ждет, чтобы сыне ее подрос и окреп,

молится перед неугасимой лампадою.

Богородице молится: пусть выживет, доживет,

приведет невесту, родит семерых и больше.

Ходит мамка туда-сюда, гладит рукой живот,

и чем ближе к родам, тем стеночка между мирами тоньше.

Он, конечно, вырастет, поживет свое, а в конце пути,

когда ходики на стене остановятся без пяти…

Где ты видел ходики на стене в карцере под Маяком?

Я не видел, но мне казалось. Так ли, тик ли… Чудовищным молотком

по затылку баба щербатая, самая некрасивая баба в мире,

трахнет прямого аки горбатого на краю могилы.

Общей могилы, что потом и не разберешь, где чей

сыне рожениц страны несчастной моей.

И лежат спящие вечным сном, снова младенчики

в чреве земли-матушки мальчики наши, кузнечики.

Руки за спинами связаны, в головах ветер.

Будет ли кто в ответе за них? Никто не будет за нас в ответе.

XI

Иов

Это будет повторяться снова, снова и снова —

история многострадального Иова.

Слово в слово.

Вон он жил —

светлоголовый Иов —

не жалел слов,

славил Господа

почитал,

считал овец, складывал, вычитал.

А потом весь его капитал

поделил на нуль

диавольский поцелуй.

Прямо в лоб целовал диавол каждого из детей:

троих дочерей, семерых сыновей.

Никого не осталось, чтобы отца обнять,

только их мать

выла, рвала волосы:

«Отрекись, Иов,

как дурак сидишь,

струпья скребешь черепком глиняным.

Страданье безвинное —

то значит, что нет Бога, нет Его промысла.

Ох, Иов, Иов, ничего не осталось от тебя, кроме голоса,

вот и скажи, прокляни».

Со. Лов. Ки.

* * *

Ни в одной книге об этом не сказано,

никому не пришло на ум.

То сам диавол, завладевший человским разумом,

забирался на высокий валун

и глядел на море,

губитель да рукоблуд,

говорил «я велик», а был все равно маленьким,

что кожный струп

на теле Иова,

на теле страны моей буйноголовой.

А как звали? Ногтев, Эйхманс или Бухбанд[6].

Не так и важно.

Вот скажи мне, откуда в человеке талант?

От Господа, – скажешь.

Мол, целовал Отец

перед выходом,

и родился младенец.

Вдохнул, выдохнул,

заорал, присосался к груди,

не изувер совсем, новенький человечек.

А потом диавола в себе разбудил

и как давай калечить,

губить,

катовать.

К несчастiю рукою железною загонять.

Не плачь, Анфельция, их никого уж нету,

лежат костьми изнутри планеты,

А диавол? Диавол вечен.

Присматривается к человечине.

Присматривается к человеку

в любом веке.

* * *

Святцы. Библия. Стиры[7].

Как думаешь, Фотиния меня простила?

По-бабьи ответь, вот ты бы простила покойного?

А конвойного?

А стукача?

А палача?

Простила.

Простила.

Тебя бы простила.

А этих бы ненавидела люто до самой смерти.

Со всей огромной бабьей воловьей силой.

Один из новозамученных все сожалел, что черти

не каются и от этого больно ему, почти умерщвленному.

Ему от этого было больно, а черти все рыготали, хвостами били.

Палачи, стукачи, надзиратели и конвойные —

нераскаянные. Штабелями легли в могилу.

Полетели головы буйные – лысые курчавые рыжие.

Полетели головы. Полетели.

А ты, дед, выжил. Погиб, но выжил,

и в девяносто умер в своей постели

в кругу семьи, под лепет правнука новорожденного,

подержал напоследок его пяточки курносейные.

И небо синее бездонное бескордонное

открылось – звездами соловецкими все усеяно.

XII

Рай

Самые жаркие да кровавые

битвы всегда за рай.

Избави нас, Господи, от лукавого.

Избави нас, детей твоих грешных.

Рождаемся бессловесными,

растем картавыми,

держимся что есть силы за край

мамкиной юбки. За ней начинается тьма кромешная.

И ничто не зорко: ни глаз, ни кончики пальцев, ни сердце.

Все тьма, все бельма, все беспросветно.

Кроме островов этих – Соловецько[8].

Где и рай, и ад – всё одни, возведенные человеком стены.

На разрыв помни об этом, до последней капли кровушки русской,

и тогда есть шанс, что и сегодняшний ад станет раем звенящим.

Береги это чувство, слышишь, убереги это чувство,

меня помяни. Всех нас помяни. И живи. Живи, моя хорошая, настоящим.

* * *

То прошло все, о чем болит,

о чем стонут соловецкие стены.

О чем помнит Голгофо-Распятский скит[9].

Жизнь – мгновенье, и смерть мгновенна.

Хоть и тянется день порой, что резиновый,

хоть и длится ночь бессонная, словно лагерная.

Закрой глаза мои /для покоя вечного/, Анфельция, светло-синие.

Закрой глаза свои /для сна предрассветного/, Анфельция, орехово-карие.

Что ты видишь? Свет, Анфельция, только свет,

тусклый огонек свечечки поминальной.

Это и есть мой ответ, Анфельция, на все вопросы твои ответ.

А о пустяках в другой раз как-нибудь погутарим.

* * *

А наутро разбудит тебя, Анфельция, колокол-благовест.

И пойдешь ты в старухи статные из вчерашних невест.

Так летит эта жизнь, коротенькая и злющая,

словно стрела в небо пущенная.

Целься в небо, всегда только в него, родная.

Я теперь все вижу – от рая и до самого края.

Гидра

«С историей надо жить честно и мирно,

история – гидра.

Отрубишь одну башку,

поднесешь очередному божку,

а на месте ее вырастут две.

Еще страшней.

Ну, бывай, Анфельция!

Передавай привет внучку.

Да. И если вдруг на балкон в ноябре

прилетит к тебе парочка голубей,

не прогоняй.

Шепни им, чего хошь.

А чего ты вообще по жизни хошь?

* * *

Нет, с этим не помогу.

Это уже по вашим мозгам.

А по мелочи передам».

Соловки – Москва, сентябрь – ноябрь 2023 года

Сергей Стрелков

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Родился и живет в Ростове-на-Дону. Автор двух книг: «Mortido» (2014) и «Зеркала Заалисья» (2017). Печатался в журналах «Ковчег», «Дон и Кубань», «Эхо Шахтинских прогулок», «Причал», «Веретено». В 2022 году вместе с Ириной Гет и Еленой Шевченко составил и издал коллективный сборник стихов «Лисьи песни» (32 автора).

Лауреат первой степени V Международного фестиваля «Всемпоэзии» (2023). Слушатель семинара поэзии АСПИР (Астрахань, 2023). Снимался в кино.

ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ

В последнее время мне странное снится:

Зовут за собой перелетные птицы,

И замерли дни между бытом и Раем,

И медный оркестр негромко играет.

Летящие стаи мне крыльями машут,

И не угадаю тональности марша:

Минорный – в конце, но мажорный – в начале,

Как осень – пора похорон и венчаний.

Слова не надежны и клятвы не вечны —

Один – в погребальном, одна – в подвенечном

И третий – с холодным и пристальным взглядом —

Уверенной поступью движется рядом…

Мне к стае прибиться, мне в небо подняться

Для новых рождений и реинкарнаций.

И сон оборвется на странном финале,

Где криками «Горько!» меня поминали.

* * *

Настоян Туман На Обугленном Сене,

На Павшей Листве, Под Ногами Налипшей,

И Голос Дождя, Не Веселый, Весенний,

А Сентиментальный, Осенний, Осипший.

А Осень Убогим Уютом Обманет,

Обнимет, Обмоет Водою Из Стикса,

И Бродит Прохожий, Как Ежик В Тумане,

И Я С Одиночеством Спелся И Свыкся.

Теперь – Зимовать, И Не Спать На Рассвете,

Что Так Соблазняет Полетом Из Окон —

Как Слово На Музыку – Сердце На Ветер…

Свернуться, Скукожиться, Съежиться В Кокон,

Зависнуть В Чужих Сновиденьях И Между

Забрызганных Стекол, Как Бабочка, Биться…

Лишь Только Одной Согреваясь Надеждой —

Дожить До Тепла, Додышать, Достремиться,

Сквозь Зиму И Ночь Добрести, Дотянуться,

Проламывать Лед И Лететь Через Вьюгу,

И, Может Быть, Вновь Повезет Улыбнуться

Апрельскому Солнцу, Как Старому Другу.

Денис Балин

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Родился в 1988 году в поселке Мга Ленинградской области, где и живет. Окончил Институт телевидения, бизнеса и дизайна («Невский университет»). Автор трех сборников стихов. Лауреат литературных премий: «Молодой Петербург» (2015), «Ладога» имени Александра Прокофьева (2018) и «Лицей» имени Александра Пушкина (2022). Победитель первой Всероссийской мастерской «Мир литературы. Новое поколение» (АСПИР, 2022). Стипендиат 22-го Форума молодых писателей России (Фонд СЭИП).

* * *

Сегодня утром я неспешно шел,

горело небо синим, птицы пели,

черемухи заканчивалось шоу,

заканчивался май в конце недели.

Я шел, и в кириллическую вязь

сплетались буквы, выводя узоры

про жизнь, где бесконечное сейчас,

где любят непростые разговоры.

Как памятник себе, смотрел вперед

на лица улиц в солнечном варенье,

на города беременный живот,

внутри которого мое стихотворенье.

Мое мгновение, мгновение мое!

Я ощущал всю мощь твоих инверсий.

И бабочки-весны короткое житье

всего на свете было интересней.

* * *

Был день простой, как летняя весна.

Жил человек на хлебе и рекламе.

Держалось небо голубое на

слонах, китах, котах и Мандельштаме.

ПЕСНИ ВЕСНЫ В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ

1

Начиналось так…

Небо, полное яблок, падало на землю.

Земля падала на небо, полное яблок.

Ветер облизывал осколок морозной реки.

Редкая трава потянулась к рукам

местных, предчувствуя их тепло.

Долгое ожидание, похожее на попытку записаться

по телефону на прием к терапевту, и вот уже кто-то

из нас произносит слово «весна» постметафорой

признания в любви. Сперва робко и неуверенно,

а потом не стесняясь прохожих и коллег по работе.

Хочется запомнить момент,

когда наши лица

начали тонуть в солнечных лучах,

а мы гуляли по растаявшему снегу,

словно бессмертные.

2

В марте уже можно начинать

немного грустить из-за зимы.

Она снова неизбежно приближается,

как следующее утро после дня рождения.

Я заранее представляю будущее лето с легкой ностальгией.

Это чувство сопоставимо с тем действием, что уже никогда

не выполнишь, с теми словами, что уже никогда не произнесешь,

с той жизнью, что уже никогда не проживешь,

но продолжаешь прокручивать в голове

возможные варианты. Поэтому я обнажаю буквы

перед читателем, удаляю лишние тропы и нарративы,

окунаюсь в неоромантизм весны, чтобы обнаружить глаза

пост/мета/модерна (нужное подчеркнуть);

чтобы уловить движение слов в строке; чтобы осознать

все аллегории и все аллитерации;

чтобы услышать обрывки разговоров

в общественном транспорте,

где наивные рассуждения ребенка смешиваются

с наивными рассуждениями взрослых

настолько, что неразличимы;

чтобы внутренняя стиховность и говорение

превращались в стихотворение,

а свет рассыпался радугой,

как лучшая в мире раскраска.

* * *

Летние полки провинциальных супермаркетов

после нашествия короедов (так мы зовем

городских), словно женщины, брошенные мужчинами,

дожидаются очередного товароведа, чтобы на буднях

спасти односельчан от дефицита, когда опустошенную и унылую парковку

согревают солнечные лучи.

Дачи в ближайших садоводствах,

купленные или перешедшие по наследству,

снова впускают в себя варваров из мегаполиса,

которые так и не стали местными.

«Эти с города приехали», – поскрипывает калитка,

хрипит динамик смартфона, переходит из уст в уста соседей.

Поток автомобилей слабеет к закату. Наконец-то

можно выйти на улицу и надышаться лесом.

Захожу в супермаркет, где остался единственный,

чудом спасенный пакет с тихвинским хлебом,

как последняя сигарета в пачке.

* * *

В стихах разрежешь человека,

а там такая красота,

а там такая файлотека,

прозрения и слепота.

Глядишь без зависти и злости —

ты сам такой и тем живешь:

идешь работать или в гости,

по Млечному Пути плывешь,

находишь всякие приметы,

смеешься над самим собой.

Стихи разрежут стиховеды,

а человек внутри живой.

* * *

Отпустил стихи в большой мир.

Не звонят и не пишут. Хорошо им там?

Не холодно в глазах читателей?

* * *

Нырнуть в новый день,

А вынырнуть в старом

До того, как

* * *

Вот мы и проснулись на белоснежных страницах января,

став его повествованием, в котором надежда смешана с тревогой,

словно китайский виски с казахстанской кока-колой.

Новогодние фейерверки внимательно всматривались в наши окна.

Что они видели в них? Сугробы оливье и алкогольные нарративы?

Или людей, объединившихся с самыми близкими, чтобы

сказать друг другу о самом главном? Людей, объединившихся

за одним столом, чтобы признаться в любви друг к другу;

чтобы напомнить о незаменимости друг друга;

людей, переживающих за сильных мужчин и женщин,

находящихся на линии соприкосновения или в тылу;

людей, чьи сердца наполнены солидарностью с Белгородом;

людей огромной страны: от Балтийской косы до острова Ратманова.

Вот мы и проснулись новым утром, а улицы снежные и морозные

смотрят на нас равнодушно, словно верлибр на рифмы.

Что нас ждет впереди? Новая искренность, которая вовсе

не новая? Новые песни, но с такими знакомыми словами?

Я не знаю. Никто не знает. История дышит нашими легкими,

смотрит глазами детей, а написана будет внуками.

Но мы можем попытаться прочитать неразборчивый почерк

настоящего, похожий на рецепт врача, в котором каждому

прописана любовь.

* * *

Зимнее небо,

словно метафора

ранних сумерек.

Взгляд лирического субъекта.

Красноречивое

молчание эпитетов.

Обманутое ожидание рифмы.

Автомобильное ворчание

города.

Улица

недоумевает

от

увеличения

количества белого цвета,

словно читатель,

впервые увидевший

верлибр.

Образы женщин и мужчин

на остановках

общественного транспорта.

Знаки препинания прохожих.

Дольник нового дня

прячет лицо от ветра,

чьи разговоры наполнены

снегом.

Время говорить

о самом важном.

Время находить поэзию

в самом обыденном.

СОН В НОЧЬ С 21 НА 22 ДЕКАБРЯ

Мне снился ядерный апокалипсис

В ночь после дня зимнего солнцестояния

Хотя во сне было лето и тепло

Мы с родителями стояли на ж/д платформе

И увидели большой гриб от взрыва со стороны Петербурга

Я видел как вдалеке разрушаются здания

Я видел как птицы не могут летать и падают

Я видел как поднимается пыль

Я видел как взрывная волна приближается словно в фильме

Она заставила нас упасть

Хотя была уже ослабленной расстоянием

Мы находились далеко от эпицентра

Это не ядерный взрыв сказала мама

А простоя мощная бомба.

Мы облегченно вздохнули и на лицах появились улыбки.

* * *

Когда я прогуливался в парке,

мне улыбнулся ребенок,

которого несла на руках девушка.

Я тоже улыбнулся в ответ.

Если в мире осталась возможность

отвечать улыбкой на детскую улыбку,

значит, не все потеряно.

* * *

Извлекаю из глаз потертые джинсы неба;

фрагменты прохожих; грязные носки

сугробов и ледяные булыжники улиц;

пустые бутылки из-под новостей;

белое худи Русской равнины;

сырость оттепели; искусственный свет

похолодания; ветер дней; сюжеты

прочитанных книг; слова стихотворений,

испачканные снегом, и наступает весна.

НОВИ-САД

Я ходил по бывшему югославскому городу,

чьи здания были разрушены во время бомбардировок

авиацией НАТО; я смотрел на восстановленный Варадинский мост,

соединяющий берега Дуная; ходил по Набережной жертв рейда;

общался с местными жителями, изрядно поседевшими и морщинистыми,

чьи языки еще помнили русский из школьных уроков;

мне было неловко, потому что внутри прорастало ощущение

стыда за нашу нерешительность, нашу слабость,

перемешанную с черствыми хлебными корками девяностых.

Я чувствовал личную ответственность, хотя в 1999 году

был еще ребенком и вряд ли понимал что-то про

«Разворот над Атлантикой» и Приштинский бросок,

в чьих тенях невозможно спрятаться от Солнца.

Каждое утро я спускался из гостиничного номера на завтрак

в футболке с изображением Путина и российского триколора,

собирая коллекцию удивленных взглядов западных поэтов

(нас было около 30), а после выходил на улицу,

расположенную рядом с площадью Свободы, где шумел

славянскими голосами небольшой рынок для туристов,

а над всем возвышалась католическая церковь имени Марии.

Прохожие с интересом рассматривали меня и мою футболку, улыбались,

махали руками, напоминая детей на экскурсионном

автобусе. Думаю, что мне хотелось таким образом сказать им:

я – русский поэт, беру ответственность за все наши промахи и неудачи,

за все наши слабости и ошибки; мы тут, мы с вами, мы вместе.

Я общался с болгарской поэтессой Елкой Няголовой

и македонским поэтом Ристо Василевским (за что благодарю их,

пользуясь случаем). Еще был польский поэт (его имя я не запомнил),

говоривший на русском, но об этом он сказал случайно в последний

день поездки, поскольку, по его словам, нам не о чем разговаривать.

Я фотографировался с американским поэтом Ленсом Хенсоном

и венгерским поэтом Габором Г. Гьюкичем в знак победы

культуры над политикой.

В один из вечеров мы все выступали на европейском литературном фестивале,

где звучал оригинальный текст, а затем перевод. Я не помню,

какие выбрал стихотворения, но после прочтения ко мне подбежал

двухметровый серб, пожал руку и крепко обнял. Следом тоже подходили

какие-то люди, жали руку и улыбались, а меня переполняло

ощущение родства с ними.

Теперь я пишу это стихотворение и вспоминаю, как

ходил по сербскому городу, где впервые заявил о себе

двадцать первый век, а человечество посмотрело

в его красные заспанные глаза; по сербскому городу, где эпоха

разворачивалась тяжело, как бомбовоз.

МЕЛЬТЕШЕНИЯ

В Telegram публикуешь стишок,

сочиняешь короткий кружок,

находясь то в реальности снов,

то в иллюзиях из облаков,

в мельтешениях этих: да/нет.

Хочешь сильным быть, словно Донецк,

но ты слабый, как будто Москва

зарифмована снова с «Москва»

(эта рифма не знает о том,

есть ли жизнь за Садовым кольцом).

На словах ты Пелевин В(э). О.,

а на деле ты сам из чего

состоишь? Из молекул каких?

Из каких заблуждений людских?

Хочешь быть на кого-то похож,

но судьба – одиночный поход

(ты не купишь бессмертье за кэш,

это понял еще Гильгамеш).

Мелочь дней просто так раздавай,

словно это бесплатный вайфай,

получай за морщины рубли,

на фрагменты себя разруби —

будет трудно обратно собрать,

как обломки «Луны-25».

В «Википедии» скажут: был/жил

он, бесценных метафор транжир,

не жалея слова-позвонки

до последней строки.

* * *

На улице (за минуту до вьюги;

За полгода до отпуска) Утро задумалось.

* * *

Из блога удалился

Еще один подписчик, Любивший меня.

* * *

Жил-был круг.

Учитель вошел в класс

И вытер доску.

* * *

Небольшой городок,

Где среди знаменитостей Продавщицы магазинов.

* * *

Моностиховность

* * *

личные аккаунты в социальных сетях

превращаются в кладбища незаметно

пользователь заходил десять лет назад

прижизненный аватар рассматривать жутко

ставший архивом

программным кодом

памятником самому себе

он смотрит в тебя воспоминанием и улыбается

летопись мыслей на стене профиля

небольшие посты

фрагменты биографии пойманные в моменте

через фото из прошлого

можно взглянуть глазами умершего

на пространство

которое он видел в объектив камеры

с каждым годом их становится больше

сколько бы я ни старался обновлять список френдов

Денис Кобленц

Родился в Санкт-Петербурге в 2008 году. Окончил 9-й класс школы «Открытый Ковчег». Пишет стихи и юмористические рассказы.

* * *

На вопрос о любимых поэтах – предшественниках, собеседниках, творческих ориентирах – Денис Кобленц отвечает: И. Бродский, Н. Гумилев, И. Северянин, Ф. Г. Лорка. Родившийся в тучном 2008 году, он еще только пробует на ощупь мировую поэтическую культуру – как глубокую воду, в которую готовится шагнуть. Глубина и температура этой воды ему по душе, как и отзвуки голосов, далеко отдающиеся в пространстве («Тишина и всплеск. / Так было, кажется, у Басё»): вслушиваясь в эти отзвуки, можно различить интонации, которые ты захочешь продолжить или к которым присоединишься.

За то (недолгое) время, что Денис занимается литературой, пространство классической поэзии стало для него узнаваемым и родным. В этом и заключается его фишка. С одной стороны, он свой в современном мире высоких технологий, непринужденно подбрасывающем ему ассоциации и метафоры, с другой – и в пространстве футуристического города, населенного тенями Серебряного века, он тоже свой. Оттого так свободно сосуществуют в его лирике занятый телефон и герои Дефо, мигающий светофор на ночном перекрестке и ледяная глубина мировой поэзии: в отличие от многих своих ровесников, предпочитающих жить моментом и признающих только культурное здесь и сейчас, Денис явно ощущает себя частью диахронического мира культуры, перед которым он отвечает за собственное поэтическое слово.

Елена Погорелая, поэт, литературный критик, редактор отдела современности в журнале «Вопросы литературы», преподаватель литературы в частной школе «Открытый Ковчег»

* * *

Ты недоступна, как занятый телефон.

И одиночество губит в саду сирень,

Будто в произведении у Дефо.

Не засыпая от гула ночных сирен,

Я надеваю куртку мужскую, в зеленый цвет

Мной перекрашены серые рукава.

И в месте, где я был раньше, меня уже больше нет.

И не коснуться тех, по коим я тосковал.

Я просыпаюсь поздно. Воздушных масс

Давит мне в голову тяжесть. И прогудел

Гомон будильника, и все, что есть у нас, —

Только единство наших с тобою тел.

* * *

Я смотрю в глубину.

Там бездонна пучина тьмы.

Ледяная мутна вода.

Незаметно я брошу очки туда.

Вот и все.

Тишина и всплеск.

Как было, кажется, у Басё.

* * *

Когда светофоры ложатся спать,

Когда затихают все огни набережной.

Когда отрабатывает последнее па

Девушка, столь элегантная, сколь и набожная.

Когда останавливается быт,

Когда в машине целуются на обочине,

Каждый, как будто бы он убит,

Закрывает свои очи. Нет.

Есть еще те, кому не заснуть ночами.

Те, кто ищут потерянное, осеннее,

Те, кто, не останавливаясь, отчаянно,

Безнадежно ищут собственное спасение.

Те, кто так долго, жестко

Находятся на краю.

Те, кто выдумывают ночную жизнь перекрестков,

Чтобы забыть свою.

Светлана Макарьина

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Живет в Архангельске. Пишет стихи и прозу. Много пишет для детей. Член Союза детских и юношеских писателей.

Редактор поэзии детского литературного журнала «Вверх тормашками».

Автор сборников стихов «Стихотворная формула мысли», «Варенье с горчинкой» и «Будка для доброй собаки». Недавно вышла книга для детей «Лосенок Вася, медвежонок Потап и Великая Сосна». Публиковалась в журналах «Двина», «Невский альманах», «Парус», поэтических сборниках, выходивших по итогам конкурсов. Автор многих детских журналов.

Участник Северо-западной мастерской АСПИР-2023, фестиваля-форума «Капитан Грэй – 2023».

СИМБИОЗ

Книги с цветами рядом живут нечасто:

Книги боятся сырости и земли.

Да и цветам на полке стоять – не счастье:

Плохо, когда от света растешь вдали.

Только в зеленых листьях все больше сока,

Желтым страницам смысла не занимать.

Книги с цветами словно в лесу сороки —

Слушай, едва приляжет на полки тьма.

Строки, как жилы, в жилах пылают страсти,

Книгу возьмешь, откроешь – пропал всерьез.

Книги с цветами рядом живут нечасто,

Но иногда случается симбиоз.

СЛОНЫ

Если

в твоем окне

только часть луны,

если

писал стихи

и случился стоп,

может быть,

рядом

тихо прошли слоны,

сбившись

с привычных им

африканских троп.

Глупо грустить,

что снова заброшен стих,

даже

когда

обрывков полным-полно,

лучше

подумай

и напиши про них —

сильных таких,

бредущих к луне слонов.

ТЕНЬ ПИРАТА

Стой, смотри и не мигай.

Берег моря.

Тень пирата.

Только белый попугай,

ни пиастров, ни каратов.

Время – тлен, удача – пыль.

Было тело, стала туша.

Вхлам изношенный костыль,

вкривь исхоженная суша.

Волны память ворошат,

ни на миг не умолкая.

Где, пират, твоя душа?

Что глядишь на попугая?

МАЙКА

Майка поймала крылья и превратилась в птицу:

машут в широких проймах крепкие рукава.

«Ты же не чайка, майка! Что тебе не висится?» —

тихо качались платья. Снизу росла трава.

Тех, кто стремится в небо, вряд ли удержит стража.

Можно кружиться майкам, впору летать трусам.

В рубчик, или горошек, или в полоску даже,

главное – где изнанка, главное – кто ты сам.

МНЕ БЫ

В парке осеннем и зябко, и сыро,

носятся дети до пятен, до дырок.

Рядом собакам вольготно носиться,

дружными стаями носятся птицы.

Носятся тучи по серому небу.

С ними со всеми носиться и мне бы.

Только не носится, кто взаперти:

если ты дерево, стой и расти.

ВЕТЕР

Ветер качает солнечную листву.

Ветру не важно, кто я, зачем живу,

ветру не важно, сколько мне лет и дней,

и безразлично, что мне всего важней.

Если бы вызвать ветер на разговор,

он бы узнал, что значит – внутри простор.

Ветер бы, травы тонкие теребя,

что-то придумал про самого себя.

Так бы дышали, может быть, в унисон,

день бы катил небесное колесо.

Только на месте ветер – воронку жди.

Кто ты, не важно. Важно: не навреди.

Ксения Август

Родилась в 1988 году в Калининграде. Окончила Белорусскую государственную академию музыки по классу фортепиано. Преподаватель Калининградского областного музыкального колледжа имени С. В. Рахманинова. Лауреат международных литературных конкурсов и фестивалей. Участник семинаров молодых писателей при поддержке Союза писателей Москвы. Обладательница премии «Вдохновение» (Калининград, 2021) и премии «Молодой Санкт-Петербург» (2022).

Член Союза российских писателей. Живет в Калининграде.

* * *

Дед смотрит на меня с гранитной плиты,

говорит: «Это ты».

И лицо его светится, как икона.

Говорит: «Я ждал от тебя другого:

благополучия, стабильности и уюта,

выглаженного белья и подшитых юбок,

крепкой семьи, утомленных работой рук,

а не этого хаоса в душе и вокруг».

Дед смотрит с плиты, и глаза у него, как при жизни:

серая крошка гранитная с серебряными прожилками,

только солнце вокруг зрачка погасло давно.

Дед говорит: «Будь собой, третьего не дано,

только мать береги и отца тоже,

так, как сможешь,

так, как сумеешь, как должно в конце концов,

будь для детей и матерью и отцом,

я же смог, а значит, и ты подавно,

нет в том особой премудрости, только данность,

только принятие, только твоя любовь,

только Бог,

что связывает нас всех золотыми нитями,

царство его внутри тебя,

храм его внутри тебя, этот свет».

Дед умолкает, два муравьишки с век,

словно слезинки две его, вниз сбегают,

вливаются в муравьиные реки с гранитными берегами,

просачиваются под землю, немой ручей,

а я ухожу ни с чем.

* * *

Видишь, как я поднимаюсь из сорной травы,

видишь, как я прирастаю к земле беспокойной,

к этой земле, где как руки распахнуты рвы,

где прямо в сердце уходят их черные корни.

Это не я, это то, что во мне говорит,

то, что болит во мне, то, что не знает покоя,

видишь, как полнят ладони мои янтари

и поднимаются волны строка за строкою?

Это не шторм, это слово вскипает внутри,

это не лес, это звук превращается в море,

это не я, это то, что во мне говорит,

что по природе своей и не может быть мною.

Множество солнц отражается в птичьем зрачке,

в нижней гортани органно вибрирует воздух,

это не рыба, а слово блестит на крючке,

и, не сорвавшись, мгновенно уходит под воду,

это не рыба, а рында, немой пилигрим,

видишь, язык ее ранен, язык ее грубый.

Это не я, это то, что во мне говорит

и разбивает до крови язык мой и губы.

* * *

С детства меня держали в рукавицах ежовых,

говорили: «Не лги себе, не бери чужого,

береги честь свою, как зеницу ока,

ходи прямо, а не вокруг да около»,

а я лгала, да как, и сама не помнила,

входила в огонь да выходила в полымя,

чужого не брала, но тянулась к вечному,

честь берегла до свадьбы, но с первым встречным.

В детстве меня повсюду водили за руку,

кормили вкусным обедом и плотным завтраком,

читали книжки, учили играть на рояле,

всё по десять раз повторяли,

а когда отпускали руку, терялась тотчас же,

была неумелой женой и плохою дочерью,

матерью бесхребетной, поэтом лапотным,

зато, когда на рояле играла, вокруг все плакали,

когда выходила на сцену, была живою,

не мамой, не дочерью, не женою,

а тем, кем я, верно, и быть должна.

В детстве мама была нежна,

отец строг, бабушка молода,

я была огонь, а затем вода,

теперь же земля, землица,

и снова лежу в ежовых тех рукавицах.

* * *

О Музыка склянок и крынок,

ты мне помогаешь без слов

летать, оставаясь бескрылой,

и снова вставать на крыло,

и быть чьей-то песней и эхом,

не вечным, но все-таки быть,

в нас есть только музыка эта,

звучащий божественный быт,

и то, что нисходит к нам свыше,

и всяческий низменный сор.

Мы – музыка, музыка, слышишь?

Мы звуки чужих голосов,

и в этом, и в будущем хоре

начала нам нет и конца,

мы с музыкой в мир этот входим,

мы с музыкой входим в сердца.

Разнятся сердечные ритмы,

и жизнь не всегда к нам добра,

но музыка снова творит нас

из звука, а не из ребра,

из света его и печали,

из холода и из тепла,

знай, в слове, что было в начале

вся музыка мира была,

вся музыка, но почему-то,

в каком ни была бы краю,

из всех мне дарованных музык

я тотчас твою узнаю.

Проза

Максим Стрельцов

Родился в 1997 году в Тюменской области, сейчас живет в Краснодаре. Автор сборника рассказов «Человек, который открывал окна» (2021), романа «Пятая колонна» (2024). Участник курса «Стилистика и редактура» «Писательской академии Эксмо», литературных мастерских АСПИР, Форума молодых писателей в Липках.

Аномалия

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Главред нашей газеты, Лисин, лично поручил мне съездить в командировку и написать репортаж. Для ознакомления он прислал документ, сотканный из десятков сообщений по электронной почте, и принес стопку бумажных писем – странно видеть, что их еще присылают. В каждом говорилось об одном и том же: об «удивительной природной аномалии» в поселке Верде.

Это крохотное село, о котором в интернете информации с ноготок: пятьдесят лет назад тут построили крупнейший в области элеватор, двадцать лет спустя открыли первую школу, в начале нулевых отреставрировали старинное здание администрации. И только на пятой странице поисковика, на сайте откровенно желтого издания, между заметками о всемирном заговоре рептилий и тайном правительстве инопланетян затесалась статья о волшебном лесе, который светится по ночам.

Письма я дочитывал уже по дороге в Верде. Ни вокзала, ни станции тут не было. Автобус остановился на обочине, высадил часть пассажиров и поехал дальше. С онлайн-картами в телефоне я быстро нашел местную администрацию и напросился на прием к главе поселка по фамилии Щипачев.

Он с минуту нервно смеялся, когда узнал, зачем меня отправили в Верде из областной газеты. С его слов, россказни о сияющем лесе – это сплошь сказки, сродни избе на курьих ножках и Бабе-яге верхом на метле. Я ему легко поверил. Еще в автобусе придумал дюжину логичных обоснований этой аномалии: от роя сверчков до затерявшегося в кроне фонарного столба.

По плану я должен был в первую же ночь понаблюдать за лесом, выяснить причину аномалии, взять пару интервью, написать статью и поехать обратно. Но Щипачев меня мигом заговорил – точно не хотел, чтобы я ехал в лес, – и повез к себе в гости. У него дома мы сперва приняли пару рюмок на грудь после ужина, потом пошли в баню, а после нее счет пошел уже на бутылки.

Утром я проснулся в гостевом домике и ничего не помнил о прошлом вечере. Понятно, что до леса мы в ту ночь не дошли. Я зашел в хозяйский дом, но Щипачев успел уехать: оставались только его жена и трое сыновей. Поблагодарил их за гостеприимство, умял упаковку жвачки, чтобы перебить перегар, и решил прогуляться по поселку, поговорить с местными жителями. Радуясь, что их письма наконец всколыхнули журналистов, все как один рассказывали о чудесном лесе в полутора километрах от деревни сразу за элеватором ровно теми же словами, какие были в письмах: зеленое свечение, проявляется по ночам, особенно сильно после дождя. Я задавал уточняющие вопросы, но без особого интереса. Как долго длится? Два-три часа после полуночи. Светится все дерево или только листья? В основном листья, но ствол и ветви тоже подсвечиваются. Бывает ли свечение осенью и зимой, когда листья опадают? Слабое: светится только ствол у основания.

Один из жителей рассказал о местной активистке – Анжеле, учительнице биологии. Она ратовала за огласку аномалии и, со слов поселенцев, больше других интересовалась лесом. До ночи было еще далеко, поэтому я решил зайти в школу и побеседовать с ней.

Наше знакомство проходило в пустом классе биологии, уроки в тот час уже закончились. Невысокая худая женщина, вылитая Дюймовочка, все еще сияющая молодостью, хотя и с первыми морщинами в уголках глаз, в отличие от прохожих на улице, говоривших сбивчиво и нескладно, она сразу разложила все по полочкам. Анжела объяснила, что раньше там была болотистая земля. Высадили лес, чтобы осушить местность, иначе мог повредиться фундамент элеватора. Но грунтовые воды оказались с какими-то редкими примесями, отчего лес начал светиться по ночам: чем старше становился, тем глубже корни уходили в землю и свечение становилось ярче.

Меня сразу увлек ее рассказ: логичный, разумный, без лишних эмоций. Даже не заметил, как за окном стемнело. Анжела предложила пройти к лесу и посмотреть на аномалию вживую. Я недолго думая согласился.

Сразу было видно, опыт поздних вылазок у нее богатый. По пути от школы до леса она заскочила домой: переоделась, прихватила с собой большой, отнюдь не карманный, фонарь и два бутерброда, одним из которых поделилась со мной. На элеваторе Анжела по-свойски поздоровалась с вахтером, он до полуночи приютил нас в своей каморке и угостил чаем. В уютной комнатушке мы отвлеклись от темы леса. Я рассказал о своем скромном жизненном опыте: школа, институт, неудачный заход на телевидение, оседание во второсортной газете. Ее повесть была немногим лучше: выросла в Верде, окончила педагогический колледж в областном центре, а после вернулась работать в родное село.

За разговорами и чаем время незаметно дошло до полуночи, и мы с Анжелой направились в лес. Я ждал чуда, но ничего удивительного не произошло.

– Рано. Надо еще подождать, – пояснила Анжела.

Мы прошли по тропинке в чащу и сели на самодельную скамью около опушки, прикрытой густой кроной. Я чуть сгорбился от усталости, уперев локти в колени. Глаза стали постепенно привыкать к темноте. Можно было различить силуэт ног Анжелы. Я поднял глаза от ног и увидел ее руку, лежавшую на скамье. Слишком уж хорошо глаза привыкли к темноте, подумалось тогда. Отчетливо видел руку Анжелы, деревянную скамейку – и все в слегка зеленоватом свете.

– Смотрите, – прошептала она.

Прежде чем посмотреть на то чудо, о котором писали жители Верде, прежде чем увидеть купол сияющей кроны, прежде чем сделать несколько фото на камеру телефона, я посмотрел на лицо Анжелы. Никогда не видел такого безмятежного счастливого блаженства. Лес был прекрасен. Тот факт, что россказни бабушек с авоськами, коих я расспрашивал днем, оказались правдой, обескураживал и сшибал с ног. Но из-за этой одинокой слезы, скатившейся по улыбающемуся лицу Анжелы, становилось ясно: дело тут не только в природной аномалии. Лес Верде – это нечто большее.

Я чувствовал себя ребенком, который только что спустился с карусели. Все тело дрожало, но хотелось непрерывно смеяться. Смеяться до слез. Все закружилось. Внутри была такая легкость, что мне всерьез казалось: я могу оттолкнуться от земли и вспорхнуть к этой зеленой светящейся кроне, обнять ее, утонуть в ней, раствориться в этих деревьях. Все остальное в жизни вдруг стало неважно: работа, статья для газеты – это такие мелочи. Ничего не существовало, кроме этого леса.

– Прекрасное ощущение, не правда ли? – сказала Анжела.

Обернулся, посмотрел ей в глаза – да, она чувствовала то же самое.

Не помню, сколько мы там пробыли: может, десять минут, а может, три часа. Когда тебя наполняет столько эмоций, столько чистого восторга и счастья, время перестает существовать.

Переночевал я в сторожке на элеваторе – вахтер добродушно позволил вздремнуть на раскладушке. Утром сразу позвонил Лисину, пообещал ему сенсацию и выпросил еще два дня командировки.

После звонка главреду сразу рванул в администрацию, чтобы встретиться с главой.

– Разве еще не написали статью? Я думал, вы уже уехали! – удивился Щипачев.

Рассказал о своем вчерашнем опыте: описал лес во всех красках, показал смазанные фотографии с телефона, нестройно изложил теории Анжелы. Выразительной была разница в реакции: слезный восторг Анжелы и заскорузлый скепсис Щипачева. Да, он судил о лесе только с моих слов и паршивых снимков, но, казалось, увидь он деревья вживую, его реакция вряд ли была бы другой. И, как выяснилось позднее, лес к тому моменту он уже видел, вот только трубить о чуде на всю страну было не в его интересах.

Ответ Щипачева был словно выбит на бланке с гербовой печатью:

– Обсудим с коллегами. Примем меры.

После Щипачева я отправился в школу, чтобы рассказать Анжеле о разговоре с главой. У нее сразу началась паника. Оказалось, Щипачев не равнодушный сухой пень, как мне сначала подумалось, а главный враг защитников леса. Он собирался вырубить деревья, чтобы построить за элеватором завод.

Если бы в классе вдруг начался пожар или во дворе школы взорвалась бомба, меня бы это повергло в меньший ужас, нежели слова Анжелы. Она объяснила, что в почве нашли особые минералы, которые являются причиной аномалии. Щипачев уже выкупил землю и снял запрет с застройки леса, чтобы возвести завод по добыче ископаемых и разбогатеть на их продаже. В ее рассказе оставался только один пробел: нельзя было увязать самого Щипачева с офшором, который владел элеватором и лесом за ним. Но у Анжелы не было сомнений, что связь существует.

Это было похоже на те расследования, которые я делал по молодости и за которые меня выперли с телевидения. Огонь борьбы с произволом власти во мне давно поутих, но ради спасения леса я подкинул дровишек в тлеющий костер.

Пообедав в местной столовой, сел за черновик статьи, и давно у меня не было такого вдохновения: текст лился рекой, только и успевай подставлять новые страницы. Вечером я снова отправился к лесу. В сторожке вахтера на элеваторе уже сидела Анжела, и к скамейке на опушке мы пошли вместе. По пути я спросил, почему она сразу не рассказала о Щипачеве и той угрозе, которая нависла над деревьями.

– Ты не первый журналист, кто делает репортаж о лесе, – объяснила она. – Все предыдущие сразу уезжали восвояси, когда узнавали, что здесь замешаны большие шишки. Одни пугались, что лишатся работы, другие называли нас недалекой деревенщиной, которые зря мутят воду. Короче, слова о том, что глава хочет вырубить лес, еще никогда не играли нам на руку.

Увидели бы эти журналисты лес, то не говорили бы так. Все мои мысли крутились теперь вокруг него. Я не мог и представить жизни без этого свечения! И Анжела тоже. Мы просидели всю ночь на скамейке в лесу, держась за руки. С девятого класса я так сильно ни в кого не влюблялся.

Утром мы пошли домой к Анжеле, позавтракали блинами с медом и растворимым кофе. Был выходной. Я сказал, что пойду домой к Щипачеву. Поговорю начистоту, попробую если не уговорить сохранить лес, то хотя бы выпытать план его действий. Рассчитывал, что в неформальной обстановке он будет более откровенным, поэтому заранее включил диктофон на телефоне.

Было опасение, что меня и на порог не пустят, но глава оказался радушным хозяином. Либо же просто не хотел ругаться при детях, которые играли во дворе: трое мальчишек пинали друг другу футбольный мяч. Старшему, видно, уже лет семнадцать, совсем взрослый.

Мы обосновались на летней кухне. Как раз около бани, где парились и напивались две ночи тому назад. Тут стояла настоящая печь, как в старых избах. Но на пироги к обеду я не рассчитывал: она была остывшая, точно мертвая. Видимо, огонь внутри не зажигали уже много-много лет.

Я минут десять без остановки рассказывал о лесе: это чудо надо сохранить, сделать главной достопримечательностью региона. Ни в коем случае нельзя его уничтожать – это будет преступление против природы.

– Забудьте и поезжайте домой, – только и сказал Щипачев, глядя в окно на детей.

– Да как вы можете так говорить! Идите в лес и посмотрите сами – после этого ни о чем другом думать не сможете…

– Я видел! – гавкнул он и резко повернулся ко мне.

Я опешил. Не мог и мысли допустить, что можно побывать в лесу и потом хотеть его вырубить.

– Нет ничего прекраснее… Я видел и чувствовал все то же, что и остальные.

– Тогда спасите лес. Это ведь ваша земля, ваш элеватор. Я знаю, что вы им владеете через офшор…

Щипачев перебил меня раскатистым грудным смешком.

– Ты что, бивень, думаешь, это все мое?

От прежнего уважительного тона Щипачева не осталось и следа. Он явно нервничал, колупал ногтем краску на подоконнике.

– Тут такие люди верховодят, ты себе не представляешь. Есть распоряжение: срубить лес и построить завод. Вопрос решен на самом верху. Там никому не нужны рассказы о чуде природы, о красоте, о счастье, которое испытываешь, глядя на это свечение… Вон, предыдущий глава пытался, теперь в психушке сидит. Всех туда отправляют, кто барагозить начинает.

Сперва я чувствовал злость, но потом мне вдруг стало страшно. Когда Щипачев говорил о красоте и счастье, было видно, что лес его притягивает не меньше меня, не меньше Анжелы и других жителей поселка. Он снова повернулся к окну, посмотрел на детей. За пару секунд я смекнул, что к чему.

– Значит, вы свою долю тоже получите?

– Долю? Там о таких деньгах речь идет, что мне дай бог пара крох перепадет. Но и того достаточно.

Сыновья во дворе от чего-то рассмеялись, и Щипачев улыбнулся им через окно.

– Мне своих ребят поднимать надо. Не позволю, чтобы они, как и я, в этой вонючей дыре всю жизнь провели. Готов на все ради их счастья.

Я молчал, не мог придумать, что на это ответить.

– Он снится мне, этот лес, – снова заговорил Щипачев, повернувшись ко мне. – Меня мучает мысль, что его уничтожат. Тяга к нему не ослабевает. Стоит лишь раз увидеть… Я только молю Бога, что это закончится, когда лес вырубят. Что магия растворится, исчезнет, и я снова буду спать спокойно.

Мы прослушали запись разговора вместе с Анжелой у нее дома. Качество хромало, но смысл был ясен. Я убрал телефон и обругал Щипачева за бессовестную жажду наживы, но где-то глубоко внутри мне было жаль его.

Как бы ни хотелось остаться в поселке подольше, чтобы быть ближе к лесу, надо было возвращаться в город. Анжела проводила меня до автобуса. Мы обменялись телефонами, крепко и долго обнимались напоследок. Мелькнула мысль позвать ее с собой, но не стал предлагать. И зря. Возможно, если бы мы были вместе, то ее удалось бы спасти…

Следующим утром я отправился в редакцию. Показал черновик статьи Лисину, вместе мы прослушали запись с диктофона. Рассказы о сияющих деревьях ему не особо понравились – в эту аномалию он, как мне кажется, так до конца и не поверил, – но связь главы поселка с элеватором его зацепила. На этом скандале можно неплохо раскрутить газету, посчитал Лисин. Вместе мы подготовили материал для публикации. Вдобавок разослали его по тем изданиям, которые не испугаются рассказать о коррупции.

Пока репортаж был в работе, я каждый день переписывался с Анжелой, узнавал необходимые подробности с места событий. Ей удалось сделать хорошие фотографии леса ночью. Лисин согласился добавить их в публикацию.

Когда материал вышел в печать, а потом сразу же и на сайт, поднялся такой шум, которого мы с Лисиным не ожидали. Этой новости даже уделили полминуты в федеральных новостях – невероятный успех для нашей областной газетенки. Губернатору пришлось выходить к журналистам и обещать, что над Щипачевым проведут расследование.

Более того, в интернете через пару дней начали собираться подписи под петицией о сохранении аномального леса, присвоении ему особого статуса.

Мы с Анжелой созвонились, вместе порадовались этой огласке. Нам казалось, это победа. Можно праздновать. Я уже запланировал отпуск через месяц, чтобы вернуться к ней, вернуться к лесу. Но тут пришла новость, которая мгновенно разрушила наши планы.

Помню, в то утро я никак не мог зажечь огонь на плите, чтобы приготовить завтрак. Ни в одной конфорке газ не горел. Минут двадцать провозился, пытался починить, но потом наплевал и поехал на работу голодный.

Пока сидел в трамвае, достал телефон, чтобы полистать новости, и тут увидел…

Короткий репортаж о пожаре из поселка Верде. Уже с первой фотографии сердце остановилось и провалилось в пятки. Весь лес, от элеватора до рапсового поля, затянут огнем и дымом. Чем дальше листал картинки, тем больше понимал: в таком пожаре не выживет ни одно дерево. Пробежал глазами текст новости: неаккуратное обращение с огнем, случайное возгорание, быстрое распространение пожара. Ни слова правды, как обычно.

На остановке я вышел из трамвая и сразу же позвонил Анжеле. Вывалил на нее все вопросы, которые метались в голове: как это случилось, цела ли она, что говорят в поселке? Она долго молчала и потом, не отвечая ни на один мой вопрос, тихо сказала:

– Ничего не чувствую.

Я встал как вкопанный посреди тротуара. Анжела повторила то же самое еще раз, только чуть громче и отчетливее, потом еще и еще несколько раз.

– Ничего не чувствую. – Было слышно, как дрожит ее голос.

Пытался успокоить ее, разговорить, перевести тему – не помогало. Она только и повторяла:

– Ничего не чувствую. Ничего не чувствую.

Продолжать разговор не было смысла. Я сбросил вызов и помчался в редакцию. Пока поднимался в лифте, увидел себя в зеркале: лицо бледное, будто инфаркт пережил, на висках капельки пота. «Ничего не чувствую, – звучал в голове голос Анжелы. – Ничего не чувствую».

В редакции, к моему удивлению, был настоящий праздник. Никто не работал. Все сидели в комнате для переговоров, ели пиццу, пили шампанское.

– Чего такой кислый? – встретил меня Лисин и протянул бокал с шампанским. – Такие новости! Наша популярность на волне истории с Верде настолько выросла, что мы подписали несколько крупных рекламных контрактов. В этом году получим больше выручки, чем за предыдущие пять лет, вместе взятые!

– С нами теперь во всей области будут считаться! – добавил молодой корреспондент за спиной главреда. – Главу поселения, считай, мы за решетку упрятали. Пусть попробует теперь нам какой-нибудь чинуша отказать в интервью – мигом все грязное белье его подымем.

– Кстати, да! – подхватил, смеясь, Лисин. – Этого Щипачева все-таки отправят в кутузку. Мне шепнули на ухо, что завтра задержание будет. Поедешь в Верде, сделаешь репортаж. Так чего ж ты без настроения? Выпей!

Лисин все-таки всучил мне бокал шампанского, но я тут же поставил его обратно на стол.

– Лес сгорел. Утром везде об этом писали.

– Ох, а ты чего ждал? – Лисин закатил глаза. – Сколько разговоров было, да все о коррупции. От самого завода никто не отказывался. Когда появились эти петиции по сохранению леса, сразу стало ясно: экскаваторами валить не будут, слишком плохая картинка получится. А вот пожар – другое дело. Тут как будто и нет виноватых. Так получилось. Чего нос повесил? Ты уже большой мальчик, должен понимать, как в этой стране дела делаются.

От Лисина и остальных поскорее отвязался, противно было рядом с ними находиться. Лес сгорел, тот самый лес, а они празднуют…

Весь день провел в оцепенении. Ни с кем не разговаривал больше. Анжеле не звонил. Новостную ленту не листал. День-призрак. Пришел в себя только на следующее утро, когда ехал на автобусе до Верде.

В поселке первым делом побежал домой к Анжеле – никого. Вспомнил, что сейчас идут занятия, помчался в школу. Там на вопрос об учительнице биологии на меня посмотрели с досадой и отвели к директору.

– Ее увезли вчера вечером, – скорбно объяснил он. – Не вышла на работу. Мы к ней наведались, а она уже помешалась к тому моменту. Никого не узнает. Отказывается выходить из дома. Не ест. И все повторяет: «Ничего не чувствую. Ничего не чувствую». Больше ничего не говорит. Вы не волнуйтесь. Анжела в хороших руках. В соседней палате от нашего бывшего главы сидит, я узнавал. Будете в городе, навестите ее, если хотите. Я сидел, схватившись за голову. Вспоминал наши встречи с Анжелой в лесу, ее звонкий энергичный голос, ее улыбку… Как это все могло в один момент исчезнуть?

– Мы все горюем по лесу, – продолжал директор, видя мое состояние. – Но Анжела… Она чаще других бывала там, и, видимо, аномалия повлияла на нее сильнее всего. Наверное, поэтому потеря леса стала для нее такой трагедией. Когда мы вчера пришли к ней – из нее точно душу вынули. Понимаете?

– Понимаю, – ответил я. – Отлично понимаю.

После школы сразу пошел к администрации. Времени задержания Лисин не подсказал, поэтому надо было сидеть там и караулить.

По пути встретил одну старушонку. Она еще в первый мой приезд со слезами на глазах рассказывала о светящемся лесе. Такая активная была в тот день, говорила без умолку. Теперь же сидела обессиленная на пне у обочины. Перед ней на земле лежала авоська, из которой вывалилось несколько картофелин. Я подошел, сложил картофелины в авоську и протянул ей. Старушка махнула: мол, поставь рядом.

– Спасибо, – слабым голосом сказала она.

– Как вы?

Старушка помолчала немного, тяжело вздохнула и, все так же бесстрастно глядя перед собой, ответила:

– Так пусто на душе. Не плохо, не жалко – пусто.

Парой предложений она выразила все то, что я сам чувствовал. Оставил ее одну и пошел дальше в сторону администрации.

За Щипачевым приехали примерно через час. Тут же появились другие журналисты. Похоже, не у одного Лисина были полезные контакты в полиции.

Когда главу вывели из здания, все начали фотографировать его, задавать вопросы. Я же ничего не делал. Просто стоял в стороне. Только когда Щипачева уже заводили в автозак, прошмыгнул поближе и бросил ему в лицо:

– Ну что, устроил детишек?

Он резко повернулся ко мне. Взгляд у него был такой же, как у старушки на обочине, как у директора в школе, как у меня вчера в лифте.

– Теперь уже все равно, – невнятно пробормотал Щипачев.

В следующую секунду он уже скрылся в кузове с решетками на окнах. Полиция уехала, журналисты разбежались. Я потоптался пару минут перед администрацией, после чего побрел в лес.

У элеватора меня встретил знакомый вахтер, провел в сторожку и угостил горячим чаем. Мы молча посидели, о пожаре я не спрашивал. Кому интересно после смерти близкого человека обсуждать его предсмертные конвульсии? Его молча поминают и не оскорбляют непристойными подробностями кончины. Особенно если человек был хороший и дарил людям радость.

Набравшись сил в сторожке вахтера, я проделал оставшийся путь до леса. Как и стоило ожидать, на его месте осталось пепелище. Пейзаж, достойный Верещагина. Поле обугленных пеньков, торчащих из-под земли, как могильные плиты.

Постарался найти то место, где раньше была скамейка. Сел на один из пеньков. Оставалось только вспоминать те часы у опушки, проведенные вместе с Анжелой под зонтиком сияющей кроны, когда я еще мог по-настоящему чувствовать.

Надежда Лидваль

Родилась в 1990 году в Омске, окончила Омский государственный университет. Живет в Санкт-Петербурге, работает переводчиком. Училась в школе писательского мастерства CWS и на курсе Евгения Бабушкина.

Публиковалась в журналах «Новая юность», «Традиции & Авангард», «Пашня», «Прочтение». В 2024 году вошла в длинный список премии «Лицей». Участница литературных мастерских АСПИР.

Аркадия

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

И вот народились у земли небоскребы, один другого выше и тоньше. Раньше вырастали дома плотные, приземистые, коренастые, а тут от малокровия пошли все жерди худосочные, которым лишь бы ввысь устремиться. Аркашина многоэтажка обещала обогнать по высоте остальные здания ЖК, прорасти сквозь небо и упереться крышей в сапог одноногого бога. Обещала, да только выросла всего на четверть и остановилась в развитии. Стоит теперь грустным безглазым коробом – ни туда, ни сюда.

Аркаша – тот еще на котлован приходил любоваться, когда там не было ничего, кроме ямы и огромных бочек не пойми с чем – приданое химзавода, которому земля уже отслужила. Аркаша становился у забора, обращал глаза к небу, туда, где мыслил себе восемнадцатый этаж, и мечтал: «Вот тут у меня телевизор висеть будет. На лоджии поставлю стол, чтобы летом работать. Утеплю обязательно. А в том углу будет место под барабаны. Да, мама, я все-таки куплю себе барабаны и научусь играть, ворчи сколько хочешь. Можешь даже смеяться. Ну а здесь – будуар будущей жены, или без чего они там обойтись не могут, эти женщины».

Он не переставал мечтать, даже когда стройка замерла на шестом этаже: вычитал где-то, что дома полезно подкармливать позитивными мыслями. Но вот «Урбанстройкапиталинвесткоммерцгруп» объявила о своем банкротстве, краны впали в спячку, под ними перестали копошиться расторопные люди, и только слепой сторож месил сапогами песок. Тогда Аркаша перешел к действиям более решительным.

Однажды незадолго до полуночи он с пакетом в руке приблизился к щели в заборе и кликнул сторожа. С той стороны лениво рявкнула собака, послышались шаги и несвежий голос:

– Чего вам?

– Я знаю, почему дом не строится, – объясняет Аркаша.

– И че?

– Кажется, я нашел решение.

– Дольщик, что ли? Идите в суд.

– Вы не соблюдали ритуалы. Старые дома стоят крепко, потому что возведены на костях и пропитаны кровью. А здесь был бездушный завод – он жизни не даст. Вы монету в котлован не зарывали, землю не освящали, животом к ней не припадали, не целовали ее в уста. Вот земля мой дом и родила только частично.

– Давай отсюда. Охраняемый объект.

– Да нет, вы послушайте. Я принес черного петуха. Точнее, петуха достать сложно – была только курица. И то не живая. За живой нужно ехать на специальный рынок. Поэтому вот, охлажденная.

Аркаша перекидывает пакет через забор. Сторож шуршит пакетом, вздыхает, гремит цепью, и где-то в стороне открывается калитка.

– Тебе чего надо-то?

– Мне только дайте квартиру еще раз посмотреть. Я прикину, в угол мне барабаны ставить или по центру стены.

Сторож впускает.

Одна лампочка, кое-как к деревянному шесту прикрученная, светит изможденным солнцем, а в остальном за забором – чернота и звезды. Аркаша идет, не глядя под ноги, спотыкаясь о какие-то кирпичи и железяки. Не видит и не слышит ни собаки, что вцепилась зубами в пакет с охлажденной курицей, ни сторожа, что орет отрывистым матом, сапогом пытается достать пса. Аркаша шагает, взметая песок, глядя счастливо вверх, где звездами обозначается купленный им кусок черного неба.

Гармония

У Ксюши не росли брови. Приходилось по утрам отнимать час-полтора от сна и рисовать недостающие черты. Ей говорили: «Это же хорошо. Все в твоих руках. Каждый новый день не похож на предыдущий». За столько лет можно было научиться одним росчерком карандаша и взмахом кисточки с гелем изображать из себя и девушку без фильтров, и принцессу без комплексов, и мечтательную нимфоманку. Но Ксюша ничего такого не умела и ходила с вечным удивлением на лице.

А тут – свадьба. «А на свадьбе, – думала Ксюша, – надо быть не такой, как в жизни. Чтобы хоть на фотографиях собой любоваться годы спустя. А то замужем не до этого – там семейные ценности, и махровый халат, и супный чад на всю квартиру, и дети в том или ином количестве… Там уже не до бровей».

Ксюша решила довериться профессионалам. Все бы хорошо, только мысль эта пришла ей за два дня до бракосочетания, когда в нормальных салонах уже давно все было расписано. До двух часов ночи Ксюша гуглила местных бровистов. Нашла Амину, дизайнера взгляда из подвала соседнего дома, между скупкой телефонов и зоотоварами. Ксюша пришла к ней с мольбой в глазах и без бровей. Амина сунула ей в руки каталог, сама пошла курить. В каталоге – выбирай не хочу. Брови на любой вкус: аристократичные, истеричные, пикантные, атаманские, рабоче-крестьянские, «мефистофель». И приписочка ручкой: «Возможен смешанный дизайн».

Четких пожеланий Ксюша не высказала, главное – чтобы красиво и все восхитились немедленно. Амина хмыкнула, надела черные перчатки и склонилась над девушкой. Долго колдовала, усердно: расчерчивала Ксюшин лоб по линейке, рисочки ставила, кресты чернильные рисовала, кожу иголочками прокалывала, туда пигмент заливала. («Вам только среднекоричневый, у вас такой типаж».) Наконец подала зеркало.

– Ну вот, пожалуйста. Устраивает?

Ксюша смотрит на себя, а слова застряли где-то глубоко, повисли на связках.

– Да вы накраситесь, хорошо вам будет, – успокаивает Амина. – Реснички, если захотите, могу вам в следующий раз сделать.

Ксюша идет к остановке, ловя в витринах свой новый образ. Ксюшу распирает от удивления. Только на лице удивления нет. На лице – что-то злобное и не вполне человеческое. И новые брови.

Жених долго всматривался, не мог понять – зачем? Потом сказал:

– Я полюбил свою Ксюшу за кроткий взгляд и за то, что она смотрела на меня подобострастно. Это вселяло в меня уверенность и давало мне повод думать о будущем. Вы же глядите так хищно, что мне становится страшно и немного не по себе. Мне нужно все осмыслить. Я отойду на минутку.

Больше его в загсе в тот день не видели. Телефон забыл, а паспорт забрал. Родственники с той и с другой стороны посетовали, потоптались, но потом, переборов стыд, все же поехали на банкет. Ну а Ксюша – домой, плакать и анализировать ситуацию.

Понятно, что семейной жизни не получилось из-за бровей. Но так ли от этого больно, как должно быть? Обидно, конечно, и стыдно перед родственниками. И фотографий теперь не будет. Хотя какие фотографии с такими бровями? Ну а что с ними не так? Ксюша и раньше себе не нравилась. А сейчас? Брови вроде ровные получились, почти одинаковые, просто Ксюша их побаивалась. Какие-то они не такие, не отражают ее внутренний мир, а может, и того хуже. Ксюша замечала, как за надбровными дугами потихоньку скапливаются нехорошие мысли: «Есть поступки, которые нельзя прощать. Есть слова, которые нельзя забыть. Есть люди, которые из самых близких становятся никем…» И вот еще: «Только судьба может дать второй шанс. Я не такая добрая. Потому что не судьба». Или даже так: «Я не нарушаю чужие правила – я просто живу по своим». Рука сама потянулась к телефону, чтобы это все опубликовать на стене и фотографию прикрепить позагадочнее: женская лодыжка в красной туфле, или только нижняя половина лица с приоткрытым ртом, или волосы, спадающие на плечо. Ксюшу объял ужас неимоверный. Телефон она отодвинула от себя подальше, а наутро – успеть бы, пока совсем не накрыло, – побежала к Амине.

– Микроблейдинг – это навсегда, – заявила Амина. – Если перекрывать, то только «мефистофелем». Но оно вам надо?

– Я не хочу «мефистофеля». Я хочу свои старые брови.

– Нет их больше. Убыли.

– Куда убыли?

– Не «куда», а «к кому». У вас убыли, у кого-то прибыли. Количество красоты во Вселенной – величина постоянная. И двух одинаковых бровей не бывает.

– В смысле, двух пар бровей?

– Нет.

– Так а что же мне делать?

– Да жить, как раньше жили. Удалять – это только лазером, и то на месте этих возникнут, сами понимаете, не те, что раньше. А само если побледнеет, то разве что в фиолетовый. Слушайте, а давайте я вам губы сделаю. Вам хорошо будет. Они на себя часть внимания заберут.

Ксюша от губ отказалась. С мыслью о старых бровях и новой жизни пошла в аптеку, купила перекись и йод. Дня три исправно мазала на ночь брови, приговаривая: «Чистая кровь, небесная кровь, избави Ксюшу от татуажа злого, от пигмента худого. Верни безбровное счастье. И руки Амине повыдергивай». На четвертую ночь Ксюша проснулась оттого, что лоб распух, горит невыносимо, и лицом шевелить больно.

В коридоре травмпункта на железных стульях сидели блондинка с раздутой до носа верхней губой, рыжая девушка со склеенными ресницами, женщина с нарывом под ногтем и мальчик со сломанной ногой.

Ксюша спустя три часа вышла от врача под рассветное небо с перевязанным по самые волосы лбом, а на крыльце – та блондинка с губой. Она курила, приподняв повязку надо ртом, чтобы сигарете удобнее было.

– Ты после Амины? – спрашивает. – Знакомый почерк. Вон, видала? Ее работа.

Она выпятила вперед губы для лучшего обзора.

– Всю жизнь мне испоганила. Меня теперь не воспринимают как личность. Поэтому я буду мстить. Присоединяйся.

– А смысл? Брови и губы нам никто не вернет. Они убыли.

– Не вернет. Зато почувствуем кратковременную эйфорию и хоть ненадолго восстановим душевное равновесие, зная, что обидчице пришлось хуже, чем нам. Меня Наташа зовут. Ну что, рассчитываю я на тебя? Ты не бойся – адвоката я уже нашла.

Ксюша согласилась. Наташа стянула у брата-ветеринара самый страшный скальпель – на нем даже шерсть и следы крови остались. Ксюша записалась к Амине на восемь тридцать. Зашли вдвоем, Наташа дверь за собой защелкнула и достала скальпель.

– Ну здравствуй, Аминочка, красота ты наша. Хорошо у тебя дела? Щас станут еще лучше. Ксюш, клади ее на кушетку, руки обмотай чем-нибудь. И телефон забери.

Амина телефон не отдавала, ложиться не хотела, пиналась, кричала матом и вообще показала себя волевой женщиной. Ксюша так бы с ней и не совладала, если бы Наташа не подошла и не ударила Амину по лбу, отчего та повалилась на кушетку. Девушки Амину привязали, смотрят на нее сверху. Наташа примеряется, как лучше резать.

– Хочешь, ты первая? – И протягивает скальпель Ксюше.

Ксюша пожимает плечами, берет нож. Брови у Амины черные-черные, четкие-четкие. «Атаманские», – подумала Ксюша.

– Девочки, да за что? – лепечет Амина.

– А ты думала как? – Наташа нависла над ней, почти касаясь губами. – Можно кривыми ручками людям жизни ломать, и ничего тебе за это не будет? Вот походишь с такой же рожей, как у нас, – и скажешь потом, как тебе.

– С какой рожей? Ну с какой такой рожей? Девочки, да хорошо вам. Нормально я все сделала. Это вы с непривычки так. Лучше, что ли, без бровей и без губ, как бледная поганка, ходить? Да вы сами посмотрите.

Ксюша посмотрела на Наташу, та кивнула и подала ей зеркало. Ксюша размотала повязку: кожа под ней была пунцовая, но сами брови яркость и четкость не потеряли.

– Вам только чуть-чуть подправить, – советовала с кушетки Амина. – И губки поднакачать, чтоб с бровями сочеталось.

Наташа, в свою очередь, отлепила пластырь под носом. Губы были припухшие, сочные, налитые.

– А вам, – сказала Амина, – брови бы поярче, тоже для гармонии. Давайте попробуем. Ну не понравится – зарежете. Только имейте в виду: у меня много родственников, и кровная месть – наша семейная традиция.

Через полгода Ксюша и Наташа пришли к Амине на коррекцию, а заодно – показать фотографии с двойной свадьбы на Сейшелах. Девушки успели за это время выйти замуж за футболистов. Амина смотрит на снимки – не нарадуется.

– У Ксюши платье обалденное. Со стразиками такое, блескучее.

– Это Наташкино. У меня с кружевом. Вот я рядом стою, видишь?

– Тьфу. Совсем уже. Простите, девочки. Наташ, давай ложись.

– Ложусь. Только я Ксюша.

– Да что ж такое?

Так Амина и не выучила, кто есть кто. Путала она и других своих клиенток: Иру – с Машей, Дашу – с Аней, Веру – с Настей. Народу все больше, как всех упомнишь? Рука у Амины поставлена, глаз наметан, работа спорится, тут не до имен. Главное ведь – гармония. И чтобы клиентки выходили от мастера счастливые, и чтобы все у них было одинаково хорошо.

Екатерина Паршинцева

Родилась в Тамбовской области. По образованию архитектор. В 2008 году переехала в Москву и основала интерьерную дизайн-студию. В 2017 году прошла обучение профессии сценографа в Британской высшей школе дизайна. Занимается писательским творчеством с 2022 года. В 2024 году обучалась в Creative Writing School и опубликовала свои первые рассказы.

Совещание

– Коллеги, надеюсь, что у вас и ваших близких все в порядке. Предлагаю начать планерку. Наш сметчик сообщает, что цена предложения, сделанного на прошлой неделе, может существенно возрасти после детального просчета. Что будем делать? Евгений.

– Считаю, что надо выходить на договор в любом случае. А после разберемся.

– Екатерина, ваше мнение?

– Думаю, что говорить о повышении надо сейчас, до заключения договора. Иначе потом нам обеспечены проблемы, и авторитет компании будет подорван. Это приоритетный заказчик. Мы должны играть в открытую.

– Извините, но мне нужно закрыть план до конца месяца, – противно хихикает Евгений.

«Какой же он ушлый, одно слово – продажник. Уже проходили не раз эту схему, взять клиента во что бы то ни стало, закрыть план, а потом расхлебывать претензии придется опять мне».

В этот понедельник планерка кажется особенно бессмысленной. Чувство потерянности не отпускает уже третий день. Диалог генерального и менеджера слушаю вполуха. Сегодня работаю из дома, и у меня привычка во время таких созвонов смотреть в окно. Это очень удобно, глаза отдыхают от экрана, и можно неспешно поглазеть на дворовую жизнь.

«Хотя бы солнечный день сегодня, хоть какое-то облегчение».

Рабочие мысли не хотят задерживаться в голове. Открытый страх последних дней улегся, но на душе все равно еще пустота, и что-то постоянно тикает, тянет в пучину мрачных размышлений.

«Такая страшная трагедия, 130 погибших, как же так…»

За окном все как обычно, редкие люди, машины на парковке, недотаявший снег, голые березки на краю клочка леса. Вдруг глаз ловит быстрое движение. По дороге несется бигль.

«Кто же отпустил собаку на дорогу?

Хотя нет… Хвост поджат. Удирает от кого-то?»

Стремительно бегущая собака внезапно останавливается, оглядывается. Туда, сюда, назад. Проходит подальше, снова замирает. Хвост вниз, между задними лапами. Домашняя, в голубой шлейке. Несмело подходит к домику трансформатора. Видно, что испугана.

Сердце екает.

«Она же потерялась!»

Высовываюсь в окно, глазами пробегаю по двору, хозяина не видно. Вероятно, он сильно отстал. Понимаю, что нужно бежать и ловить пса. На ходу накидываю куртку.

– Екатерина, вы сможете провести встречу со сметчиком и предоставить полную картину для понимания размера превышения сметы?

– Да, постараюсь сделать это в ближайшее время.

«Неужели они все-таки думают заманить клиента этой низкой ценой, идиоты!»

«Так, нужно взять поводок, если удастся поймать, то нужно же будет ее удержать».

Тихонько командую своему встревоженному внезапными сборами Фреду оставаться дома и ждать. Вопрошающие глаза: «Идешь гулять, и без меня?» Трогательность этих глаз пробивает мою озабоченность. Чмокаю его в нос и вылетаю.

В лифте связь продолжается.

– Давайте подумаем над тем, какие могут быть сценарии, если заказчик захочет проверить наше предложение у конкурентов.

Рядом с трансформатором никого уже нет, конечно. Пес убежал дальше, искать хозяина или дом. Где он теперь? Хочешь понять собаку – думай как собака. Вспоминаю рассказы о том, как разные потерянные животные находились рядом с подъездом дома.

«Он бежал в сторону школы и леса, потом по пешеходной дорожке, возможно, там он и живет. На этой дорожке довольно людно и нет машин, безопасно. Там его кто-то может поймать и по адреснику сообщить хозяину. А вот в лесу никого нет, и перед ним дорога с машинами!»

Решаю идти туда. Каковы мои шансы? Клички нет, хозяина тоже. Никто, кроме меня, похоже, не знает про бедного потерявшегося бигля. Вокруг тишина обычного дня, прохожим нет никакого дела ни до кого. Прилипшая тревожность нарастает. В груди громко тикает, отсчитывает время. На полянке перед лесом ноги проваливаются в рыхлый снег, повсюду собачьи кучки, настоящее «минное поле».

«Как не ругаться на собачников», – ворчу мимоходом.

Среди деревьев еще тише и, несмотря на довольно солнечный день, до сих пор мрачновато. В этом лесу большинство владельцев собак нашего микрорайона знают каждый уголок. Мы с Фредом гуляли здесь всю зиму. Было незабываемо красиво, особенно после снегопадов. Сказочные деревья как на открытке, белоснежные дорожки, морозный звон. А сейчас совсем другая картина. Голые холодные ветки деревьев, как тощие молящиеся руки, тянутся вверх. На фоне черных еловых зарослей особенно драматично смотрятся березы с их по-девичьи тонкими стволами. Открывшаяся земля вокруг стволов покрыта прошлогодней гнилой и мокрой травой. Усталый серый снег в зарослях кустов тихонько умирает, доживает последнее. Скорбная компания последних дней этого марта.

Через каждые двадцать метров останавливаюсь и внимательно всматриваюсь, не бежит ли испуганный пес. Собака в такой ситуации не станет бессмысленно стоять на месте, она будет двигаться, искать, действовать.

«А может, мне показалось? И никто не потерялся. А если и потерялся, то уже нашелся? Ведь я так и не узнаю. И сколько буду здесь ходить, час, два? С чего вдруг я вообще решила, что нужна моя помощь?»

– Коллеги, данный кейс считаю проработанным.

Евгений будет на связи с клиентом и в случае необходимости предоставит ему корректные данные. Давайте двигаться дальше.

Вдруг мелькает силуэт человека в черном. Слышу крик, явно зовут кого-то. Еще крик.

«Хозяйка!»

Стремительно шагаю в сторону голоса.

Девушка, совсем молодая, в распахнутой настежь куртке, черное худи, голая шея, в руке нежно-голубой поводок, тяжелые черные ботинки громко шлепают по снегу. Ярко-розовые щеки, но в целом лицо очень бледное, еще не заплаканное, но уже на грани. Взгляд как будто не здесь, шарит по кустам, между деревьями. Видно, что она ходит так уже давно.

В телефоне ставлю свой звук в режим mute.

– Вы собаку ищете?

– Ищу. – Внезапно останавливается, все еще не видит меня, смотрит куда-то вдаль.

– Я увидела ее из окна, поняла, что потерялась. Выбежала вот искать.

– А где видели? – Секунда внимания. Ее голос чуть не срывается в рыдания, но сама она держится.

– Там, на углу. Но пока вышла, он убежал. Как зовут?

– Дарси.

«Вот так совпадение, Дарси – так же зовут брата Фреда».

– У подъезда проверяли?

– Да, там мама уже ищет, его нет нигде. – Голос девушки дрогнул, ком со слезами подступил уже близко.

– У него телефон на адреснике есть?

– Нет адресника, потерялся он еще на прошлой неделе. На выходных так и не сделали, не до этого было. А теперь вот. – Махнула рукой в сторону и слегка топнула ногой, выдав отчаяние и обиду.

– Давайте запишу ваш номер. – Тут вспоминаю, что созвон-совещание продолжается. – Нет, запишите мой.

Девушка не сразу попадает на нужные цифры. Прошу, чтобы сделала прозвон, появилась вторая линия, получилось.

– Предлагаю разделиться. Вы где уже искали?

– Мы в лесу гуляли, он рядом шел без поводка. Подбежала другая собака и напугала его. Он и рванул. Никогда так не делал, и вот убежал, да так быстро, я не успела даже очнуться.

– На людей он как реагирует? Подойдет ко мне, если что? – Показываю прихваченный с собой поводок.

– Он добрый, очень общительный. – Не удержалась, вытекла слеза. По-детски трогательно она стерла ее кулаком с зажатым в нем поводком.

– Найдется! – выдаю уверенно.

Без слов мы разошлись в разные стороны. Девушка к школе, я в другую сторону.

Солнце разыгралось, слепит глаза, бреду ему навстречу. Заглядываю между машинами, за решетками площадок для мусора, волнение закипает внизу, где-то под сердцем.

«Такая юная девушка, кажется, винит себя, что упустила собаку. И перед родителями наверняка страшно».

Опять слышу стук в груди. Дыхание чаще, в зимней куртке становится жарко, расстегиваю молнию. Волнение уже трудно сдерживать, перехожу на рысцу. Жизнь вокруг все так же безразлична, а часовой механизм внутри меня усиленно работает.

Иногда, в самые отчаянные моменты, я молюсь. По-своему, как умею. Обращаюсь напрямую к Вселенной с простой и понятной просьбой – с тем, что мне позарез надо. Сейчас я всем существом хочу, чтобы Дарси нашелся. Неважно, кто его найдет, главное, чтобы он вернулся домой.

«Дорогая Вселенная, помоги, пожалуйста, найти Дарси».

Повторяю, снова и снова, хотя знаю, что мудрая Вселенная слышит нас с первого раза.

Добираюсь до конца микрорайона, дальше трасса, за ней пустырь и промзона. Смотрю на проезжую часть, сколько видно глазу: чисто. Фух. В промзоне искать совсем страшно. Если он там, то шансов почти нет. Долгий красный на светофоре, решаюсь все же идти, жду у пешеходного перехода.

«Да скорей же!»

Минут через пять моих метаний у забора склада звонок, неизвестный номер, красно-зеленое «ответ/удержание», включаю вторую линию.

– Нашлась собака! Здесь, на площадке, люди нашли. – Грудной голос той девушки, слез уже не сдерживает.

Слышно, как кто-то громко и радостно осыпает счастливчика Дарсика похвалами.

– Какое счастье! – Выдох, глубокий, горячий.

– Спасибо вам, мы так рады. – Смеется.

– Вам спасибо, что позвонили.

Поворачиваю назад, то самое «не чувствую земли».

На переходе меня приглашает зеленый свет. Делаю глубокий вдох, хочу подавить подступающие слезы.

– Екатерина, подтвердите, что поддерживаете идею Евгения в дальнейшем совместно прорабатывать предложения для клиентов.

– Согласна! Попросите, пожалуйста, Лену вписать встречу в мой график.

– Что же, коллеги, будем прощаться. Всем продуктивной недели. И берегите себя.

Лечу домой. Трепещу.

«Нашлась!»

Отовсюду шумит, чистый асфальт, проснувшиеся газоны, новые дома – все кричит мне навстречу. Звуками наполнен воздух. Как будто все разом зачирикали дворовые птички.

Группа мамочек медленно катит коляски по тротуару. Ребенок с лопаткой упорно пытается расковырять мерзлый песок на площадке, улыбается сам себе.

Улыбаюсь ли я? Кажется, нет.

Скорее в лифт.

Шестой.

Дома встречает Фред, прыгает до самого лица, хоть разок лизнуть. Обычно игнорирую бурные радости при встрече у порога, чтобы не усиливать его стресс. В собачьей психике особые механизмы, и с ними нужно правильно взаимодействовать. Но сейчас нет, сама радостно бросаюсь его обнимать. С разбега он валит меня с ног, облизывает лицо, лупит хвостом по стене, по полу. В эту минуту тикающий внутри механизм останавливается, и, как ударная волна, моя любовь к нему и ко всему в мире накрывает все вокруг.

– Нашлась, Фред! И я нашлась, слышишь?

Больше не могу сдерживаться, рыдаю. Обнимаю свою собаку и рыдаю без остановки, без стеснения.

«Жить! Как же хорошо жить, сегодня, здесь, сейчас».

Майя-Марина Шереметева

Родилась в Новосибирске. Окончила НГПУ, филологический факультет. Работала журналистом, ведущей авторских программ на радио и телевидении. Автор трех поэтических книг, в том числе «Рентген крыла» (2022). Стихи публиковались в журналах «Сибирские огни», «Кольцо А», «Интерпоэзия», «Зинзивер» и др. В настоящее время живет в Москве и Новосибирске. Училась на литературных курсах Creative Writing School.

Как тебя зовут?

Проснулась, пора кормить. Поднимаю кресло-трансформер и начинаю лепить из него нечто удобное для спины и рук – что-то типа спинки и подлокотников. Приподнимаю на диване мать, плавно, и подпираю ее этим своеобразным троном.

– Голова не кружится?

– Не-ет, – нараспев отвечает она. Она вообще сейчас говорит-поет, так легче удерживать слова, которые упархивают из памяти.

– Что наденем? Эту голубую рубашечку или ту с красными ягодками?

Она выбирает поярче – с ягодками. Наряжаемся с удовольствием. Надеюсь, удастся покормить.

Не тут-то было.

– Сама ешь! Я уже ела. Не хочу! Да пошла ты к Э-вы-ли-на́!

Чертыхаюсь про себя – только бы не повторился тот прошлогодний кошмар, когда вытягивала ее питательной смесью.

– А где наши любимые песенки? Сейчас-сейчас… – У меня в арсенале беспроигрышный вариант – песни ее молодости!

Включаю «Ютуб» на планшете.

– Ах, черемуха бее-лая, сколько бед ты наде-елала… – подпевает она, и я вместе с ней, усиленно улыбаясь.

Дело идет на лад. Снова поправляю, продавливаю, ощупываю кресло-грушу. «Что там внутри, интересно? Гранулы какие-то… Песок там, что ли?» Хочется запустить руку и поймать перетекающий песок. А еще лучше закопаться в него. Телу – блаженно… Вспыхнуло вдруг, как мама… Стоп! Где это было? Барханы, песок. Мама, молодая, энергично нагребает из песка огромную, как мне семилетней кажется, гору. А-а… в Средней Азии… Вот она усаживает меня, я начинаю плавно проваливаться. Мама еще подгребает песка сзади, чтобы спина была устойчива. Старенький профессор, чтобы избежать операции, посоветовал последнее средство, как промыть почки. «Посадите ее в горячий песок, закопайте по пояс и давайте арбуз. Пусть ест и писает прямо в песок».

Вокруг собралась ребятня, все хотят ярко-красных сладких кусочков. «Мама, я не могу есть одна! Давай их угостим», – слезы из глаз. «Нечего! Они здоровые, а ты больная. А ну-ка, кыш!» – отгоняет мать детей прутиком. Так и сижу – больной царевной-плаксой на песочном троне, соленые слезы смешиваются с арбузной сладостью. Ребятня внизу, лежа-сидя полукругом, таращится во все глаза. Старичок-профессор оказался прав – это меня спасло.

Мама все-таки поела. Так, потренируем память.

– Как тебя зовут?

– Ли-ди-я. – Подмигивает мне, прочтя вышивку на полотенце, что специально висит перед глазами на дверце шкафа. – Лидка я Синицына! – Радуется, что помнит. – Лидка-побирушка!

– А почему побирушка-то?

– Так я же побиралась. Папка на войне, мамку за колоски посадили. Тетка сшила сумку холщовую через плечо и отправила: «Иди, Лидка, побирайся».

– И как, подавали, мам?

– А кто кинет кусочек черствого хлеба, а кто прогонит: «Иди отсюда, Лидка-побирушка, самим жрать нечего».

– А сколько тебе было лет?

– Не помню… В школу не ходила еще.

Подсчитываю в уме: в 42-м дед мой – на войну, значит, пять лет…

Пытаюсь представить себя на ее месте – ветерок противный по хребту. Присаживаюсь рядом, обнимаю, начинаю причесывать.

– Губки будем красить сегодня? Мы же красавицы, да?

Радостно кивает.

* * *

– А как меня зовут, мам?

Улыбается, но в глазах растерянность. Подсказываю:

– Майя?

Мотает головой.

– А кто я? – Поправляю песочную пирамиду, которая норовит завалиться, расползтись.

– Ты – соседка? – Ищет по сторонам подсказку.

– Не-ет, я же дочка твоя.

– Марина! – Улыбается, очень довольна.

Слава богу, одно из имен мы помним. Я так и не стала для нее Майей. В четырнадцать лет, когда понадобилось свидетельство о рождении, я открыла секретер и остолбенела: вместо «Марина» стоит «Майя». В графе «Отец» – прочерк, похожий на знак Зорро.

Сердясь, мать говорила: «Вся в отца! Молчит, а сделает по-своему. Из графьев мы, да?»

Отца в моей жизни как бы не существовало. Глядя на этот значок Зорро, я вдруг увидела тени на песке от скамейки. Вот отец. Я сижу у него на коленях. Он разыскал меня на детской площадке. И я сразу его узнала. Сказал, что мы можем жить вместе. Но – без мамы. «У тебя каждый день будет сгущенка», – и протянул баночку. Я глотала редкое лакомство, представляя, как сейчас уйду с папой, а мама будет бегать, искать. Попила еще и отдала банку. «Она же не сможет без меня». Он уходил, такой родной, высокий, в элегантной шляпе. Ярким солнечным утром. Я смотрела вслед, вцепившись руками в лавочку…

* * *

Странно, но учителя не удивились, что у меня есть еще одно имя. Как-то не пришло в голову выяснить, а как же меня записали в школу с другим именем. Может, мать сказала, что дома зовут Мариной? Или меня записали соседи? В первый раз в школу я пошла одна. Держалась поближе к подружке-соседке и ее родителям, так как мама была в командировке. Она часто была в разъездах, и я кочевала от одних соседей к другим. И мне это очень нравилось – там был какой-то чудной, но упорядоченный мир: где есть всегда обед, где с тобой занимаются и – с ума сойти – интересуются твоим мнением. А еще там дарили подарки: то конфеты, то новенький транспортир, то колготки взамен порванных, а однажды даже платьице, голубое, «тебе – под глазки». Как же не хотелось возвращаться домой!..

* * *

В моем детском сознании мать – чудище. Оно бывает ласковым, но вдруг – ни с того ни с сего – способно напасть. Быстрей спрятаться, стать совсем незаметной. Я залезала под стол, под кровать – там и играла, и делала уроки. Потом переселилась в нишу, где были полки с бельем. У меня был свой домик, затерянный мир. Там обитала зеленая обезьянка, с которой я лазала по джунглям, полкам-пирамидам. Я проделала дырочку наружу и наблюдала за матерью: вот она читает, вот пишет кому-то письмо.

Влюбившись в третьем классе, как-то пришла домой в девять вечера. «Проститутка! Больше на улицу ни ногой!» Отколошматив, мать ушла спать. Я нашла упаковку димедрола: решила уснуть насовсем. Спас меня огромный черный паук, который возник из ниоткуда и стал расти до потолка. Стены и пол пошли волнами, пространство исказилось. Кое-как доползла до ванной и засунула два пальца в рот. Одно чудовище победило другое.

Не раз в отчаянные моменты вспоминала тот случай со сгущенкой. Думала, а может, нужно было пойти с отцом? Вдруг жизнь сложилась бы удачнее. Во всяком случае – без побоев и ругани.

Отец появился в девятом классе. Распахнул дверь, и я узнала его мгновенно: на меня смотрели мои собственные глаза. Он прошел и сел за парту за мной. Сердце заухало так, что я глянула, не слышно ли соседу по парте. Когда вышли из школы, отец сказал: «Ты не безотцовщина. Имя тебе дал – в честь неразгаданной цивилизации майя. И оно означает – иллюзия. Божественная игра. А еще это – мать Будды. Знаешь, кто это?»

* * *

Тем временем раздвигаю ножки маленького прикроватного столика, ставлю перед ней коробочку с лото. Ей нравится собирать фигурки. А нам – это на руку, мелкая моторика спасает память и тренирует пальцы. Ручки закручивает все больше и больше внутрь. Тончайшая кожа, набухшие вены. Как она этими руками еще катала вагонетки с углем? Помогаю ей найти фигурку… Но как же я ненавидела эти руки в детстве, когда этими руками она лупила меня. Как-то отрывок в школе задали учить по Фадееву – «Руки матери». Начала читать – и подступила тошнота. Что за чушь! Какая фальшь! Руки матери только бьют нещадно. Так и не смогла прочесть этот отрывок перед классом. Как начинала – сразу перехватывало горло.

* * *

Теперь, когда приходится ее раздевать, одевать, подмывать, надевать памперсы, – такая усталость, но какая жалость к этому немощному, капризному до ужаса «ребенку». Чуть палец недавно мне не сломала – схватила и загнула назад изо всей силы. «Больно! Что ты делаешь!» Еле расцепила ее пальцы, видимо, всю силу вложила то ли в свою ненависть ко мне-«мучительнице», то ли – в протест против своей немощи. Мать-дите… Кто есть кто? Я чувствовала ее любовь, только когда болела. Она заворачивала меня во влажные простыни и носила ночь напролет на руках. Рассказывала, что во время бреда я говорила: «Отрежь мою голову, продай мою голову, моя голова золотая…»

* * *

А вот гастролировать по соседям – это словно жить на другой планете. «Ну, спой нам, Марина! Или стишок расскажи». Вот уж я выдавала на-гора! И читала, и пела. А танцевать – это как дышать. Проснусь – вскакиваю с постели, и полетела! То я балерина, то байлаора. То индийские мудры, то балетные турне, названия мудреные узнала, конечно, позднее. Выдавала – испанские дроби пяточками. А чаще всего – просто фантазии. Летишь в свой возникающий сам собой мир.

* * *

Когда занялась бальными танцами, уже в старших классах, тренер Татьяна Сергеевна в начале занятия неизменно говорила:

– А теперь мы с Маечкой покажем вам новые па. Смотрим внимательно!

Я, изумленно:

– Но я же не знаю, я не разучивала.

А она, уже беря меня за талию:

– А и ничего! От рождения все знаешь. – И вот мы уже летим, вращаясь, по огромному бальному залу Дома офицеров…

Бросила, дуреха, влюбившись в мальчика. Татьяна Сергеевна, не теряя надежды, звонила матери:

– У девочки – талант. Нужно убедить ее вернуться к танцам. Мы уже готовы к соревнованиям.

Но куда там!..

* * *

Уже в Питере, на даче, прямо на траве, босиком, облачившись в настоящие сари, – танец Ситы и Рамы, уроки катхака с Эльфиной, прошедшей обучение у мастеров в Индии. «Держи пальцы! Пальцы ровнее! Спинку больше назад! Слушай ритм!» Боже… И вот мы уже не в окружении колокольчиков и девясила, а между поющими колоннами Хампи – храмовыми танцовщицами в развевающихся ярких шелковых лепестках.

– Эльфина, а почему колонны называют поющими?

– А вот смотри, если ударять по ним вот так палочкой – они начинают издавать звук, а ветер создает вибрацию и разносит мелодию.

Жрицы вращаются огненными цветками. Танец – богам.

* * *

Да! Нужно было поступать в театральное, как мечтала. Все эти таланты не пропали бы с пометочкой «зарытые». Но на мое заявление после выпускного: «Хочу быть артисткой, поеду в Москву» – мать разошлась во всю ивановскую:

– В артистки? Да там все через обман и постель! Только через мой труп!

Имея еще один ненужный дар – мгновенно представлять все в живописных раскадровках, – тут же увидела, как я с чемоданом, почему-то стареньким, потертым, в котором уместились все мои вещи, игрушки и зеленая обезьянка при переезде на окраину Новосибирска, перешагиваю через труп матери, лежащий у порога, и отправляюсь… точнее, заношу ногу, но дальше дело не идет, зависаю… Черт побери! Из-за самодурства этой женщины я не исполнила свою мечту. Да сколько можно терпеть этот бред! Что же я тогда, струсила? Может быть… Но «труп матери» мерещился всегда, когда я вспоминала об актерской линии, так и не ставшей линией на ладони.

* * *

А танцевать я перестала. А когда же я перестала? А вот как заболела мать, да, точно. Это значит – я танцевала всю жизнь? А теперь уже шестой год не танцую. Не до того…

* * *

– А давай-ка повальсируем, мам! – Ставлю ее любимое «И лежит у меня на ладони незнакомая ваша рука…». – Давай я буду танцевать ногами, а ты – руками.

Еще два года назад мы танцевали с ней вместе: она озарялась, глаза яснели, спину держала. Помнила слова. При деменции дольше всего помнятся песни. Они протяжные – нейроны успевают выстроиться в цепочку.

Сейчас – я танцую по комнате, а она – чуть взмахивает в такт руками. Поем.

Еще год назад гуляли на улице, не в коляске. Мама непременно подходила к прохожим и начинала им с ходу петь частушки, особенно ей нравилось с огоньком – с матерком. Я усиленно улыбаясь, комментировала: «Мама моя. Любит петь озорные частушки. Мы – веселые и мирные». Тут мама неожиданно делала выпад ногой вертикально вверх. Я поясняла: «Мама – мастер спорта по спортивной гимнастике и лыжам. Сейчас мы на реабилитации». Ошарашенный народ начинал кивать головой. Мама была довольна произведенным эффектом, и мы фланировали дальше – к бабулям на лавочке, чтобы передохнуть, съесть печенье.

* * *

– Давай-ка приляжем отдохнуть. – Устраиваю ее поудобней, глажу ее руки, ноги, незаметно, но внимательно осматриваю тело, не появились ли пролежни. Нет, чисто, слава богу. Противопролежневый матрас спасает. – Ну, вот, ты пока подремли, а я сгоняю за булочками для тебя, ага? Улыбается, закрывает глаза.

* * *

На улице я первым делом закуриваю… Как же мучительно хочется в Питер, весна, Исаакий стоит по колена в розовых волнах цветущей сирени. И Казанский, и Марсово поле… Фестивали, встречи, поэты выступают на вечерах, а я снова и снова никуда не попадаю… Какая безысходность с этим проклятым чувством долга!

Но по крайней мере сегодня без сюрпризов. Тьфу-тьфу! И то хлеб. Кстати, о хлебе. Где купить ее любимые булочки-посыпушки. Черт побери, убрали все палатки и павильоны, изживают мелкий бизнес. Теперь бежать до гастронома почти остановку… Ручки, пальцы у нее все больше скрючивает, надо позвонить неврологу, слава богу, нашла хорошего.

А то помню ту, в тортильих очках, в шапке атамана Махно. Зашла такая, не раздеваясь, с молотком наперевес нависла, а мать ей как завернет матом! Та меня спрашивает: «А она меня не ударит?» Хорошо бы, думаю.

Мама подмигивает мне: мол, здорово я ее? И я киваю ей, подмигиваю, мол, молодец, ага! И чувствую такое большое удовлетворение: хоть кто-то может послать их всех куда подальше – всех этих хамоватых сестер, врачей из поликлиники. Достали, демоны! Особенно те чинуши, что оформляли инвалидность 1-й группы. Подожди, сволочь, мы с тобой встретимся в моей будущей пьесе, как говаривал Стейнбек.

Всю жизнь мне хотелось сбежать от матери. Как-то зимой (я тогда училась в пятом классе) вернулась с прогулки, стучала-звонила в дверь, но мне никто не открывал. Я тарабанила, звала-звала… В конце концов легла спать на саночках. Так и проспала под дверью, утром мать открыла вместе с незнакомым дяденькой и объяснила мне строго, что я в дверь не звонила и не стучала. Иначе они бы, конечно, услышали. Соседи потом решили написать кому следует, лишить ее родительских прав. Мать сходила к каждому, и где уговором, где угрозой разрушила эти планы. Вообще-то, я была не против жить в детдоме. Но один детдомовский мальчик в лагере на мое «Я ее ненавижу» сказал: «Я бы свою любил… Любую».

* * *

Однажды (я уже окончила универ, работала на радиостанции) я перестала общаться с матерью совсем. После того как она написала письмо мужчине, с которым у меня завязывались отношения. «Не губите мою дочь…» Мать на письме любила изъясняться высоким штилем. В каком-то смысле ее можно понять: мужчина был женат и ничем хорошим, ясно, не кончилось бы. Но, бог мой, нельзя же так вламываться в личную жизнь. Да сколько можно, черт побери! Не общались мы больше года. И мать узнавала, что дочь жива-здорова, включая радио.

Примирение было феноменальным. Мне позвонили, сказали, чтобы срочно ехала домой. Приехав, я увидела в своей комнате священника в полном, так сказать, парадном облачении.

– Что это за цирк? – от неожиданности ляпнула я.

– Ага, цирк уехал – клоуны остались! – весело отрапортовал отец Дионисий.

Батюшка оказался с юмором. Мать выглядывала из-за его спины испуганной девочкой. Захотелось ее обнять…

* * *

Вчера, когда я укладывала ее спать, она вдруг без подсказок назвала меня по имени и, глядя мне в глаза, говорила с тихой нежностью одно только слово: люблю. Много раз, только одно это слово, которое никогда раньше не говорила. Я увидела идущий откуда-то из глубины глаз – свет. Такой нежный-нежный свет. Такой ясный-ясный взгляд. Закусив губу, я отвернулась, чтобы не пролились слезы. Точно ангел прорезал сознание…

* * *

– Вот смотри, мамуль, твои посыпушки любимые принесла. И – сгущенку. Чайку заварим?

Мать кивает:

– Да-а-а… черемуха бе-елая, что же ты наде-елала…

Алена Леденева

Родилась в 1993 году. Окончила факультет иностранных языков МГУ. Выпускница курсов Creative Writing School и магистратуры НИУ ВШЭ «Литературное мастерство». Публиковалась в альманахе «Пашня» и журнале «Прочтение».

Летнее чтение

1

– И как же ты справилась сама? – спросила мама.

Лерочка пожала плечами. Ерунда, ничего сложного. На самом деле длинная молния на спине и мелкие пуговицы с тугими петлями на манжетах стоили ей слез. Главное, что получилось, и Лерочка, пусть и взъерошенная, вышла завтракать в своем самом красивом платье.

– Испачкаешься.

– Нет.

– Вспотеешь, – настаивала мама.

– Я не буду в нем бегать. – Лерочка ровно держала спину – такое платье не позволило бы ничего другого.

– Боже мой, кажется, в нашем доме завелись манеры, – усмехнулась тетя Агата и посмотрела на маму, сидевшую с ногами на садовом стуле.

Агата, которая на самом деле была Лерочке не тетя, а мамина лучшая подруга, затеяла завтраки во дворе. Мама была удивлена наличием в доме молочника, менажницы и медовой ложки, и еще более – тем, что все это правда можно использовать каждый день.

Пришлось переставить весь первый этаж, чтобы вытащить длинный стол на газон – только ради того, чтобы Агата могла баловаться по утрам всей этой кукольной сервировкой. Ветер уносил салфетки, чай шел рябью, а в джем налетал пух и древесный сор, но все были рады Агатиным недолговечным трудам; было какое-то ощущение не то праздника, не то отпуска в том, что ты ешь блинчики на свежем воздухе и щуришься от солнца.

Так что нарядная Лерочка выглядела за столом уместнее, чем ее мама в шортах и футболке с благотворительного забега, в котором если кто-то и участвовал, то уж точно не она.

– Не спала всю ночь? – Агата капнула немного молока в чай – причуда, которую никто, кроме нее, так и не осилил.

– Спала. – Мама поморщилась и почесала коротко стриженный затылок. – Три часа. Надо было закончить перевод. Наконец подвернулся заказ с греческим.

– Доспишь днем?

– Дождемся Женьку, – сказала мама. – Должны скоро приехать.

– Вдвоем?

Мама кивнула.

Лерочка сосредоточенно пилила ножиком пухлые оладьи, держа кисти на весу, чтобы не замарать манжеты. В разговоре она не участвовала, но как только услышала «вдвоем», прервалась и подняла глаза.

Внезапно захотелось попрыгать или хотя бы хорошенько подрыгать ногой. Но Лерочка сдержалась и просидела за столом до тех пор, пока опустевшие блюдца и тарелки не замелькали в маминых руках.

Когда Лерочка встала, чтобы пойти в дом, Агата остановила ее, приобняв за плечи, и принялась перевязывать перекрученный пояс платья в аккуратный бант.

– У меня были десятки платьев, которые я почти не носила. Берегла, непонятно правда, от кого. Это было очень давно, килограмм двенадцать назад. Так что всегда наряжайся в красивое, когда тебе хочется.

Платье туго сидело в плечах, рукава стискивали Лерины ручки – это было его последнее лето, а с учетом пользы солнца и загородного воздуха – возможно, последний месяц. Когда Агата закончила поправлять наряд, Лерочка дернула к крыльцу, как затисканный щенок, который улепетывает, как только его отпустили.

2

Унять волнение помогает тщательная подготовка. Лерочка зашла в свою спальню – комнату, явно задуманную для более взрослых постояльцев, – достала толстую тетрадь из ящика письменного стола, который был ей так велик, что большую часть времени она проводила не за ним, а под.

Она присела на край кровати и, вздохнув, пролистала исписанные слева и разрисованные справа развороты. Затем нахмурилась и начала одними губами перечитывать, освежая в памяти проделанную работу – подробный читательский дневник.

Последний рисунок дался тяжко: если с приникшим к отцу малюткой все было в порядке, изобразить того самого, в темной короне, которого то ли видно, то ли нет, было сложно, в итоге картинка получилась путаная и недостаточно страшная.

Разворот назад – ловкий Сережа несется по ночной улице с нежнейшим, кудрявейшим пуделем на руках. Еще раньше – красивая женщина сидит на полу с нищим мальчишкой, играя во что-то неразборчивое. Рисовать про вересковый мед было ужасно, поэтому на рисунке малютки-медовары были все еще живы и здоровы всей семьей. Лерочка задержалась на горячо любимом развороте – на него ушло полдня, пришлось узнавать у мамы и Агаты, что такое дрезина, но в итоге она обошлась без нее и нарисовала семью из трех человек, сидящих на пустом пляже.

Лерочка убрала тетрадь и достала другую, тонкую, для всех казавшуюся чистой, но на самом деле слегка исписанную в самом конце. Там хранились коротенькие заметки по мотивам книг с маминой и Агатиной полки, потому что в обычный дневник такое не запишешь.

Одна история рассказывала о мужчине и женщине, которые уехали любить друг друга на море, всех обманув. Это было бы полбеды – но муж тамошней героини следил за ними, а потом взял и выстрелил себе в оба виска из двух револьверов. Это Лерочке понравилось больше всего.

Через несколько пустых страниц, почти в середине тетради, находилось одно местечко, в котором хранились отдельные выражения из той же книжки. Совсем стыдные слова были записаны острым карандашом, мелко и светло, без нажима. Присмотревшись, можно было разобрать и «прижалась к нему выгнутым станом», и «потянулся к ее полураскрытым губам». Другой рассказ было совершенно невыносимо описать, поэтому Лерочка просто вывела чуть смелее аккуратными, круглыми буквами: «Визитные карточки».

Лерочка переволновалась и, решив, что эта тетрадка ей будет сегодня совсем ни к чему, спрятала ее под еще ни разу не раскрытые учебники на будущий год, а пухлую тетрадь про хорошие книжки оставила на виду.

За окном послышался мамин голос. Значит, приехали.

3

Лерочка второй год подряд забывала, что экзамены у студентов проходят летом, и только в июне понимала, что ждать сестру Женьку и Мишу, ее молодого человека, надо еще месяц.

Теперь она смотрела, впечатавшись носом в окно, как Агата открывает ворота, чтобы встретить ребят. Появилась Женька – со спортивной сумкой и рюкзаком, худая, как ветка, с каре и внезапно темными волосами. Пока мама и Агата разговаривали с ней у крыльца, Лерочка напряженно высматривала Мишу – он, наверное, возился с каким-нибудь большим чемоданом.

Женька влетела в дом, следом за ней мама – Лерочка резко отвернулась от окна и принялась внимательно ковырять заусенец.

– Привет, барашек, я сейчас. – Женька на бегу поцеловала Лерочку в лоб и сразу пошла в приготовленную для нее, пока тихую и прохладную спальню.

Изображая скуку и безделье, Лерочка прошла мимо Агаты и вышла во двор; а уже там припустила вокруг дома, на сторону Женькиной комнаты. Чтобы ее точно не увидели, Лерочка села на корточки и мелким гуськом пробралась прямо под окно.

– Недели три назад. – Женькин голос.

– Почему ты не сказала? – спросила мама.

– Ну почему я должна была прямо сразу сообщать.

Чирк, чирк – звук зажигалки.

– Может, хотя бы не в доме?

– Извини.

– Ладно, не выбрасывай.

Они замолчали. Женька выставила руку и стряхнула пепел прямо на макушку сидевшей под окном Лерочки.

Испугавшись, что Женька теперь обязательно выглянет, Лерочка бесшумно заворочалась и отодвинулась вбок на пару шажков. Натянутый шов на сгорбленной спине треснул, освободив вспотевшую лопатку. Лерочка закусила губу.

– Это все эта его редакторша, Таня?

– Мам, – прервала Женька. – Вот я считаю, что ты очень интеллигентный человек, но потом ты как скажешь что-то такое бабское.

– Тогда я не понимаю.

Пауза.

– Он сказал, что перестал чувствовать себя собой. – Женька почему-то хохотнула. – Что ему не нравится, в какого человека он превращается и какой он теперь видит меня. Что быт полностью перекрыл нашу творческую связь. И что ему, видимо, нужно жить одному.

– Тогда почему просто не разъехаться? Зачем сразу?

– Я спрашивала то же самое. – Женька помолчала. – Он сказал, что не может дать мне того, что я хочу, а еще не может меня обманывать. Естественно, он просто разлюбил меня, но ссыт это сказать. Говорит: «Ты мой самый близкий человек, просто я, видимо, должен быть один».

– Господи, ну что с ними всеми не так, – сказала мама. – Ты прости, но при всем уме и пусть даже бешеном таланте этот вот инфантилизм и тотальное неумение…

– Хватит, – перебила Женька. – Все-таки у меня остались к нему чувства. Не надо так о нем.

Пауза.

– Лерка расстроится, конечно. Очень его ждала.

– Как она вообще?

– Вроде бы летом поспокойнее. Спит лучше, больше с нами общается. Читает и рисует постоянно.

– А что с Агатой?

– В смысле? – спросила мама.

– Она какая-то потерянная совсем. Тревожная даже. Вот только не говори, что не заметила.

Лерочка догадалась, что ничего более важного и страшного уже не услышит и ей пора выбираться из укрытия. Ноги затекли, и ступни мерзко кололо. Лерочка уперлась ладонями в землю и медленно отползла на четвереньках. Отдалившись на безопасное расстояние, она встала и, задыхаясь от волнения, бросилась вглубь сада. Непослушная ступня подвернулась на бегу, Лерочка чуть не споткнулась и только тогда остановилась. Поправив сандалик и отряхнув платье, она наконец разрыдалась.

4

– Тетушка моя, царствие ей небесное. – Агата разливала холодное игристое по неподходящим по этикету, но милым пузатым бокалам. – Говорила, что всю жизнь избегала двух типов мужчин – спортсменов и художников. Но первые хотя бы не пьют, а по словам тети Эрики, как правило, еще и обладают рядом приятных физических достоинств.

– Хорошо, я обязательно приму к сведению, – засмеялась Женька.

– Нет, бедное мое дитя. – Агата, изящно держа бокал за ножку, легонько стукнула его о Женькин. – Ты уже отравлена классическим образованием и обречена всю жизнь оценивать мужчин по образности речи.

Пока взрослые пробовали вино, Лерочка со скучающим видом цокала ногтем по высокому стакану с утешительным лимонадом и даже не притронулась к соломинке.

Агата шутливо поинтересовалась у нее, что стало причиной смены наряда, на что Лерочка только покачала головой, продолжив играться со стаканом.

– Потрясающе выглядишь, – с удовольствием отметила Женька. – Собранные волосы тебе идут. И сережки очень хорошие.

– Ну что ты, – засмеялась Агата и принялась мелкими движениями поправлять все подряд – расстегнутый ворот блузки, заколку-вилочку в огромном рыхлом пучке. – Этим сережкам уже сто лет, зато это настоящий…

– Что-то мне подсказывает, – задумчиво перебила после долгого молчания мама, глядя на Женьку. – Что довольно скоро ты его забудешь. И будешь даже благодарна за то, что он тебя избавил от этого своего запутанного внутреннего мира.

Женька пожала плечами, но так резко, как будто вздрогнула. А Лерочка в не до конца понятных словах услышала что-то мучительно грустное и несправедливое.

– Дуры! – внезапно заявила Лерочка. – Дуры вы и ничего не понимаете!

После чего соскочила со стула, стукнулась локтем о край стола, картинно сердитым шагом направилась к воротам, а уходя, попыталась хлопнуть чугунной калиткой, но та только медленно и печально вернулась на место.

5

Добежав до поворота на асфальтированную дорогу, Лерочка остановилась: дальше уходить ей не разрешали. Она осмотрелась – ничего не подходило для уединения. Пришлось сойти с пыльной тропы и брести через высокое разнотравье, плотное, как морская вода, сквозь которую тоже нужно шагать с усилием.

Увидев, что из ворот вышла Женька и пошла в ее сторону, Лерочка замедлилась и дала себя догнать.

– Барашка, ну ты чего? – на ходу спросила Женька. – Ты расстроилась, что Миша не приехал, да?

– Это все ты виновата. – Лерочка резко обернулась. Она похрипывала от свежих слез. – Потому что ты злая и грубая и постоянно материшься. И курить начала. А он очень добрый. И теперь…

Лерочка запнулась от Женькиного взгляда. Та постояла пару секунд, глядя на сестру не зло, скорее разочарованно, после этого развернулась и молча пошла обратно к дому.

Лерочка так и осталась стоять в высокой траве, глядя ей в спину, и пошевелилась, только когда Женька скрылась за воротами. Лерочка начала озираться, ища подсказку для следующего шага. Впереди росли кряжистые яблони брошенного сада, чьи ссохшиеся ветви жутко смешивались со здоровыми. Чем дальше Лерочка уходила от дороги, тем тревожнее ей становилось – будто добравшись до яблонь, она окажется в месте, из которого совершенно нет пути назад, туда, где теперь жутко стыдно перед всеми. Она представила, как Женька жалуется на ее слова, как все тут же узнают о ее секрете, как теперь встретят ее с любопытными насмешливыми лицами.

Лерочкину лодыжку ошпарило крапивой – она отпрыгнула в сторону и зашипела, а потом внезапно, сама не зная отчего, села на корточки и крепко схватилась за куст беззащитной ладонью, сминая злые листья и почти рыча от жжения, которое настигло ее с опозданием.

Поднявшись, Лерочка с недоумением посмотрела на свою распухшую руку – она все сильнее наливалась болью, от которой по лицу и шее шли мурашки.

Растерянно оглядевшись, будто ее только что разбудили, Лерочка развернулась и медленно пошла в сторону дома, шмыгая и держа перед собой раскрытую ладонь.

6

Мама и Агата сидели на скучных качелях, на которых было невозможно толком раскачаться, Женька ходила взад и вперед босиком по газону, разговаривая по телефону. Увидев понурую Лерочку, она пошла в ее сторону. Лерочка сжалась, спрятала за спину обожженную руку и приготовилась к упрекам.

– Будешь разговаривать? – Женька протянула телефон.

Лерочка увидела на экране имя и всхлипнула от неожиданности. Она взяла телефон, отошла от Женьки на несколько шагов и пару секунд слушала тишину.

– Алло?

– Валерия, здравствуй. – Как всегда, вежливый и веселый голос. – Я посчитал важным лично извиниться за то, что на этот раз не смог приехать. Ужасный завал по работе.

– Ничего страшного, – тихо ответила Лерочка.

– Не терпится узнать про твои дела, – продолжил Миша. – Если ты не против, я бы послушал о них сейчас. Как твоя учеба?

– Я закончила год без четверок. – Лерочка откашлялась и продолжила увереннее. – Подарили грамоту. А в музыкальной школе дали грамоту за выступление.

– Что ты играла?

– «Деда Мороза» Шумана.

– Прекрасный выбор! – обрадовался Миша. – Впрочем, я ничуть не сомневался в твоем музыкальном вкусе.

Лерочка притихла от счастья.

– Кажется, у тебя был очень насыщенный учебный год, – продолжил Миша. – Но я на всякий случай спрошу – помнишь, в прошлом году мы придумали вести дневники летнего чтения? Если ты не…

– Я вела весь год, – перебила Лерочка. – Могу рассказать. Я сейчас читаю рассказы Брэдбери.

– Обожаю рассказы Брэдбери. Помню, как в твоем возрасте расплакался от рассказа «Калейдоскоп». Нет, я, конечно, не хочу, чтобы ты плакала. Но очень советую прочитать. Какие понравились тебе?

– Мне… – запнулась Лерочка. – Мне нужно принести дневник, чтобы ничего не забыть.

– Тогда я предлагаю созвониться чуть позже, – предложил Миша. – Ты сходишь за дневником, а я тоже подготовлюсь к долгому разговору.

– Хорошо, – ответила Лерочка. – Там не только Брэдбери, конечно. У меня получился длинный список. Например, «Уроки французского». А еще, – Лерочка заговорила тихо и быстро, – я недавно читала книгу «Томные аллеи».

– Ничего себе. Эту я прочитал, будучи гораздо более взрослым, – признался Миша. – В общем, я буду ждать твоего звонка.

Лерочка нажала на красную трубку, от ужаса забыв попрощаться, и побежала в дом за хрустящей тетрадкой, взволнованная и почти напуганная тем, что все на свете теперь не зря.

Лариса Каневская

Родилась, выросла и живет в Москве.

Два высших образования (экономическое – МЭСИ и литературное – ВЛК Литературного института имени Горького). Член Союза журналистов России, член Союза театральных деятелей России.

После окончания Литинститута в 2006 году с головой окунулась в мир театра, горячо любимый с детства. Стала писать о театрах и спектаклях. Сотрудничала с различными изданиями, в том числе с журналами («Станиславский», «Театрал», «Театральная жизнь», «Театральный мир», «Планета Красота», «Страстной бульвар» и др.), газетами («Новые известия», «Культура», «АиФ», «Независимая газета» и др.). Работала пресс-секретарем Центрального Дома актера. С 2015 года – главный редактор и театральный обозреватель интернет-портала «Мнение».

Без свидетельницы обойдутся

Пятеро молодых людей на мгновение прильнули к окнам плацкартного вагона. Дружно подышав на заиндевевшие стекла, ребята беззаботно глянули сквозь оттаявшие кружочки на заснеженную платформу, на озабоченных провожающих, отчаянно машущих вдогонку поезду Москва – Архангельск, и тут же забыли про темную, слякотную Москву, про сданную впопыхах зимнюю сессию. Их ждали приключения, они были переполнены любовью и предвкушением счастья. Они улыбались, снимая куртки, рассовывая рюкзаки под полки, рассаживались, придвигаясь к столику.

Марина, выпав на минутку из общей безмятежности, вдруг тревожно подумала, что зря не сообщила родителям про лыжный поход по Архангельской области: вдруг ЧП произойдет, мало ли как там сложится, хотя бы знали, где искать, да что уж там, теперь бояться поздно. Ну, разве можно было честно сознаться? Мама точно б не разрешила. Она Марину на выходные в Подмосковье и то отпускала с трудом.

– Неугомонный ты наш туристенок, – волновались родители, когда дочь собиралась на турслеты.

Для папы с мамой, ни разу в жизни не ходивших в поход, экстремальной была самая обыкновенная вылазка в лес по грибы, к ней готовились загодя: в коридоре в большую гору складывались корзины, дождевики, сапоги и те продукты, которые не портились, например сухари, соль, печенюшки. Марина очень не любила эти суетливые сборы, это никчемное волнение по пустякам. В отпуск родители собирались вообще за неделю, писали списки, чтоб ничего не забыть, складывали вещи в чемоданы. Едва прибыв на место отдыха, вскоре начинали готовиться к отъезду. В прошлом году в Москве проходила международная Олимпиада. Всех студентов, владеющих хоть каким-нибудь иностранным языком, призвали на помощь. Родители встревожились:

– Ты там поаккуратней, не скажи чего лишнего, с иностранцами близко не сходись, за это по головке не погладят…

– Мам, пап, вы чего?! У вас же самих в юности был Всемирный фестиваль молодежи и студентов, сами рассказывали, как было здорово и весело…

– Да, был глоток свободы, но потом гайки все равно закрутили, а девушкам, родившим детей от иностранцев, вообще пришлось хлебнуть, и бедным их темнокожим детям досталось…

– Послушайте, я не собираюсь рожать темнокожих детей, я всего-навсего участвую в культурных программах…

– Мариш, ты запасные носки взяла? А свитер? Вот, я тебе погладила три футболки…

– Зачем мне на два дня три футболки, да еще глаженые?

– Дождь будет, все промокнет, хоть спать будешь в сухой. А выглядеть прилично девушка должна даже в лесу.

Марина кивала, хихикала про себя и втихаря отправляла все лишнее обратно на полку в шкаф.

В общем, в семье Акимовых Марина считалась матерой туристкой. Ее увлечение походами началось на втором курсе. Восторженные рассказы дочери о ночевках в палатках и песнях у костра неизменно вызывали у родителей тревожную панику. Готовить на костре под дождем, спать в спаль нике на сырой земле – мама с папой и в страшном сне такое представить себе не могли, а дочь вдруг сразу стала самостоятельной. Иногда даже варила домашним гречку с тушенкой. Папа очень хвалил.

Марине нравились турслеты, в основном потому, что там всегда собиралась интересная компания. Больше всего на свете Марина ценила, как писал ее любимый Экзюпери, «роскошь человеческого общения». А еще среди туристов парней было куда больше, чем во всем их пединституте, потому что на слеты съезжались студенты из разных вузов. Помимо лесной романтики, Марина любила контрасты. Она обожала возвращаться воскресным вечером домой, скидывать прямо на пороге пропахшие костром рюкзак, штормовку и кеды и оккупировать до поздней ночи сверкающую белизной ванну. Погрузив отсиженное на бревне и искусанное комарами тело в блаженное тепло нежной пены, Марина мурлыкала под нос любимые песни. Перебирая забавные эпизоды прошедших выходных, «матерая туристка Акимова» по-детски радовалась благам цивилизации – горячей воде, разноцветным мочалкам и пушистому полотенцу, которое мама заранее согревала на батарее.

* * *

Про зимнюю поездку Марина наврала, мол, едет с однокурсниками на семидневную экскурсию в Архангельскую область, жить будут на турбазе, ходить по музеям, собирать северный фольклор. Врала достоверно, поскольку предполагалось, что поход начнется именно с турбазы.

– Только вы меня не провожайте: ни к кому на вокзал предки не придут, из-за вас мне будет перед ребятами дико неудобно, будто я первоклассница.

Не то чтобы Марине так уж хотелось покорять Север (совсем нет), просто в предстоящем походе она всю неделю будет вместе с Саней Дубовым. У них с Саней совсем недавно начался серьезный роман, и в походе можно будет получше узнать друг друга. Предстоящие совместные приключения будили воображение, рисуя сладостные картины ее нежности и слабости и его силы и мужества.

Компания подобралась что надо! Помимо Сани, рядом была лучшая Маринина подруга Катя Родина, командир похода – Миша Ярцев, его младший брат Володя – смешной долговязый первокурсник, во всем старающийся подражать Мишке. Все ребята, кроме Сани, студенты педагогического института. Катя и Марина учились на третьем курсе музыкального факультета, Миша и Володя Ярцевы – на химфаке, только Миша – на четвертом курсе, а Володя – на первом.

* * *

Миша Ярцев, как опытный походник, на втором курсе стал председателем студенческого турклуба. Родители Мишки и Вовки таскали своих маленьких Ярцевых по лесам и горам, воспитывая из мальчуганов настоящих мужчин, способных преодолевать трудности. В девятом классе Мишка подружился с учителем физкультуры, помогая организовывать школьные походы по дальнему Подмосковью. Быстро освоил нехитрую науку обучения новичков, потому и пошел в педагогический, по совету физрука. Только Миша очень любил химию, поэтому решил стать учителем химии, а не физкультуры. Став студентом, Ярцев немедленно заразил всех любовью к туристическим походам. Народная молва распространялась быстро. В турклубе чуть не конкурс объявили: так много стало желающих вступить. В походы особенно рвались студентки, потому что в Мишкиной компании было полно парней, с которыми весело и которых так ничтожно мало на гуманитарных факультетах. Большинство девчонок тут же влюблялись в Ярцева. Обаятельный сероглазый весельчак Мишка пользовался заслуженным авторитетом: играл на гитаре, ловко зажигал костер от одной спички, мог остроумно срезать задаваку, рассказать к месту новый анекдот и поначалу казался своим в доску парнем, но иногда мог и строгую дистанцию держать, если не хотел с человеком сближаться.

На втором курсе Марина тоже попросилась в турклуб. Миша не отказал, но взял таймаут, обещая подумать. Клуб не резиновый, и так перебор по женской части, а ведь в походе парней должно быть больше, на них лежит ответственность за обустройство стоянки, поскольку рубить дрова – не женское дело. Мишка тщательно подбирал команды для совместных выходов на маршруты, умело соединяя новичков и опытных туристов, парней и девчонок.

Марина Акимова терпеливо ждала отмашки на вступление, с грустью сознавая, что Мише она не слишком интересна и он никогда не снизойдет до нее. Она не красавица, особенно ничем не выделяется из толпы таких же темноволосых и кареглазых девушек. К тому же Марина с детства была худющей и длинной, как палка. Бабушка всегда ворчала, глядя, как внучка чахнет над тарелкой, словно Кощей над златом: «Мужчина – не собака, на кость не бросится!» В десятом классе, желая обрести хоть какую-то женственность в фигуре, Марина старательно уминала столовыми ложками сметану, даже пиво втайне от родни.

Миша вспомнил про Марину, когда влюбился в Катю Родину. Как-то, увидев обеих девушек, курящих у входа в институт, подошел и лично пригласил подруг на турслет. Катя небрежно отмахнулась:

– Я, Миша, люблю комфорт, а палатки и спальники – не мое…

Маринка зашипела ей в ухо:

– С ума сошла? Ярцев еще никогда никого не звал, все сами в клуб просятся не допросятся. Тебе, Кать, все наши девицы обзавидуются…

– Катя, я тебя не тороплю, подумай, порасспрашивай Марину, она наслышана, да, Марин?

Марина просияла, закивав изо всех сил.

– Уверен, не пожалеешь, если с Мариной в клуб придешь…

– Сейчас все брошу и побегу в ваши дурацкие леса. – Катя докурила, бросила золотистый бычок в урну и красиво тряхнула головой.

Ее густые прямые, как натянутые струны, русые волосы взлетели светлой волной и снова рассыпались по плечам. Мишка замер. Маринка и сама залюбовалась, устыдившись своего шипения. Катя Родина была достойна кисти великого художника эпохи Возрождения, а не то что Мишкиного приглашения. У Кати была женственная фигура со слегка полноватой, так считала Марина, грудью, тонкой талией, круглой попой и крепкими, отчего-то всегда загорелыми ногами. Смеющиеся, полуприкрытые длинными ресницами серо-зеленые глаза, привлекательные ямочки на щеках завершали прекрасный образ подруги.

Катя загадочно кивнула остолбеневшему Ярцеву и не торопясь поплыла по прямому длинному коридору, покачивая округлыми бедрами. Мишка долго не отрывал от уплывающего видения восторженного взгляда, затем просительно перевел глаза на Марину.

– Миш, я ее приведу в клуб, обещаю.

Ярцев обреченно махнул рукой и, свернув направо, побрел в другой корпус.

Догнав Катю, Марина крепко обняла подругу:

– Убила ты, Катька, институтского победителя женских сердец, ну и правильно! Пусть председатель клуба помучается, нечего их, мужиков, баловать.

Мучился «мужик-председатель» недолго. На слет Катя с Мариной, конечно, пошли, спали в большой командирской палатке, как избранные. Мишка целыми днями занимался оргвопросами, периодически прибегая к своему костру, где старательно хозяйничала Марина. Наспех глотнув чаю, Миша хватался за гитару и пел, не сводя с Кати влюбленных глаз. Ночью пошел сильный дождь, большинство палаток поплыло. У многих промокли не только вещи, но и гитары, которые буквально покачивались на воде, словно лодки. Миша, как опытный турист, прежде чем ставить палатку, окопал вокруг узкие канавки, и дождь не затекал, несмотря на бурные потоки. Кате он отдал свой спальник, а сам всю ночь просидел рядом, осторожно, чтобы не разбудить, отгоняя комаров и нежно перебирая густые пряди ее волос. Когда Марина, проснувшаяся раньше подруги, рассказала ей об этом, Катя взглянула вслед убегающему по делам слета Мише и задумчиво протянула:

– Пожалуй, такую заботу следует оценить…

* * *

Катя с Мишей стали встречаться. Не прошло и месяца, как Ярцев переехал к Катиной бабушке. Катя уже три года жила вдвоем с бабушкой. Родители Родиной, как это водится на дипломатических службах, уехали по контракту за границу, а дочь оставили на попечение бабушки, мамы Катиной мамы. Вообще неизвестно, кто у кого оказался на попечении, но обеим понравилось. Бабушка в дела внучки не вмешивалась, ни о чем не спрашивала, главное, чтобы Катя ночевала дома. Про Мишу бабушке сказали, что у того дома ремонт, так что несколько месяцев ему надо где-то перекантоваться, а у Кати с бабушкой как раз была лишняя комната. Катя только попросила бабушку родителям ничего не говорить:

– Ты-то у меня своя, а что там за границей предки себе вообразят, неизвестно. Пусть не волнуются, а работают как следует.

Мише бабушка даже обрадовалась: парень рукастый – все в руках горит, все может починить, а то слесарей из ЖЭКа никогда не дозовешься.

* * *

Марина давно мечтала съехать от родителей. «Предки достали, никакой личной жизни – все контролируют, даже телефонные звонки, кто звонил, зачем», – часто жаловалась она Кате. Марине приходилось отпрашиваться даже на студенческие вечеринки, не то что на турслеты.

* * *

В ноябре Катя с таинственным видом позвала Марину в гости, объявив, что они с Мишкой решили познакомить ее с одним Мишкиным приятелем.

– Маришась, он тебе должен понравиться.

– Это вы так предполагаете, а мне он, может, не понравится… или я ему.

– А помнишь, как ты сама меня толкала на первое свидание с Мишкой? Теперь моя очередь.

– Но Мишке ты уже нравилась, а этот ваш приятель меня знать не знает, как и я его, впрочем.

– Не знает, узнает. Мы с Ярцевым решили, что вы друг другу подойдете.

* * *

Саня Дубов действительно понравился Марине, только не сразу, а к концу вечера, когда взял в руки гитару. Саня был коренаст, чернобров и черноволос, ниже ее на полголовы. У него были непропорционально длинные руки с кривыми короткими пальцами, но Марина забыла про его рост и руки, едва тот запел. Просто влюбилась в его низкий волнующий тембр. И в то, как он прекрасно владел гитарой. Голос у Сани был низкий с хрипотцой, ему очень шли песни Владимира Высоцкого, которого обожали не только студенты, его почитали и Маринины родители, инженернотехнические работники.

Саня пошел провожать Марину домой и неожиданно на прощание расцеловал ей руки, чем сразил окончательно.

– У тебя, милая, божественные пальцы – длинные, тонкие, музыкальные и… соблазнительные, не то что мои…

Марина застенчиво рассмеялась:

– Зато ты божественно играешь на гитаре, а я вот не умею, только на фоно.

– Хочешь, я тебя научу, уверен, что у тебя сразу получится, к тому же, в отличие от меня, ты знаешь ноты.

Марине стало приятно, что кто-то в ней уверен. Она сама с сомнением относилась к себе, своим способностям и своей внешности, привычно считая себя костлявой серой мышкой, пусть и со стройными длинными ногами, как отмечали многие знакомые. Родители вечно ее критиковали, ругали за четверки и неряшливость, за лишнюю мечтательность. Папа утверждал, что нечего задирать планку – консерватория ей все равно не светит. Мама подхватывала:

– Журавль пусть порхает в небе, синичка в руках все же надежней.

И, несмотря на блестяще оконченную музыкальную школу и рекомендации педагогов, Марина, как послушная дочь, подала документы в педагогический.

* * *

Задумчиво провожая взглядом проносящиеся подмосковные станции с занесенными скамейками и озябшими людьми, ожидающими под снегом свою электричку, Марина, погрузившись в воспоминания, забыла, где находится. Очнулась от бодрого Мишкиного приказа:

– Перво-наперво, други мои, достаем неучтенку: избавляемся от пакетов с излишками продуктов, уничтожаем без сожаления, да, Кэт?! Нам бабушка целую сумку в поезд навертела, отпираться было бесполезно. Но вы же помните: у нас каждый грамм – на счету, на себе потом придется тащить.

Катя вынула и аккуратно разложила на столике традиционную поездную снедь: теплую картошку, завернутую в плотную бумагу, а потом еще и в полотенце, крутые яйца, соленые огурчики…

– Вот, не зря ж ты фамилию Родина носишь. – Саня одобрительно оглядел стол. – Все такое родное, аж дух захватывает!

Когда Марина развернула свою жареную с чесноком курицу, запахи переполнили вагон. Саня нетерпеливо сглотнул и, подмигнув Володе, достал из рюкзака фляжку со спиртом и маленькие металлические рюмочки. Володя сгреб их в ладонь и принялся неумело жонглировать.

– Ну, Саня, от тебя такого пижонства не ждал. – Мишка презрительно покосился на рюмочки.

– Пижон, говоришь… ладно…

Саня, ухмыльнувшись, забрал у Володи рюмки и передал фляжку Мишке. В этот момент к столику подошла немолодая проводница с подносом. В граненых стаканах с подстаканниками дымился темно-коричневый чай. Проводница заметила фляжку, покачала головой, погрозила пальцем, затем кокетливо улыбнулась Мише и, уходя, на весь вагон стала декламировать:

– Кто чай брать буууудет, тому ничего не бууууудет, выпьем чайку, позабудем тоскуу, за чаем не скучаааем, по семь чашек выпиваааем… Ребята фыркнули. В еще дымящийся чай Володя по знаку Миши кинул белые кубики рафинада, позвенел в каждом стакане ложкой, потом плеснул по несколько капель спирта из фляжки, потом встал Миша, поднял свой стакан и произнес тост:

– Этим походным грогом предлагаю нашей честной компании отметить начало северной кампании, тьфу ты, проводница заразила. Запомните то приятное тепло, которое сейчас разольется по внутренностям. Мы непременно вспомним о нем в суровые холодные дни, что предстоят на нашем пути, вспомним, мысленно согреемся и пойдем дальше преодолевать трудности…

– Хорошо излагаешь, братан! – Володя хлопнул Мишку по плечу так, что тот от неожиданности присел, едва не расплескав содержимое ста кана. Быстро сделав большой глоток, старший Ярцев дал брату подзатыльник и снова выдвинул стакан, чтобы со всеми чокнуться. Чокнулись, выпили. Ярославль проехали, впереди – четыре пятых пути.

* * *

За месяц до похода председатель турклуба озвучил свой план: они маленькой группой присоединяются к «плановым туристам», которых поведет Мишкин приятель Костя. Костя с недавних пор работал инструктором на северных маршрутах, на которые в туристических бюро продавались профсоюзные путевки. Услышав, что Мишка собирается на Север, Костя сам предложил присоединиться к нему, чтобы приятель набрался опыта зимних походов:

– Я на каникулах поведу туристов по заповедникам Архангельской области. Только наш маршрут начнется в человеческие новогодние каникулы, а не в ваши студенческие в конце января, так что придется твоим ребятам сессию сдать досрочно. Я вас присоединю на халяву. На халяву – в смысле жилья, а экипировку и продукты – уж сами как-то. Мало ли, как оно сложится: людей, купивших путевки, я пока не знаю. Всякие могут попасться.

* * *

Миша в лыжные походы никогда не ходил, соответственно, группы тоже не водил и понимал, что к ночевкам в палатках на снегу никто из его ребят пока не готов, у них и снаряжения такого нет. Спальники и палатки в турклубе были самодельными, сшитыми из парашютного шелка, коврики – из простеганных той же тканью кусочков пенопласта. Турпутевочников по определенным маршрутам водили специально обученные люди. На обустроенных стоянках привалочного лагеря плановых туристов во главе с инструктором ожидали охотничьи домики, горящий костер с дымящимся супом в большом котелке и кастрюля горячего компота. В конце похода каждому участнику пройденного маршрута торжественно вручали значок «Турист СССР».

– Я в такой поход ходил в детстве по горному Крыму с дядей Игорем, – хмыкнул Саня, – умора, конечно. Эти фиговы «туристы СССР» не знали, как костер развести, с какой стороны к палатке подойти, и ныли при малейшей непогоде. Дядя Игорь заколебался за всех все делать, зато значки все радостно прикрепили на грудь.

– А зачем нам к плановым туристам? – удивился Володя. – Чтоб значок получить?

– Да на кой он нам, разве что на бабушкин ковер повесить, – хмыкнул Саня.

Марина с Катей, переглянувшись, прыснули: у Катиной бабушки как раз таки был настенный коврик с оленями, он весь был увешан значками, медалями и фотографиями на булавочках.

– Значок нам, конечно, ни к чему, – досадливо перебил развеселившуюся команду Мишка, – но дело в том, что зимы в Архангельской области суровые, в палатках не больно-то поспишь, без теплых стоянок не обойтись, а про них знают только местные охотники и сертифицированные инструкторы по туризму.

* * *

Марине и Кате Миша поручил составить раскладку, выдав им потрепанный туристический справочник. В справочнике были приведены нормы калорий на человека в день, список необходимых вещей и допустимый вес рюкзака в зависимости от категории похода. Мишка оценил предстоящий поход на двоечку, то есть присвоил ему вторую категорию сложности, что означало «легкий». Непонятно, с чего он так решил.

– Нас что, будут сопровождать от стоянки до стоянки? Какая-то детсадовская прогулка получается, – поморщился Саня.

– А я прочла, что в Архангельской области морозы достигают сорока градусов. – Катя с тревогой взглянула на Мишу.

– Тебе-то уж точно не придется по ночам мерзнуть, – рассмеялся Саня и так многозначительно посмотрел на Марину, что ей стало жарко.

Марина вообще слабо представляла себе зимний поход, точнее, никак не представляла. Холодов она с детства не любила. Всегда было обидно, что при минус двадцать четыре в школу надо тащиться, хотя все щиплет и колется, не спасают ни шубы, ни варежки, и только при минус двадцать пять московским школьникам разрешали оставаться дома. На уроках физкультуры она довольно прилично бегала лыжный кросс на три и пять километров, но радости от этого никакой не испытывала: одни неудобства. Сначала тащись из дома с лыжами и палками в школу, потом обратно. Снаряжение норовит по дороге рассыпаться, в тонких лыжных ботинках ноги мерзнут, а в толстой тяжелой куртке спине, наоборот, жарко. После такой физкультуры еще и в сон клонит, какие уж потом уроки. Родители, помешанные, как многие телезрители, на чемпионатах по фигурному катанию, болеющие за наших фигуристов, плачущие вместе с Ириной Родниной при звуках гимна в честь победы советских спортсменов, мечтали отдать дочку в секцию. Марина походила ровно месяц и взмолилась: «Мама, папа, пожалуйста, заберите меня с коньков! У меня ноги болят от ушибов и мерзнут от льда…» Родительская любовь перевесила честолюбие: дочь больше не мучили.

* * *

«Лыжный поход на Север – это вам не сидение с песнями на слетах у костра, – размышляла Марина, – но что не сделаешь ради любви?» Тем временем Саня запел суровые мужские песни о жизни без ласки, и все тревоги улетучились. Маринино сердце возликовало. Как здорово, какое счастье, что они вместе. Все с энтузиазмом подпевали, лишь Володя постоянно убегал в тамбур покурить. «Ему бы девушку, не грустил бы так…» – жалела мальчишку Марина. Володя был, пожалуй, симпатичнее Мишки, только чересчур худющий. А так все при нем – и рост, и густые вьющиеся волосы, и красивые, еще по-детски припухлые губы.

Возле ребят собрались другие пассажиры: кто просто послушать, кто тоже подпеть. Нанесли в качестве благодарности выпивки и закуски, наговорили кучу добрых слов. Компания бодрствовала всю ночь, принимая почести и благодарности, чувствуя себя почти звездами эстрады. Пару раз, переглянувшись, Саня с Мариной выбегали целоваться в тамбур. Целовались горячо, лихорадочно лаская друг друга до дрожи. Марину, конечно, смущали проходящие мимо люди. Она замирала, склонив голову, прятала лицо в распахнутой мужской рубашке. Саня сжимал Марину за талию так, что его пальцы почти смыкались в кольцо. Оба были полны сладких ожиданий.

Выгружалась Мишкина группа на конечной станции в приподнятом настроении.

* * *

От Архангельска до турбазы добирались на автобусе. Было совсем не холодно: градусов десять мороза, солнце, пушистый белый снег, не то что черная московская слякоть. Плановые туристы количеством пятнадцать человек встретили ребят настороженно. Мишкин приятель, инструктор Костя – курносый улыбчивый белобрысый парень – был этим немало смущен. Оправдывался перед Мишкой, что группа на этот раз подобралась совсем не молодежная, не походная…

– Ума не приложу, как я выйду с ними на маршрут, ты только глянь: теткам – за сорок, а мужиков – всего трое, кто рюкзаки потащит? Я с ними сдурею! Однако деваться некуда: люди-то за путевки уже заплатили.

В первый день для Костиных туристов была запланирована экскурсия в музей деревянного зодчества под открытым небом. Ребята присоединились. Диковинные резные избы, колодезные журавли – туристы восхищенно щелкали фотоаппаратами. В Мишкиной компании фотоаппаратов не было – лишний вес. Саню потрясло искусство звонаря. Тот такой колокольный перезвон устроил, что эхо сначала раскатывалось далеко-далеко, потом возвращалось, и становилось непонятно, сам колокол звонит или ему эхо помогает. Саня пошел знакомиться со звонарем, выпытывать, где обучают этому удивительному искусству. Потом вернулся:

– Ребята, представляете, на звонаря надо учиться целых восемь лет!

– Дольше, чем на педагога и инженера, – обалдело присвистнул Володя, которому пять лет в институте представлялись вечностью.

Ребята от души поблагодарили звонаря. Тот в ответ поклонился до земли, улыбнулся и неторопливо двинулся к выходу. Сане ужасно хотелось с ним остаться и подольше пообщаться, но пришлось плестись на турбазу за Костиной группой. Вечером Миша с Саней устроили концерт, пригласив всех желающих, пели самые популярные песни. Пришло человек семь, включая Костю, остальные равнодушно разошлись спать (вставать-то рано).

* * *

Катя, Володя, Саня и Марина мирно посапывали, а Миша с Костей все еще сидели, склонившись над картой Архангельской области.

Мишка растолкал ребят, когда еще было темно.

– Подъем, на выход!

Марина протерла глаза:

– Чего это? Ночь же на дворе!

– Зима, однако, не май месяц, светает поздно.

Уже семь часов, собирайтесь, мы встаем на маршрут.

– А группа почему не встает? – закапризничала Катя. Очень не хотелось вылезать из теплого спальника. – А ты… что, Миш, совсем, что ли, не ложился?

– Да нет, прикорнул немного. Не хотелось проспать: первый день, каким он будет, так и весь поход пройдет, примета верная.

Саня деловито уточнил:

– Мы одни уходим? Без группы? Облом?

– Да, так вышло. Мы не сможем идти с ними одним маршрутом. Они большинством голосов против присоединения. Костя не смог на них повлиять. В группе оказалось слишком много занудливых теток, которые своих трех никчемных мужичков к нашим красавицам приревновали.

Катя с Мариной, разочаровано переглядывающиеся, на последних Мишкиных словах прыснули, встрепенулись и живо вылезли из спальников, деловито начав укладывать вещи в рюкзаки.

Володя собрал и вынес на улицу все лыжи. Снег под ногами поскрипывал, но мороз не страшил, тела еще были разморены теплом.

За завтраком Мишка вводил ребят в курс дела:

– Сегодня предстоит пройти двадцать пять километров до первой стоянки – избушки лесника. Ночевать будем там. Костя отметил для нас на карте четыре такие стоянки. Это – заимки, там – запас дров и продуктов. Если точно уложимся в график, можно будет устроить пару дневок, где понравится, чтоб отдохнуть и просто погулять без лыж. Обратно вернемся сюда же через неделю, переночуем на турбазе, и с утра – на поезд в Москву. Вопросы есть?

– Миш, а с группой мы где-нибудь пересечемся?

– Нет, они пойдут проторенными дорогами к туристическим базам, а мы – охотничьими тропами к избушкам лесников.

– Здорово! – Володька подпрыгнул. – Отпад! Об этом только мечтать можно было, спасибо тебе, Миха!

Он хлопнул Мишку по плечу так, что тот от неожиданности пролил горячий чай себе на колено.

– Блин, опять?! Вот же лось молодой! Силы экономь! Они тебе понадобятся. Идти далеко, а к вечеру, однако, мороз обещают!

Марина обеспокоенно оглянулась на Катю и спросила Мишку:

– А в этих лесных избах… кто-нибудь… живет?

– Нет, их специально строили лесники и охотники, чтоб было где переночевать: расстояния большие, здесь все на лыжах ходят или лошадей используют, ведь на машине не проехать, а погреться-то каждому путнику нужно.

– А вдруг изба запертой окажется, а у нас даже палаток нет, – пробурчала Катя так тихо, что никто ее не услышал.

Мишка заставил девочек обернуть ноги газетами, как портянками, а лыжные ботинки сверху – целлофановыми пакетами, чтоб лишним слоем тепло сберечь, да и ботинки так меньше намокнут. Он хорошо понимал, что в дерматиновых ботиночках долго не походишь, а мороз предстоял нешуточный. Не зря эти ботинки в народе прозвали дерьматиновыми.

Миша с компасом шел первым, за ним бодро вышагивал Володя, потом Катя, Марина. Замыкал пятерку Саня. Нельзя сказать, что лыжи скользили. Первому лыжнику приходилось тропить, то есть пробивать снежную целину широкими шагами, погружаясь в сугробы. Второй утаптывал, к пятому, шагающему след в след, путь становился слегка похожим на лыжню. Но снег шел не переставая, и вскоре лыжня за маленьким отрядом пропадала из виду. Сугробы иногда доходили до пояса. Тут, главное дело, не сойти с дороги, иначе с головой увязнешь в роскошных северных перинах.

Часа через два небесная ткань, не выдержав тяжелых снежных облаков, разорвалась посередине, из большой дыры выглянуло солнце, заискрилось пушистое архангельское снежное одеяло, засверкали новогодней мишурой елочные ветки. Ребята приободрились. Володя достал из кармана припасенные с утреннего чая конфеты и угостил девочек. Катя с Мариной не могли налюбоваться друг на друга и на мальчишек, жалея, что под рукой нет фотоаппарата: от теплого дыхания на морозе ресницы, брови и меховая оторочка капюшонов покрылись инеем и выглядели сказочно красиво.

Саня распаковал рюкзак и вытащил пакет с сушками, предложив набить ими карманы на случай перекуса. Миша был суров:

– Мы прошли всего семь километров. Чтоб до ночи успеть к нашей первой стоянке, надо двигаться энергичнее! Предлагаю привалов не делать, а выдать каждому сухой паек и устраивать собственные перекусы, по мере надобности.

Саня хотел заметить Мишке, что именно для этого достал пакет с сушками, но промолчал. Марина передала каждому заранее приготовленные бутерброды и пакетики с сухофруктами.

– И чая что, не будет? – капризно выпятила губу Катя.

– После чая, однако, в туалет захочется, а, представь себе, где и как мы это будем делать, – проворчала Марина, – все отморозим на фиг… Саша, услышав последние слова, фыркнул:

– На пути теплых сортиров не предвидится, так что, девушки, не стесняйтесь, далеко не отходите, а то, кроме холода, еще и страху натерпитесь, говорят, волки тут бродят.

– А кто волков боится, тому в туалет всю неделю, что ли, не ходить?! – сердито буркнула Катя.

Володя встрепенулся:

– Хоть бы одного волка на воле увидеть! Эх, ружье не взяли…

Миша промолчал. Он-то точно знал со слов Кости – тот его вчера предупреждал, что по лесу бродит дикое зверье. Днем, конечно, бояться нечего, а вот как стемнеет, неизвестно, откуда, кого и чего ждать.

Солнце радовало недолго. Когда оно скрылось за верхушками елей, заметно похолодало. Мороз стал крепчать, обжигая лица. До ночевки оставалось еще километров пятнадцать, а уже стемнело. Миша почувствовал, что плохо стал ориентироваться, и ужаснулся: «Вот идиот, что взял на себя такую ответственность – руководить лыжным походом. Понадеялся, дурак, на Костю, думал обойтись чужим опытом, эх, да что теперь…»

Неожиданно сбоку послышалось громкое фырканье. Из-за густых елей, пересекая только что проложенную ребятами лыжню, выкатились сани, запряженные белой лошадью. На санях сидел улыбающийся в белые усы бородатый мужик, одной рукой держал вожжи, другой обнимал самовар. Ребята открыли рты. В Деда Мороза они давно не верили, но что за чудо такое? Уставшие лыжники так обрадовались удивительной встрече в темном лесу, что, свернув с дороги, проваливаясь чуть ли не по плечи, наперегонки кинулись обнимать теплую, окутанную паром лошадиную морду. Катя тут же скормила ей свой бутерброд, слипшийся в кармане куртки. Лошадь бархатными губами благодарно приняла хлеб, аккуратно сжевала, а колбасу оставила на Катиной ладони.

Перекурив с парнями, мужик кивнул Кате и Марине:

– Залезайте, девчата, – потом весело чмокнул лошади, – но-о-о, пошла, милаааяяя!

* * *

Счастливые девчонки болтали ногами, сидя на телеге со сваленными в кучу рюкзаками, и подзадоривали мальчишек, с трудом поспевающих за ними на лыжах.

– А как вас зовут? Вы – наш ангел-спаситель. – Марине хотелось пообщаться, но мужик в волчьей ушанке, нахлобученной по самые брови, ее не слышал.

Тогда она, поджав под себя ноги, натянув поглубже шерстяную вязаную шапку, скрестила в варежках окоченевшие пальцы и нахохлилась. Идти на лыжах все ж как-то было теплее…

* * *

Когда наконец все отогрелись и расселись вокруг грубо сколоченного, показавшегося таким уютным стола, Егорыч (так звали мужика) объяснил, что это Костя попросил догнать ребят и довезти до места, потому что первый день – самый трудный. Костю тут хорошо знали и уважали.

– Самовар тоже Костя передал, но я его завтра заберу, тут всякий народ бывает, а самовар-то казенный, однако…

Ребята неторопливо пили по третьей чашке чая, дивясь охотничьим рассказам Егорыча. Миша не забывал подливать спасителю дефицитной московской водки, ограничивая в возлияниях своего не в меру шустрого меньшого братца. Володя не спорил и вскоре захрапел, едва не свалившись с лавки. Осоловев от еды и усталости, девочки тоже задремали под разговор. На рассвете Егорыч обрадовал Мишку и Саню известием, что, по его приметам, сегодня день будет солнечный, и тронулся по своим делам, оставив теплую компанию досыпать в избе. Прикрыв за Егорычем дверь, Мишка с Саней прикорнули прямо на полу возле лавки.

Утро встретило ребят плотными серо-голубыми облаками. Нос не щипало, как вчера, но на глазах все равно застывали ледяные слезы, и руки мерзли, несмотря на теплые двойные варежки.

* * *

Марина бодро натянула истертые пакеты на ботинки и встала на лыжи. Подошел Саня, помог застегнуть крепления:

– Ну что, малыш? Замерз?

– Пока не успела, но… сколько сегодня выдержу, не знаю…

Саня приобнял ее за плечи, прижался щекой к щеке и чмокнул в покрасневший от ветра нос:

– Все будет хорошо!

Марина ответила поцелуем в губы.

Миша, выйдя на крыльцо, сделал замечание:

– Отставить телячьи нежности! Саня, сегодня ты идешь первым, будешь тропить!

Марина хотела возразить по поводу нежностей, но промолчала, не стала Катю в краску вгонять. Просто она невольно слышала, как под самое утро на полу громко возились, тяжело дышали и в унисон двигались Миша с Катей, укрывшись одним спальником.

Миша на этот раз шел замыкающим, обдумывая предстоящий день. Необходимо пройти двадцать километров и самим отыскать в лесу следующую избушку. Вряд ли Егорыч на этот раз выручит, правда, темп они пока взяли отличный, как-нибудь дойдем, все равно возвращаться нельзя…

Не успел он так подумать, как услышал вскрик и увидел Марину, свалившуюся с тропы.

– Что случилось? Ты что, упала?!

Володя, следующий по лыжне за девушкой, объяснил:

– Она на куст засмотрелась и ногу поставила мимо лыжни, а там провал оказался…

Миша присвистнул: загнутый нос лыжи, видно, при падении отломился и валялся в стороне. Саня поднял отломанный кусок лыжи и положил в наружный карман своего рюкзака:

– Попробую на привале что-нибудь придумать.

* * *

Миша жестко объявил, что привала не будет, иначе не успеть до темноты. Куда девалась вся его прежняя веселость? Второй день он был мрачней самой черной тучи. Все молча выстроились друг за другом и тронулись вперед за Саней.

Марина шла и кляла себя за авантюризм: как она могла решиться на этот поход?! Ей, теплолюбивой маминой дочке, которой и в Москве-то шесть месяцев из двенадцати в году холодно! Дома в такой мороз она в институт бы не поехала, да что там – из дому даже б не вышла. Марина глотала слезы не столько от боли в ноге, сколько от злости на себя. «Дура! Валялась бы сейчас на мягком диване, укрывшись теплым пледом, читала бы хорошую книжку или смотрела телевизор, неважно. Пусть бы ворчали родители, что целый день дурака валяю, зато мне было бы тепло и уютно, а теперь холод и вьюга обжигают лицо, и нога болит, и жаловаться можно только себе на себя!»

Падая, она ушибла правое бедро, от холода и ветра немели пальцы, все мысли перекрывало желание немедленно скинуть ненавистные лыжи и вернуться домой. С другой стороны, здесь с ней рядом – Саня. Встречаться в Москве для близких отношений им было негде. Марина очень надеялась на этот поход, но пока не представляла как. Вокруг всегда кто-то был. То, как занимались сексом прошлой ночью Катя с Мишей, не очень привлекало Марину, зато вчера, когда все слушали Егорыча, Саня гладил под столом Маринины колени, отчего у нее в животе все сжималось и хотелось большего.

* * *

Ребята пошли медленней, потому что Марина стала сильно отставать. Сломанная лыжа неприятно зарывалась в снег на каждом шагу. Миша тревожно поглядывал на своих товарищей и не находил нужных слов, чтобы их обнадежить. Впереди – примерно две трети пути. Очень хотелось вернуться в уже знакомую избу, прокантоваться там несколько дней и спокойно вернуться на базу, но как признаться в этом постыдном желании ребятам? Нет-нет, надо решительно идти вперед. Поход так поход, потом будет что вспомнить.

– Что вы, черти, приуныли?! Саня, двигай! Вовка, жми! Девчонки – молодчинки! Половину пути мы точно уже одолели! – Миша попытался приободрить друзей и себя заодно, но на душе было неспокойно.

Группа медленно передвигалась цепочкой. Было б теплее, шли бы с песнями, но рты плотно замотаны шарфами, чтобы холодный воздух попадал лишь через нос, не выстуживая горло и легкие, так что и говорить не сильно хотелось. «Что там Егорыч говорил про солнечный день?» – вспомнил Миша и взглянул на небо. Впереди на сером небе появился просвет, словно из-за разъезжающегося серого занавеса солнце вот-вот должно было выглянуть на сцену.

Саня с любопытством вглядывался в нежно-голубую снежную скатерть, расстилающуюся перед ним. Ему было так интересно читать следы дикой природы, как учил его дед, что он забыл о своей миссии. Следов вокруг было достаточно, чтобы понять: здесь бродит тьма непуганой дичи. Вот тут недавно петлял по снегу заяц, за ним кралась лиса, а за нею волк. Вон там куропатка или тетерев вспорхнули из-под сугроба, почуяв опасность, и оставили на снегу отпечатки крыльев. Сане все пока нравилось, разве что… поменьше бы Мишке изображать главного, ведь в лыжном походе он тоже впервые, а так… у самого Сани походного опыта, может, и побольше будет. Увлекшись следами и озираясь по сторонам, Саня забыл про компас.

Катя давно устала и замерзла, мечтала прилечь, ну… хотя бы присесть, но страх до темноты не добраться до теплой избушки держал ее на ногах. Несчастная Марина из последних сил прихрамывала позади. У нее наконец забрали рюкзак, идти стало намного легче, но быстрей все равно не получалось. Володя тащил оба рюкзака – свой и Маринин. В роли человека-бутерброда ему хотя бы было не холодно, поэтому он стоически влачил свое тощее тело между тяжелыми рюкзаками. Прошло еще два утомительных часа.

Золотое солнце порыжело, сделалось медным, затем, стыдливо покраснев, спряталось за изумрудным еловым частоколом. Слегка порозовевший в минуты заката снег обратился в серебро. Сумеречной синей стеной сомкнулся лес. На потемневшем небосводе воцарилась мертвенно бледная луна.

«Странно, – тревожно подумала Марина, – под ногами сверкает ослепительно-белый снег, а вокруг такая темень, что мерещатся всякие ужасы, и непонятные тени мелькают за деревьями, и чьи-то глаза желто светят из кустов…»

Внезапно Катя попросила ребят остановиться: где-то недалеко слышался протяжный вой. Всем стало не по себе.

– Это волки, – коротко бросил Володя.

Марину бросило в жар, а Катю, наоборот, зазнобило. Миша хмуро окинул взглядом окрестности:

– Саня, дай-ка мне карту…

– Мишенька, нам далеко еще? – Катино лицо было белее снега, зубы стучали от холода и страха. Саня оглянулся на мрачного Мишку, передал ему карту и компас, затем, решительно скинув лыжи, собрался лезть на рядом стоящее дерево, но немедленно провалился по пояс. Володя скинул рюкзаки, подставил Сане спину, терпеливо подождал, когда тот уцепится за ствол. Все молча ждали, пока Саня лез на дерево, перехватывая ветки. Может, сообщит что-нибудь обнадеживающее. Минут десять Саня, напряженно вглядываясь, крутил головой по сторонам. Только собрался перебраться еще выше, как обледеневшие ветки под ним затрещали. Не хватало еще упасть и добавить ребятам проблем. Он в отчаянии крепко обхватил холодный ствол и начал спускаться. Вдруг слева ему почудился огонек.

– Вижу свет!

Цепляясь за сучья онемевшими пальцами, Саня всматривался до рези в глазах, пока не определил и не запомнил направление, откуда исходит свет.

Миша не следил за Саней. Он светил фонариком на карту, с горечью сознавая, что они отклонились от намеченного маршрута: «Вот я болван, никому нельзя доверять! Взялся командовать, так веди людей сам до конца и отвечай за все!» По карте выходило, что они сейчас неподалеку от Черного озера, на берегу которого когда-то располагался мужской монастырь. Костя упоминал Мише о развалинах, отметив, что там до сих пор живет одинокий чудаковатый старик-отшельник:

– Ему, наверное, лет сто. Раз в месяц младший брат, которому тоже далеко за восемьдесят, на санях привозит продукты, чтоб тот не помер. Переехать в город старик наотрез отказывается, могилку себе давно приготовил на берегу, но помирать вроде пока тоже не собирается. Местная достопримечательность.

* * *

Миша принял решение сойти с маршрута. Никакой уверенности, что ночью они без опаски смогут добраться до избушки охотника, у него не было, а у монаха хотя бы можно попроситься на ночлег.

– Заглянем сегодня в гости к одному интересному персонажу. Костик сказал, что хозяин ветхой избушки возле монастыря – дико колоритный, похож на артиста Георгия Милляра, ну помните, который в детских фильмах Кощея и Бабу-ягу играл. Костя даже жалел, что мы к нему не попадем, так как монастырь в стороне от намеченного маршрута, но нам повезло: спасибо Сане…

Саня незаметно сплюнул себе под ноги и стиснул зубы.

– Мы в монастырь? Прямо сейчас? А нас туда пустят? – Катя не знала, можно уже радоваться или пока рано. Оглянулась на Марину.

Та устало махнула рукой – не было сил на эмоции, но ответила:

– Наверное.

– Вот здорово, прикоснемся к самой истории! – восторженно воскликнул Володя. Он шлепнул себя варежкой в грудь и ободряюще подмигнул девушкам.

– Главное, ни в какую историю не вляпаться, – шепнула Катя Марине.

– Все же ночевать лучше в монастыре, чем в лесу, – ответила Марина.

Обнадеженные скорым привалом, ребята энергично двинулись за Саней. Минут через сорок они увидели небольшой древний сруб из толстых почерневших бревен. Из подслеповатого окошка исходил тот самый колеблющийся желтоватый свет, случайно замеченный Саней. Перед входом в избу ребята сняли лыжи, нащупали ступеньку под нетронутым сугробом, подошли к низкой двери.

Над дверью висел небольшой колокол. Мишка потянул колокол за язык, раздался звон. Никто не отозвался. В тускло светящемся окошке ничего нельзя было разглядеть. Саня громко постучал в дверь кулаком и прислонил ухо. За дверью после длинной паузы послышались шаркающие шаги и кряхтенье. Дверь с протяжным скрипом открыл белобородый дед в черной маленькой шапочке. Он опирался на толстую кривую палку с загнутой ручкой.

– Данненькаа гости не хаживали, – прохрипел он голосом артиста Милляра и воздел к низкому потолку свои сухие узловатые руки. – Заходьте, дето-очки, многооо-та вас. Тамма – сени, тама и скидавайте гамаши-та. Откуды ж занесло таких, однакаа… свеженьких. Ну-т-ка ласполагайтесь тута, толька… попотчевать-та мне гостей нечем, снеди малехонько, самому мало, один я тут года калатаю…

– Ну что вы, дедушка, ничего нам не надо, сами вас угостим. – Марина была счастлива долгожданным теплом.

Ее не смутил ни кислый тошнотворный запах, ни непроглядный сумрак избы. Старая керосиновая лампа, стоящая на темном засаленном подоконнике, скупо только его и освещала. У древнего слюдяного окошка притулилась высокая лавка. В центре избы едва виднелась громадная грязносерая печь, в которой еще теплились угли. Больше ничего не разглядеть.

Ребята подтащили рюкзаки из сеней ближе к окошку, девочки достали продукты. Готовить горячую еду в темноте было несподручно, к тому же все так устали, что даже чай решили не кипятить, обошлись бутербродами и водкой.

Дед, оживившись при виде запотевшей бутылки, суетливо подставил грязную алюминиевую кружку, сделал два жадных глотка и тут же снова ее протянул:

– Скуснааа, плесни-ка ишшо…

Почмокал, пожевал губами, назвался Афанасием, поинтересовался, как кого зовут и «откуды ж» занесло. Говорил Афанасий без умолку, соскучился, видать, по человеческой речи. Разобрать его слова было трудно: дед хрипел, окал, акал, цокал, тянул гласные, не выговаривал букву «р», шепелявил беззубым ртом:

– Миха, вот табеее скокааа годков минулааа?

– Да уж третий десяток пошел, – улыбнулся Миша.

– Сладка девуля-то?! – показал дед на Катю.

Миша кивнул. Дед ощерился:

– Холошаааа! Пусть пойдет ко мне, дам кой-че…

Миша подмигнул Кате, она нерешительно сделала шаг вперед.

– Поди-поди сюды, девуля, иш спужжалась, смотли-т-ка, че…

Дед показал корявым указательным пальцем за печь:

– Тама еще осталося, я даеча калтоху пек, так тепла поди ишшо, сладка, как ты…

Ребята с аппетитом поужинали печеной картошкой, которая действительно была дурманяще сладкой.

– Тапеличааа спать. Места вона тама, на полатях, а ты, малец, – поманил он пальцем Володю, – ложисяяя подле моей печи на сундуке.

Володя послушно присел на низкий широкий сундук, затем прилег, подогнув под себя ноги, и уже через минуту раздался богатырский храп.

– Плитомился малец, – хмыкнул дед, указав остальным на две широкие полки в углублении стены, вбитые друг над другом и заваленные непонятным хламом, полез на печь. – Уплавитесь, поди, сами-таа.

Саня вышел на улицу покурить. Пока Марина наводила порядок на подоконнике, Миша с Катей освобождали указанные дедом полки от пыльных мешков.

* * *

Катя с Мишей расположились на нижней полке. Марина забралась наверх и с трепетом ждала, когда вернется Саня, а то с него станется, он может и на полу лечь, чтобы никого не потревожить. Ей же очень хотелось в эту ночь чувствовать щекой его горячую руку, и чтобы другой рукой он крепко прижимал ее к себе. Большего интима в такой обстановке она и не желала: «Ведь три дня не мылись, сегодня даже зубы не чистили – целоваться и то стыдно, а Саня любит целовать каждый сантиметр ее тела, ничего не пропуская…»

* * *

Марина была крайне стеснительной, отсутствие гигиены отбивало у нее всякое желание. Саня стал первым в ее жизни мужчиной, с которым она решилась на действительно близкие отношения, хотя со многими парнями до встречи с ним уже целовалась, и каждый ухажер претендовал на полное сближение. Марина страшилась. Ей казалось, что тогда сразу кончится безответственное детство и начнется лишенная романтики, полная обыденных забот взрослая жизнь. Взрослеть Марине совсем не хотелось. Родители, их друзья, учителя – все, кого она знала, не внушали ей желания вступать в их скучные ряды. Единственный плюс взрослой жизни – в школу не надо ходить и уроки делать.

С мамой у Марины никогда не было доверительных отношений. Занудные нравоучения матери не вдохновляли: «У всех парней одно на уме – затащить девочку в постель, так что держи себя в руках, никому не доверяй свое сокровище, жди того единственного, кому ты это позволишь…» На этом откровения заканчивались. А что за тайное «сокровище» и почему его надо беречь? Что значит – затащить в постель? Что можно позволить, а что нет? Интимные подробности Марина узнавала из книг и фильмов, но главным образом от подруг, откровенно делившихся собственным опытом и опытом старших сестер.

В Марининой школе училась разбитная Верка Копылова, про которую сплетничали, что она целуется и обжимается с мальчишками по подъездам еще с пятого класса. Всем девчонкам было жутко интересно и завидно: мальчики ходили за Веркой толпами, липли, как мухи на мед, а на других девочек внимания не обращали, разве что за косы дергали и просили дать списать домашнее задание. В конце восьмого класса Верка из школы ушла. Ходили слухи, что забеременела. Девчачья зависть вмиг улетучилась. Беременность и роды приравнивались к ранению и смерти: детство убито, свобода прикончена.

С закадычной подругой Ленкой Марина по дороге из школы домой подводила итоги дня. Был такой киножурнал, который показывали в кинотеатрах перед началом фильма, – «Новости дня». Девчонки примерно в этом же стиле обсуждали новости: кто из мальчишек на кого сегодня и сколько раз посмотрел, кто из девочек кому строил глазки, отмечали явные для них и незаметные окружающим тайные знаки внимания. В восьмом классе обе подруги до смерти влюбились в Андрея Шулова. У него были желтые, как у льва, глаза, черные ресницы и широкие каштановые брови, прикрытые густой каштановой челкой. Красивей парня в школе не было. Подруги возмущались, что с Шуловым кокетничают даже десятиклассницы. Женская половина их 8 «Б», разумеется, тоже сохла по Шулову, правда, некоторые еще были влюблены в Митю Красина из 8 «А», самого умного восьмиклассника в районе. Он выступал за честь школы на районных олимпиадах по многим предметам и везде выигрывал. В отличие от Шулова, Красин не обладал красивой внешностью и спортивной фигурой, не мог сделать «солнце» на перекладине или молнией взлететь под потолок по канату, но физрук Красина не мучил (тот по указанию директрисы школы был фигурой неприкосновенной) и ставил отличнику автоматом четверки. Красин был красноречив, читал запоем и хорошо знал литературу, даже вел литературный кружок. В Митю Красина Марина тоже была тайно влюблена, но признаться Ленке не решалась, это было немного похоже на предательство. И вообще, как можно любить сразу обоих? Это стыдно как-то, но так уж Маринка была устроена: когда никто не нравится, ходить в школу неинтересно. Еще она параллельно думала о десятикласснике Сергее Воронцове, а во сне часто видела Славку Федорова из 8 «А»: ей казалось, он смотрит на нее каким-то особенным раздевающим взглядом, от которого становилось не по себе, хотя и лестно. Обсудив как-то Славку с Леной, Марина поняла, что Славка – классический бабник: этим «особенным» взглядом он провожает каждую девчонку, и каждая думает, что только ее. Все-таки Андрей Шулов Марине нравился больше других. Она часто представляла себя в его объятиях, фантазировала, как они целуются в темном углу школьной раздевалки. Однажды предложила подруге порезать указательные пальцы и кровью написать любовную записку, которую они с Ленкой должны будут подбросить Шулову, чтобы тот разрешил их мучения – определил свой выбор.

– Вообще-то, в таких случаях режут не палец, а вены, – задумчиво сказала Лена, – от неразделенной любви в книжках несчастные влюбленные всегда режут вены.

– Во-первых, мы не знаем еще, какая нам выпала любовь, может, и разделенная. Пока от Андрея не придет ответ, мы будем надеяться. Во-вторых, кровь из вены трудно остановить, можно умереть в расцвете лет, не дождавшись приезда скорой.

У Марины дядя работал врачом на скорой помощи, так что она знала, о чем говорит. Шулов на их записку даже не ответил. Подружки сочли его задавакой и воображалой, восьмой класс закончился неинтересно. Вообще, про школу Марине вспоминать не хотелось.

* * *

Повсюду, где приходилось бывать: в домах отдыха с родителями, на турбазах с подругами, на южных курортах, – Марина увлекалась, с первого дня выбирая объекты для романтических девичьих грез. Смазливых парней после неудачи с Шуловым избегала – слишком много на них желающих, а Марина не считала себя конкурентоспособной. Выбирала просто милых. Ей нравились темноволосые мальчики с голубыми, а еще лучше – синими глазами, только такие почти не встречались.

Первые в своей жизни студенческие каникулы Марина провела в зимнем Пестово, на подмосковной турбазе. Вот уж где насмотрелась откровенных сцен. Парочки, не стесняясь, занимались любовью во всех уголках. Одинокие парни, не нашедшие подружек, много пили и находились в состоянии агрессивного поиска. От скуки Марина откликнулась на призыв малознакомого студента с другого факультета, который пригласил ее на танцы и сразу горячо задышал ей в ухо, крепко ухватив ниже талии и агрессивно притиснув к себе. Марина не сопротивлялась, чувствуя себя почти научным исследователем. Их бедра соприкасались, терлись друг о друга, повышая взаимный градус напряжения. В какой-то момент предсказуемо, помня наставления подруг, она ощутила крупную дрожь мужского горячего крепкого тела. Чертовски занимательно, что девушка может столь легко возбудить парня. Приглашение Володи зайти к нему в комнату на рюмочку чая приняла, хотя понимала, что гостеприимство чаем не ограничится.

На полу номера валялись разбросанные ботинки и кеды, на незастеленных кроватях – свитера и рубашки.

– Мужской «порядок», – хмыкнула Марина.

Невыносимый запах пота и пепельницы, полной окурков, сразу отрезвил: не очень-то романтичная обстановочка.

От чая она отказалась, тогда Володя, не мешкая, перешел к объятиям и поцелуям, потихонечку раздевая Марину и резко срывая с себя одежду. По комнате полетели оторванные пуговицы. «Вот это страсть, как в кино», – подумала Марина. Умелые поцелуи и объятия закружили девушку. Она заставила себя выключить мозг, но когда очутилась в несвежей постели, снова напряглась. Володя навалился на нее всей тяжестью голого возбужденного тела. Ощутив налитой упругий мужской орган, стремящийся протиснуться в ее «сокровище», сразу вспомнила маму, резко вывернулась и вскочила с кровати.

– Ты чего? – Володя одной рукой пытался придержать ее за талию. – Ты ведь хочешь меня! Я чувствую, что хочешь!

– Нет! Нет, то есть хочу, но… не сейчас!

– Почему не сейчас? А когда же?

– Ну, в другой раз. Ты пойми, я же тебя совсем не знаю. – Марина схватила с пола свитер и принялась его натягивать.

– Ты чего, девочка, детский сад устраиваешь? Не знаешь, узнаешь. Зачем отказывать себе и мне в удовольствии? – Володя искренне расстроился. – Не понимаю, так все хорошо начиналось, тебе же нравилось…

– Нравилось, но этого маловато для того, чтобы просто так переспать. Пусти, я пойду!

– Ну что ты выкобениваешься, – разозлился Володя, – переспать – не повод для знакомства, ты ж не малолетка или… ты что, хочешь сказать, что ни с кем еще не спала?!

Володя попытался схватить Марину, но она вырвалась и, быстро натянув джинсы, выскочила в коридор босиком. Утром она обнаружила свои ботинки возле помойки и заплакала от обиды. Володю она больше не увидела. Из Пестово уехала на следующий день, до конца отдыха оставалось еще три дня. Встревоженным досрочным возвращением родителям объяснила, что в доме отдыха было скучно, так что лучше она побудет дома, поваляется на диване, почитает книжки.

* * *

В конце концов усталость сморила Марину, очнулась она лишь утром, ощутив рядом Саню. Марина долго не решалась открыть глаза, но сквозь ресницы тихонько наблюдала, как Саня внимательно рассматривает ее спящую. В дымчатом утреннем свете, пробивавшемся в крошечное оконце, Марина знала, что выглядит таинственно и, наверное, прекрасно. Саня гладил ее волосы, губами обводил лоб, спускаясь по тонкой линии носа. Не в силах больше сдерживаться, Марина вздохнула и приоткрыла рот и тотчас же ощутила вкус Саниного языка. Любимый горячо задышал ей в ямочку между ключицами, приоткрывая спальник, задирая футболку и лаская грудь. Стесняясь предстоящего шума и непрошеных свидетелей, Марина потянула спальник на себя, остановила Санину руку и отрицательно покачала головой: неудобно.

– Но почему? – не унимался Саня, прерывисто дыша.

– Не здесь, – шепнула Марина, крепко держа его руки и не давая им распускаться.

Ей было жалко распалившегося Саню, да и сама она чувствовала разливающуюся до низа живота тянущую боль цветка нерастраченного желания, но в таких условиях секс был для нее категорически неприемлем.

* * *

Утром вся честная компания дружно с прибаутками готовила завтрак в русской печи. После вкуснейшей гречки с тушенкой дед Афанасий окончательно раздобрился и предложил ребятам остаться еще на одну ночь, а заодно устроить банный день.

– Баня тута сохланилась в целости, токма, сумеете ли… плотопить-та? Баня по-челному, лет двести, почитай, но тепло делжит…

– Ой, мальчики, нам так надо помыться, – взмолились девочки, – когда еще баню в походе встретишь?!

Миша дал отмашку. Все равно они на две дневки рассчитывали, вот вам и первая. Он, правда, был недоволен отклонением от маршрута и собирался найти сегодня верный путь, но разве можно отказать девушкам, которые и так натерпелись? Да, в общем, и самому не мешало бы вымыться.

Парни отправились рубить прорубь, таскать воду, растапливать баню, в общем, занялись мужским делом. Катя с Мариной приготовили обед и решили прогуляться по окрестностям. Без лыж Марина чувствовала себя куда лучше. Погода радовала ярким солнышком, щедро рассыпавшим перед ними на нетронутом снегу разноцветные драгоценности, от блеска которых приходилось зажмуриваться.

* * *

Одна проблема мучила девчонок: туалет на снегу под елками каждый раз ввергал в ужас.

– Как чувствовать себя в походе человеком, то есть женщиной, если нужно оголять попу на тридцатиградусном морозе, рискуя застудиться? Нам надо сегодня как следует попариться!

– Да, очень надо. – Марина негнущимися от мороза пальцами тщетно пыталась расстегнуть пуговицу. – Помоги, пожалуйста, не слушаются руки.

– Угу, а ты мне, – с готовностью откликнулась Катя.

* * *

Девчонки вернулись в избу. Дед покряхтывал на печи.

– Расскажите, дедушка Афанасий, как вы тут один живете? Не страшно?

– А чего бояться, звели меня не тлогают: я нескусный. – Дед хрипло кашлянул и хрюкнул. – У меня блат отсюдова неподалеку навещает, колмилец. Еще, бывает, случайные тулисты блодят, как вы, вот в заплошлом годе муж с женкой на лыжах заехали, тоже баню топили… Прибежал Володя, насмешил показом в лицах, как ребята таскают ведрами воду со льдом, как дрова рубят, как Саня, самый деловой, велел баню проветривать.

– Представляете, мы дрова носим, подкладываем, а он, деловой такой, двери открыл и выстуживает.

– Плавильно, – хмыкнул Афанасий, – челную баню выветливать надоть, а потом двель заклоетяяя, все лавно тепло будет.

– Скажи ребятам, что обед, однако, готов, пусть идут, – велела Марина и съехидничала: – А кто опоздает, тот добавки не получит.

– А что, добавка сегодня будет? – обрадовался вечно голодный Володька.

Его впалые щеки слегка порозовели, волосы темными прядями выбились из-под лыжной шапочки. Захотелось тут же погладить его по голове, пожалеть и накормить от пуза.

– Тебе точно будет, как самому младшему, – пообещали девочки.

После обеда началась метель. И так в избе ничего не было видно из-за крошечного оконца, а тут и вовсе свет замело. Девчонки расстроились.

– Давайте мы быстренько помоемся, а потом вы идите и парьтесь сколько влезет. – Марина умоляюще посмотрела на Саню.

Саня с Мишкой переглянулись. Мишка добродушно огладил несуществующую бороду и распевно, басом протянул:

– Не дело, однако, баб вперед себя в баню пущщать, да что уж с вами, однакооо, поделааашь, дуйте, только бегом!

Девушки радостно подхватили приготовленные полотенца и мыло и, проваливаясь на каждом шагу в наметенные сугробы, поспешили к бане, стоящей метрах в ста от дедовой избы.

Отворили дверь, подпертую поленом, и замерли, осваиваясь, пока глаза привыкнут к темноте. Из тьмы маленького задымленного предбанника выступила широкая лавка с деревянной шайкой. Кинули на нее полотенца и куртки, осмотрелись. Повсюду были разложены можжевеловые веники. На подоконнике – несколько свечей и спички.

– Вот здорово, – восхитилась Катя, – никогда не думала, что придется мыться при свечах. Мы с тобой точно в позапрошлый век попали…

– Слушай, а неважнецки они как-то проветрили: глаза слезятся. Давай скорей мыться, – встревожилась Марина.

Девушки зажгли свечи. Видно было не очень хорошо, но различить друг друга можно. Разделись, вошли в парную. Свечи почему-то тут же погасли. В парной было еще темней, но взгляд успел схватить бочку с водой, в которой плавали льдинки, деревянный ковш и печку со стоящими на полу двумя ведрами воды.

– Наверное, не очень жарко, а то почему это в бочке льдинки до сих пор плавают? Зато в ведрах вода горячая, ура! – Катя смешала в тазу горячую и холодную воду и, окунув голову, принялась ее намыливать.

Марина плохо себе представляла, как выйдет из бани на мороз с мокрой головой, и решила оставить эту затею. Пока Катя возилась с волосами, стоя на коленях перед низкой лавкой, Марина смыла с тела мыльную пену и стала поторапливать подругу.

– Давай скорее, нехорошее предчувствие у меня, подташнивает…

Катя, расслабленно пошатываясь, встала и направилась к бочке со льдом, но вдруг резко качнулась и опустила туда голову. Марина остолбенело посмотрела на подругу. Шагнула следом к бочке, встревожено потянула Катю за руку. Та захихикала и стала оседать на пол.

– Что ты делаешь! Вставай скорей, пол же грязный, а ты – чистая! Пойдем отсюда…

Но Катя, не слушая, как-то странно вся обмякла и плюхнулась с размаху на попу. Марина подхватила ее под мышки и потащила к выходу, смутно соображая, что нужно поскорее выбраться отсюда на воздух.

С трудом вытолкнув Катю за дверь, Марина почувствовала, что пол уходит из-под ног, ухватилась за притолоку и последнее, что увидела, – летящий в лоб порог предбанника…

* * *

«Как страшно и как холодно.… страшно холодно… страшно темно и холодно… Воздух – черный и прозрачный, далеко внизу земля, я ничего там не вижу… нет, я вижу… звезды. Близко. Боже, какие они яркие, холодные, слепят, глазам больно… Я не вижу своего тела, рук, ног… и мне больно, больно, страшно, страшно, холодно, холодно. Кто-то кричит и стонет… кто же так страшно и протяжно кричит?! Господи, это же я кричу, это моя грудь разрывается от ледяного холода, а-а-ааа-аа-ааааааааа-ааа…»

Резко мотнув головой, Марина почувствовала, как горячо и больно стало шее, и открыла глаза. Она увидела, что изо всех сил цепляется за Санино плечо:

– Не отпускай меня туда, пожалуйста, Санечка, держи крепко…

– Конечно, Мариш! Наконец-то! Слава богу, ты очнулась, ты молодец, теперь все будет хорошо, не бойся, не отпущу ни за что!

Саня крепко обнял Марину, прижал к себе. Только теперь он полностью ощутил леденящий ужас. Он вдруг осознал, как близко был край бездны, откуда не возвращаются. Марина вернулась! Все закончилось хорошо. Слава богу!

Потом ребята еще и еще раз вспоминали, заново переживая, как решили поторопить подзадержавшихся девочек, как наткнулись на распростертые на полу предбанника белеющие в темноте тела, как ужасен был тот страшный булькающий хрип, вырывающийся откуда-то из горла, и почти запавшие языки…

* * *

– Напугали вы нас крепко! Ты, Мариш, особенно.

Катюха-то быстрее пришла в себя, правда, на вопрос, какой сейчас день, почему-то ответила – «май».

– Просто у нас с Катькой в мае дни рождения, а сегодня мы заново родились…

Марина вдруг спохватилась и беспокойно провела рукой по телу – одежда на месте. Как же мальчишки умудрились их одеть, пока они были без сознания? Стыдливая волна обожгла девушку, она сжалась и обхватила плечи руками.

– Ты чего? – Саня участливо взглянул на дернувшуюся Марину. – Больно? Где?

– Ничего, просто… представила, как вы нас одевали…

– А я в детстве с сестрой в куклы играл, вот и пригодилось. Вы там от кукол ничем не отличались…

– Ну да, такие куклы по шестьдесят килограммов…

– Да. Пока вас собирали, Вовка пулей к деду смотался и транспорт надыбал, снегу ведь – по пояс, не донести, и растрясти боялись. Ценный груз кантовать нельзя, вдруг вывих или перелом, мы же не знали, как вы падали… а потом мы вас к избе на санках доставили.

– А, кстати, дед… как он среагировал?

– Знаешь, спокойно. Афанасий сказал, что та пара, которая за год до нас у него гостила, угорела-таки в бане до смерти. Он их потом в снег закопал, говорит, до весны мясо не испортится на морозе-то…

Марина испуганно посмотрела в сторону печи, на которой храпел дед, потом перевела взгляд на ребят, и тут тишина раскололась. Все расхохотались. Смеялись долго, до изнеможения, избавляясь от накопившихся за последние дни страхов, неловкости и усталости…

Вскоре девочки задремали, тут же мгновенно и крепко заснули ребята – нервам требовался отдых: слишком много пришлось пережить за сегодняшний день, да и вчерашний отдыхом не назовешь.

Проснулись поздно. Девушкам подниматься не разрешили. Мальчишки сами приготовили обед. Вечером провели совещание. К разочарованию Володи, решили возвращаться на базу уже знакомым путем. Назавтра Катя с Мариной, вероятно, окрепнут и смогут передвигаться самостоятельно. В запасе у группы есть еще три дня, нет смысла дожидаться приезда дедова брата и просить, чтобы тот подбросил до турбазы, ведь когда он решит навестить Афанасия, никому неведомо.

Мальчики носились вокруг Марины с Катей, предупреждая все их желания. Лица Миши и Сани выражали серьезную озабоченность. Володя время от времени погружался в горестную задумчивость. Катя вскоре повеселела, напевая, поднялась и запорхала по избе. Марина изнеможенно лежала, окутанная неясным туманом, переживая, что тело ее плохо слушается, голова кружится…

«Вот, черт, что ж я такая дохлая, ведь завтра решили возвращаться, а дойду ли? Я и с постели не знаю еще, как встать. Пожалеет Мишка, что взял меня в поход, больше не будет брать. А что обо мне думает сейчас Саня? Стыдно ужасно, как представлю, как они нас одевают, а мы валяемся, словно тряпичные куклы… Неужели они это втроем делали, и Миша, и Вовка видели меня голую?! А мои походные утепленные трусы, это ж страх божий…»

Марина застонала, представив этот позор. Володя подбежал:

– Мариш, что?!

– Ах, Вовка, не обращай внимания, это я о своем, о девичьем…

– Принести тебе чаю?

– Спасибо, нет, потом ведь в туалет захочется, а для меня сейчас это трудновыполнимая задача…

– Так ты не волнуйся, мы тебе, это, тут ведро приготовили, выходить на улицу не придется…

– Еще чего! Я лучше лопну, чем соглашусь на такое… А где Катя? Вообще, где все, я никого не вижу…

– Катя с Мишкой пошли гулять, Саня дрова колет, дед дрыхнет.

Вечером ужинали, пристроившись рядом с Мариной. Ее спустили на нижнюю полку, Катя с Мишей переложили свои спальники наверх. Разлили остатки водки. Марина не стала. Есть тоже отказалась.

Катя подняла эмалированную кружку:

– Хочу сказать: Мариш, ты – мой спаситель. Ты меня вытащила, а сама надышалась угарным газом. Ты теперь на всю жизнь – моя названная сестра!

– Да. Марина, ты – настоящий герой, спасибо тебе за Катю! – Мишка встал и пожал Марине руку.

– Ты действительно так считаешь? – Марина благодарно улыбнулась. – Я так не хотела вас подвести, но вот сначала лыжа, потом это…

– В том нет твоей вины, так сложились обстоятельства…

– Это мы виноваты, что вы угорели, никогда себе этого не прощу. Не сумели нормально проветрить, боялись выстудить баню. – Саня залпом допил водку.

Ночью он ласкал Марину, пытаясь возбудить, но сам возбудился так, что, несмотря на ее слабое сопротивление, овладел ею. Марина не испытала никакого удовольствия, только жгучий стыд и бессилие.

«Зачем он это сделал, это же просто насилие, а не любовь, неужели нельзя было сдержать свою похоть…» Марина отвернулась к стенке и беззвучно заплакала. Саня крепко проспал до утра. Она не сомкнула глаз.

* * *

На прощанье дед вручил Марине почти новые лыжи со словами:

– Блат пливез, а мне без надобности, куда уж.

Ну, бывай здолова, девка, жить тапелича табе долгаааа…

* * *

До турбазы добрались без приключений. Старую заимку нашли легко. Переночевали, утром, не торопясь, двинулись. Миша никому больше не доверял, сам вел группу, шли медленно, но уверенно. На турбазе мельтешили новые туристы. Имя Кости послужило безотказным пропуском. Ребятам выделили комнату. Там висело большое зеркало, Марина всмотрелась: картина маслом. Щеки впали, глаза ввалились, на скуле красовался огромный сине-зеленый синячище.

На следующий день вернулся Костя. Он передал группу другому инструктору и вернулся, чтобы лично проводить ребят. Очень ему неудобно было, что так вышло, что пришлось ребят бросить. Услышав про их страшные приключения, пришел в ужас.

– Какое счастье, что все так благополучно кончилось, все живы-здоровы, отделались фингалом.

– А я так просто легким испугом, – рассмеялась

Катя, – спасибо сестре!

Откуда-то взялась бутылка «Салюта», которую немедленно разлили по походным кружкам.

– Ребята, я счастлив, что познакомился с вами!

Очень надеюсь, что мы еще когда-нибудь сходим вместе в поход!

Ребята застучали кружками, чокаясь, и Костя воскликнул:

– Замечательно! Намечается свадьба!

– Это с чего ты взял? – удивился Мишка.

– А руки с выпивкой скрестились, примета такая… судьба, значит…

Миша с Катей многозначительно переглянулись, Марина посмотрела на Саню, но тот смотрел в кружку.

* * *

Уже в поезде Миша торжественно при друзьях сделал Кате предложение.

– Я хочу, чтобы ты всегда была рядом!

– Даже в бане! – подхватил вездесущий Вовка.

Все расхохотались, снизив пафос, а то уж слишком серьезно выходило.

Катя тут же попросила Марину стать ее свидетельницей на свадьбе:

– Ты мне больше, чем сестра! Мы хотим, чтобы вы с Сашей оба были нашими свидетелями, да, Миш? Марина выжидающе взглянула на Саню. Тот молча кивнул, но глаза отвел. После всего пережитого в их отношениях появилась какая-то натянутость.

В поезде Марине было грустно и холодно и все время хотелось плакать. Она заскучала по своей уютной комнате со стопками книг на подоконнике, по родителям, по Москве.

Никаких песен в вагоне уже не пели – отсыпались, чтобы родителей не напугать своим измученным видом.

Дома Марина описывала северные красоты во всех подробностях, как весело они с ребятами провели время на турбазе: катались на лыжах, играли в снежки, вот ей случайно при взятии снежного городка в глаз и попали. Мама ахала, тревожно разглядывая желто-фиолетовый синяк на скуле осунувшейся дочери.

– Кормили вас там уж точно плохо, сразу видно, экономят на студентах, знают, что молодежь жаловаться не будет, а надо бы…

Эх, мама, знала бы ты правду…

Синяк, конечно, получился знатный, в пол-лица: это когда она Катю из бани выталкивала, потеряла сознание и, падая, о порог ударилась. Еще бы чуть-чуть, и в висок… страшно подумать, что стало бы с родителями.

Через две недели Саша предложил Марине сходить в ЗАГС. Как-то чересчур буднично. Пошли, подали заявку. Будущий жених попросил сотрудницу ЗАГСа назначить дату на максимально отдаленный срок.

– Хорошо, тогда через три месяца. Молодцы, что не торопитесь, – одобрила полная строгая женщина с большой бородавкой на лбу, подписывая их заявление, – а то все побыстрей норовят, а потом через месяц разводиться бегут. Кому нужны эти скороспелые браки…

– Просто мне нужно еще уладить вопрос с мамой, с жильем и заработать денег на свадьбу, – поспешил объяснить Саня сотруднице и ни о чем не спрашивающей Марине.

– А мама что, не знает? – Сотрудница удивленно покачала головой.

– Мои родители, впрочем, тоже, – поспешила вставить Марина, – скажем предкам за неделю до свадьбы, чтоб не волновались раньше времени и не суетились.

– Ну да, это ж только нас двоих касается, – подхватил Саня.

Сотрудница ЗАГСа скептически прищурила один глаз, прицеливаясь.

– Вам, молодежь, еще надо подумать и все взвесить, прежде чем расписываться. Вас же никто не гонит, не заставляет…

Выйдя на улицу, Марина не испытала ни радости, ни возбуждения, словно все это происходило не с ней, а во сне.

Саня неуверенно предложил зайти в кафе, выпить по бокалу шампанского. Марина отказалась, сославшись на недомогание. Они разошлись, не договорившись о следующей встрече.

Прошел месяц. От Сани не было никаких известий. Не звонили ни Миша, ни Катя. С каждым днем в Марининой душе все больше росла обида и буквально вопила оскорбленная женская гордость. Все меньше хотелось видеть будущего мужа (какое странное слово). «Что это было? Зачем?» Она ела себя поедом, вспоминая все непривлекательные моменты их отношений, и так измучилась, что сама позвонила друзьям. Миша взял трубку.

– Миша, что случилось с Саней?

Миша ничего не стал объяснять по телефону, спросил, есть ли кто дома, и немедленно примчался. Родители были на работе. Марина нажарила картошки, придвинула тарелку Мише.

– Маринка, ты замечательная девушка и надежный товарищ! Если бы не Катька, я бы, честное слово, женился на тебе. – Он отставил пустую тарелку, опустился на колени и принялся целовать Марине руки. До их с Катей свадьбы оставалось всего две недели.

– Миш, не надо, что ты делаешь?! Просто ответь честно: Саша, что… меня не любит?

– Мариша, да, он подлец! Забудь его! Он мне больше не друг! У нас будет один свидетель – ты! Ведь ты фактически спасла Катьке жизнь. Если бы ты ее не вытолкнула тогда из парной, неизвестно, что бы было, мы же тогда не сразу пришли за вами… могли бы получить два трупа. Ты спасла две жизни, а мне – честь и избавила от жесточайших мук совести на всю оставшуюся жизнь.

Мишка поднялся и крепко обнял Марину. Она зажмурилась, но слез, оказывается, накопилось так много, что вскоре весь Мишкин свитер на груди промок, и его даже пришлось повесить на батарею подсушиться.

Марина хотела напоить Мишу чаем, но он помотал головой.

– Иди ко мне…

– В каком смысле? – Марина растерялась.

Миша был настойчив и подошел сам. Когда он подхватил девушку на руки и понес в комнату, она не стала сопротивляться. В голове мелькнуло: «А как же Катя?», но Марина закрыла глаза. Ах, какая сладкая месть Сане, да и Мише с Катей, впрочем, тоже… за все пережитое.

Потом полежали, помолчали. Секс с Мишкой Марине не понравился. Быстро, скупо, суетливо. Саня в этом плане был большим докой, вероятно, опыт. Миша встал, оделся, попросил разрешения закурить, раскрыл окно, сделал пару затяжек, выбросил сигарету, закрыл окно. Вернулся к Марине.

– Маринка, а Катя, похоже, меня не любит. Любит только себя.

Марина ничего не ответила. Поднялась, без стеснения оделась.

– Я ничего не знаю, мы с ней давно не разговаривали.

Марина сухо поцеловала Мишу в щеку и выпроводила, резко захлопнув дверь.

«Ну все, хватит с меня девичьих грез! Прости, подруга! Теперь и у меня мужики попляшут, да не дрогнет мое женское сердце!»

На Катину-Мишину свадьбу Марина не пошла. Без свидетельницы обойдутся.

Николай Милов

Родился в 1992 году в Саратове. Окончил Пензенский государственный университет. Пишет рассказы в направлении «реализм». Участник писательского сообщества «Будь автором».

Назавтра умерла мама

Плохой день, 16 сентября

Андрею снилось лето. Яркие сочные цвета; неясные, ускользающие образы не то детства, не то юности; первая любовь, студенческая любовь, жена. Образы сменялись быстрой чередой, и он нежился в них и был счастлив.

Неожиданно, как хлопок петарды, во сне появился таракан. Противный, мелкий, суетящийся – Андрея одолела брезгливость. «Хорошо, что не африканский», – подумал Андрей и будто сглазил. Обыкновенный рыжий таракан превратился в большое иностранное чудище, которое Андрей видел только в кино да на выставках экзотики. Таракан стал удлиняться, превращаясь в мерзкую огромную гусеницу с тысячей мельтешащих ножек.

Андрей проснулся. Сонная нега еще не совсем сошла, несмотря на все старания тараканьего монстра, поэтому Андрей не спешил открывать глаза.

В комнате шуршала вещами Лика, жена.

У нее снова было дежурство, и она снова проспала. Такие дни начинались с топота до туалета и обратно (удивительно, как такие изящные ножки могли издавать такой грохот?), нарочито неудачных попыток не шуметь посудой, выразительного шепота ругательств. А потом, когда Андрей просыпался, она выясняла у него, где оставила свой телефон/ключи/пропуск. Андрей быстро находил потерянное, будто это и правда он их прятал накануне.

Сегодня Андрей не хотел быть ищейкой. Он замер, чтобы надувной матрац под ним предательски не скрипнул.

В эту секунду у Андрея заболел зуб. Недолеченная «семерка» будто взорвалась, и Андрей невольно застонал, заворочался.

– Проснулся? – спросила Лика. – Тогда закрой за мной.

Потирая щеку, вырываясь из теплого одеяла в холодную комнату, Андрей встал проводить жену. Лика натянула, не завязывая шнурки, кроссовки, набросила куртку и, не прощаясь, выбежала из квартиры.

Андрей закрыл дверной замок и, вернувшись в комнату, с тоскою оглядел неубранную кровать, разбросанные вещи.

На кухне Андрей помыл за женой посуду, заварил себе чай и обнаружил, что, кроме пары куриных яиц, в холодильнике ничего нет (если не обращать внимание на три бутылки неприкосновенного Ликиного биойогурта).

Андрей позавтракал яичницей, убрал кровать жены и свой матрац и понял, что сам опаздывает.

Опаздывал не только Андрей, но и автобус. Уже стоя на остановке, Андрей обновлял каждые десять секунд приложение на телефоне, где надпись обнадеживала: «Автобус приедет через 1 минуту». Минута затягивалась, а в голове Андрея от напряжения защелкал метроном. «Тик-цок, тик-цок, тик-цок», – отсчитывал он секунды. Начало рабочего дня неотвратимо приближалось, в отличие от проклятого автобуса.

В какой-то момент Андрей почувствовал: чего-то не хватает. Утро идет как будто не так, как обычно. Но метроном в голове не давал сосредоточиться. Наконец из-за поворота выполз автобус. Толпа уставших пассажиров внесла Андрея внутрь. Прижавшись к еще холодному окну, под привычные пассажирские запахи пота, перегара и начинающейся простуды, Андрей внезапно почувствовал – метроном замолк, и пришло осознание, что сегодня ничего не писала мама. Именно это выбивалось из обыкновенного ежедневного распорядка.

Продираясь сквозь человеческие тела, Андрей поднес к лицу телефон. Каждое утро, примерно в тот момент, когда Андрей садился завтракать, в телефоне загоралось уведомление. Мама никогда не писала приветствий, никогда не прощалась, беседы в соцсетях и мессенджерах напоминали диалог без начала и конца. Хотя, как про себя с ухмылкой иногда замечал Андрей, это был скорее монолог. Андрей отвечал редко: мама высказывалась о политике, ругая проклятых капиталистов и выслеживая происки Запада во всех бедах страны, жаловалась на соседей, писала гадости про Лику.

«Действительно, последний раз писала вчера», – подумал Андрей, и где-то в груди появилось удушающее беспокойство. Ему сразу вспомнилась вчерашняя ссора. «Технически это не ссоры, – обычно говорил Андрей. – Это вечная проблема с установлением личных границ». В компании друзей он еще добавлял пару плоских шуток про Фрейда.

«Обиделась, – подумал Андрей. – Резковат был. Извиниться? Нет уж, дудки… Каждый раз так! Пусть подумает, в конце концов, у меня тоже гордость есть».

Тем не менее беспокойство не ушло. Едва только набитый автобус выплюнул Андрея на остановку, он стал звонить.

– Алло, Варвара Васильевна! Добрый день! Слышно? Это Андрей. Сын Марфы Николаевны.

– Ах, Андрей. Хорошо, что вы позвонили. Я, в общем-то, сегодня тоже хотела вас набрать. Дело в том, что я через неделю переезжаю, поэтому не смогу больше сидеть с вашей матерью.

– Как переезжаете?! Куда?

– Куда? Неважно, в другой город. Так что рассчитайте меня, пожалуйста.

– Подождите, а… а почему вы мне раньше не сказали? Мне же нужно вам замену найти.

– Замену? Да найдете замену. Неделя же целая еще. Но вы поторопитесь только.

– А… а как мама?

– Да в порядке ваша мама. Похулиганила немного сегодня ночью. С кровати упала. Озорничала. Но все цело, все хорошо. Не беспокойтесь. Здоровью вашей мамы еще позавидовать можно!

* * *

«Варька-шаболда», – так всегда за глаза называла сиделку мать Андрея.

«Где же мне теперь искать хорошую сиделку?» Андрей перебирал в голове знакомых, кто мог бы как-то с этим помочь.

«И ведь дороже будут брать! Варька хотя бы брала мало. А теперь дополнительные траты. Как же это все не вовремя! Ну по крайней мере, вроде бы все у мамы в порядке, – подумал Андрей. – По-любому что-то из-за вчерашнего разговора отчебучила. Внимание мое хочет привлечь. На жалость давит. Позвонить? Если позвоню – значит, проиграл. Значит, поддался на ее выходки. Ну уж нет».

Телефон в руках зазвонил – кто-то с работы.

«Черт возьми, засекли опоздание, – подумал Андрей. – Извините, я в туалете… нет, я выходил… я в здании был, не услышал вызов… А если спросили про меня у охраны? Хотя нет, кто будет спрашивать у охраны. А если у коллег? Кто-то сдал? Ладно, будем крутиться, смотреть на месте». Андрей нажал на блок-кнопку телефона и, краснея, спрятал его в карман.

Оставшиеся триста метров до рабочего корпуса он мчался. Пробежав мимо охранника, Андрей неосознанно согнулся и на цыпочках, как вор, стал подниматься на свой этаж. Он прислушивался к голосам, пытаясь догадаться, кто это и стоит ли с ним сейчас встречаться.

Наконец Андрей ворвался в душный, вечно озаренный огнями белого света родной опенспейс. Прокравшись к своему месту, Андрей с облегчением плюхнулся на стул. Можно выдохнуть – вроде не заметили.

– О, Андрей, привет! Тебя начальник искал, – радостно возвестил проходивший мимо коллега.

«Не слышал звонка… Был в переговорке – с клиентом разговаривал… Отходил», – снова перебирал оправдания Андрей, подходя к кабинету начальника. Вздохнув, он постучал и вошел.

– О, Андрей, привет! Заходи, – улыбаясь, сказал начальник.

Андрей замешкался. «Почему он улыбается? Это ехидство? Ирония? Или он просто рад меня видеть?»

– Андрей, сегодня в час будем проводить совещание с Тюменью по поводу проекта. Подготовь материалы и нашу позицию по вопросу.

– Хорошо, а что за проект?

– Ну этот, ну ты же знаешь, тюменский, директор на той неделе летал, обсуждал.

– Да, я знаю, что летал. Но нюансов не знаю.

– Слушай, ну разберись с этим сам как-нибудь.

Юристы должны быть в курсе. И секретарь готовила записку какую-то.

Андрей пошел к кабинету директора, который обычно стерегла веснушчатым курносым цербером секретарша Светлана. Сейчас Андрей застал Светлану в верхней одежде, не сразу поняв, тоже опоздала она или собирается уходить.

– Свет, я на минутку буквально, шеф летал же на прошлой неделе в Тюмень? Ты делала записку? Такую, как ты обычно готовишь?

– Записку? Какую записку? А, ну да, то есть нет, еще не успела. Андрей, я тороплюсь.

– Слушай, секунду прям задержись, что там за проект-то? Что решили?

– Проект? Мм, проект-проект-проект… А, ну да, там до какого-то числа нужно совещание провести, нашу позицию представить.

– А позицию по чему, Свет?!

Света махнула рукой и, сказав что-то невнятное, побежала по коридору. Расследование неожиданно осложнялось, и первого свидетеля Андрей потерял.

По пути к следующему свидетелю Андрей столкнулся с Чаплевым, грузным усатым начальником отдела стратегических инициатив. Он обычно прижимал подбородок к груди, на всех смотрел исподлобья, а при движении держался поближе к стене, за что среди некоторых коллег получил прозвище Поползень. Хотя Андрею он больше напоминал какого-то жука. Поползень избегал общения с сотрудниками, но, увидев Андрея, вышел в середину коридора, перегородил пути к отступлению и громко сказал:

– Андрей, вы почему вчера раньше с работы ушли?

От неожиданности Андрей растерялся.

– Раньше? Я не уходил раньше

– Я вам вчера замечания отправил. По презентации. Без десяти семь! Вы мне ничего не ответили.

– Значит, я не увидел письма.

– Андрей, если вы хотите работать… продолжать работать в нашей компании, вы должны соблюдать график! Строго соблюдать график работы.

– Но я соблюдаю… – начал было возмущаться Андрей, но, вспомнив о сегодняшнем опоздании, сконфузился и попытался сменить тему. – А что за замечания?

– Вы там черте-то что навертели! В презентации! Переделывать будете! Сегодня! Я все написал. В письме.

Не дожидаясь ответа, Чаплев снова прилип к стене и ушел.

Юристам в компании полагался отдельный просторный кабинет. Здесь всегда было мрачно, и только горящие настольные лампы яркими световыми конусами выделяли столы хозяев. Музыка кабинета обычно состояла из мерного постукивания клавиш, причмокивания губ о кружки с чаем да из шелеста бумаг.

Как только в кабинет вошел Андрей, в него уставились шесть пар зловеще сияющих глаз.

– Коллеги, добрый день. Меня зовут Андрей, отдел развития. Я вот по какому вопросу. Директор на той неделе в Тюмень летал по проекту. Вы не знаете, что за проект?

– Тюмень? Нет, про Тюмень ничего не слышали.

– Мой начальник сказал, что вы что-то знаете.

У вас там материалы, может, какие есть?

– Слушай, Андрей. Мы материалы по проектам не готовим. Во всяком случае, не на начальном этапе. Договоры или эн-ди-эй – это не вопрос. Проанализировать чужие материалы – не вопрос. Промониторить риски – тоже не вопрос. Но сами материалы не готовим.

– Черт, и у кого же мне узнать? Мне до часу нужно какую-то позицию сформировать.

– Может, в бухгалтерии?

– Да откуда бухгалтерии знать. Если уж вы не знаете.

– Слушай, друг, ничем не можем помочь. Попробуй к продажникам дойти. Это вроде их тема – проекты прорабатывать.

Расследование снова зашло в тупик. Но по крайней мере в деле появился новый свидетель, а может быть, даже и подозреваемый. Андрей стыдил себя, что сам не подумал про отдел продаж.

Продажники обитали в опен-спейсе по соседству с отделом Андрея. Здесь всегда было шумно, постоянно звенел телефон, кто-то с кем-то говорил, кто-то на кого-то кричал. Звон, стук, шорох, визг, писк.

На появление Андрея никто не обратил внимания. Пытаясь прорваться сквозь шум, он громко поздоровался. И словно ответом, Андрея снова пронзила зубная боль. Андрей схватился за щеку и обратился к ближайшему продажнику.

– Простите, вы не знаете, кто занимается Тюменью?

– Нет…

– Не было такого, – подтвердил второй продажник.

– Сань, ты про тюменский проект что-нибудь слышал?

– Я Тюменью не занимаюсь, мне своих дел хватает!

– А кто занимается? Человек спрашивает.

– А мне почем знать?

– О! Зиночка может знать. Она же для директора какую-то справку на той неделе готовила.

– Точно-точно. Она что-то копалась…

– А где мне ее найти? – с надеждой спросил Андрей.

– Она отъехала, там что-то по личному. Но к часу должна вернуться, у нее вроде совещание какое-то.

Круг замкнулся. Подозреваемый определен, но ни полиция, ни Интерпол не смогут его найти до часу. И телефон искомой Зиночки не отвечал ни на звонки Андрея, ни на звонки коллег по отделу.

В такие моменты Андрей часто представлял, что именно это станет последней ошибкой, после которой его непременно уволят. В голове неизменно проносились сцены выселения из дома, скитания по ночлежкам, бомжевания и смерти в подворотне.

* * *

– Игорь Палыч, у меня не получается найти концы по Тюмени. Никто ничего не может толком сказать. Вроде как Зина у продажников что-то готовила по этому поводу, но она отпросилась. Андрей ждал выговора. Но начальник был в хорошем настроении и как-то растерянно выслушал его объяснения.

– Ты по поводу совещания, что ли?

– Ну да, в час которое.

– А-а, так его отменили.

– Как отменили?

– Ну да, перенесли на следующую неделю. Ты там тогда с этой Зиной переговори, совместно там подготовьте что-нибудь. А, и тебя там Чаплев искал. У него что-то какие-то нестыковки по презентации, которую ты готовил. Вы там разберитесь, вопросы все закройте.

«После обеда», – подумал Андрей. Ни Чаплев, ни его презентация не умрут, если Андрей позвонит на час позже.

Андрей не знал наверняка, что чувствует странник в пустыне, приближаясь к оазису, но думал, что что-то подобное чувствует любой офисный работник с приближением обеденного часа.

Андрей бодро добежал до ближайшего кафе. Там он некоторое время искал компромисс между голодом и жадностью. Наконец он торжественно сел за стол перед тарелкой пюре с бифштексом, нарочито медленно взял нож и вилку, отрезал кусочек мяса и положил себе в рот. Больная «семерка» возмущенно запротестовала, и Андрей чуть не подавился.

Хотя Андрей пытался жевать здоровой половиной рта, страдания не прекращались всю трапезу. Поэтому на работу он вернулся вдвойне утомленным.

А на работе его ждали недовольный Чаплев и правки в презентацию.

Поползень похлопал Андрея по плечу и сказал:

– Сегодня вы домой не уйдете. Пока не закончите.

Вечер становился густым и вязким. Андрей заходил к Чаплеву, Чаплев подходил к Андрею. Офис пустел. За окном темнело. Мысли путались.

В какой-то момент Андрей поймал себя на том, что уже минут пять смотрит в экран, ничего не делая. С мыслью отвлечься Андрей достал телефон и обнаружил там пять пропущенных от жены. В горле появился ком, лоб потяжелел. «Что же случилось?»

– Алло, Лика, ты звонила?

– Да, ты где?

– Я на работе. Задержался немного.

– Ты скоро? Я забыла ключи.

– А ты сегодня не дежуришь?

– Нет, отменили. Поторопись, жду.

Повесила трубку. «Поторопиться! Куда? Как мне разорваться? Что делать с Чаплевым?»

В сомнениях Андрей пошел к Поползню.

– Я не могу сделать слайд так, как вы хотите. У меня просто нет данных.

– Как нет данных? Что это значит? – возмутился Чаплев.

– Это не мой проект, я о нем ничего не знаю.

– А кто его ведет?

– Я не знаю! Вы сами меня просили его добавить. Все, что сказали, я внес.

– Я сейчас выясню.

Чаплев стал звонить по телефону. У Андрея в голове снова возник знакомый метроном. Тикцок, тик-цок, Лика ждет, тик-цок, тик-цок, замерзает, тик-цок, тик-цок.

– Простите, я пойду, – неожиданно для себя и для Чаплева сказал Андрей.

– Что значит пойдете? – возмутился Поползень. Он раскинул руки – не то в удивлении, не то пытаясь перегородить выход.

– Уже десятый час. Я не думаю, что кто-то сейчас вам даст информацию.

– Вам нельзя уходить. Это ваши ошибки. Вы должны их исправить!

– Я все сделал правильно. Если вы не можете нормально сформулировать задание, это не моя проблема. Извините, я пойду. У меня жена там на улице мерзнет.

* * *

В первые секунды Андрей чувствовал себя боксером, выигравшим тяжелый бой. Он вылетел из корпуса, надевая пальто на ходу, и даже не сразу понял, что на улице совсем темно. Внезапно пошел дождь, который смыл с Андрея радость нечаянно возникшей смелости.

«Доложит. Чаплев непременно на меня завтра доложит! Что же будет? Уволят? Нет, давай начистоту, вряд ли уволят. Выговор? Может быть. Лишат премии? Черт возьми, черт возьми, черт возьми… Что же я наделал? Этот козел давно на меня зуб точит. Я виноват? Нет. Что он может предъявить? Ушел раньше? Раньше чего? Я задержался на несколько часов безо всяких доплат. Ошибки в презентации? Да не было там ошибок! Сам же мне дал неправильные данные! Так. Да, так и скажу, если будет разборка. А будет ли? Будут ли вообще спрашивать мое мнение? Но начальник-то спросит. Всегда спрашивал. Я тогда все объясню. Думаю, он защитит меня. Всегда защищал…»

Андрей промок насквозь, еще не успев дойти до остановки. Ему хотелось свернуться в клубок и спрятаться в каком-нибудь теплом темном уголке. Ему вдруг очень захотелось позвонить матери.

«Поздно уже. Разбужу. Опять будет хулиганить ночью. Завтра позвоню». Потом он снова вспомнил, что нужно искать сиделку. Мысли о новых тратах, о риске потерять премию, об обвинениях и оправданиях, о зубе, жене, работе закрутились, как в центрифуге. Андрей не заметил, как задремал, и чуть не проехал свою остановку.

Лика ждала мужа под фонарем у подъезда.

«Давно ждешь?» – не спросил Андрей, встретившись с ней взглядом.

– Прости, – пробормотал он. – Замерзла?

– А ты как думаешь?

Они зашли домой, Лика убежала греться в душ. А Андрей вяло сел на стул и включил музыку на умной колонке. Заиграл мотив песни из какого-то старого фильма, показавшийся Андрею ужасно знакомым. Он чувствовал, что еще немного – и он вспомнит слова.

– Выключи, голова и так ужасно болит, – сказала вышедшая из ванной Лика.

Андрей подчинился, затем направился в ванную. Там он долго смотрел на свое изможденное лицо, пытался разглядеть больную «семерку».

«Господи! Что за дурацкий день был? Нелепый, бестолковый, отвратительный. Как хорошо, что он закончился. За что мне все это? К чему? Почему все, буквально все сегодня шло через… все шло плохо! Что я делал не так? Ну, скажите!»

«И не надо зря портить нервы! – неожиданно всплыли в голове слова из той песни. – Вроде зебры жизнь, вроде зебры! Черный цвет, а затем будет белый цвет – вот и весь секрет»

«Черт возьми! Вот это да! – удивился Андрей, поверив, что с ним заговорила вселенная. – А ведь и правда! Это всего лишь полоса! Чертова полосатая жизнь! Просто нужно отдохнуть. Завтра будет лучше. Помирюсь с матерью, поговорю с ней насчет новой сиделки. Закончу этот чертов проект на работе и, может быть, даже попрошу отпуск. Да! Отпуск, отдых сейчас нужен как никогда. Чаплев? Да черт с ним. Ничего он мне не сделает. Я выдержу. Просто сейчас слишком много всего навалилось. Но я выкарабкаюсь. Выдержу. Я – сильный! И надо записаться к стоматологу».

Мысли об отпуске медовым бальзамом растеклись по всему телу. И даже зуб перестал болеть.

«И как знать, может быть, даже Лика…» Андрей зажмурился и не закончил мысль.

«Черный цвет, а затем будет белый цвет, вот и весь секрет, – мурлыкая себе под нос, засыпал Андрей. – Завтра будет лучше».

Переведено

Деймон Раньон

(1880–1946). Американский спортивный и политический журналист, писатель, поэт. Лауреат премии имени Тейлора Спинка от Ассоциации американских журналистов, пишущих о бейсболе. Раньон известен в США как мастер короткого рассказа, среди его известных работ – сборники «Что есть мочи» (More Than Somewhat, 1937), «Помимо прочего» (Furthermore, 1938), «Мой старик» (My Old Man, 1939), «В нашем городе» (In Our Town, 1946) и др. Российскому читателю Деймон Раньон почти не известен. «Юность» публикует два рассказа писателя в переводе Михаила Гребнева.

Вулкан (Earthquake)

Лично мне начхать на легашей, но обращаюсь с ними всегда вежливо, и когда однажды в пятницу вечером Джонни Бранниган пришел в кабак «У Минди» и подсел в мою кабинку – других свободных мест не нашлось, – то я приветствовал его с большущим радушием.

Более того, я угостил его сигаретой и сказал, как приятно, что он хорошо выглядит, хотя на самом деле выглядел Джонни Бранниган хуже некуда, под глазами чернели круги и лицо ужасно осунулось.

По факту Джонни Бранниган выглядел хворым, и я втайне надеялся на фатальную хворь: по моей оценке, легашей на свете немерено, и если станет чуток поменьше, все заинтересованные лица только выиграют.

Но, само собой, об этой надежде я не рассказал Джонни Браннигану, поскольку Джонни Бранниган служил в так называемом силовом отряде полиции, носил кистень в кармане и, как говорили, любил оглоушить кистенем по кумполу, если кто залупается, и, насколько я знал Джонни Браннигана, такую надежду на его здоровье он счел бы за хамство, если на то пошло.

Ранее, когда в последний раз я видел Джонни Браннигана, он был с тремя другими легашами в кабачке с секретом «У Весельчака Чарли» на 49-й улице, и вот зачем туда приходил Джонни – повязать человечка по имени Вулкан, прозванного Вулканом за то, что любил все громить и крушить.

По факту в то время, о котором я рассказываю, Вулкан взбаламутил весь город, пострелял, порезал, и пограбил разных граждан, и вообще плохо себя вел, и власти хотели отправить Вулкана на электрический стул за нанесение пощечины общественному вкусу.

В тот раз Бранниган не повязал Вулкана, так как Вулкан схватил один из столиков в кабачке «У Весельчака Чарли» и охлобучил его столешницей, затем вытащил пушку и давай палить по легашам, явившимся с Джонни Бранниганом, а они только и делали, что уворачивались от пуль, оттого замешкались с повязкой – не успели и глазом моргнуть, как Вулкан умотал.

Ну, и я лично тоже умотал: не хотел там светиться, когда Джонни Бранниган придет в себя – Джонни, с ошарашенными мозгами, мог принять каждого за Вулкана и обработать по кумполу своим кистенем, и с тех пор Джонни больше мне не встречался до сегодняшнего вечера в кабаке «У Минди».

Но тем временем до меня дошли слухи, что Джонни Бранниган уехал в какой-то неизвестный город на поиски Вулкана, поскольку в пору плохого поведения Вулкан серьезно ранил легаша по имени Малкейхи. По факту Вулкан ранил его настолько серьезно, что Малкейхи отключился и откинул копыта, а по закону у нас в городе запрещалось наносить полицейским такие ранения. По факту смерть Малкейхи вызвала огромное негодование среди легашей.

У нас в городе было запрещено наносить гражданам такие ранения, от которых отключаются и откидывают копыта, но, натурально, они не вызвали бы столько негодования, как ранение легаша, даром что лишних граждан у нас в городе много больше, чем легашей.

Итак, сидели мы с Джонни Бранниганом, и я гадал, удалось ли ему встретиться с Вулканом, нашел ли он его, и, если нашел, то как остался в живых: будь я на его месте, не пожелал бы такой встречи.

Ростом Вулкан был, наверное, шесть футов три дюйма, а весом – двести двадцать фунтов, и все эти фунты – сплошь мускулы. Кого ни спроси, все вам скажут, Вулкан был одним из самых сильных братков у нас в городе: в прошлом он работал в литейном цехе и там, почитай, набрал эту мышечную силу. По факту Вулкан любил иногда показать свою силищу: возьмет за шкирку двух взрослых фраеров, одного в левую, другого в правую руку и подымет над головой.

А если устанет держать фраеров над головой, шваркнет их оземь, тем более легашей, или столкнет друг друга кумполами так, что останутся черные синяки на черепе. Когда Вулкан бывал в хорошем настроении, заглядывал в ночной клуб, разносил его к чертовой матери, вышвыривал мебель на улицу, выбрасывал вон и хозяина, и официантов, и, может быть, кого из клиентов: так что Вулкан был юморным шуткарем.

Я лично тогда считал, что Вулкану следовало устроиться на работу в цирк, а не тратить свою силу вхолостую, был бы заработок, но когда я поделился этой мыслью с Вулканом, он ответил, что ему будет тошно приходить на службу к определенному часу, как, вероятно, потребуют в цирке.

Поначалу Джонни Бранниган сидел со мной молча за столиком «У Минди», но потом поднял глаза:

– Помнишь Вулкана? – спросил он. – Помнишь его огромную силу?

– Силу? – воскликнул я. – Да сильнее Вулкана вообще не бывает, – сказал я, – с такой силой, как у него, можно поднять дом.

– Да, – подтвердил Джонни Бранниган, – истинная правда. С такой силой, как у него, можно поднять дом. Да, – повторил он, – сил Вулкану не занимать. Дай-ка я расскажу тебе про Вулкана.

Эдак через тройку месяцев после того, как Вулкан укокошил Малкейхи (говорит Джонни Бранниган), мы получили наводку, что он теперь в городе, который называется Новым Орлеаном, и, поскольку я был с ним знаком лично, меня послали его повязать. Но, когда я приехал в этот Новый Орлеан, оказалось, что Вулкан смотал оттуда и даже адреса до востребования не оставил.

Прошло несколько дней, никаких его следов не обнаруживалось, и, казалось, я его начисто потерял, и тут мне повстречался крендель по имени Сол Солдат из Гринвич-Виллидж. Сол Солдат приехал в Новый Орлеан на скачки и очень обрадовался корешу из родного города, и я тоже обрадовался Солу, потому что мне было очень одиноко в Новом Орлеане. А Сол хорошо знал Новый Орлеан и стал водить меня по разным местам, и в конце концов я спросил его, не слыхал ли он, часом, куда делся Вулкан, и Сол ответил:

– Вот те на, – сказал Сол, – Вулкан недавно уплыл в Центральную Америку с кучей ребят устраивать революцию. Я думаю, – сказал Сол, – что они отправились в местечко под названием Никарагуа.

Ну, я телеграфировал в штаб, и мне велели следовать за Вулканом все равно куда, а то у нас в газетах пишут, зачем нам такая полиция и почему кого-нибудь за что-нибудь не арестовывают.

Я сел на пароход, который отправлялся за фруктами, и наконец попал в Никарагуа, в город под названием Манагуа.

Эдак с неделю я околачивался там в поисках Вулкана, но не находил следов и стал уже думать, что Сол Солдат дал ложную наводку.

Было довольно жарко в этом городе Манагуа, и однажды пополудни, когда мне прискучило разыскивать Вулкана, я отправился в небольшой парк с тенистыми деревьями в центре города. Это был красивый парк, хотя там его называли «плазой», и с краю этой «плазы» стояло большое двухэтажное каменное здание, похожее на монастырь, из двери сбоку здания выходили монашки и маленькие девочки – наверное, это был главный вход.

И вот однажды пополудни сидел я под пальмами на «плазе», когда на другую скамейку рядом присел огромный верзила в мешковатых штанах и рубахе, и с великим удивлением я увидел, что верзила этот – не кто иной, как Вулкан.

Поначалу он меня не увидел и по факту не знал, что я там, пока я не подошел к нему, не вытащил кистень и не оглушил его; насколько я знал Вулкана, начинать с рукопожатия не имело смысла. Пришиб я его не слишком сильно, просто чтобы на минуту отключился, пока надену наручники.

Когда Вулкан открыл глаза, он посмотрел наверх, на пальмы, будто подумал, что на голову ему свалился кокос, и прошло несколько минут, прежде чем он увидел меня, и тогда он вскочил и заорал, как будто его страшно вывели из себя. Но когда понял, что на нем наручники, снова сел.

– Ну, здравствуй, легаш, – сказал Вулкан. – Когда приехал?

Я рассказал ему, сколько я уже в городе и сколько он создал хлопот для меня, уйдя в тень, и Вулкан ответил, что по факту находился в джунглях с кучей ребят, которые планировали устроить революцию, но очень медлили с началом, и в конце концов у него лопнуло терпение и он ушел от них в город.

В конце концов мы перешли к приятной беседе о том о сем, и, хотя из Нью-Йорка он уехал всего несколько месяцев назад, Вулкана живо интересовали тамошние новости, и он засыпал меня вопросами, и я рассказал ему, что спиртное в Нью-Йорке стало получше.

– Помимо прочего, Вулкан, – сказал я, – для тебя приготовили тепленький стульчик в Оссининге.

– Ну, легаш, – сказал Вулкан, – мне жаль, что я укокошил Малкейхи, если на то пошло. По факту, – сказал он, – это был несчастный случай. Я не хотел его укокошить. Я целился в другого, – сказал он. – По факту, – сказал он, – я целился в тебя.

В это время скамья словно выскользнула из-под меня, и вот я уже сидел прямо на земле, и земля тоже словно поплыла подо мной, и вокруг все трещало и грохотало; и вначале я подумал, будто Вулкан начал расшвыривать окружающие предметы, но глядь – он и сам теперь лежал на земле в пятидесяти футах от меня.

Я поднялся на ноги, но земля все раскачивалась подо мной, и я с трудом добрел до Вулкана: он сидел, возмущенно выпрямив спину, и, увидев меня, сказал:

– Лично я считаю подлостью, что ты опять меня жахнул по кумполу, стоило мне отвернуться на минуту.

Ну, я объяснил Вулкану, что не бил его по голове во второй раз, но по-моему сейчас случилось то, в честь чего он получил свою кликуху, то есть землетрясение от вулканов, и, если оглядеться по сторонам, в этом легко убедиться: тучи пыли поднимаются над кучами камней и досок, где несколько минут назад стояли крупные здания, и туда-сюда бегают люди.

Ну и, когда я посмотрел на монастырь, то увидел, что он начал разваливаться и рухнет с минуты на минуту: стены перекосились и грозили завалиться внутрь. Более того, из здания доносились отчаянные крики.

Затем я заметил, что дверь сбоку здания, предположительно главный вход, отлетела, открыв проход внутрь, и теперь я прибавлю пару слов про этот вход, поскольку о нем пойдет рассказ далее. Вход был довольно широким вначале – с мощной деревянной арочной конструкцией, вмонтированной в стену каменного здания, и эта стена начала обрушиваться над входом сверху и с боков, и теперь вход сложился домиком, и деревянная конструкция прогнулась внутрь, только что не сломалась.

Насколько мне удалось понять, вход этот был единственным, который не завалило камнями и досками, и было ясно, что этот вход тоже скоро завалит, поэтому я сказал Вулкану:

– Вулкан, в этом монастыре много монашек и детей, и, судя по крикам оттуда, некоторые вполне живые люди. Но, – сказал я, – через несколько минут они не будут живыми, потому что стены упадут и превратят их в конфитюр.

– Ну да, – ответил Вулкан, поглядев на монастырь, – похоже, ты прав. Ну, легаш, – спросил он, – и чего можно сделать в этом случае?

– Вот чего, – сказал я, – есть шансы вытащить нескольких, если поможешь. Вулкан, – спросил я, – ты ведь очень сильный хрен?

– Сильный? – переспросил Вулкан. – Да я, может, сильнее всех на свете.

– Вулкан, – сказал я, – видишь там вход? Если у тебя хватит сил удержать стенки входа от обвала внутрь, я проскользну туда и выведу монашек и детей, которые, может, еще живы.

– Ладушки, – сказал Вулкан, – лучше придумки от легаша я не слыхал. Ладушки, – сказал он, – подопру стены до масленицы.

Затем Вулкан вытянул руки вперед, и я снял наручники. И он тотчас побежал к монастырю, и я вслед за ним.

Теперь под тоннами камней деревянная конструкция быстро складывалась домиком, и, когда мы добежали, вход уже настолько сузился, что Вулкан с трудом втиснулся.

Но все-таки могучий Вулкан протолкнулся внутрь, расставил руки и принялся раздвигать балки, и я сразу понял, почему он прославился как силач. Дверной проход стал расширяться, и по мере расширения Вулкан расставлял ноги, и вскоре он уже смог широко их раздвинуть. Голову он наклонил вперед так, что подбородок прижался к груди, и огромная тяжесть легла на его шею и плечи, и по факту он напомнил мне картинку, на которой один бугай по имени Атлант держит на плечах весь мир.

И вот через этот лаз промеж его ног я проскочил на поиски монашек и детей. Большая их часть все сидели в большой комнате на первом этаже: прижались друг к другу и хором визжат.

Я махнул им следовать за мной и повел их через завалы к выходу, где Вулкан удерживал стенки прохода, и, признаться, он делал это отлично.

Но давление на плечи Вулкана все усиливалось: он ссутулился, опустил голову ниже, и лицо стало лиловым.

Промеж расставленных ног Вулкана я пропихнул пять монашек и пятнадцать девочек, и они выбежали из монастыря на плазу. Одна старая монашка отказывалась пропихиваться промеж ног Вулкана, и в конце концов из того, как она размахивала руками, я понял, что в монастыре еще остались дети и она просит их вытащить тоже.

Я видел, что дополнительная задержка будет тяжела для Вулкана и, может быть, слегка разозлит его, поэтому я сказал:

– Вулкан, вид у тебя вымотанный. Давай вот что, – сказал я, – отойди в сторону, я подопру стены на время, а ты отправляйся с этой старой монашкой за остальными девочками.

– Легаш, – сказал Вулкан, не поднимая головы, – я могу держать эти стены одними мизинцами, пока оба целы, а ты ступай за остальными людьми.

Поэтому старая монашка отвела меня в другую часть здания, где, по ее мнению, находились другие девочки, и по факту не ошиблась, но с одного взгляда я понял: вытаскивать этих девочек уже было незачем.

И мы отправились обратно, и Вулкан услышал, как мы шли через крошево, чуть приподнял опущенную голову с груди, посмотрел на меня – пот струился по морде и глаза вылезали из орбит – было видно, насколько он взвинчен. И, когда я приблизился, он сказал:

– Быстро вытаскивай ее. Вытаскивай старую куклу.

И я пропихнул старушку-монашку промеж расставленных ног Вулкана и заметил, что промежуток между ними сузился, и понял, что ноги у него стали сдавать. И тогда я сказал Вулкану:

– Ну, Вулкан, теперь и нам с тобой пора выходить. Я выйду первым, – сказал я, – затем и ты осторожно вылезай, и подумаем, как нам добираться до Нью-Йорка, а то в штабе беспокоятся.

– Послушай, легаш, – сказал Вулкан, – мне не выбраться отсюда. Стоит чухнуться на дюйм вперед или на дюйм назад, все хозяйство обвалится. Но, легаш, – сказал он, – я знал заранее, выбраться – из ста один шанс, не думай, что я попал в западню без догадки. На мой взгляд, – сказал Вулкан, – это лучше, чем электрический стул, если на то пошло. Смогу продержаться еще несколько минут, – сказал он, – а ты лучше выходи.

Итак, я проскочил между расставленными ногами Вулкана – я рассудил, в любом случае лучше оказаться снаружи, чем внутри, и, оказавшись снаружи, я стоял и смотрел на Вулкана, размышляя, что мне с ним делать. Но я понял, он был прав, когда объяснял: стоит ему пошевелиться – и все обвалится, поэтому помочь я уже никак не мог.

Потом я услышал, как Вулкан зовет меня – я подошел поближе, и он сказал:

– Легаш, передай мои извинения родным Малкейхи. И не забывай, что за тобой должок твоему куму Вулкану, цена твоей жизни. Сам не знаю, почему не бросил все хозяйство в ту минуту, когда ты протолкнул старушку-монашенку, и взял бы тебя с собой, куда сам отправляюсь. Может быть, – сказал он, – я стал сердобольным. Ну, прощай, легаш, – сказал он.

– Прощай, Вулкан, – ответил я и зашагал прочь.

– Так что (сказал Джонни Бранниган), теперь ты все знаешь про Вулкана.

– Ну, – ответил я, – это душераздирающая история, Джонни. Но, – заметил я, – если Вулкан не убрал плечо, когда ты уходил, может, так и держит до сих пор, недаром Вулкан такой силач.

– Да, – сказал Джонни Бранниган, – он силач. Но, – добавил он, – когда я уходил оттуда, тряханул еще один толчок, и, когда я поднялся с земли и посмотрел на монастырь, то убедился, что даже у Вулкана не достало сил выдержать еще и этот толчок.

Джентльмены, за короля! (Gentlemen, the King!)

Во вторник вечером я всегда захожу в стейк-хаус «У Бобби» поужинать тушеной говядиной: «У Бобби» тушеная говядина очень сытная и по цене вполне приемлемая. По факту тушеную говядину «У Бобби» все на Бродвее считают очень модным блюдом во вторник вечером.

Так что в тот вечер во вторник, о котором речь, я навертывал «У Бобби» тушеную говядину и читал результаты скачек в газете, и тут в кабак заходят двое моих старых друзей из Филадельфии и с ними еще старикан, его я раньше не встречал, со злющей мордой.

Один из моих старых друзей из Филадельфии – Чижик Чизкейк, его прозвали Чижиком Чизкейком за то, что все время трескал чизкейки в магазинах деликатесов, ну, никто и не упрекал его в этом: чизкейки очень популярны в некоторых кругах и очень хороши с кофе. Вообще-то его звали Морисом, и он отличался выдающимся носом и был на все руки мастер.

Второй мой старый друг из Филадельфии – Кит Скорик, тридцати двух или тридцати трех лет, ну, и он был таким задорным во всем. Он отлично разбирался в хорошей одежде, ну, в свое время работал с очень хорошей братвой в Филадельфии, и когда-то деньжат у него водилось до хрена, хотя в последние годы, как я слышал, у Кита Скорика дела шли не так хорошо, как и у всех вообще в Филадельфии, если о том говорить.

Ну, конечно, я не бросился сразу в объятия к моим старым друзьям из Филадельфии и по факту заслонился газетой – не резон бросаться с объятиями к приезжим у нас в городе, особенно к приезжим из Филадельфии, пока не узнаешь, зачем приехали. Но, похоже, Кит Скорик успел разглядеть меня до того, как я спрятался за газетой, и он сразу подошел к моему столику, и с ним подошли Чижик Чизкейк и другой тип, поэтому, само собой, я тепло их приветствовал, очень сердечно, предложил сесть за стол и поесть со мной тушеной говядины, и, пока они отодвигали стулья, Кит Скорик говорит:

– Ты знаешь Джо-джо из Чикаго? – спрашивает он, указывая большим пальцем на третьего спутника.

Ну, конечно, я знал Джо-джо по молве, которая внушала большую тревогу, но никогда не встречался с ним раньше, и, если бы от меня зависело, совсем бы с ним не встречался, потому что Джо-джо считался очень грубым персонажем – даже в Чикаго.

Он был итальянцем, низеньким, крепко сбитым, коренастым, медлительным, с такой пастью, какой орехи колоть, и с сонными глазами, и почему-то он напомнил мне льва, которого я однажды видел в клетке в цирке «Ринглинг». У него были черные усы, и в Чикаго он считался старожилом, и приезжим его показывали как местную знаменитость, поскольку прожил очень долго, то есть, возможно, годков сорок.

На самом деле его звали Антонио и как-то там дальше, и почему его прозвали Джо-джо, мне никто не сказал, но, думается, «Джо-джо» выговорить легче, чем «Антонио». Он пожал мне руку и сказал, что рад встрече со мной, затем сел и принялся стремительно уплетать тушеную говядину, а тем временем Кит Скорик говорит:

– Послушай, ты знаешь кого-нибудь в Европе?

Ну, это был вопрос совершенно врасплох, и, натурально, я не хотел отвечать на вопросы врасплох от ребят из Филадельфии, не обдумав их очень тщательно, и, желая выиграть время для размышления, я спросил Кита Скорика:

– О какой Европе ты говоришь?

– Ох, – сказал Кит с огромным удивлением, – разве у нас есть еще одна Европа? Я говорю о большой Европе в Атлантическом океане. Это та Европа, куда мы едем, и, если ты знаешь там кого, мы с удовольствием заглянем к нему и передадим привет от тебя. Мы едем в Европу по крупнейшему делу, по такому, о каком никто еще не слыхал, – сказал он. – По факту, – сказал он, – благодаря этому делу мы все разбогатеем. Мы отплываем сегодня вечером.

Ну, вот так сразу я не смог вспомнить никого в Европе, а если бы и знавал там кого, уж точно не пожелал бы, чтобы такие личности, как Кит Скорик, Чижик Чизкейк и Джо-джо, передавали им приветы от меня, но, конечно, эту мысль я не высказал вслух. Я только пожелал им счастливого плавания и поменьше мучений от морской болезни. Натурально, я не спросил, какое дело их ждет: если бы спросил, они бы подумали, что я очень любопытен, но, по моей прикидке, они собрались за каким-то коммерческим продуктом, таким как виски или ликеры.

В любом случае Кит Скорик, Чижик Чизкейк и Джо-джо вдосталь налопались тушеной говядины – оплатить чек предоставили мне – и пропали на несколько месяцев. Затем как-то раз я приехал в Филадельфию посмотреть бокс и наткнулся на Кита Скорика на Брод-стрит: выглядел он как обычно, и я спросил, как было в Европе.

– Ничего хорошего, – ответил Кит. – Поездка была провальная, хотя мы повидали много красивых мест и пережили несколько приключений. Может быть, – сказал Кит, – хочешь послушать, как мы съездили в Европу? История очень необычная на самом деле и отнюдь не лживая, и я с радостью поведаю ее кому-то, кто, мне думается, поверит, что не заливаю ему баки.

Итак, мы пошли в кабак «У Уолтера», сели в углу, заказали кофе, и Кит Скорик приступил к рассказу.

Все началось с того (говорит Кит), что некий крупный юрист пришел ко мне здесь в Филадельфии и спросил, не готов ли я взяться за дело, которое меня обогатит, и, натурально, я ответил, лучше не придумаешь – тогда положение в Филадельфии было аховое, и полиция проводила следственные действия во всяких местах, и много братков попали в розыск, и у меня в брючном кармане – тугриков всего чуток, и я ломал голову, где достать еще.

И вот этот юрист привел меня в отель «Ритц-Карлтон» и представил некоему графу Саро, и юрист говорит – все, что скажет граф Саро, законно на сто процентов, и тотчас умотал, словно ему по барабану, что скажет граф Саро. Но я знал, что этот адвокат не давал добро, если дело не заслуживало одобрения на все сто, он хорошо мозговал в своем ремесле, да и во всем прочем, и хрустов у него было до хрена.

Этот граф Саро был низенький субъект с узенькими усиками, в полосатых штанах и белых гетрах, в визитке, носил монокль и казался иностранным аристократом, хотя отлично говорил по-английски. Да начхать, как выглядел граф Саро, одно скажу: он был очень деловым и не ходил вокруг да около.

Он объяснил, что представляет одну политическую партию в его родной стране в Европе, где у них есть король, и что его страна желает избавиться от короля – короли вышли из моды в Европе, сказал граф Саро, и теперь ни одна страна не может преуспеть с королем. Он предложил мне найти людей на мой выбор, поехать и избавиться от короля, и граф Саро пообещал: заплатит двести тысяч добрых американских тугриков, из них сразу дает авансом двадцать пять тысяч, а остаток выплатит юрист после выполнения задания.

Ну, это было ошеломительное предложение, в самом деле: я часто слыхал о предложениях избавиться от других братков, но ни разу еще не делали предложения избавиться от короля. Более того, это мне показалось неразумным, поскольку избавление от короля должно было привлечь широкое внимание и вызвать осуждение, но граф Саро объяснил, что страна крохотная, захолустная и его политическая партия захватит телеграф и все прочее, лишь только я избавлюсь от короля, поэтому никто не будет раздувать новости за рубежом.

– Все будет сделано очень тихо, упорядоченно, – сказал граф Сафо, – и вам не будет грозить никакая опасность.

Ну, натурально, я задал вопрос графу Саро, почему он не поручит дело кому-нибудь в его родной стране, тем более что хорошо платит, и он ответил примерно так:

– Ну, – сказал он, – во-первых, у нас в стране не найти надежного человека с опытом в таких делах, и, во-вторых, мы не хотим впутывать никого из наших граждан в избавление от короля. Это чревато осложнениями внутри страны, – сказал он. – Удобнее привлечь иностранца, – сказал он, – отлично известно: в королевском дворце много алмазов и изумрудов, и все будет выглядеть как нечто свойственное иностранцам, особенно американцам, норовящим похищать алмазы и изумруды из дворцов, и, если, вломившись во дворец за алмазами, им случится избавиться от короля, все решат: просто несчастный случай, как частенько в вашей стране.

Далее граф Саро сказал, что его люди заранее все подготовят для меня, поэтому я без помех проберусь во дворец, где избавлюсь от короля, но, добавил он, конечно же, на самом деле не следует уносить алмазы и изумруды, они нужны его политической партии.

Ну, вся затея не вызвала у меня большой радости, но граф Саро вытащил пачку хрустов, отстегнул двадцать пять крупных шершавых купюр по тысяче долларов, и вот – они передо мной, и, глядя на все эти тугрики и думая о том, какие трудные времена настали и как кругом лопаются банки, я почувствовал большое искушение, тем более что уже подумывал об этом графе Саро как о чудиле, который только несет ерунду об избавлении от какого-то короля.

– Послушайте, – сказал я графу Саро, который сидел напротив и внимательно смотрел на меня, – почему вы думаете, что я не слиняю с тугриками, ничего не сделав?

– Да что вы, – воскликнул он с большим удивлением, – вас аттестовали как честного человека, и я принял все рекомендации. В любом случае, – сказал он, – если не выполните нашего соглашения, вы только себе навредите: потеряете сто семьдесят пять тысяч, и юрист покажет вам, где раки зимуют.

Ну, в итоге я пожал руку графу Саро и затем вышел на поиски Чижика Чизкейка, хотя еще думал, что граф Саро слегка чудит, и, пока я искал Чижика, кого я встретил, как не Джо-джо, и Джо-джо мне сказал, что приехал на какое-то время отдохнуть из Чикаго: там кто-то назвал его общественно опасным субъектом, и Джо-джо сказал, это ужасная ложь, на самом деле он обожал общество во все времена.

Натурально, я обрадовался встрече с Джо-джо, потому что ему можно было доверять на все сто, и, натурально, Джо-джо обрадовался делу, которое позволит ему честно заработать, пока он на отдыхе. Так что мы с Джо-джо и Чижиком все обсудили и договорились: я за наводку заберу сто тысяч, а Чижик и Джо-джо возьмут по пятьдесят тысяч, и вот как получилось, что мы отправились в Европу.

Итак, мы причалили в назначенном порту в Европе, и кто же нас встретил, как не еще один субъект с моноклем, который объявил, мол, звать его бароном фон Терпом или как-то так, и он представляет графа Саро, и тут мне подумалось, что на родине графа Саро полно одноглазых. В любом случае этот барон фон Терп отправлял нас в дорогу поездами и автомобилями в течение нескольких дней, пока наконец после долгущего автомобильного переезда мы не оказались на окраине красивого средневекового городка, который, похоже, и был нашим конечным пунктом.

Затем барон фон Терп привез нас в маленькую гостиницу на окраине городка и сказал, здесь должен оставить наше общество, чтобы его с нами не видели, впрочем, оговорился: мол, не сочтите за оскорбление. По факту барон Терп сказал, что с нами путешествовать было очень приятно, если не считать желания Джо-джо поупражняться в стрельбе по мишеням из автоматического оружии – по бездомным собакам и цыплятам. Он сказал, что ему даже не мешало пение Чижика Чизкейка, хотя лично мне оно представляется одним из главных недостатков нашего путешествия.

Перед уходом барон фон Терп начертил грубый план дворца изнутри, где мы должны были избавиться от короля, и показал схему расположения всех комнат и дверей. Он сказал, что обычно во дворце и у входа есть стражники, но его люди позаботятся, чтобы стражников не было в девять вечера, кроме, может, одного у дверей в спальню короля, и барон фон Терп прибавил, мол, если придушим его – очень хорошо, этого стражника барон недолюбливает в любом случае.

Но, что принципиально, сказал он, надо действовать быстро и тихо, войти и выйти в течение часа, не оставляя следов, и я ответил, это очень подходит нам с Чижиком Чизкейком и Джо-джо, в самом деле, а то мы уже утомились от дороги и мечтаем отвалить куда-нибудь на продолжительный отдых.

Закончив объяснения, барон фон Терп умотал, но оставил нам большой быстрый автомобиль с поганого вида шофером – он плохо говорил по-английски, но якобы знал все пути-дороги, и на этом автомобиле мы выдвинулись из гостиницы около девяти утра согласно инструкции и покатили к дворцу, который оказался просто большим квадратным старым зданием посреди как бы парка, чуть-чуть в стороне от городка.

Поганая харя покатил аккурат через парк прямо к парадному входу в здание, мы трое вышли из машины, и Поганая харя отогнал автомобиль в тень под кронами – дожидаться нас.

Я лично готовился к большой перестрелке, когда мы выдвигались во дворец, и ствол расположил в удобной досягаемости, да и Джо-джо и Чижик Чизкейк тоже держали пушки наготове. Но, в точности как сказал барон фон Терп, нигде вокруг не было стражников, и по факту вокруг не было ни души, когда мы вошли во дворец через парадное и оказались в большом зале с картинами, рыцарскими доспехами, старинными мечами и всякой всячиной, развешанной на стенах, так что наводка была отличная, в самом деле.

Я вынул план посмотреть, где на втором этаже располагается спальня короля, и, когда мы подошли, шагая тихонько, без шума, готовые стрелять, если надо, у двери в спальню обнаружили верзилу в форме, который очень удивился, увидев нас, распахнул пасть и было крикнул что-то, но что – никто никогда не узнает, поскольку Чижик Чизкейк врезал ему по кумполу прикладом автомата 45-го калибра и вырубил его.

Затем Джо-джо схватил шнур от тяжелой шелковой гардины над дверью и крепко-накрепко связал верзилу, запихнул платок ему в пасть на случай, если очнется и пожелает снова заорать, и, когда все это было сделано, я тихо повернул ручку двери в королевскую спальню, и мы вошли в комнату, больше похожую на зал молодежных собраний, чем на спальню, разве что комната была кругом обвешана шелковыми портьерами и стояло много позолоченной мебели.

Ну, и кто же оказался в этой комнате, как не хорошенькая милочка и ребенок восьми-девяти лет, и ребенок лежал на большой кровати с навесом, как над входом в ночной клуб, из чистого шелка, милочка сидела у кровати и читала ребенку книжку. Все выглядело очень по-домашнему, поэтому мы остановились и, сильно удивленные, осмотрелись вокруг – конечно же, мы не ожидали увидеть такую картину.

Итак, мы стояли посреди комнаты, несколько сбитые с толку, и милочка обернулась и посмотрела на нас, и ребенок сел в постели. Он был толстенький мальчуган с пухленьким личиком и множеством кудряшек, и глазки у него были как оладьи, а то и больше. Милочка очень побледнела, когда увидела нас, и так задрожала, что выронила книгу, и книга упала на пол, но ребенок не испугался и сказал на хорошем английском:

– Кто вы? – спросил он.

Ну, вопрос был справедливый, но натурально мы не стремились в этот час заявлять, кто мы, поэтому я сказал:

– Неважно, кто мы, где король?

– Король? – переспросил ребенок, сидя с прямой спиной в постели. – Ну, как же, я и есть король.

Ну, конечно, нам этот ответ показался пустой шуткой, у нас хватало мозгов, что короли не бывают такими маленькими, как этот карапуз, и в любом случае мы не были настроены с ним спорить, поэтому я сказал милочке:

– Послушайте, нам сейчас не до шуток, мы очень торопимся. Где король?

– Ну, как же, – сказала она дрожащим голоском, – это и в самом деле король, а я его гувернантка. А вы кто, что вам угодно? Как вы попали сюда? – спросила она. – Где стража?

– Барышня, – сказал я, сильно удивляясь собственному терпению, – может быть, этот шкет и король, но нам нужен большой король. Нам нужен самый заглавный король, – подчеркнул я.

– Другого нет, – ответила она, и ребенок вставил:

– Мой отец умер два года назад, и я король вместо него, – сказал он. – А вы англичанин, как мисс Пибоди? – спросил он. – А кто этот потешный старикан позади вас?

Ну, конечно, Джо-джо выглядел потешно, если на то пошло, но никто прежде не вел себя настолько неделикатно, чтобы сказать об этом в лицо, и Джо-джо заворчал что-то, а Чижик Чизкейк сказал:

– Мама родная, – сказал Чижик, – это ужасное безобразие. Нас отправили избавляться от короля, а король просто мелюзга. Я лично, – сказал Чижик, – не одобряю избавление от деток и мальцов и пацанок.

– Ну, – сказал Джо-джо, – я и сам против этого, как правило, но тут нам попалась очень наглая мелюзга.

– Вот что, – сказал я, – здесь какая-то ошибка. Давайте сядем и спокойно обговорим, посмотрим, получится ли все уладить. Мне кажется, – сказал я, – этот граф Саро не кто иной, как мошенник.

– Граф Саро, – повторила милочка, встала и подошла ко мне с очень встревоженным видом. – Вы сказали «граф Саро»? Ах, сэр, граф Саро очень плохой человек. Он подручный эрцгерцога Джино, который мальчику приходится дядей. Эрцгерцог стал бы королем, если бы не мальчик, и мы подозреваем, что некие люди плетут заговор против безопасности мальчонки. Ах, джентльмены, – сказала она, – вы, конечно, не станете вредить бедному сироте?

Ну, первый раз в их жизни Джо-джо и Чижика Чизкейка назвали джентльменами, и, очевидно, они заметно смягчились, тем более что мальчик им радостно улыбался, хотя, конечно, он не улыбался бы им так радостно, если б знал, кому улыбается.

– Вот оно что, – сказал Джо-джо, – эрцгерцог просто негодяй, раз хочет навредить такому маленькому мальчику, хотя, конечно, – сказал Джо-джо, – шла бы речь о взрослом короле, тогда другое дело.

– Кто вы? – снова спросил мальчишка.

– Мы американцы, – объявил я, гордо объявляя принадлежность родной стране. – Мы из Филадельфии и Чикаго, и оба города – очень хорошие.

Глаза у мальчишки расширились еще больше, он вылез из постели и подошел к нам, при этом выглядел очень мило – в синей шелковой пижаме и босиком.

– Чикаго? – спросил он. – А мистера Аль Капоне вы знаете?

– Аля? – переспросил Джо-джо. – Знаю ли я Аля? Да мы с Алем не разлей вода, – ответил он, хотя я лично не поверю, что Аль Капоне узнает Джо-джо при встрече. – А ты откуда его знаешь?

– Ах, я не знаком с ним, – ответил мальчик. – Но я читал о нем в журналах, и об автоматах, и о гранатах. А вы знаете что-нибудь о гранатах? – спросил он.

– Знаю ли я о гранатах? – переспросил Джо-джо, словно этим вопросом были задеты его лучшие чувства. – Он спрашивает меня, знаю ли я о гранатах. Да вот, – сказал он, – гляди!

И что тут делает Джо-джо, как не вынимает из кармана маленькую круглую приблуду, которую я сразу признал за бомбу: макаронники любят бросать такие в тех, кто им не по нраву, особенно макаронники из Чикаго. Конечно, я ведать не ведал, что Джо-джо носит это изделие где-то на себе, – и Джо-джо увидел, как сильно я удивился и как мало обрадовался, поэтому сказал:

– Я взял с собой на случай схватки с медведем, – объяснил он. – Такие очень удобны в схватке с медведем.

Ну, и пяти минут не прошло, как мы уже приятно болтали о всякой всячине, особенно мальчишка и Джо-джо, который быстро-быстро вешал мальцу лапшу на уши про Чикаго и Аль Капоне, и я очень надеялся, что Аль никогда не услышит лживых баек, сочиненных Джо-джо, а то он обвинит меня в том, что я был с Джо-джо, когда эти лживые байки выйдут наружу.

А я разговаривал с милочкой, ее как будто звали мисс Пибоди, и она не слишком противилась общению, – тем временем краем глаза я приглядывал за Чижиком Чизкейком, который расхаживал по комнате, осматривая предметы. Вероятно, Чижик пытался найти десяток-другой алмазов и изумрудов, упомянутых мною при рассказе о предложении избавиться от короля, – по факту я и сам ненароком косился по сторонам, но ничего достойного не заприметил.

Эта мисс Пибоди рассказывала мне про политику в королевстве, и, похоже, эрцгерцог хотел избавиться от маленького короля и стать королем самому – он вступил в коммерческую сделку с крупной соседней страной, стремившейся подчинить себе королевство маленького государя. Из того, что мисс Пибоди рассказала, я заключил, что это королевство не больше округа Делавер, штат Пенсильвания, и мне подумалось, зачем разводить столько хлопот по поводу такой крохотной страны, но мисс Пибоди сказала, что это очень приятная маленькая страна.

Она сказала, что страна была бы еще приятнее, если бы не эрцгерцог Джино, поскольку народ любит короля-мальчишку, но старик эрцгерцог командует всем на свете, и мисс Пибоди сказала, лично она уже давно опасается, не ровен час, в конце концов он предпримет нечто радикальное, желая избавиться от маленького короля, с учетом завидного здоровья мальчика. Ну, натурально, я не стал ей раскрывать нашу радикальную цель, я не хотел, чтобы мисс Пибоди плохо о нас думала.

Ну, теперь Джо-джо загорелся показать мальчику автомат – длиной в руку, а может, и больше, и мальчик пришел в восторг, взял ствол и давай наводить на разные предметы и говорить «бах-бах», как делают мальчишки. Но при этом он нажал на курок – похоже, Джо-джо не поставил на предохранитель, – и ствол на самом деле дважды шарахнул «бах-бах», прежде чем мальчик отпустил курок.

Ну, первая пуля разбила большую вазу в углу комнаты – как потом объяснила мисс Пибоди, она стоила пятнадцать тысяч; вторая пуля сбила котелок с Чижика Чизкейка – и поделом: в присутствии дамы надо снимать шляпу. Натурально, эти выстрелы меня сильно встревожили, но позднее я узнал, что они пришлись очень кстати – похоже, у замка топтались всякие субъекты, в том числе барон фон Терп и несколько видных политических деятелей страны, которые наблюдали и прислушивались, чем все кончится, и после звука выстрелов умотали по домам, решили, что от короля избавились согласно контракту, и пожелали оказаться в постели, если кто явится с расспросами.

Ну, Джо-джо наконец кончил заливать баки про Чикаго и Аль Капоне, когда мальчишке в голову как будто пришла новая затея и он принялся рыться везде в комнате в поисках чего-то, и как раз, когда у меня мелькнула надежда, не подарит ли он нам сейчас алмазы и изумруды, он извлек на свет некий ящичек, и что же оказалось в ящичке, как не бейсбольная бита, перчатка ловца и бейсбольный мяч, и было очень странно обнаружить такие родные для нас предметы так далеко от дома, тем более что на бите стояло имя Бейба Рута.

– Вы знаете, что это за вещи? – спросил мальчишка у Джо-джо. – Они из Америки, мне их прислал один из наших подданных, когда ездил туда, но никто здесь не знает, для чего они.

– Знаю ли я о них? – сказал Джо-джо, очень нежно поглаживая их. – Он спрашивает меня, знаю ли я о них. Как же иначе, – сказал он, – в свое время я был самым известным ударником в вестсайдском блюзе в моем дорогом Чикаго.

Ну, у ребенка терпения никогда не бывает, ему вынь да положь, покажи, как обращаются с бейсбольным инвентарем, поэтому Чижик Чизкейк, утверждавший, что когда-то был звездным кетчером в команде «Вайн-стрит» еще в Филадельфии, надел щиток и маску, и Джо-джо взял биту, положил на пол диванную подушечку в качестве домашней базы и велел мне подавать ему мяч. Уже много лет я не играл в бейсбол, хотя в свое время я был неплохим питчером для любительской игры в Филадельфии и, возможно, вступил бы в клуб «Окленд Атлетикс», если бы у меня не было других дел.

Поэтому я скинул пальто и встал в дальнем конце комнаты, Джо-джо приготовился у пластины, а Чижик Чизкейк позади нее. И по тому, как он стоял, я видел, что Джо-джо не сладит с крученой подачей, поэтому я встал в хороший виндап и зафинделил бросок с отклонением, но, конечно, рука у меня уже не та, что была, и мяч не прошел вопреки ожиданиям, и Джо-джо отбил мяч в высокое окно на, должно быть, правильное поле, если бы комната была на ширину Шайб-парка.

Ну, Джо-джо начал бег, будто к первой базе, но, конечно, пространства для бега не хватало, поэтому он чуть не разбил себе лоб об стену, потерял мяч, и игра на этом завершилась, но мальчишка радовался до безумия этим делом, и даже мисс Пибоди рассмеялась, а судя по ее глазам, ей нечасто приходилось смеяться в жизни, при всем при том.

Уже было почти десять, и мисс Пибоди сказала, если кого-нибудь тут найдет, раздобудет нам поесть, и это прозвучало разумно, поэтому я вышел за дверь и приволок связанного верзилу, он уже очнулся и выглядел очень удивленным и довольно возмущенным, и мисс Пибоди что-то ему молвила на непонятном языке. Впоследствии, когда вспоминал, сам поражался, отчего так доверился мисс Пибоди – ничего не мешало ей шепнуть верзиле вызвать полицию, но, может, я поверил ее честным глазам.

В любом случае верзила в форме ушел, потирая кумпол, и вскоре пришел другой дундук, вроде как дворецкий, он тоже ужасно удивился при виде нас, но мисс Пибоди прикрикнула на него, и он стал заносить столики, тарелки, сандвичи, кофе, и то и другое и третье в мгновение ока.

Ну вот, пожалуйста, мы впятером сидели за столом, ели и пили – ну, для чего еще дворецкий – он принес пару бутылок хорошего довоенного шампанского, очень приятного на вкус, хотя Чижик Чизкейк изрядно смутил меня, предлагая мисс Пибоди наскрести побольше этого продукта, и тогда он заработает для нее кучу тугриков от продажи в нашей стране, да и для короля тоже.

Когда дворецкий наполнил бокалы в самый первый раз, мисс Пибоди подняла свой бокал, посмотрела на нас, и, натурально, мы сообразили поднять и наши, и тогда она встала, подняла бокал высоко над головой и провозгласила:

– Джентльмены, за короля!

Ну, я тоже встал, и Джо-джо и Чижик Чизкейк тоже встали со мной, и мы произнесли все вместе:

– За короля!

И затем мы отхлебнули шампанского и снова сели, и мальчишка вовсю смеялся и хлопал в ладоши и как будто думал, до чего же весело, ну, и правда нам было весело, хотя мисс Пибоди не давала ему вина и возмутилась, когда Джо-джо попробовал передать ему бокальчик под столом.

Ну, в конце концов мальчишка вообще не хотел с нами расставаться, особенно с Джо-джо, но мисс Пибоди сказала, сейчас ему положен дневной сон, поэтому мы пообещали еще как-нибудь приехать, взяли шляпы, и попрощались, и оставили его стоять в спальне рядом с мисс Пибоди, и одной рукой мальчишка обнимал ее за талию, и я пожалел, что это не моя рука.

Конечно, мы больше не приезжали, и по факту уехали из той страны в тот же вечер, и сели на первое судно в первом морском порту, до которого добрались, и вернулись в Соединенные Штаты Америки, и больше всех нашему отъезду радовался Поганая харя, потому что пришлось гнать тысячу миль со стволом под ребрами.

Так что (говорит Кит Скорик) теперь ты знаешь, зачем мы ездили в Европу.

Ну, натурально, мне было очень интересно его послушать, особенно когда Кит рассказывал про довоенное шампанское – на мой взгляд, в таких местах открываются большие деловые возможности, если там выйти на нужного человека, но одного Кит не рассказал мне, где в Европе находится эта страна.

– Понимаешь, – сказал Кит, – здесь, в Филадельфии, мы все убежденные республиканцы, и я не хочу республиканскую администрацию нашей страны впутывать в международный скандал. Понимаешь, – сказал он, – когда мы добрались домой, я прочитал в газете маленькое телеграфное сообщение, в котором говорилось, что граф Саро скончался от травм, полученных вследствие несчастного случая у себя дома несколько недель назад.

– И, – сказал Кит, – уверенности нет, но, может, эти травмы нанес Джо-джо, когда вечером в день отъезда заставил Поганую харю подкатить нас к дому эрцгерцога и бросил гранату в окно его спальни.

Былое и думы

Георгий «Гарик» Осипов

Писатель и переводчик, архивист и хроникер винтажной музыки и кинематографа, автор и ведущий музыкально-литературных спектаклей «Школа Кадавров» («Трансильвания беспокоит»), «Бесполезные ископаемые» и др.

Замшевый призрак

О загадочном и анонимном появлении Александра Галича на советском телеэкране

В книге одного, возможно не существующего, прозаика прошлого века смакуется привычка старинных художников оставлять на полотне вместо подписи свой автопортрет. Сказано об этом в одном из тех мест, какие запоминаются с одного раза, однако не поддаются обнаружению, словно их там и не было.

Фильм же можно пересмотреть на широком экране, чтобы убедиться в том, что знакомая фигура тебе не померещилась. Но для этого необходимо знать режиссера в лицо, а далеко не все кинематографисты наделены колоритной внешностью Рязанова или Хичкока.

Помимо этих гигантов, себя обильно демонстрировали маэстро итальянского ужаса Лучо Фульчи и великий архитектор советского телесериала Вячеслав Бровкин.

В любопытнейшей интерпретации набоковского «Отчаяния» Райнер Вернер Фассбиндер (caveat lector) предстает в облике хасида, поглощенного шахматной игрой на фоне бесчинствующих штурмовиков.

Порой создатели картины появляются в ней на мгновение, и опознать их можно только с помощью стоп-кадра, функции рядовому зрителю в былые времена недоступной. Позволить себе такую роскошь могли только представители спецслужб, изучая оперативный материал, снятый скрытой камерой.

Сценаристы и того реже.

Одна из таких мимолетностей и послужила темой данной заметки.

Вали все на замшу!

Звучит по-пижонски, но в этом есть своя логика. В чем я вас попробую убедить ниже. Сам-то я удостоверился в этом сравнительно раньше, однако не спешил делиться своим открытием, полагая, что оно мало будет интересно.

Вали все на замшу…

Современные ретроспективы принято подкреплять дайджестами событий, в том числе из области поп-культуры. В чрезвычайно успешный период Галича-сценариста в эфире, соперничая с новинками «Битлз», царила песенка «Blame it on the Bossa Nova», чье название дикторы «вражеских голосов» переводили как «Вали все на босанову».

Многие деятели советской культуры, покинувшие СССР демонстративно, из фрондерских побуждений, успели познакомиться с западной жизнью не понаслышке, еще будучи вполне благополучными литераторами, режиссерами, музыкантами. В том числе и профессиональный драматург Александр Галич.

Вот как описывает свою french connection он сам:

«Я бывал в Париже довольно много раз. Когда-то в первый раз я попал туда в качестве туриста, советского туриста с группой советских кинематографистов, потом мне довелось бывать здесь трижды. В Париже я бывал, уже когда мы работали над совместным советско-французским фильмом “Третья молодость”, который был посвящен жизни и творчеству замечательного французского танцовщика, ставшего великим русским балетмейстером, Мариуса Петипа».

Байопик Древиля и Менакера занимает достойное место в ряду картин о культурных мостах между царской Россией и Европой в XIX веке. Он смотрится бок о бок с «Чайковским» Игоря Таланкина по сценарию Нагибина, на чьей совести немало щекотливых воспоминаний о Галиче. Но нам этот фильм любопытен не своими художественными достоинствами, а в первую очередь той уникальной крупицей фантастического, чье существование трудно допустить, пока тебя не ткнут в нее, что называется, носом.

«Третья молодость» (или «Ночь прощания») начинается почти так же, как «Бегущая по волнам», – подчеркнуто реалистично. Вечерний Ленинград. Под закадровый голос Василия Ланового афишную тумбу огибают граждане, среди которых выделяется, нет, не выделяется, а просто присутствует импозантный мужчина – высокий лысый брюнет лет пятидесяти. Камео длится считаные (три) секунды, но, как сказано в одной из песен, придуманных этим человеком, «и этого достаточно».

Далее повествование переносится на сто с лишним лет назад. Прием эффектный. Так, в прологе «Операции “Трест”» по платформе Ярославского вокзала наших дней ковыляет раненый красноармеец в буденовке.

Французский вариант названия «Третьей молодости» – «Ночь прощания» – звучит несколько готически, почти как «Симфония ужаса». И три секунды Галича в ее прологе можно обозначить как самую короткий немой киноребус. Полновесный эпизод «Сумеречной зоны» – самый короткий и самый загадочный.

Человек, чей голос в ту пору слушали тысячи, возникает инкогнито, не сказав ни слова. Так же безмолвствует в военной трагикомедии Мотыля «Женя, Женечка и “Катюша”» ее сценарист, иконописный Булат Окуджава.

Известная песня подчас впечатляет сильнее, когда она доносится из-за кадра, иллюстрируя картину словами, не имеющими прямого отношения к происходящему на экране. Запоминаются именно эти слова. Иногда иностранные, как в «“Трех тополях” на Плющихе» (18-я мин. 45-я сек.), когда из транзистора в сельской местности вырывается экспрессия Мирей Матье: Oui je crois, qu’une vie ça commence avec un mot d’amour…

Иногда – наши.

История про «гадов-физиков» заинтриговала меня в «Утолении жажды» (26-я мин. 24-я сек.) по Юрию Трифонову. И там Галич звучал анонимно, из-за двери, к тому же в исполнении неизвестного мне человека, судя по интонации, профессионального актера.

То есть первое, что мог услышать ребенок моего поколения – не фамилию автора слов, а сами слова. Но автора мог и увидеть, не подозревая, кто промелькнул перед ним, как это происходит в эпизоде «Третьей молодости», чью тайну сберегла для нас кинопленка.

Существуют же романсы Вольфрама, Рощина, даже Колчака. Существуют и монологи – Скупого Рыцаря, Фауста, Гамлета, наконец, Хлопуши. В предисловии Галича к песне о стариках и старухах слышится Ипполит Матвеевич Воробьянинов:

«Теперь я расскажу сказку. В своей прошлой жизни я довольно часто бывал в Париже. И вот однажды, приехав из Парижа, я заболел, и меня свезли в кардиологический санаторий… Я был весь пижонский, весь в ЗАМШЕ…»

Вот она – эта парижская «замша»! Ткань не имеет значения…

Примерно так же появляется (31-я мин. 31-я сек.) в одной из оттепельных картин о романтике «строек социализма» легендарный джазовый барабанщик Лаци Олах – внезапно и ниоткуда. Тем не менее это он, и больше мы его нигде не увидим. И флиртует со стюардессой-сиротой в первоклассном триллере «Государственный преступник» посетитель ресторана, похожий на всех сразу.

Символическую роль в этой истории про охоту органов за пособником нацистов играют часы с музыкой. Такие же часы помогают вычислить убийцу в итальянском джалло «Семь нот в темноте», когда, казалось бы, все потеряно. Наше сообщение можно было бы озаглавить «Три секунды в сумраке кинозала».

Следует отметить, что смена света и тьмы в сцене пролога «Третьей молодости» происходит подозрительно быстро, я бы сказал, в ускоренном темпе. Не хватает только полной луны, вызывающей мучительные метаморфозы у пораженных ликантропией персонажей.

Мы не случайно сдвигаем разговор в сторону остросюжетного и даже ужасного. Это не отклонение от темы, а насыщение ее подробностями, которые необходимо зафиксировать.

В третьей серии самой знаменитой экранизации его подвигов Фантомас орудует на берегах озера Лох-Несс, где, как известно, находилась резиденция чернокнижника Кроули, недавно выгоревшая дотла.

Главный «Галич» в зарубежном кино – это, конечно, лорд Мак-Решли из третьей серии «Фантомаса», один из трех персонажей, озвученных в одном фильме виртуозом советского дубляжа Владимиром Дружниковым. Как будто он успел сняться в этой роли, работая во Франции над байопиком Мариуса Петипа.

Кстати, французский актер Жан-Роже Коссимон был превосходным шансонье-фразировщиком. К тому же с Галичем они одногодки. Не просто «приличным», а я бы сказал, виртуозным. И запел он в полную силу после сорока, так же как Галич и Серж Реджани.

В одно время со скандальным фестивалем в Академгородке Новосибирска французские куплеты про Фантомаса были весьма остроумно переделаны на советский лад кем-то из наших бардов вполне в духе Галича. На довольно непростую мелодию их перед самой войной положил гениальный Курт Вайль. Несмотря на быстрое снятие картины с экранов, песенка про лысого монстра продолжала звучать в упрощенном виде (на «блатных» аккордах) довольно долго. Печальна судьба одного из ее создателей. Близкий к сюрреалистам поэт Робер Деснос погиб в нацистском лагере смерти.

В детективе Росса Макдональда «Полосатый катафалк» ключевой уликой служит пуговица с дорогого пальто из твида. Возможно, при слове «замша» в подводке к балладе о стариках и старухах в чьей-то памяти иррациональным образом маячит фирменная вещь из этого некогда дефицитного материала, символ выездного статуса ее обладателя. Возможно, и нет.

И еще одна вещь, о которой я должен сказать в качестве «бонуса».

Это загадочное и анонимное появление Галича на советском телеэкране в первую годовщину его загадочной гибели. Просматривая программу передач, я с изумлением обнаружил в ней фильм «Вас вызывает Таймыр», запоздалую и странную экранизацию некогда популярной пьесы, написанной Галичем еще при Сталине. Сотрудники Центрального телевидения не могли этого не знать. Списки опальных авторов имелись даже в районных библиотеках. В этой неслучайной случайности мне померещился символический жест могущественного покровителя.

В отличие от сатирической «Жалобной книги», снятой Рязановым по сценарию Галича на излете оттепели, «Таймыр» – довольно безобидная лирическая комедия. Единственная фраза, которая в ней звучит двусмысленно, – это жутковатое (28-я мин. 30-я сек.) «пятно на весь этаж».

Основные надежды я возлагал на радио «Свобода», заранее зарядив фирменную кассету в портативный Panasonic. Но и там вместо сатирических гротесков сквозь глушение доносилось скорбное «Мы похоронены где-то под Нарвой, под Нарвой и еще раз под Нарвой».

Главным паранормальным явлением того декабрьского вечера стала «тень отца Галича», частично подтвердившая верность одного из его «скромных пророчеств» – «и мой глуховатый голос войдет в незнакомый дом». Только вместо голоса просочилось что-то абстрактное и зыбкое, и от этого еще более насыщенное беспокойным присутствием, которое порой сильнее всего ощущается в самых тихих омутах, в конвенциональных вещах будущих нонконформистов, которые было принято с азартом прочесывать в поисках скрытой крамолы.

В ту пору меня в равной степени интересовало абсолютно все, что связано с Галичем, скажем так, не идейно, а интонационно, нелинейноассоциативно.

Совсем «слабых» песен у него, так же как у Синатры с Азнавуром, попросту не было и не могло быть.

Такая вот микроскопическая манифестация, пускай крохотная, но «победа поэта», чья биография изучена, казалось бы, досконально. «Победа поэта», помнится, так назывался посвященный Галичу пафосный панегирик Василия Бетаки, ныне забытого переводчика поэзии Эдгара По…

Игорь Дуардович

Литературовед, литературный критик, журналист и эссеист. Директор редакции журнала «Вопросы литературы». Родился в 1989 году. В 2013–2019 годах работал в журнале «Новая Юность», где был ответственным секретарем и одновременно заведовал поэтическим отделом. Член Союза журналистов России. Стипендиат Министерства культуры РФ (2014, 2015). Биограф и исследователь творчества Юрия Домбровского.

Из закрытого архива: две автобиографии

Получив разрешение у вдовы писателя Клары Файзулаевны Турумовой[10], когда она была еще жива, на доступ к закрытому личному делу Юрия Осиповича, хранящемуся в РГАЛИ, я, конечно же, ожидал найти там массу интересного и не ошибся, обнаружив одну из неизвестных автобиографий[11]. Еще одна автобиография находилась в открытом фонде там же – в РГАЛИ[12]. Вдова хотела опубликовать ее сама в готовящемся сборнике документов и писем, но не успела. В итоге обе автобиографии вы сегодня прочтете и сравните впервые. Они очень мне пригодились для книги о жизни Юрия Осиповича, пока еще находящейся в работе.

Первая автобиография – самая подробная и самая любопытная из всех, что я видел за годы моих «домбровских» исследований. В ней не поставлена дата, однако время узнать не так трудно. Примерно его можно установить, опираясь на содержание, и сделать вывод, что публикуемая рукопись относится к раннему, еще алма-атинскому, периоду жизни и творчества. Она была подготовлена 49-летним писателем, то есть самое позднее – в конце 1948 года. О том, что это именно 1948-й, говорит еще и особый сиреневый цвет чернил – дополнительный факт, помогающий уточнить время. Дело в том, что эти же чернила писатель использовал при заполнении личной карточки, хранящейся в закрытом деле. Автобиография, судя по всему, прилагалась к карточке, на которой есть дата: 19 сентября 1948 года. Таким образом, это было накануне четвертого ареста (произойдет в марте 1949-го).

О времени второй автобиографии думать не нужно, там мы находим число, месяц и год: это поздний московский период, время, когда уже был издан роман «Хранитель древностей» и шла работа над его продолжением – «Факультетом ненужных вещей». Эта автобиография появилась на двадцать лет позже. Домбровский написал ее специально для ЦГАЛИ (ныне РГАЛИ) в 1969 году, когда передавал часть рукописей на хранение.

Удивительно, как много внимания в автобиографиях уделено детству и семье – в обоих случаях более половины от всего рассказа. По свидетельству современников, писатель не любил вспоминать о ранних годах, особенно о матери. Во второй автобиографии он заявляет прямо: «Что писать о детстве? Не люблю я его». Однако в конце сороковых он не любил его как будто бы меньше: «…и все-таки годы эти были богаты и памятны хорошим», писал Юрий Осипович в первой автобиографии. На самом деле и вспоминал, и писал, и не только в автобиографиях, но и, например, в романе «Рождение мыши»[13].

Но как много мы не знали о той жизни Домбровского: о родителях, о взрослении и о первом соприкосновении с искусством – о первых художественных впечатлениях, полученных еще ребенком, о литературных кумирах и вкусах того времени, об очень тяжелых и страшных послереволюционных годах и так далее. Открылись в том числе и совершенно неожиданные сведения, такие как революционная деятельность отца, который, оказывается, не просто был эсером, но и террористку Спиридонову от тюрьмы спасал и в ссылке побывал. В общем, как мог, боролся за светлое будущее еще нерожденного сына! Информация эта столь неожиданная, что вызывает подозрения, не вымысел ли? Далила Портнова, племянница Домбровского, которую растила бабушка, то есть мать Юрия Осиповича, – единственная среди мемуаристов, кто в деталях рассказал о его ранних годах и о семье, но даже она ничего не писала об этом[14].

* * *

Учитывая великое множество пробелов, не удивительно, сколько ошибок и в статьях о Домбровском, и в его кратких биографиях, составленных издателями.

Недавно мне пришлось консультировать сотрудников Музея ГУЛАГа, готовящих сборник стихов и рассказов, куда как раз была включена одна такая краткая биография, составитель которой, А. В. Морозов, не только не видел свои старые ошибки (об этом ниже), но и не хотел их видеть, несмотря на уже существующие исследования, напечатанные со всеми необходимыми ссылками на источники (работа, проделанная вашим покорным слугой за последние пять-шесть лет).

Эти ошибки были допущены еще в первой краткой биографии (подготовленной при участии вдовы) в книге стихов Домбровского «Поэт и Муза», вышедшей в 2019 году[15], о чем я упоминал вскользь в статье в «Вопросах литературы»[16].

Так, у Морозова:

1) Домбровский окончил вуз в 1928 году. Сегодня мы знаем, что в этом году он был отчислен[17];

2) он учился в вузе при вузе: «Высшие государственные литературные курсы (ВГЛК. – И. Д.) в Москве при Высшем литературно-художественном институте, организованном В. Я. Брюсовым (ВЛХИ. – И. Д.)». Однако ВГЛК как раз пришли на смену прекратившему существовать ВЛХИ[18];

3) он поступает в ЦЕТЕТИС (нынешний ГИТИС) в 1929 году. Нет, это было в 1931-м;

4) он был арестован и сослан в 1932 году. Не сослан, а выслан (административная высылка, как известно, существенно отличается от ссылки, более сурового наказания)[19];

5) он работает в Центральном музее Казахстана начиная с 1933 года, прямо как в романе «Хранитель древностей», – однако по документам он был принят на работу в музей в 1938 году[20];

6) второй раз был арестован в 1936 году; на самом деле – в 1935-м[21];

7) на Колыму попадает в 1939 году; на самом деле – в конце 1940-го[22];

8) освободившись из лагеря в 1955 году, он якобы настолько здоров и полон сил, что сразу начинает разъезжать по литературным делам между Алма-Атой и Москвой. В действительности он вернулся в Москву, в квартиру матери, затем в течение еще года лечился и начинал жить заново: болел, занимался реабилитацией, возвращением рукописей и восстановлением в Союзе писателей[23];

9) в 1956 году он полностью реабилитирован. На самом деле это случится аж в 1991-м (приговор по первому делу 1932 года будет отменен уже после смерти писателя, годы спустя)[24];

10) получает комнату от Союза писателей в 1958 году. Нет, это было в 1957-м;

11) 12 ноября 1961 года умирает его мать. Нет, это было 17 ноября[25];

12) роман «Хранитель древностей» начат в 1961 году. На самом деле в конце 1950-х (речь о романе, например, идет в одном из писем А. Жовтису, датированном маем 1958 года)[26];

13) договор на роман «Факультет ненужных вещей», продолжение «Хранителя древностей», заключен в 1964 году, сразу после публикации «Хранителя». Нет, договор был подписан в 1966-м;

14) нападение в автобусе 9 ноября 1976 года на самом деле произошло в 1977-м[27].

Вот некоторые ошибки из первой краткой биографии 2019 года, многие из которых могли бы повториться и в новой книге, если бы не усилия сотрудников Музея ГУЛАГа. Но, кроме ошибок, у А. В. Морозова отсутствовали и некоторые важные факты биографии писателя.

Например, не было никакой информации: о болезни Домбровского – эпилепсии; об обучении на Центральных курсах издательских корректоров ОГИЗ РСФСР; о первой гражданской жене Галине Николаевне Жиляевой-Шуевой, как и о других женщинах, с которыми у Юрия Осиповича были отношения, иногда параллельные, в том числе и довольно длительные (от двух-трех до шести-восьми лет), – других женщин можно назвать не меньше десяти; о том, что роман «Хранитель древностей» он писал во время совместной жизни с Марией (Мусей) Сергеевной Желтовой, буфетчицей ЦДЛ, что показывает переписка с друзьями; о том, что совместная жизнь с К. Турумовой началась лишь семь лет спустя после знакомства (лето 1960 года), примерно в начале 1968 года, а до этого времени она жила и работала в Алма-Ате; о его заслугах в деле кино – других сценариях к фильмам (а не только к «Шествию золотых зверей»[28]); а также о прочих драмах и перипетиях, которыми была насыщена биография писателя.

Исправлять ошибки и заполнять пустоты за А. В. Морозовым Музей ГУЛАГа хотел поручить мне, но я отказался по понятной причине: это чужая работа. И все-таки некоторые правки по вторичной просьбе Музея были сделаны по телефону: учитывая 115-летие писателя, которое празднуется в этом году, я не мог совсем не помочь.

При этом сотрудникам музея все равно пришлось дополнительно провести самостоятельную работу в архиве – за А. В. Морозова, – лишь для того, чтобы доказать ему некоторые уже однажды открытые и подтвержденные факты.

Отдельного разговора достойна часть краткой биографии, не связанная с жизнью писателя, но отражающая период деятельности вдовы по сохранению и увековечению памяти мужа. Все-таки биография – это биография, а если уж она краткая, то тем более должна заканчиваться смертью человека. Все, что было после, – для персональных мемуаров, послесловий, комментариев и прочих биографий, будь то биографии вдов или детей, и не важно, насколько они остались неравнодушными к посмертной судьбе своих выдающихся родственников: это их жизнь, их отдельная жизнь после смерти любимых, да, очень непростая и такая непримиримая, героическая и подвижническая, но все-таки это их жизнь, их судьба.

Я рассказал об этом случае, чтобы показать, какая она сложная и животрепещущая – проблема изучения и реконструкции биографии Домбровского. Об остальном – в комментариях и в рассказах самого Юрия Осиповича о себе и о прожитом.

Автобиография 1[29]

Мать моя к моменту моего рожденья была учительницей, отец адвокатом[30]. У отца в прошлом было участие в студенческой демонстрации, потом арест, потом ссылка. Впрочем кажется арестовали его не за демонстрацию, а – за попытку освободить на станции «Зима» М. Спиридонову[31]. Ссылку он отбывал в Якутске и был амнистирован: его мачеха приехала в Петербург, нашла какой-то комитет Марии Федоровны[32] и вымолила ему прощение. Так по крайней мере вспоминается мне из рассказов бабушки.

Первая страница автобиографии 1948 года из закрытого архива в РГАЛИ

Домбровские Иосиф Витальевич, Лидия Алексеевна и их сын Юрий. 1913 год, Москва. Фото В. Иванова. Из семейного архива Д. Ц. Портновой, племянницы писателя

Отец окончил Московский университет и стал адвокатом; однако, видимо, от революционных кругов не отошел и первое мое воспоминание в жизни такое: мать подводит меня к кровати со сбитым красным одеялом и говорит: «Сегодня пришли и увели отца». Выпустили его через несколько дней, и дело окончилось ничем, но брали его до 1917 года еще несколько раз.

Мать моя имеет куда более простую биографию. Она была учительницей в старших классах гимназии; ее лишили места за то, что она вышла замуж за отца. Этого я, конечно, не помню. Жили мы в Москве около Сухаревой башни. После революции отец работал в Петербурге в ЧК. Кем он был там, не знаю, но помню хорошо, что расследовалось тогда дело царских министров – отец

Из револьвера, спрятанного в муфте, она застрелила советника тамбовского губернатора и черносотенца Гавриила Лужевского, отличившегося жестоким подавлением крестьянских восстаний в Тамбовской губернии. Советник был смертельно ранен пятью выстрелами. Спиридонову сначала приговорили к повешению, но затем заменили казнь на бессрочную каторгу. По словам Домбровского, его отец пытался освободить революционерку на станции Зима, в связи с чем вспоминаются слова Эренбурга из книги «Люди, годы, жизнь», писавшего об особой романтике эсеров и вспоминавшего те же годы: «…я был занят одним – сравнивал программы эсдеков и эсеров. За последних была романтика: боевые дружины, террор, роль личности. Но мне они казались чересчур романтичными…» В будущем станцию Зима и одноименный городок воспоет поэт Е. Евтушенко, проведший здесь часть детства: «Зима – солидный град районный, а никакое не село». Однако в то время, когда Иосиф Витальевич, отец Домбровского, попытался совершить свой подвиг, это, конечно, еще было село, расположенное не слишком далеко от Иркутска, его родного города. написал записки, но куда они девались, не знаю[33]. Помню отчетливо, как он читал вслух страницы о допросе Штюрмера[34]. Затем отец стал болеть – у него открылся рак дыхательных путей – работа юриста стала ему не под силу, – он перешел в систему Потребсоюза (это была мечта всей его жизни – кооперация). Родители матери жили в Самаре, к тому времени уже освобожденной от чехов – туда и послали отца, – видимо, мать желала отсидеться от голода. Отец умер в первый же год[35].

Мать поступила работать в университет – она читала все биологические дисциплины – преподавателей не было, ее ценили. Годы эти: 1919, 1920, 1921, 1922 были страшные и голодные. Помню, мать получила командировку и уехала в Москву, и мы остались ее ждать – она должна была устроить перевод в Москву. В Самаре царил страшный голод, паек давали академический, но нас было чуть ли не шесть человек, и когда мать приехала, я уже так лежал, что не мог и вставать. При мне говорила, что я умру, и обсуждала, когда же, – а я слушал это совершенно равнодушно, ибо мне было только 10 лет, и я совсем не хорошо понимал, что такое смерть и почему надо хвататься за жизнь. Потом приехала мать – все сразу переменилось, да и продовольственное положение в стране стало много легче, я встал на ноги, но от последствий этого страшного 1921 года избавиться никогда не мог[36]. До этого я был полный румяный мальчишка – после стал худ, бледен, совершенно лишен способности поправляться и обретать румянец.

В 1922 году мы уехали в Москву[37]. Я писал о голоде и о той страшной духовной анестезии, которая владела мной во время моей болезни, и все-таки годы эти были богаты и памятны хорошим. Летом жили мы на Волге в огромном яблочном саду – помню купания, ловлю селедок, которых можно было хватать чуть живых просто руками, покинутые дачи, где мы, мальчишки, были полными хозяевами и яблоки, яблоки, яблоки[38].

К тому же времени относятся мои первые художественные впечатления – около нас был детский дом с каким-то артистическим уклоном и там иногда устраивались вечера. Помню постановку «Скупого рыцаря» и «Три смерти» Майкова. До сих пор это мои любимые произведения. Видел я еще одну странную пьесу в стихах – из жизни древних тевтонов – там были рыцари в рогатых шлемах и римляне. Помню страшное гнетущее впечатление, которое она на меня произвела. Его я пережил еще только один раз, – когда в картине «Ледового побоища»[39] псы-рыцари режут детей, – что-то бессмысленное, жестокое, какой-то мир иных моральных закономерностей, невозможных для меня, ребенка. Что это было? Мне почему-то кажется, что это стихотворная драма Гумилева, хотя я и не читал ее никогда.

Бывшее здание НКВД-МГБ в г. Алматы

Домбровский в Алма-Ате во время высылки. 1935 год

Хотел писать и мучился своей бездарностью. Больше всего любил Демьяна Бедного[40].

В Москве учился в бывшей школе Хвостова[41]. Учился плохо, ибо был органически неспособен к точным наукам. Школой не интересовался, ибо мечтал быть актером, учил наизусть стихи и прозу – от этого память на тексты у меня и сейчас хорошая. Напарницей моей была одна известная впоследствии по кино в его немой период актриса. Готовились мы вместе. Она скоро попала на экран и стала лет на пять модной красавицей. Я так запустил занятия, что вылетел из седьмого класса[42].

После года блужданий поступил на Высшие государственные литературные курсы. Там учился до 1931 года, когда их ликвидировали[43]. Учился хорошо, но мучился своей бездарностью, входил в литгруппу «Кузница»[44] и писал стихи. Они были настолько плохи, что я не помню из них ни одной строки, подражал Антокольскому, любил Пастернака за его возвышенность и непонятность, за вящую темноту и выспренность, и только лет через семь догадался, что «король-то голый» и что писатель только тогда имеет право на существование, когда уясняет другим неясное, а не превращает ясное в шараду. Наверно потому, что не понимал этого тогда, я и был бесплоден и безъязычен. Антокольского зато (раннего) люблю и сейчас[45].

Со мной учились: Гусев, Фин (Хальфин), Дм. Борисов, Аврущенко[46] и другие. Почему-то самым талантливым я считал Борисова и мне до сих пор обидно, что из него ничего не вышло[47]. Этот период самый богатый впечатлениями в моей жизни. Спасая тонущую девицу, я прыгнул с мостков в шубе в Москва-реку, простудился и схватил верхушечный процесс в легких. Это сильно помешало моей учебе, но кончил я хорошо.

В 1932 году поступил в ГИТИС[48] на театроведческое отделение и открыл для себя Шекспира, а Шекспир открыл для меня заново и искусство, и литературу, и, наконец, то, что и я смогу стать писателем. Из литературных влияний это самое прочное в моей жизни, и самое подымающее. К сожалению, я и до сих пор смог по-настоящему прочитать и уяснить себе, то есть ассимилировать только очень небольшую часть его. Возвращаюсь к нему постоянно и постоянно уношу все новое и новое. Читаю теперь семинар по Шекспиру[49].

В 1934 году[50] был замешан в глупейшую, но скверную студенческую историю: мои пьяные товарищи побили стекла в одной квартире и сорвали флаг – я его не рвал, но пьяная компания пришла ко мне в дом и там флаг оставила[51]. Он валялся на виду, и я об нем не думал, ибо все понимал как простое хулиганство. Флаг сорвал Лавров[52], он же и заявил на меня – я был выслан на три года в Алма-Ату[53]. Здесь я сразу же стал директором школы, сначала одной, потом другой, затем стал преподавать литературу.

Домбровский после возвращения из сибирского лагеря. 1955 год. Фото Д. Ц. Портновой

«Смуглая леди». Издательство «Советский писатель», 1969 год

В 1938 году[54] написал роман (очень и очень посредственный), который тем не менее расхвалили и выпустили в двух изданиях. Единственно ценное в нем – это материалы о юности Державина. Роман очень нравился, но причины этого мне плохо понятны.

Работал в Музее Казахстана старшим научным сотрудником[55]. Провел одну экспедицию и сделал большие и важные раскопки в районе Алма-Аты[56].

В 1939 году был арестован исключительно за связь со Степаном Медведевым, который был в то время редактором газеты «Турксиб». Медведеву дали 25 лет, мне 8 лет по Особому совещанию. В 1941 году Медведев, оставшийся на материке, был освобожден, восстановлен в Партии; ныне он ответственный секретарь «Вестника Академии наук Казахской ССР»[57].

В 1944 году по постановлению пленума Верховного суда был освобожден и вывезен с Колымы и я. Меня доставили на прежнее место жительства в Алма-Ате[58]. В 1945 году после моего выхода из госпиталя я по предложению УК КП(б)К, сделанному председателю Союза писателей Муканову[59] был восстановлен в Союзе[60].

После освобождения в дороге заболел, и как меня доставили в Алма-Ату, плохо помню, все болезни навалились на меня сразу, и я таким образом перенес: тиф брюшной, сыпной, после сыпного пневмонию, затем воспаление мозга. Жил под камфарой. Окончилось все выздоровлением и эпилепсией, которая отняла у меня ноги.

«Хранитель древностей». Издательство «Советская Россия», 1966 год

Собор из романа «Хранитель древностей»

Год лежал на постели на спине, почти недвижим. За это время в светлые промежутки написал свой большой антифашистский роман «Обезьяна приходит за своим черепом». Три года он лежал без движения и только случайно попал в Москву, где сразу был принят обновленной «Звездой» и «Московским рабочим»[61].

Во время другого приступа написал повесть о Шекспире «Смуглая леди». С 1944 года и считаю начало своей работы.

Сейчас работаю над вторым большим романом о советской науке и о Западе, о советском гуманизме и советской демократии как единственной движущей силе истории. Хочу кончить его хотя бы вчерне весной 1949 года, но вряд ли выдержу этот срок[62]. Преподаю историю театра, перевел три вещи Муканова[63].

Вот и все.

Автобиография 2

Писать о себе трудно всякому, мне особенно. Причины понятны.

Прожито уже немало, а, собственно говоря, рассказать нечего, вся моя жизнь умещается в несколько дат и строчек. Родился в Москве, 1909 год, 29 апреля[64], в семье адвоката и учительницы. Детство провел на Сретенке. Там в Костянском переулке и до сих пор стоит, как и стоял, большой пятиэтажный дом № 14. Вот там на пятом этаже в квартире 24 я и вырос. Только тогда переулок этот назывался Стрелецким.

Что писать о детстве? Не люблю я его. Семья интеллигентская и интеллигентная, левая (отец был в свое время даже на поселении), мать преподает естествознание и увлекается Игорем Северяниным. Я умный ребенок. На рождение мне дарят «Сказки феи»[65] Бальмонта. У меня много книг, а читать я не умею. Выучился поздно, лет в 9, то есть в 1918 году. От той поры сохранилось воспоминание о ночных обысках, облавах, стрельбе на улицах. Выходить нельзя, свет в окнах зажигать нельзя, стреляют. Переселились в переднюю.

В 1919 году летом уезжаем в Самару. (У меня через все мои злоключения прошел такой документ: «Настоящим Всероссийский Центрсоюз потребительских обществ (Центросоюз) удостоверяет, что Иосиф Витальевич Домбровский состоит сотрудником орг. отдела сего союза и командируется в г. Самару на постоянную службу. С И. В. Домбровским едут члены его семьи – жена 34 лет, Домбровский Юрий – 9 лет, Домбровская Наталья-Евдокия[66] – 1 г., А. П. Прокофьева, тетка – 52 лет. Выдан этот документ 11 августа 1919 г.».

В Самаре отец умер, матери, которая работала в университете, удалось выхлопотать командировку в Москву. Она уехала, оставив меня с бабушкой и «теткой» Анастасией Прокофьевной Прокофьевой – не теткой, а нянькой, выходившей меня с годичного возраста. Это была горбатая неграмотная старуха и подлинно великая женщина. Никому я больше не обязан в жизни, чем ей, и никогда не видел такое совершенное бескорыстное добро! Мать в командировке была все лето, все страшное голодное лето 1921 года. Когда она приехала, я уже не мог вставать с постели. Осенью 1922 года мы выехали в Москву. Поселились в Мертвом переулке, что на Пречистенке (д. 14, кв. 5). Здесь кончилось мое детство и началась юность. Нехорошая, неспокойная, голодная юность. Мать вышла замуж за профессора Н. Ф. Слудского[67], с которым я очень скоро сумел установить прямо-таки враждебные отношения…[68]

Совершенно непонятно, как и чем я жил, но все-таки сумел в 1926 году поступить на Высшие государственные литературные курсы (ВГЛК), а затем и в ГИТИС. Проучился до 1932 года, когда был арестован по доносу поэта Леонида Лаврова. Позже он посадил и Смелякова. Это был подлинно талантливый и по-настоящему несчастный человек. Настоящий человек из подполья (он и жил в подвале). Я ему отпускаю все его грехи, но с него моя жизнь пошла уже по совсем иной линии. Я арестовывался в 1936-м[69], в 1939-м, в 1949 году – всегда по ложным обвинениям (у меня три реабилитации[70]). Был на Колыме, в Тайшете (Озерлаг), в бухте Находка, в Среднебельском лагере. Дважды переплыл Лаперузский залив[71]. В промежутках между этим жил в Алма-Ате – сначала работал директором школы, потом в музее (этот период описан мной в романе «Хранитель древностей»). Писать начал с годов учебы, но писал стихи – и очень плохие и отвлеченные; первую книгу – прозу – выпустил в Алма-Ате. Это роман «Державин»[72]. КИХЛ (Казахское издательство художественной литературы), 1939 год, тираж 5000 экземпляров. Одолел всего I часть романа. История молодого Державина, его участие в подавлении Пугачевщины, юность бравого офицера-карателя. Следующий роман был напечатан в «Новом мире» в 1964 году. В 1966 году он вышел в США, в Токио, в Париже, Милане, Софии, Бухаресте, Варшаве, Праге. Сейчас у меня на столе лежит верстка четвертой книги «Смуглая леди». Три повести о Шекспире. Книга небольшая, но писал я ее свыше четверти века. Она не выходит в связи с тем, что я – так называемый «подписант», то есть подписался под письмом в ЦК, прося вмешаться в дело Гинзбурга[73]. Работаю уже второй год[74] над продолжением «Хранителя древностей» – пишу книгу о праве «Факультет ненужных вещей». Проработаю еще года два (I книга кончена)[75]. Вот, кажется, все самое интересное, что могу сообщить о себе. Остальное, пожалуй, лежит за пределами литературы и времени.

12/II 69 г.

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Данте, Шекспир и Кафка одобряют: книжные новинки

САША СТЕПАНОВА, «НЕ ГОВОРИ МАМЕ» (POPCORN BOOKS)

Когда молодого человека Майи убивают, она узнает, что он был убийцей или, как сам писал в дневниках, «санитаром», который чистил мир от «биомусора»: бездомных и просто тех, кого считал «нечистыми». Отец и мать Майи мертвы, а потому она переезжает к тете в небольшой город, меняет фамилию и думает, что все закончится, однако призраки прошлого преследуют ее. Майя запускает подкаст, чтобы разобраться и в себе, и в мотивациях мертвого молодого человека. Но вокруг творится черт знает что: «эхо» отца и его знакомых дает о себе знать, местные подростки носят странные клички и явно играют в какую-то сложную и мрачную иерархическую игру, а еще ходят на старое капище на железнодорожных путях – оно, некогда бывшее жертвенником, якобы исполняет желания. Вот и выходит, что, выражаясь словами самой Майи, она пыталась убежать от своей истории – но на самом деле привезла ее с собой.

Саша Степнова – амбассадор нового витка молодежной (и подростковой) прозы: остросоциальной, серьезной, мрачной, местами по-настоящему пугающей, но столь необходимой. Героиня переиздания «Не говори маме» постоянно оказывается в стрессовых ситуациях – так, что каждая ее клетка пропиталась ощущением тревоги. В чужих словах Майя слышит фантомные слова молодого человека, который пришел за ней, а в песнях – призывы к убийству. Сквозь весь текст звучит своего рода фоновая тревожная музыка, параноидальное состояние на грани срыва, которое лишь обостряется мрачной карнавальностью, – местные подростки, как замечает героиня, будто заигрались в «Страдающее Средневековье». Один зовет себя королем, другой – шутом, ему нравится «запах Майи», да и вообще он говорит что-то об андрогинах. Такой темный абсурд, достойный, казалось бы, театральных постановок в духе Кафки, проникает в жизнь Майи и не оставляет ей ничего иного, как пытаться понять себя. А заодно разобраться со всем происходящим.

Утверждать, что в «Не говори маме» есть детективная линия, не совсем корректно: с одной стороны, героиня действительно постепенно восстанавливает цепочку событий, которые привели к гибели ее отца и убийству молодого человека, с другой же – это не ядро романа. Скорее спасательный круг для читателя, не дающий утонуть в мрачных психологических состояниях Майи, еще более мрачных дневниковых записях ее молодого человека и интертекстуальности, которой в тексте достаточно: от Властелина колец до песен-предсказаний. «Не говори маме» – это своего рода «Каролина» Нила Геймана, только с куда большим уклоном в социальную проблематику. И, конечно же, это такой концентрированный тру-крайм, с которого, однако, сброшена мантия привлекательности. Одно дело – слушать подкасты, другое – видеть и чувствовать, как твоя жизнь погружается в непроглядную пучину маньячества, чудачества и горя. Перед девятым психологическим валом нужно найти точку опоры. Майя и находит – в подкасте и некоторых людях. Не все здесь – пропащие.

«От духоты начинает болеть голова. Все чаще кажется, что я напрасно взялась за подкаст о Марте и всех этих людях. Его уже нет. Даже могилы не осталось – кремировали тайно, боялись, что информация о дате и месте похорон попадет в СМИ и церемонию сорвут или сделают что-нибудь похуже.

Мне написала Алина, сводная сестра Марта. Раньше я никогда с ней не общалась, знала только, что она есть. Мы встретились в центре буквально на полчаса: она сказала, что я могу прийти на кремацию, но, если решу иначе, никто не осудит. Еще сказала, что всегда чувствовала в Марте что-то такое. Что он способен убить человека. И не удивилась, когда все выяснилось. Наверное, рассуждала она спокойно, ему отомстили. Кто-то из родственников этих бездомных – у бездомных ведь обычно есть родственники, ты это знаешь? Необязательно никто их не любит. “Мне совсем его не жаль. Если бы его не убили, ты бы и дальше думала, что он нормальный. Может, замуж бы за него вышла”».

МАРИЯ ВОРОБЬИ, «ВЕРБЫ ВАВИЛОНА» («ПОЛЫНЬ»)

Дебютный роман Марии Воробьи – это бережная реконструкция древнего Вавилона, состоящая, с одной стороны, из мифов и легенд об этом городе (в основном почерпнутых из христианского канона), с другой – из исторической фактуры. История о жрице Шемхет, которая служит богине смерти и не может дать волю любви из-за данного когда-то обета, во-первых, на деле оказывается глобальным нарративом о гибели цивилизации (читатель видит Вавилон в годы заката) и судьбе что «маленьких людей», что сильных мира всего в эти непростые времена. Во-вторых, это прекрасная стилизация под канон шумеро-аккадской литературы – Мария Воробьи использует и характерные метафоры, и необходимою ритмику, и специфический для этой культуры образный ряд.

Динамичный, но не прогруженный экшеном; распевный, но не тягомотный; серьезный, но не скучный, – такими словами лучше всего описать читательское ощущение от «Верб Вавилона». Это один из тех романов, который не только увлекает и поражает в процессе чтения, но и оставляет долгое, неуловимое послевкусие, этакие шкварки от текста. Самое интересное – разобраться, какие именно они на вкус; понять, каким мерилом все же оценивать всех персонажей: от реальных исторических персон, наподобие царя Валтасара, до выдуманных героев. Перед читателем оказывается грамотный исторический роман с магическими элементами (ожившими мертвецами, богами, демонами) – они, однако, лишь инструмент, с помощью которого Мария Воробьи воссоздает мифологическое мышление древнего человека.

«За окном был Вавилон – золотым стоял в утреннем свете. Чем ближе они подъезжали к дворцу, тем медленнее двигалась их повозка, тем больше становилось на улице людей. Кого тут только не было! Вавилоняне, евреи, лидийцы, скифы, персы, ассирийцы. Народы, которые шли к исчезновению, и народы, которые только народились. Вавилон мог переварить всех. Он был мировая утроба.

Город высоких стен, город городов, город расписных, высоких храмов, в которых спали статуи богов. Раз в год они просыпались, смотрели глазами из драгоценных камней, ехали на повозках, плыли на ладьях по холодной глади Евфрата: и простые люди видели их. В такие дни дым воскурений окутывал город.

Все это с рождения видела Шемхет.

Все это она любила».

ДЕНИС НИКОЛАЕВ, «ФЛИССА И МУРЧЕЛЛО. ТАЙНА МИРА СНОВИДЕНИЙ» («ИД МЕЩЕРЯКОВА»)

Девочка Флисса выходит из музея и теряет в толпе маму! А потом оказывается в странном отеле тетушки Уют и дядюшки Сна, где также живут их волшебные коты-помощники. Это необычное место. Сюда попадают души умерших, чтобы поспать, забыть прошлую жизнь и переродиться. Но живая девочка – нонсенс! Пытаясь понять, как Флисса попала к ним в отель и куда делась ее мама, дядюшка и тетушка выясняют, что все это – проделки отвратительного Магистра Кошмара. Ничего не поделать: нужно созывать котов и всех спасать!

Литературный дебют радиоведущего Дениса Николаева – это добрая волшебная сказка, которая, конечно, сложнее, чем кажется. За основу автор берет архетипический образ условного «чистилища», который перерабатывает в более игровых и повседневных реалиях; однако то, что сокрыто за отелем дядюшки и тетушки, понятно и взрослым, и детям. «Флисса и Мурчелло. Тайна мира сновидений» – роман, построенный на контрасте доброго и злого, светлого и темного: все образы здесь яркие, понятные и очевидные просто потому, что и они – своего рода архетипы. Динамичная, наполненная погонями и сражениями, эта история, однако, остается очень нежной и уютной и напоминает, пожалуй, одно из одеял, которые собиралась сшить тетушка Уют. Денис Николаев дарит всем родителям отличный повод познакомить ребенка со сложными религиозно-философскими концепциями, но делает это без морализаторства, просто и с интересом.

«Только что мама была здесь. Они вышли из музея. Флисса старалась не упустить мамину юбку в огромной толпе туристов. “Флисса, не отставай!” – говорила мама. Она спешила за короткий отпуск увидеть все достопримечательности города, название которого Флисса упорно не могла запомнить.

Она сильно устала. Чтобы привлечь внимание, Флисса попробовала покапризничать, но мама была увлечена рассказом гида. Девочка старательно держала в поле зрения и мамину юбку, и яркий флажок, который держал над головой экскурсовод. Но стоило ей отвлечься на секунду, чтобы завязать шнурочек, и все ориентиры потерялись в толпе. Всюду были чужие ноги, и совсем не было видно маминой юбки. Флисса всегда была смелой девочкой, но теперь она испугалась. Вокруг был незнакомый город, и все говорили на чужом языке. Флисса от испуга сразу забыла все правила, которые они учили с мамой, на случай если она потеряется. Вместо того чтобы ждать на месте, когда мама вернется за ней, девочка начала метаться по улице в надежде найти маму или кого-нибудь из взрослых, с которыми они приехали в этот город на большом туристическом автобусе».

А. РАЙНЕР, «ЗАГЛЯНУВШИЙ» («ПОЛЫНЬ»)

Шейн совершает самоубийство, чтобы воссоединиться с погибшей сестрой, пускай он никогда – еще с детства, однажды чуть не утонув, – не верил в иной мир. И каково оказывается его удивление, когда «по ту сторону» он находит несколько слоев мироздания, где все зависит от энергий, в том числе энергий душ; ведь ничто, как говорят обитатели этого мира, не умирает окончательно, просто переходит в иной вид энергии. Но самоубийцам здесь приходится несладко. Руки Шейна покрываются черным – это отметка проклятого, он постепенно превращается в демона, – но у него еще будет шанс воссоединиться с сестрой, отомстить ее убийце и изменить свои убеждения о вселенной, которая на деле оказывается не чем-то одним, а целым Многомирьем.

Дебют А. Райнер – масштабное философско-религиозное полотно, основанное отчасти на сюжете «Божественной комедии», однако не повторяющее ее, ведь автор занимается собственным мифотворчеством, которое зачастую базируется и на образа ада, и на концепциях сект мистического христианства. Потому в тексте и появляются причудливые демоны и существа всех мастей: от дев, соблазняющих героя, до огромного серебряного змея. «Заглянувший», построенный по омраченной фабуле Данте, во-первых, написан весьма в меланхоличной – а порой и депрессивной – тональности, а во-вторых, за счет уже упомянутого авторского мифотворчества, часто сближается с жанром фэнтези. Здесь есть очень яркий игровой элемент: Шейн, подобно персонажам видеоигры, попадает в разные зоны «мира иного» и совершенствуется духовно, все лучше познает и себя, и вселенную, оказывается ближе к встрече с сестрой (но возможно ли она?). Говоря терминами геймеров, «качает свой скилл». И если «Божественная комедия» – это роман-блуждание, то «Заглянувший» – все же приключенческий квест, пусть и написанный без излишнего задора видеоигр, в темных серьезных оттенках.

Местами книга стилистически – и на уровне образов – напоминает работы американского автора и художника Джеральда Брома. Однако, если откинуть все сюжетные перипетии, «Заглянувший» – история прежде всего о духовном росте и о тайнах бытия, где автор местами слишком уж ударяется в морально-философские рассуждения (не столь присущие рассказчику, если исходить из его характера), а иногда, особенно ближе к финалу, роман и вовсе становится излишне дидактическим. И все же «Заглянувший» остается увлекательным, необычным чтением с интересной концепцией и мимикрирующим под читателя персонажем. Лишь в том смысле, что Шейн – герой, который не просто становится лучше (это было бы совсем просто). Он постепенно учится принимать свою тень, без которой нельзя вообразить ни одного человека; ведь не бывает в мире ничего абсолютно ангельского и абсолютно демонического – даже там, за гранью. И такой путь – пусть без фантастических энергий и сражений с ордами насекомых-кровососов – может пройти каждый: как минимум у себя в голове.

«– Надеюсь, ты извлечешь урок: самоубийство – величайшая ошибка из всех возможных. Если впредь будешь бояться этой идеи, она никогда не овладеет твоим сознанием и не возьмет над ним верх. Ты ведь догадываешься, почему переродиться человеком так ценно?

Я подумал о том, что отличает человека от остальных созданий. Он осознает себя и свое место в мире, волен в выборе, а спектр действий так широк, что он вправе даже сменить континент, на котором будет жить. Кроме того, человек отличается различными эмоциями, полон чувств, восприимчив к искусству и может его создавать. Тянется к познанию и стремится к совершенству, движимый верой в светлое будущее. Проще говоря, человек живет не только инстинктами, в отличие от животных. Наша жизнь – яркая череда обстоятельств, которые никогда не повторяются, это наилучшая комбинация возможностей для воспитания души».

ИРИНА РОДИОНОВА, «ДУША НА ЧЕТВЕРЫХ» («КИСЛОРОД»)

Героини Ирины Родионовой могут забирать себе воспоминания умерших, как бы поглощая не только их память, но и эмоции, иногда – некоторые черты характера. Занимаются они этим как волонтеры, порой таким образом разделяют душу между собой, порой – между родственниками погибших. И один такой случай становится для Галки, одной из центральных героинь-подростков, роковым: мужчина, память которого она забрала, постепенно пытается занять ее место. Галке и так не очень просто. У ее мамы тяжелая стадия рака, и Галка не готова смириться с ее скорой смертью, хотя сама вечно ходит по грани. У Маши и Даны – ее подруг-волонтерок – тоже есть свои проблемы: на Машу черной тучей давит детдомовское прошлое, а Дану дома ждет жестокий и пьяный отец. Просто ли совмещать свои судьбы с чужими, пусть и ставшими воспоминаниями? Ответ угадывается сразу: конечно, нет.

Социальная драма с элементом магического реализма – это, пожалуй, самое точное описание романа Ирины Родионовой. Автор прежде всего показывает себя мастером не событийного (внешнего) – он тут не соль важен, – а психологического (внутреннего) сюжета, когда все читательское внимание приковано к аркам персонажей, их переживаниям, рефлексии. Образ каждой героини здесь утяжелен, словно свинцом, определенными личностными или социальными сложностями. Уже одно только это задает тексту весьма мрачный характер, сводит все цвета до чернобелого. К тому же русская глубинка в романе изображена, как водится, весьма хтонически – с грязными подъездами, заваленными хламом квартирами, алкоголичками-хабалками (они еще и учительницы) и другими бесовскими обитателями реальной жизни, – однако в тексте нет ничего мистического и потустороннего. Это тот вид бытовых ужасов, к которым зачастую любят прибегать авторы хорроров, когда необходимо показать, что привычная реальность, если наконец обратить на нее внимание, куда страшнее выдумок. Однако фантастическое допущение Ирине Родионовой все же необходимо – но, опять же, не для вовлечения читателя в сюжет. Это глобальная метафора, которая проливает свет на второй, не менее важный пласт текста – не социально-психологический, а философский. Ведь глобально, «Душа для четверых» – история о жизни, смерти и памяти и том, что мертвецам иногда лучше оставаться абстрактными воспоминаниями. Да, они истлевают со временем, зато до конца жизни не довлеют на живых и не занимают их место.

«Каждый новый день затирал чужие воспоминания, они зарастали, как коряги в иле на речном дне. Оставалось что-то огромное и непосильное вроде нежданного острого счастья-вспышки, или потери, или аварии, в которой разбились трое, а ты вышла с ушибленной о подушку безопасности грудиной, села на асфальт и расхохоталась – то ли жизни радуясь, то ли не соображая ничего. Бывало и такое.

Очень быстро что-то внутри определяло чужие эмоции, и вытаскивать их приходилось с усилием, долго расковыривать пальцами, счищать наносное, будничное. Все противилось – да, Кристина никогда не ездила на все лето в Грузию, не воровала инжир из-за проволочного забора, не работала слесарем-сантехником в ЖЭКе и не бегала по сырым полям с овчаркой Найдой, но… Кристина боялась, что в один день все эти воспоминания окончательно пропадут, и сохраняла их в картинах».

ЮЛИЯ БАБЧИНСКАЯ, «ИНКАРНАЦИЯ» («ПОЛЫНЬ»)

Королевство Монсальваж – это объединенные Англия и Франция, где благодаря Святому Граалю существует магия. Здесь реальны фейри, а народ празднует языческие праздники – Самайн, Йоль, Мабон. Когда умирает старая королева, случается так называемая Инкарнация: новая правительница может быть найдена лишь спустя восемнадцать лет среди сорока случайных девчонок. И так выходит, что Адель, главная героиня, оказывается одной из претенденток… Ей придется пройти все испытания, узнать коварные (или не очень) планы канцлера Фроста, понять премудрости придворной жизни и как-то избежать брака по расчету, а самое главное – вернуть магию и понять, почему именно она стала королевой. Тьма же, иногда прикрывшаяся весьма милым ликом, тем временем не дремлет…

«Инкарнация» – новое прочтение цикла легенд о короле Артуре (с вытекающим Граалем, Фейри, Авалоном, Эскалибуром, проклятым озером и проч.) в сказочном антураже со значительными элементами фэнтези. Юлия Бабчинская, с одной стороны, очерчивает очень условную эпоху нашего мира, с другой же – наполняет ее не просто волшебными (в мифологическом ключе), но и альтернативными реалиями: от, понятно, нового государства до новых мод – например, есть тут кони, которых за счет украшений делают похожим на единорогов; есть и платья с непростыми магическими корсетами. Но не только артуровский цикл становится основной «Инкарнации» – автор также обращается к тропу избранности и в некотором смысле деконструирует его. Ведь с первых страниц читатель уже догадывается, что именно Адель (на правах главной героини) станет королевой, однако все не так просто… и не только потому, что впереди – много испытаний при дворе, а после – еще больше шекспировских интриг и заговоров. К финалу все ниточки – и вынесенные на поверхность, и спрятанные в глубинах текста, – сойдутся.

Роман Юлии Бабчинской – это, как заметил один из героев, «многолетняя история любви и ревности». Все события настоящего здесь оказываются лишь последствиями некогда принятых решений. Отправная точка всего романа – ключевые эпизоды в прошлом королевства и его правителей. Несмотря на то что текст на 90 % состоит из дворцовых интриг и планов «сильных мира сего», «Инкарнация» – очень личная история прежде всего о поиске себя, о предназначении, не лишенная ключевой для авторского замысла романтической линии. Весь сюжет – это становление героини. На непростом пути сначала к короне, а потом – к откровениям о реальном раскладе дел Адель предстоит узнать о многих предательствах и недомолвках. Иногда обманщиками могут оказаться даже самые близкие люди. Но была ли эта ложь во благо? Любовь, кельтская мифология и красивая жизнь аристократов – вот три волшебных древа, на переплетенных кронах которых держится «Инкарнация». Ну, или, если поминать Шекспира, «прогнило что-то в волшебном королевстве». А решать все проблемы – бедной Адель!

«Все дороги и здания вели, конечно же, к самому Дворцу Грааля, Дворцу-на-Холме, но их процессия сворачивала с “тропы королевы”, направляясь к аббатству, перед которым раскинулась широкая площадь. Здесь собралась приличная очередь – все хотели прикоснуться к реликвии, – а еще с минуты на минуту ожидали прибытия королевских особ. Адель хотелось мельком взглянуть на принцесс, пусть она и будет завидовать их положению. В глубине души горел интерес: как они появятся перед народом, во что будут одеты, сколько морщин прибавилось на их беззаботных лицах. Но было и еще малюсенькое любопытство – сегодня сам Канцлер обещал явиться народу. Неслыханное событие!

Канцлер Фрост был самой пугающей личностью во всем королевстве, о нем знали все, но мало кто его видел. О нем рассказывали жуткие вещи, и это странным образом будоражило Адель, которая представляла себе чудовище во плоти. Человек, который железной хваткой держал все королевство, подчинив себе даже принцесс, не мог быть добрым волшебником».

ОКСАНА ЕСИПОВА, «ПАРС ФОРТУНЫ» («АСТ»)

Завязка романа Оксаны Есиповой не предвещает беды: девушка уговаривает молодого человека сделать парные татушки. Что может быть страшного? Но вот Сергей, главный герой, уже замечает, как по указанию любимой идет мыть посуду. И каково оказывается его, человека прагматичного, удивление, когда он узнает, что татуировка была «зачарована». Теперь любимая может управлять им. Свести тату – значит сделать только хуже. Вскоре Сергей знакомится с местной ведьмой и девушкой-призраком на чердаке. Ему приходится скрываться – ведь его обвиняют в убийстве. Вот так, шаг за шагом, Сергей и оказывается по уши втянут в колдовской мир…

Оксана Есипова бережно переносит западную традицию мистических детективов в российские реалии, а потому такая шипучая смесь превращается в увлекательное, легкое и полное изобретательных решений чтение, чем-то напоминающее не то вывернутого наизнанку «Битлджуса» или «Ученика чародея», не то омоложенный в кипятке детектив Татьяны Устиновой, куда автор не побоялась добавить капельку невероятного. С одной стороны, события здесь развиваются стремительно, упор сделан на расследовании, и классическая детективная загадка приправлена множеством магических и мистических элементов. Они нужны не для того, чтобы сбить читателя с толку. Они – важная часть контекста. С другой – перед читателем очевидный любовный треугольник. Не менее важная миссия героев – разрешить его. Оксана Есипова не лезет слишком глубоко в головы персонажей, не выворачивает наизнанку все их психологические глубины, зато собирает из разрозненных кусочков увлекательный кросс-жанровый роман, где расследование, по сути, придется вести главному подозреваемому. Простая и динамичная, эта книга подойдет тем, кто хочет нырнуть в выдуманный сюжет, позабыть каждодневные проблемы и вынырнуть ободренным. И, к слову, не стоит думать, что роман будет напоминать условные «Дозоры» Лукьяненко, – Оксана Есипова держится на расстоянии пушечного выстрела от приевшегося канона и наполняет текст мистикой на грани с фэнтезийностью. Но грань эту не переступает.

«Я выпустил руку ведьмы, но тревожно следил за ее действиями, аккуратно выглядывая в коридор. В открытую Ниной дверь робко вошли две девушки. Одна из них была небольшого роста, полненькая, как булочка, и румяная. Другая высокая, худая и бледная, с темными кругами под блеклыми светло-серыми глазами. Вместе они смотрелись очень комично, усиливая недостатки друг друга, но мне было не до смеха. Впрочем, увидев, что у обеих посетительниц глаза словно блюдца, а на лицах одинаково испуганное выражение, сам я немного успокоился и стал наблюдать за Ниной.

Теперь я понял, почему бабушка назвала ее скромной. В парике и каком-то странном сером платье в пол, которое больше напоминало мешок из-под картошки, Нина походила на отшельницу. Серую хламиду девушка натянула уже в коридоре, по дороге к двери, и я удивился ловкости и быстроте, с которой она это проделала».

КСЕНИЯ СКВОРЦОВА, «ПТАШКА» («МИФ», СОВМЕСТНО С ПРОЕКТОМ «ЧЕРДАК С ИСТОРИЯМИ»)

Девушка Гнеда растет без отца и без матери в одном селении, но однажды к ней заявляется незнакомец, который говорит, что она наследница княжеского рода и ей срочно нужно отправляться на родину. Оказавшись «при дворе», Гнеда, во-первых, узнает много нового о семье, во-вторых, попадает в череду политических интриг, многие из которых кончаются убийствами, а в-третьих, все никак не поймет, по-настоящему она любит или все-таки нет.

«Пташка» построена по шекспировской модели: все политические и придворные нарративы здесь камерны, читатель видит междоусобную борьбу родственников именно что изнутри, хотя ситуация располагает к каким-то масштабным внешним баталиям. Однако Ксения Скворцова концентрируется именно на психологическом фоне, а потому получается что-то вроде «Гамлета» или «Макбета» с их трагизмом и психологической замкнутостью, близкой к параноидальной. Однако перед читателем, безусловно, young adult (возможно, правда, находящийся на стыке с new adult) в красивой обертке, где все авторское внимание сосредоточено именно на психологическом – не физическом – взрослении Гнеды. Написанный в славянском сеттинге, текст лишен типичных для фэнтези магических элементов – здесь присутствуют разве что мифологичность и мистика, и то на уровне слухов, – а оттого конфликты героев обострены сильнее привычного. Неоткуда взяться пресловутому волшебному «богу из машины». Написанная в приглушенных тонах, «Пташка» чем-то напоминает романы Марии Семеновой (с акцентами на иных темах) и, несмотря на стилистические недочеты, становится драмой не столько о поиске себя, сколько о поиске личного счастья, на пути к которому слишком много преград: от обычных предательств до ночей в холодных пыточных, почти без одежды.

«Гнеда никогда не рассказывала ему о своих стычках с мальчишками, а на вопросы о незаживающих синяках у нее каждый раз была готова новая отговорка. Что-то не давало Гнеде просить поддержки у ее дорогого Домомысла – то ли гордость, то ли боязнь огорчить старика. Во всяком случае Завид отлично пользовался положением и всегда оставался безнаказанным. Гнеде казалось, что смелость ему придавало молчаливое одобрение взрослых, которые никогда не относились к девочке с особенной теплотой и делали вид, что ничего не замечают.

– Никому не нужен нагулок! Все тебя бросили.

Завид наклонился и схватил девочку за ворот рубахи. Изношенное сукно жалобно затрещало.

– Подобру выметайся из нашей деревни! А то тумаками тропинку укажем!

Гнеда пробовала сопротивляться, но парень был старше ее на несколько лет, да и гораздо крепче. Он с силой отбросил девочку – так, что она ударилась о камень.

– У тебя ни отца, ни брата! Кто тебя защитит? – Завид разразился злым смехом. – Может, Кузнец?»

ТАТЬЯНА ВЕШКИНА, «КНИЖНЫЕ ТЮРЬМЫ» (LIKE BOOK)

Денис всегда жил в мире фэнтези – коллекционировал фигурки, участвовал в реконструкциях… И так уж вышло, что в его мире появилось новое наказание, отчасти абсурдно-кафкианское: человека отправляют в заключение в одну из книг. Денис оказывается в восточном фэнтези, автор которого, конечно, не догадывался, что когда-то его книгу будут использовать таким образом. И пока Денис свыкается с жизнью в мире литературном, в мире реальном сюжет книги начинает меняться, и ее даже хотят выставить на аукцион…

Татьяна Вешкина работает на стыке сразу трех жанров: деконструируя жанр попаданчества, облекая этот троп в государственный механизм наказания, автор в то же время играет и с антиутопией, и с приключением, и с юмористическим фэнтези. Такую комбинацию жанров сложно встретить в современном литературном пространстве, и этим роман, безусловно, подкупает – есть в задумке нечто, напоминающее цикл о «Четверг Нонетот» английского писателя Джаспера Ффорде. К тому же мир «Книжных тюрем» совершенно точно собирателен: в романе, где заперт Денис, читатель найдет много общего с книгами, например, Джорджа Мартина (начать хотя бы с фамилии автора) и с популярным азиатским фэнтези, китайскими и корейскими новеллами. Но эта же комбинация, с другой стороны, играет с «Книжными тюрьмами» злую шутку: книга пытается быть всем сразу и ничем из этого полностью быть не успевает; для юмористического фэнтези здесь слишком скромен размах шуток, для попаданчества слишком мало и деконструкции жанра, и игры по правилам; для антиутопии слишком блекло обрисован «дивный новый мир». Даже финальный твист здесь кажется лишним. В сухом остатке – приключенческое фэнтези с большим количеством стилистических шероховатостей, которые несколько портят впечатление. Однако некоторые отдельные сцены в «Книжных тюрьмах» выходят либо очень яркими, либо по-настоящему смешными – кажется, что автору просто не хватило времени отшлифовать текст целиком.

«– Денис Левинский, вы приговариваетесь к заключению в книге сроком на двадцать лет без права на досрочное освобождение. Поскольку у вас совсем не было криминального прошлого и в вашей биографии отсутствуют какие-либо проступки, книгу мы выберем на русском языке. Мы вернем вас обратно из переплета в 2060 году, если, конечно, будет кого возвращать.

Да, это была суровая правда. Очень мало кто из заключенных доживал до момента освобождения со страниц вымышленных миров. Многих уничтожало жестокое повествование суровых рыцарских романов, норвежских саг и исторических трактатов о греко-римских войнах. Однако рекордсменом по количеству погибших по праву считалась не менее суровая русская классика. Одно дело – читать о каком-то знаменательном сражении, магическом мире или северном мифе, а совсем другое – оказаться его действующим лицом. Даже если тебя не убьют местные бактерии или вирусы, даже если ты окажешься достаточно смышленым, быстро разберешься, что к чему, и сможешь встроиться в структуру общества, остается еще слишком много “но”».

ЮЛИЯ ФИМ, «ВОЗРОЖДЕНИЕ ТЕМНОЙ» (NO SUGAR BOOKS)

В империи Чжао – альтернативном Китае – есть три фракции: Светлые, Темные и люди. У Темных жизнь не задалась из-за мрачной внешности и способностей – они не могут создавать жизненную силу внутри себя, лишь забирают ее из окружающего мира. Их считают настоящим злом во плоти, преследуют и делают чернорабочими. Еще в империи Чжао есть вполне себе действующие пророчества, а еще… Впрочем, главная героиня даже не думала ни о какой империи Чжао. Просто хотела выключить будильник. А теперь очнулась в теле Лю Чживэй – Темной, родившейся в семье людей. Сперва ее приказывает убить собственный отец, ну а потом… череда погонь, интриг, знакомств, дворцовых переворотов, пророчеств и даже ссылка в трудовой лагерь. Впрочем, самое главное для Лю Чживэй – во-первых, понять, что вообще происходит, а во-вторых – спасти семью. Все по законам пророчества. Читатель же постепенно будет наблюдать, как героиня становится злодейкой с понятной, в духе Дейнерис, мотивацией.

«Возрождение Темной» – первая часть трилогии и один из тех романов, которые не дают читателю опомниться уже с первых строк. Игра с канонами попаданчества здесь переплетается с серией интриг, дворцовых переворотов, недомолвок, а еще с миром, несправедливо разделенным на черное и белое, хотя правда где-то посередине. Однако Юлия Фим не вываливает на читателя гробовую плиту из политических перипетий и королевских интрижек в духе все того же старины Мартина – история оказывается на удивление легкой, бодрой и порой даже несколько поспешной. Хотя, может, оно и к лучшему, ведь «Возрождение Темной» – только первый аккорд трилогии, который, с одной стороны, выполняет свое предназначение: заинтриговать читателя, максимально быстро ввести в курс дела, а с другой – в спешке не дает насладиться трагедиями ни героев, ни мира. Однако Юлия Фим прежде всего создает очень колоритный и отчасти воздушный текст, с которым приятно провести пару вечеров; особенно тем, кто любит восточную культуру в ее многообразии – и традиционную, и современную массовую.

«Мысли Чживэй превратились в месиво из оттенков страха. “Это конец. Для всех нас”. Хорошие концы про попаданок бывают только в сказках, где одного только чувства юмора достаточно для победы. Недостаточно быть положительным героем в реальном мире, чтобы выжить.

“А я ведь и не положительный, – внезапно осознала Чживэй. – Все это происходит, потому что я – злобная демоница, способная убивать людей, не притрагиваясь к ним. Великие небеса, ведь я – убийца!”

Осознание этого хлестнуло Чживэй как пощечина. Она может убить его силой своей ци!

Чживэй сосредоточилась на энергии Светлого, но он сделал быстрое движение рукой, и ее горло сжала невидимая рука».

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Абсурд, эфемерность и взрослые поступки: книжные новинки августа

ДЖОН БОЙН, «ПУТЕШЕСТВИЕ К ВРАТАМ МУДРОСТИ» («ФАНТОМ ПРЕСС»)

Роман с заявкой на самый сложный и насыщенный хронотоп: действие охватывает события с первого века от Рождества Христова на две тысячи лет вперед и происходит в пятидесяти двух странах мира. Герой этой истории – тонко чувствующий мальчик, растущий в тени своего отца, делающий значительные успехи в живописи, а вот в жизни – не очень. Его предаст близкий человек, и с тех пор юноша будет одержим жаждой мести. Набор персонажей из семьи главного героя – героя-творца, у которого дар вытеснил саму возможность бытового счастья, – перемещается из эпохи в эпоху, из страны в страну. Окружающие нас вещи, события и явления могут измениться, говорит нарратор, но наши эмоции остаются прежними. А значит, точка стабильности совсем не там, где ее принято искать. Не надо привязываться к «вещному» и кажущемуся незыблемым: опираться на эфемерное и неосязаемое – верный путь. Человек, потерявший близкого тысячу лет назад, чувствовал то же самое, что чувствуют люди в той же ситуации. А потому история человечества суть история одного человека. Героем движет месть и другие эмоции, декорации сменяются с невероятной быстротой, вместе с ними меняются его социальные роли и маски, он вновь и вновь оказывается в ситуации выбора, но влияет ли его выбор на что-то не только в контексте мировой истории, но даже и его собственной жизни, – вопрос открытый и неоднозначный. Куда вы торопитесь? – остается незаданным вопрос автора. – Вы уже здесь.

«Примерно через месяц после того, как мой отец обезглавил все статуи в Каппадокии и снабдил торсы высеченными из мрамора ликами императора, произошли два примечательных события.

Во-первых, пророчество Фолами сбылось – Калигулу убили, а во-вторых, пропал я.

Хотя я был слишком мал, чтобы понимать важность того, о чем шел разговор в нашем доме, меня усадили рядом с братом и сестрой, и мы слушали, как Марек пересказывал слухи, распространявшиеся по всей империи, от Испании до Иудеи и от германии до Карфагена.

– Он был на спектакле во дворце, играли какую-то дрянную пьесу, – рассказывал отец. – И в свей обычной пленительной манере Калигула высмеивал актеров и попутно издевался над сенаторами из своей свиты; сенаторы, все до единого, одним глазом смотрели на сцену, другим на императора, дабы не пропустить момент, когда он засмеется, чтобы рассмеяться вместе с ним, но не раньше и не позже».

КСЕНИЯ БУРЖСКАЯ, «ЛИТОРАЛЬ» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Новый роман Ксении Буржской – это органичный микс из «Доктора Джекила и мистера Хайда» и чеховских «Трех сестер». Но обо всем по порядку. Почему Джекил и Хайд? Потому что это история о двух людях в одном человеке, о двух субличностях, практически не имеющих точек соприкосновения, кроме разве что той, что обе они заключены в одном теле. Трезвая Анна живет серую жизнь учительницы обществознания в крошечном закрытом северном городе, где ремонтируют подводные лодки. А вечно пьяная Хлоя полна радости и жажды приключений, которых она в избытке находит. Хлои не должно бы существовать на свете, но она не знает об этом и пытается, напротив, полностью вытеснить Анну. Почему «Три сестры»? Потому что это роман о невозможности действия даже при иллюзии действия. Сколько бы лягушка ни болтала лапками в кувшине с молоком, масло не взобьется. И это удел не только главной героини (героинь?), но и всех остальных: ее мужа-душнилы, застенчивого сына-подростка, мечтающего стать стендапером и уехать в Петербург, других людей из ее окружения. Просто кто-то это осознает и принимает, а кому-то проще не задумываться и жить. Или создавать иллюзию жизни. Дом на краю света оказывается замкнутым полумифическим пространством, из которого некуда бежать, единственная дорога – к океану, который приливами и отливами смывает все следы и хранит ледяное молчание. Открытый финал оставляет надежду на спасение, но что стоит за этим спасением, совершенно непонятно.

«Постепенно уходит все, знала Анна, и любовь, и розы на длинных ногах, и обеды по учебнику. Постепенно – знала Анна – приходит усталость. Обида, неоправданные ожидания, несбывшиеся надежды. Постепенно в негодность приходит все – линолеум, плитка, брак. Вода в унитазе оставляет ржавый оранжевый след. И хочется просто вырваться. Уехать в Мурманск на один день. Не сказать никому. Потеряться в толпе. Встретить кого-то и снова почувствовать себя живой. Но только не Анна. Нет. Она никогда так не сделает. Сегодня вечером она придет домой, пропылесосит, вытрет пыль, откроет одну из старых своих кулинарных книг и что-нибудь обязательно приготовит. Надо только придумать что – от этого зависит, что взять в магазине. Хорошо бы это сделал Толя, ничего при этом не перепутав. Анна помнит, как однажды собирала Наума в лагерь. Отправила Толю купить что-то ему в дорогу, ну что там обычно берут в автобус – печенье, сушки, чипсы какие-то…

– Что тебе дать с собой? – спросила она Наума.

– Мне все равно, – отозвался бесстрастный Наум. – Главное, чтобы не п-пряники.

– Купи что угодно, только не пряники, – перевела Анна Толе, стоящему в дверях.

Толи не было долго, вернулся с набитым кульком. “Пряники еле нашел, – довольно сказал он. – Нигде не было”».

ХИРОМИ КАВАКАМИ, «ЛЮДИ ТУТ У НАС» (POLYANDRIA NO AGE)

Японская писательница Хироми Каваками – мастер короткого рассказа. По-настоящему короткого, когда краткость предельная, граничащая со скупостью, но никогда эту границу не пересекающая. Действие рассказов этого цикла происходит в одном токийском пригороде, и это абсурдистские истории об обычных, но очень странных людях: один из них рассказывает о курином аде, другой ходит в беседку в парке как в «контору», третий – таксист, устраивающий экскурсии привидениям, четвертая берет на воспитание ребенка, который на протяжении десятилетий не меняется и не вырастает ни капли, пятый слышит мертвых. И это далеко не полный перечень героев и их странностей. Первые предложения этих рассказов заслуживают отдельного упоминания: броские, парадоксальные, они не оставляют читателю шанса не провалиться в текст мгновенно: «Имени я не помню», «У тети из закусочной “Любовь” лицо демона», «Канаэ-тян совсем испортилась», «Нам выпало дежурить по Хатиро два раза», «Старик с тенями, как его называли, жил в особняке на отшибе». Не хуже автору (и вместе с ней переводчице Елене Байбиковой) удаются и концовки этих историй: тот случай, когда сильные позиции текста отработаны на все сто.

Это литература эмоций и впечатлений, созерцания, а не назидания, озарений, а не смыслов. Это не значит, что истории эти бессмысленны, но интуиция в них явно превалирует над рацио. Неназванная рассказчица ведет нас по этому городку, как по фолкнеровской Йокнапатофе, удивляя нас снова и снова и делая наконец сам факт удивления привычным, смешав категории чудесного, абсурдного и обыденного.

«Недавно меню закусочной “Любовь” расширилось. Вообще, изначально оно было основано на избытках продуктов, которые тетя использовала для приготовления собственных завтраков, обедов и ужинов. Иногда – но крайне редко – тете надоедало есть гамбургеры, фрикадельки и сдобные булочки, тогда в меню могли ненадолго появиться рис с карри, китайские паровые пельмени шаомай (разумеется, и то и другое – быстрого приготовления) и дынный хлеб. Но в целом круглый год основой ее рациона были гамбургеры, фрикадельки и сдоба.

Расширенное меню теперь включало тыквенное пюре, рисовую кашу и перетертый шпинат. А все потому, что у тетиной дочери родился малыш и остатки его детского питания (конечно же, быстрого приготовления) фигурировали в меню под красивым заголовком “Наши новые блюда!!!”.

Люди тут у нас не ходят в закусочную “Любовь”. Но изредка сюда по ошибке заглядывают какие-нибудь заплутавшие посетители, впрочем, спустя непродолжительное время они торопливо покидают закусочную. Как тетя добывает средства к существованию, остается загадкой».

ДЭНИЕЛ МЕЙСОН, «СЕВЕРНЫЙ ЛЕС» («ФАНТОМ ПРЕСС»)

Одна хижина в лесу в США близ Оукфилда, Западный Массачусетс, – и множество героев сквозь времена. Сменяются люди, живущие в доме, меняется и сам дом, наблюдающий предательства, разочарования, обман, убийства, болезни и множество других событий. Среди его жителей будут художник, убийца, страдающий эротоманией бухгалтер, шарлатанка-медиум, журналист, шизофреник – и многие другие. Автор виртуозно сплетает десятки нитей в тугую косу, не ограничиваясь единственной точкой пересечения – хижиной, но описывая потомков разных героев, а еще делая истории из первой половины книги темами студенческих работ, которые проверяет преподавательница литературы. В этом тексте дом, построенный влюбленными из пуританской колонии, – главный протагонист, а жизнь людей и жизнь природы соположены: птицам, растениям и животным здесь уделено равно много внимания. Хижина и сад вокруг нее становятся главной антитезой войны: второй ее владелец буквально бежит в северный лес от войны и возделывает здесь свой сад, но Война за независимость не оставляет ему шанса на мирную жизнь. Для каждой из рассказываемых историй, для каждой из описываемых эпох находит автор свои повествовательные и жанровые приемы, тем самым наделяя их ее большей выразительностью и уникальностью.

Работа над этим романом стала для Мейсона определенным экспериментом – он писал его ровно год, по главе в месяц, тем самым уложив для себя значительный отрезок мировой истории (четыре века) в весьма короткий срок. Идея времени таким образом относится на второй и далее план, все эти люди, звери и птицы сосуществуют и для автора, и для читателя в одном времени, в одном пространстве – здесь и сейчас.

«Из огорода повитухи – три картофелины. Галеты из кармана спящего пастуха. Курицу с фермы поселенцев, курицу-несушку, которую он носил под мышкой. Мой эльф, называл он возлюбленную под покровом тьмы, и она заглядывала ему в глаза. Сумасшедший, думала она, ходит в одних лохмотьях, с топором и кудахчущей птицей. А что за речи он ведет!

О Флоре, царстве жабы и моллюска, о созвездиях светлячков, о владычестве волка и медведя, о цветущей плесени. И о духах, что витают в лесу, вокруг них, повсюду, – о духах птиц и рыб, каждой ели и каждого жука.

Она смеялась: как же им хватит места? Тогда рыб будет больше, чем воды. Птиц больше, чем неба. По тысяче ангелов на каждой травинке.

Тише, сказал он, останавливая ее поцелуем, не то они обидятся: енот, червь, жаба, блуждающий болотный огонек».

ВИКТОРИЯ ЛЕДЕРМАН, «ЭТО НАШ 4 “Н”» («КОМПАСГИД»)

Если Виктор Драгунский и Ирина Пивоварова уже зачитаны до дыр, Николай Носов и Анатолий Алексин тоже освоены и хочется чего-то непременно такого же, но, разумеется, совершенно другого и про наши дни, то книги Виктории Ледерман – то, что вам нужно. Эта, как понятно из названия, ориентирована на детей младшего школьного возраста, которые, конечно, уже совсем не считают свой возраст младшим и каждый день совершают какие-то очень, как им кажется, взрослые поступки. Короткие истории про учеников и учителей одного класса – четвертого «научного», который пока не очень думает о науке. А думает о том, о чем положено думать десятилеткам: прогулках, компьютерных играх, веселых днях рождения и том, как не попасться на глаза учителю, когда не сделал домашнее задание. Отличная книжка и для летнего, и для семейного чтения.

«Стас и Влад не сдавались. Они приходили в школу то полностью одинаковыми – с волосами назад, без часов, в черных кедах, – то изображали друг друга: Влад надевал часы Стаса, Стас зачесывал волосы на бочок, они менялись кроссовками… Результат был всегда один и тот же. Учитель без труда мог отличить Влада от Стаса, а Стаса от Влада.

– Все равно не понимаю, как нас можно различить, – вздохнул Влад несколько дней спустя, когда учитель оставил их переписывать контрольную.

– Мама с папой тоже нас различают, – сказал Стас.

– Но это мама с папой! Для них-то мы разные.

– Но вы и в самом деле разные, – отозвался учитель из-за своего стола. – Один правша, другой левша».

Примечания

1

Публикуется в сокращении.

2

Матёра – материк.

3

Город роз – Донецк.

4

Секирка – мужской штрафной изолятор в Вознесенском храме на Секирной горе.

5

«Я оправдываю репрессии, хоть там и были крупные ошибки…» – В. М. Молотов.

6

В разные годы начальники Соловецкого лагеря особого назначения.

7

Самодельные игральные карты (тюремный жаргон).

8

Соловецкие острова (поморский говор).

9

18 июня 1712 года совершилось чудесное событие. Преподобному Иову в тонком сне явилась Пресвятая Богородица с преподобным Елеазаром и сказала, что «сия гора нарекается Голгофою. На ней же имать быти великая церковь Распятия Господня на верху горы и скитом Распятским назовется».

10

Такое написание отчества – с одной буквой «л» – в паспорте. Кроме того, выходя замуж за Домбровского, она не взяла его фамилию, но использовала в дальнейшем двойную фамилию как псевдоним: Турумова-Домбровская.

11

Домбровский Ю. О. Автобиография. <1948> // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 39. Ед. хр. 1959. Л. 11–16.

12

Домбровский Ю. О. Автобиография от 12 февраля 1969 года // РГАЛИ. Ф. 2561. Оп. 1. Ед. хр. 17. Л. 1–2 об.

13

См. главу «Царевна-Лебедь».

14

Портнова Д. О Юрии Домбровском. Воспоминания // Новый мир. 2017. № 7. С. 88–132.

15

Морозов А. В. Биография Ю. О. Домбровского. Основные даты жизни и творчества // Домбровский Ю. О. Поэт и муза. Оренбург: Оренбургское книжное издательство имени Г. П. Донковцева, 2019. С. 70–80.

16

Дуардович И. На черную доску, или Юрий Домбровский в архивах ВГЛК (1925–1929) // Вопросы литературы. 2020. № 3. C. 213–277.

17

Дуардович И. На черную доску, или Юрий Домбровский в архивах ВГЛК (1925–1929) // Вопросы литературы. 2020. № 3. C. 213–277.

18

Там же.

19

Дуардович И. Дело «Хранителя древностей» // Вопросы литературы. 2021. № 4. C. 239–286.

20

Там же.

21

Там же.

22

Там же.

23

Дуардович И. Жалоба Юрия Домбровского Генеральному прокурору СССР // Вопросы литературы. 2021. № 6. C. 208–251.

24

Дуардович И. Юрий Домбровский: арест в Мертвом переулке // Вопросы литературы. 2019. № 3. C. 240–271.

25

Портнова Д. О Юрии Домбровском.

26

Дуардович И. Письма Хранителя. Из переписки Юрия Домбровского с друзьями и коллегами о романе «Хранитель древностей» и не только // Вопросы литературы. 2022. № 4. C. 238–282.

27

Некипелов В., Осипова Т. Опричнина-78 // Библиотека Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете. Архив самиздата. Выпуск № 2. № 3438. 12.01.1979. Шифр: all 414.0 emi 837. С. 5.

28

Фильм, сценарий к которому был написан совместно с режиссером Т. Вульфовичем по одной из сюжетных линий романа «Факультет ненужных вещей». Премьера состоялась ранней весной 1978 года.

29

Публикуется с сохранением авторской пунктуации и орфографии.

30

Лидия Алексеевна Слудская (1883–1961; урожденная Крайнева, в первом замужестве Домбровская) – биолог, преподаватель; Иосиф Витальевич (Гдальевич) Домбровский (1879–1920) – юрист, адвокат, был членом партии эсеров.

31

Мария Александровна Спиридонова (1884–1941) – революционерка, террористка, с 1917 года была одним из руководителей партии левых эсеров. В 1906 году Спиридонова стала кумиром либеральной и социалистической общественности – журналы того времени уделяли ей целые полосы.

32

Видимо, речь о Марии Федоровне, императрице и супруге Александра III, матери императора Николая II.

33

И. В. Домбровский участвовал в работе Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства «на правах лица прокурорского надзора, без права непосредственных предложений» и присутствовал на допросах царских министров. В той же комиссии вместе с Домбровским работал и поэт А. Блок, назначенный редактором стенографических отчетов. Блок упоминает Домбровского в дневниках.

34

Борис Владимирович Штюрмер (1848–1917) в 1916 году занимал должность министра внутренних дел, председателя Совета министров и министра иностранных дел Российской империи.

35

Умер 17 марта 1920 года; Юрию Осиповичу тогда было десять лет.

36

Тот голод, пережитый в детские годы, не обошелся без серьезных последствий, отразившихся на здоровье. Например, в уголовном деле 1939 года есть медицинское заключение, где говорится о жалобах на истерические припадки, об эпилепсии, о том, что Домбровский считает себя больным с 12-летнего возраста, о том, что приступы повторялись у него с периодичностью в один-два года. Там же записано, что в 1932 году он лечился от истероидной формы эпилепсии.

37

В 1921-м.

38

Этот период описан в главах-рассказах романа «Рождение мыши», например в «Царевне-Лебеди».

39

Судя по всему, имеется в виду советский художественный фильм 1938 года «Александр Невский».

40

Весьма редкое и откровенное, а потому примечательное упоминание Д. Бедного в ряду любимых авторов, говорящее о литературных вкусах Домбровского, ранние поиски которого вполне естественно завели его в стан пролетарских поэтов. В дальнейшем, рассказывая о тех годах, он Бедного ни разу не называл, разве что в беседах с друзьями: «…Домбровский был весьма широк в своих поэтических читательских интересах. Любил, например, Демьяна Бедного», – вспоминал Павел Косенко. См.: Косенко П. Письма друга, или Щедрый хранитель. Исторические хроники. Алма-Ата: Жазушы, 1990. С. 315.

41

У Домбровского ошибка: не Хвостова, а Хвостовой. Школа в Кривоарбатском переулке, д. 15, описанная А. Рыбаковым в «Детях Арбата», – бывшая частная гимназия Н. П. Хвостовой, открытая в 1910 году и еще долгое время после 1917 года сохранявшая дореволюционные аристократические предметы (например, риторику, логику, бальные танцы, латынь, французский язык). В этой же школе работала учительницей Лидия Алексеевна, мать писателя.

42

Из воспоминаний Д. Портновой, племянницы Домбровского: «Только стараниями матери Юра окончил в 1926 году семилетку. Ей, как преподавателю школы и понимая сложный случай с “особенным сыном”, руководство школы сделало уступки: разрешило домашнее, самостоятельное обучение. Как сегодня бы сказали – перевели на систему зачетов. Какой же это был для матери адов труд!» См.: Портнова Д. О Юрии Домбровском. Воспоминания // Новый мир. 2017. № 7. С. 92.

43

На самом деле поступил он в 1926 году и был отчислен со скандалом в 1928-м, а курсы были ликвидированы в 1929-м. Об этом я подробно писал в статье «На черную доску, или Юрий Домбровский в архивах ВГЛК (1925–1929)» в журнале «Вопросы литературы» (2020, № 3).

44

Факт, говорящий о том, что юный Домбровский начинал среди пролетарских писателей. А случилось это так. В 1927 году студенты Литературных курсов организовали кружок, названный «Молодая Кузница», который вскоре присоединился к «Кузнице» «взрослой». В этом кружке с самого начала участвовал и Юрий Осипович. О советских взглядах писателя тех лет дополнительно свидетельствует анкета «Кузницы», а именно пункты № 20–22. Отвечая на вопросы, желает ли он отображать жизнь рабочих и крестьян, разделяет ли он идеологию революционного пролетариата, Юрий Осипович сказал, что желает и разделяет вполне. Среди любимых авторов назвал М. Светлова, Р. Роллана, П. Антокольского, английскую писательницу Э. Войнич – автора романа «Овод», пользовавшегося огромной популярностью еще в предреволюционной России, И. Уткина и таких типичных пролетариев, как С. Обрадович, Н. Ляшко и М. Горький. См.: Анкета Ю. О. Домбровского. 1928 год // РГАЛИ. Ф. 1638. Оп. 1. Ед. хр. 63. Л. 21–21 об.

45

Об этом же позднее Домбровский напишет в эссе «Деревянный дом на улице Гоголя», впервые опубликованном в журнале «Простор» в 1973 году, только там он не скажет ни о своей любви к Д. Бедному в те годы, ни о «Кузнице».

46

За год до закрытия ВГЛК на всю Москву прогремела история с изнасилованием и самоубийством студентки этого самого вуза, а затем последовавший судебный процесс над тремя студентами, в числе которых был и В. Аврущенко. Этому эпизоду Домбровский посвятил несколько страниц «Факультета ненужных вещей». См.: «На черную доску, или Юрий Домбровский в архивах ВГЛК (1925–1929)».

47

Дмитрий Борисов активно печатался в газете «Молодой ленинец» (ныне «Московский комсомолец»). Вот одно из его стихотворений, которое было опубликовано в 1927 году в номере от 10 декабря:

На Кавказе

Присел на высоком откосе…

Как радуга даль широка,

Кустарник зеленые косы

Запутал в расселинах скал,

Усталостью ломит колени, —

А там из ущелий, внизу,

Дорогою горных ступеней

Холстины тумана ползут.

Но здесь, на кустах кизиловых

Разбрызганной кровью плоды

И вечер в рубахе лиловой

Шагает по шапкам седым,

Струей кизилового сока

Измазал рубаху себе,

И вот уже гостем далеким

Его принимает Казбек…

А я на зеленом бешмете

С дороги присел отдохнуть, —

Рукой-невидимкою ветер

Ласкает намокшую грудь.

И песня на губы приходит,

Волною высокой растет,

Затем, чтобы в горный колодец

Ее опрокинуть с высот.

48

Тогда вуз назывался ЦЕТЕТИСом (Центральным техникумом театрального искусства). Поступил он в 1931-м, но учеба была прервана арестом, чуть позже Домбровский был отчислен.

49

В личной карточке из закрытого личного дела местом работы указано Театральное училище, а годом начала работы – 1948-й. См.: Домбровский Ю. О. Личная карточка от 19 сентября 1948 года // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 39. Ед. хр. 1959. Л. 10.

50

В 1932-м; был арестован 20 сентября и приговорен 28 октября по статьям 58–10 и 58–11, а также 74 (агитация, попытка создания антисоветской группы литераторов, хулиганство). См.: Дуардович И. Юрий Домбровский: арест в Мертвом переулке // Вопросы литературы. 2019. № 3. С. 240–271.

51

Есть несколько версий этой истории, рассказанные и написанные Домбровским в разное время. Количество флагов и некоторые другие детали там меняются: речь то о нескольких флагах, то об одном, то Домбровский не рвал флаг, то все-таки рвал. Вот, например, пересказ в воспоминаниях Д. Портновой:

«Когда-то давно я спросила Гурина (прозвище, данное Домбровскому племянниками. – И. Д.):

– А за что тебя арестовали в первый раз?

– Дело было так, – сказал он, слегка сощурив глаза, видимо, чтобы окунуться в воспоминания того праздничного октябрьского дня 1933 года. – Был солнечный теплый день. Вся Москва была украшена лозунгами, транспарантами, красными флагами. На каждом доме красовался кумачовый стяг. Мы с друзьями – веселые, молодые, знаешь, такие, которым “море по колено”, шли мимо знакомого дома по знакомой улице. В этом доме жила девушка, которая изменила одному нашему общему другу. На ее доме тоже развевался флаг. Под азартные, залихватские выкрики, что этот дом не достоин того, чтобы на нем красовался флаг, решили его сдернуть. Дело-то не хитрое. Я, как самый длинный, вырвал флаг из флагштока. Вот тут-то меня и задержали.

Было так – не было, ручаться не могу. Но эту историю мне поведал сам развеселившийся Гурин, в красках и в прихлопах по коленкам» (Портнова Д. О Юрии Домбровском. Воспоминания // Новый мир. 2017. № 7. С. 101).

52

В деле 1932 года единственным свидетелем обвинения был Борис Викторович Мельников (1909–?) – ровесник Юрия Осиповича, учившийся вместе с ним на Литературных курсах (ВГЛК); и год поступления у него был тот же – 1926-й. В его обвинительных показаниях говорится о том, что Домбровский срывал флаги совместно с неким Ульяновым, а также сообщаются другие яркие подробности о хулиганах. Однако Домбровский никогда не вспоминал Мельникова и не винил в своем первом аресте. Вместо него он вспоминал поэта Леонида Алексеевича Лаврова (1906–1943), который упомянут сразу в двух автобиографиях (см. ниже). В 1935 году, спустя три года после посадки Домбровского, чей срок высылки в Казахстане к тому времени подходил к концу, Лаврова также арестуют и приговорят к трем годам ИТЛ – как раз «за участие в контрреволюционной группе» (по одному делу с Я. Смеляковым; напомним, что Домбровского в 1932 году приговорили сразу по двум пунктам 58-й статьи, в том числе по 11-му – за попытку создания антисоветской группы литераторов). Допросов самого Лаврова в деле 1932 года нет, хотя его в своих показаниях упоминают как Домбровский, так и Мельников.

53

Следователь управился с Домбровским всего за три дня (с 21 по 23 сентября), и все было почти готово – следствие практически завершилось. С молодым студентом, который был еще необстрелянным узником, долго возиться не пришлось, ведь он сразу во всем сознался, а потому и папка 1932 года, особенно в сравнении с поздними «Делами» писателя (1939 и 1949 годов), такая тонкая – всего двадцать листов.

54

В 1937-м.

55

Работал в 1938–1939 годах вплоть до третьего ареста, произошедшего в Москве в августе 1939-го. См.: Дуардович И. Дело «Хранителя древностей» // Вопросы литературы. 2021. № 4. C. 239–286.

56

Там же.

57

Там же.

58

В 1943-м.

59

Сабит Муканович Муканов (1900–1973) – казахский писатель, литературовед, академик и общественный деятель. Домбровский перевел ряд его больших произведений, включая романы «Сыр-Дарья» и первую часть трилогии «Школа жизни».

60

В том же закрытом личном деле находится выписка из протокола заседания президиума Союза советских писателей Казахстана с решением о восстановлении Домбровского в членах СП. См.: Выписка из протокола от 28 сентября 1944 года // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 39. Ед. хр. 1959. Л. 38.

61

Эти события предшествовали четвертому аресту (1949) – подробнее об этом см.: Дуардович И. Жалоба Юрия Домбровского Генеральному прокурору СССР // Вопросы литературы. 2021. № 6. C. 208–251; Дуардович И. Как женщина «выпрыгивала из юбки», чтобы его посадили. По материалам следствия Ю. Домбровского 1949 года // Вопросы литературы. 2023. № 1. C. 126–170.

62

Имеется в виду антиамериканский роман «Дрогнувшая ночь», ставший подоплекой (сам роман в допросах не упоминается) четвертого ареста (1949). По словам Домбровского, ему были приписаны слова одного из героев о поражении Советского Союза в случае гипотетической войны с Америкой. Арест произошел в период актикосмополитской кампании. До ареста Домбровский успел написать две части романа. На сегодня «Дрогнувшая ночь» считается утерянной: писатель рассказывал, что подарил ее какому-то собирателю рукописей. Несколько страниц, однако, сохранились в уголовном деле 1949 года и были опубликованы вашим покорным слугой в журнале «Огонек» в 2019 году, в № 39 (с. 38–39).

63

Романы «Восхождение» и «Сыр-Дарья», а также пьесу «Приезжайте кушать плов». Подробнее читайте в упоминавшейся выше статье «Жалоба Юрия Домбровского Генеральному прокурору СССР» в «Вопросах литературы».

64

По новому стилю – 12 мая.

65

Правильно – «Фейные сказки».

66

Наталья-Евдокия Иосифовна Домбровская (1918–1943) – биографические сведения очень скудные, однако известно, что она страдала от душевной болезни (по словам Домбровского из медицинского заключения в уголовном деле 1939 года, это была шизофрения), и судьба ее сложилась трагически – пропала без вести и погибла.

67

Николай Федорович Слудский (1879–1945) – биолог, профессор, преподаватель.

68

В своей семье Домбровский был типичным Гамлетом. Интересно, ассоциировал ли он сам себя с героем английской трагедии, учитывая конфликт с матерью и отчимом? Шекспира, напомним, он по-настоящему открыл для себя в те же годы, учась в ЦЕТЕТИСе.

69

В 1935-м.

70

Дело 1932 года станет единственным, по которому писатель так и не будет оправдан при жизни, пока это наконец не случится в 1991 году, то есть спустя почти шестьдесят лет.

71

Пролив Лаперуза соединяет Японское и Охотское моря, это самая крайняя точка острова Сахалин.

72

В первых публикациях в журнале «Литературный Казахстан» (будущий «Простор») в 1938 году роман имел и другое название – «Крушение империи».

73

«Дело Гинзбурга, Галанскова, Добровольского и Лашковой», или «Процесс четырех», – один из известных политических процессов против диссидентов в СССР 1960-х годов. Книга «Смуглая леди» все-таки вышла в издательстве «Советский писатель» в 1969 году.

74

На самом деле пятый год: «Факультет…» был начат в конце 1964-го.

75

Проработал он в итоге еще шесть лет: в конце «Факультета…» поставлена символическая дата – 5 марта 1975 года, день годовщины смерти Сталина.

Content

Журнал «Юность» № 08/2024

Поэзия

Святослав Югай

Анна Ревякина

Сергей Стрелков

Денис Балин

Денис Кобленц

Светлана Макарьина

Ксения Август

Проза

Максим Стрельцов

Аномалия

Надежда Лидваль

Аркадия

Гармония

Екатерина Паршинцева

Совещание

Майя-Марина Шереметева

Как тебя зовут?

Алена Леденева

Летнее чтение

Лариса Каневская

Без свидетельницы обойдутся

Николай Милов

Назавтра умерла мама

Переведено

Деймон Раньон

Вулкан (Earthquake)

Джентльмены, за короля! (Gentlemen, the King!)

Былое и думы

Георгий «Гарик» Осипов

Замшевый призрак О загадочном и анонимном появлении Александра Галича на советском телеэкране

Игорь Дуардович

Из закрытого архива: две автобиографии

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Данте, Шекспир и Кафка одобряют: книжные новинки

Татьяна Соловьева

Абсурд, эфемерность и взрослые поступки: книжные новинки августа

Примечания