Журнал «Юность» № 09/2024

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Марина Ерофеевская

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Финалист премии «Лицей» (2023), лауреат литературной премии «В поисках правды и справедливости» (2024), полуфиналист фестиваля «Филатов Фест» (2023).

* * *

Говорит черепаха Богу в своей мольбе:

«Я подставлю другую щеку, захочешь – бей!

Созидатель и разрушитель в одном лице,

Вездесущ, и живешь ты в каждом моем яйце.

Я не камень лежачий – живая твоя душа,

В колыбели-скорлупке нянчу черепашат.

Расскажи мне, насколько сладок, каков на вкус

Черепаший суп, надежен китовый ус?

Ты воистину так хорош, справедлив, умен?

Я была здесь еще до начала твоих времен.

Я висела средь звезд – ни креста, ни гвоздей, ни пут.

Это мною проделан сияющий Млечный Путь.

Сотни тысяч галактик держи, забирай, владей.

Не жалеешь чужих – своих пожалей детей.

Красноухих и краснощеких, таких, как ты.

Им аквариум мал, их лишают живой воды,

Запечатывают в брелоки, цена им – грош,

За какие грехи так с ними себя ведешь?

Но однажды с небес на землю придешь ко мне,

Я тебя прокачу на крепкой своей спине.

И попросишь – чего до этого не просил,

Скажешь – Верую! Матушка, милая, дай мне сил!

И планету я сдвину к начальному рубежу.

Мир упал мне на спину, и я до сих пор держу».

* * *

Спускался снег на серый наст,

Как птичья стая,

И мой бесформенный каркас

Со снегом таял.

Стоял ты с розою ветров —

Промокший, слабый.

К несчастью ли – с пустым ведром

Ты встретил бабу?

Глядел февраль, как хитрый лис,

На наши лица.

С тобой ветвями мы сплелись —

Не расцепиться.

Но понеслись наперебой

Синичьи трели,

Все молодели. Мы с тобой,

Увы, старели.

В глаза, подобные углю,

Я все глядела,

И повторяли мы: «Люблю!

Душой и телом!»

Но наступил дождливый март,

А дальше лето,

И крови требовал комар,

А нас уж нету…

Но был когда-то снег и наст.

В тот вечер хмурый

Снеговики лепили нас

С натуры.

ЧИСТЫЙ ЧЕТВЕРГ

Процессы стирки не отлажены

Внутри любой душевной прачечной:

Там в простынях, никем не глаженных,

Белье испачканное прячется.

Все перештопано, излечено,

Из детских платьев ткани ситцевой,

Из подростковой постсоветчины,

Им до сих пор не износиться, но

По моде вновь одето пугало,

Поставлен крест на куртке стеганой,

И крепко-накрепко на пуговки

Воспоминания застегнуты.

Пусть времена иные начаты —

С другими серыми оттенками,

Но не отстирывают начисто

Штаны с кровавыми коленками.

Потерян мир, цвета и запахи,

И шерсть кота на старом свитере.

Мы как сороки – броши, запонки

Несем в чужие гнезда свитые.

Стираем грани, мысли, действия,

С душой стерильной, но не спятившей,

Мы входим в Царствие Небесное,

Запрятав в складках кожи пятнышки.

Где в каждом – те, кто снова радует,

Где в каждом – то, что с болью прожито,

А Бог котом бежит по радуге

Из лоскутков одежды прошлого,

Спешит животной мягкой поступью,

Он понимает то, что исстари

И одеяния апостолов

До белизны уже не выстирать.

Григорий Князев

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Родился в 1990 году в Великом Новгороде. Окончил филологический факультет Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого. Автор семи поэтических сборников, в том числе книги стихов «Живые буквы» (2022; издано при поддержке Президентского фонда культурных инициатив). Печатался в журналах «Юность», «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Звезда» и др. Лауреат ряда литературных премий, в том числе Всероссийской литературной премии современной поэзии «Звезда полей» имени Николая Рубцова (2023). Неоднократный участник Форума молодых писателей России («Липки») и мастерских АСПИР.

Живет в Санкт-Петербурге.

* * *

Не привязывайся ни к чему:

Ни к вещам,

ни к словам,

ни к людям…

Потому что в съемном дому —

Не в своем – обживаться будем;

Потому что нет ни гроша

В потайном нагрудном кармашке;

Потому что в пути душа

Труд и подвиг свершает тяжкий;

Потому что родиться, жить

И скончаться в одной квартире —

Эту роскошь нам заслужить

Нереально в непрочном мире;

Потому что иной язык,

Жизнь иная, земля иная

Всё, к чему ты раньше привык,

Как бумагу огнем, сминает.

* * *

Детские записи в старой тетради…

Тот пятилетка, доставший пенал,

Что бы сказал мне, усатому дяде,

Если б меня он при встрече узнал?

«Делат лублу самоделые книжки», —

Пишет он бабушке Зине в письме.

И у меня, как тогда у мальчишки, —

В сердце слова, и слова на уме.

Страсть ли с рождения, сила привычки —

Только и знай, что пиши да пиши,

А на бумаге курсив и кавычки

Как же красивы и хороши!

Случай редчайший, чтоб не под диктовку,

Чтобы из сказок рождалось само

И вырастало, меняя обновку,

Детское, ставшее книгой, письмо.

Так и остался бы странный ребенок

В толщах лингвистики «Гришею К.»,

Словом, когда бы не тонок и звонок

Властный, вневременный гул языка.

* * *

Через Марёво в мареве

Со скрипом вдаль скользя,

Наш поезд, разговаривай:

В пути молчать нельзя!

Разболтанный-расшатанный,

Под болтовню колес

Плетется по накатанной

Трудяга-тепловоз.

Нам не поспеть за скорыми,

Состав ползет едва,

Гудящий разговорами:

Со всех сторон – слова.

И как в окне проносятся

Деревья и мосты,

Звучит разноголосица,

Гремит за стыком стык.

Весь опыт, чудом нажитый,

Сложивший в чемодан,

Куда же ты, куда же ты?

Та-дан – та-дан – та-дан…

Александр Курапцев

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Родился в 1981 году в городе Дзержинске Донецкой области, в 2014-м переехал в Санкт-Петербург.

Автор двух поэтических книг: «Лоскуты» (2011) и «Иван-Душа» (2024). Пишет стихи, песни, рассказы, выступает как автор-исполнитель. Публиковался в журналах «Этажи», «Эмигрантская лира», «Кольцо А», «Молодая гвардия» и др.

* * *

Звонит мобильный телефон – Пифон, грифон, айфон,

и человек берет трубу, и тащит на плече,

как раб из лампы, из трубы глядит на город он,

а город чахнет под дождем, резиновый, как червь.

На кой сдалась тебе труба, старательный мужик?

Зачем приехал ты сюда, узбек, хохол, бурят?

Здесь оловянная вода вздыхает и дрожит,

и дождевые мертвецы о вечном говорят.

То веет сыростью и мхом, то плесенью с болот,

журчат чужие голоса и падают в канал,

ты думал: дождь не навсегда – и зонт тебя спасет

от влажных слов, подводных снов и медного коня.

Немеют руки, стынет кровь, стирается лицо,

здесь бог один – Туман, но ты – молись родным богам,

все вылетит в твою трубу, как дым в конце концов…

Послушай только, как Нева хохочет в берега.

* * *

людеревья лезут из песка

из железа камня и бетона

запускают ветви в облака

начинают пальцы полоскать

перекатываться и перетекать

и захлебываются и тонут

есть на белом свете провода

есть еще столбы на свете белом

где высоковольтная вода

дребезжит и капает всегда

мертвецов в стеклянных городах

заводя и запуская в дело

там поют оглохшие певцы

белой ночи ночи беспредельной

то что в детстве им плели отцы

где в земле на ощупь как слепцы

дельные толпятся мертвецы

и выходят где-то на удельной

* * *

Был месяц прель и прельская нежи́ть

цвела-гнила, просила есть и пить,

собак глодали чахлые коты,

и космонавты брызгали цветы

волшебной хлоркой, мертвым молочком.

Мы в лифте вместе прятались бочком

и целовались, как в последний раз,

противогаз вкрутив в противогаз, —

и было нам уютно и тепло,

запотевало тонкое стекло.

Внизу дымился прах, клубился пух,

и мы любили кошек и старух,

и чай из Крыма, и кино в постель.

И не любили – снов и новостей.

Татьяна Пискарева

Поэт, эссеист. Публиковалась в журналах «Новый мир», «Знамя», «Звезда», «Роман-газета», «Москва», в «Литературной газете», альманахах и антологиях. Автор серии эссе для Exlibris «Независимой газеты».

Стихотворения переведены на сербский и китайский языки, вошли в «Антологию русской поэзии XX–XXI веков» (г. Шанхай). Живет в Москве и Санкт-Петербурге.

* * *

Ощетинился смычками

и заиграл —

оркестр неприкаянных музыкантов —

Шопена, Шумана, Грига,

Чайковского, Баха, и снова Баха,

когда захлопала в окнах консерватории

крыльями птаха

и чья-то душа в упоении полетела,

положив конец музыкальной истории

и начав историю жизни без тела.

Не будем преувеличивать значения искусства.

Оркестр не безупречен, а у дирижера

диктаторские замашки:

он не в состоянии репетировать без ора,

потому что стар, глуховат и боится,

что скрипки

доведут его до позора.

Виолончели похожи на перезрелые груши,

а валторны – на закрученные в трубочку уши

тех, что в зале не выключили мобильники

и мечтают заткнуть этот оркестр прежде,

чем зажгут, наконец,

светильники.

Зал изучает декольте контральто,

рыжие кудри сопрано, лакированные туфли баса,

вежливо слушает бельканто

и вздрагивает от партии контрабаса.

Но дирижерская палочка в воздух взлетела,

летает

и не может приземлиться,

пока музыка звучит

на вдохе и выдохе,

будто жизнь,

которая исподволь длится.

Здесь небо разверзлось

и осыпались звезды —

прямо в декольте контральто и всем дамам хора,

на программки скучающих билетеров,

гнесинским детям на брови и ресницы.

У консерваторского подъезда студенты легко

переругиваются не без помощи мата,

смотрят искоса: как я уношу в себе музыки прозрачное стекло,

обходя лужи

с ловкостью акробата.

* * *

Летняя лютня! Ее позолота

медленно сходит. В июльские соты

мед перелился. И августа день

тихо ложится, как тень – на плетень.

Осень мерещится. Вижу, как кто-то

в сад наш прокрался, где рвали сирень.

Кто-то за старой сиренью укрылся,

в темных ветвях узловатых затих,

кто-то умылся и чисто побрился,

ждет-поджидает невесту жених.

Осень покатится свадебкой яркой,

через пустые без листьев леса,

эхом накроют ее голоса

тех, что невесте прислали подарки.

Ждать сентября и смотреть на ворота,

осени слабой шаги угадать.

Или от лютни собрать позолоту,

чтобы ладони зимой согревать.

Олег Мошников

Родился в 1964 году в Петрозаводске. Окончил Свердловское высшее военное политическое танко-артиллерийское училище. Двадцать пять лет проработал на различных должностях Государственной противопожарной службы Республики Карелии, других пожарноспасательных подразделений. Продолжает работать в структуре регионального МЧС. Автор пяти сборников стихов, книги переводов вепсских поэтов и трех книг прозы. Лауреат нескольких литературных премий, в том числе Всероссийской премии имени Г. Р. Державина «Во славу Отечества». Член Союза писателей России. Заслуженный работник культуры Республики Карелии.

НОЧНАЯ ПАСТОРАЛЬ

Урал. Испуганная птица

Пустынный оглашает кров:

Ей досветла крылами биться

О звездный дымчатый покров.

Ей бесконечно одиноко

Нести под сердцем пустоту…

И шум бездонного потока

Курсант услышал на посту.

Засим – до самого рассвета

Не заглушим осенний гул

Сухих лавин, сошедших с веток

В часы, когда весь мир уснул.

Лишь караульные собаки —

Со всех пустующих дворов —

Пасут, покусывая траки

Железом пахнущих «коров».

НЕВЕРУЮЩИЙ БОГОМАЗ

Александру Байеру

Запасся. Полный холодильник.

Работе – ход. Душе – покой.

Сигналит старенький мобильник

«Я здесь, хозяин…». В мастерской

Колдует над иконой мастер,

Сметая на пол лишний сор,

Готовит темперные краски,

Ворсистых кисточек набор.

Оклады шкурит. Клеит утварь.

В подборе цвета – чтит канон.

Но в обрамлении уютной

Каморки – нет своих икон.

– По мне, без нашего, без брата,

Икона, глянь, доска доской. —

Рек богохульный реставратор,

Готовя подвиг свой мирской,

Склоняясь к образу – в итоге —

Полста и сотню раз на дню:

– Живу, не думая о Боге.

О Боге – живопись ценю!

* * *

Раскоп, землянка вполнастила…

В масштабах фронта невелик

Рубеж – и бруствера хватило,

Где выложил поисковик

Противогаз, две каски, кружку,

Побитым гильзам несть числа…

Среди вещей смотрелись чуждо

Осколки винного стекла.

Потомки павших помянули?

А может, фляжку не донес

До губ, простреленную пулей,

Солдат – кто в эту землю вмерз?

Кто без вести пропал в подзоле —

Раскоп карельский даст ответ!

Ребята прятали мозоли:

Солдатских медальонов – нет…

Проза

Ирина Барабанова

Журналист, писатель, искусствовед. Родилась в Казани, живет и работает в Москве. Окончила Казанский государственный университет.

Прошла обучение в Киношколе в мастерской Александра Митты. В настоящее время учится в магистратуре РГГУ. Автор книг «Странная девочка, которая не умела как все», «Москвичи и гости столицы. XXI», «Когда Бог смотрит в микроскоп» и сборника стихов «Метафора». Обладатель Гран-при на международном литературном конкурсе «Гомер» (Афины) и лауреат конкурсов «PR на страницах российской прессы» (Москва), «Хрустальный апельсин» (Казань).

Идеал и барышни на качелях

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Олеся стыдилась. За отца, который пил, за мать, которая была без высшего образования и работала прачкой в детском саду. За их вечную бедность и непрерывные скандалы. За то, что не имела нового платья, а донашивала чужие. За то, что не могла выучить математику и решить задачку на отлично. За свое детское бессилие что-либо изменить и исправить.

Однако девочкой она была доброй и открытой. Соседи охотно пускали ее к себе поиграть, когда убедились, что вещи после ее ухода остаются на месте и порчи имущества неподвижного не происходит.

Арина Сергеевна даже старалась угостить Олесю заварным пирожным и, что особенно восхищало и завораживало ребенка, разрешала посидеть за блестящим пианино. А однажды – о счастье! – даже открыть крышку и прикоснуться к клавишам.

Арина Сергеевна преподавала музыку в училище и поэтому имела в подъезде многоквартирного дома особый статус и авторитет. Ее за глаза шепотом так и называли – «наша интеллигенция». Борис Федорович тоже был из ученых, но из каких именно, никто не узнавал, поэтому с ним здоровались без эпитетов. Он жил этажом ниже, под красивой квартирой Арины Сергеевны. И возможно, даже не догадывался, что прямо над его лысой головой стоит новенький, переливающийся полированными дверками от света импортной люстры сервант. А в нем, на всех его стеклянных полках, аппетитно красуются хрустальные вазы, бокалы и невозможно какой роскошный немецкий сервиз. Объект созерцания и эстетического наслаждения Олеси. Ей казалось, что она могла бы смотреть на эти чашки с томными барышнями на качелях вечно. Как же они были хороши, довольны и, как представлялось девочке, жили правильной и настоящей жизнью. Как они элегантны, смелы в общении с малышами-купидонами и веселы. На них яркие и новые платья, открывающие шею, плечи и грудь, а также ноги… Возможно, потому что им стало жарко. Они же бегают по душистому саду, поют, играют. А кудрявые мужчины в прозрачных колготках их догоняют и пытаются накормить мороженым и конфетами. И все у них так шумно, так приятно, так заманчиво и волшебно.

Вот это жизнь! Вот это и есть счастье! Как бы Олесе хотелось быть одной из этих нимф. Быть с ними. В этом радостном и красивом раю.

– Олеся, иди помоги мне полить цветы. Отойди от серванта. На полировке остаются от тебя потом жирные пятна. Ты мыла сегодня руки? У тебя чистые руки? А ну-ка, покажи!

Девочка сделала шаг назад и кивнула.

– Ох, а на стекле теперь что? Ты видишь? Видишь, что наделала? Опять пятна! Ладно, сейчас вытру. Иди, иди на балкон. Там Рыжик сидит. Хочешь его погладить? Хочешь?

Арина Сергеевна ушла за тряпкой в ванную. Олеся краем глаза восхитилась блеском розовой плитки. Ах, какая красота! И ванна белая, большая, как корабль для принцессы. Когда она вырастет, то обязательно купит себе точно такую же. И будет лежать в ней в блестящем платье, пуская пузыри, с самого утра и до ночи. Под музыку, разумеется. Под самую лучшую. Вообще, когда Олеся вырастит, у нее все будет самое лучшее, как у Арины Сергеевны. Обязательно!

Вечером вернулся с работы Платон Осипович – муж хозяйки ванны и папа Марины – дочки, которая выросла и учится в другом городе.

Несмотря на его сердитый вид, Олесе не хотелось уходить. Она гладила кота на балконе и старалась никак не привлекать к себе внимание. Взрослые что-то тихо обсуждали на кухне. Арина Сергеевна кормила супруга супом. Потом Платон Осипович пришел в зал, включил телевизор, раскрыл газету, лег на диван и захрапел. Раздался звонок. Это мама пришла забрать Олесю домой.

Девочка неохотно ушла. Дверь, обитая светлокоричневым дерматином, тихо захлопнулась. Они с мамой переступили порог другой реальности. Где ничего не блестело, не переливалось, но было чисто, просто и вкусно пахло салатом из огурцов с помидорами, с белым луком и зеленым укропом.

– Сегодня на работе угостили, – смущенно проговорила мама. – У них дача своя. Вот много в этом году всего уродилось. Дарья Семеновна принесла. Только велела сетку завтра вернуть. Садись, Олеся, сейчас отец придет – и будем ужинать.

Олеся села, взяла вилку и начала лениво ковыряться в салате.

– Мам, а почему мы так неправильно живем?

– Неправильно? Как это? А как оно правильно-то, дочь?

– Ну-у, не знаю… Теть Арина с дядь Платоном, например. У них чашки красивые в шкафу стоят. И сам шкаф этот новый. А еще они пахнут вкусно и разговаривают только шепотом…

– И что? Что ж того, что чашки, дочь?

– Ничего… Мам, мы нищенки?

– Господи, Олеся! Что это? Откуда ты взяла?

– А почему у тебя нет таких платьев, как у теть Арины? И помады у нас… у тебя… тоже нет! Ничего нет, а у нее есть! И брошка с розовым камнем, и сережки! И ты некрасивая всегда… – Олеся бросила вилку и расплакалась.

– Господи, что творится-то?! Какие еще брошки-сережки, доченька? Зачем это? Ничего не пойму. Никак не пойму…

И Мария Николаевна скомкала в руках передник, встала из-за стола и заторопилась к плите. Не подумала, схватила горячий чайник руками без прихватки, обожглась, бросила. Белый с синими цветочками эмалированный чайник упал на пол и залил кипятком кухню. Мария Николаевна отскочила, но тапки все равно замочились, и она вскрикнула от боли.

– Мама! Мамочка!

– Сиди! Не двигайся! Обожжешься! Сейчас уберу, все уберу. Подожди.

– Что тут у вас происходит? Что это еще за озеро Иссык-Куль тут развели?

– Не ходи сюда, отец, стой! Уронила вот. Сейчас уберу, уберу.

Олесе не спалось. Она все думала про посудных барышень на качелях, про брошку Арины Сергеевны и кусочек торта, которым ее угощали на прошлой неделе. И никак не могла понять, что значили слова дяди Платона про ученого соседа снизу: «Если он такой, как ты говоришь, умный, то чего ж выглядит и живет как бродяга с большой дороги?» Это он про кого? Про дядь Борю?

Ответ Арины Сергеевны она не расслышала. Надо в следующий раз быть внимательней. Мнение этой женщины значило для нее много. Олеся даже хотела быть на нее похожей. Носить такие же туфли-рюмочки и рисовать черные длинные стрелки на глазах. Скорее бы вырасти. Потом в музыкальное училище пойти… И она станет идеалом. У нее будет посуда с девушками на качелях и белая ванная с розовой плиткой…

Олеся выросла, но еще не совсем, когда рано утром прибежала Арина Сергеевна и, громко плача, сообщила, что Платона Осиповича разбил паралич.

Скорая увезла его в больницу. Но когда выпишут, то нужна сиделка. Только человек надежный и аккуратный, честный и бескорыстный, потому что платить много они не смогут, но тут надо войти в их положение и все такое…

Мария Николаевна в конце концов согласилась. Арина Сергеевна давила на совесть и «дружеские» отношения. Припоминала, что приглядывала за ее ребенком, хотя девочка невоспитанная и любит сладкое.

Мария Николаевна кивала. Муж ее вечером ругался. Он был не согласен, что его жена будет носить «утку» за чужим мужиком даже за деньги. Только деньгами это вообще сложно было назвать. Унижение, да и только.

Но Мария Николаевна молчала.

Радовалась только Олеся. Теперь она сможет больше времени проводить в этой красивой квартире. И, возможно, ей опять разрешат открыть крышку пианино.

В тот вечер Арину Сергеевну не могли дождаться. Платон Осипович посмотрел последние новости в подушках, Мария Николаевна покормила его ужином, помыла посуду и сняла фартук. Они договорились, что Олеся пока останется, а когда хозяйка вернется, то сразу придет домой. Девочка взяла книжку с полки, и они с котом Рыжиком уютно устроились в зеленом кресле. Платон Осипович вскоре громко захрапел. Солнце со всеми попрощалось и закатилось за угол балкона. Комната резко помрачнела. Олеся не стала включать напольную лампу и, закрыв книгу, начала по привычке воображать картины своего сказочно-прекрасного взрослого будущего.

Послышался ключ в замочной скважине. Олеся обрадовалась. Возвращалась Арина Сергеевна. Она уже хотела выбежать ей навстречу, как в проеме двери увидела мужскую фигуру. Огромную и темную.

– Проходи, Боречка, проходи. Платоша спит, да если и не спит, то что нам теперь? – Пьяный смех Арины Сергеевны прорезал темную тишину. На кухне загорелся свет и послышался звон стекла.

– Боря, там в верхнем шкафчике коньяк. Доставай! Давай, давай, быстрее. Та-ак, наливай! Молодец! Итак, ты говоришь, что Наташка твоя сбежала с дальнобойщиком? Ну и хорошо! Выпьем за свободу! Ты ж понимаешь, сколько лет я все это терпела? Этого борова с его вонючими носками. А все потому, что хотелось жизни легкой и красивой. Я ж сирота, в детдоме выросла. Только бабку помню, да и то смутно. Она меня и сдала. Тогда я поклялась, что любой ценой, когда отсюда выберусь, стану богатой, найду и отомщу. Первым моим достижением стал Платоша. Такой розовенький тюфяк из богатой семейки. Отец его у министра водителем был. Хорошо устроился и дите в финансовый определил. Короче, охмурить Платошу было несложно. Дала, забеременела, поженились. Через год, когда Маришка в ясли пошла, я поступила учиться. Ну и дальше ты сам все знаешь. Господи, сколько же лет я терпела. Мы ведь даже не ругались никогда по-настоящему. Упаси боже, чтобы ребенок не услышал. Но ненавидели друг друга так, что лампочки лопались. Главное, что он деньги приносил. Понятное дело, что где-то спекулировал, где-то часы себе приписывал. А что? Разве не все так живут?

Олеся на цыпочках прокралась к входной двери и выскользнула в подъезд бесшумным призраком. Больше порог этой квартиры она не переступала никогда. Что там произошло той ночью, она не знала. Но утром Платона Осиповича забрала скорая, и больше домой он уже не вернулся. Арина Сергеевна в начале ярко наряжалась и много пила. Самое интересное, что Борис Федорович ее сильно сторонился. Видимо, была причина.

Через год пьяную Арину Сергеевну сбила машина. Очевидцы рассказывали, что это был совершенно неприглядный инцидент. Женщина истошно и долго кричала, но потом кончилась и замолчала. Навсегда.

Приехала Марина и продала квартиру. Она не взяла ничего. Даже свое детское пианино и книги. Новые владельцы стали делать ремонт.

В тот день Олеся возвращалась из института. Соседка Любовь Петровна позвала ее и предложила забрать что-нибудь из посуды. У нее было своей столько, что некуда девать.

Олеся подошла к серванту, открыла дверку, взяла в руки столь желанную в детстве чашку с барышнями на качелях. Подняла хрупкий фарфор на солнце.

И вдруг увидела, что барышни уродливы!

Эти глаза – просто черточки, эти ноги, руки и платья – размытые пятна. Небрежная картинка, нарисованная чьей-то неумелой рукой. А может, и вообще, это лишь бумажная наклейка? Как же она раньше этого не замечала? Как не видела?

Как же это все слащаво и пошло! Фу!

Девушка аккуратно вернула чашку на место. Поблагодарила Любовь Петровну за предложение и ушла.

Дома мать налила ей чай в керамический стакан с голубым цветком и, доставая яблочный пирог из духовки, спросила:

– Будешь кусочек?

Олеся улыбнулась и кивнула.

Она еще не совсем выросла, но уже не хотела того «идеала» из своей жизни, о котором мечтала, дотрагиваясь детскими пальчиками до клавиш чужого пианино.

Август 2023 года

Роза Поланская

Прозаик. Родилась в 1983 году на Дальнем Востоке. Окончила Саратовский государственный университет имени Чернышевского. Работала редактором и заведующей отделом комплектования и обработки литературы Централизованной городской библиотечной системы. Финалист международного литературного конкурса «Петроглиф-2022». Второе место в номинации «Лучший прозаик» II Международной литературной премии имени А. Серафимовича. Лауреат премии альманаха «Царицын» в жанре «проза». Участник Литературной резиденции в Пятигорске от Ассоциации союзов писателей и издателей, а также мастерских для писателей Юга. Полуфиналист конкурса «Современный российский рассказ» от «Роман-газеты».

Балетки

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Я снимаю с мокрых волос дочери шапку.

– Мокрющая, – говорю сама себе.

– Что? – Дочь возится с замками на зимних сапогах.

В холле Дворца культуры, сверкающего от гирлянд, в это время шумно, дети раздеваются, сидя кузнечиками на старых креслах. Острые коленки кузнечиков поднимаются и опускаются.

Сергей стоит чуть в стороне и смотрит на нас. То есть нас как бы не трое, а двое: я с дочерью и он.

– Мам, балетки! – дергает меня за куртку Котька.

Я осматриваю красное кресло и вспоминаю: балетки остались у бабушки перед тридцать первым декабря.

Сережа не слышит, но видит мои глаза и кивает головой: «Что?»

– Балетки, балетки! – Зачем-то делаю шаг к нему.

Мы стоим нос к носу, очень близко, почти интимно – от этого светящийся огоньками холл начинает раскачиваться, тепло сочится под кожей, стекает волнами.

– Балетки у бабушки. Побудешь с Котькой? Я быстро – дом через дорогу.

Сережа подходит к креслу с Котькой, стоит чужим, а я убегаю к выходу, пытаясь попасть на ходу собачкой в замок куртки. Капюшон натягиваю уже на улице.

Бабушка Ксения – «двоюродная». В детстве мы с братом бегали к ней домой за сладостями. Меня, взрослую, она продолжает считать маленькой и рассовывает по карманам конфеты.

Я бегу мимо уродской треугольной елки у ДК, через дорогу под навешенными сосульками-фонариками, мороз обжигает щеки, но мне жарко.

В бабушкиной квартире пахнет куриным супом и валерьянкой. Лицо бабушки кажется непривычным – давно я ее не видела. С прошлой зимы, когда умер на Севере Пашка – ее младший сын.

– Ари-ишенька, – радуется бабушка. – Курочку будешь? – Она сжимает руками передник. – Супчик лапшичный наварила, как чувствовала.

– Балетки, ба, балетки быстрее, – злюсь я, утыкаюсь взглядом в ком слежавшихся волос с боку ее головы.

С моих сапог стекает подтаявший снег, я в нетерпении чиркаю молнией куртки вниз.

Бабушка неторопливо переступает тапочками, возится где-то в зале, шуршит пакетами.

– А я радая такая, Аришеньку увядала, красиванькую, молоденькую, – напевает бабушка.

– Ба, быстрее! – Я дую под ворот футболки.

– Аришенька камфетки любит, а Котенька – бабочек.

– Ба-а-а.

Нестерпимо пахнет старостью. Я делаю шаг, чтобы заглянуть в зал: на овальных настенных часах почти без двух шесть. Поднимаю ногу и отхожу назад. На полу остается мокрое грязное пятно. Бабушка не замечает пятно и шаркает мягкими тапочками по нему, тянет ко мне пакет. Дряблая кожица на ее руках дрожит, под ней вырисовываются косточки.

– Откуда бабочки на балетках? – заглядываю я в пакет.

– Наши-ила. Для Коти.

Я отворачиваюсь и дергаю дверную ручку.

– Аришенька – ма-ахонькая, как семиклассница, – слышу сзади.

Стены в подъезде разрисованы черным. Я нажимаю на кнопку лифта. Меня раздражает обрубок света, падающий из раскрытой двери, будто бабушка ждет чего-то, ловит меня.

– Курточку бы подлиннее, застудисся.

В лифте я смотрю на свое лицо в зеркале. В ледяных глазах – усталость, раздраженность – как их убрать, чтобы Сережа не увидел? Я делаю попытку улыбнуться.

В холле Дворца культуры уже нет кузнечиков в шортиках и танцевальных купальниках. Лица родителей, сидящих в креслах, освещаются экранами телефонов. Сережа стоит на том же месте рядом с сидящей Котькой и смотрит в переливающееся от новогодних гирлянд окно. У Котьки на глазах слезы.

– Ничего страшного, – шепчу я, впихивая маленькие теплые ножки в ледяные балетки, – всего на пять минут опоздали. Зато бабочки прилетели. Короткие Котькины пальцы неуклюже трогают крылья бабочек.

– Беги!

Когда худенькая фигурка дочери исчезает за высокой дверью, я наконец сажусь и поднимаю глаза на Сергея. Он садится рядом. Мои напряженные руки расслабляются, я вытягиваю ноги и слегка сползаю вперед по сиденью. Все внутри расправляется. В отсутствие Котьки Сережа оживает, перестает быть деревянным: занимает локтями оба подлокотника, откидывается на спинку кресла. Он рассказывает про рабочий проект, а я пытаюсь понять смысл, но ловлю лишь отдельные слова, которые кажутся красивыми. Меня усыпляет его голос.

Под закрытыми веками всплывает лицо бабушки. Когда-то густые иссиня-черные волосы, а теперь редкие и седые, бесцветные глаза заискивают, сухие губы вытягиваются в ласковое: «Арии-и-ишенька». Имя ударяется о грудину. Еще и эти старческие руки, сжимающие передник ученически, как в первом классе, и эта дрожащая кожа с хрупкими косточками. Но я гоню образ и открываю глаза.

Сережа замолкает.

– Тебе неинтересно? – замечает он.

Я глупо киваю и тут же машу головой. Мне хочется снова слышать его голос. Соседнее кресло опрокидывает мою шапку. Я рыщу по кафельному полу, нащупываю пушистый ворс и вытягиваю.

Сережа берет из моих рук шапку и рассматривает. По моим щекам медленно растекается жар. Я изучаю квадратные ногти на его тонких пальцах: Сережа ни разу меня не касался. Шапка пахнет цитрусовыми духами и бальзамом для волос – он это тоже чувствует?

«Раз, два-а, раз, два-а! Быстрее!» – слышится за дверью.

Попсовая музыка включена очень громко.

«Раз, два-а, раз, два-а! Катя, не отставай!»

Нехорошо вышло с бабушкой, нехорошо. Я цыкаю и мотаю головой.

– Что? – удивляется Сергей.

Я дергаю рукой соседнее сиденье:

– Устала, Сереж, – отвожу я глаза.

Музыка смолкает внезапно, и кузнечики высыпают гурьбой из раскрывшихся дверей. Котька идет последней – рассматривает бабочек.

Я отчаянно тру черные волосы дочери снятой футболкой.

– Мокрющие, – простанываю. – Вот как идти…

– Мам, смотри! – Котька вытягивает носочки и демонстрирует выученный «поклон».

Сережа стоит у окна одеревеневшим солдатиком, сцепив руки сзади, пока я напяливаю на Котьку слои одежды.

У входных дверей дочь останавливается и тянет меня за руку:

– Балетки, мам!

Чертовы балетки! Я возвращаюсь к креслу, чтобы достать их из-под него.

«Кто придумал такие дебильные сиденья!» – ругаюсь я беззвучно, одними губами, чтобы не слышал Сергей.

Пакет шуршит в руках. У меня ощущение, что пакет пахнет куриным супом.

На улице иду между Сережей и Котькой, сжимая маленькую ручонку в пушистой варежке. Свободную руку запускаю в карман и обнаруживаю маленькую конфетку «Пчелка».

– Дай! – требует Котька, заглядывая.

– После ужина, – отрезаю я и вглядываюсь в профиль Сережи: вдруг он поймет, что я – истеричка.

* * *

Через месяц покупаю восемь красных гвоздик. Сестры бабушки Ксении не сумели договориться, у кого будут поминки, поэтому мы просто кладем цветы на могилку и расходимся.

– Займите помянуть, – просит старший сын бабы Ксении, руки его, сжимающие шапку, трясутся.

Но никто не отвечает ему. И он, склонив голову, остается стоять у бугорка земли, облепленного венками.

Мне хочется мысленно просить прощения у бабушки за последнюю встречу, но мысли наскакивают друг на друга: все слишком сумбурно, не по-людски, что ли. Старшая сестра бабушки Ксении уезжает с дочерью на белом джипе. Сережа, перегнувшись через переднее сиденье легковушки, открывает для меня дверь.

* * *

Весной я оказываюсь у лакированной темной двери. Долго смотрю на кнопку, не нажимая. Но дверь раскрывается без звонка, из квартиры вырывается растрепанная раскрасневшаяся девушка и бежит по лестнице вниз.

– Ко мне? – Цвёлые глаза глядят на меня из проема.

Я киваю.

– Давнишний покойник? – спрашивают цвёлые глаза в тесном коридоре.

Я пытаюсь надеть петельку куртки на крючок вешалки.

– Три месяца.

Я разуваюсь на газете и прохожу следом за седым аккуратным хвостиком в зал.

У цвёлых глаз белый кружевной воротничок и сливовая кофточка.

Мы садимся друг напротив друга на твердые угловатые кресла с деревянными подлокотниками. Женщина аккуратно складывает руки на юбке – ладонь на ладони.

– У недавнишних обычно выпытывают припрятанное или прощение там просят, с давнишними больше любопытничают, философствуют.

Я запутываюсь пальцами в бахроме накидки.

– А вы давно их… слышите?

В коридоре что-то с грохотом падает на пол. Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

– Мне не страшно, – отвечают выцветшие глаза на мой взгляд. – Живые пострашнее будут. Имя какое?

– Мое? Или…

– Покойника.

– Ксения.

Я втягиваю носом воздух, ощущая запах разрытой земли: на журнальном столике у окна безжизненно стоят цветочные горшки без растений.

Выцветшие глаза прикрываются веками. Белесые ресницы почти касаются бледных щек. Пальцы на напряженным руках подрагивают. Тонкие губы нашептывают протяжное имя. Имя Ксения шелестит, ползет змеей по желтым обоям, ерошит песчинки земли в горшках.

«Ксения, Ксения, Ксения…»

Тюль подрагивает от шелеста, имя считает бесцветные волоски на моих руках.

– Здесь! – вдруг открывает глаза женщина, но смотрит сквозь меня. – У пришедшей имя Ксения. Говорите, что хотели.

Не знаю почему, все кажется правдой, но хочу убедиться, прежде чем говорить. Пальцы сжимают бахрому накидки на кресле. Я молчу недоверчиво, где-то над головой бежит часовая стрелка.

– Не веришь? – хмыкает женщина снисходительно, глаза сужаются, губы начинают подрагивать от едва заметного смеха.

– Балетки, балетки, говорит, красивые. Она тоже танцевать хотела. Не дали. Ты не дала.

– Я? – недоумеваю.

И вдруг осознаю, что смех у женщины истеричный. Ее острые плечи нервно дергаются.

– Она злится на меня? – выдавливаю я. – За нашу последнюю встречу? За мою спешку, злость, за балетки?

Цвёлые глаза начинают выливаться, голос дрожит:

– Она не винит, ангелочки не винят. Только скучает. Обнять хочет.

– Прости, прости, – говорит кто-то из меня.

Мне плохо видно, будто все заливается водой, будто мы все тонем.

– Только она говорит, что важное хочет сказать. Говорит, что она – не Котька.

Я в ужасе осознаю, что пришла не бабушка, но все равно продолжаю эту пытку.

– В смысле? – вырывается из болезненной глотки, и ком врезается в горло. – При чем тут Котька? Это Ксения?

Выцветшие глаза просветляются, острые зрачки становятся четкими.

– Ксения, – кивают. – Только Котька не она. Нерожденная в небе осталась. Холодно там без мамы. Обнять хочет.

– Это не бабушка пришла, – машу я головой, пальцы выпутываются из бахромы, прячут мокрые глаза. – Это Ксюша, Ксюша, моя девочка, – говорю я в собственные ладони. – Я тоже! Тоже ску… – Но я только скулю.

Дома раскладываю диван в зале. Стелю постель, пахнущую цветочным кондиционером.

– Я хочу с тобой, – шепчет Сергей, кивая на спальню.

– Нет, что ты! – удивляюсь я. – Что это за пример для Котьки, что это за мать… С чужим дядей без брака в одной постели.

– Давай для вида, хотя бы. Придешь ко мне потом.

– Сережа! – качаю головой.

Я снова вижу этот сон: мне – восемнадцать, кабинет, врач, с Володькой только первый раз все случилось – и сразу две полосы, а он совсем не готов, я мечусь в ужасе, кто меня потом – с этим – возьмет, я стараюсь не смотреть на квадрат экрана, на овальное черное пятно во мне, нельзя смотреть, нельзя думать, боль, кровь, я корчусь, в забытьи держу мягкого младенца с нежной кожей, девочка, ребеночек, Ксюша, Ксения, она пахнет сладким, неизвестным еще, запахом из детства, но не случилась – не выросла из черной фасолины на экране, вырвалась с мясом, маленькой душой, не дали обнять, не дали прижать, не дали вдохнуть редкие волосенки; через четыре весны, склонившись с Володькой, смотрим на человечишку Котьку, Котька морщится смешно, краснеет, я решаю, что смилостивились теперь, что вот она… фасолинка, выросла в другом тельце.

Я просыпаюсь в поту, откидываю одеяло. Вытираю мокрые щеки, сглатываю ком в горле, но он врезается – цепляется черной фасолиной.

Эту фасолину не выдрать.

Я крадусь в зал, за дверью Котьки тихо.

В зале непривычно пахнет кремом после бритья. Сережа не спит, глядит на меня. Мне хочется спрятаться в нем, свернуться калачиком под его грудной клеткой. Мне чудится, что моя душа совсем маленькая, и она там уместится, никто не найдет – ни сон, ни Володька, ни прошлое, ни я сама. Мне хочется сбежать в Сережу, и я таю, мокрая, пока вся не впитываюсь, не просачиваюсь в его клетки.

Мутить начинает через три месяца. Кажется, только сейчас я начинаю осознавать, что у Сережи ржаные есенинские волосы. Интересно, у Ксюши будут такие же?

Мы смотрим на экран монитора и слушаем быстрый стук маленького сердца. Там уже не фасолинка, а малюсенький инопланетянин с вытянутыми головой и глазами, крошечные плечики его поднимаются и опускаются.

– Не надо, Ариш, – говорит мне Сергей после УЗИ. – Не ходи снова к бабке. Пусть будет как есть, не тревожь душу. Нельзя тебе сейчас нервничать.

Я чувствую, как между бровями ползет морщина. Он точно догадывается, что я – истеричка.

А мне надо знать, что вот теперь сжалились, что вот теперь Ксюшу вернут мне. Ей холодно там одной без меня – непринятой, выброшенной. Она, маленькая, обнять хочет, прижаться ко мне – к маме.

Когда мы приходим в садик, Сережа неожиданно присаживается в подбежавшей Котьке, которая замирает на мгновение, а потом вдруг раскидывает неуклюже ручонки и обнимает его напряженную шею.

– Смешная малая, – поднимает на меня глаза Сергей.

«Смешная…» – наверное, это хорошо.

* * *

Цвёлые глаза смотрят долго в проеме, не расширяя щель.

– Уверена, что тебе нужно снова? – спрашивают глаза.

В коридоре скидываю сандалии и прохожу босыми ногами в зал. Ступни касаются холодного пола. Я опускаюсь в низкое советское кресло и поднимаюсь на носочки, ноги на уровне коленей жмутся друг к другу. Я сама как те кузнечики с «танцев». Из раскрытого окна тянет прохладой после дождя. Я долго и бессмысленно изучаю синие цветочные горшки.

– Все ходите, все прощения просите, пытаете. Не для них ходите – для себя. – Женщина закрывает ставни и оглушает.

Я прячусь в цветочных горшках, блуждаю глазами между ними.

– Снова Ксения? – уточняют.

Я прочищаю горло.

– Да. – В груди у меня пусто и тихо.

– Кто нужен: бабушка или нерожденная? – Тон женщины бесцветный, как радужки глаз.

– Ребенок.

Из земли в горшках торчат острые зеленые стержни. Шум в ушах не дает расслышать шепот. Имя в шепоте шумит в ушах, словно море в ракушках. Детское в этих ракушках, родное, далекое, потерянное.

– Говорите с ней.

Я хватаюсь за живот, разлепляю пересохшие губы.

– Прости, Ксюшенька, – произношу безголосо, не отрываясь от зеленых ростков в горшках. – Тебя отпустили ко мне теперь?

– Она говорит, не переживайте: ей хорошо, она с Павлом.

Я перевожу глаза на женщину в кресле, очнувшись.

– Да, с сыном, – спокойно подтверждает женщина.

В груди клокочет, но я пока сдерживаю радость.

– Значит, это бабушка! А Ксюши нет там, в небе.

Значит, Ксюша вернулась ко мне, – расплываюсь я, ступни опускаются, остужаются холодным полом.

Выцветшие глаза застывают, удивляются:

– Говорит, маленькая Ксюша уже ушла. К Богу ушла. Вымолил кто-то.

Я обнимаю рукой круглый маленький живот, будто боюсь отдать.

– А ваш инопланетянин – мальчишка.

Я изучаю горшки с зелеными стебельками, пересчитываю зачем-то их. Ростков – девять.

Домой иду по оживленной улице мимо стеклянных витрин, мимо рекламных щитов. И долго стою под одним из плакатов, на котором в квадрате черной комнаты тоненькая балерина в пышной пачке, склонившись, завязывает белые фасолинки пуантов.

Анна Колтырина

Писатель, драматург. Родилась и живет в Воронеже. Окончила факультет журналистики Воронежского государственного университета, училась в Санкт-Петербургской школе нового кино. Автор рассказов, пьес и сценариев.

Никто мне не сказал, что я пропал

0

– Гражданин, откройте, это незаконно!

У двери в старую хрущевку стоял директорского вида мужчина и упорно стучал.

– Если вы не откроете, я буду вынужден вызвать правоохранительные органы! Это государственная собственность! Откройте!

Дверь не открылась.

1

В тихую, светлую, ухоженную квартиру заходит молодой мужчина тридцати – тридцати пяти лет. Он снимает рюкзак и стоит в тишине. Тишина ему непривычна, и он боится ее нарушить. Кажется, он очень давно не слышал тишины.

Он решает пройтись по квартире и осмотреться. Квартира производит впечатление жилой, она как будто бы хранит тепло своей бывшей владелицы. На подоконниках стоят цветы. Две комнаты и кухня. На кровати в первой лежит кошка. Во второй комнате стоит мольберт, у стены – деревянный стеллаж, на полках – книги, краски, кисточки. Квартира, если можно так выразиться, гостеприимна к мужчине. Он чувствует себя немного неловко, но спокойно. Складывается впечатление, будто бы он давно не чувствовал себя спокойно.

Мужчина заходит на кухню и осматривается. Он видит большое окно, широкий подоконник, стул. За окном – раскидистый цветущий каштан. За окном – начало весны. Слышно, как шумит ветер, ухают голуби, где-то вдалеке шуршат колесами по асфальту машины. Мужчина садится на стул и рассматривает наполнение подоконника. Тут много всяких записных книжек, блокнотов, тетрадей, ручек, карандашей. Мужчина пролистывает тетрадки. Большинство из них исписаны, но есть и пустые листы. Он пролистывает блокноты, в них – рисунки и зарисовки. Есть и совершенно пустые тетради. Их мужчина сразу откладывает.

Мужчина устал. У него красивое, но мятое, тяжелое лицо, круги под глазами, лопнувшие капилляры сосудов. Он зарос щетиной, он в замызганной толстовке и в грязных кроссовках. Он замечает это и уходит разуваться в коридор. Он возвращается, садится на стул, кладет руки на подоконник и опускает на них голову. Он слушает, как шелестят листья каштанов.

2

Я очень давно не писал от руки – не помню уже когда. Печатаешь, телефон. Тут не хочется доставать компьютер.

Я нашел одну пустую тетрадку, она темно-синяя. Она мне подходит.

Я тут уже два дня. Я много сплю. Я много ем. Тут так тихо.

3

Как описать внутреннюю жизнь человека? Мужчина просто живет. Он проснулся, встал с кровати, открыл шторы. Вышел на балкон. Покурил. Во дворе кто-то стрижет траву: за деревьями не видно кто. Слышен звук и доносится запах.

Запахи. Мужчина варит кофе; кофе пахнет. Пахнет квартира: пылью и чем-то древесным. Мужчина ходит из комнаты в комнату по пыльному полу; это его заземляет.

4

Государственная программа по сохранению дореволюционного жилья была придумана и запущена несколько лет назад. Эта программа нацелена на сохранение жилищ, представляющих культурную ценность. Ранее здесь жили будущие переселенцы, рискнувшие поменять свой дом на неизвестность и бесконечность. Смелые люди, прекрасные образцы своего вида.

В квартире, где сейчас остановился мужчина, раньше жила женщина. Она была выдающимся писателем, вела тихую, сосредоточенную жизнь, спокойно фиксировала то, что происходит с ней и с ее миром, была летописцем той эпохи, в которую рухнуло все. Сейчас ее жизнь и записи представляют только историческую ценность, потому что прошлое давно прошло, а настоящее уже успели отстроить заново. Ее дом попал в фонд защиты: она имела возможность сохранить его нетронутым, законсервировать, создать из него музей. Единственное условие – устраниться из него самой.

Она устранилась.

5

Как описать ее внутреннюю жизнь?

Никак.

6

Программа пока не имеет большого спроса, но постепенно о ней узнают. Такие квартиры и дома раскиданы по всей стране. Любой гражданин может подать заявку, получить одобрение (разумеется, если он благонадежный) и пожить некоторое время в таком музее, почувствовать себя тем человеком. Или не почувствовать. Как пойдет. Государство считает, что это – полезно: погружаться в прежний быт и образ жизни. Это, по мнению государства, бодрит.

7

Я много думаю о том, как я вообще жил. Сколько раз пытался произвести впечатление, сколько раз думал о том, как я выгляжу. Сколько раз я врал и обманывал. Сколько раз предавал самого себя. В какие моменты я чувствовал себя живым?

8

Я помню, как в детстве бывала у бабушки. Она жила в частном доме в пригороде, неподалеку от ее дома стоял почтовый ящик: синий, потрескавшийся. Я придумала себе задание: каждый день бегала до этого ящика и проверяла, не принесли ли чего. Мне казалось это очень важным, веселило и увлекало. Я выходила из калитки и быстробыстро бежала к нему. Ящик закрывался на веточку. Бабушка всегда выходила со мной и стояла возле фонарного столба, смотрела. Там было метров двести, напрямую, простое действие, но она всегда выходила и смотрела. Была со мной?

Сейчас я думаю: что такое для взрослого, пожилого человека смотреть на ребенка, бегущего к этому ящику? Бежит жизнь. Жизнь придумала себе игру. Теперь я понимаю, что это были ее забота и участие. Тогда мне это казалось глупым и неразумным; пустой тратой времени.

9

Время. Я его потерял.

Я стал пленником своих собственных смыслов. Мне тяжело выходить из того, что создано мной, из того, что я представляю и думаю. До приезда сюда я был неаккуратен и раздражителен. Меня раздражала сама необходимость жить.

Та оболочка, что сформировалась вокруг, давит на меня, и я уже не понимаю, где во всем этом я. Я хочу быть простым и легким; я хочу быть слабым. Я мертвее этого дома. Я закостенел. Я старый.

Здесь мне спокойно; это непривычно и немного пугает, но больше – нравится. Здесь я никто. Здесь меня как будто бы нет. Я пропал.

Мне ничего не нужно; ни работа, ни путешествия, ни женщины – это все опустошает меня, делает меня зависимым. Больше всего я хочу сидеть в тишине и неведении. Это бегство мне необходимо. Наверное, это и есть свобода.

10

Как можно было оставить эту квартиру?

11

Скоро применят ядерное оружие. Я слабая. Я не хочу видеть гибель мира. Я согласилась улететь. Я предаю себя, свой дом и Родину; я не могу смотреть в глаза смерти. Меня вывозят как достояние культуры, а я – просто трусливый человек. Мне от себя противно. Я надеюсь, что у меня не выдержит сердце. Я стараюсь как можно больше курить.

12

Над зеленым холмом

Встает солнце.

Над зеленым холмом

Висит небо.

За зеленым холмом

Течет река.

Я хочу быть

Зеленым холмом.

Однажды я им стану,

Вернусь в землю,

И больше никогда

Не буду одинокой.

13

Сколько грусти и тоски вокруг, и как это прекрасно.

Я нашел в туалете книгу, а в книге – выражение: «Зал Потерянных шагов». Зал ожидания, где ожидающие мерят зал шагами. Согласно сноске, «если при этом они не получают того, за чем приходили, их шаги можно считать потерянными в любом смысле слова».

Моя жизнь – зал потерянных шагов. Только я даже не понял, для чего и куда приходил.

Мои шаги тут я ощущаю более осмысленными, чем шаги, пройденные за предыдущие годы.

14

Мужчина ходит босиком по полу и громко топает. Не специально, просто расслабленные и размашистые шаги при соприкосновении с паркетом дают гулкий звук.

Кошка уже не боится его. Мужчине привезли продукты, он их забрал. Курьер улыбнулся мужчине, а мужчина – курьеру. Мужчина разложил продукты и теперь гладит кошку, сидя на полу.

15

До меня дозвонилась жена, говорит, что у меня депрессия, и просит не заниматься ерундой. Интересно, почему раньше ее это не интересовало.

16

Понятно, что это эксперимент и что мы можем и не долететь. Понятно, что всем расскажут о героизме решившихся, понятно, что им нужны публичные люди. Подать пример. Успокоить. Показать, что выход есть.

Я могу умереть в невесомости, и мое тело даже не закопают в землю. Но тут останется мой дом. Неужели правда останется? Если он подарит умиротворение хотя бы одному человеку, это все оправдает.

Господи, мне так страшно.

17

Я не хочу уходить отсюда. Я хочу навсегда закопаться в эту кровать, в эти книги, в эти мысли. Я хочу изучать эту жизнь и не жить свою. Я не знаю, как мне жить свою.

Я совершенно точно схожу с ума, но мне это нравится.

18

Как принято говорить во всех этих фильмах про апокалипсис? «Это моя последняя запись, что будет дальше, не знаю…» И прочая пошлость. То, что раньше я считала пошлостью. Пока сама не дожила до апокалипсиса.

И, что же, вот я – тут. Чего я хочу? Не улетать, остаться здесь навсегда с моей кошкой и, наверное, все-таки чтобы случилась та наша неслучившаяся любовь. Вот и все, что нужно человеку. А чем я занималась всю жизнь?

Жизнь была прекрасная, сложная и насыщенная, и столько всего в ней переменилось, но вот – финал (я чувствую, что финал), и мне ничего не нужно, кроме того, чтобы прожить ее еще чуть-чуть. Пропасть тут, затеряться; пусть даже одной. Одиночество сопровождало меня всю дорогу, теперь (и всегда) оно было моим постоянным и единственным любовником. Что ж, это – честно и красиво.

Я бессильна перед своим желанием жить; я бы хотела этого не чувствовать, но я чувствую только это. Это меня злит; я хочу быть равнодушной и безучастной, но я никогда не была такой. Почему я не могу быть такой хотя бы сейчас? Почему я просто не могу быть?

19

За свою жизнь я снял двадцать четыре фильма: хроники, бесконечный монтаж, озвучки. Я считал себя профессионалом, но – первая экспедиция, и я раскис. Я не представляю, как может быть в других домах, что я почувствую там, справлюсь ли с этим. Цельные, сосредоточенные жизни – я много читал о них, но была ли моя такой?

Интересно, что бы она мне сказала, если бы мы встретились в реальности.

20

Мужчина лежит на кровати. В дверь звонят. Мужчина продолжает лежать. В дверь продолжают звонить. Мужчина встает и подходит к двери. Мужчина задает вопрос: «Кто там?» Ему что-то невнятно отвечают. Мужчина открывает дверь и видит другого мужчину, в костюме. Да, даже здесь люди носят костюмы не потому, что они им нравятся, а потому, что зачем-то надо носить костюм.

Происходит диалог, в ходе которого первого мужчину просят съехать. Он слишком долго занимает государственную собственность, это становится неприличным. Мужчина говорит, что это необходимо ему для работы. У мужчины просят подтверждение. Он обещает выслать документы по почте.

21

Только вдуматься – двадцать четыре фильма. Да, большинство – документалки. Да – есть проходные. Да – проходных большинство, но все же? Это большая жизнь. Бестолковая, но большая.

И если так подумать – зачем жалеть себя? Обычный кризис обычного человека. Да, я обычный человек. И что я могу? Дожить остаток дней здесь и сбежать. Пожить обычным неизвестным человеком. Сделать что-нибудь глупое; впрочем, я уже это делаю. Оставить что-то на память? Сценарий прожитых тут дней? Но как описать внутреннюю жизнь человека? Никак.

22

Мужчина катается по полу квартиры. Он разбегается и скользит по паркету. Ему очень, очень весело. Везде открыты окна, и кажется, что зелень деревьев врывается в квартиру. Продолжает шелестеть ветер, все так же ухают голуби. Мужчина катается по полу и смеется. Он не стал запрашивать никакие документы, он вообще решил не делать ничего из того, что должен. Он просто катается по полу и смеется, а за окном – начало весны.

Мужчина катается по полу во второй комнате, где стоит мольберт и краски. Кстати, на мольберте – свежевыкрашенный холст, на нем, кажется, все оттенки красок, которые мужчина сумел отыскать в квартире.

23

Все, я улетаю. Если бы можно было оставить здесь мое желание жить, наполнить им комнату, страну, планету. Ничего нет важнее жизни. Какой бы она ни была.

24

Правоохранительные органы приехали довольно быстро и так же быстро открыли квартиру. В квартире было по-прежнему пусто и тихо, на кровати лежала кошка, на подоконниках стояли цветы, лежали тетрадки, валялись кисточки и холсты. В принципе, все было почти так же – только исписанных тетрадок стало больше.

Июнь 2024 года

Андрей Малахов

Родился в 1967 году в Нижнем Тагиле Свердловской области. Окончил Свердловский архитектурный институт, Российскую школу частного права.

Работал в разных регионах России в области управления. Сейчас живет в Москве.

Опубликовал рассказы в журнале «Пашня»: «Один день из жизни Саши П.» (2020), «Трофей» (2022), «Документ» (2024).

День, в который он родился

Было зябко, даже холодно. Падал мокрый снег. Монотонно, размеренно, нескончаемыми белесыми нитями. Она тихо говорила. Говорила о себе, о муже и о нем. Говорила, что это самый счастливый день в ее жизни. Ведь сегодня день, в который он родился. Я все время молчал. Смотрел на нее и слушал. Прозрачная кожа на высохшем лице, печальные, но полные тепла и доброты глаза. Не горечи, не боли – тепла. Она привстала, достала аккуратно сложенный платок, протерла от снега серый овал мрамора. Я должен был что-то сказать, но ничего не получалось. Время замерло. Только ее слова, тихо падающие, как этот мокрый декабрьский снег.

Время. Я вспоминаю детство. Высокого голубоглазого мальчугана в кроличьей шапке и клетчатом пальто. Из обычной подмосковной семьи, жившей в соседнем подъезде нашего двухэтажного дома. Городок, вытянувшийся вдоль железной дороги, с сортировочной станцией, мимо которого часто гремели грузовые составы и проносились скорые поезда. Люди мчались в этих поездах в большие светлые города с высотными домами и с такой же быстрой, как эти поезда, незнакомой жизнью. Скорые поезда летели мимо и никогда не останавливались.

Мы познакомились с ним на заводском стадионе «Локомотив». Середина семидесятых, воскресный июньский день, полный стадион, необыкновенная атмосфера праздника. Взрослые в спортивных костюмах, майках, трусах с полосками на боках. Прекрасная погода, много солнца и улыбок. Вокруг разноцветные транспаранты, громко звучит музыка, гремит мегафон, рассказывает о происходящем. Мне почти шесть лет. Рядом высокий лысый человек в спортивном синем костюме с черной бородой и волосатыми загорелыми руками. Густые, почти сросшиеся брови, большой горбатый нос. Страшный. Глаза его тоже огромные, навыкате, но смеются. Глаза совсем нестрашные. Красная повязка на закатанном рукаве и такой же красный флажок в поднятой руке. На груди на шнурке судейский свисток.

Мама и папа рядом. Мама улыбается, нагибается ко мне, обнимает, целует в щеку и шепчет, что мне не надо волноваться и что все будет хорошо. От нее вкусно пахнет ее любимыми духами «Красная Москва». Эти духи мы подарили ей с папой на Восьмое марта. Папа аккуратно отодвигает маму, садится на корточки, смотрит мне прямо в глаза. Я стараюсь не отводить глаз и часто моргаю.

– Кирилл, ты меня слышишь, сынок? Не волнуйся. Главное – не оглядывайся. Запомни. Жми, крути педали что есть силы. Смотри только вперед. Гонишь до конца поля, туда, где ворота.

– Папа! – возмущаюсь я по-взрослому. – Я же не маленький.

– Извини. В общем, гони. Если никого впереди не увидишь, значит, ты чемпион. Все просто. А то, что сзади, – не интересно. Ты понял?

– Да, папа, – на автомате отвечаю я.

В голове все шумит. Мы стоим в центре рыжезеленого сильно вытоптанного футбольного поля. Прямо на окрашенной чем-то белым центральной линии. Справа и слева от меня такие же мальчики с велосипедами. Из-за шума и волнения я не могу сосредоточиться, почему-то думаю про страшного, хотя уже и не совсем страшного волосатого лысого великана.

– Как только флажок опустится, сразу жми. И что самое главное?

– Не оглядываться. Я понял, пап.

Лысый свистит, машет флажком. Я кручу педали, не оглядываюсь. Трехколесный конек несется по кочковатому футбольному полю. Скрипит и подпрыгивает. Впереди – никого. Красная финишная лента уже совсем рядом. Но так и подмывает посмотреть, что там сзади. Хоть одним глазком, всего на секунду. Я терплю. Но не выдерживаю. По всему зеленому футбольному полю рассыпались разноцветные трехколесные велосипеды. Ближе всех мальчик в футболке с волком и надписью «Ну, погоди!», с красным лицом, надул губы, сильно пыхтит и очень старается. Смотрит только под колесо. Я понимаю, он не догоняет…

Все закончилось. Папа рядом. Папа, мама и какие-то тети успокаивают меня, упрашивают пойти на награждение. Я с трудом соглашаюсь, иду, хромаю, сильно болит разбитое колено. Надевают медаль, фотографируют. Я не выдерживаю, и слезы текут по моему чумазому лицу. Мне что-то говорят, пытаются шутить. Но я далеко. Там, где нельзя было оглядываться, а я оглянулся. Наскочил на какую-то кочку. Упал. Поднялся. Докатил. Все – второй. Мир пропал, и было темно. Потом пришла боль в окровавленном колене и обида. Я стою, кусаю губы, облизываю соленые слезы. Знаю, разревусь совсем. Слушаю взрослых, размазываю слезы грязными руками. Так мы и попали вместе на первую страницу центральной городской газеты. Я зареванный, чумазый и бесконечно несчастный с медалью на груди, и он, стоящий выше с медалью и блестящим кубком в руках, надутыми губами на удивленном лице. Я хорошо помню: взрослым почему-то было весело, а я этого не понимал. Так и уложилось – мои слезы и взрослая радость.

– Это Андрюша, – говорит мне мама, указывая на пухлого, на полголовы выше меня победителя в майке с волком из моего любимого мультфильма. – Он живет в соседнем подъезде. Они совсем недавно переехали. Познакомься. Ну что ты? Не дуйся…

Я демонстративно отворачиваюсь. Мы идем вместе есть мороженое и пить газировку. Мы и наши родители. Настроение мое – хуже некуда, и даже обожаемая мною пахнущая ванилью газировка «Крем-сода» не помогает. Мы не смотрим друг на друга и не разговариваем.

– Не журись, Кирилка, – грохочет жутким басом его папа и беспардонно кладет огромную руку мне на плечо.

Рука тяжелющая, на ней синий орел и над ним звезда с буквами.

– Я не Кирилка. – Мне очень неприятно все. И этот громогласный человек, и это слово «Кирилка». Вечер я с родителями провожу у них в гостях.

Когда мы уходим, я размышляю, что этот щекастый толстяк с надутыми губами не такой уж плохой. И отец его ничего – веселый дядька…

Они жили в маленькой, но светлой квартирке в две комнаты с плюшевой потертой мягкой мебелью, уютными узорными половиками на полу, обязательным ковром на стене и блестящим полировкой, набитым книгами секретером. По выходным у них были чудесные пироги, и я мог запросто забежать и уплетать их. На пироги с брусникой, привезенной родственниками с уральских гор, я приглашался отдельно и приходил заранее. Я с ногами забирался на стул, складывал руки, как прилежный ученик, на клеенчатую с букетами роз столешницу, упирался в них подбородком и наблюдал, как засыпанные мукой тонкие плоские кругляши в секунды превращались в пухлые, набитые ягодами и посыпанные мукой бледные бочонки. Он всегда сидел напротив. Над столом висел туман из мучной пудры. Мы с трудом дожидались, когда обжаренные, еще шипящие пирожки, уложенные на большое фарфоровое блюдо, оказывались на столе. Обжигаясь, хватали, подбрасывали на ладонях, надували щеки, пыхтели, пытаясь быстро остудить. Осторожно надкусывали хрустящую корочку с нежным тестом и лопающимися сладкими, с горчинкой, ягодами. По пальцам тек липкий брусничный сок. Его мама с умилением смотрела на нас. Она часто говорила, что мы родились в хорошее время. У нас всего в достатке, так что не из-за чего печалиться и ссориться. Какие ссоры, когда всем всего хватает? А будущее будет таким, как мы захотим. Под хруст жареных брусничных пирогов ее слова были особенно убедительны.

Его отец, широкий грузный мужчина, – железнодорожник со стажем. Он делал все неторопливо и основательно. Аккуратно, осмотревшись, заходил на маленькую кухню, как будто боялся случайно что-то порушить своим мощным телом. Крякнув и кашлянув в кулачище со шрамом от выведенной татуировки, он часто повторял, что все за нас выстрадали наши бабушки и дедушки, поставили на добротно уложенные рельсы. Глядя на его большие тяжелые руки с короткими толстыми пальцами, мозолями и шрамами, похожие на клешни гигантского краба, я не сомневался, что и он тоже укладывал эти рельсы. «Катись, не затягивайся!» – подговаривал он, подмигивая. Что это означало – каждый понимал по-своему, но мы катились. Путь был виден далеко вперед, огромная всемогущая держава вовремя семафорила и переводила стрелки.

Андрей катился успешней и веселее. После школы я пошел на филфак в институт, который был самым близким от дома и в котором был очень скромный конкурс. Удобно, просто и реалистично. А он уехал в далекий Свердловск, казавшийся мне тогда местом с другой планеты. Несмотря на серьезный конкурс, легко поступил в архитектурный. «Хочу строить большие города. Для совсем другой новой жизни», – говорил он, когда звонил мне со свердловского главпочтамта. Рассказывал о геометрии, функциональности и исключительной образности зданий, доставшихся Свердловску от эпохи конструктивизма. Учился он хорошо, но через год вдруг понял, что это не совсем его. Быстро поменял планы и подал документы в престижный Московский университет, носящий имя борца за свободу Африки. Быть студентом этого вуза я и не мечтал, хотя учился в школе лучше, да и языки давались мне намного легче. Уговаривать его не рисковать было бесполезно. Он был уверен, что у него все получится, и у него получилось. Маленькие просчитанные победы его не интересовали. Мои скромные запросы, следования родительским советам и правилам всегда вызывали у него снисходительную улыбку старшего товарища. Старшего. Я родился почти на полгода раньше. Но он всегда казался мне намного взрослее, хотя я старательно это скрывал. Часто он за нас двоих принимал решения, что-то придумывал, я придерживался его планов, даже если они мне не очень нравились. Иногда приходилось переступать через себя. Иногда не получалось.

Как-то в день его рождения, в морозный декабрьский день, хоронили мальчика из девятого класса нашей школы, тяжело болевшего и угасшего от рака за полгода. Эта смерть оглушила всю округу. В каждой семье обсуждалась несправедливость и абсурдность такого раннего ухода из жизни. Мы впервые так близко увидели смерть, а слово «рак» приобрело новое жуткое значение. Во время похорон у нас были уроки. Вторая смена. После занятий родители ждали нас дома – отмечать день его рождения. Но он предложил по-быстрому сгонять на кладбище, посмотреть, что там. Мне вообще всегда трудно было ему отказывать. А в такой день тем более. Быстро темнело. Я плелся за ним по железнодорожному мосту и искал повод остановиться. Родители категорически запрещали мне «шляться по сомнительным местам». Кладбище было как раз из этого списка. Но страх был еще сильнее запретов. Страх вцепился в школьный ранец за плечами, тянул назад, заплетал ноги. Под мостом загрохотал грузовой состав, мост задрожал. Я остановился. Говорить что-то было невозможно, лязг колесных пар и сцепок все заглушал. Мы смотрели друг на друга. Я стоял, опустил глаза. Он все понял. Ничего не сказал и ушел.

* * *

В студенческие годы мы стали реже встречаться. Разные города, вузы, новые компании, интересы. Жизнь и большая страна растащили нас. В год, когда он вернулся в Москву и поступил в свой «блатной и престижный» университет, меня призвали на военную службу. Радости от таких изменений в моей жизни я не испытывал: зачем мне армия, не понимал, да и не пытался понять. Пришло время, надо ехать на службу. «Косить», как некоторые мои однокурсники, не собирался. Спортивное детство и юность, проведенная в борцовских соревнованиях, позволяли с оптимизмом смотреть в грядущие армейские будни. Спорт мне, конечно, впоследствии пригодился, но в смыслах я так и не разобрался. В учебке было особенно невесело и безыдейно. Я, как и мои товарищи-курсанты, призванные из институтов и университетов, за месяц службы держали в руках оружие только в день присяги. Зато мы научились ходить строем и правильно мыть полы в казарме, заливая их мыльной пеной, выскабливая кусками стекла и каблуками от кирзовых сапог, затем высушивая ветошью и натирая вонючей рыжей мастикой. Еще через месяц такой боевой подготовки появилось коллективное обращение курсантов к командованию учебного полка с просьбой направить нас в Афганистан. Я это обращение тоже подписал. В службе в горячей точке мы видели определенный смысл призыва в армию с институтской скамьи. Нас не поняли. Через несколько дней собрали на плацу, объяснили, что любая служба почетна и важна, погрузили на машины и увезли на несколько месяцев на учебный полигон, который находился в тридцати километрах от китайской границы.

* * *

Время службы пролетело неожиданно быстро. Только втянулся, пришла пора возвращаться. Коротая безмятежные дембельские вечера, я размышлял о двух годах жизни, проведенных в далекой Амурской области, об упорядоченном армейском быте и прерванной учебе. И пришел к выводу, что все прошло своим чередом, прошло вовремя и как надо. Жалеть уж точно не о чем. Я убедился, что не надо пытаться оседлать жизнь. Всему свое время. Таков порядок вещей. Окончил школу, поступил в институт. Пришла повестка, приостановил учебу, отслужил. Необходимость, ценность и смысл всего происходящего познаешь уже в процессе. Андрей меня не понимал. Он говорил, что не стоит соглашаться с обстоятельствами и менять свою жизнь, если не знаешь зачем. Для чего терять время?

Я часто думал о нашем с ним последнем разговоре накануне моих «проводин». Память восстанавливала все до мелочей, до звуков и запахов. Армия к этому очень располагает.

* * *

Мы с Андреем стояли на железнодорожном мосту. Под ним медленно текла широкая глухо и натужно громыхающая река из цистерн и товарных вагонов. Река широкая, разделенная на разные потоки. Они катились в противоположные стороны, мерно постукивая и пофыркивая, останавливались, стояли, отдыхая, потом, вдруг вздрагивая, как в испуге, запускали гремящие железом мурашки по всей длине составов. И снова, переговариваясь, перестукиваясь, решались на новое движение. Был поздний темно-лиловый июньский вечер, в котором тонул, растворялся этот тяжелый железный поток. Красные огни далеких семафоров выхватывали из опускавшейся темноты покатые, лоснящиеся, грязные тела цистерн и шапки сыпучих грузов. Непреклонный женский голос дирижировал всем этим движением. «Пр-быыеет на втрптиий… прслеует манврооыыый», – разносило эхо.

– Завораживает? А, Кирюха? Знаешь, я могу на это смотреть бесконечно, – глядя в опускающуюся темноту, восторженно произнес Андрей.

– Я уже это слышал. И много раз. На муравьев похоже. Бегают по своим муравьиным дорожкам, тащат что-то на себе. Тут муравейник должен быть недалеко.

– Нравится мне. Как в театре, – не обращая внимания на мои слова, продолжил он.

– Если так нравится железная дорога, что ж ты мечту променял? Для начала водил бы паровозы, – дернул я товарища.

– Сам ты… водитель паровозов. Отец мой – машинист тепловоза! Брал нас с собой на смену. Алика Рыбина с первого этажа… Он потом в другую школу перевелся. Помнишь?

– Помню. В другую школу. Потом совсем общаться перестали.

– Перестали и перестали, не о нем речь. – Андрей достал сигарету. – Болел я, конечно, тогда этим делом, – довольно гоготнул он. – Машинист для меня тогда как космонавт был. Так-то. Зажигалку дай.

– Вот и говорю, что ты мечте своей изменил. – Я рылся в карманах пиджака, достал зажигалку. – На, – протянул я. – И за тысячи километров в Свердловск поперся? В архитекторы.

– Поперся, – ухмыльнулся Андрей. – Лет в пятнадцать в очередной раз увидел эту движуху, – Андрей кивнул на моргающий вдалеке семафор, – и все поменялось. Посмотрел на процесс сверху. Всегда полезно. Понял, что есть что-то гораздо масштабней и интересней. Чем тепловоз. Это как строительный кран и архитектура, например. – Андрей прикурил. – Знаешь, я всегда в детстве мечтал о железной дороге. Игрушечной. Такой большой, с локомотивами, цистернами, вагонами, стрелкой, семафором. Со станцией с названием под крышей. Так и не дождался. Не найти было. Да и с деньгами у родителей… А потом как-то всмотрелся с моста этого и понял, что можно все по-взрослому устроить. По-настоящему. Спроектировать, построить, управлять. Интересно. Потом подумал – транспорт не главное. Город главнее. Муравейник, как ты говоришь. Решил, что самое интересное – строить города. В городах вся энергия. Они железку эту двигают, жизнью ее наполняют. – Андрей улыбнулся, посмотрел на меня, подмигнул. – Строить новые города. Это же мечта. Но поучился и понял, что города новые строят редко. Очень. И не факт, что на мой век представится случай. Хотя. Как думаешь, Кирюха? Андрей что-то еще говорил, но проносившийся внизу товарняк, со скрежетом тормозя, глушил все его слова.

– Кирюха?

– Да откуда я знаю. Про такие планы. Да и не задумывался вообще.

– А ты задумайся, Кирилл. Задумайся. Полезно. Может, тоже зацепит? Все в жизни поменяешь, – загоготал он.

– Лишние знания… сам знаешь.

– Вот ты зачем завтра в армию?

– Пришел в общагу – там повестка. Чего тут думать? Косить?

– Нет, Кирюха, я про долг родине и все такое понимаю. И от этих обязанностей, которые для меня тоже не пустой звук, бегать не собираюсь. Но в армию пока не стремлюсь, – сказал он подчеркнуто серьезно. – Для меня важнее пока другое. Но ты пиши и…

– Кто тебя спрашивать будет? – снисходительно бросил я. – Пришлют повестку…

– Я тебе сказал, – жестко перебил он меня. – Не собираюсь. Пусть хоть заприсылаются. В армию пойду сам, когда посчитаю нужным, и туда, где я нужнее. А до того – нет. Если потребуется, всем и все объясню. А пока… Пока мне некогда. Учеба и знания, я себе уже и план набросал. Года через два-три уже буду готов. Пригодится. Че я, хуже тебя? – подмигнул он и рассмеялся.

* * *

И через два года, осенью 1987 года, когда уже студентов вузов в армию снова перестали призывать, сам осознанно пришел в военкомат. Долго беседовал с военкомом, определился с местом службы. Сделал то, что, как он был уверен, должен был сделать, четко понимая, куда и зачем он идет. Высокий спортивный, отслужил срочную в армейском спецназе. В Афганистан уже вроде как не призывали, а через полгода вообще начали возвращать войска на родину, и его родители особо не волновались. Сам он про свои армейские мотания по неспокойному советскому Закавказью от Сумгаита до Тбилиси никогда не распространялся.

После срочной он восстановился в университете. Стал одним из лучших на курсе и уехал по обмену в бесконечную азиатскую даль. Уехал из страны, которая за время его заграничного обучения сошла с рельсов и разбилась. Каждый сам стал укладывать свои рельсы, семафорить, переводить и назначать стрелки, забыв о правилах и наличии тормозов.

* * *

Он оставил учебу и нашел себя в новой жизни в чужой стране. Не то чтобы ему там очень нравилось, но у него появилось дело. Дело, приносящее неплохой доход. Ничего особенного, но для наших челночных граждан он стал человеком необходимым. Он обжился, научился сносно объясняться с аборигенами, навел связи, даже снимался в местном кино, непременно играя белых алчных колонизаторов. Стал совсем редко приезжать. Он сильно изменился, отрастил бороду, полысел. Смешно, но мне даже показалось, что у него по-азиатски изменился разрез глаз. Появлялся он, не предупреждая о приезде, уставшим, чем-то постоянно озабоченным, с лихорадочным счастьем в глазах. Появлялся у родителей на час, на два. Никогда не оставался ночевать. Родители мало что понимали в его новой жизни. Неизвестность вызывала тоску и тревогу. Но то, что творилось за окном, – было еще страшнее. Вроде не война, а наши сверстники, выросшие вместе с нами, начали заполнять местное кладбище. Самое ужасное, что это становилось неотъемлемой обыденной частью новой жизни. Слово «бизнес» съело все теплое, человеческое и объясняло и отсутствие сына, и страшные перемены в нашем городке.

Он изначально был далек от местечковых проблем и шел в гору, занимаясь глобальными делами. Однажды он появился на дорогом сверкающем Mercedes-Benz S600. С персональным водителем, как один из тех состоявшихся, поймавших удачу людей. Был особенно возбужден, загадочно улыбаясь в косматую бороду. Рассказал, что подписывает важный контракт с «очень влиятельным человеком». «Оттуда», – говорил он о нем, многозначительно показывая пальцем вверх и рассказывал о каких-то колесных парах, нефтяных цистернах и «очень приличных» доходах. Дело начало расти и расширяться. Через год его компания стала известной и уважаемой в обеих странах. Даже арест «влиятельного человека» не остановил его. Начались некоторые шероховатости с людьми этого «влиятельного человека», которые периодически напрягали, выбивали из колеи. Но в целом все у него двигалось на позитиве. Он весь был в работе, отдыхал редко, но громко и широко. Познакомил меня со своими близкими друзьями. Их было трое. Александр остался со времен учебы Андрея в Свердловске, Роман и Олег появились позже. Олег успешно занимался правовыми вопросами в Москве, Роман управлял финансами крупной компании в Вене. В Австрии в Альпах мы вместе с нашими семьями несколько раз справляли Новый год. Андрей старался не расширять близкий круг общения и очень дорожил этими отношениями. Были у него и приятели, с которыми он тоже тесно общался, но эта компания с нами не соприкасалась и была связана с бизнесом Андрея. Он окончательно обжился в новой стране, купил два больших дома в столице и на побережье. По моим представлениям, в тридцать у него было все. Ну или почти все.

* * *

Откуда было это «все», меня особо не волновало. Я знал, что эта жизнь не для меня, и даже не собирался разбираться в ее нюансах. Его отец думал по-другому и постоянно задавал вопросы о происхождении доходов сына. Под Новый год в конце девяностых мы столкнулись с ним у магазина в нашем городке. Он шел домой, груженный двумя сумками, тяжело ступая по мокрому снегу. Я помог ему, и он затащил меня домой.

– Проходи, – скомандовал, приглашая на кухню. – Выпьем. Как там в фильме? О делах наших скорбных покалякаем.

Он шел впереди, пыхтел с хрипом и свистом. Как обычно, аккуратно протиснулся в помещение кухни, огляделся и медленно присел на табурет.

– Не отказывай. Мой-то совсем не хочет разговаривать.

Он внимательно посмотрел на меня. Седой, совсем белый, осунулся лицом и как-то обмяк телом. Он сильно постарел. Могучие тяжелые плечи опустились и согнули всю его огромную фигуру.

– Не звонит. Приезжает редко. Совсем не бывает.

Так. Ругаемся сразу. Только начинаем разговор. Злится. Эх. – Он махнул своей ручищей. – Мать пеняет, что я на него давлю. Как? Он сам сейчас кого хочешь задавит. Поговорим, пока Семеновны нет. При бабе какие серьезные разговоры? – Он снова внимательно посмотрел на меня.

Я промолчал. Он одобрительно кивнул.

– Она в аптеку пошла или еще там куда.

– Хорошо, Борис Андреевич, – кивнул я и посмотрел на часы. – Я…

– Занятой? – громыхнул он.

– Да нет. Ну, были планы, конечно. Но я готов. Почему нет? Так давно не виделись. Я…

– Вот и добре. Добре, – густо забасил он. – Добре. Добре. – Борис Андреевич улыбнулся, снова со свистом вздохнул, выпрямил спину, оперся на стол, поднялся. – А не видались давно. Это правда. Лет пять или шесть уже прошло, как ты родителей отсюда увез. Больше ты и не появлялся. – Он медленно повернулся к холодильнику, достал чуть початую бутылку «Гжелки», зацепил на шкафу две рюмки. – Вот, говорят, кухня маленькая – плохо. Чего плохо? Все под руками. – Борис Андреевич развернулся к столу, его снова чуть согнуло. Придерживая ногой открытую дверцу холодильника, он поставил бутылку и рюмки на стол. – Доску, вон лежит у раковины, и нож возьми. – Борис Андреевич снова повернулся к холодильнику. – Вилки еще там.

Я взял все необходимое, разложил на столе, накрытом старенькой клеенкой, разрисованной фруктами в разноцветных квадратиках. Осмотрелся – все как в детстве. Ничего не изменилось на этой кухне. Казалось, даже запах свежей сдобы никуда не делся. Может быть, только все стало меньше, стол выглядел крохотным. Удивительно, как за ним иногда умещалось по шесть человек? Тут вдвоем-то не сильно развернешься.

– Борис Андреевич, а ведь мы с вами ни разу не выпивали. – Я взял рюмку, покрутил. Толстое стекло, удобный граненый конус переходит в высокую толстую граненую ножку. – Удобная рюмка.

– Удобные. От матери эще. Старинные. Мать их «самосвальчиками» звала. Удобные. Сам с них выпивать учился. – Борис Андреевич прохрипел в кулак, задумался. – Хорошая была. Мамаша-то моя. – Голос Бориса Андреевича зазвучал мягко, медленно, тягуче. – Жалко, мало прожила, Андрюха ее и не помнит совсем. Царство ей небесное. – Борис Андреевич уложил на доску вареную колбасу и сало. Снова повернулся к холодильнику, достал блюдце с уже нарезанными солеными огурцами и чуть подсохшими дольками чеснока. – Да, царство ей, – прокряхтел он, нагнулся, дотянулся до стоящей у стола сумки. – Верующий или?.. Порежь, полбуханки нам хватит. – Борис Андреевич протянул мне кирпич дарницкого.

– Верю, Борис Андреевич. И в Бога, и в полбуханки, – попытался я пошутить.

– Сейчас все верят, – выдохнул Борис Андреевич. – Модно. Вот и мой… Дружок твой Андрюха тоже. Туда. В церкву. По-мо-га-ет. А где он, Бог-то ваш?

– Так вы сами только что про царство…

– Мамаша моя – особо дело. Она шибко верила. По-честному. Достанет украдкой иконку, поставит на тумбочку у кровати, крестится и шепчет что-то. Молится. С Богом пришла на свет, с ним и ушла. Добрая была. – Он почесал небритую щеку. Взял нож, начал нарезать сало. Медленно, методично. – Про царство-то это я от нее слышал. Она говорила. Всю жизнь на нас положила. Подняла шестерых. Одна. Святая, – протянул Борис Андреевич и сдвинул косматые почти белые брови. Потер большим пальцем крупный приплюснутый нос. – Где ей сейчас быть-то, если не в царстве этом? Уж кому другому? Так хотела. А мне уже он ни к чему. Бог-то ваш. У нас его уж с детства не было. Отменили. Без него жизнь прошла. – Он нарезал сало, колбасу, аккуратно протер нож бумажной салфеткой.

– Куда же делся Бог? Если у мамы вашей был. Значит, и сейчас есть.

– Куда, куда. Ушел вместе с мамашей. Вот куда, – буркнул он. – В ней он только и был. Раз она говорила. Ну ладно. Хватит. – Он улыбнулся, радостно хлопнул толстыми ладонями, потер. Взял бутылку, открыл, аккуратно ровно разлил слегка дрожащей рукой. Сощурившись, осмотрел налитое, остался доволен. – Ну, Кирилка, катись, не затягивайся. – Борис Андреевич опрокинул рюмку. – Ничего, что я тебя, как в детстве? Ты ж теперь людей учишь. Лекции, читаешь. О! – Борис Андреевич погрозил пальцем. – Тебя, поди, все по имени-отчеству теперь. Как там у тебя это зовется? Фило… там… Как она?

– Филология.

– О! Наука. – Борис Андреевич многозначительно выпятил нижнюю губу.

– Есть такое дело, дядя Боря. Только поменял я уже работу.

– А что так?

– Так зарплата, дядя Боря. Семью кормить надо.

– И что сейчас?

– Ремонтами промышляю. Квартиры, офисы, рестораны…

– Понятно. Рукастый ты, значит, Кирилка? Молодец. Так могу я к тебе, как в детстве?

– Вы называйте, как удобно, дядя Боря. Кирилка… Как в детстве. Правда.

– Так вот, Кирилка, раз такое дело. Давай по второй, пока мать не пришла. – Борис Андреевич разлил. – Ты молодец. Лекции. Ремонт. Ого-го. Делом занят. А мой? Вот ты скажи, чем он занят? Откуда это все у него?

– Работает Андрей, дядя Боря. Много работает.

– Работает. – Борис Андреевич покачал головой. – Что же такое надо работать, чтоб так получать? Он что – профессор какой? Директор завода? Министр? Ты мне тут не темни. Мы с тобой почти родные. Я тебя помню, ты еще без порток бегал. Ты сам себя таким не помнишь. – Борис Андреевич взял рюмку, сжал в огромной ручище со знакомым сизым шрамом от сведенной татуировки, сурово взглянул. Казалось, он сейчас раздавит толстое стекло в порошок. – Ладно, не серчай. Сын ведь он. А мне знать надо. Важно мне, понимаешь? Не хочется стыда на старости лет. Ну, ладно. – Борис Андреевич вдруг помягчел, даже улыбнулся. – Ну! Пусть будэ. – Борис Андреевич, кашлянул в кулак и выпил. Поставил рюмку, снова налил.

– Не частим, дядя Боря?

– Не семафорь, Кирилка, по третьей махнем и бобика включим…

– Чего?

– Притормозим, значит, по-нашему… на железной дороге так говорят. Скоро инспекторша придет, прикроет нам лавку… – Борис Андреевич поднял рюмку. – Будем. – Он выпил, поставил рюмку, отодвинул. Навалился на стол, расплющил щеку толстой ладонью, вопросительно посмотрел на меня.

Я выпил.

– Закусывай. Сало, колбаса. Хорошо ведь жили, Кирилка? А? По-людски. Чужих детей не было. Все свои. Помнишь? – Борис Андреевич слегка поплыл, опустил влажные глаза. – Помнишь, ты со школы придешь, ключи забудешь. Сразу к нам. И поешь, и уроки, пока родители не хватятся. Попадало потом?

– Попадало.

– И Андрюха у вас дома, если что. Вот, я и говорю. Чужих детей не было. Да. Чужих детей не было, Кирилка. Понимаешь? – Борис Андреевич покачал головой. – С Аликом вы все втроем тогда держались. С первого этажа. Рыбиным. Играли у нас. Отец у него шибко поддавал. Как его с работы не… А теперь видел Алика-то?

– Мельком. Да мы и не общались давно. С четвертого класса еще…

– Мельком. – Борис Андреевич покачал головой. – Да-а. Все у вас теперь мельком. Вышел Алик… Свои институты заканчивал. Насмотрелся я на него. Курил тут в подъезде. Вся спина синяя. В церква-ах, – протянул Борис Андреевич и развел ручищами. – Хорошим ведь парнем был. Маленьким-то. Обходительным. Мать такая душевная женщина. Очень образованная. Откуда у него? Андрюха мой говорит…

– Андрей не такой. Его все уважают. Он…

– Уважают. Алика вон тоже все уважали. Даже очень. И я, грешным делом, подумал, что Алик большим человеком стал. Вся шпана местная перед ним лебезила. И торгаши эти, и исполкомовские даже. Уважаемый человек. Большо-ой. Говорили, по-ло-же-нец стал после тюряги. В сильный рост пошел. Как это? Кто такой, положенец этот? А? Чего плечами жмешь? Да. Шибко уважаемый был. На дорогих машинах ездил. Как у Андрюхи моего.

– Чего вы все ровняете, дядь Борь?

– Ровняете. А чего мне не ровнять-то? Росли вместе. Друг ваш. – Борис Андреевич глянул на бутылку. – А где сейчас Алик тот? А?

– Слышал. Нет его.

– Зарезали вместе с девицей его. Прямо здесь у нас в доме, в родительской квартире. Девчонку-то эту за что? Слышал он. Ровняете…

– Я же вам сказал, дядя Боря. Алик еще в четвертом классе в другую школу перевелся. Мы после этого почти не общались. Это в другой жизни было. Потом он совсем потерялся. Изменился сильно или жизнь понял по-другому. У всех своя правда и дорога своя.

– По-другому. Правда своя. Правда всегда одна. – Борис Андреевич еще раз посмотрел на бутылку. Взял, открутил крышку. – Не такой. А откуда мне знать, чем он там машины свои отрабатывает? Чего мне ждать-то? – не слышал меня Борис Андреевич.

– Дядя Боря, я в его работе не сильно разбираюсь. Но он придумал и организовал большое дело. Большое, – начал горячиться я. – Сделал то, что до него никто не мог. Он додумался, организовал и сейчас хорошо зарабатывает. Все по закону. Что в этом плохого?

– По закону. Того-то. Этого. Как его, еврея этого, с которым он, Андрюха-то, работал? Все. Тю-тю. В тюрьму. Раньше с телевизора не сотрешь. А теперь все. – Борис Андреевич развел руками. – По закону. По-людски надо. А не…

В прихожей щелкнул замок, заскрипела входная дверь.

– Амба. Приехали. Все, попили пивка… – Борис Андреевич закрутил крышку и поставил бутылку под стол.

На кухню зашла Людмила Семеновна, Андрея мама.

Мне были искренне рады, но беседы больше не получалось. Я рассказал о своих родителях, об их жизни в новом доме в пригороде Москвы. О том, чем они заняты на пенсии, о саженцах и урожае. Пытались говорить о моей семье. О супруге и двух мальчуганах, о том, как быстро они растут. Но Борис Андреевич ломал разговор и гнул в свою сторону. Он медленно и методично сыпал вопросы. Я что-то мычал. Людмила Семеновна нервничала. Становилось всем как-то неуютно, и я вскоре ушел. Мне было досадно и неловко за себя. Как-то нескладно, неубедительно говорил я о своем друге его отцу. И ничего не получилось. Где-то я, конечно, понимал, что Борису Андреевичу меня тяжело было услышать. Он разговаривал со мной, а вопросы задавал своему сыну. Андрею бы с ним поговорить. Но, видимо, нет времени или ниточка какая-то утеряна. Борис Андреевич хотел ее найти, эту ниточку. Может, надеялся на меня. Но я ему помочь не смог. Не смог.

* * *

Мы не виделись с Андреем больше года, но раза два в неделю созванивались. Дела его шли в гору без особых потрясений. В целом все его устраивало, но в голосе периодически слышна была не то чтобы тревога, какая-то неудовлетворенность. Что-то его тяготило. «Бросить бы все, забыть хотя бы на полгода, подумать, осмотреться», – говорил он. Но тут же находил тысячи причин, что это невозможно. Компания большая, много обязательств, оставить даже на неделю нельзя. Насколько я мог предположить с его слов, передряги с партнерами осужденного олигарха, а главное, внутреннее одиночество лежали мертвым тяжелым грузом. Поддавливали. Все это он снова начал топить в алкоголе. Меня этот его «кризис среднего возраста» тревожил, но, честно говоря, был не совсем понятен. Проблемы с партнерами? Да с кем угодно можно договориться. Уступить где-то… Андрей давно состоялся, деньги потеряли житейский смысл. Для него они были неким инструментарием для бизнеса. И все. Он мог себе позволить жить в свое удовольствие. В быту он стал совсем неприхотлив, потерял интерес и к дорогим автомобилям, и к роскошным ресторанам. Модные бренды одежды его никогда не интересовали, он носил дешевые китайские джинсы, футболки, потертый пиджак, похожий на френч. Только на встречи с чиновниками и важные переговоры надевал приличные деловые костюмы, которые по мере необходимости недорого шил в Гонконге. По моему разумению, он был абсолютно свободен и мог менять свою жизнь в зависимости от своих желаний и потребностей. Но это я так думал. А как оно было на самом деле? Я ведь жил совсем другой жизнью, в которой пока, как мне казалось, все было более-менее уложено по своим определенным полочкам. В его проблемах с женщинами я тем более не мог разобраться. Больная тема. Андрей в поиске. Он женился раньше всех из нас. Жили недолго с эпохальными скандалами и обидами. По-другому он не умел. Дальнейшие истории складывались скоротечно и по схожему сценарию. В безоблачной безграничной доброте и в сумрачном громогласном расстройстве он был искренен и неудержим. Дамы не выдерживали. Такими порывами сдувало тех немногих, кого он встречал, живя за тысячи километров от родины. Все его друзья уже давно имели детей, а он не мог разобраться с собой и своими воззрениями на семейную жизнь. Это начало перерастать в фобию неспособности на длительные серьезные отношения. Он пытался предугадать каждое желание, украшал металлом и камнями, нежно укутывал в меха, увозил на далекие волшебные острова с белоснежным песком, обязательными пальмами и бесконечным изумрудным океаном. Потом пытался аккуратно рисовать красные линии и расставлять небольшие столбики с разноцветными фонариками и цветами. Аккуратно получалось не всегда. Да, в общем, никогда не получалось, и цветочные столбики превращались в пограничные столбы. Он срывался, и над волшебными островами проносился сметающий все отношения ураган. Он об этом жалел, злился на себя, снова бушевал и наконец стихал, обессилев. Пытался извиниться. Читал стихи, но открыть новую страницу романа никто из его избранниц не решался.

Звонил он мне практически всегда сам, когда у него уже была глубокая ночь, и почти всегда после бутылки виски. Мог час рассказывать о своих размышлениях на тему смысла жизни, периодически просил моих советов, но просил так, для проформы, чтобы поспорить и выговориться. Я его слушал, не перебивая, и думал о том, как странно устроен человек. Что ему нужно и чего не хватает? Бежит человек по жизни, бежит не бесцельно, с идеей. Старается. Добегает до цели и вроде должен радоваться… У меня так бывало, например, когда я вернулся домой из армии. Так долго ждал этого дня, представлял, как переступлю порог нашей маленькой квартирки, обниму маму, отца. А прошел этот день, и наступила странная пустота. Андрей всегда мечтал заниматься чем-то своим, большим и значимым. И у него получилось. Он добежал, победил. И вот теперь заливает свою победу по вечерам, звонит мне, грузит рассказами о проблемах с будущими контрактами. Легко и походя рассуждает об огромных цифрах этих контрактов. И в то же время говорит, что уперся в стену. Везде. Все есть, и ничего не радует…

* * *

Однажды, в канун его дня рождения, мы оказались в одном из областных центров Сибири. Оказались практически случайно. Я приехал в командировку, а он с партнерами, как он говорил, находился там на переговорах. Договорились встретиться в местном ресторане «Тайга», отметить очередной день, в который он родился. Я опоздал на час. Когда я пришел, он уже был навеселе. Сидел за столом один, в снятых с бревенчатой стены заведения реквизитных валенках. Багровое лицо, расстегнутая до густо заросшей груди белая рубашка, висящий на шее развязанный пестрый шелковый галстук, под ним на тонкой белой блестящей цепочке золотой крестик. Он что-то тихо мычал, качая уже поседевшей бородой, дергая расстроенные струны такой же снятой со стены реквизитной балалайки. Андрей буднично воспринял мое появление.

– Садись. – Он положил балалайку на свободное кресло, махнул рукой.

Большой круглый стол был прост: графин водки, две рюмки, мясная тарелка, тарелка солений, бутерброды с салом и старое потертое портмоне. Он молча налил, поднял рюмку, кивнул на мою наполненную рюмку и выпил. Закусил кусочком бородинского с салом. Снова налил себе.

– Кирюх, ты это. Катись быстрее. Не затягивайся, как отец у меня говорит. Давай.

Я выпил, поставил пустую рюмку. Он быстро плеснул.

– Ну, добрый вечер, Кирилл. Как говорится – рад видеть. – Он лихо забросил в себя содержимое рюмки. Сморщился, занюхал кулаком, глазами выбирая закуску.

Я поздравил его, произнес какие-то банальные вещи. Он сидел, молчал. Делал вид, что слушал, периодически кивал головой. Я выговорился и тоже замолчал. Повисла неловкая совсем не праздничная тишина.

Он снова налил. Поднял рюмку, кивнул и выпил.

– Ты чего один здесь?

– Не хочется видеть никого. – Он быстро посмотрел на меня. – К тебе не относится. – Взял маленький бутерброд с салом. Обильно посыпал черным перцем, положил в рот. – Не работай с друзьями, Кирюха. А точнее, не заводи их на работе. Хотя, – он на секунду замер, жуя бутерброд, – и то и другое. Знаешь, как-то все вокруг не так? Понимаешь? Как-то все валится. Такое ощущение поганое. – Он поморщился, как будто откусил недозревшее кислое яблоко. – Все внутри чешется, душу скребет. Зудит. Хочется расчесать, разодрать все в кровь. У тебя так бывает?

– Да нет.

– Завидую. Белой… Ты наливай. Не тормози.

– Ты?

– Я в норме. Не мохай.

– Что стряслось? Чего-то не поделили?

– Почему же? Как раз поделили. Поделили и сделали предложение. Мне.

– Угрожают?

– Ты чего, Кирюха? Какие угрозы в высоком собрании? – Он надул губы, сощурился. – Хуже. Жалеют, – ухмыльнулся он. – Наливай.

Я налил. Ударились рюмками, выпили.

– Спасибо, Кирюха.

– За что?

– Что рядом… что можно опереться, когда надо. Знаешь…

– Знаю. Чего не знаю, потом расскажешь.

– Да я признаться хочу.

– Подожди, у меня подарок для тебя. Потом расскажешь все. Парень ты богатый. Все у тебя есть. Деньги тоже. Нечем мне тебя удивить. Но я сильно постарался, и, думаю, у меня получится.

– Железную дорогу игрушечную? – усмехнулся он.

– Вырос ты из детской железной дороги. Я…

– А что, я был бы рад. Настоящей большой железной дороге. Огромной, с поездами, станцией, депо. Женщиной-эхом, которая про маневровые рассказывает. Все детство мечтал. Надо будет купить домой. Может, еще с сыном повезет…

– Обязательно повезет!

– Вот за это и…

– Подожди. Возьми, это тебе. – Я достал из пакета и положил на стол крафтовый конверт формата А5. – Это, конечно, не железная дорога.

Андрей с удивлением и любопытством смотрел на конверт. Потом молча налил.

– Большой какой. Конверт. Добрый вечер, Кирюха. – Он выпил, взял конверт. Открыл, достал пожелтевшую сложенную пополам газету. Аккуратно развернул, довольно надул губы, встопорщив бороду и усы.

– Ты на отца очень похож.

– А на кого я должен… – Он перебил сам себя – Спасибо, брат. Как давно это было, – потряс он газетой. – Ха! А я тебя тогда сделал.

– Ты многих сделал, Андрюха. Ты большой молодец.

– Это ты молодец. Как-то все у тебя по полочкам…

– Не смеши. Мне за жизнь с собой не договориться.

– Не наговаривай. Наливай. Давай все-таки за тебя. Да. – Он внимательно посмотрел на меня. – Знаешь, а ведь я тогда на кладбище не ходил.

– Какое кладбище?

– Подошел к этому погостному лесочку, зашел – там такая темень внутри… Только увидел ближние к дороге кресты… Жуть. Тени кривые от этих крестов, как лапы тянутся… Шапка снега с сосны грохнулась, я деру. – Он опустил глаза. – Еловыми ветками вся дорога, бумажные цветы под ногами хрустят. А ты молодец, по-честному… дождался. – Он выпил.

– А куда я пойду? Мы же вместе со школы к тебе должны были. День рождения у тебя был. Родители ждали. Помнишь? Как я?

– Как все, взял да пошел. Хрен знает, когда бы я пришел. До утра бы ждал? Ты пей. Не спорь. Замерз тогда. Я помню. Пей.

Я выпил.

– А за газету спасибо! Дорогой подарок, правда. Удивил. Толстяк, конечно, я там. Смешной. Отец твой, помню, тебе все наговаривал. Типа, никогда не оглядывайся в гонке. Зачем оглянулся? По-доброму так.

– Он меня и перед гонкой так настраивал.

– В гонке. – Он оперся локтями на стол, положил голову на ладонь. – Жизнь ведь тоже гонка. Я вот и несся, не оглядываясь. И, может, многих, как ты говоришь, и сделал. Но вот туда ли уехал? Может, мимо чего-то важного проехал? А ты продолжаешь оглядываться? – спросил он и улыбнулся.

– Наверное. Теперь за тобой не угнаться.

– Это как посмотреть? Это кто куда едет.

– И какой из меня гонщик? Так, иду себе… Путник я, Андрюха. Путник. Иду оглядываюсь.

– М-да. Путник. Хорошо сказал. Может, и не факт, что жизнь для всех гонка. Да и нужна ли она? Гонка эта. М-да. Может, ты прав. Может, и не к чему это все. Это как посмотреть. – Он бросал фразы, качал головой, потом замолчал, прищурился, как будто что-то вспоминал. – Это как посмотреть. О! Кстати. Насчет посмотреть. – Он открыл портмоне. Достал фотографию. Положил передо мной. Подозвал официанта, заказал водки и начал обсуждать горячее.

Я сидел, разглядывал фотографию. Крупная розовощекая девушка с пышными формами, правильными кукольными чертами лица. Со светлыми, почти соломенными волосами. Или просто на фотографии так? Локоны упали на смеющиеся сощуренные глаза.

– Как тебе? – Он лукаво улыбнулся.

Видно, что его уже поддавило алкоголем. Он расслабился, сидел, пошатывался. Говорил медленно, как будто получал отдельное удовольствие от каждого сказанного слова.

– Селянка прям.

– С еля-янка. Точно. Настоящая. Наша кра-со-та, – прогудел он, сделав ударение на слове «наша». – Ре-едкая. И имя – Наташа. Такое, э, уютное. Правильное. Приехала к нам в Пекин. С ансамблем народного танца. Из Белоруссии откуда-то. Не Минск. Не, Минск тоже вполне себе город. Не в этом смысле. Ну, в общем, танцевала, танцевала. Э-э. Неделю. Танцевала. Так у меня и осталась. Вот. – Он как-то даже засмущался.

– Это судьба, брат. Ха! Она еще и танцует? Так это радость сплошная. Праздник. За нее надо выпить. Наливай.

– Вот, я и говорю. Не туда. – Он грустно цыкнул. —

Не совсем туда я ехал.

Выпили. Без закуски. Он сидел, тихо говорил о вдруг появившейся в его жизни девушке, о том, как ему с ней удобно и комфортно. Этот огромный полулысый человек с косматой седой бородой, с залитыми алкоголем голубыми глазами рассказывал мне, как первое время его «ураганило до темноты в глазах», и по-честному смущался. Говорил, что никому пока ничего о ней не рассказывал. Боялся сглазить, столько уже рассыпалось…

Он до утра поил меня водкой, периодически бурчал какие-то одному ему известные мотивы. После ресторана пытался утащить меня на железную дорогу: посмотреть на поезда и семафоры, послушать женщину-эхо. Мы сильно поднабрались и не очень уверенно стояли на ногах. С походом на железную дорогу решили отложить. Через день он уже звонил мне из Вены.

* * *

Удивительно, но он старался меняться. Чаще звонил, иногда был хмур и напряжен, но чаще спокоен и даже весел. Пил меньше. Случались, конечно, недельные заплывы, но гораздо реже. А в один вечер он позвонил мне слегка навеселе, сказал, что имел серьезный разговор и решил совсем завязать с алкоголем. Если не навсегда, то по крайней мере надолго. Намекнул, что есть весомый стимул. Дома у него «все устоялось». Девушка его выдерживала любые непогоды, гнулась, но не ломалась, а когда силы урагана иссякали, вновь выпрямлялась во всю свою высоту и стать. Она поняла его одичавшую от одиночества натуру, укротила, насколько это было возможно, а периодическое буйство воспринимала как неизбежные недостатки мироустройства. Любую бурю можно переждать. Было бы терпение. Терпения ей хватало, и через полгода они тихо отпраздновали свадьбу на одиноком, затерянном в юго-восточных морях острове в традициях и по ритуалу аборигенов. Он никого не приглашал. Даже для невесты это стало неожиданным сюрпризом. Принимая поздравления, говорил, что отметит событие вместе со всеми позже. И не только его. С размахом отметит. Даже размышлял о венчании в храме. «Надо подождать», – говорил он. Оно того стоит.

Еще через месяц все стали догадываться, и он сознался, что ждет исполнения своей главной мечты – рождения сына. В долгожданный день он отвез супругу в роддом, отключил телефон и больше суток не выходил из больницы. Все случилось около восьми часов вечера. За три дня до дня, в который родился он сам. В пекинской больнице родился крупный крепкий русский мальчик. Четыре с половиной килограмма. После того как все случилось, он все равно не хотел никуда уходить, и персонал больницы с большим трудом уговорил его вернуться домой. Он вышел из больницы, звонил всем. В Москве было раннее утро. Или поздняя ночь. Я спал, и до меня он не дозвонился. Утром я узнал обо всем уже от друзей. Мы пообщались и решили дождаться прилета Александра из Екатеринбурга и через два дня вечерним рейсом вместе с Олегом без всякого приглашения от Андрея лететь в Пекин. Роман напрямую в это же время вылетит из Вены. Летим мужской компанией, без всяких церемоний, приготовлений и сложных семейных сборов.

* * *

Были выходные, я купил билеты на условленный рейс и уехал с семьей на день подальше от городской суеты. Туда, где есть только природа, а из связи – блестящий, черный телефонный аппарат из далекого советского прошлого, работающий через раз и только на исходящие звонки. Несколько лет назад мы купили небольшой домик на окраине окруженной сосновым лесом почти заброшенной деревушки, аккуратно вырезанной бездорожьем из современной жизни. Сюда мы с супругой убегали из города при первой возможности со своими мальчишками трех и пяти лет и пегим лабрадором. По дороге, пока была связь, я пытался дозвониться до Андрея, но он не от вечал.

Через день мы уже возвращались домой. Завтра вечером самолет в Пекин. Лечу сразу на два дня рождения. Даже какое-то волнение внутри, как перед большим давно запланированным праздником. Когда по дороге появилась связь – посыпались, зазвенели в телефоне полученные и непрочитанные сообщения. Я начал читать. Дорога расплывалась. Я съехал на обочину. Остановил машину, машинально выключил музыку, извинился перед супругой, сказал, что мне нужно сделать срочный звонок, и вышел из автомобиля.

Мир стал плоским и пустым. Шел снег, я жадно глотал морозный декабрьский воздух, пытаясь сдержать то, что поднималось изнутри и могло выйти криком и слезами. Я боялся напугать детей и супругу. Стоял, смотрел вверх на холодное, бледно-голубое небо, ловил ртом снежинки, вытирал руками текущие по щекам слезы. Как он тогда говорил? «Все в душе чешется, скребет. Зудит. Хочется расчесать, разодрать все до крови…» Я снова читал сообщения. Очень старался сдержаться. Слезы удержать не мог. Все вокруг растекалось акварелью на мокрой бумаге.

* * *

Что произошло в Пекине вечером или ночью, никто толком не знал. После роддома Андрей приехал домой и выпил. Его водитель сказал, что начал еще в машине по дороге домой. На следующий день утром домработница нашла его лежащим на полу в ванной комнате в луже крови.

* * *

Когда я возвращался домой, мои друзья уже ехали в аэропорт. Просили не дергаться, ждать их возвращения и присмотреть за мамой Андрея. Они улетели. Трое моих друзей и Борис Андреевич, его отец. Обрывками я получал информацию. Сам старался лишний раз не досаждать звонками. Я знал, что, как будет возможность и хоть какая-то определенность, мне все расскажут. А пока я знал только то, что до конца ничего не ясно. Азиатские полицейские особо не разбирались и не обнаружили ничего похожего на преступление. Большая доза алкоголя в крови. В конце второго дня мне позвонили, сообщили, что через день вылетают. Причиной смерти признали отравление, а потом инсульт или что-то в этом роде. На левом виске гематома, но местные полицейские ничего криминального не видят. Объяснили просто – гематома от падения. Потерял сознание и упал. Для полной картины нужно вскрытие. Но если делать, тело умершего отдадут примерно через месяц. Родители ждать не согласились. После получения всех необходимых бумаг тело Андрея привезли на родину и похоронили в ближнем Подмосковье. Супруга с его сыном вернулась в Белоруссию. Прошло время, и в азиатскую даль дошел нефтепровод, заменив железную дорогу с цистернами и сменными колесными парами. Директор компании Андрея неожиданно разбогател, но разорился в кризис и попал в закрытую психиатрическую клинику. Страна живет дальше, прокладывая новые дороги, заново учась быть всемогущей державой, самостоятельно вовремя семафорить и переводить стрелки.

* * *

Снег усилился и повис белой пушистой пеленой. Его мама говорила, что невыносимо тяжело хоронить своих детей, что жизнь становится нелепой и теряет смысл. Что сильно сдал Борис Андреевич. И у нее уже сил немного. Что редко звонит бывшая супруга Андрея, а ездить к ней и внуку тяжело и не всегда удобно. Другая страна. Да и семья уже почти чужая. Рассказывала, что внук – точная копия Андрея. Несколько дней назад ему исполнилось два года. Она с ним говорила по телефону. Уже большой и серьезный, так же хмурится и надувает губы. Смотреть на него и трепетно, и больно.

Снег не утихал, размывая грустный кладбищенский пейзаж. Я вспомнил далекий зимний вечер. Я стоял, опершись на ограждение моста. Чувство, что я совершил что-то нехорошее, непоправимое, не покидало меня. Я опять испугался, но теперь испугался потерять часть своего уютного маленького мира. Очень дорогую мне часть. Я остался. Холодный ветер со свистом продувал мост. Было холодно. Стыли пальцы. Я терпел. Уйти было нельзя.

Он вернулся. Мы молчали, смотрели, как под нами в густой снежной пелене постукивали, ползли размытые снегом и темнотой толстые серые силуэты товарных составов. Вздрагивали, лязгали металлическими телами. Они бесконечны. Где-то далеко гулким эхом резал стылый воздух пронзительный женский голос, что-то сообщал о маневровом.

– Слышь, Кирюх. – Андрей внимательно посмотрел на меня. – Там ничего интересного. На кладбище, – хлопнул он меня по плечу, сбросив нападавший снег. – Много бумажных цветов, – проговорил он, с удивлением выделяя слово «бумажных». – Бумажных цветов и еловых веток. Хрустят под ногами. Ничего такого. А ты молодец. – Он смотрел, как я, съежившись, переминался, пытаясь размять окоченевшие пальцы.

– Ч-чего? – не понял я.

– Холодно, говорю. Я бы, может, и ушел.

– Я х-хотел. Н-не см-мог, – боролся я с дрожью.

– Надежный ты. – Он снова внимательно посмотрел на меня, будто увидел что-то новое. – Давай домой. Согреемся! – Он толкнул меня и побежал. У ступеней моста он вдруг притормозил. – Давай уедем. Вместе, – предложил он, глядя на далекий мигающий в снежном тумане семафор. – Ты знаешь, я обязательно уеду. Я решил. Сяду на поезд и уеду.

– К-куда? – бросил я, дрожа и прыгая по ступеням.

– А куда они все? И откуда? – тяжело дыша, указал он на толкающиеся под мостом составы. – Я бы прямо сейчас уехал, маму расстраивать неохота. Да и отец не поймет. Жалко их. Ладно, я еще успею. Догоняй! Я все успею. Катись, Кирюх, не затягивайся…

* * *

Она сняла варежку, протерла от снега портрет сына.

– Странно, Кирюша, я каждый год так ждала этот день. Самый счастливый день в моей жизни. Много их было. Этих дней. С ним и без него. Не могу привыкнуть. Кажется, что он до сих пор там, в Китае своем. Два года уже его нет. Как это? Его нет. Как теперь в этот день? – Она посмотрела на меня, улыбнулась. – Помнишь, Кирюша, как гонялись вы на велосипедах? Потом дулись друг на друга. Смешные…

– Помню. Помню, Людмила Семеновна. Накручивал он тогда, старался, спешил.

– Он всегда старался. И спешил. – Она всматривалась в мое лицо, будто что-то хотела найти. Положила холодную ладонь мне на руку. – Кирюша, не пропадайте, пожалуйста. Вы все. Пожалуйста, – тихо проговорила она и тепло улыбнулась. – Приезжайте.

– Конечно. Мы… конечно… – Я запнулся, понимал, что нужно сказать что-то простое и важное…

* * *

Мрамор снова темнеет от падающего снега. Тишину взрывают два встречных состава. Облепленные черным снегом цистерны проносятся вдоль кладбища по высокой насыпи, как по сцене, разрывая густой снежный занавес, забирая мои слова.

Анна Сажина

Родилась в 1977 году, окончила Московский авиационный институт. Доктор физико-математических наук, ведущий научный сотрудник отдела релятивистской астрофизики ГАИШ МГУ имени М. В. Ломоносова, доцент кафедры «Небесная механика, астрометрия и гравиметрия», шеф-редак тор БРЭ, переводчик, художник-иллюстратор. Автор более 120 научных работ по космологии, астрофизике.

Маленький

…Это семь лебедей,

Это семь лебедей Лоэнгрина.

Андрей Белый. Серенада

Он открыл глаза. И сразу закрыл их ладошками. Потому что лампа ярко светила. Но и сквозь ладошки она немножко светила. Розовым. Как ночник в спальне. Он убрал ладошки и снова посмотрел на лампу. Нет, это не ночник. Может, и ночник, но точно не его ночник. Потому что не на стенке, а на полу, около матраса. На ножке и подставке. Значит, это не дома. Тогда это в садике. Вот и матрас в цветочках. Голубых и розовых. Точно как в садике. Ой, матрас-то не на кроватке. Тетя Таня перепутала, наверное. Он вспомнил руки нянечки, большие, теплые. Руки ловко заправляли кроватки, наливали суп и легонько трепали по голове, когда он баловался. Но вообще-то он послушный, вот! Только любопытный. Это только кошек убивает любопытство. А детей – нет. И вообще, никто детей не убивает. Детей любят!

Он пощупал матрас. Какой же матрас грязный, в темно-красных засохших пятнах. Варенье, что ли? Он понюхал, но ничем не пахло, пятна старые. Нет, тетя Таня такой матрас не положила бы. И вообще, нет здесь тети Тани, домой ушла. Потому что ночь.

Кроме маленькой лампы, круга света на полу и кусочка матраса он ничего не видел. Дальше было все темно-темно. Мама и папа ждут же его. А он тут чего спит? Зачем тут спать? Надо домой. Папа обещал вечером поиграть в семь лебедей.

Он хотел тут же встать с матраса, но не смог и упал. За ногу что-то держало. А что – не видно. Матрас большой, как для взрослого. Не матрас, а цветочное поле. Лежит, лежит – и теряется где-то в темноте. Потому что лампа маленькая. Он вытянулся во весь рост, дотянулся до лампы и подтащил ее за ножку поближе. Потянулся, зашелестел шнур, к которому лампа была привязана где-то там, в темноте. За саму лампу брать нельзя, потому что горячая. Он дома так схватил однажды. Ой было! Но не плакал, нет. Он же храбрый. Мама поливала ему пальчики холодной водой и жалела. А здесь нет воды… Ему сразу захотелось пить. Он снова хотел встать и опять упал. Да что такое! Его собственная нога, не ламповая, была крепко привязана веревкой к кольцу в стене.

Он помнил, что в садике все дети гуляли после полдника. А потом, сквозь прутья ворот, его позвал по имени какой-то дядя. Он знал, что нельзя разговаривать с незнакомыми. Но дядя сказал, что от мамы. И зонтик показал, как у мамы. А потом вдруг полил дождь, такой сильный, что ничего не было видно. И тогда он подошел поближе – ведь дядя от мамы и у него зонтик. Он сам, как большой, открыл ворота изнутри, там такая кнопочка есть, он знал какая… А потом он проснулся здесь. Надо к маме! И папа обещал поиграть в семь лебедей!

Он сердито подергал ногу, но веревка держала крепко. Наверное, это игра такая. Ладно. Посопел, огляделся. Рядом стоял пузатенький горшок, накрытый крышкой. А, это если пописать. Тут же лежали блестящие пакетики. Он потянулся, достал. Две пачки вафель. Ему такое нельзя, там орехи. Вот, белка нарисована, с орехом в лапах. Снова подергал ногу – вдруг веревка устала держать. Но веревка не устала. А он уже хотел не только пить, но и кушать. Подумал, зашуршал упаковкой, доставая вафлю. Если выковырять из нее все орехи и съесть без них, то у него не будет красных пятен на руках и щеке и мама не отругает. Принялся выковыривать орехи, роняя сладкие крошки на матрас и на пол.

Кто-то быстро пробежал в полутьме. Не мышь, это точно. Мыши маленькие, бегают как крошечные клочки шерсти, на которые сильно дунуть. А этот кто-то – большой. Как целая кошка. Вот у маминой подруги кошка – ой да! Такая огромная, что на этой кошке спать можно. Он снова услышал топоток лап. Этот кто-то, наверное, тоже кушать хочет. Он отломил половинку вафли и бросил в темноту. Наступила тишина. Снова топот и потом хруст. На него из темноты взглянули два больших красных глаза. Глаза-фонарики!

– Ты кто? – спросил он глаза и дружелюбно протянул руку с вафлей. – Я – маленький. А ты кто? Вафлю хочешь?

Из темноты начала выходить крыса. Сначала нос и усы. Потом уши. Потом шло и шло все остальное. Пока наконец не начался хвост – розовый, очень длинный, длиннее лампового шнура. Крыса вылезла, но ближе не подходила. Только тоскливо и просительно смотрела на него.

Он с интересом ее разглядывал.

– Ой, да ты мышь большая! Значит, тебе надо много кушать. Еще вафлю хочешь?

Крыса поднялась на задние лапы.

– Хорошо… – выдохнула крыса.

– Конечно, хорошо. Потому что вафля вкусная, – рассудительно согласился он.

Со взрослыми он старался говорить солидно, как большой. А эта мышь была взрослая. Потому что в брюках и пиджаке. Маленькие такое не надевают, потому что в пиджаке очень неудобно валяться на полу и поднимать руки вверх, когда из пистолета стреляешь. А хвост оказался не хвост, а непонятная палка. Мышь держала эту палку двумя передними лапами.

– Ты… слышишь меня? – негромко спросила крыса.

– Конечно, слышу. Ты же говоришь, вот я и слышу.

Красные глаза крысы были похожи на бусинки. Но когда он ответил – глаза преобразились, посветлели, стали осмысленными. Морда крысы заметно оживилась.

– Не бойся, мышь, иди сюда. Я мышей не бью, я только мух бью, газетой. Ну… если попаду. Но я обычно попадаю. Я меткий!

Крыса криво, неумело улыбнулась, растянув рот над остренькими зубами. Крысиная морда как будто осваивала человеческую мимику: улыбка перешла в напряженную, озабоченную гримаску. Крыса чего-то ждала. Волновалась, что этого чего-то не произойдет.

– Мышь, порежь эту веревку, пожалуйста. Мне не нравится, как веревка играет. Или погрызи ее. Вон какие у тебя зубы!

Крыса просияла. Переместилась к нему в один миг и перехватила зубами веревку. Переступая задними лапами на матрасе, встала ровнее, расправила плечи. Пригладила руками шерсть на голове, поддернула брючки, поправила пиджак.

Он снова поглядел на мышь. Что там у мыши за палка? Длинная, прямая, блестящая… Красивая. И крепкая, похоже. Может, железная? Да нет, палка как палка.

Он вздохнул.

– Ты хорошая мышь. Но я не могу играть сейчас с тобой. Меня мама ждет. Я пойду.

И огляделся. Двери не было. То есть… нет, дверь, конечно, где-то была – иначе как бы он сюда попал. Но двери было совсем не видно, потому что кроме лампы, пятна света на каменном сером полу, грязного матраса, куска таких же грязных обоев и мыши он по-прежнему ничего не мог различить.

– Пойдем, мышь, – сказал он крысе. – Покажи мне дверь. Ты же тут живешь и знаешь. Знаешь?

– Знаю, – сказала крыса. – Я знаю, где дверь. Только открыть не могу. И я крыса.

– Мама всегда говорит, стучаща… стучамуще… если стучать, то отворят, вот. Пойдем, найдем дверь и постучим, мышь Крыса.

И они пошли. У Крысы был фонарик, но совсем крошечный, освещавший дорогу всего на два-три шага вперед.

– Мне бы тапочки, – пожаловался он Крысе. – Пол холодный… Смотри там! Пушистое что-то! Может, там тапочки?

Он быстро отбежал в сторону, где еще сохранялось чуть-чуть света. Когда бежал, старался поднимать ноги почаще, чтобы не так мерзли. Увидел большую темную горку. Встал на цыпочки, протянул ладошку, потрогал сверху. Горка немного дышала и от этого поблескивала.

– Ты кто? – спросил он. – Я – маленький. А ты кто?

Горка заколыхалась, развернулась, выпустив с двух сторон по четыре ноги.

– Это Паук, – сказал Крыса.

– А тапочки у Паука есть? Не пауковые, а такие, для меня.

Паук посмотрел на Крысу. Ну, наверное, посмотрел, потому что у него было слишком много глаз. Крыса кивнул.

– Есть, – сказал Крыса. – Паук даст.

Паук завозился и выставил пару больших тапок. Ношеных и довольно грязных. На них можно было разобрать рисунки вертолетиков.

– Прости, других нет, – сказал Крыса.

– Ничего! Их же можно в машинке потом постирать. – Он надел тапочки, и сразу стало теплее. Его маленькие ножки утонули в тапках по щиколотки.

– Мышь Крыса, а тапочки чьи? Другого мальчика? А мальчик где? Ушел?

– Нет. Не ушел… – тяжело роняя слова, сказал Крыса.

– Почему?

– Тот мальчик… – Крыса откашлялся и поправил воротник рубашки, как если бы ему вдруг стало трудно дышать. – Тот мальчик не услышал нас, когда мы позвали. Не стал с нами говорить… как с людьми. И не пошел с нами к двери.

– А где же тогда тот мальчик?

– Мальчик… спит.

– Да где же? – Он огляделся, но по-прежнему видел только мышь Крысу, Паука и свои новые тапочки. Вообще-то старые, но новые.

– Там. – Крыса дернул щекой и неопределенно махнул рукой в темноту.

– Разбудим мальчика?

– Нет.

– Ладно, пусть тогда спит. – Он немного подумал. – Тот мальчик не услышал вас. А я слышу. Почему?

Крыса улыбнулся. Почти с нежностью, отчего в уголках тонких губ залегли морщинки. Но глубоко запавшие голубые глаза Крысы оставались застывшими озерами скорби. Глаза видели такое, после чего уже никогда не засмеются. Никогда.

– Ты маленький. А тот мальчик был старше. Тот мальчик… и все другие дети до тебя. Они видели в нас только крысу и паука. Они не давали вафли, не просили тапочки.

– Ладно, – сказал он и почесал нос. Крыса говорил сложно. – Тогда пойдем. Я кушать и пить очень хочу.

И они пошли дальше.

Крыса думал о том, что предыдущий мальчик, которого притащили сюда, испугался, увидев красные глаза в темноте. Испугался так сильно, что заорал, швырнул в глаза связку своих тяжелых ключей. Крыса получил глубокий кровоточащий шрам на лбу, поэтому медлил, плохо соображал. Крыса и так-то плохо соображал – до тех пор, конечно, пока не начинали разговор. Но этот маленький начал разговор. И даже смог увидеть Паука. Быть может, на этот раз все получится. Пусть хоть один-единственный раз все получится!

Мальчик сосредоточенно топал рядом с Крысой. Ногам было тепло. Он думал о яблочном пироге, который мама обещала испечь сегодня. На ходу погладил паука по лапе – хотелось понять, какой паук, холодный или мягкий.

– Какой ты пушистый! – сказал он пауку. – Мама мне книжку читала, про такого, как ты. Это был добрый паук. Дружил с муравьями, ящерицами. С другими жуками тоже дружил. Дрался с плохими осами, ой да! Хочешь вафельку? У меня есть, вот. Это запас, конечно, но ладно уж. Там орехов много. Мне все равно нельзя.

Паук вздрогнул. Все восемь глаз сфокусировались на вафельке, приобрели вполне человеческое выражение. Паук поджался, вытянулся и встал на две задние ноги, скрестил четыре передних на широкой мохнатой груди, а две оставшиеся протянул за угощением.

Когда Паук все съел, они пошли снова. Они шли и шли, и маленький кружок света от фонарика Крысы плясал впереди.

– Мы что-то долго идем, – сказал он. – Я никогда не был в такой большой комнате.

– Мы идем по кругу, – сказал Паук.

– Зачем по кругу? Так мы никуда не придем.

– Потому что мы еще не умеем открывать дверь. Найдем дверь – не стучи. Здесь нельзя стучать, – сказал Крыса, как бы невзначай вертя в свободной руке свою палку и стараясь, чтобы она чаще попадалась маленькому на глаза.

– Ладно. Но давайте уже научимся и откроем. Вы хорошие, но меня мама ждет… Ой, постойте! Там кто-то есть опять!

Он снова отбежал в сторону, где оставалось немного света. Остановился. Сделал еще шажочек вперед.

– Что это такое, я никак не пойму…

Паук слегка толкнул Крысу в бок, многозначительно приподнял мохнатые брови, а сам Крыса впился коготками в свою ладонь. От волнения у Крысы вспотел кончик носа.

А маленький все рассматривал, переминаясь ножками в огромных тапках.

– О, – вдруг сказал он. – О! О!

И он с восторгом, снизу вверх, воззрился на Сегодня-День-Рождения.

– Теперь мы можем идти. Уже почти все, – тихо сказал Паук Крысе. – Но нам лучше поспешить. Нам нельзя потерять и его! Мы себе этого никогда не простим.

– Пойдем, – кивнул Крыса. Голос Крысы немного дрожал. Ведь они были так близко!

И они пошли все вчетвером. К далекой полоске света под дверью.

Теперь он топал гораздо бодрее. Сил прибавилось! Как будто он только что выпил кружку холодного маминого компота и съел большущий кусок яблочного пирога. И новые друзья такие замечательные! Паук, в доспехах и шлеме, и Крыса со своей палкой… На что же так похожа эта палка? Каждый раз, когда он пытался сосредоточиться на палке Крысы, палка расплывалась, розовела, иногда снова напоминая обычный мышиный хвост. Крыса незаметно, но очень внимательно ловил его взгляды на палку, и лицо Крысы становилось озабоченным. Паук тоже хмурился. Сжимал и разжимал огромные кулаки, каждый палец, закованный в железо. Временами беспокойно вскидывал голову, отчего лязгало забрало на шлеме с тяжелым гребнем.

Они шли и шли, и в какой-то момент идти стало светлее – впереди побежали семь пухлых белых пятен, совсем не похожих на свет фонарика.

– Это что? – спросил он Крысу, показывая пальчиком. – Что это за толстые белые попы в перьях? Это… это гуси, да?

– Почти, – заулыбался Крыса. – Это твои семь лебедей.

– Да! Правильно! – обрадовался он. – В них я и хотел играть сегодня с папой. Ура!

– Отлично, – снова прошептал Паук Крысе. – Он видит лебедей!

Крыса не разделял оптимизма Паука, хотя очень хотел надеяться на лучшее. Крыса покачал головой, тревожно провел по лицу тыльной стороной ладони, все так же сжимая свою палку.

– Но самого главного он все еще не видит, – тоже тихо ответил Крыса Пауку. И оба посмотрели на него.

А он спешил, не чувствуя усталости. На три его шажка приходился один шаг Сегодня-День-Рождения.

Дверь была все ближе.

Внезапно дверь распахнулась, ослепив его светом. Потом в этом свете что-то появилось.

Если бы не Сегодня-День-Рождения, он увидел бы того самого дядю, которого встретил у садика, когда все дети гуляли после полдника. Дядю уже без зонтика, с бутылкой в руках и липкой гримасой на морде. И ощутил бы смрадную вонь от этого дяди, в морде которого не было ничего человеческого, в отличие от Крысы и Паука. Но рядом с ним стоял Сегодня-День-Рождения, и поэтому он увидел просто Нечто. Нечто такое, чему он ни за что на свете не захотел бы сказать никакой «привет». И это Нечто медленно надвигалось на него, не давая пройти.

Паук закрыл его своим телом. Крыса закричал, повернув к нему отчаянное лицо и держа в руке свою длинную прямую палку.

– Посмотри! Посмотри, пожалуйста.

– На что мне надо посмотреть, мышь Крыса?

– На это, на это! – Крыса стискивал свою палку так сильно, что пальцы Крысы побелели. – Никто не сможет, кроме тебя!

Страшная тень Нечто в дверном проеме махнула чем-то или ударила, он не разобрал. Паук стоял еще несколько секунд, а потом рухнул на колени, страшно лязгнув доспехами, но продолжая закрывать его своим телом, потому что, даже стоя на коленях, был высок и широк в плечах. Голова Паука в шлеме с тяжелым гребнем поникла.

– Я помогу тебе, храбрый рыцарь! – воскликнул он. Ему не было страшно, потому что Сегодня-День-Рождения не отходил от него ни на шаг. Но ему было очень жаль храброго Паука. – Я… Я тоже храбрый! Я тоже рыцарь!

И в ту же секунду он наконец увидел: палка Крысы превратилась в сияющий меч. Такой тяжелый, что худенький Крыса перехватил этот меч обеими руками и, прокрутив дугу, обрушил на врага. Рядом захлопали крыльями лебеди, набросились на поверженного, принялись бить его клювами.

– Ой да! Победа! – закричал он радостно. – Наши победили! Ура!

– Иди домой… маленький. – Крыса плакал, утирая слезы рукавом пиджака. – Тебя ждут мама и папа.

Сегодня-День-Рождения подхватил его на руки. Мальчик уцепился за его шею и затих. И, кажется, немножко заснул. Потому что проснулся от маминого голоса. Она что-то бормотала, захлебываясь слезами, говорила много-много быстрых невнятных слов. Тут же стоял и папа, на коленках перед ним, и гладил, и гладил его по голове, и обнимал. И тоже плакал.

– Ну чего вы, ну чего? – все повторял он и тоже решил было поплакать, но подумал: с какой стати? Все же хорошо. Только кушать хочется. И пить!

А потом к нему подошел полицейский, в такой же форме, как у папы. И спросил, кто его привел домой.

– Сегодня-День-Рождения! – радостно выпалил он.

Мама с папой принялись разговаривать с полицейским, и они еще долго разговаривали, только уже с одним папой, а мама напоила его компотом, выкупала в ванне, снова напоила компотом и дала большой кусок яблочного пирога. Потому что сегодня ему исполнилось целых пять лет.

Полиформа

Когда яйцеголовые доказали, что Земля все-таки плоская, я поехал к старику Луису и напился в хлам. С того дня я часто приезжал к нему. Подумать только, кумир моего детства, великолепный Нил Армстронг, ради которого я поступил в его родной университет Пердью, тоже изучать авиастроение, этот Армстронг оказался последним брехуном!

– Луис, налей еще.

Никуда Армстронг не летал и не мог летать. Земля плоская, как блюдце, просто сшитая хитрым пространственным переходом, делающим возможными кругосветные путешествия. Первым на это дело попался Магеллан. Луна – это фантомная проекция Земли в многогранной Вселенной. Вот ведь какая злая ирония – раньше, говоря о многогранной Вселенной, подразумевали ее бесконечное многообразие. И вот на́ тебе, ни черта она не такая. Она действительно как… как фигурка оригами невероятных размеров, с множеством складочек. Мы живем внутри этой фигурки. Лучи света, невесть кем запущенные, бегают, отражаются и преломляются в гранях – вот из чего мы веками выводили существование планет, звезд, других галактик, а потом темную энергию и темную материю. Эти две последние сущности, так необходимые яйцеголовым для объяснения устройства Вселенной, и должны были насторожить здравомыслящих обывателей – но нет, понадобилась еще сотня лет, чтоб высокие умы докопались до сути. Я все думал об Армстронге, ну и немного о других астронавтах… Подумать только, беседы с ними на борту космических кораблей – это сплошное «Маппет-шоу»! Даже русских мне стало немного жаль – куда ж тогда летал их Юрий Гагарин? Хотя русские хитрые! Они, быть может, вообще живут в какой-то другой Вселенной, вставленной, так сказать, перпендикуляром в драматизм американских будней – и жизни моей Айовы, где живется… одним словом, так себе. Ну да ладно. Эх, Нил, обманщик ты и сукин сын!

– Луис, налей еще!

Маленький бар помещался на площади, окруженной небоскребами, как кубиками тетриса, только упавшими как попало, не вплотную, не как положено в игре… Денек стоял морозный, но солнечный. Теперь даже любительницы мексиканских сериалов знали, что Солнце – это всего лишь игра света на гранях пространства, гранях, похожих на пентамино, тетрамино и прочее полимино. Одним словом, сплошная херальность, как говорят яйцеголовые. Раньше Вселенная выглядела намного проще, но время шло, и ее особенности и истинный лик проявлялись все отчетливее.

Я размышлял о природе нарушения симметрии, когда небо внезапно потемнело. А потом сверху рухнула огромная глыба, по форме напоминающая небоскреб и немного плиту, такую, из «Космической одиссеи». Удивительно легко рухнула – можно сказать, просто опустилась, без пыли и грохота. Сидящие вокруг меня посетители, похоже, не сразу поняли, в чем дело. Да и не удивительно – последние полгода всех жителей Земли лихорадило, этак в космологическом смысле. Плоская Земля ведь покруче, чем какое-нибудь электричество.

Мой философский ступор наконец прошел. Я выскочил из-за барной стойки, уронив рюмку.

– Бегите! – закричал я, сам толком не понимая, куда нужно бежать.

С неба опустилась вторая глыба.

На улице, прихрамывая и с трудом продираясь сквозь толпу, я поковылял к своей машине. Какой-то черный разнес битой боковое стекло, открыл дверцу и уже лез, падла, внутрь. Повсюду выли автомобильные сигнализации – видимо, там тоже лезли. Я вообще-то не против черных, тоже ведь люди, но тут я дал ему по морде, да. Пронзительно нажимая на гудок, я сумел свернуть с центральной улицы и, будучи пьян, неуверенно поехал в сторону окраины, снося мусорные баки и рождественских пластиковых оленят. Ехал я в свою крохотную двухкомнатную квартирку в старой сорокаэтажке.

Вылезая из машины, я обернулся на центр города – бесцветных параллелепипедов, довольно узких, но высоченных, раза в три-четыре выше самых высоких небоскребов, стояло уже четыре штуки. Просто мечта Уэллса – только трех ног не хватает. Странно было и то, что падали они аккуратно между небоскребами. Похоже, я не один это отметил – город и пригород как вымерли, все попрятались по домам. Опять, что ли, яйцеголовые эксперименты ставят? Лучше бы инопланетян отпустили из Зоны-51. Хотя да, какие ж теперь инопланетяне… Все тарелки – это тени и световые зайчики. Вот прав все-таки оказался Платон со своей пещерой. Как мы в пещере сидели, так в ней и остались – и ничего, кроме теней, не знаем. Что там, за далекими гранями, этими складками пространства – яйцеголовые без понятия. И свет откуда взялся – тоже. А еще прав был Птолемей, который движения планет объяснял хитрожопыми составными циклами. Их потом отменили, циклы эти, из-за громоздкости. Но на самом-то деле Птолемей оказался ближе к истине, чем Ньютон. Хотя громче всех грохнулся, конечно, Эйнштейн.

Что-то меня на великих потянуло – а все потому, что Пердью-то я бросил и перешел на философский. Так уж вышло, родители мои на самолете разбились, вот я и решил поразмышлять об этом на философском факультете Гарварда. Меня туда взяли, да. Во-первых, потому что я сирота. Во-вторых, потому что китаец, ну и, наконец, наличие протеза одной ноги тоже сыграло свою роль. Никакими другими патологиями я не страдал, поэтому взяли меня не на самый престижный факультет.

Однако надо понять, что происходит!

Как только я запер за собой дверь квартирки, автоматически включился телевизор.

– …В городе насчитывается уже двадцать один куб, – вещала взволнованная дикторша, – и они продолжают прибывать сверху, по счастью, не разрушая городских построек.

Правильно, девочка, слово «параллелепипед», да к тому же еще и «прямоугольный», – это слишком сложно, особенно если волнуешься. Поэтому пусть будут кубы.

– …Состав кубов исследуется. Пока известно только то, что они чрезвычайно легкие и прочные. Из-за гигантских размеров сдвинуть их не удается. Из-за прочности их не удается распилить. Всем жителям рекомендуется не покидать свои дома.

Хорошо, что продукты синтетические, а то представляю, какие бы орды штурмовали продуктовые лавки… или как там назывались раньше места, где продают еду. Одними черными с битами дело бы не ограничилось.

Кстати, о еде. Я открыл дверцу продшкафа, вынул из герметичной упаковки пару желтых капсул и бросил на тарелку. От воздуха они зашипели, развернулись и превратились в омлет. В чашку я бросил кофейную капсулу и пообедал. Через полчаса в продшкафу сгенерируются новые капсулы.

Новости включали каждые пятнадцать минут, а в перерывах показывали старое кино про вторжение инопланетян. Не самый удачный выбор, мне кажется. Кубов становилось все больше, но их геометрия менялась, хотя в сообщениях они продолжали именоваться кубами.

Часть из них уменьшилась в размерах, и они методично заполняли зазоры между небоскребами и кубами побольше. Последние тоже падали – только теперь уже сверху, вторым слоем.

– …Задействована авиация! Жителей по-прежнему просят не покидать дома до разряжения обстановки.

Первым, правда, разрядился аккумулятор моего мобильного телефона. Работали только телевизор, продшкаф и одна лампа на кухне – потому что их питали подземные генераторы… или как они там называются, расположенные глубоко под поверхностью Земли.

Яйцеголовые, разумеется, знали, в чем причина этого странного явления. У них был ответ. Даже два. К несчастью, почти противоположные.

Представители гарвардской школы считали, что падающие кубы – это следствие перестройки пространства, которое в ускоренном темпе меняет геометрию с евклидовой на многогранную, и сейчас идет сброс «лишних элементов». Представители оксфордско-кембриджской школы полагали, что всему виной неустойчивые процессы, и происходит своего рода «выравнивание» Земли, что более энергетически выгодно для всей Вселенной в целом.

Как бы то ни было, кубы падали и падали, и за окнами становилось все темнее. Какой-то шорох из спальни привлек мое внимание. Я взял фонарик, потому что свет был только на кухне, и пошел в спальню. Через открытое окно сыпались кубики, небольшие, величиной с рюмочки. Но сыпались, видимо, уже довольно давно, потому что ими был аккуратно заставлен весь пол, кровать, письменный стол и книжный шкаф. С трудом, стараясь не оступиться, я добрался до окна и закрыл его.

Ну все, теперь не пролезут.

Я вернулся на кухню, съел кусок шоколадного торта из продшкафа и уснул тут же, на диванчике, под звуки голоса красивой девушки из телевизионных новостей.

Проснулся я весь в мелком песке. Рванулся – песок держал крепко. А вот если медленно поднимать руки и вставать, то песок легко отпускал. Весь пол до самого диванчика был засыпан песком. Телевизор не работал. Нет, он работал, экран светился, но показывал такой же песок, как у меня на полу.

Набрав в ладонь горсть песчинок, я убедился, что это тоже кубики, просто очень маленькие. Если выбираться из их горок плавными движениями, как из ньютоновской жидкости, то вполне можно передвигаться по кухне, более крупные кубики в квартиру не пролезали – окно-то я закрыл. Это меня приободрило, и я стал относиться к кубикам более снисходительно. Они фрактальные, вот какие! Где-то с полчаса я очень гордился этим метким названием. Мелкие кубики прибывали все медленнее, но у меня стали слезиться глаза, свербеть в носу и горле – похоже, моя фрактальная теория блестяще подтверждалась. Телевизор больше не работал, даже песок не показывал. Работали лампочка и продшкаф. Есть я не хотел, меня мутило. И одновременно тянуло в сон. Я задремал. Мне снилось, что я тону в зыбучих песках в пустыне – и был очень этому рад, потому что во сне видел над головой синее небо. Когда я проснулся, прямо перед моим лицом оказалась лампочка. Нет, она не упала, это песок каким-то образом поднял меня к ней, пока я спал. Продшкаф остался где-то внизу, и я пожалел, что не взял себе еще торта, про запас. Лампочка работала, но она была мне не нужна, потому что я, кажется, ослеп.

Я выудил из кармана рубашки смятую фотографию Нила Армстронга и сидел тихо-тихо, упираясь головой в потолок и боясь дышать – потому что дышать было больно, – и время от времени трясся от приступов клаустрофобии. Я, может, самолеты бросил проектировать как раз потому, что боялся замкнутых пространств. Вот, думал, сделаю, а как люди там летать будут, тесно же, тесно, господи… Я думал о других самолетах, больших и красивых, которые прилетят и спасут всех. Хотя если их делали такие же раздолбаи, как я, то никто никуда не прилетит.

– Сукин ты сын, – плакал я, задыхаясь от боли и почти теряя сознание от мельчайших песчинок-кубиков, заполняющих мои внутренности. – Вот если бы ты нашел Луну, хоть какую-нибудь, нам было бы куда сбежать. Сукин ты сын!

Ирина Левченко

Родилась в Харькове. Окончила МПГУ имени Ленина, филологический факультет, отделение журналистики.

Начала свой путь в качестве корреспондента, автора и ведущей программ на ТВ. Работала в российских корпорациях и зарубежных IT-стартапах в сфере маркетинга, коммуникаций и комьюнити-менеджмента. Писатель, преподаватель, сценарист и автор курсов. Обучалась писательскому мастерству на курсах Ирины Гусинской и в школе Band.

Надя

Надя разогнула ноющую спину и вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. Солнце жгло из зенита, деревянная ручка серпа натерла руку, а конец рядка не приблизился ни на метр. Она слышала шумное дыхание мужа где-то неподалеку, но самого его видно не было в высокой траве. И слава богу. Смотреть в его оплывшую восковой свечой рожу не хотелось. Оглядевшись по сторонам и не обнаружив детской макушки, маячившей то тут, то там, Надя набрала в легкие побольше воздуха и проголосила:

– Ираааа, ты дээээ?

Тревога побежала по полю волнами, долетая до деревьев на границе между полями. Птицы вспорхнули от нее прочь, черной горстью семян бросившись в травяной омут.

– Бабушкаааа, я туууут! Не боооойсяяя! – донеслось в ответ, хотя макушка так и не появилась.

Непоседливая и не охочая до работы на земле егоза не поддавалась дрессировке. Белую городскую девочку привозили на лето каждый год. Здесь ее научили держать тяпку, стряхивать в банку колорадских жуков и собирать черную вишню в миску. Но особого рвения в огородном деле она не проявляла, сбегая при первой возможности.

Перехватив серп поудобнее, Надя снова принялась за работу. Траву нужно снять сколько получится, лучше – больше. Ехать на этот участок долго, а когда муж в следующий раз сподобится везти – не ясно. Вчера напился в гараже с соседом украденного из заначки жены самогона. Ох, как она кричала. Самогон тот был на продажу, его уже обещала отдать за двадцать гривен бывшему начальнику смены. А этот ирод возьми да и выпей. Теперь сопит где-то рядом тяжело и обиженно, отрабатывает.

После того как завод в их поселке остановился, им только и осталось, что жить натуральным хозяйством. Надя держала трех коз, пару свиней. Битва за урожай в четыре руки шла на двух участках: в доме недавно почившей свекрови и на десяти сотках колхозного поля у черта на куличках, доставшихся им, когда делили общее поселковое добро. Их совместной с мужем пенсии хватало на всякое бытовое. Торговля самогоном приносила в дом лишнюю копейку на булавки и мороженое для внучки в дни привоза. В общем, не бедствовали. Дочка, когда приезжала, все шумела про их огородные дела. Мол, зачем вам столько, девать некуда, да и погреб забит. Надя лишь отмахивалась. Молодая еще, не знает про липкий голодный ужас, проваливающий живот так, что ребра наружу.

Ужас жил с Надей, сколько она себя помнила. Его по наследству ей передала мать, а дочь не забрала, вот он и остался. С ним она просыпалась еще до рассвета, садилась на скрипучей пружинной кровати, свесив ноющие с вечера ноги, и смотрела то в светлеющее окно, то на храпящего в соседней кровати мужа. Ноги не переставали болеть с тех времен, когда Надя работала на заводе продтоваров в Червонозаводском. В одну особенно холодную зиму в цеху она их промочила и застудила. До седых волос проклинала она то время, тяжелую не девичью работу и нелюбимого мужа, который забрал ее из родного села Лохвицы в лучшую – по его словам – жизнь. А привез работать на другой завод – сахарный.

Даже на пенсии жизнь сахаром так и не стала. Надя выходила из дома засветло с ведром воды в одной руке и ведром помоев в другой, кормила свиней, доила и выгоняла пастись коз. Возвращалась в квартиру покосившейся, поросшей мхом и плесенью трехэтажки, меняла синий потертый заводской халат на передник и начинала жарить, перетирать, закрывать, мыть, стирать и шпынять мужа, если тот засиживался за газетой или перед телевизором между делами. Вечером – еще один круг по хозяйству, загнать в дом и отмыть внучку, если лето, связать свитер или носки, если зима, провалиться в короткий тревожный сон без сновидений. А потом наступал новый день, и все начиналось сначала. Раз в неделю они загружались в красные «жигули» и ехали в соседнее село наводить порядки в доме почившей свекрови. А в теплое время, если удавалось растолкать мужа, отправлялись работать на поселковое поле.

Жирная мохнатая оса, встревоженная Надиным серпом, спрыгнула с цветка клевера и унеслась прочь. Надя снова выпрямилась и чуть не брызнула слезами, обнаружив конец рядка так же далеко, как и в прошлый раз. Солнце так и висело над головой, выпаривая сладкие запахи из скошенной травы. Мужа слышно не было.

– Сашко, дэ ты е?

Тишина в ответ. То ли продвинулся далеко вперед, то ли разморился похмельем и дрыхнет где-то в траве.

Пил он всегда, сколько она его помнила. Пьяным вместе со своими дружками вечность назад завалился он в дом ее матери перед отправкой в армию. Увидел, говорит, вашу доцюню на заводе и хочу жениться. Мать гнала их всех веником из дому, а потом этим же веником лупила почем зря Надю, которая дала уже Сашко свое обещание. Бушевала мать про то, что не будет ей счастья с этим обормотом. Но не дожала, как это бывало раньше, и осталась доживать свое время за сотню километров от новоиспеченной семейной ячейки. Мол, не мытьем – так катаньем, все равно бросила, неблагодарная, говорила она, не простив Наде и первой попытки начать свою жизнь за пределами родного села.

* * *

Как трудовая ударница с грубыми руками отпустила опрятную молоденькую дочку в праздную бестолковую поездку в Москву, не ясно. Столица поразила воображение сельчанки, и по науськиванию подружки Ленки, что подбила ее вписаться в делегацию на фестиваль дружбы народов, она решила остаться. Надя устроилась помощницей по хозяйству в семью завхоза Елисеевского магазина. Готовила еду, убиралась в комнатах с высокими потолками и резной лепниной, в свободное время бегала с подружкой купаться на Речной вокзал и гулять по ВДНХ. Работа была ей не в тягость. Холеный хозяйский сынок докладывал матери вечерами, мол, Надя полдня на кухне хихикала. А как было не хихикать, если вся самая тяжелая работа по дому не могла сравниться даже с тасканием ведер ледяной воды с реки через все село зиму напролет, не говоря уже об остальных материных заданиях.

* * *

Мать писала ей письма в Москву – скучные и жалостливые. В двух словах о новостях: кто умер, кто женился. А следом одна и та же песня – вертайся домой. Бойкая Надина подружка Ленка приручила столичного ухажера, а сама Надя так и не научилась поднимать глаз на молодых москвичей. На второй год тоскливых материных писем сердце девушки не выдержало. Она получила у хозяйки расчет, обнялась с Ленкой, которая готовилась выходить замуж и оставаться в Москве, и села в поезд до Киева.

Добравшись на перекладных в родные Лохвицы, девушка снова взялась за привычные дела. Вскопать, прополоть, посадить, полить. А как наступила зима, поступила работать на завод продтоваров в Червонозаводском. После тяжелых смен молодежь устраивала гуляния в доме культуры при заводе. Парни красовались и женихались, девушки над ними подшучивали и взрывались заливистым смехом, улепетывая после танцев в свое общежитие от настойчивых ухаживаний. Надя расцвела. Матери, которую она навещала по выходным, один только платок, повязанный на затылке, уже мозолил глаз. За чаем стареющая женщина поучала молодую, мол, подруг не слушай – только мать тебе подруга, про дела свои никому не рассказывай – позавидуют. А Надя молча намазывала теплый из печи хлеб малиновым вареньем, прихлебывала горьковатый черный чай и все думала о том, как снова сядет в автобус, что увезет ее в райцентр. Ведь там ее уже поджидал жилистый чернобровый Сашко.

* * *

Облака прикрыли солнце, и все вокруг погрузилось в блеклое марево. Надя поняла, что так и стоит с серпом в руке посреди поля. Все живое жужжит, летает, едва колышется, но лишь вокруг нее. То, что дальше, – замерло и притихло, как будто притаилось и ждет, что она будет теперь делать. Носовой платок выпорхнул из кармана и обтер лицо, шею и затылок от капелек пота. Спрятав его обратно, Надя широкими шагами двинулась в ту сторону, где в последний раз слышала раздражающее сопение мужа.

* * *

После свадьбы жить они переехали в поселок Орелька, развернувшийся вокруг сахарного завода. Там давали квартиры в новых хорошеньких трехэтажках, куда они и въехали с нехитрыми сельскими пожитками. Спустя время родилась дочка, через несколько лет – сын. Сашко выпивал, но исправно приносил в дом зарплату и отдавал почти все до копейки. Рядом в селе жила старая одинокая мать Сашко в белой хате, окруженной абрикосами и малиной. К ней на выходных возили детей, а летом муж сажал все семейство в красные «жигули» и гнал под возню младших и тычки от супруги к теще в Лохвицы.

* * *

Старуха во внуках души не чаяла, Надю чихвостила, а на Сашко кривилась. Всегда находились у нее поручения для молодой четы прежде, чем они, сдав детвору на каникулы, прыгали в красные «жигули», чтобы успеть вернуться к смене. Надя привычно повязывала косынку под подбородком, чтобы не раздражать хозяйку дома, и молча шла собирать, пропалывать, поливать и обрезать до самого заката. Муж ее рубил дрова, красил, чинил, а чуть солнце начинало катиться к горизонту, прыгал в «жигули» и мчал на всех парах в райцентр к заводским своим товарищам, что так и остались в Червонозаводском. Возвращался он оттуда взвинченный, красный, довольный, шумел, подшучивал над почерневшей тещей и побледневшей Надей. Сашко заваливался спать, а мать подливала чаю, брезгливо морщилась от нарастающего храпа, наставляла и выговаривала, пока совсем не выбивалась из сил. Тогда она, махнув рукой, уходила спать, а Надя оставалась сидеть, тихо роняя слезы в нетронутую чашку, до первых петухов. С каждым годом слезинок было все меньше, а крику по дороге в Орельку – больше. И так до тех пор, пока мать не почила, до чего, по мнению Нади, довел ее не кто иной, как Сашко.

* * *

Мужа в траве Надя не нашла. Его рядок обрывался на середине, серп покоился на кучке скошенной травы, а от нее в поле уходил примятый след в сторону деревьев. Как будто старый устал косить и направился к блаженному теньку подальше от супруги-командирши. Бросив свой серп рядом с инструментом мужа, абы что не вышло в сердцах, Надя направилась по следу. Она не кричала. Берегла силы, чтобы обрушить на Сашко весь скопленный гнев разом.

* * *

Трава мягкими лапками гладила оголенные от середины колена до калош Надины ноги. Загрубевшая кожа не пропускала эту нежность, а бурлящее внутри застилало разум мутью, а глаза – слезами. В голове – голос матери: сначала – невнятное бормотание, затем с каждым шагом выплевывающий в сознание фразы, которые Надя собиралась привычно швырнуть в лицо отлынивающему от работы Сашко. Паразит, алкаш, хай Бог мылуе, да как тебе не совестно, чтоб тебя черт побрал, тунеядец треклятый. Повторяя это про себя как молитву, она не заметила, как прошла мимо деревьев и потеряла след примятой травы.

Солнце так и не вышло из-за облаков. Птицы замолчали, и мир потускнел, потеряв всякую надежду его дождаться. Куда было видно глазам, тянулись поля, холмы, редкие кустарники, повалившиеся изгороди. Ноги у Нади болели, каждый шаг давался с трудом, хотя трава вокруг обмельчала и сникла. Злость и обида, гнавшие ее прежде, как будто отпустили, сговорившись, что с нее довольно. Мать в голове затихла. Надя изумилась этой внезапной тишине внутри, какой не случалось с ней никогда в жизни. Она продолжала идти, хотя куда и зачем, не помнила.

Местность вокруг была уже совсем незнакома ей. То там, то здесь выныривали кирпичные домишки с мертвыми окнами. Листья с деревьев вокруг них давно облетели, а воздух наполнил запах костров. Такой стоял над родным селом, когда выжигали стерни, чтобы подготовить поля под будущий урожай. В последнюю осень перед тем, как покинуть Лохвицы насовсем, они с матерью долго смотрели на взвившийся к небу костер в огороде. Надя – в предвкушении нового начала и счастливой жизни, мать – злая и обиженная на то, что теперь некому будет помогать ей по хозяйству.

Колючий холод укусил Надю ниже рукава платья и в голую шею. Она зачерпнула калошей снега, и он тут же противно захлюпал внутри. Местность занялась всеми оттенками белого с черными жилами тонких деревьев. Широкие колеи вспороли землю там, где проходили танки. Перешагивая их, Надя поскальзывалась, падала, поднималась и снова шла. Дорога до боли стала напоминать другую, по которой ходила она в школу до тех пор, пока не попал в здание немецкий снаряд. В ту зиму дети сидели по домам, а мать рыдала и молилась каждый день, чтобы отец вернулся или хотя бы удалось где-то раздобыть угля.

Проходя мимо серой голой яблони с толстым стволом и раскидистыми ветвями, Надя увидела глубокие неопрятные следы. Кто-то брел здесь походкой неуверенной, волочил ноги, падал и поднимался. Кровавый бисер украшал встревоженный снег. Чуть поодаль большой и темной кучей в сугробе лежал Сашко. Старый, потрепанный, синеватый, с рассеченной дурной головой, которой он в пьяном угаре ушибся о яблоню по дороге в дом. Даже в смерти своей собачьей он умудрился вытрепать ей нервы, чтобы по всему этому чужому селу, куда перевезла их на старости лет дочь, пошли пересуды. И так были они здесь пришлыми, нелюдимыми, а теперь еще и стыд такой, что из дому не выйдешь и глаза не поднимешь. Одним словом, паразит. Тяжело вздохнув над мужем, Надя побрела к дому.

Окна его горели приветливым желтым на фоне уходящего в черноту синего неба. Почищенная тропинка вела мимо аккуратного сруба бани, застекленной веранды с камином и огромной голубой ели, поникшей лапами под тяжестью снега. Ее еще малышкой сажал дочерин малахольный муж в тот год, когда помер Сашко. Пока был жив, не позволял он на участке заводить свои порядки, ругался на детей от обиды, что забрали его с родной земли, ходил удить рыбу на реку да к соседке за самогонкой. Дома Надя пить ему не позволяла, поэтому спать он уходил в летнюю кухню, где в заначке всегда лежал мерзавчик или, на край, одеколон. Там ревностно стерег он прилегающий гараж и ржавеющие в нем красные «жигули» – последнее, что осталось у него своего от той старой жизни в поселке при сахарном заводе. Когда трезвел – копал, сажал, полол и поливал вместе с Надей несчастные шесть соток, доставшихся им вместе с домом.

Когда его не стало, битва за урожай была проиграна. Под четким руководством дочери, в обход всем возмущениям Нади, от убогого огорода осталось три грядки. Остальное засеяли газоном, поставили баню, террасу и лавочки с фонарями, как на картинках в глянцевом журнале «Дом и сад». Деревянные оконные рамы вынесли, а вместо них вставили белые пластиковые окна, через которые Надя теперь смотрела внутрь из ночи на хозяйничающую в кухне дочь. В другом окне у телевизора сидел ее муж, при взгляде на которого у Нади скривилось лицо. Никогда он ей особо не нравился: суетной, болтливый, громкий. Из-за него дочь перебралась сначала в шумный Харьков, а затем и вовсе в другую страну, куда потащила за собой стареющих родителей, от всего родного и знакомого, что у них было, от могилы матери, продав кому попало дома, квартиру, а участки и вовсе бросив просто так.

* * *

Слезы замерзали на щеках у Нади, не успевая скатиться к подбородку. Ног она уже не чувствовала, а они все вели и вели ее к этому так и не полюбившемуся ей дому. В третьем окне горел лишь ночник, и тускло мерцал телевизор напротив кровати. В телевизоре пел хор, рядом с кроватью в кресле сидела женщина. Она облокотилась на руку и дремала. Лица Наде было не разглядеть, виднелась лишь ее макушка, мерно покачивающаяся в такт дыханию. В кровати лежало тело с ввалившимся полуоткрытым ртом и белыми короткими волосами. Надя провела рукой по голове, стащила платок и прижала его к груди там, куда выпала из-под него слегка припорошенная сединой коса.

Тело встрепенулось и застонало. Женщина вскинула голову и положила руку телу на лоб. Тело повернуло голову в сторону окна и впилось глазами в Надю. Оно ворочалось, задыхалось, выгибалось, насколько позволяли рассыпающиеся суставы. Вместе с ними рассыпалась и Надя. По крупицам прожитых лет, на осколки обид и сожалений, в круговороте жизни, одних и тех же ошибок, непрощенных и неотмоленных поступков. Умирать было больно и страшно. На улице было темно и холодно. Мать и Сашко дышали могильным тленом в спину.

– Бабушка, я тут. Не бойся… – сказала женщина телу.

И все успокоилось. Стало тепло и мягко в кровати, рядом с которой сидела внучка. В доме пахло малиной и свежим хлебом. Хор из телевизора убаюкивал Надю, а с прикроватной тумбочки милосердно смотрели оставленные дочерью иконы.

Николай Ободников

Родился в 1983 году.

Выпускник Академии экономической безопасности МВД РФ. Пишет остросюжетную прозу. Победитель XIII сезона конкурса «Новая детская книга» и VI сезона литературной премии «Электронная буква». Автор издательств «Эксмо» и «Кислород». Резидент Переделкина.

Однажды у Малого Босерона

1

Разговор прервался на самом интересном месте.

Могавку пришлось поднапрячься, чтобы вспомнить, о чем шла речь. Ах да, они с Тоши обсуждали его пса. Разумеется, пса Тоши, а не Могавка. Лопоухий черный сорванец навалил на коврик сюрприз. Но и сам пес, и кучка были голографическими. Да еще и забагованными. Так что мерцающая кучка намертво зависла над ковриком, дожидаясь службы поддержки. Могавк, помнится, усмехнулся, рассудив, что в нынешние времена круглосуточная поддержка есть у всего. Даже у собачьих кучек.

А потом на капот служебной машины упал продолговатый предмет.

Могавк, сидевший в этот момент за рулем, резко выжал тормоз. Кусок синтетической плоти, подрагивая и сокращаясь, точно ломоть огромного дождевого червя, какое-то время продолжал прыгать. Спустя пару мгновений до инспекторов дошло, что на капоте их изумрудного «Валентайна» выпуска 2070 года корчилась человеческая нога – имитированная и максимально доступная.

– Нога, – прокомментировал Тоши. Он выбрался наружу. – Ну да, нога.

– Первые отголоски конкурса пинков. – Могавк наполовину высунулся из машины. – Действительно, нога. Как и обещали.

Сама конечность признаков беспокойства относительно своей судьбы не проявляла. Это была старомодная дешевая «Акко», предназначавшаяся в основном для неспешных прогулок по хвое или пластиковым опилкам. В месте, где головка бедренной кости должна была входить в вертлужную впадину, наблюдался ровный технический срез. Тоши стащил ногу с капота и подхватил ее. Выглядел младший инспектор так, словно позировал для фотографии на память. Разумеется, на память об удачной рыбалке.

– Не похоже, что ее вырвали, точно куриную ножку. Куда ее?

– Кинь в багажник. Пригодится для отчета о количестве, чем бы это ни было.

– Чем бы это ни было? Ради бога, Ю, это же нога.

Чем еще это, по-твоему, может быть?

– Уликой?

Опустив голову, Тоши понес ногу к багажнику. Внутри ничего не было, кроме двух брикетов суточного рациона, выданных неулыбчивым служебным андроидом вместе с ключами от машины и командировочными удостоверениями. Поместив ногу к брикетам, Тоши оглядел рукава своей красной куртки. Тщательно отряхнул их.

Держась за дверцу, Могавк обернулся. Ста семидесяти километров было явно недостаточно, чтобы мегаполис, наводненный голосами, крысиным писком и классовой грызней, затерялся в дымке. С такого расстояния Газиантеп напоминал колоссальный призрачный гриб, проросший в сером молоке. Прекрасный лучевой дом для трехсот миллионов трудяг, куколок и их кукловодов.

– Готово, – наконец сообщил Тоши. – Можем отправляться.

Могавк вернулся на водительское сиденье и в задумчивости завел двигатель.

– Как думаешь, сколько таких ног влезет к нам в багажник?

– Ты действительно считаешь, что все так плохо?

– Ну, иначе бы нас не погнали к самому Малому Босерону.

Это было правдой. Управление урегулирования корпоративных издержек отправляло инспекторов из отдела Недвижимых активов, только если дело и впрямь представляло собой нечто выдающееся. Или нечто скверное.

Около восьми утра в Управление поступил звонок. Говоривший утверждал, что в окрестностях Малого Босерона «шпарят» ненормальные атмосферные осадки. Малым Босероном называли старое тектоническое озеро, уступавшее размерами разве что Байкалу. Под «осадками» звонивший подразумевал ноги, руки и кое-что еще. В Управлении на это быстренько заявили, что суд будет на их стороне, поскольку никаких работ, загрязнявших атмосферный воздух, в том районе не ведется.

Могавк перед отъездом прослушал запись того разговора. Мужчина буквально завопил от негодования: «Вы не понимаете! Здесь действительно с неба сыплются конечности!» Потом поступили еще три звонка, и Управление, совмещавшее в себе функции кредитора и полицейского, решило не рисковать. Упущенное одинаково плохо сказывалось и на кредиторе, и на полицейском.

Пока Могавк прокручивал все это в голове, а Тоши влажной салфеткой оттирал куртку, они миновали поворот. Взгляду открылась Таволга Западная, насквозь проржавевший поселок, откуда поступали звонки, и простиравшийся чуть правее Малый Босерон. Время едва перевалило за полдень, но над озером плотной стеной стоял туман, словно здесь все еще царило ранее утро.

Могавк прижал машину к обочине, не решив въезжать в ржавые дебри поселка, и движением пальца указал на озеро. Тоши с интересом подался вперед.

Сквозь молочную пелену тумана было видно, как в воду что-то упало. Водяная корона от удара взвилась на метр. Некоторое время два инспектора – старший, разменявший пятый десяток, и младший, едва переступивший порог тридцатилетия, – наблюдали за очередным объектом. Он тоже вынырнул из плотного купола облаков и, перемешивая туман, устремился к озеру.

– По-моему, это была рука, – сказал Тоши, когда раскрылась еще одна «корона».

– Левая.

– Правда?

– Да. А еще я думаю, нам понадобятся каппы.

Рука Тоши, потянувшаяся было к дверце, опустилась.

– Не понимаю, Ю. Для чего нам каппы?

– Чтобы зубы в случае чего не клацнули.

Не скрывая улыбки, Могавк выбрался наружу. Тоши, побледневший и напряженный, полез в бардачок. Порывшись там, выудил на свет божий старую бейсболку с надписью «Хромой кот». Повертев ее в руках, со вздохом вернул на место. Такая не защитит и от яблока. Тоши покинул машину и перехватил рассеянный взгляд Могавка. Оба, не сговариваясь, снова посмотрели на низкое небо, казавшееся вязким и глухим.

В озеро упал еще один фрагмент.

2

Среди лачуг Таволги Западной мелькала матовая сталь андроидов Управления. Кто-то наверху посчитал, что сегодня нужна группа «Каминь». Не «камин» и не «аминь», а черт-те что, как любили шутить в Управлении. С юмором у кредиторов и полицейских было так же плохо, как и с сочувствием.

Сами андроиды, крупные и выкрашенные в графитно-черный цвет, предназначались для усмирения и устрашения толпы. Модели «Смрад-10» и «Смрад-11». Сейчас они собирали в непрозрачные громадные пакеты свалившиеся с неба руки, ноги и кое-что еще, после чего оттаскивали добычу к грузовикам Управления. Напуганные их присутствием, жители поселка затаились по норам. На берегу несколько андроидов забрасывали телескопические руки, пытаясь выловить дрейфовавшие конечности.

– Не понимаю, как каминьщики успели раньше нас, – проворчал Тоши.

– Скорее всего, их отправили сразу после звонков. – Могавк поискал взглядом и насчитал около тридцати искусственных ног и рук. Свисавшие с крыш, погрузившиеся на треть в почву, помявшие трубы, они странным образом дополняли скудный быт поселка. – Как думаешь, сколько людей живет в Таволге Западной?

– В этом клоповнике? От силы человек сорок наберется. Цыгане.

– А я-то полагал, здесь обитает часть уволенных после Бунта Профсоюзов.

– Безработные и есть цыгане. Почему спрашиваешь?

– Потому что население – тридцать семь человек, а упавших конечностей – человек на сто.

Тоши оживился:

– Каминьщики дали отчет?

– Да, но он пока неполный, сам знаешь.

Инспекторы остановились, погруженные в служебные планшеты.

В отчете № 001 (дело «Малый Босерон: нетипичные осадки») говорилось о том, что с 10 часов 34 минут (момент прибытия в Таволгу Западную каминьщиков) по 12 часов 08 минут (прибытие сюда же Могавка и Тоши) было собрано 111 ног (79 левых и 32 правых), 50 рук (по 25 каждого вида), а также около 70 секций искусственного кишечника и кое-чего еще. Все сплошь импланты. В конце отчета содержалась приписка: «Конечности и кое-что еще продолжают поступать».

– Продолжают поступать, – рассеянно проговорил Могавк. Он взглянул на небо и сделал шаг под козырек ближайшей лачуги. – И, главное, откуда берутся – совершенно неясно.

Тоши оторвал взгляд от планшета:

– А головы? Почему нет ни одной головы?

Могавк пожал плечами и постучал кулаком в дверь. Около половины лачуг Таволги Западной были собраны из корпусов орбитальных мусорщиков, так что удары пришлись в добротный люк машины, когда-то таскавшей обломки размером с угольную электростанцию. Дверь тяжело распахнулась, намекая на тот факт, что ее вес и силы хозяйки были неравны. Наружу выглянула старуха с лихорадочным взглядом.

– Кто за все это будет платить? – прошипела она.

– Виновные. – Могавк показал удостоверение. – Старший инспектор Управления урегулирования корпоративных издержек, отдел Недвижимых активов. Это мой коллега, младший инспектор Тоши Кан.

Какое-то время старуха изучала мерцавшее удостоверение. Наконец подняла на Могавка покрасневшие глаза.

– Тебя зовут Ю?

– Это кодировка родильного центра для детей, чьи родители не установлены. Пару вопросов позволите?

– Знаю я вас – из Недвижимых активов. Вы мертвяками занимаетесь, только трупов-то здесь – тю-тю.

– А они были? – поинтересовался Тоши.

– Конечно же, нет. Запчасти-то искусственные.

Тоши пожал плечами:

– Согласно Третьей действующей директиве Корпоративной Этики, оболочка искусственного интеллекта приравнивается к органической.

А это, знаете ли, порождает определенные процессуальные последствия. Для всех.

– А откуда вы знаете, что так называемые запчасти – искусственные? – осторожно спросил Могавк. – Вы могли увидеть одну-две, максимум десять, но не все. Вы имеете какое-то отношение к их появлению?

Едва Могавк проговорил это, как Тоши вынул оружие. Впрочем, пистолет покорно смотрел в землю – в отличие от глаз младшего инспектора, что опасно сузились. Ближайшие андроиды повернули головы в их сторону. На черных нечеловеческих физиономиях застыла надежда: «Вот! Вот она – незаконная демонстрация! Вот толпа из одного человека, которую нужно непременно усмирить и устрашить!»

Однако старуха не испугалась. Лицо ее словно одеревенело.

– Арцимович. Владелец этих ручек-ножек – Арцимович. Он один.

– Где-то здесь находится принадлежащий ему склад? – уточнил Тоши.

– Нет, товарищ младший инспектор, это его руки и ноги. Уж ноги-то – точно. Нам таких в жизни не видать.

В разуме Могавка промелькнула догадка, но она была слишком необычной. Правда, не настолько необычной, чтобы выбиваться из границ этого мира ржавчины и облупившейся краски.

– Никуда не уходите. – Могавк посмотрел на андроидов. – Проверьте серийный номер левой ноги. Если не ошибаюсь, у модельного ряда «Акко» он всегда на пятке.

Часть каминьщиков полезла в черные мешки и выудила оттуда добытые левые ноги, предназначавшиеся для неспешных прогулок, а теперь и вовсе – для неспешных прогулочных прыжков.

– Серийный номер полноразмерной левой ноги модели «Акко» для антропоморфов типа человек: девять, девять, три, восемь… – Говорили каминьщики одновременно, напоминая лязгающий хор. Вскоре серийный номер из семнадцати цифр закончился, и они продолжили: – Зарегистрированный владелец: Арцимович Петр Кузьмич. Дата приобретения: август две тысячи пятьдесят седьмого года. Дата установки: сентябрь две тысячи пятьдесят седьмого года. После этого каминьщики смолкли, переведя непроницаемые взгляды на Могавка.

– Они говорили разом, – заметил Тоши.

– Да, – согласился Могавк. – Потому что это – одна и та же нога.

– Одна и та же?

– И я о том же, – скривилась старуха. – Там на левой лодыжке – сигаретный ожог. О нем все в Таволге знают.

Каминьщики, дававшие информацию о серийном номере, синхронно заявили:

– Сигаретный ожог – подтверждаем.

– Теперь я могу вас покинуть? – Не дожидаясь ответа, старуха начала закрывать дверь. Или задраивать люк, поскольку нынешний элемент стеновой конструкции был позаимствован у орбитального мусорщика.

– Можете быть свободны, – кивнул Могавк. – Нет, подождите. А где найти этого Арцимовича?

– Идите прямо. Там его лаборатория. С ее взрыва тут все и завертелось.

Старуха поспешно скрылась в своей лачуге. Оставшись одни, инспекторы некоторое время изучали друг друга.

– А разве звонившие в Управление сообщали о взрыве? – наконец спросил Могавк.

– Скорее всего, сами посчитали это несущественным. Ты ведь знаешь, сколько всего на день приходится: забастовки департамента здравоохранения, взрыв в Северном коллекторе. Кстати, слышал, что вытворил тот здоровенный медицинский бот на Пятой?

– Не припомню. Что-то интересное?

– Он сливал дезинтоксикационные капельницы в канализацию. По его словам, Газиантеп серьезно болен.

– Что ж, надо бы передать этому боту, что у меня перед домом есть отличная дыра.

Переговариваясь, Могавк и Тоши направились в центр Таволги Западной.

3

У пересохшего колодца сидела кошка. Тощая, с неприятным блеском в глазах, она неотрывно следила за небом. Миновав колодец с его зверьком-хранителем, инспекторы продолжили подъем к центру поселка. Единственное по-настоящему пострадавшее здание неторопливо приближалось.

– На самом деле облака висят на месте, а крутимся только мы, – вдруг заявил Тоши. – Ветер не гонит их. Настоящих облаков вообще не осталось. Даже кошка знает это.

– Кошка знает и то, что Земля – плоская. Но я бы не доверял кошкам.

– В таком случае доверяй женщинам и чувству юмора.

– Я пытаюсь.

Могавк опять посмотрел на Малый Босерон. Озеро напоминало развоплощенную субстанцию, над которой поднимался пар. Туман лежал неравномерными островками, оголяя темно-синеватую поверхность. Из пустого пространства над озером вынырнула птица. Могавк не сразу опознал в ней очередную ногу или что там еще падало с неба этим днем. С неба, лишенного, по мнению Тоши Кана, натуральных облаков.

Объект с тихим плеском упал в озеро.

«Ничего страшного, просто Бог вытряхивает крошки из своего кармана, – подумал Могавк. – Крошки чего-то незначительного и недоеденного…»

– Нет, такой хилый взрыв в Газиантепе точно бы не услышали, – заметил Тоши.

Могавк перевел взгляд на лабораторию. Здание было двухэтажным, с обширным солнцезащитным куполом и влагосборниками. Этим утром какая-то сила расколошматила фасад, разметала армированные оконные решетки и изувечила каркасы влагосборников. В оголившихся помещениях валялись спрессованные вытяжки, столы сверкали осколками. На первом этаже, среди сорванных штор, притих огромный скругленный шкаф. В его недрах ярко полыхало.

Здесь каминьщики ничего не трогали, так что разбросанных искусственных конечностей хватило бы на заборчик для ипподрома. Компанию рукам и ногам составляло нечто среднее между пластиковым голубым ливером и фруктовой кожурой.

– Здание напоминает яйцо, из которого вылупился чихнувший динозавр. – Могавк сунул руки в карманы плаща, осматривая разрушения. Ступил на крыльцо, раздавленное взрывной волной. – Похоже, местные сюда не заглядывали.

– Может, побоялись подходить? – Тоши тоже поднялся на крыльцо. Попробовал ногой одну из досок. – Я бы сюда и носа не сунул после такого.

– Еще как сунул бы. И, сдается мне, домик слишком мал, чтобы вместить такое количество людей. Или такое количество разорванных Арцимовичей. И вообще, этот Арцимович – кто он?

Тоши открыл было рот, но ответить не успел. К ним, помахивая свободной рукой, бежал какой-то парень с каской на голове. Под левой мышкой он держал еще несколько желтых касок, сложенных одна в другую. Выглядел молодой человек чужеродно: в дорогом костюме и каске, он напоминал подрядчика, решившего напомнить себе, что такое грязь на лощеных туфлях.

– Стойте! Стойте! Не входите, это может быть опасно!

Тоши посмотрел на Могавка. Взгляд младшего инспектора говорил, что иногда и у сотрудников рангом пониже случаются дельные мысли. Разумеется, Тоши имел в виду свой недавний вывод относительно опасностей аварийного здания. Могавк предпочел не заметить этого.

– Кто вы? – спросил Могавк, когда неизвестный остановился перед ними.

Хватая ртом воздух, парень сунул Могавку и Тоши по каске. Инспекторы молчаливо надели их. Ошивавшиеся поблизости каминьщики следили за этими манипуляциями с врожденным подозрением. Парень полез в пиджак и достал служебное удостоверение.

– Бардин Иван Павлович, Министерство энергетики, отдел Обратных разработок. Давайте-давайте.

– Что – давайте? – не понял Тоши.

– Он хочет увидеть наши жетоны, – пояснил Могавк. – Хватка чиновника, я прав, Иван Павлович?

– Ну-ну, какой же я чиновник, раз утруждаю себя подобными пробежками? Ну, давайте.

Инспекторы предъявили удостоверения. Поймав вопрошающий взгляд парня, Могавк устало пояснил:

– Ю – это кодировка родильного центра.

– А что за отдел такой – Обратных разработок? – полюбопытствовал Тоши.

Могавк развернулся, шагнул в развалины и бросил через плечо:

– «Обратчики» следят за теми, кто отказался на них работать. Кредиторы науки.

– То было раньше, – быстро сказал Бардин, подстраиваясь под шаг старшего инспектора. – Сейчас мы хотим возродить наследие «Заслона». Ну, вы знаете, той легенды науки и техники.

Воцарилось непродолжительное молчание, вызванное совокупностью факторов: видом уничтоженных помещений и дымком ностальгии. В некотором роде научно-технический центр «Заслон» ассоциировался с самой Россией. А потом случилось то, что случилось: мир раскололся и сшился уже шиворот-навыворот.

– Для чего вам нужен Арцимович? – Могавк остановился посреди разрушенной гостиной, хотя сейчас она явно выполняла другие функции. – Кто он вообще? Только дайте нам то, чего нет в базе данных Управления.

– Арцимович – тот, кто ненавидит разрешения, льготы и вообще всяческий контроль, – с готовностью отозвался Бардин. – Белая косточка науки. Фома, не верующий в благие намерения.

– Короче, тот, кого вы не сумели завербовать, – подытожил Тоши.

Бардин усмехнулся:

– Можно и так сказать.

Они втроем подошли к загадочному скругленному шкафу, который был виден еще с улицы. Шкаф представлял собой двухметровую капсулу из темного металла. Ее дверь была сорвана и теперь надкрыльем огромного свинцового насекомого увязла в одной из стен. Внутри капсулы пульсировал свет. Он сжимался, становясь абсолютно черным, потом расширялся, переливаясь радужными зелеными тонами. Затем цветовой цикл сжатия-разжатия повторялся.

– Это капсула отправления. – Бардин побледнел.

Кадык на его тощей шее скакнул, словно перебросив какую-то тяжелую мысль в желудок. – Вам лучше покинуть это место, господа.

– Как только закончим осмотр, – невозмутимо промолвил Тоши. Он взглянул на Могавка: – Пусть каминьщики экранируют это?

– Давай. Но сперва послушаем многоуважаемого Ивана Павловича. Мне кажется, ему есть что сказать. А еще мне кажется, ему очень не хочется, чтобы мы это трогали. Только вот приказывать он нам не может.

– Да, вы совершенно правы! – воскликнул Бардин. – Я не хочу, чтобы вы совали нос во все это, но лишь потому, что этот самый нос может оторвать! Вы хоть раз слышали о телепортации?

– Разумеется. – Тоши скрестил руки на груди, но перед этим поправил каску. – В две тысячи сороковых неудачный опыт по переносу кролика обесточил треть Южной Австралии. Насколько известно, последующие опыты по переносу материи не имели и таких результатов.

– Пожалуй, все и впрямь выглядит так, словно замерло на средневековом уровне зеркал и лучика света. Но это ошибочное мнение, уверяю. Арцимович занимался квантовой телепортацией и имел определенные успехи в этой области.

– И большие? – спросил Могавк.

– Не знаю. А вы как думаете?

Могавк не ответил. Клубок света в капсуле замерцал и низко завибрировал. Снаружи гулко стукнуло. Затем упало что-то еще, дребезжа промятыми листами чьей-то лачуги. У неба начался очередной приступ. Части тел шмякались на землю и либо увязали в ней, либо отскакивали. Со стороны Малого Босерона послышались далекие всплески.

– Эксперимент, судя по всему, еще продолжается, – заявил Бардин сдавленным голосом.

До Могавка наконец-то дошло.

– Если это – капсула отправления, то где-то находится и капсула приема?

– Да.

– И где же?

Все уставились на обломки мебели и оборудования, словно двухметровая капсула могла притаиться в какой-нибудь нише для чайно-лабораторного сервиза. Наконец Тоши показал на толстые кабели в гофрированной оболочке, которые уходили в техническое отверстие, проделанное в бетонном полу.

Могавк поднес ко рту запястный коммуникатор:

– «Каминь», здесь есть подвал?

В пролом шагнула одна из громад группы «Каминь». Андроид бережно паковал подобранную руку в мешок.

– Никак нет. Данное здание, арендованное профессором Арцимовичем Пэ Ка и переоборудованное им же в подпольную лабораторию, лишено помещений ниже нулевого уровня. Однако имеется другая полезная информация.

– Как всегда, сразу к сути, – отметил Тоши. – И какая же?

– В двадцати трех метрах от озера Малый Босерон обнаружено специально оборудованное укрытие. Оно напрямую соединено с оборудованием, арендованным профессором Арцимовичем Пэ Ка и перенастроенным для…

– Отбой, – быстро скомандовал Могавк и направился на улицу. Налетевший ветер подбросил полы его плаща. – Но где сам Арцимович? Или он целиком здесь?

– Голова, – напомнил побледневший Тоши. – Мы так и не нашли ни одной головы.

Бардин тоже переменился в лице.

– Боюсь даже предположить.

На улице они перешли на легкий бег. С неба все продолжали сыпаться части профессора.

Руки.

Ноги.

И кое-что еще.

4

Как и говорил андроид группы «Каминь», вход обнаружился неподалеку от озера. К этому моменту «осадки» усилились. Туман над Малым Босероном разрывали помахивающие и подрагивающие снаряды. Поверхность воды лопалась тяжело, точно бы с неохотой.

«Накрапывает, – с неожиданной тоской подумал Могавк. – Хотя я бы предпочел плавающую катапульту, груженную рублеными манекенами».

Сам спуск под землю выглядел обыкновенной кирпичной будкой со скошенным прямоугольничком крыши из шифера. На двери висела табличка с непонятным предупреждением, сделанным лазерной зажигалкой: «НЕМОТАМ ЗДЕСЬ НЕ РАДЫ!»

Скользнув по табличке отсутствующим взглядом, Бардин взялся за ручку:

– Поспешим, пока не случилось то, что может случиться.

– Слишком глубокомысленно и неинформативно, Иван Павлович, – сухо заметил Могавк. Он шагнул в будку вторым. – Пояснить не желаете?

Им открылась узкая лестница, ведущая к началу длинного коридора. Далеко впереди мерцала лампочка, как бы намекая, что неполадки здесь в ходу.

– Да нечего особо пояснять, – пожал плечами Бардин, беря курс на источник света. – Арцимович – самый талантливый и самый рассеянный ученый из всех, кто когда-либо работал в Министерстве энергетики. Он мог изобрести дыхательную смесь, которая бы не вызывала кессонной болезни, а потом распылить ее в кабинете, точно освежитель воздуха или средство от моли.

– Теперь понятно, почему здесь не заперто, – пробормотал Тоши.

– Что есть, то есть. Боюсь, Арцимович опять что-то позабыл. Что-то донельзя простое. Хотя вряд ли в квантовой телепортации есть что-то простое. Ну, вы меня понимаете.

Одна лампочка сменилась другой, а сам коридор сделал поворот и неожиданно пошел вниз. Могавк прикинул, что сейчас они, должно быть, находились ниже уровня Малого Босерона. Перед глазами старшего инспектора возник образ туманного озера, заливающегося ему за шиворот.

Поежившись, Могавк на всякий случай уточнил:

– То есть Арцимович решил проблему квантовой телепортации, в чем бы она ни заключалась, но при этом допустил какую-то глупую оплошность? И поэтому мы видим снаружи то, что видим?

– Скорее всего, дела обстоят именно так. – Бардин остановился, словно решая, в какую сторону идти, хотя направление было всего одно. – Если вкратце, квантовая телепортация представляет собой передачу квантового состояния. А точнее – его разрушение в точке отправления и его воссоздание в точке приема.

– А можно попроще? – попросил Тоши.

– Конечно. Вот у нас наличествует нога в точке отправления и в точке приема. Это условно две ноги, хотя конечность, разумеется, всего одна.

– А легче-то не стало.

Бардин посмотрел на инспекторов. Во взгляде застыло мучительное выражение того, кто изо всех сил пытается подобрать правильные слова.

– Нога одна, – наконец произнес он после непродолжительной паузы. – А чтобы в точке приема она была той самой, мы должны как можно точнее сообщить второй ноге всю информацию о первой. Где ходила, как жила, шрамы, клетки костной ткани. Но эти две ноги – едины, одна. Мы знаем, что эти две ноги связаны, но не знаем, как именно. Туда ли гвоздики при сборке встанут, понимаете?

– И решения нет? – спросил Могавк.

– Теоретически должен быть второй канал – не для передачи квантового состояния, а для сообщения классической информации о ноге.

– Как инструкция к сборке шкафа? – предположил Тоши.

– Да, но в нашей гипотетической лаборатории – как инструкция к сборке ноги.

Дальше пошли молча. Выражение лица Тоши говорило, что ему проще иметь дело со шкафами, чем с ногами, падающими с неба. Примерно того же мнения придерживался и Могавк. А еще старшего инспектора интересовало, что же такого Арцимович не учел, а точнее, позабыл учесть?

Бардин резко остановился, а потом вдруг припустил вперед. Могавк инстинктивно потянулся к оружию. Какая-то часть разума инспектора восприняла парня как нарушителя. Однако служащий отдела Обратных разработок лишь бросился к еще одной двери.

На этот раз дверь была бронированной, оливкового цвета, с наглухо закрученным красным маховиком-штурвалом запирающего устройства. Дверь занимала собой все пространство коридора и вообще всячески сообщала, что она – конец пути. За иллюминатором переливались яркие всполохи, и Бардин, положив руки на маховик-штурвал, заглянул внутрь. Его глаза испуганно расширились.

– Мы должны помочь ему! – Он закряхтел, пытаясь отпереть дверь.

– Ему? – Могавк заглянул через плечо парня. – Господи боже!

Внутри небольшого помещения стояла еще одна капсула – так называемая точка приема.

С дверью.

Абсолютно целая.

Работающая.

В капсуле находился обнаженный пожилой мужчина с анемичным лицом – Арцимович. Вокруг него закручивалось некое пространство, напоминавшее густой и тяжелый подсвеченный туман. Сам Арцимович точно бы висел в пустоте, являя собой сложную оптическую иллюзию. Он казался сразу и далеким, и близким, и летящим навстречу.

Однако пребывал Арцимович в капсуле вовсе не в одиночестве. От него отделялись и отделялись копии, в точности повторявшие все его движения. Такие же вялые, с анемичными лицами, они лентой уходили к невидимому горизонту, будто грустный паровозик. Там они яростно лопались. Казалось, Арцимович оставлял за собой непрерывный взрывающийся след из антропоморфных выхлопов.

«Каким-то образом он находится сразу и здесь, и где-то еще, – промелькнуло в голове Могавка. – Возможно, он в небе над Малым Босероном. Нет, это вряд ли. В Управлении бы знали об этом».

– Тоши, давай вместе.

– Понял. Против часовой?

– Да.

Инспекторы тоже навалились на маховик-штурвал, пытаясь вытрясти из него душу. Вскоре, тяжело дыша, все отступили.

– Бесполезно, – заявил Бардин, опираясь ладонями на колени и переводя дух.

– Значит, попробуем иначе. – Тоши поднес коммуникатор ко рту. – Как дела, парни?

– Слышим вас прекрасно, товарищ младший инспектор.

– В обнаруженном бункере есть какие-нибудь еще точки входа?

– Ответ отрицательный. Приступить к рытью котлована и штурму?

– Задачу – на паузу. – Могавк внимательно посмотрел на Бардина. – Кого будем вызывать, Иван Павлович: ваших или наших?

Отмахнувшись, Бардин сложил ладони рупором и прижался к иллюминатору.

– Петр Кузьмич, вы нас слышите?! Петр Кузьмич!

Глаза Арцимовича отыскали людей, заглядывавших через иллюминатор в бункер. После этого мутный, ничего не выражающий взгляд ученого поплыл дальше.

– Конечно же, он нас не слышит, – с иронией заметил Тоши. – Обычное дело, когда на уши давят гениальность и рассеянность.

Он достал оружие и принялся размышлять, сумеет ли разогреть механизм запорного устройства так, чтобы тот расплавился. Можно попробовать расплавить и дверные петли. Однако руки младшего инспектора перехватил Бардин.

– Не вздумайте, ради бога! Арцимович не только рассеянный гений, но и параноик! Не исключено, что при силовом вмешательстве все взлетит на воздух!

– А он явно рассчитывал выбраться самостоятельно, – задумчиво проговорил Могавк. – Видимо, автоматика двери тоже внутри.

Старший инспектор не сводил глаз со стопки одежды, аккуратно сложенной на стуле рядом с капсулой. Там же стояло ведерко с шампанским. Лед давно растаял, и теперь бутылка игристого охлаждалась в воде.

В следующую секунду ведерко задрожало, и возникли его множественные копии. Они вереницей потянулись в неизвестное туманное пространство, где начали разлетаться на части. Хлопки бутылок шампанского были беззвучными, но все равно ощущались какими-то праздничными. Следом задрожала и сама капсула, порождая призрачные дубликаты, в которых беспомощно зевал обнаженный профессор.

– Квантовый эффект распространяется! – проскулил Бардин.

Туманные червоточины вымарывали все больше предметов. Выдранное из реальности множилось, удалялось в неизвестное пространство и там разрывалось в клочья.

Мужчины осторожно отступили от двери. Коммуникаторы на запястьях инспекторов пискнули, и Бардин побледнел пуще прежнего.

– Важная информация, товарищи инспекторы, – сообщил механический голос каминьщиков. – В Малый Босерон, в двадцати метрах от берега, упала капсула, идентичная той, что обнаружена в здании, арендованном…

– Говори короче! – рявкнул Могавк. – В капсуле кто-нибудь есть?

– Внутри находятся конечности, идентифицированные…

– Человек! Там есть человек?

– Ответ отрицательный.

Подшагнув к двери, Тоши кинул внутрь быстрый взгляд. Так же проворно отступил.

– Профессор на месте.

Неожиданно завибрировали стены коридора. Дрожало само пространство. В истерике билась и металась каждая частичка, каждый атом, запертый в своей клетке.

– О господи, о господи! – С этими словами Бардин, растолкав инспекторов, бросился прочь по коридору.

– Иван Павлович, вы куда? – крикнул ему Могавк. – Это нельзя так оставлять!

Бардин круто развернулся на каблуках:

– Мы должны закончить эксперимент Арцимовича! Сейчас же!

– Но как? – спросил Тоши.

– Я не знаю! Не знаю! Нужно вернуться в лабораторию и найти ответ там! И уложиться придется в несколько минут!

Инспекторы знали, что означает «уложиться в несколько минут». В несколько минут приезжают медики. В несколько минут выдают кредит. В несколько минут у тебя выдирают органы, если ты прогорел и задолжал. На то, чтобы тебя потом залатали, тоже уходит несколько минут.

Поэтому Могавк и Тоши прекрасно поняли, что Бардин имеет в виду.

5

Бежать приходилось быстро. Земля под ногами подрагивала, точно бусина, оставленная на столике мчащегося поезда. Чья-то лодчонка у берега ушла под воду, и уже через секунду на поверхности возникла ее копия, состоявшая сплошь из воды. Но инспекторы и Бардин не увидели этого. Лачуги, между которыми они неслись, дребезжали, грозя обвалиться грудами хлама.

– Подконтрольная группа! Сохранение имущества! – прокричал на бегу Тоши.

Заслышав приказ, каминьщики бросились удерживать стены разваливавшихся домиков. В туманном воздухе по-прежнему возникали руки, ноги и кое-что еще. Теперь к ним добавились случайные предметы поверхности, захваченные явлением, выбиравшимся из бункера. Падали банки для сбора дождевой воды, фонари и уличные горшки без цветов. Таволга Западная напоминала череду вспыхивавших серых лампочек.

– Бардин, мне нужен ответ – и поживее! – потребовал Могавк, едва они вбежали в лабораторию. Каска старшего инспектора, как и каска Тоши, была сброшена еще в коридоре бункера.

– Я не знаю, господи! – Бардин запустил руки в волосы и принялся выхаживать по лаборатории. – Для передачи квантового состояния используются корреляции Эйнштейна – Подольского – Розена. Но я не представляю, чем это может помочь!

– А почему бы не отрезать все от питания? – Тоши посмотрел на Могавка и, увидев кивок, быстро проговорил в коммуникатор: – «Каминь», немедленно обесточьте лабораторию!

– Источник питания автономен, товарищ младший инспектор. Он находится в бункере, спроектированном профессором Арцимовичем Пэ Ка и переоборудованном…

Сообщение группы «Каминь» оборвалось, и запястные коммуникаторы инспекторов заговорили певучим женским голосом. Обычно в подобной успокаивающей манере Газиантеп сообщал горожанам прогноз погоды и индекс беспокойства на улицах, а также рассказывал о пробках на дороге.

– Обнаружена угроза класса «Омега». До прибытия состояния квантовой неопределенности – одна минута пятнадцать секунд. Обратный отсчет времени, согласно настройкам пользователя, запущен в тихом режиме.

К растерянности Бардина, инспекторы Управления не отреагировали на предупреждение должным образом. Тоши облокотился на покосившийся сейф, обратил взгляд наружу и упер свободную руку в бок. Не меняя положения, принялся отдавать каминьщикам распоряжения относительно эвакуации населения Таволги Западной. Могавк же оглядывал беспорядок, словно пытаясь вспомнить, куда накануне зашвырнул носки. Приближавшаяся волна квантового бытия и небытия, казалось, совершенно не волновала инспекторов.

Откинув ногой чудом не разбившуюся кружку, Могавк поинтересовался:

– Скажи, Иван Павлович, а мог Арцимович перепутать каналы для передачи «квантовой» и «классической» информации о себе?

Бардин с сомнением взглянул на инспектора:

– Это уж вряд ли. В таком случае мы бы вообще не наблюдали все эти «осадки». Ничего бы не сработало.

– Тогда наш досточтимый голый профессор, решивший запереть себя на благо науки и паранойи, не передал информацию по сборке своей органической части.

– Откуда вы знаете?

– Простое наблюдение. Все обнаруженные части Арцимовича – синтетические.

– Да, похоже, вы правы. – Глаза Бардина расширились от удивления. – Его органическая часть явно не имеет точек сборки квантового состояния. Мы должны как-то передать эту информацию! Но здесь же все разрушено!..

– А это? – Могавк показал на поваленную капсулу отправления, внутри которой пульсировал свет, повторявший цветовой цикл сжатия-разжатия.

– Это? Это точка считывания квантового состояния для его передачи дальше. Но в этом нет смысла. Какую бы органику мы туда ни забросили, она просто переместится к Арцимовичу. Как и он сам переместился черт знает куда.

– Анализ пищевого принтера, – вдруг подал голос Тоши.

– Анализ пищевого принтера, – согласился Могавк.

Бардина словно током ударило. Пищевые 3D-принтеры уже много лет как заменили микроволновки. Они не только разогревали, размораживали, ферментировали или добавляли газации, но и довольно точно создавали еду из пищевых блоков. А потом и вовсе научились распознавать любой органический клочок, чтобы в последующем воспроизводить его. Теперь вчерашнюю пиццу можно было есть хоть каждый день.

– Ну точно! – воскликнул Бардин.

Он кинулся к капсуле, торопливо осматривая ее и простукивая.

– Мы пошлем не квантовое состояние, а общий анализ органической материи! Вплетем его в квантовый поток как контекстную рекламу!

Могавк между тем нашел то, что приметил еще в первый визит в лабораторию. Половинка недоеденного грейпфрута лежала там же, рядом с битым стеклом из витрины шкафа. Инспектор поднял ее и подкинул в ладони. Взглянул на Бардина. Парень как раз подключал свой голофон к капсуле. Некоторое время Бардин возился с настройками, тщательно привязывая к точкам квантовой передачи и сборки неорганической материи один из древнейших методов познания мира – анализ пищи.

– Не сложнее, чем превратить чайник в увлажнитель воздуха, – пробормотал Бардин. – Главное, чтобы технически это было осуществимо, правильно я говорю? Готово. – Он посмотрел на старшего инспектора. – Грейпфрут? Ради бога, вы собрались швырнуть туда грейпфрут?!

– А вы предлагаете кинуть чей-нибудь палец? Не будьте наивным, Иван Павлович. Мы же не каннибала пытаемся вернуть.

– Но и не фрукт же использовать! Да стойте же! Органика должна быть человеческой!

Тоши оглянулся и без труда перехватил Бардина, когда тот попытался помешать Могавку. Старший инспектор скупо улыбнулся и бросил остатки грейпфрута в сияние, будто щепку – в костер. Бардин задергался в хватке Тоши и с абсолютно потерянным видом замер. Ужас на его лице преобразился в смятение.

Квантовые вибрации, приближавшиеся со стороны туманных лощин озера, исчезли. Объекты – руки, ноги и кое-что еще – прекратили вываливаться из облаков. Подступавшая волна бытия и небытия опала, ушла к истоку и затаилась там. Снаружи наблюдалась прежняя Таволга Западная, ныне получившая анатомический декор. Андроиды группы «Каминь» повернули головы. Их черные устрашающие руки все еще удерживали шаткие элементы лачуг, пытаясь нашарить внутри людей.

– «Каминь», отбой эвакуации, – распорядился Тоши и вежливо отпустил Бардина.

Сам Бардин напрочь позабыл о том, что всего мгновение назад ему выкручивали руки.

– Неужели получилось? – прошептал он и попытался найти ответ в глазах инспекторов и даже андроидов. – Неужели… сработало?

Запястные коммуникаторы пискнули, и предупредительный голос Газиантепа сообщил, что угроза уровня «Омега» миновала и что к нынешнему уровню загрязнения Малого Босерона добавилось 0,7 % синтетических тканей и их бытовых производных. Тоши оглядел свою красную куртку, после чего вышел наружу и потянулся. Туман понемногу рассеивался.

– Ю, ты идешь?

– Секунду. – Могавк повернулся к Бардину и протянул ему руку. – Всего доброго, Иван Павлович. Надеюсь, больше не пересечемся. Это не в ваших интересах, сами понимаете. И кстати, пищевые принтеры выполняют ту же функцию квантовой телепортации. Правда, несколько отложенной, примитивной и, конечно же, суммарно неточной. Привет человеку-грейпфруту. Рот Бардина приоткрылся, пока его рука автоматически отвечала на рукопожатие. Он так и не нашелся с ответом. До него долетел обрывок разговора уходивших инспекторов. Они говорили о каком-то интересном случае у перерабатывающего завода, а еще о взломе антипиратской защиты дорогих контрабандных оливок. От озера брел профессор, поддерживая спадающие штаны. Он покачивал бутылкой шампанского и глупо улыбался.

Над Малым Босероном наконец-то выглянуло солнце.

Ирина Яхонтова

Родилась в 1995 году в Москве. Окончила НИУ ВШЭ, работает системным аналитиком. Выпускница литературной школы CWS, мастерских Ольги Славниковой. Публиковалась в альманахе CWS «Пашня» и в одноименном электронном журнале.

Долгожданное чудо

Рассказ

Баю-баю-баю-бай, поскорее засыпай. Папа скоро твой придет, денюжку нам принесет. Пусть мерзавец он и жмот, пусть он с нами не живет. Все равно родная кровь, будем мы семьею вновь…

Слова колыбельной давно закончились, Даша импровизировала, покачивая кроватку, но дочка отказывалась засыпать. Лишь смотрела на нее круглыми блестящими глазенками и смешно выпячивала румяные губки. Конечно, плохо так выпевать свои проблемы, но с другой стороны – дочка ничего не поймет, в ее-то возрасте. Завтра наконец приедет муж. Уж в этот раз Даша убедит его вернуться! Если нужно будет – силой потащит в детскую, пусть посмотрит на эту прелестную малышку. Сам же хотел ребенка! Ах, Дашенька, ты представь – мой ум, твоя красота, это же чудо будет! А в итоге родилась недоношенная. Ну и что? Как ребенка можно бросить?

Телефон завибрировал, загорелся экран, вторгаясь в спокойствие темной, наглухо зашторенной детской. Даша схватила его и выскочила в коридор, чтобы не потревожить засыпающую дочку. Уведомление от «Госуслуг».

«Здравствуйте! Для Вас создано заявление на получение услуги “Регистрация расторжения брака по обоюдному согласию”».

Даша отшвырнула телефон. Он с грохотом попрыгал вниз по лестнице. Уж лучше бы тот, кто тебя подарил, так колотился головой о ступеньки. Чехол сломался и слетел, стекло побелело от трещин, но дисплей работал. Проклятая лестница, все об нее разбивается. Даша аккуратно провела пальцем по экрану, в подушечку впился крохотный осколок. Вот проникнет под кожу, дойдет до сердца, и я умру, а ему будет стыдно. Только дочку жалко, одна останется. Дочка! Не проснулась ли? Даша прислушалась. В детской было тихо.

На кухне Дашу ждала открытая бутылка игристого, оставшаяся после Нового года. Хотя к таким новостям лучше бы подошла водка, но откуда она в доме одинокой женщины. Даша отхлебнула выдохшейся шипучки прямо из горла. Надо бы запустить посудомойку, а то уже и налить некуда. Чтобы этому жмоту пусто было! Говорила же много раз, что нужна помощница по дому и няня, а он – ни в какую. Деньги дает лишь на еду. А как самому надо было, то вот, любимая, знакомься, это Лерочка. Она у нас работать будет. По обоюдному согласию, значит. Как бы не так. Обойдешься! Обоюдное только у вас с Лерочкой было, а от меня шиш. И без масла. Оно закончилось еще позавчера.

Лерочка появилась в начале второго триместра. Муж сказал, что нашел ее в интернете. Даша тогда хозяйство вести не могла, врач прописал отдых, полное спокойствие. Вот муж и подсуетился. Заботливый. Как же. Любовницу свою притащил под благовидным предлогом. Ведь половая жизнь, тоже по указанию врача, была на паузе уже пару месяцев как. Небось тогда Лерочку и подцепил, на работу-то ездил в Москву. А как случай представился – притащил под бок. Кто же еще захочет пахать за такие копейки и жить безвылазно в этой двухэтажной халупе у черта на куличиках. А тут только дали объявление, тотчас готовая нашлась. Не бывает такого! Жаль, сразу не догадалась, дурой была, беременной.

Да и кто бы распознал соперницу в этой нечесаной, пухлой Лерочке? Даже жаль ее было. Деревенщину эту. Все у нее из рук валилось. Возьмется готовить – обязательно пересолит; моет пол – размажет лужу; из магазина – вечно без самых важных покупок, снова забыла. А на замечания – глазки в пол и вид такой грустный-грустный, словно котенок под холодным дождем. Пожалейте, бедную.

Вначале Даша думала, что Лерочке не хватает опыта, но потом поняла – она не работает, делает вид. Стоит отвернуться, выйти в другую комнату, как Лерочка тут же садится, в телефоне видосики смотрит. До шестого месяца беременности Даша еще хоть как-то передвигалась по дому и могла ловить Лерочку на безделье, но после врач настоял на строгом круглосуточном постельном режиме, и контролировать лентяйку стало сложнее. Зато обострились слух и ум. Тут-то до Даши и дошло – муж изменяет.

Став пленницей спальни, Даша впервые поняла преимущество старого дома: его плохая звукоизоляция, раньше раздражавшая, теперь стала союзником. Разобрать слова было сложно, но уловить интонации парочки предателей, их воркотню и смешки – это пожалуйста. Но сколько Даша ни напрягала слух, сколько ни пыталась внезапно выйти из комнаты якобы в туалет, поймать их с поличным не получалось. Стоило перешагнуть порог спальни, как в доме резко наступала тишина. Стоило войти к ним на кухню – они тут же оказывались в противоположных углах. А возбужденных стонов или ритмичных поскрипываний старого, но удобного дивана, стоявшего в гостиной, Даша не слышала вовсе.

Но однажды Даше как будто повезло. Ее послеобеденный сон прервал смех Лерочки. Потом к нему присоединился воодушевленный голос мужа. Потеряли всякий стыд и осторожность! Они так сильно чему-то радовались, что если тихонько выйти и быстро спуститься – можно застать врасплох! Даша аккуратно выбралась из кровати, бесшумно, босиком подкралась к лестнице. Голоса внизу словно пели любовный дуэт. Ослепленная гневом Даша рванула вниз, но поскользнулась на третьей ступеньке.

Только не на живот! Даша попыталась перевернуться, схватилась за балясину перил, но резную палку будто кто-то силой выдернул из пальцев. Углы ступеней выдавливали из Даши ребенка. Стена запрокинулась, люстра ударила в глаза ослепительным светом. Через секунду вращение дома остановилось, и жаркая боль прошла от живота по ногам. Потом – темнота.

Даша пришла в себя в гинекологическом кресле. Вокруг суетились врачи в масках, рукава халатов испачканы кровью. Преждевременные роды. Даша громко дышала, старалась тужиться, превозмогая боль. Мужа рядом не было, наверное, не пустили, ждет в коридоре. Дочка появилась на свет маленькая, красненькая, недоношенная, и ее куда-то сразу утащили. Дашу перевели в бокс.

На следующий день Даша упорно, трудно раздаивалась, ожидая, когда сестры принесут кормить дочку. Процесс шел тяжело, болезненно, пришлось долго разминать каменную грудь, прежде чем из нее неохотно потекло молозиво. На белоснежно-мягкое дочкино личико упала желтая вязкая капля. Аккуратно взяв дочку с кровати, Даша пристраивала ее к соску, а та не хотела брать. В этот момент дверь бокса бесцеремонно распахнулась, и в палату ввалился муж.

Хмурый, небритый, без цветов. От него разило перегаром и, кажется, женскими духами. Не объяснив, где пропадал, он начал молча выкладывать на тумбочку пижаму, сменное белье, шоколад. Чудо наше подержать не хочешь? Муж зыркнул на Дашу удивленно, как на незнакомую. Потом перевел взгляд на протянутую ему дочь. Застыл. Неужели просыпаются отцовские чувства? Но вдруг он отшатнулся, заорал: «Подушка! Подушка!» Выскочил из бокса и куда-то понесся по коридору. Вот что его испугало? Красно-синяя, опухшая грудь? Вытекающее желтое молозиво? Недоношенная дочь? А ведь виноват-то он и эта мерзкая Лерочка.

В больнице Даша лежала немыслимо долго. В животе все время что-то мучительно ныло, тянуло, а мысли в голове словно пускались в дикий пляс. Дразнили Дашу, заставляли догонять себя, ловить, но в последний миг издевательски уворачивались. Снова постельный режим. Но теперь вместо смеха Лерочки – гудение потолочных ламп, вместо голоса мужа – тиканье часов, висящих над дверью бокса. Муж с того раза больше не приходил. Компанию Даше составляла лишь капельница да доктор в крупных роговых очках, задающий странные вопросы. Дочку выхаживали, регулярно приносили кормить.

Муж не явился даже на выписку, пришлось вызывать такси и долго спорить с водителем насчет детского кресла. Дом встретил тишиной, пустотой. Только Лерочкин шарфик издевательски валялся в коридоре, свидетельствуя, что ни муж, ни любовница Даше не почудились. Даша поднялась в детскую, положила дочку в кроватку, включила мобиль и зарыдала под его незатейливую, мультяшную мелодию.

Дальше – мастит, вечные мокрые пятна на халате, бессонные ночи. Дочка капризничала, отказывалась брать грудь, подолгу не засыпала и требовала постоянного внимания. На себя времени не оставалось. Муж приезжал редко, привозил денег и еду. Даша лишь раз затащила его в детскую, заставила заглянуть в кроватку, но муж вырвался, снова убежал в ужасе, даже забыл закрыть за своей машиной ворота участка.

Девочка действительно недобирала веса. Была крохотная, но от этого казалась Даше еще более очаровательной. Ее неестественно маленькие, аккуратные пальчики были воплощением милоты. Хотелось расцеловать каждую складочку на ручках и ножках. А пристальный взгляд голубых глаз отправлял Дашу на седьмое небо. Даша надеялась, что дочка перерастет, догонит сверстников и, может, даже унаследует ее внешность и ум мужа. Тогда он наконец-то разглядит в обаятельной малышке свою идеальную дочь, о которой так долго мечтал. Образумится и вернется. Но вместо этого – уведомление от «Госуслуг».

Наверное, свекровь надоумила. Она против свадьбы была, а потом старалась развести, провоцировала. Из столичной квартиры своими придирками выжила, пришлось переезжать в поселок, на старую академическую дачу, ее еще деду мужа выделило государство. То и дело клянчила деньги, поводы нелепые, надуманные, но муж верил. Половина его месячной зарплаты на свекровь уходила. И что дочка родилась недоношенной, старуха себе на пользу обернула. Пока Даша в больнице восстанавливалась, она должно быть убедила мужа, что ребенок неполноценный. Вот он и сбежал. А на своей территории проела мозг, мол, разводись да разводись. Лерочка, кстати, в деревню свою умотала, муж сам сказал. Ну, держись, дорогой. Я твоей маме не проиграю! Завтра приедешь – покажу тебе развод! Снова в детскую затащу, посмотрим, как дочке в лицо скажешь, что уходишь навсегда.

* * *

Лера уже не понимала, зачем сюда приперлась. В такой холод лучше дома сидеть, а не в детектива играть. Она шла по знакомому переулку между дачными участками и куталась в огромный кашемировый палантин, подарок Юлии Романовны на Новый год. Какой же январь выдался морозный! До деревянного домины оставалось совсем чуть-чуть, но Лера медлила. Ее решимость растаяла еще в электричке, уступив место сомнениям.

Как она попадет в дом? Что скажет? Чего добивается? Зачем вообще приехала? В голове бушевала метель.

Началось все в конце июля, когда вывесили списки поступивших на бюджет. Лера не прошла. План легкого покорения столицы провалился, на платное денег не было, а значит, впереди либо подработка за копейки и жизнь впроголодь в Москве, либо позорное возвращение домой. Понадеявшись на чудо, Лера залезла в интернет, поискать объявления о работе. И сразу наткнулась: без опыта, за хороший оклад, с проживанием. Выглядело слишком подозрительно, но и под родительский кров к пяти младшим братьям и сестрам не хотелось. Поэтому Лера решила откликнуться и не прогадала.

По указанному адресу, всего в часе езды от Москвы, Леру действительно ждал старый двухэтажный коттедж, укрытый от летнего зноя сенью столетних деревьев. Хозяева оказались милой супружеской парой. Петр Николаевич, вежливый мужчина лет тридцати пяти, преподавал в РГГУ и, узнав о Лерином недавнем провале, обещал подтянуть ее к вступительным в следующем году. Даша, его молодая жена, казалась воплощением элегантности. Несмотря на беременность, по дому она ходила исключительно на каблуках, в шелках и с макияжем. Лере отвели гостевую спальню. Впервые в жизни у нее появилась своя комната, да какая – с резной кроватью, с узеньким шкафом из настоящего дуба и с небольшим балкончиком. На следующий день Лера перевезла сюда свои вещи и стала помогать по хозяйству.

Первые сложности начались через неделю – Даша, привыкшая по-своему вести быт и скучавшая от вынужденного безделья, вечно критиковала Леру. То суп ей казался слишком соленым, то пол слишком мокрым, даже пыль, по ее мнению, Лера протирала неправильно. Свое недовольство Даша выражала не стесняясь, громко, категорично. Петр потом, тайком от жены, тихо извинялся за нее, просил войти в положение, списывал все на гормоны, на тяжелую беременность. Лера, не желая уезжать из такого чудесного дома, терпела и старалась всегда соглашаться с Дашей.

Но затем к постоянным придиркам добавилась ревность. Даша, чье состояние ухудшалось пропорционально росту живота, с чего-то вбила себе в голову, что Петр Николаевич изменяет ей с Лерой. Прямо не говорила, но намеки были прозрачнее свежевымытых окон. Петр Николаевич, до невозможности порядочный, ужасно переживал из-за этих беспочвенных подозрений. Чтобы лишний раз не тревожить Дашу, он старался общаться с Лерой исключительно наедине и шепотом. Лера еле сдерживала смех, наблюдая, как нелепо Петр Николаевич замолкает на полуслове и отскакивает в противоположный угол комнаты всякий раз, когда появляется Даша. Хозяйка же носилась по дому бешеной уткой. От той элегантной женщины, что встретила Леру на пороге дома в первый день, не осталось и следа. Даша теперь не вылезала из пижамы, вместо укладки закалывала волосы в неряшливый пучок, косметика была давно заброшена.

Вскоре врач, опасаясь выкидыша, назначил Даше постельный режим. И жизнь наладилась. Леру больше никто не изводил упреками, не пытался сжечь заживо взглядом. Но Дашина злость никуда не исчезла, просто изливалась теперь на Петра Николаевича. Каждый день из спальни доносились истеричные вопли. Петру Николаевичу прилетало за задержку на работе, за лишнюю копейку, потраченную на мать, а иногда и за колкую двухдневную щетину. Лера жалела Петра, чем больше Даша срывалась на нем, тем сильнее хотелось его успокоить, побаловать. Лера старалась шутить, отвлекать его разговорами, расспросами. Они часто стали засиживаться с чаем на веранде и любоваться осенней листвой.

Когда до родов оставалось меньше двух месяцев, Петр просил Леру помочь ему с покупками. Он хотел сделать Даше сюрприз, подготовить детскую, но боялся прогадать с выбором. Ожидали дочку, а он ничего не смыслил в девичьих вещах. Лера охотно согласилась. Домой они вернулись с кучей фирменных пакетов. Там были и розовые ползунки, и меховые комбинезончики с ушками на капюшонах, и несколько рубашечек с забавными принтами, вроде «Мой папа самый лучший». Но больше всего Лере понравилась кукла – младенец в кружевном чепчике. Кукла казалось живой, умела моргать и агукать. Как здорово будет играть с ней в дочки-матери, когда девочка немного подрастет! Петру же приглянулись разноцветные плюшевые мишки. И пока Лера разбирала пакеты, он успел придумать им имена, характеры и мечты, разыграл с ними целый спектакль. Лере подумалось, как бы было чудно, будь это ее дом, ее муж, вещи для их общего ребенка. Но тут на лестнице раздался грохот, и радужная фантазия сменилась кошмарной реальностью.

Скорая приехала быстро, потерявшую сознание Дашу положили на носилки и увезли в больницу. Петр поехал следом. Лера же бросилась отмывать лестницу от крови. Ночь прошла в мучительной неизвестности. Петр на связь не выходил, а позвонить самой – страшно. Вдруг Даша увидит вызов, опять придумает чего, а волноваться лишний раз ей точно не стоило. Сон не шел, в попытках отогнать тревожные мысли Лера принялась за генеральную уборку дома. Петр вернулся под утро. Бледный, трясущийся, резко постаревший, вяло отмахнулся от расспросов, пробормотал только, что родилась девочка, и завалился спать.

На другой день поднялся поздно, и по запаху Лера поняла, что ночью он пил. Взялся собирать вещи Даше в больницу, но руки тряслись так, что Лере пришлось все делать самой. Снова потянулись часы ожидания. Наконец внедорожник въехал на участок. Вид у Петра был донельзя странный, точно в больнице средь бела дня он увидел привидение. Сообщил, что Даша пока останется в клинике, а они сейчас поедут на квартиру к его маме, Юлии Романовне, у нее плохо с сердцем. Поживут там, пока Даша не выйдет из больницы.

Юлия Романовна оказалась бодренькой женщиной, за шестьдесят. Она приняла Леру как родную и не допускала ее до работы по дому. Сама, сама, справлюсь, а ты, доча, отдохни, лучше книжку почитай, к поступлению подготовься. Никаких проблем с сердцем не наблюдалось. Юлия Романовна успевала и готовить, и убирать сто с лишним квадратных метров, и даже посещать спортивные секции по программе «Московское долголетие». Петр же сутками пропадал на работе, как будто намеренно избегая Леру. О Даше никто не говорил. Лера не понимала, кто она теперь в этой семье, но выяснять боялась, мало ли, что ответят, а идти – некуда. Однажды Петр вернулся с работы пьяным, с бутылкой коньяка в руках. Позвал Леру на кухню, попросив составить компанию. Пили молча, а наутро проснулись вместе. Не успели выбраться из кровати, как в комнату заглянула Юлия Романовна и позвала есть свежеиспеченные блинчики.

После третьей совместной ночи Лера осмелела и спросила про Дашу. Петя недовольно скривился, но ответил, что Дашу выписали из больницы, он будет к ней время от времени ездить, помогать с деньгами, но между ними все кончено. А что с дочкой? Дочка останется с мамой. Тема была закрыта, больше к ней не возвращались. Но Леру изводила неизвестность. Она не могла понять, что же случилось в роддоме, почему Петя, внимательный муж, потакавший всем капризам Даши, внезапно ушел из семьи. В чем была срочность отъезда? Сомневалась Лера и в своем положении – кто она теперь? Домработница? Любовница? Петр был ласков, заботлив, но будто постоянно что-то скрывал, недоговаривал. Развелся ли он? Действительно ли задерживается на работе или тайком ездит к Даше? Видится ли с дочкой?

И вот, промучившись пару месяцев, она топталась на морозе около высокого забора, за которым прятались ответы, и не решалась войти. Да и как? Ключи давно отданы Пете. Если позвонить – откроет ли Даша? Дома ли она? Лера прижалась лбом к холодным доскам и заглянула в щель, надеясь что-нибудь увидеть в окнах первого этажа. Но обзор закрывал Петин черный внедорожник. «А мне сказал, что на работу поехал, гад!» Вдруг рядом скрипнула калитка.

– Вот так, аккуратнее, не упади. – Петр помогал жене вытаскивать коляску на улицу. – Минут пятнадцать погуляем – и домой.

Вопросов стало еще больше. Они вместе? Кто я ему? Я нужна только для секса, потому что Даше предписан покой? Но ответы получать не хотелось. Лера развернулась и поспешила прочь.

– Лера, это ты? – раздался за спиной голос Петра.

Лера ускорила шаг, но Петр уже догнал ее и схватил за локоть.

– Подожди, я все объясню.

Внезапно Даша в криво застегнутом пуховике и кое-как нахлобученной шапке, похожая на огородное пугало, бросилась в их сторону.

– Лжец, скотина, ты же сказал, что она уехала к себе в Зажопинск! А ты, шалава, сука, иди сюда! Посмотри, посмотри, у кого ты папу забрала!

Даша с неженской силой вцепилась в Леру, сдернула с нее кашемировый палантин и поволокла к коляске.

– Смотри, внимательно смотри. – Потрясая немытыми патлами, Даша откинула полог и за шею нагнула Леру к самой детской постельке. – Посмотри внимательно, тварь!

В коляске в посеревшем от грязи, порванном чепчике, с пятнами от смеси на щечках лежала кукла, которую Лера когда-то сама выбрала в детском магазине.

Светлана Чвертко

Родилась и выросла в Новосибирске, училась в Институте филологии СО РАН, изучала малую прозу символистов. Окончила два писательских курса школы Band. Готовит к изданию дебютный роман «Теперь питание компьютера можно отключить» в издательстве «Астрель-СПб». Состоит в писательском сообществе «Будь автором».

Кладбище

В конце апреля бабушка уезжала на Клещихинское кладбище и возвращалась с тележкой, наполненной конфетами и печеньем. Я смутно понимала, что лучше не спрашивать, каким способом она собирала это богатство, но как же было приятно перебирать поломанное печенье и растаявшие от весеннего солнца конфеты! Больше всего мне нравился длинный прямоугольник с тремя круглыми отверстиями – в магазине его называли «Печенье сливочное». Оно почти никогда не ломалось.

Мама не могла скрыть стыд и ругала меня: «Ну куда тебе третья конфета, ты и так поправилась!» Высказывать недовольство бабушке она не могла – та была единоличным правителем нашего маленького королевства с отваливающейся кафельной плиткой и потрескавшимся линолеумом.

У меня было мало праздников, но я знала, что весной случится один – сорокалитровое ведро сладостей, которое уберут в кухонный пенал и к которому можно будет тихонько бегать, чтобы потом есть украденные сокровища, в очередной раз перечитывая «Приключения Тома Сойера». Много ли надо для счастья, если обычно у тебя нет ничего?

К прабабушке на кладбище меня почему-то не брали. То ли не хотели тратить деньги за проезд, то ли я сама отказывалась. Помню только один случай. К нам приехали бабушкины сестры, мы залезли в автобус. Дорога тянулась и тянулась, я подпрыгивала на заднем колесе и считала остановки. Прыг! Озерная. На небольшом рыночке возле остановки можно купить подпорченные яблоки. Прыг! Связистов. Связистом был дедушка во время войны. Он умер еще до моего рождения «от старых ран», по выражению мамы. Я никогда не понимала, что это значит. Прыг! Оборонная. Вокруг девятиэтажек наросли низенькие частные дома. Прыг! Юго-Западный. Если перейти дорогу, отсчитать три панельки и выбрать третий подъезд, можно попасть в квартиру к моему отцу. Когда я приходила туда, отец включал видик с боевиками, а его мама в перерывах между запоями рассказывала о том, как надо жить.

Прыг! Конечная. Мы высыпались из автобуса вместе с множеством нарядных людей. До кладбища идти бесконечно долго. Я спешила за взрослыми вдоль дороги, перепрыгивая через собачьи какашки и битое стекло. Мы еще не дошли до места, а мне уже было невыносимо скучно.

Возле кладбища стояли узбеки и продавали искусственные цветы. Я смотрела на неестественно яркие гвоздики, пока мама не ткнула меня локтем в бок и не сказала: «Видишь! Мы приносим, а эти воруют». Я послушно отвернулась и подумала, что есть не только круговорот воды, но и круговорот цветов. Может быть, цветам скучно слушать истории одного мертвого человека и им хочется полежать на могиле другого, чтобы услышать что-то новое?

Мама, к примеру, всегда рассказывала одно и то же. И все какое-то стыдное.

Как бабушка в детстве упала в бочку с навозом.

Как перед важной поездкой из Тогучина в Новосибирск у мамы нашли вшей.

И как я любила сесть в лужу и плескаться в ней.

За долгие шесть лет жизни я выучила истории наизусть, но у меня хотя бы были подруги. А вот кладбищенским гвоздикам тяжелее…

До этого кладбище я видела лишь по телевизору или по дороге в Криводановку – лес и могилки, могилки и лес. Сейчас же передо мной раскинулось лысое поле, полное ярких пятен: хаотично припаркованные машины выпускали нарядных людей с разноцветными венками. Посмотришь издалека и подумаешь, что приехал на базар.

Больше всего мне запомнились грязные ямы, заполненные бабочками-капустницами. Их было так много, что они могли бы собраться в одну огромную бабочку, которая, как гигантский монстр из голливудского фильма, будет преследовать и пожирать живых.

Я ходила от ямы к яме. Иногда засовывала руку – бабочки не сопротивлялись и послушно садились на ладонь. Я аккуратно складывала их обратно – мама говорила, нельзя трогать бабочек за крылья, можно стереть пыльцу, благодаря которой они летают. Это как обрезать усы кошке – без них она ослепнет и не сможет передвигаться в темноте. Бабочки напоминали старые игрушки из коробки – берешь обгрызенного пупса и думаешь, что с ним делать, но в голову так ничего не приходит. И пупс отправляется обратно к неваляшке, деревянным кубикам и пластиковым солдатикам. Кому нужны солдатики, когда у твоей лучшей подружки есть настоящая Барби?

На кладбище было жарко и хотелось пить, но я терпела. Потом захочется в туалет, а до дома далеко. Я еще не определилась, что хуже – облезлые кусты Клещихинского кладбища или дыра в деревянном туалете.

Так я научилась не чувствовать.

Мы сели на дорожку, съели бутерброды с дефицитной колбасой, которую привезли родственники, и стали ждать. Я изнывала от скуки: бабочки подсчитаны, тропинки исхожены, бутерброды кончились. Что мы тут делаем?

Но взрослые даже не думали уходить. Они смеялись, ели конфеты, пили водку и раскладывали возле могилы прабабушки цветы. Я изучала надгробную плиту без фотографии и вспоминала мамины рассказы, что у меня волосы – как у бабы Нади. Голоса взрослых становились все громче, смех гремел чаще, растягивался во времени. Я уже знала, к чему это идет, и грустно смотрела по сторонам. Бежать было некуда.

Первой петь начала бабушка. Она всегда задавала громкость и темп, остальные подхватывали. Бабушка выбрала свою любимую: «Капитан, капитан, улыбнитесь», которую я совершенно не понимала. Какой глупый капитан! Разве можно растерять смелость? Я всегда всего боялась, но если бы научилась быть храброй, ни на что бы это не променяла.

Глупые взрослые с их глупыми песнями! Я зажала уши ладонями, но ничего не помогало. Нестройный ход, в котором проступало народное «ох», врезался в мои уши, застрял там, заставляя трясти ногами в такт. Я ненавидела, когда взрослые пели. Слишком громко, мимо нот, с протяжными фольклорными интонациями.

За капитаном последовали частушки. Их я любила еще меньше, но деваться было некуда.

Так я научилась не слышать.

Возможно, чуть позже я все-таки закатила истерику, потому что в следующие поездки меня не брали.

Так кладбище медленно превратилось не то в сон, не то в воспоминание, где бабочки-капустницы поют вместе с взрослыми глупые песни. А затем ведра со сладостями и вовсе вытеснили все неприятные ассоциации, превратив кладбище в волшебное место, куда каждую весну отправляется бабушка за подарками. Она обязательно должна быть там одна, потому что я слишком мала, чтобы научиться бабушкиной магии, а маме нельзя напрягаться, маму нужно беречь. Когда-нибудь мне передадут бабушкин дар, но не сегодня.

О таком волшебном кладбище я думала в двух случаях: когда приближалась Родительская суббота и когда мы с мамой тащились на Хилокский рынок, который находился рядом с Клещихой.

Каждое лето мы с мамой ехали на восемнадцатом трамвае до конечной, а оттуда шли пешком еще минут сорок, волоча за собой бабушкину тележку. Так было дешевле, чем ехать с пересадкой.

На Хилокском мама выбирала самые дешевые абрикосы и покупала ящик. Мы перекладывали помятые темно-оранжевые фрукты в ведро, ставили его в тележку и волокли ее по очереди. Дома дела не заканчивались. Мама падала на диван и говорила, что осталась без спины, а мы с бабушкой мыли, сортировали, отделяли от косточек и отправляли в огромный металлический тазик абрикосы, которые за несколько часов должны были превратиться в варенье.

На кухне становилось жарко. Прилетали осы, садились в пенку от варенья и погибали, задушенные сладостью. Я жевала «абрикосы для еды» и караулила медленно кипящую янтарную массу. Мне казалось, что весь мир взрослых – это чередование тяжелых и очень тяжелых обязанностей. Таскай, мой, вари, убирай, покупай, ищи дешевле, торгуйся, ругайся… А потом… Потом будет зима и банка того самого варенья, которое, честно, никому особо не нравилось – слишком приторное. Но куда деваться, если зарплату не платят, а жить как-то надо.

Так я научилась выживать.

Бабушку похоронили на совсем другом кладбище, возле моей любимой Криводановки. Чтобы туда попасть, нужно дойти до Бетонного завода, сесть на двести двадцатый автобус и попросить остановить на кладбище. Это будет то самое место, которое я все время замечала в детстве, когда ехала в гости к родственникам. Могилки, лес. Лес, могилки. Троюродный брат рассказывал страшные истории, а я представляла, что они происходят именно там – в густом темном лесу, скрывающем бессчетное количество мертвецов.

Прошло больше двадцати лет. Может, поредел жуткий старый лес, может, я настолько выросла, что стала сильнее всех этих деревьев, прячущих жуткие тайны. Все может быть. Только теперь это кладбище можно было обойти за полчаса. И страшного в нем ничего не осталось.

Мама приклеила к надгробию фотографию – черно-белая бабушка в круглых очках и с короткими темными кудрями. Снимок подошел идеально, будто всегда ждал своего часа – стать фото на памятнике.

Но этого не было, этого не должно было случиться. Раньше кладбище отпускало бабушку вместе с тележкой битого печенья и слипшихся конфет. Бабушка всегда была где-то между мирами, всегда бросала вызов смерти. И однажды не вернулась.

Она ушла, и вместе с ней из семьи ушла радость, потому что пока я училась не чувствовать, не слышать и выживать, бабушка умела ценить мелочи. От всей души прокричать песню. Уехать куда-нибудь в одиночестве. Распороть пять старых платьев и сшить из них одно новое. Оставить себе к чаю пенку от варенья.

Может быть, когда-нибудь я научусь и этому. Может быть.

Перед эмиграцией мы с друзьями поехали кататься и внезапно оказались в Криводановке. Я показывала им места из детства и думала, как хорошо будет после заехать на кладбище к бабушке.

Мы выехали из поселка по дороге, которую я с детства знаю наизусть.

Мы ехали медленно, стараясь не пропустить нужный поворот.

Но поворот исчез. Будто бы бабушка так и оставила кладбище своим тайным местом, где творится магия.

Татьяна Алеева

Родилась в 1987 году.

По образованию переводчик, юрист. Училась на курсах CWS (у Марины Степновой и Майи Кучерской). Автор книг для детей и взрослых, финалист премии «На благо мира» (роман «Туман над околицей»). Живет в Москве.

Американо, пожалуйста

Каждое слово Нины было теперь на вес золота.

Еще три дня назад она могла прибегать к силе своего голоса, когда нужно было поторопить детей, чтобы они одевались, наконец, на прогулку, или чтобы отвлечь мужа от компьютера и задать бытовой вопрос. Но теперь голос пропал. Выключился, совсем.

В общем-то, голос не так уж и нужен, если ты мать близняшек двух лет. Это же практически двухлетний ретрит с обетом молчания. Надень это (детям), купи это (мужу). И все. Дотащишь до парка по нечищеным дорогам вечно буксующую в снегу коляску, подойдешь к ларьку (назвались тоже, «кофейня», это же чисто ларек!), возьмешь кофе, птенцы уже кричат, требуют свои батончики, берешь бумажный стакан трясущимися руками, делаешь глоток, больше нельзя, ибо, мама, нечестно, а нам что. Выдаешь каждой по батончику, теперь они счастливо заняты, делаешь еще глоток. Обожгла язык, но ничего. Из-за плохо надетой крышки – ох, этот бариста, это же не кепка, милый, это скорее бини, – капелька попадает на бежевый пуховик, но Нина не расстраивается, какой смысл уже его стирать, если тут и следы от ботинок Верочки, и капелька краски, и наклейка-сердечко, Варя прилепила. Бариста еще не научился закрывать крышки на кофе, но уже хорошо знает, что Нина всегда берет латте с ореховым сиропом – такой, какой пьет ее подруга-мамочка, с которой они раз в неделю гуляют вместе. Он не спрашивает, что Нина будет, просто молча выдает стаканчик в ответ на приложенную к терминалу карточку.

В этот раз простуда была какая-то злая. От каждого слова боль, будто в горле топор, но звука нет. Нет больше того неповторимого тембра, который слышен, только когда Нина поет. В жизни она всегда говорит по-пионерски, высоко, всегда готова, хоть пионеркой побыть и не довелось. А где ее настоящий голос, она никогда не знала, а сейчас не знает тем более. Нет больше этого «хочу-любовь-больно». Это так педагог учила, так почему-то легче ставить голос, когда произносишь эти слова: «хочу» – на горле, это просто, выходит само собой, «любовь» живет в груди, тут уж немного постараться надо, а «больно» – там, где сидят дети во время беременности. А теперь не осталось ни «хочу», ни «любовь», только больно. И больно не там, где должно быть это «больно», а в горле. Так больно, что ничего не хочется, даже кофе. Но Нина все равно подходит к ларьку, тратит триста пятьдесят рублей на латте и батончики и отходит с коляской к скамейке.

Это случилось после похорон. Ноябрь, минус без снега, дул ветер, вот и простыла. Первые похороны, на которых она была: до этого умирали только бабушка и дедушка по маминой линии, но родители оба раза сообщили уже после того, как все прошло. То ли не хотели расстраивать, то ли боялись, что дочь приедет в деревню и будет мешаться под ногами со своими слезами, а надо же все это организовать – погребение, место на кладбище, поминки.

И вот она впервые в зале морга, а в центре – гроб. С десяток родных, остальные – звезды радио и телевидения, политики и предприниматели, благодарные ученики Валентины Сергеевны. Все молчат, как так? Ведь у них, должно быть, самые лучшие голоса столицы, страны, мира, раз они учились у нее. В молодости она была актрисой МХТ, потом много лет диктором Всесоюзного радио, работала на «Маяке», преподавала. Какой поразительный талант! Открывать красоту голоса учеников, доставать из них то, что спрятано где-то глубоко, самую суть. Делать это не только для звезд, но и для обычных людей тоже. Для таких, как она, Нина.

Наконец, радиоведущая в спортивном костюме вышла вперед и начала говорить. О Валентине Сергеевне, о себе – о том, как та вылепила ее голос. Этот голос отскакивал от тесных стен зала морга, носился над головами, занимал все пространство, пел у Нины в голове, резонировал в ее груди. Потом были еще и еще люди. Большей частью те, кто учился у Валентины Сергеевны лет пятнадцать-двадцать назад. Нине было так интересно слушать: поразительно же, как один человек может изменить столько жизней. Она ловила все: что они говорят, как говорят, убеждаясь в том, что артикуляционная гимнастика не пропала даром. Нина ничего не говорила: что она скажет? Ей нечего, она никто, тень, да и голос у нее, только педагога позорить. И Нина слушала, внимала, удивлялась, радовалась. Но потом какая-то дама с пренебрежением сказала: «Что мы о себе да о себе, давайте о покойной». Все стали стесняться, быстро свернулась устная часть, и представительные молчаливые мужчины в костюмах и белых перчатках стали выпроваживать людей к микроавтобусам, чтобы ехать на кладбище.

На занятия к Валентине Сергеевне Нина попала вместе с двумя другими девочками из театральной студии. Ну как девочками: Але было сорок пять, Вике тридцать пять, Нине двадцать пять. У их театрального проекта, который они назвали «Жизнь – театр», был профессиональный режиссер и актеры-любители, но «подающие надежды». Тогда, десять лет назад, любительские труппы были в тренде и даже занимали места на фестивалях. Однажды на их постановку пришел человек из одного театра с Арбата и сказал режиссеру, что, в общем-то, играют хорошо, с чувством, можно даже дать им малую сцену раз в пару месяцев, вот только речь надо подтянуть. Аля, HR-директор, натура чувственная, прирожденная актриса, при этом гений нетворкинга и очень практичная, искала по всей Москве самого лучшего педагога, который может поставить голос, и вот, нашла.

Дорога к Вэ Эс, как они с девочками ее называли, занимала у Нины полтора часа: метро, маршрутка. Потом два часа занятий и маршрутка-метро.

Краб крабу сделал грабли.

Полили ли Лилию, видели ли Лидию.

Все бобры для своих бобрят добры.

РЛИ-РЛИ-РЛИ РЛЕ-РЛЕ-РЛЕ РЛЯ-РЛЯ-РЛЯ

ШТЯ-ШТЯ-ШТЯ-ШТЕ-ШТЕ-ШТЕ

Поначалу Нина еле сдерживала смех. Ну что за бред все эти кпти-кпти-кпти и гбдэ-гбдэ-гбдэ, особенно если когда ты их делаешь, нужно совершать движения рукой, будто шьешь, или давить, нажимая рукой на невидимую педаль? Но потом Нина впервые услышала свой настоящий голос и поняла, что авторская система Вэ Эс работает, и как!

Штя-штя и кпти-кпти, артикуляционная гимнастика и скороговорки вперемешку с разговорами про всевидящее око, масонов и чашу Грааля (Вэ Эс любила все загадочное и таинственное) и самое приятное для Нины – чтение стихов и отрывков из классики. Учись на стихах о любви, на них проще уходить вниз. Пушкин, Цветаева, Ахматова, «Барышня-крестьянка», «Кавказский пленник» и «Воскресение», после занятия – чашка чая или даже бокальчик шампанского, прогулка по саду вокруг дома. Розы, гортензии, смородина рядом с беседкой. Вэ Эс так гордилась тем, что беседку построили ей ученики.

Однажды Валентина Сергеевна дала Нине самое страшное упражнение. Нужно было делать все те же кпти-кпти, но все занятие – стоя напротив зеркала. Нина видела в зеркале результаты своих упорных тренировок в зале, обтянутые платьем-лапшой (впервые в жизни у нее наконец такая идеальная фигура!), безупречный макияж (Бобби Браун, премиальная косметика, на минуточку), серьги. Все красиво, со вкусом, но глаза… Эта встреча с собой Нину напугала так, что она расплакалась и на занятия к Вэ Эс ездить перестала.

Нину всегда подмывало спросить, а что это значит – «хочу, любовь, больно», почему именно эти слова? Ладно еще «хочу» и «любовь», но почему обязательно должно быть больно? Лингвист-переводчик Нина придавала словам большое значение, хотела дойти до самой сути, все объяснить. Ведь должна же быть какая-то логика? Хотела спросить Вэ Эс, но не успела. А потом согласилась, поняла, что просто так есть. И что как Ньютону открылась сила тяжести, а Менделееву – таблица химических элементов, так Валентине Сергеевне была дана ее система, и среди прочего – «хочу, любовь, больно». Именно эти слова, именно там. Можно с этим не согласиться, а можно принять, как мы свободно принимаем то, во что верим. И Нина приняла.

«Театр» через год развалился, но жизнь осталась. Нину поглотили отношения с будущим мужем, переезд во Францию, неудачные попытки переводить художку и возврат к глупой работе в московском офисе. С Алей и Викой Нина больше не виделась, а вот с Валентиной Сергеевной они продолжали общаться. Та часто оставляла ей голосовые в ватсапе, комментировала каждую фотографию в соцсетях. Нина посылала любимому учителю цветы к праздникам, звонить стеснялась – Валентина Сергеевна услышит, что занятия прошли зря.

И только за месяц до смерти Нина приехала. Протискиваясь в дверях между двумя огромными установками с кислородом, от которых шли трубочки до спальни Вэ Эс, она думала, а что если она, такая неуклюжая, которая вечно спотыкается и все роняет, сейчас упадет и оборвутся эти провода, без которых Валентина Сергеевна не может жить?

Валентина Сергеевна сидела на кровати, похудевшая, четыре трубки в носу, но в платье и с зелеными бусами. Уложенные волосы, помада. На столе стояло блюдо со сливой, окруженное бутылечками лекарств всех калибров, но больничного запаха не было. Пахло только принесенными Ниной цветами. О, Вэ Эс обожала цветы! Она ежедневно присылала отчет о том, как они стоят и не вянут, ведь подарены с любовью. Нина, садись. Обнялись. Я слышала, ты теперь ведешь лекции в институте. Давай вспомним. Кпти, кпти, кпти. Хочу-любовь-больно. Вот она, любовь. Ну! Вот он, твой голос. Безумная! Как ты могла забыть, где он. Занимайся дома, обязательно занимайся. Всего пять минут в день, но как это тебя украшает. Вот он, твой природный тембр, вот твоя глубина. Тебе не нужно менять твой голос, он у тебя уже есть, но пусть он звучит, звучит по-настоящему, не бойся его, не создавай ему рамки. Ниночка, ты прекрасна, ты неземная, небожительница!

Нет, Валентина Сергеевна, небожительница теперь – вы.

В морге Нина поняла, что она единственная пришла без цветов. Даже не подумала, что нужны цветы, ну как так-то, могла ведь догадаться. Вэ Эс лежала такая красивая. Только холодная, и не было слышно этого совершенного голоса, не было видно этих глаз, в которых всегда жизнь, страсть, желание передать то, что она умела делать лучше всего.

Ни одного знакомого лица. Ну то есть знакомых лиц хоть отбавляй – Нина многих видела по телевизору, но ни Аля, ни Вика не пришли. В автобусе до кладбища Нина сидела с девушкой-женщиной неопределенного возраста, иногда мелькавшей в рекламе. А вы давно Валентину Сергеевну знаете? Что, десять лет? Понятно. А я пятнадцать, училась у нее в Останкино. Нина спросила, какой отрывок девушка-женщина любила больше всего. Та ответила, что из «Воскресения». Нина хорошо помнила этот отрывок: тот, где Маслова лежит в тюрьме и думает о том, что и тут как-нибудь проживет, «они все на это падки», а Нехлюдова больше не вспоминает: «похоронила она все воспоминания о своем прошедшем с ним в ту ужасную темную ночь, когда он приезжал из армии и не заехал к тетушкам». Я, знаете, тогда из-за этого отрывка прочитала весь роман, и так впечатлилась, что помогала одному заключенному, по доброте душевной. Ну а он как вышел, решил, что я хочу с ним жить. Ой, что было. Они замолчали.

Нина слышала, как старушка на переднем сиденье говорила соседке: «Хорошо, что этот Иннокентий, ее бывший муж, не пришел. И вообще хорошо, что они разошлись. Жила бы с ним, такой дом бы не построила». Неужели муж Вэ Эс был так плох, что лучше иметь дом, чем быть вместе? Нина подумала: вот если бы ей предложили одиночество и виллу на Капри вместо Славика и съемной «двушки», что бы она выбрала? При всей привлекательности Италии Славик выиграл. Лучше не выбирать, конечно, пусть будет и то и другое, но честное слово, тетенька, как, увидев хотя бы однажды смерть, можно сморозить такое?

Кого бы спросить про этого Иннокентия? Нине хотелось верить, что у женщины, которая так проникновенно читает «Смятение» Ахматовой, был красивый роман. О, как Вэ Эс произносила эти строки:

Было душно от жгучего света,

А взгляды его – как лучи.

Я только вздрогнула: этот

Может меня приручить.

Нина так не смогла бы. Тут нужен нерв, драматизм. У Нины, конечно, бывали любовные неудачи, но все это так, скорее, комедии. Неоткуда была достать пафос. А когда она доставала его подобие, мысленно фыркала и смеялась над собой.

Приехали на кладбище. Неужели сейчас закроют гроб, и все? В голове продолжали стучать ахматовские строчки.

И я не могу взлететь,

А с детства была крылатой.

Только там, в стихотворении, лирической героине мужик мешал. А Нине никто не мешает. Лети – не хочу. Повезло ей со Славиком.

Ноги вязли в глине, порывистый ветер сушил слезы, шевелил цветы у соседних надгробных плит.

Когда Нина, отстояв длинную очередь, бросала на могилу Валентины Сергеевны горстку сырой земли, она мысленно пообещала покойной, что не забудет ее заветы и обязательно будет заниматься голосом. Прямо завтра откроет видео с упражнениями, список скороговорок и как займется.

* * *

Но наутро голоса уже не было. Все три дня Нина думала, вспоминала, какой же все-таки у нее голос. Правда ли пищаще-пионерский или это потому, что она притворяется полной сил оптимисткой? В музыкалке в хоре Нина пела высоким, первым. Зато когда пришла на занятия вокалом в школу, в которую подалась половина офиса, препод сказал, что у нее какой-то особенный тембр и «глубокий низ». Такой глубокий, что из джаза можно петь самые черные песни. Вообще, после первого же занятия вокалом Нина вернулась в офис знаменитостью. Они распевались, и преподу вдруг пришел в голову мотив и первая строчка песни, Нина быстро досочинила остальное, он сыграл на «ямахе», она спела своим глубоким низом, почему-то с французским акцентом. Песня начиналась словами «Здравствуйте, монсеньер, осень уж на дворе», и акцент появился как-то сам. К третьему занятию Нина поняла, что преподавателя волнуют совсем другие низы, и вокал бросила.

На выпускном в школе Нина простыла, и голос звучал как у курильщицы со стажем. Тогда Артем, толстенький молчаливый одноклассник, который был в нее влюблен, впервые заговорил с ней и сказал, что такой голос ей больше идет. Это было вдвойне обидно, потому она считала его единственным мальчиком, который принимает ее целиком, как есть. Не то что Вася или Димка: одному она нравилась за то, что слушает его рэп, другому – за то, что смеется над карикатурами на уроках физики. И на тебе, оказывается, есть на солнце пятна!

После трех дней безмолвия Нина перестала бояться, что голос не вернется. Но как коммуницировать по срочным делам? Сначала она пыталась «кричать» на детей шепотом. Не лезь на книжную полку! Ну упадешь же. Потом стала нежно стучать по плечику, заглядывать в глаза, объясняться жестами. Дети привыкли прислушиваться к матери. Муж вдруг сам спросил, как дела. Сначала она подумала: «Вот гад! Знает же, что не могу ответить». А на второй поняла, что он ее и так понимает.

Она много думала, убрала всю квартиру, сделала за три дня работу на две недели вперед. Жить стало чище, проще, дружнее, веселее. Только надо было все-таки найти его, свой голос. Где же он, собака, прячется.

В понедельник Нина проснулась, посмотрела в зеркало, прямо себе в глаза, и впервые себе улыбнулась. Уже не больно, но «хочу» и «любовь». Она по-прежнему не знала, чего хочет больше: жить в городе или в доме на берегу Волги, что любит – классику или фанк, Толстого или Сенчина, голубой или красный, но ведь иногда можно не выбирать. Зато ей есть что сказать, и она будет говорить своим голосом, и начнет прямо сегодня, вот как они придут в парк, так сразу и скажет.

Дети впервые в жизни спокойно оделись, ну хочет обуть младшая туфли – и ладно. Пусть прокатится в лифте все двадцать этажей, покажет бархатные розовые туфли консьержке, а на крыльце все равно переобую валенки, но уже без истерик.

Дошли до ларька. Бариста открыл окошко, подставил Нине терминал для оплаты с суммой 350, но она улыбнулась и сказала своим природным грудным, который шел оттуда, откуда «любовь»:

– Американо, пожалуйста.

Побег

Волки смотрели на Шурку. Один, два, три… Семеро. Стая из семерых волков. Спокойных, отдыхающих в свете луны.

* * *

– Беги, Шурка, пришли за тятей в кожаных тужурках, – сказала Ташка сестре, когда та была в поле.

Шурка бы прыснула со смеху вместе с Ташкой – они всегда хохотали над неожиданно получившимися рифмами, но не в этот раз.

Шурке в деревню было нельзя, десятилетних забирали в трудлагерь. Тятя сказал бежать к тетке Марьке, и Шурка бежала.

Волчья шерсть серебрилась в свете луны, глаза жгли ярче звезд, тех самых, которые не раз видели в этих краях влюбленные парочки односельчан – как-никак, одно из самых романтических мест в деревне! Один, два, три… На той стороне речки, сразу за мостом. Дорога к Марьке одна – через мост. Вернуться назад? Но те, в кожаных тужурках, страшнее волков.

Не смотреть в глаза, не поворачиваться спиной. «Господи, спаси и сохрани», – шептала Шурка. Подойти к ним ближе и свернуть направо. Шаг, два, три. Не бежать. Красивые, будто породистые. Местные цари. Взять палку? Но что она со своей палкой против стаи? Пахнет болотом, подгнившей травой. Холодно на ветру. Заляпанные скользкой глиной, мокрые ноги – тысячу раз упала, пока бежала по проулку от страшных людей в черном, а теперь крадется от волков. Теперь нельзя бежать. Хочется, но нельзя.

* * *

Все началось в 1922-м, когда тятя сказал:

– Новую политику объявили: можно частным промыслом заниматься.

Шурка помнила, как от этой новости мама, сажавшая опальки в печь, прислонила к стене ухват. Еще немного – и мамина талия снова станет узкой, как ни у кого в деревне, а пока она ждет Ташку, четвертую девочку, и Шурка ждет. Она любит, как большая, сидеть вместе с бабушкой Агафьей в няньках.

* * *

Семь лет занимался возгонкой дегтя Колей. Продавал его в лавочке, которая стояла в проулке рядом с его домом. В доносе лавочка значилась заводом.

Донесли соседи напротив. Беднота беднотой, они не могли не завидовать Колею и Евдокии. Он – красавец, широкоплечий. Она – выпускница епархиального, с не по-крестьянски тонкими запястьями, будто созданными только для игры на фортепиано, но крепкая, работы не боится, дети всегда одеты, учат все стихи какие-то – Плещеева, Фета, Тютчева – зачем? – едят дома из тарелок, а не из общей миски, да и вообще есть что поесть. Вот и донесли Фуфины, не сдержались. Зато зажили как! Дом купили, лошадь, две коровы… Правда, через год Фуфин повесился, а дом так и стоит. Пустой.

В 1929-м Колея с беременной женой и двумя детьми посадили в телячьи вагоны и выслали в Сибирь. В деревне оставили только Агафью и Ташку, потому что та ослепла от испуга, когда бежала предупредить отца о том, что за ним пришли. Не совсем ослепла, но стала очень плохо видеть, зрение начало возвращаться только спустя пять лет.

Через месяц, еще не доехав до места высылки, Евдокия сбежала. Пошла покупать молоко на станции и затерялась в толпе.

Одним из самых счастливых дней в ее жизни был тот, после побега, когда она сидела на траве, откинув голову на серые, кое-где гнилые доски покосившегося домика лесника, в полах ее платья спали Катюшка с Настей, а Ваня, которому еще не исполнилось двух дней, причмокивая и сжимая грудь крошечными пальчиками, во сне, пока неглубоком, пил свое обеденное молоко.

Дом приютившего их лесника был окружен ветвистыми крепкими соснами с верхушками, стремящимися в небо. Рядом с домиком росли луговые цветы, которых обычно не встретишь в чаще: клевер и васильки, лютики и «часики». «Часики» – точь-в-точь такие, как за деревней, на околице, и они снова «тикали». Конечно, Евдокия давно знала, что то не звук, издаваемый цветами, а стрекот наслаждавшихся знойным днем кузнечиков, но ей казалось, как в детстве, что тикали именно «часики».

Плыло облако. Пушистое, белое с голубым отблеском лучей, оно, одинокое и заслоняющее собой лишь маленький нижний краешек солнца, вальяжно проходило мимо. Облако знало свое место, в отличие от застывшего среди «часиков» смешного угловатого богомола. Иной биолог мог бы сказать, что богомолам не место в этих лесах, что им здесь не по климату, но богомол обычно ползал здесь по-хозяйски, с высоко поднятой головой. Только сейчас он, как и все вокруг, остановился и, казалось, блаженно закрыл глаза, подставив голову изредка проглядывавшему сквозь иголки сосен солнцу.

Поезд прогудел где-то вдали, отчего малыш вскинул ручки, но Евдокия гудка не заметила. Она нюхала сладко пахнущую головку, слышала райские звуки леса, смотрела на эти приглушенные спасительной тенью краски. Теперь, после вчерашнего обыска, когда стало понятно, что ищут женщину с двумя детьми, а у нее уже трое, можно было на какое-то время перестать бежать.

Она мечтала, как они встретятся с Колеем, ведь он тоже бежал с мужиками, раньше нее – мужиков должны были отделить и вроде как расстрелять, как только он умудрился со своими плечами пролезть в окно вагона? Только вот не получилось встретиться там, где договорились, на следующей станции. Она сбилась с пути, потом роды, теперь здесь, сил пока нет, но к вечеру они пойдут, пойдут снова, она уговорит детей, и они встретятся с Николенькой, обязательно, а если не встретятся здесь, на Урале, – увидятся дома, домой, домой надо идти. И они встретились, правда, через три года. И звали его по документам уже Михаилом, а дома – Мишей, Михрей, и дом у него был теперь в другом месте, в пятистах километрах от прежнего. Бывший односельчанин Колея, ездивший на калым в Подмосковье, случайно встретил его на станции, где Колей работал кладовщиком, и передал Евдокии, где она может повидать мужа.

Евдокия пришла к нему, озябшая, январские морозы – дело нешуточное.

– Свои, не тронь. – Колей подошел к крыльцу, услыхав, как лает на нее Вольный.

Пес замолчал и сел, а затем убежал, виляя хвостом. Евдокия вздрогнула от звука родного голоса, но так и осталась стоять, не отрывая от лица потрескавшиеся от мороза руки.

Он протянул раскрытые ладони в ее сторону, чтобы согреть ее руки дыханием и теплом своих рук, но тут же убрал, сунул в карманы. Как живете? Она отняла ладони от глаз, будто только проснувшись, взяла авоську с лавки, достала письмо. Да вот, живем. От Шуры.

Евдокия взглянула на Колея – изменился или нет тот, кого она считала покойным, но ничего не было видно из-за пара, который шел от его и ее дыхания, из-за того, что у нее темнело в глазах, а затем и из-за спускавшихся на поселок голубых сумерек.

Жене Евдокию представили сестрой.

Уже позже, дома, Колей снял пальто и сапоги с не проронившей за полчаса ни слова Евдокии, надел на ноги шерстяные носки. Донес до спальни, там помог снять верхнее платье и уложил в кровать. Он знал по жене (по первой жене – вторая в этом время суетилась в чулане, готовилась подавать ужин), видел, даже не дотронувшись, что Евдокию лихорадит. Но он дотронулся – прикоснулся губами к ее лбу. Она тогда пожила у них неделю.

Они не по-сестрински встретились один лишь раз. Это мог бы быть их пятый, ах нет, пятым был Феденька, Феденька умер. Этот был бы шестой. Агафья настояла, что родить его – значит выдать Колея. «Не помнишь, как его искали, приходили, наставили наган на Шурку? Помереть хочешь со всей семьей».

Блеск холодного железа, мокрая от крови кровать, незнакомые сморщенные руки. Почему я не кричу, почему не сбежала, как только очнулась от очередного обморока? Кто виноват – я, он, Агафья, те, кто страшнее волков? Евдокия умерла вместе с неродившимся чадом, с ангелом, которого она так хотела. Она обожала целовать маленькие макушки! Через полгода Колей вернется – его уже никто не ищет, ни с наганами, ни без, спать станет на полу – нет, мамину кровать не могу занимать, а еще через полгода, в 1941-м, пропадет без вести на новой войне. Дети будут ждать его, ведь он все может, тятя – прошел Великую войну, сбежал из ссылки, да не дождутся. Без вести – не без вести, а человек пропал. И война тут ни при чем.

За старшую в семье теперь была Шурка. Она еще тогда, в десять лет, очень быстро повзрослела, когда всю зиму прожила в бане у тетки Марьки, пока бабка Агафья с Ташкой жили в бане у других родственников. А в 42-м она повзрослела необратимо, когда ценой своего тела купила послабление для Ташки, призванной на фронт.

– Просишь сестру не забирать? – спросил военком. – А ты красивая. Раздевайся.

Шурка до конца своих дней считала то, что произошло, большим грехом, замуж так и не вышла, хотя предложения были. Зато Ташку вместо фронта направили на шитье шинелей в соседнее село.

…Шурка шла через реку в лес, за земляникой. Ноги осторожно ступали по мосту, подкашивались. Она впервые с тех пор была тут. «Здесь они были тогда. Семеро, глаза блестели. А сейчас – никого, никого нет, только “часики” тикают». Шурка подняла глаза к небу. Ей виделось, как всегда, в каждом облаке, мамины волосы, на руках малыш. Как, как она могла? Шурке тоже хотелось семью, детей, но их у нее не будет, никогда, никогда.

Неожиданно для себя она села на то место, где тогда сидели волки. Обычно днем она не отдыхала ни минуты, некогда, по ягоды, сенокос, покормить младших, прополоть бы надо еще. Но какая-то сила не давала ей идти. Она смотрела на небо и знала, что, когда она умрет, что бы ни случилось, даже если она будет тысячу раз не права, Он возьмет ее за руку и скажет: «Девочка, тебе говорю, встань». Наверное, то же самое Он сказал и маме. И она перестала думать об этом «как».

«Часики» тикали, но время остановилось.

Арина Обух

Родилась в 1995 году в Санкт-Петербурге. Выпускница Художественно-промышленной академии имени А. Л. Штиглица. Член Союза российских писателей и Союза художников России. Лауреат Молодежной премии Правительства Санкт-Петербурга в области художественного творчества, премии журнала «Знамя», Международного конкурса «Волошинский сентябрь», Общероссийского конкурса «Молодые писатели России. XXI век» и др.

Автор книг: «Выгуливание молодого вина», «Дикий янтарь», «Муха имени Штиглица», «Следующая остановка – “Пионерская-стрит”».

Книги и рассказы переведены на испанский, турецкий, болгарский, словацкий и китайский языки. По произведениям автора поставлены спектакли на «Радио России». В 2021 году проза Арины Обух была включена в творческое задание на Всероссийской олимпиаде по литературе.

В раю ты найдешь меня на качелях

Публикуем рассказы из книги «Следующая остановка “Пионерская-стрит”», которая выходит в «Редакции Елены Шубиной».

1. Белое на белом

Белая тень от белого кувшина на белой стене.

Картина. Моранди написал. Исключил людей, а чувство оставил.

Вот за этим чувством она каждый вечер выходит из дома.

Дело в том, что она фонарщик.

Неофициальный, конечно. Самопровозглашенный.

Она стоит на пустой 4-й линии и смотрит, как зажигаются фонари. Как будто без нее они не зажгутся.

Она говорит, что это особенное состояние, когда фонари вспыхивают в сумерки, белые летние сумерки. То есть важен не банальный контраст ночи и света. А этот щемящий, двенадцатисекундный белый свет фонарей на белом небе.

Белое на белом. Тревожат нюансы.

Потом свет накаляется, становится желтым, это неинтересно.

Я иду ей навстречу. Она обещала показать место, где гуляет ветер. Точно знаю: если она потеряется, то ее надо искать там, где буря и непокой.

Выходим к реке. Точнее, к соединению двух рек – Смоленки и Малой Невы: посреди их встречи цветет заброшенный остров. В глубине острова прячется фабрика. На нас глядит дом – охра светлая.

Она говорит, что это домик Бабы-яги, которая раскаялась. Деревья стараются спрятать этот домик, но он все равно выглядывает: тихость и смирение.

А ветер ждет нас по адресу набережная Макарова, дом 11. Он бросается нас обнимать. Мы смеемся и, как чайки, отрываемся от земли.

– Я жива только потому, что ты меня смешишь. Ты и ветер, – говорит она.

Кружим над Васильевским островом. Потом ветер относит нас в родной двор. Она садится на качели и спрашивает:

– А знаешь, где ветер есть всегда?

– Где?

– На качелях.

Раскачивается, ее волосы бушуют на ветру.

– В раю ты найдешь меня на качелях, – говорит она. – Но как я тебя здесь оставлю? Кто даст тебе правильный совет? За всю жизнь никто никогда не смог дать мне правильный совет. Нет, советов было тысячи, но ни одного правильного.

– Просто у тебя не было тебя.

– Точно. Ты совершишь сто пятьдесят своих ошибок, но не совершишь двести моих.

– А ты куда собралась?! Оставайся! Поржем.

Ты смеешься.

2. Сон

– Значит, по вершине горы шла женщина. По самой вершине. Но главное…

– Остановись.

– Подожди, я главное хочу рассказать.

– Хорошо, но давай как-то короче.

– Женщина шла по самой вершине горы. Но главное: на ней была красивая одежда.

– Понятно, ты уехала, чтобы по телефону мне свои сны рассказывать.

– …На ней была красивая одежда. И я вот смотрю на нее и думаю: такая тебе бы пошла – штаны драп-дерюга, как твои из Парижа, пиджак шикарный, легкий такой, развевается, потому что ветер сильный – как ты любишь, и очки у нее очень хорошие, коричневые, хамелеоны, как у Шахназарова. И вот я бегу за ней – спросить, где она все это купила, чтобы тебе потом тоже купить. Бегу по этой горе, карабкаюсь, репетирую, что сказать… ты же знаешь, как я не люблю говорить с незнакомцами. В общем, я ее догоняю. И уже говорю: «Простите, а где вы купили…», а она оборачивается – и я вижу, что это ты! И такое облегчение!.. Такое счастье, что у тебя все это уже есть, что это ты!

– Кто? Извини, я прослушала.

– Ты!

– Я? Слушай, а ты, оказывается, меня любишь.

– И там ты сказала то же самое! Я тебе рассказала, что бежала за женщиной, чтобы спросить, где она купила эти красивые вещи, чтобы купить тебе точно такие же, а ты говоришь: «Ты слишком сильно любишь свою маму, так нельзя».

– И я была права, кстати. Но какой чудесный сон, а что, ты говоришь, на мне было надето?

– Штаны, как из Парижа, которые ты уже сносила.

– А еще?

– Ты что, действительно все прослушала?

– Ну ты же знаешь, я не люблю твои сны, они всегда такие длинные. Но этот сон мне понравился.

– И пиджак шикарный, и ветер, как ты любишь. И очки коричневые, роскошные! Как у Шахназарова.

– Вчера, кстати, снова его фильм показывали.

– Какой?

– «Исчезнувшая империя». И я опять не поняла, зачем он вырезал эту последнюю сцену. Может, ты у него спросишь? Напиши ему.

– Шахназарову?

– Ну да.

3. Письмо Карену Шахназарову

«Здравствуйте, Карен Георгиевич.

У меня нет Вашего адреса, но, мне кажется, мое письмо найдет адресата.

В первых строках своего письма я хочу сказать вам, что очень люблю Ваши фильмы. Особенно “День полнолуния”. Мне кажется, я живу в нем.

Но сейчас о другом: зачем вы вырезали последнюю сцену своего фильма? Странная история: режиссер, спустя пять лет после премьеры, выкидывает последнюю сцену – не просто “последнюю”, а главную, смысловую…

Выкинули. И подали как другой фильм, с другим названием. Два фильма получилось. Но неизвестно ведь, кто на какой фильм попадет. Человечество беззащитно перед банановой коркой случая. И я как-то нарвалась: смотрю, а это не тот фильм!..

Тот назывался “Исчезнувшая империя”, а порезанный – “Любовь в СССР”. Эффектно, конечно, но любви нет. Она тоже исчезла вместе с империей. Хотя казалось бы: всего четырех минут и пяти секунд не хватает, что тут такого? А вот.

Я много фильмов в этой жизни видела, много забыла. А эти четыре минуты помню. Могу по памяти пересказать. В кадре всего один актер, и все. Один человек. А главный герой – за кадром.

И волнует нас именно человек за кадром. И его голос: спокойный, ровный.

В общем, встретились два бывших друга. Случайно, в аэропорту. Главный герой не сразу узнает своего товарища юности.

– Неужели я так изменился? Или, я подумал, ты не хочешь узнавать меня?

Дружба их жила в СССР, там же она и почила. Что между ними произошло – нам известно: главный герой любил девушку, но женился на ней его друг. Предательство, после которого жизнь не кончается, но меняет маршрут.

А маршрут главного героя пролегал через время и пространство к древнему городу Хорезму – городу Ветров – исчезнувшей империи. И пока он шел, исчезла еще одна империя, исчезли друзья, близкие, родные. И ничего уже не исправить. Судьбы сложились.

И вот спустя десятилетия двое ведут как бы будничный разговор: как ты? а ты?..

– Сейчас живу в Финляндии… дочка учится, я второй раз женился. С Людмилой-то мы всего год прожили. Ну а ты как?.. Ты не держишь на меня зла?

– Да нет, не держу.

Карен Георгиевич, прошло уже несколько лет, а меня до сих по волнует эта встреча. И ее пропажа… Вы обрекли посмотревших “Исчезнувшую империю” пересказывать ее всем, кто посмотрел только “Любовь в СССР”. Видите, на всякий случай я ее и вам пересказала.

В одном из интервью вы говорите, что новая “версия делалась прежде всего как вариант для телевидения”, что “продали ее на хороший канал”.

И убили свой прекрасный фильм.

Карен Георгиевич! Простите!.. Я пишу вам из сна. Слава богу, письма отсюда редко находят своего адресата.

Но, если вдруг мое письмо все-таки придет к вам… в таком случае… я хотела бы его переписать. Но, боюсь, не успеть: сон вот-вот закончится. У меня, знаете, хрупкий сон. Все очень хрупко. Наяву форточка какая-нибудь хлопнет – и все рассыплется…»

Близ набережной Карповки

Он толком о себе ничего не знает.

Никто ничего ему не объяснил.

Конечно, что-то он слышал, но люди все больше между собой общались. А ему дарили цветы, обнимали, гладили, повязывали шарф. Садились рядом, молчали.

Повод для встреч был всегда печальный.

Горе собирает всех вместе, но кого-то вечно не хватает.

Вот плакучую иву посадили. Ива плачет над землей. Ива и горе растут.

…Никто, никто не рассказал ему все по порядку. Оно и понятно: кто же в здравом уме будет что-то рассказывать скульптуре? Так иногда поступают художники, но автор скульптуры умер. Оставил эскиз, а по эскизу уже другие руки воссоздали образ.

Теперь образ сидит на скамейке близ набережной Карповки. Глаза его закрыты. Печальный ангел.

Уже четвертый месяц он живет на скамейке. И все в его жизни происходит в первый раз: первая весна, первое лето…

С каждым днем у него появляется все больше новых знакомых. По большой части это, конечно, врачи – за его крыльями находится Первый мединститут.

Вот и сейчас к нему подсела женщина: на ней белый халат, прямо в тон к только что наступившей июльской ночи. Ее обнял платок: такая сетка из фиолетовых шерстяных нитей – можно корюшку ловить, а можно – на плечи. Она не петербурженка – ленинградка. Курит. Сигарета заканчивается, она берет следующую, никуда не спешит.

Вдруг на скамейку присели еще двое. С их слов ангел понял, что он красив и похож на Пушкина. Девушка провела рукой по его медным кудрям.

– Ты представляешь, это такая странная история…

И «Печальный ангел» впервые начинает понимать собственную печаль…

Жили на свете две красивые женщины: мать и дочь.

И встретили они двух красивых братьев.

И было в этот день сыграно две свадьбы.

И стали они жить так, как принято только в сказке: счастливо.

Но потом в город пришла Смерть.

Жители прятались, скрывались в своих домах, не выходили на улицу. Но она все равно их находила. Недобрые вести плыли по белу свету: умер, умерла, умерли. Смерть вошла в привычку.

Иногда Смерть жила в человеке подолгу, но потом покидала его, словно бы ей вдруг становилось скучно.

И вот однажды она поселилась в старшем брате. Ухаживал за ним младший. Женщин берегли. И смерть отступила: стала ходить по комнатам, смотрела в окна. Ей открыли дверь, сказав:

– Уходи.

Она взяла под руку старшего брата и ушла. А через несколько дней вернулась в одиночестве. И обняла всех скорбящих.

…Всем снится этот сон, когда пытаешься закричать, а крика нет. Освободившись от объятий Смерти, мать и дочь увидели, что исчез и младший брат. В доме остались только вдовы.

Повсюду уже твердили, что изобретено противоядие. Противоядие есть, а братьев – нет. От младшего осталась мастерская, в которой жили ангелы. И один из них поселился близ набережной Карповки.

Горожане полюбили его, он утопал в цветах. Но раздавались и другие голоса: «Это не ангел! Это урод! Он портит вид набережной!..»

Злые слова были громкими, но еще громче был выстрел. Вдову художника звали Мария. Все газеты написали, что она «добровольно ушла из жизни».

Такая петербургская история…

Мария Ныркова

Писательница, автор романа «Залив Терпения» (2023). Финалистка топ-100 The Blueprint, резидентка Дома творчества «Переделкино».

Рамплин

…И жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла.

А. П. Чехов. Студент

Она возвращалась домой, когда над полями уже начал подниматься туман. Стояла середина августа, и после тяжелой жары к вечеру резко холодало. Ее загорелые ноги кусали комары и мошка. Вообще, странное лето. Она била по икрам, приплясывая от раздражения, и маленькие капельки крови разлетались по коже вокруг раздавленного комариного тельца.

Проходя сквозь поле мимо доломитового карьера, церкви и кладбища, она все оборачивалась, чтобы проверить, не идет ли кто за ней. Но там никого не было, разве что туман, все гуще и гуще над душистыми травами и кучами строительного мусора, и ей думалось, что если на нее все же смотрят, ну, например, с того конца поля, то ее уже почти не видно, и только рыжая голова, как незажженная спичка, проваливается во влажный серый коробок вечера.

Ей хотелось пройтись одной. Сейчас казалось, что если Лев возьмется ее провожать, его присутствие осядет чем-то назойливым, комариным. Вместо того чтобы смотреть на свечение простора и замечать, как на щеках выпадает роса, придется задирать голову и рассматривать его подбородок, кадык, шею. Слушать его вместо птиц. Ей одновременно хотелось этого и не хотелось. И еще она думала о сырниках, которые бабушка всегда готовит к ужину вместо завтрака. Они получаются у нее мягкими, как сахарная вата, и тоже тают во рту. И она ужасно голодная, посыпет их, чуть подгоревшие кругляшки из теста, сахаром, и будет жевать, пока бабушка, всегда под вечер немного суетливая, будет бегать по тесной кухоньке, почти все место в которой занято русской печью, и что-то смахивать, подогревать, доставать и убирать. Из большой комнаты будет доноситься телевизор. Старая антенна ловит всего два канала – Первый и ТВЦ. А по ТВЦ вечером показывают детективы. Она смотрит их с дедушкой, и они соревнуются в угадывании убийцы. Она и сегодня будет смотреть молча и ничего никому не скажет.

Лев живет на одном конце села, а она – на другом. Поэтому от озера ему быстрее через пролесок, а ей – через поле. Там, когда они остались одни, а солнце уже опустилось за деревья, Катя, улыбаясь, сказала, что хочет прогуляться одна. Ему еще больше захотелось что-то сделать, но что – непонятно. Поэтому он ее ущипнул за ногу. Она вскрикнула, рассмеялась, потерла ляжку и убежала, закинув за спину полотенце.

Ей как будто нравилось, что он щипается, просто потому, что его прикосновение всегда оказывалось скорее приятным, а вот после расплывались синяки, и ноги потягивало, словно они не на своем месте. Она долго ворочалась в кровати, замечая, как боль, растекаясь, переходит от одного пятна к другому. Ей представлялось, что в каждом синяке – маленькая энергетическая сущность. Они посылают друг другу сигналы и разрастаются в целую сеть боли, захватывающую ее организм, как паразит пожирает кусты, оплетая их тонкой белой вязью.

Весь день она провела на озере с подругами. На пятерых одно полотенце и бутылка теплой колы. Полотенце постелили на утоптанную траву и уселись на него краешками бедер, чтобы всем хватило места. Место, где расположились девочки, считалось укромным. Это озеро было дальше всего от деревни, берега его поросли высокими травами, которые ветер вытягивал по земле. Как влажные косы дев, они завивались в полумесяцы, сытые и святые. Путь к озеру пролегал по песчаным тропинкам сквозь негустые сосновые боры, высокое невытоптанное поле, а затем по краешку глубокого карьера, заросшего лесом, от земляных стен которого постоянно откалывались куски, уволакивая за собой сосны, кусты, сигаретные окурки и осколки бутылок. Катя помнила, что лет десять назад, когда они с отцом приходили сюда гулять, он, посадив ее на плечи и крепко сжав хрупкие коленки ладонями, показывал слетевшую в карьер после бандитских разборок «Волгу». Она расщепилась, как атом, вместе с тем, кто сидел внутри нее. Катя так живо представила себе это падение, эту смерть незнакомца, что с годами уверилась, что видела ее на самом деле. Сейчас «Волги» уже не стало. Она растворилась во рту леса.

И озеро утопало в молодости, прорастая из темного торфа. Сегодня был такой день, когда всем, как думалось Кате, казалось, что скоро и неизбежно закончится что-то очень важное. Ну или не закончится, а только начнет закачиваться. И все об этом молчат – это Катя прекрасно понимала, – потому что если сказать, то все случится быстрее, все поторопится – время, солнце, конец света, мамин крик, мало ли что еще. Вслух нельзя, можно только внутри.

Недавно пацаны соорудили трамплин. Срубили большую крепкую сосну, общипали, пошкурили и сверху прибили длинную фанеру, а пустой конец вкопали в берег. Это был трамплин по памяти. Лет десять назад здесь уже был один такой, но развалился. Наконец девочки пришли его опробовать, и Катя знала, что ей прыгать первой, как самой крутой и смелой. Теперь они сидели на полотенце в нерешительности, сплетаясь тонкими голосами в звук августовского дня. Крупнолицая скучающая Лена общипывала верхушки замятых полотенцем травинок, а Саша, подстриженная, как воробей, рассказывала, что вчера у них куры разбежались по участку и они с бабушкой загоняли их обратно. Саша ненавидела кур, но ее заставляли за ними ухаживать.

– Нет, я просто не могу их видеть, особенно петуха, – возмущалась она, механически взбалтывая бутылку колы.

– Да уже всех твои куры задолбали, и бутылку не тряси, че ты трясешь. – Ира выхватила бутылку и спрятала за спину.

– Да перестань! – Саша приподнялась и вытянула обе руки, чтобы перехватить колу, но потеряла равновесие и грохнулась на Иру, а та на Лену, и все они покатились по полотенцу, царапаясь и хохоча.

Саша стаскивала с Иры футболку, чтобы та наконец отвлеклась от бутылки, – борьба превращалась уже в дело принципа.

– Фу, ты потная! – закричал кто-то.

– Ты тоже, боже блин!

– Да купаться надо, душно!

Все стали раздеваться, и Катя стянула с себя топик и скинула резиновые тапочки.

– Я первая с трамплина, – бросила она девочкам-цыплятам, копошащимся на полотенце.

– Да кто бы сомневался… – донеслось из клубка.

Много силы было в Кате, много жизни. И ей хотелось всю эту силу свернуть в огромное полотно, прикрепить на длиннющую палку флагом и всегда нести его перед собой. А это значило – первой (и единственной) вскарабкиваться на сосну над обрывом по почти гладкому стволу; когда танцуешь, не думать о том, как выглядишь, а только как можно сильнее задирать руки и ноги, да так, чтобы ногу научиться заводить за голову, а руки сплетать в колосок; батон съедать по дороге домой из магазина, смахивать крошки с губ тыльной стороной ладони и улыбаться зубами, когда на тебя замахиваются половником. Еще это значило всегда чувствовать себя чуть старше и умнее других, чуть лучше, чуть сильнее, чуть превосходнее. Катя любила это превосходство, любила победу в несуществующем соревновании, неважно, из пня пьедестал, из золота или из пластика. Теперь она ставила ногу на линию, где дерево-трамплин уходило в землю, и чувствовала, как между пальцами проскальзывают крохотные глиняные камушки. Было страшно споткнуться, и сложно держать равновесие от волнения, но она шла. Дерево казалось таким длинным. Сначала под ним была земля, затем начался склон, и вот уже темная вода, а в ней – пятна кувшинок. Но потом исчезают и кувшинки, и вот под фанерой трамплина только темная торфяная вода. Кате хочется ее выпить. Или слиться с ней. Или танцевать в ней. Кате хочется относиться к этой воде как к сестре. Она приседает, сначала легонько, чтобы передать дереву своей силы, потом резче. Сзади визжат девчонки, хохочут и подбадривают: «Давай, Катю-ю-юха-а-а-а!» Она подпрыгивает и летит, как гласные ее имени, в воду через небо, ноги, калейдоскоп деревьев, танец водорослей, успевая схватиться за ветер из неведомой стороны. В детстве Катя ныряла как можно глубже, силясь нащупать на дне источники ледяных потоков, щекочущих ноги и живот. С каждой попыткой все меньше она верила в дно и все больше – в бесконечную глубину. Хорошо, не нужно дна, дай только вечно чувствовать себя рыбой в тебе. И оно давало.

Теперь Кате больше не нужно было глубины. Она рухнула в воду, ударившись животом и подбородком, но с открытыми глазами, чтобы видеть, как толпы лимонных от солнца пузырьков взметнутся вверх, играя с ней в догонялки. Смешав ледяную воду и согревшуюся, она вынырнула и вдохнула с визгом: «Кла-а-а-а-а-а-а-ас-с-с!»

И осмелевшие девочки побежали, царапая ноги о корешки, прыгать. Только и видно было, как сверкает битая на куски вода. Кто-то уплывал из-под трамплина в кувшинки и путался в них, демонстрируя свое бесстрашие, кто-то распластывался на берегу под водой, как делают крокодилы, глаза вверх, а руки крепко вцепились в парочку озерных мидий, превратившихся почти в камень. Катя подплыла сзади к Саше, которая барахталась среди водорослей, и мазнула ее под водой по ноге, и та – в истерике, рывками брызнула к берегу, забыв свою смелость. Лена с Ирой легли на берег животом, набрали в рот воды и плевались, звонко, как два фонтана или два кита. Катя схватила Иру за пятку и подтянула к себе.

– Давай, забирайся на спину, я тебя поподкидываю!

Ира вскарабкалась Кате на спину, пытаясь удержаться в полуневесомой позе, и ждала, пока та, на счет неведомого никому на земле «три», выпрыгнет из-под воды, выталкивая Иру высоко в воздух. И еще раз. И еще.

Подустав, Катя попятилась в глубину. «Я сплаваю»», – крикнула она всем и оттолкнулась ногами от песка, разводя руками воду. Что-то ее встревожило. Ей казалось, это неведомое что-то должно измениться.

Кате нравилось в этом озере то, что с берега оно казалось очень большим, а на деле пересечь его можно было минут за пять. Противоположный берег зарос ряской и кувшинками, их густая полоса была для Кати границей заплыва. Она плыла немного как лягушка, потом как собачка и пару гребков брассом, проверить, как вытянутся и напрягутся все мышцы. Сзади подруги бились о воду и плескались, их голоса терялись меж соснами, а она смотрела только вперед. В рот полезла ряска, и она развернулась, глубоко нырнув. Солнце теперь светило ей в лицо, и зеленые кусочки подводных трав налипли на ресницы, от этого было ничего не видно. Она глубоко задышала, гребла все быстрее, подныривая, чтобы омыть лицо. Но сердце уже забилось тяжелым стуком испуга, воздуха перестало хватать. Ледяные потоки перепутались в ногах и тянули ее вниз, как гимнастические ленты. Захлебываясь, она торопилась, уходила под воду и торопилась еще больше. «Справиться с паникой, папа говорил, справиться с паникой», – повторяла она про себя. Одна нога пропала, как будто ее никогда и не было, и вторая билась об упругую воду, почти уже обессилев. «Неужели никто не видит, что я тону», – подумалось ей сначала, а потом она усилием воли, каким-то неимоверным усилием, стоившим ей детства, вернула себе власть над второй ногой. Плавно и решительно она поплыла к берегу и, жмурясь, разглядела знакомый высокий силуэт, а вокруг него как бы много фей, прыгающих, смеющихся, забывших обо всем.

Катя нащупала ступнями песок, встала и умылась. Все еще почти ничего не различая, она стала выходить из воды, царапаясь о камни, но принимая эти раны без сопротивления, или не находя сил сопротивляться. «Ой, Катя… – послышалось с берега, – а тут к тебе гости». «Ага, Лев, смотри, она вот плавала у нас… пловчиха».

Лева был наголо бритый мальчик лет четырнадцати, из местных. Мать его работала в колонии для рецидивисток на окраине поселка, а отец плотничал. Они не были ни нищими, ни счастливыми, скорее просто работящими, и по выходным бухали. Лева, а с ним его братья и товарищи бездельничали, катались на велосипедах, вскрывали заброшенные избушки, пару раз дрались друг с другом, но в остальном жили спокойно и летом ходили к приезжим играть в приставку или в компьютер, это им очень нравилось. Еще пару лет назад Лева заприметил девочку, из летних, с гривой, и сразу ее себе присвоил. Он, значит, лев, а она – львица. Она и вела себя соответствующе. И даже сейчас он видел, что она наступает на острые подводные камешки, а голова поднята, как у скульптуры царя Ивана Грозного. В прошлом году всю зиму он о ней думал и даже пару раз позвонил ей по домашнему телефону, но не решил, о чем говорить, поэтому все больше гордо молчал в трубку. Она как будто не понимала, что нравится ему, что его намерения очевидны и неизменны и что деваться ей некуда. «Дурочку строит» – так он это называл. Сейчас она поднималась и глядела исподлобья. В этом было даже что-то от презрения. Но он стоял неподвижно, руки засунул в карманы спортивок, чтобы лишний раз не дернуться, и тоже на нее презрительно смотрел, хотя и чувствовал какой-то тоскливый восторг.

– Ну что, Катюха, как искупалась? – спросил кто-то из девочек.

Катя попыталась ответить, но в горле у нее стояла вода. Она кивнула, показала «класс» и отвернулась.

– А к тебе вот Лев пришел. – Девочки поглядывали то в одну сторону, то в другую.

Они знали, что Катя обычно ведет себя так по-взрослому, когда приходят мальчики: улыбается им, строит глазки, иногда даже жмет пацанам руку. Больше никто из девчонок на это не решался, да им никто и не протягивал рук. А теперь она была такая странная, скукожилась, как испуганная жаба, куталась в руки, терла икру левой ноги ступней, а потом совсем убежала в кусты. Лев пошел за ней, а она только буркнула что-то и махнула рукой, мол, иди отсюда.

– Че за драма у них? – Один из пацанов подошел к девичьей кучке.

– Не знаю, не знаю, не знаю… – ответили ему хором.

Все были напряжены. Здесь, в маленькой общине, чужие разлады касались каждого. Ира попыталась отвлечься, поблагодарила мальчиков за трамплин, мол, прыгать с него очень весело, и правильно, что они выбрали ствол подлиннее, ноги даже не касаются подводного песка, когда ныряешь с разбегу. Все друг другу покивали, но головы постоянно дергались, оборачивались к кустам, где пряталась Катя. Такое поведение было неподобающим – становилось неловко, любопытно и боязно. Нарушалась коллективная безмятежность.

Кате казалось, что она сейчас развалится. Легкие и горло жгло, ноги не держали, их колотило крупной частой дрожью. Она пыталась стоять, но, спрятавшись за кустами, рухнула прямо на колкий ельник. Стараясь бесшумно выплюнуть воду, засевшую где-то глубоко внутри, она стала давить себе на грудь и превратилась в тихий лесной фонтан, из таких, который видела в Петергофе, когда однажды ездила туда с родителями. Ей не хотелось признаваться, что она, такая гордая и сильная, может на ровном месте утонуть в озере. Бульк – и не было. А главное, никто не заметит. Девочки хватятся, только когда Лева не дождется и уйдет обратно в село. Они станут искать ее и, может быть, даже подумают, что она вылезла на том берегу, залезла на сосну и сидит, осматривает владения – ее озеро, ее карьер, ее поле. Они покричат, она не откликнется. Тогда-то они запаникуют, а Катя – Катю уже будут объедать рыбы. Ее волосы-водоросли никогда не высохнут, наполнятся теменью воды, и все у нее внутри прогоркнет, впитав озерный торф. Катя уже совсем перестанет быть Катей, когда ее хватятся.

Ей так хотелось домой. Рассказать обо всем бабушке, получить подзатыльник за то, что позволила себе утонуть, спрятаться под столом, где у нее домик – свой собственный, еще с детства. Начать читать самую глупую детскую книжку, хоть «Мойдодыра», но чтобы это было знакомо. Но как же она уйдет? Она не может просто взять и уйти. Вдруг они догадаются…

Лев стоял чуть поодаль и закрывал собой ее мраморную фигуру. Он понимал, что с Катей что-то случилось, и это секрет. Никогда еще эта яркогубая девочка не выглядела так жалко. Она напоминала мальчику его полумертвую тетку, давно не встававшую с постели. Мать ухаживала за ней, меняла подгузники, купала в ванне и часто заставляла Леву помогать. Тот сначала боялся, потом брезговал, а теперь стал ненавидеть все несовершенное, недостаточно сильное. Он сравнивал тела с лопнувшими футбольными мячами или прохудившимися бочками. Залатать можно, но на черта оно нужно, если можно достать новый и не париться. Но Катю не хотелось выкидывать. Теперь она ему принадлежала. Внутри у него не родилось никакого коварства. Он только улыбнулся и подумал: «Наконец-то».

Когда Катя очнулась, он поднял ее, вывел на берег и усадил на полотенце.

– Она устала просто, – сказал он и приобнял ее. – Долго плавала, да?

Катя теперь еще больше, чем прежде, ощущала, что тонет и что нужно выбираться. Семь пар любопытных глаз, ничего никогда не прощающих, рыскали по ней, ища объяснений. Как Лев щипал ее, словно откусывая от тела крохотные кусочки, так они смотрели, будто им разрешалось думать, как приготовить Катю, в чем ее замариновать, как скрутить ей руки и ноги, чтобы она уместилась на противень. Она отряхнулась и сказала, снова гордячески поднимая голову:

– Да все нормально, ребят, расслабьтесь. Хотела вас подразнить.

Этого объяснения всем хватило. Девочки снова побежали прыгать с трамплина, уволокли за собой пацанов, и даже Лев пошел купаться, а Катя осталась одна, стараясь сделать вид, что ничего не произошло. Но, сидя боком к воде, ощипывая махровый край полотенца, она чувствовала на себе частый ребристый взгляд. Лев посматривал. Он за ней следил. Поймав один из таких взглядов, Катя попыталась дать ему отпор, но от ее надменности ничего не осталось. Стакан по имени Катя был полон озерной воды и стыдливого страха.

Когда стало холодать, они засобирались. Кате обычно нравилось, что здесь они, как животные в дикой природе, обращают внимание на малейшие изменения погоды, отмечают, что полетел комар или мошка, и знают, откуда и куда дует ветер, но сейчас она не замечала, что с востока нагнало быстрых облаков, неостановимых в своей плавной поступи. Облака то закрывали солнце, то вновь обнажали его тяжелое золотое яблоко, и оттого маленькие чуткие тела то ежились и покрывались мурашками, то задыхались и потели. Горка резиновых тапок быстро уменьшалась, загорелые руки растаскивали из кучи майки и футболки – все проголодались, устали и спешили домой. Катя и Лев замыкали шествие. Она с полотенцем через плечо, а он все так же держа руки в карманах штанов. Когда они сильно отстали от группы, он вынул правую и ущипнул девочку за бок. Катя поморщилась, улыбнулась и ускорила шаг.

На развилке они расстались. Хоть Лев и настаивал, что Кате нужен проводник, она состроила смешную рожицу, напустила на себя веселья и убежала, как уходит из-под ладони невесомый мотылек. Ее загорелые ноги кусали комары и мошка. Она била по икрам, приплясывая от раздражения, и маленькие капельки крови разлетались по коже вокруг раздавленного комариного тельца. Постоянно оборачиваясь, она наконец уверилась, что осталась одна, и свернула на узкую еле видимую тропинку, ведущую вдоль карьера. Сегодня что-то случилось. Она так и не поняла что. Ей не очень-то хотелось разбираться. Она смотрела вниз. Там, в глубине гигантской ямы, тянущейся до самого горизонта, сейчас рос лес и гибли люди, а раньше лежал океан. Белая доломитовая дорога пробегала по дну карьера, как старая серебристая гадюка. Катя любила представлять, что мир обращается в свое доисторическое состояние – то есть до истории ее матери, ее матери и ее матери – всех, кого она застала в живых. Прежде них все казалось ей не бывшим, словно еще сто лет назад океан был здесь, а из-под него торчали кончики елей и сосен, и плавала кораблем та самая разбитая вдребезги «Волга». Так она шла и спотыкалась, рискуя свалиться с этой искусственно выдолбленной стены океанического минерала, кристаллизовавшегося тысячелетиями, и отдать ушедшему океану и комарам свою алую кровь. Ей ни о чем не думалось. Она впилась глазами в тропинку и балансировала на ней в скользких шлепках, спеша домой и одновременно не спеша. Что она теперь будет делать? Что она теперь им всем скажет?

Катя не свалилась. Когда она дошла до кладбища, уже спустились сумерки, и могильные камни пошевеливались в такт вечернему колокольному звону, одновременно баюкающему и тревожному. Она задержалась на долю секунды у старой облупившейся оградки, а потом припустила домой.

– Катюша, наконец-то! Уже сырники вон готовы, остывать начнут! – Ладони бабушки были облеплены тестом, и она пыталась смыть его, одной рукой удерживая язычок ручного умывальника в сенях.

Вода звенела в жестяном сосуде, трещала незакрытая еще печка, бухтел очередной детектив по ТВЦ, и, совсем уже утихая, трещало масло на сковороде.

– Сейчас, Катюш, я тесто вот отмою, и помой ручки-то перед едой. А то уж накупались там, наверное, сегодня, устала ты, голодная вся, чумазая…

Бабушка все говорила и говорила, как колокол церкви, чуть тревожно, но убаюкивающе. Катя, опавшая от усталости, быстро все съела и проскользнула в маленькую комнату с одной кроватью да книжной полкой. «Наконец-то дома», – думала она, поглубже зарываясь в постельное белье, не скидывая покрывала, не расправляя пододеяльника, не снимая одежды. Как-то странно, не от холода колотилось тело. Наволочка пахла Катиными волосами, она нюхала ее и, свернувшись в бутончик, обнимала свои плечи, монотонно их поглаживая. Вот уже она стала засыпать, за окном стало совсем темно, и тихо, не слышно почти для себя самой, Катя подумала: «Хорошо… ничего… не изменилось…»

Евгений Кремчуков

Родился в Смоленске, сейчас живет и работает в Чебоксарах. Поэт, прозаик, эссеист. Автор книги стихотворений «Облако всех», романов «Деление на ночь» (2019, в соавторстве) и «Волшебный хор» (2023), повестей. Дважды становился финалистом национальной литературной премии «Большая книга» (2020, 2023).

Волхвов палимпсест

(Великий Новгород в июне двадцать четвертого года)

Эссе написано в творческой командировке, организованной Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Использованные листы писчей бумаги за дальнейшей ненадобностью наш современник походя отправляет в корзину, в шредер или в макулатуру. В лучшем случае – если его записи или распечатки были односторонними – в стопку черновиков; дни их, впрочем, столь же коротки. Усмотреть ли в таком обесценивании материала, способного сохранить сегодняшнее письменное слово, обесценивание и самого этого слова – тут уж каждому решать для себя. Точно известно, однако, что в глубокие времена, когда иное слово слыло прозрачным золотом, когда живым, текучим мысленным серебром струилось оно между людьми из столетия в столетие, пергамент для рукописи был так дорог и редок, что зачастую его использовали многократно – стирая, соскабливая прежний текст и записывая поверх него новый. Замечательно, впрочем, то, что единожды писанное уже никогда, оказывается, невозможно затереть полностью, и потому подобные древние манускрипты, получившие название палимпсеста – да и фрески, надо сказать, и иконы, – сохраняют в себе несколько доступных пытливому взгляду слоев. В случайный и чудесный миг слои эти могут однажды сойтись в совпавшем впечатлении – как на фотоснимке с двойной экспозицией, навсегда совмещающем разные места и разное время в одном кадре на пленке.

Осознавая то или нет, писатель всегда собирает мир. Неудивительно, если некоторые слова и фразы этого совершающегося мира (еще не став собственно словом и фразой) или даже иные страницы его (еще не отпечатавшись собственно в страницы), едва взаимно коснувшись, вдруг являют свою близость. Да, пусть само неодушевленное мироздание и не знает сближений или совпадений, но, обнаруживая себя очеловеченным и осознанным, оно уже не может избежать таинственных связей, стяжения на живую нитку, сопряжения.

Вместе со своими прекрасными спутниками я вышел из московского поезда на вокзальный перрон Великого Новгорода в начале седьмого утра четырнадцатого июня двадцать четвертого года. В ту минуту я глубоко вдохнул новгородского воздуха – впервые в жизни. Не показался ли мне уже тогда бодрящий и вместе с тем умиротворяющий его состав смутно знакомым? Написав да, я бы, пожалуй, слукавил. Однако уже часа через полтора, по заселении в местный «Интурист» приняв душ и позавтракав, а затем выбравшись осмотреть ближайшие окрестности, я исподволь понял, что знаком с Новгородом, с этим новым для меня городом, с детства – потому, что он брат родному моему Смоленску. Стало быть, и мне он отцов брат – стрый. И сквозь слой здешней жизни первых недель лета двадцать четвертого, как на солнечном палимпсесте кудесников волхвов – невозможном наяву, но исполняющемся в моем воображении, – проступили те давние, полустершиеся улицы, дворики, скверы и башни крепостной стены, записи моего детства и юности моей. Совпадая – о, да – со-впа-да-я. Я эфемерно покружил неподалеку от гостиницы у шестисотлетней церкви Петра и Павла в Кожевниках, стоявшей в тот день без креста на куполе, и направился к центру, собирая окрест – как медоноска собирает легчайшую пыльцу – налет времени, тишины и светлой провинциальной запущенности новгородских улочек и дворов – не той ли, если вглядеться, епифаниевой простоты без пестроты.

В Детинце у стен Святой Софии меня ждала стайка юрких воробьев, той же самой бессмертной крылатой малышни, что тысячелетие назад встречала здесь вместе с местным людом прежнего и любимого новгородцами князя Ярослава Мудрого. Под его умелым водительством храбрые новгородские дружины три десятка лет тому не раз сражались со Святополком Окаянным; теперь же Ярослав пожаловал от далекого своего златого киевского престола вместе с женой, великой княгиней Ингигердой, чтобы навестить старшего сына Владимира и почтить великокняжеским присутствием закладку храма великого – прославленного будущими прошедшими веками собора в честь Премудрости Божией. Сейчас останки матери – княгини Ингигерды, в православном крещении Ирины, в иночестве Анны, – и ее сына – святого благоверного князя Владимира Ярославича – погребены в Софии Новгородской, у стен которой я и стою рядом с ними живыми через без малого тысячу лет, с улыбкой глядя на потешно беспокойную пернатую братию, мельтешащую в теньке у наших ног. Да, ровно здесь стою я не зрителем, но участником, ведь каждым этим присным воробушком совмещаемся рядом и мы – внутри совпавших слоев live photo, живой фотографии на моем iPhone, внутри живой летописной миниатюры.

* * *

Нынешним летом новгородский книжный фестиваль, на который мы приехали с моими спутниками, решено было впервые провести на воздухе. У большой сцены, у книжных рядов и палаток-лекториев на Софийской площади, ведущей историю свою от славных времен матушки Екатерины, после полудня стали собираться первые читатели – а следом за ними пришли грузные тучи. Сиверко вмиг согнал очарование июньского дня. Зарядил беспросветный дождь, крепко похолодало. К половине седьмого вечера, когда за Сальниковым, Визелем, Кочергиным, наступил и мой час рассказывать о своих книгах, было уже, пожалуй, время для стихов, а не для долгого, размеренного разговора о прозе: сырой и пронизывающий ветер выдувал из немногих оставшихся последнюю стойкость. Однако я читал и, поднимая между строфами продрогший взгляд, неизменно встречался глазами с искренним участием тех, чьи пращуры, ныне ставшие прахом и воздухом, писали когда-то здесь свои берестяные грамотки. Слово – вот что хоть недолго согревало нас в этот промозглый вечер, вот что укрепило и, кажется, удержало нас вместе. Слово, какое дольше времени и прочней непогоды.

* * *

Случается иногда в жизни, раз-другой в году, такое особенно прекрасное летнее утро. Бывает, ты оказываешься в нем и в зимние месяцы, осенью либо весной – а все же летняя, тонкокрылая, прозрачная душа его и тогда исполнена июньской нежности или теплого света августа. Тихо, свежесть льется в комнату из-за окна, солнечная полоса колышет занавеску, о, как воздух глубок, если вдохнуть, ты не спешишь, покой и воля по обе стороны взгляда, но если всмотреться, предвечен танец пылинок Тита Лукреция Кара, и жизнь – минута, малая долька, частица часа земного, но эта минута твоя еще не минула, улыбается сердце.

Такое утро обычно бывает дома. Но разве и новгородский «Интурист», где мы жили, не стоял ровнехонько у меня дома – в далеком Смоленске детства и юности? Я залил кипятком из кулера в коридоре двойной растворимый кофе, размешал его, подул на дымок над стаканом три раза, как в сказке, сделал осторожный глоток, и мне захотелось танцевать. Я, собственно, и кружил целых два дня от того утра; солнечный пешеходный Новгород июня двадцать четвертого года – какого, тут внутри не разобрать, столетия? – стал моим танцем, рисунком, песней, рукописью моей. Время несло меня по пустынной набережной Волхова, по многолюдному Горбатому мосту на Торговую сторону; быстрым шагом, приподнимаясь, как в отроческих снах, над землей, спешил я за легконогой, бессмертной юностью мира, завидным виденьем манящей меня по Ильине улице к церкви Спаса Преображения, росписи которой Феофан Грек окончил в день моего рождения ровно шестью веками ранее его; и в сиреневый сад, и вновь на – уже неизменно солнечную – Софийскую площадь, и к заброшенным храмам Воскресенской слободы. Веселое крымское вино под стенами новгородского Кремля обращалось водою живою в таинственно неосушавшихся и оттого казавшихся бездонными бокалах. И всеми дорогами моими до самого прощания я нес в сердце нечаянное слово. Оно негромко сказалось, когда мы стояли рядом с молодым музейным смотрителем в шаге от единственных на белом свете уцелевших Феофановых фресок, чьи святые краски и лики проступали к нам со стен – нет, сквозь стены! – сквозь огонь и дым войн, опаливших землю вокруг, ненависть и вражду, тление и распад: «Это ли не чудо. Бог спас, и люди сохранили».

Смотритель, неуловимо похожий на моего отца в молодости, похожий на отца, каким я знал его до своего рождения, решил, что я спрашиваю у него. Конечно, он привык слышать вопросы. «Да», – так же тихо, не нарушая подсвеченного лампами покоя, ответил он.

Да.

Лицом к лицу

Антон Секисов, Алексей Конаков

АНТОН СЕКИСОВ

Родился в Москве, окончил Московский государственный университет печати имени Ивана Федорова. Литератор, редактор, автор книг «Зоны отдыха», «Комната Вагинова», «Бог тревоги». Публиковался в литературных журналах «Октябрь», «Новый мир», «Дружба народов» и других.

АЛЕКСЕЙ КОНАКОВ

Алексей Конаков: «Мне хочется написать книгу, посвященную супам»

Алексей Конаков известен как исследователь позднесоветской культуры, автор книг «Вторая вненаходимая: очерки неофициальной литературы СССР», «Убывающий мир: история “невероятного” в позднем СССР» и других. Недавно у Алексея вышел роман «Табия тридцать два», в котором он изображает Россию будущего. В этой России отменена русская литература, и ее заменили шахматы. Вместо стихов Пушкина и Лермонтова школьники учат партии Карпова, Спасского и Ботвинника. Сам Конаков называет этот роман «филологическим экспериментом, рядящимся в одежды полудетективного и полуфантастического романа». Мы поговорили с писателем и исследователем об этой книге, новых литературных формах, любимых конспирологических теориях и многом другом.

– Прочитал ваш роман «Табия тридцать два» с большим удовольствием, но был слегка удивлен формой. От вас, исследователя советской неофициальной литературы и соучредителя премии Леона Богданова, логично было ожидать «странного» «авангардного» текста, чего-то в стиле предыдущей книги, «Дневник погоды». А получился, если позволите, конвенциональный роман: с понятным сюжетом, любовной и детективной интригой. Замечательный текст, подчеркну. Но как это получилось? Был ли это намеренный эксперимент, стояло ли за этим осознанное стремление зайти на новую территорию или это вышло само собой? Расскажите, пожалуйста, как возник замысел книги.

– Наверное, нужно начать с того, что «Табия тридцать два» рождена событиями 2022 года – многочисленными дискуссиями о виновности русской литературы: мол, романы Толстого, Достоевского и Тургенева не только никого ни от чего не спасли, но, наоборот, десятилетиями взращивали в россиянах имперское сознание. Тут могут быть разные точки зрения (мне все-таки кажется странным возлагать на писателей XIX века ответственность за политические кризисы века XXI), но в любом случае становится любопытно: а что будет, если перейти от формулирования проблемы к ее практическому решению? Не только обвинить русскую литературу во всех бедах этого мира, но и действительно отменить ее? Что из этого выйдет? На мой взгляд, в материальном мире не поменяется почти ничего: исчезновение стихов Пушкина не приведет к остановке трамваев и поломке канализации; еда не поменяет свой вкус, небо не поменяет свой цвет, не рухнут в одночасье дома, не умрет экономика. Но, вне всяких сомнений, изменится речь людей, изменятся способы говорения, изменятся языковые формулы и идиомы. Именно эту коллизию – трансформацию русского языка вследствие гипотетической отмены русской литературы – мне и хотелось исследовать. В «Табии тридцать два» место отмененной литературы занимают шахматы – и люди в своей речи пользуются именно шахматными клише: говорят не «О боже!», но «Каисса!» (имя богини-покровительницы шахмат), не «какая нелепость», но «бонклауд» (название са́мого нелепого шахматного дебюта, где на втором ходу двигают вперед короля), не «потерял», но «зевнул» и т. д. Поскольку меня в основном интересовали изменения языка (и связанного с языком мышления), а не вопросы сюжетостроения, я намеренно обратился к традиционной романной форме, удобной для сочинителя (приемы письма здесь известны, эффективны и отработаны веками) и привычной для читателя. Таким образом, «Табия тридцать два» – в первую очередь филологический эксперимент, только рядящийся в одежды полудетективного и полуфантастического романа.

– Как оцениваете этот опыт, и можно ли ждать от вас новых текстов в таком же духе?

– Многие жалуются, что и сочинять, и читать традиционные романы очень скучно (мол, утомляют бесконечные «он сказал», «она ответила», «он возразил» и т. д.), но я как автор получил большое удовольствие от процесса. Текст ставил много разных задач, и одной из них была задача стилистическая. Мне хотелось передать (хотя бы отчасти) стилистику традиционной шахматной книги – и для этого пришлось выдумать ряд формальных приемов: так, например, периодически возникающая в «Табии» вертикальная организация текста (короткими строчками, как в стихах) должна визуально отсылать к типичной записи шахматных ходов (в столбик), а изобилие скобок (в которых прячутся довольно обширные периоды) – к практике шахматных авторов приводить внутри основного текста партии многочисленные «боковые» варианты. Трехкратное перемещение главного героя по маршруту Петербург – Москва – нарративный коррелят сугубо шахматной геометрии, особого движения фигуры, иногда называемого маятником (чаще всего встречается ферзевый маятник). Ритм романа в целом тоже вдохновлен шахматами, типичным течением игры: долгое, медленное, вдумчивое маневрирование на протяжении двадцати или тридцати ходов, и вдруг – после одной или двух ошибок – стремительная развязка, гибель, мат.

Словом, интересного было много, но в ближайшее время возвращаться к жанру романа я не собираюсь. Вместо этого хочу сосредоточиться на исследованиях, самое важное из которых – проект «Бьефа социализма», посвященный многообразным влияниям гидротехнического строительства (от Волховской ГЭС до Проекта поворота северных рек) на советскую литературу, культуру, общество и вообще жизнь, своего рода «потамоцентричная» история СССР, взгляд на наше прошлое с точки зрения воды.

– Как исследователь вы сосредоточены на изучении главным образом брежневской эпохи. Роман «Табия тридцать два» – о шахматах. Можно ли проследить тут связь? Поясню вопрос: у меня шахматы как досуг ассоциируются как раз с эпохой застоя. Когда, например, вижу в парке «Сокольники» двух дедов за доской, сразу возникает ощущение, что оказался в 70-х. Верная ли это ассоциация?

– Любопытная идея; вообще, шахматы сейчас – очень современная (может быть, даже ультрасовременная) область человеческой культуры. Это большие деньги, громкие скандалы, гигантские интернет-платформы (типа Chess.com), модные стримеры (самый известный из них – Хикару Накамура, играющий к тому же на бирже); это проблемы искусственного интеллекта, вопросы развития нейросетей, территория, на которой активно действуют Google и другие IT-корпорации; это дискуссии о читерстве и о цифровом контроле, об алгоритмах, позволяющих отличать компьютер от человека. В некотором роде это cutting edge XXI века. И в то же время, действительно, в нашей стране у шахмат сохраняется выраженный позднесоветский вайб. Для многих шахматы – это что-то из 60-х или в лучшем случае 80-х, это имена Ботвинника и Таля, Карпова и Каспарова. Налицо выраженная двойственность восприятия. Я до сих пор не думал об этом, но, может быть, именно из-за такой двойственности я и стал сочинять роман именно о шахматах – они оказываются своего рода мостом, удачно связывающим позднесоветскую эпоху (которой я занимаюсь как исследователь) и современность (с ее разговорами об отмене русской литературы, которые волнуют меня как литератора).

– «Табия тридцать два», среди прочего, роман параноидальный, конспирологический. А у вас есть любимая конспирологическая теория? И любимый конспирологический роман?

– Я большой поклонник конспирологии, и мне кажется, что сегодня она является своеобразным субститутом поэтического: разговоры о заговорах, пришельцах и тайном мировом правительстве структурно занимают в XXI веке то же самое место, что в веке XVIII занимали разговоры о феях, эльфах и колдунах. Идея в том, чтобы рассматривать конспирологию не в эпистемологической, но в выразительной функции: не ищите в утверждениях конспирологов угрозы миру, ищите в них чистую неутилитарную красоту. Когда поэты-романтики сочиняли стихи о демонах, никто же всерьез не опасался, что это остановит научный прогресс; и я не думаю, что пылкие эссе о злотворном влиянии вышек 5G как-то повлияют на развитие современных систем связи. А раз так – давайте оценивать выразительность, необычность, имманентную поэтичность конспирологических текстов. Мне лично кажутся очень красивыми теория плоской земли и идеи Дэвида Айка о рептилоидах, прилетевших со звезды Тубан и искажающих наше восприятие мира (создающих вредоносные сигналы с помощью колец Сатурна, усиливающих их посредством Луны, которая внутри пустая). Художественная книга «Дневник погоды (дисторшны)», о которой вы упоминали выше, является, среди прочего, именно попыткой извлечь из конспирологических теорий их поэтический потенциал, использовать рептилоидов как сугубо стилистический прием, поставить инопланетный заговор на службу русской литературе.

– В «Табии» так или иначе осмысляется реальность после февраля 22-го года. К нынешнему моменту уже вышло немало подобных текстов, прозаических и поэтических. Читали ли вы какие-то из них? Можно ли сказать уже что-то определенное о феномене таких текстов?

– Таких текстов в самом деле уже довольно много, но, к сожалению, за редкими исключениями, почти все они кажутся мне не слишком удачными. Вероятно, дело в масштабе вызова, поставленного новой реальностью перед литераторами; на такой вызов нельзя отвечать поспешно, задача слишком велика. Вспоминается честное недоумение Чехова перед морем – как его описать, что о нем сказать, кроме того, что оно «большое»? В 2024 году речь идет вовсе не о море, а о вещах куда более грандиозных и страшных; должно пройти время, чтобы появились новые способы говорения, новые языки, адекватные изменившемуся миру; пока я таких языков не вижу.

– Слышал две полярные точки зрения на современную прозу: что классические жанры (роман, рассказ) переживают сейчас чуть ли не новый расцвет, и вторая – что традиционные формы, наоборот, умерли, но пока не заметили этого, и что настоящее/будущее литературы в некоей гибридности, междисциплинарности: в текстах в стиле того же Леона Богданова, например. Полагаю, вы ближе ко вторым? Или тут нет однозначного правильного ответа?

– Да, в целом мне ближе гибридные формы, которые активно исследовала неподцензурная позднесоветская литература: бытовой дневник с потайной натурфилософской прокладкой у Леона Богданова, андеграундная деконструкция «охотничьей прозы» у Беллы Улановской, сплав пронзительной лирики и высоколобой культурологии у Василия Кондратьева. Если говорить о современниках, то следует назвать «Равинагар» Романа Михайлова и «Тысячу лайков земных» Михаила Куртова; из зарубежных образцов вспоминается «Циклонопедия» Резы Негарестани, где философские теории вроде «темного делезианства» становятся плодотворной почвой для литературного, художественного письма. Традиционные жанры кажутся сейчас более монологическими, монотонными, утомительными – но тем интереснее будет, если кто-то сможет перезагрузить и обновить формы романа, повести, рассказа. Это стало бы великим событием в истории литературы.

– Раз уж упомянул Богданова: в последнее время это прежде почти неизвестное имя во многом благодаря вам на слуху. Много ли еще таких спрятанных сокровищ в позднесоветской прозе, ждущих своего часа? Например, вот я недавно открыл для себя Николая Аксельрода, замечательный автор, но узнал о нем, только погрузившись в историю ленинградского литературного подполья.

– Убежден, что неподцензурная позднесоветская литература принесет нам еще много открытий. И дело не только в обнаружении совершенно новых имен – до сих пор не опубликованы в должном объеме даже тексты хорошо известных авторов. Собрание сочинений Виктора Кривулина, например, лишь сейчас выходит в Издательстве Ивана Лимбаха. Только в прошлом году вышло в «Новом литературном обозрении» собрание сочинений Генриха Сапгира. Того же Леона Богданова надо комментировать и разъяснять – тогда у этой «странной прозы» сразу прибавится читателей. Из новообретенных произведений я бы хотел упомянуть «Роман» Марка Петрова (ленинградского художника и дизайнера), написанный в 70-е и в 2021 году (целую эпоху спустя) опубликованный Издательством Яромира Хладика, – замечательный текст, перемежающий тихую лирику и почти раблезианскую сатиру: одинокий сторож в гавани на окраине Ленинграда созерцает черное январское небо, замерзшую пустыню Финского залива, покрытые снегом лодки и катера, пьет дешевый алкоголь – а со всех сторон громоздится абсурдная и мрачная реальность «развитого социализма».

– Как сотрудник журнала «Юность» не могу не спросить о вашем отношении к советским «мейнстримным» писателям – Трифонову, Казакову (этих авторов вы упоминаете во «Второй вненаходимой» как практически обитателей другой галактики, у которых нет ничего общего с неподцензурными авторами) и другим. Интересен ли вам кто-то из них?

– Чем дольше я занимаюсь исследованиями позднесоветской культуры, тем больше подозреваю, что именно в «городских повестях» Юрия Трифонова может быть обнаружен ключ к пониманию той эпохи; это действительно великий писатель, которого, к сожалению, сейчас почти не читают. Другим важнейшим автором я считаю Елену Вентцель, известную как И. Грекова. (Она, среди прочего, написала самый популярный в СССР учебник по теории вероятностей, и, вообще говоря, было бы интересно исследовать, существуют ли какие-то пересечения между той областью математики, которой занималась Вентцель, и той литературой, которую сочиняла И. Грекова. Вдруг окажется, что используемая И. Грековой лексика подчиняется особому типу распределения – экспоненциальному, например? Или что дисперсия сюжета строго нормирована, а аргументация героев строится на теореме Байеса? Чернышевский писал «Что делать?», опираясь на теорию разумного эгоизма, Сологуб писал «Мелкого беса», опираясь на теорию гностицизма; могла ли И. Грекова писать, опираясь на теорию вероятности?) Я очень нежно отношусь к условным «природоведам», Пришвину, Паустовскому и Бианки; на мой взгляд, это прекрасная абстрактная проза – вроде той, что сочинял герой московского андеграунда Павел Улитин, – только реализуемая на принципиально другом материале (собственно, материале природы, а не культуры).

Среди других официальных книг, мною любимых, – «Северный дневник» Юрия Казакова и «Самая легкая лодка в мире» Юрия Коваля.

– Почти в каждом вашем тексте, и нонфикшен, и фикшен, возникают отсылки к произведениям Стругацких. Почему они для вас так важны? Любовь/ интерес к ним возник у вас в детстве? И сюда же вопрос: какой текст (один), прочитанный вами в детстве, оказал на вас решающее влияние?

– Наверное, как человек, получивший высшее техническое образование, работающий в научно-исследовательском институте и, кроме того, верящий в идею коммунизма, я был просто обречен на чтение Стругацких (начиналось оно с их ранних вещей, вроде «Полдень, XXII век»). Вообще, советская оптимистическая фантастика оказала на меня большое влияние, но если выбирать какую-то одну прочитанную в детстве книгу, то это окажется томик рассказов Кира Булычева, посвященных Великому Гусляру. Маленький северный город, где проводят странные эксперименты, изобретают машины времени и общаются с инопланетянами не в рамках исполнения каких-либо масштабных государственных проектов (с определенными сроками, заданным финансированием и проч.), но в силу природных склонностей и естественного хода вещей – по сути, это такой «наукоград здорового человека», улучшенная версия Дубны, Обнинска или Пущино. Я до сих пор думаю, что это самая завидная доля: жить в таком городе и заниматься наукой. Стругацкие, конечно, гораздо глубже Булычева – а с определенного момента и гораздо мрачней; из их текстов я более всего ценю «За миллиард лет до конца света» – очень емкую метафору андроповской «профилактики» и позднесоветского застоя в целом, замечательно ухватывающую дух времени.

– Для работы над книгой о советском Невероятном вы, я полагаю, изучили огромный массив эзотерических треш-статей. А есть ли у вас в вашем круге чтения guilty pleasure: читаете ли вы, например, журнал «Оракул» или «Тайны XX века»? Или комиксы, «ироничные детективы»?

– Наверное, в категорию guilty pleasure должно попадать регулярное чтение Александра Дюма, которого я очень люблю – но не как автора «Трех мушкетеров» или «Графа Монте-Кристо», а как создателя «Большого кулинарного словаря». Я вообще поклонник кулинарных книг – зачастую это прекрасная и остро-оригинальная литература, сообщающая множество фактов о человеческой жизни, несущая яркий отпечаток времени, написанная хорошим языком и почти всегда внушающая чувство некоторой надежности жизни. Мне и самому хочется написать когда-нибудь кулинарную книгу – посвященную супам. В связи с глобальным потеплением в ближайшие 100 лет главным дефицитом на Земле станет питьевая вода; соответственно, жарить и варить еду окажется слишком расточительным (так, при жарке вы теряете пятьдесят и более процентов влаги, содержащейся в продукте). Варка более экономна, но лучше всего если вода, в которой готовился продукт, не пропадает, а употребляется в пищу. Именно поэтому неизбежным кулинарным будущим человечества в эпоху позднего антропоцена окажутся супы; и уже сейчас нам нужно заняться общей теорией супов – для понимания того, как супы устроены, в чем тайна их многообразия, как их правильно готовить и т. д.

– Вопрос о «чувстве чудесного». Склонны ли вы сами к улавливанию в пространстве чудесного, странного, иррационального? Усилило или ослабило ли это чувство работа над «Убывающим миром»?

– Такая склонность действительно есть, и развилась она главным образом благодаря изучению позднесоветской культуры. Мне кажется, именно чувство (даже, наверное, «предчувствие») «чудесного», постоянное ощущение того, что атмосфера чревата чем-то новым и неожиданным, что в любую секунду из воздуха может сгуститься полтергейст или летающая тарелка, было своего рода «эмоциональным диспозитивом» людей, живших в брежневском СССР, – диспозитивом, одинаково разделявшимся и «массами», и «элитами». Лучше всего эта подспудная иррациональность позднесоветского мира улавливается кинематографом: «Сталкер» Тарковского, «Парад планет» Абдрашитова и т. д. Но в принципе почти вся культурная продукция застойной эпохи (романы, стихотворения, песни, мультфильмы, симфонии и проч.) так или иначе переизлучает странность, широко разлитую в позднесоветском пространстве и времени. Пожалуй, всю советскую историю можно разделить на три периода: «страстный социализм» (1917–1937), «страшный социализм» (1937–1953) и «странный социализм» (1953–1991). Одну из множества личин этой «странности» я исследовал в книге «Убывающий мир», посвященной феномену «советского невероятного» (популярным разговорам о телепатии, Бермудском треугольнике, инопланетянах и проч.), но там общая установка была скорее на «расколдовывание мира»: задача заключалась в том, чтобы показать, как партикулярные увлечения советских граждан поисками Тунгусского метеорита или поеданием мумие соотносились с социальными и мировоззренческими трендами 1960–80-х («чудесное» как симптом «общественного»). «Заколдовыванию» действительности посвящена другая книга, «Дневник погоды»; правда, это действительность уже не позднесоветская, а современная нам – Петербурга начала 2020-х, с унылыми спальными районами, магазинами экономкласса, окраинными станциями метрополитена и газпромовским небоскребом на берегу Финского залива. Мир этот довольно серый и депрессивный – однако именно насыщение такого мира колдовством, рассуждениями о влиянии звезд и о кознях рептилоидов позволяет сделать жизнь в нем чуть более выносимой, а быт – чуть более уютным. И это тоже – одна из задач литературы во все времена.

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Битлы бьют чудовищ, чудовища слушают битлов: книжные новинки

Фэнтези, мистика и детективы

ВЛАДИМИР ТОРИН, «МОЕ ПОСТ-ИМАГО» («МИФ»)

В город Габен, у которого, как говорят местные, «металлическое сердце», прибывает поезд с таинственным Черным Мотыльком, на которого теперь объявлена охота. Туда-сюда отправляются послания пневмопочты. Перед туманным Шквалом – погодной неприятностью – бешено носятся кебы, а таинственный Консультант мистер Блохх дергает за ниточки, подкупая, подговаривая и наблюдая. Зачем всем понадобился Черный Мотылек? И как с этим связана одна ожившая кукла? За дело берется мизантроп до мозга костей доктор Доу, его чересчур любопытный племянник Джаспер, а еще – двое констеблей, мечтающих о повышении, лепидоптерологи, охотники, туземцы… Улики, секреты, предательства и похищения – конца-края им не видно.

Владимир Торин прежде всего мастер сюжета, загадок и всевозможных неожиданных поворотов, и этим он напоминает умелого кукловода: не просто так один из главных антагонистов книги и всего цикла тоже дергает и за буквальные, и за метафорические ниточки марионеток. Поэтому от «Моего пост-имаго» прежде всего стоит ждать увлекательной и полной восклицаний в духе «вот это да!» истории. Притом, конечно, город Габен – место весьма мрачное и порой очень жестокое, особенно в первой повести, которая по концентрации атмосферности и эмоциональных страстей в разы насыщеннее самого романа, более разбавленного и действием, и героями. Автор плодотворно работает с контрастами: все в художественном мире Торина гротескно, выпукло, однозначно черное или однозначно белое. Хотя нет-нет да и проглянут полутона, и придется задуматься, так ли прост герой, как казалось. Тот же Натаниэль Доу – яркое тому доказательство. Перед читателем словно книжный мир Тима Бертона – пусть сравнение и звучит достаточно банально. Зато передает суть.

Повествование для Владимира Торина – подмостки уличного кукольного театра, а потому все здесь намеренно театрализовано: от речей злодеев (которые специально «читают» их) до самого расследования с классическими для жанра эпизодами: погонями, поиском дневников и спрятанных записей, переодеваниями, кражами и большими-большими монологами-откровениями о событиях, которые до этого оставались в тени читательского внимания. Этим «Мое пост-имаго», как и все книги Торина, и подкупает: автор филигранно воссоздает атмосферу старинных детективов и приключенческих романов, но все это – в стимпанк-антураже необычного для российского книжного рынка сеттинга. Это одна из тех редких книг, в мире которой, несмотря на все его ужасы, хочется остаться. Пронизанное духом «старой доброй Англии», «Мое пост-имаго» – удивительный читательский аттракцион: гротескный, таинственный и неоднозначный. И это только начало. Впереди – целый цикл.

«И пусть почти сразу, сидя в купе увозящего его из Габена поезда, Джаспер пожалел о своих словах, но не мог же он и в самом деле подумать, что дядюшка воспримет его слова всерьез. Хуже всего, он и не предполагал, что дядюшку эти его слова серьезно ранят и даже подкосят. До сегодняшнего дня он считал Натаниэля Френсиса Доу исключительно неуязвимым и непреклонным, с сердцем, покрытым плотной резиной, – его режешь, а прорехи затягиваются.

По возвращении Джасперу предстал совершенно другой человек. Сперва это не так бросалось в глаза, да и обрушившийся на него вихрь событий не позволял об этом особо задумываться. Но вот сейчас, когда они просто сидели у камина, обсуждая расследование и ожидая полуночную трансляцию, все признаки стали настолько явными, что мальчик и сам не понимал, как он не заметил их сразу же».

РИГАН ХЭЙС, «ЭРИНИИ И ЭВМЕНИДЫ» («ПОЛЫНЬ»)

Беатриче всю жизнь учили веровать в Бога. Сейчас она учится в элитном английском заведении Уэст-Ривер. Приходится ей здесь несладко, ведь другие студенты либо слишком странные, либо чересчур жестокие. Однажды, когда Беатриче чуть не насилуют прямо в коридоре, а после фото этого разлетаются по всему Уэст-Риверу, она понимает, что больше так не может. Пути два: либо отчислиться, либо победить «дракона»… и самой стать «драконом». Совершив мистический ритуал на чердаке, Беатриче призывает в этот мир нечто, и Уэст-Ривер сотрясает череда смертей. Но заслуженны ли наказания? И по силам ли героине пережить свое стремительное грехопадение, обращение ко тьме – не столько внешней, сколько внутренней?

Риган Хэйс дебютирует с классической и крепко сделанной историей в жанре темной академии, напоминающей синтез «Тайной истории» Тартт, «Общества мертвых поэтов» и «Сабрины» от «Нетфликса». Весь роман пронизан узнаваемой и характерной атмосферой жанра: старое английское учебное заведение, опавшие листья, мистические события, вереница разнохарактерных – и жестоких – студентов, ренессанс, античность и отсылки к поп-культуре: от «Доктора Кто» до зарубежных исполнителей фолк-рока. Текст «Эриний и Эвменид» вгоняет в меланхоличную атмосферу благодаря деталям и особой ритмике, все художественные средства здесь использованы прежде всего для того, чтобы создать так необходимый для темной академии эффект максимального погружения. И фокус удается. Во многом за счет «второстепенных» мини-историй о сумасшедших художниках-студентах и девушках, которые маниакально рисовали птиц. Атмосфера коллективного безумия нарастает, героиня все больше погружается в таинственное и оккультное, пока сама наконец не становится его частью и не совершает упомянутый ритуал, чтобы отмстить обидчикам. Тут-то текст и переворачивается.

Вообще, Риган Хэйс придумала интересную голографическую обманку: на первых порах кажется, что «Эринии и эвмениды» – чистой воды магический реализм, а с середины текст превращается в абсолютную булгаковскую мистику. Если изначально читатель думает, что арка героини – отрицательная (ведь лейтмотив книги – грехопадение, превращение в чудовище, в мстительницу), то ближе к финалу понимает – его умело водили за нос. Падение предрекало взлет. Все по законам античной мифологии.

К слову, этот роман – удивительный синтез христианского и античного. И дело не столько все в тех же деталях, создающих атмосферу, сколько в использованных нарративах «грехопадения», где монотеистическая идея обращения к дьяволу (темной стороне, если угодно) преломляется в античной традиции метаморфоз. От человека до мстительницы-эринии, от мстительницы-эринии до благостной эвмениды. Однако и фантастические элементы, и мифологические мотивы в романе становятся прежде всего отправными точками для роста героини. Вот главный авторский вопрос: можно ли не стать чудовищем, живя в мире подростков-чудовищ? Буллинг, сексуализированное насилие, разочарование в себе и в религии – все это определяет метаморфозы, происходящие и с героиней, и с миром вокруг нее.

«Меня предавали много раз. Раньше думалось, что, повзрослев, ты переместишься в совсем иной мир, где тебя окружат исключительно здравомыслящие и мудрые люди. Но я ошибалась. И подростки, и взрослые вращаются в одной вселенной, где чистота помыслов не зависит от возраста. Даже умудренные годами люди способны предать, и их предательство ранит сто крат сильнее.

Перешагивая порог библиотеки, намереваюсь хоть ненадолго забыться в тишине и сдать давно залежавшиеся книги, но и тут меня не ждет ничего, кроме новых неприятностей.

Я сразу же замечаю троицу эриний за столом, за которым обычно люблю заниматься».

ДЖОН БОЙН, «ПУТЕШЕСТВИЕ К ВРАТАМ МУДРОСТИ» («ФАНТОМ ПРЕСС»)

Этот роман – увлекательный эксперимент. Семейная сага, протянутая сквозь тысячелетия: от древности до будущего, которому только предстоит наступить. Сюжетное движение здесь весьма условно. Перед читателем всегда один и тот же герой-творец (то он делает каменную статую Будды, то красит египетские лодки, то пишет стихи в тюремном заключении, то нелегально переплетает томики «Доктора Живаго» в СССР), с детства мечтающий «жить на звездах». Сперва им движет поиск семейного счастья, после – месть кузену за зверские убийства. Герой, конечно, ощущает себя «обитателем» исключительного своего времени, однако на протяжении текста его посещают мистические переживания. И в те моменты – во сне или полубреде – он осознает иные версии себя.

Осмысляющее одновременно личностное и социально-политическое, «Путешествие к вратам мудрости» больше всего напоминает огромную выставку древностей в археологическом музее: написанный с любовью в исторической фактуре и деталям, этот роман так восхищает реалиями времени (точнее сказать, времен), что, разглядывая вычурные экспонаты в полутемных залах, постепенно начинаешь блуждать и местами теряешь логику собственного движения по этой условной выставке. О логике этой кураторы, знающие, что сумеют заворожить зрителей, даже не подумали. «Путешествие к вратам мудрости» – прежде всего интересная историческая игра, где нужно умело следить за руками фокусника и искать сквозные элементы, которые, возможно, прольют свет на происходящее (даже эпизодическая слепая старуха важнее, чем кажется).

История красиво закольцована, но, опять же, не на уровне сюжета, а на уровне идей и смыслов; видя обрисованное автором вероятное будущее в конце книги, читатель совсем иначе смотрит на первые «палестинские» страницы романа. Джон Бойн, вероятно, пытается показать, как универсальна человеческая природа – что две тысячи лет назад, что сейчас. В силах ли изменить ее, или все мы оказались в ее жестоком плену?

«Восемь дней кряду я не видел его ни разу, только слуг, что входили и выходили из его спальни с озабоченными лицами, и я задумался, уж не случилось ли с императорским сыном какого несчастья. И окончательно разволновался, когда наутро девятого дня отец сказал, что проводит меня во дворец. Фабия плакала и так крепко обнимала меня, будто не сомневалась: она видит своего сыночка в последний раз. Когда мы с Маривом ушли, мать рыдала навзрыд на плече Ноэми».

ДАРИНА СТРЕЛЬЧЕНКО, «ВСЕ ЗЛО ЗЕМНОЕ» («ПИТЕР»)

Этот ретеллинг «Царевны-лягушки» сперва не совсем похож на оригинальную сказку. В государстве Дарины Стрельченко то мор, то междоусобица князей, то мертвецы оживают. Царевна Гнева, вторая жена царя, постоянно хочет вернуться в царство Тени, где правит, сохраняя равновесие между мирами живых и мертвых, Кощей. А вот старший сын царя, Иван, не хочет особо ничего, уж тем более – становиться наследником. Все и зовут его странным дураком. Однажды он пускает зачарованную Гневой стрелу, та попадает в болото, и приносит Иван домой свою невесту, лягушку-Василису. Да только она – дочь Кощея, и у некоторых на нее свои планы. Теперь Ивану с лягушкой предстоит не только выпутаться из всех придворных заговоров, испечь хлеб да сшить кафтан, но и попасть в царство Тени. Сулит ли этот путь хоть что-то хорошее?

Если верить исследователям фольклора и мифологии, то любая сказка – это миф, где проблематика смещена с сакрального на бытовые курьезы: так волшебный клубок становится просто артефактом-помощником, а не неким символическим предметом, обладающим космогонической (созидательной) силой. В этом аспекте можно разбирать и «Все зло земное», которое этому негласному правилу следует. В центре повествования две семейные коллизии (Кощея и Ивана), каждая из них питается мифологией и работает исключительно благодаря устоявшимся – но психологически обкошенным автором – образам. Иван (старший сын царя, не желающий власти) – классический фольклорный герой, идущий наперекор устоям своей семьи; Кощей, как владыка Тени, наделен огромной властью, которая также становится катализатором всех его проблем и ссор с дочкой Василисой. Впрочем, этот ретеллинг «Царевны-лягушки» наполнен и персонажами, отсутствующими в оригинальной сказке. Авторский мир Дарины Стрельченко намного богаче первоисточника. Но от уже упомянутого правила «бытовых коллизий» текст в то же время отходит, поскольку сильно укореняется в социальнополитическом контексте выдуманного мира (который, безусловно, перекликается с Древней Русью – взять хотя бы торговые пути или междоусобицу князей), что приближает роман уже к легенде, эпосу. Однако же семейная – даже не любовная! – драма здесь все равно остается в центре сюжета.

Роман Дарины Стрельченко – повествование неспешное, медитативное и убаюкивающее, как болотное хлюпанье: впрочем, болото как связующее звено между двумя мирами здесь становится весьма важным пространством, но речь не о том. Грамотно и обильно стилизованный за счет речевых оборотов и бытовых деталей, этот роман никуда не спешит – никаких драк и «боев» с нечистью читателя не ждет. Получается что-то наподобие фильмов Тарковского, которые смотришь ради нарастающей драмы и эстетического удовольствия – порой, как и во «Всем зле земном», мрачного и хтонического, – а не потому, что захотелось быстрых эндорфинов от древнерусских горок сюжета. Дарина Стрельченко, подобно герою-проводнику, берет читателя за руку, ведет следом за героями и постепенно нашептывает заклинания – так, что к концу немного теряешься в сюжетных перипетиях и взаимоотношениях персонажей, зато чувствуешь себя прекрасно как минимум от живописных пейзажей и наговоров авторского слога.

«Иван пожал плечами, повернул лягушку лицом к лесу. Если бы смог взглянуть ее глазами – увидел бы, как опустила она на мгновенье веки, вновь подняла и глянула в самые чащи, в самые гущи, за топи да тропы, за черные облака. Если бы смог проникнуть в ее мысли – услышал бы: век вековала в болоте, сотню лет батюшкиного дворца не видела – а стои́т, как ни в чем не бывало, шелестят тени, белые свечи горят в окнах с полуночи до зари. Если бы почуял ее холод, ее думы – сжало бы сердце ледяной рукой, полыхнуло бы в памяти самым теплым, окатило бы самым горьким.

Лягушка съежилась в Ивановых ладонях. Шепнула:

– Унеси меня отсюда, царевич. Унеси как можешь подальше, беги как можешь поскорей. Береги от дворца того черного, береги, как зеницу ока. А я тебе, царский сын, пригожусь еще».

ШАМИЛЬ ИДИАТУЛЛИН, «БОЯТЬСЯ ПОЗДНО» («РЕШ»)

Аля вместе с друзьями отправляется на турбазу: зима, шашлыки на морозе, шутки, милая местная кошечка, а еще – новая компьютерная игра, которую все собираются опробовать. Да только что-то идет не по плану, и Алины друзья… умирают то ли только в игре, то ли наяву. Аля же попадает во временную петлю, просыпается перед самом началом поездки – единственная помнит, что происходило до этого. А потом снова умирает, снова приходит в себя и снова вспоминает. Что происходит? Играет ли тут какую-то роль домик, выбранный ребятами на турбазе? Можно ли обмануть игру? Кто подстроил смерти? Поможет ли местная кошка? Что за тени вечно маячат на периферии сознания? Вопросов много, но… Аля вместе с друзьями отправляется на турбазу…

В новом романе Шамиль Идиатуллин прибегает к своему излюбленному приему – стирает грань между реальностью и игрой, дает элементам каждого из этих пространств взаимопроникать друг в друга, однако в этот раз важную роль в тексте играет и временной парадокс: собственно, перед читателем одновременно идиатуллинские версии «Дня сурка» и (на уровне настроения и нескольких тропов) «Тайной истории» – все время ощущается постоянное присутствие некоего мистического (или не мистического вовсе?) элемента: странные тени, ощущение слежки то ли за читателем, то ли за героями, и кошка, которая порой нарушает все правила заданной автором игры. «Бояться поздно» – это отчасти роман-головоломка. Подсказки рассыпаны уже на первых страницах: начиная с остановившихся часов героя и заканчивая чересчур похожими именами героинь. Но в то же время здесь есть весьма условные элементы герметичного детектива, где герметичность создается скорее не в пространстве (пусть все сюжетные локации из-за аномалии и повторяются), а во времени. Это, конечно, заставляет ломать голову вместе с героиней, а в романе действительно есть над чем подумать. Чем ближе к финалу, тем больше загадок. Да и в самом конце легче не становится.

Написанное невероятно живо и динамично, «Бояться поздно», как и всегда у Идиатуллина, оказывается механической шкатулкой с двойным дном: шестеренки текста перестанут крутиться, если изъять из него фантастическое допущение; однако если просто попытаться заглянуть в самый центр этого часового механизма, окажется, что сердцевина его – тема одиночества (и личного, и глобального, этакой мировой печали), возведенная в сотую или даже тысячную степень за счет временной петли, вечного повторения событий. Но уже где-то к середине романа начинаешь понимать, что есть в нем еще одна невероятно важная пружина. «Бояться поздно» – большая метафора мировых социальных процессов последних нескольких лет. И этот тот самый случай, когда метафора меланхоличнее реальности: в своей временной петле Але ужасно одиноко, в то время как во «временной петле» реальной жизни оказывается весь наш мир. И уже не так обидно, ведь…

Аля вместе с друзьями отправляется на турбазу: зима, шашлыки на морозе, шутки, мила местная кошечка, а еще – новая компьютерная игра, которую все собираются опробовать…

«Интересно, а персонаж тоже полностью скопирован с игрока, и если да, то как это удалось, хотя нас никто не сканировал? – подумала Аля. Рост и скорость движений, во всяком случае, соответствовали привычным для Али. Одежда – джинсы и темный свитшот – тоже. Впрочем, это как раз не удивляло. В подобном интерьере и в этом сезоне схожим образом должно было одеваться большинство игроков. Для такого вывода не нужен мощный интеллект, неважно, искусственный или естественный. И нейросети не нужны».

ГЕРМАН И ТАМАРА РЫЛЬСКИЕ, «АРКАН ДЬЯВОЛА» («КИСЛОРОД»)

Мама Барбары – ведьма, к которой ходили за предсказаниями даже сильные мира сего. Так, по крайней мере, она говорит. А еще вечно чертит пентаграммы и руны, делает особые амулеты и заставляет дочь держать наготове «тревожный чемоданчик» – вечно приходится переезжать, ведь за ними, со слов матери, гонятся демоны, посланные отцом Барбары; мол, тот продал душу дьяволу. Героиня, конечно, не верит в это, но однажды случается жуткое: в мир является демон, которого Барбара сперва зовет Шарманщиком – он преследует ее, чинит неприятности и… убивает направо и налево. Много убивает. Даже отряд полиции – не помеха. Что ему нужно? Помогут ли спастись святые мощи? Какие тайны скрывают старые фотокарточки? Барбаре и ее приятелю придется разгадать ворох семейных тайн, найти отца-колдуна (колдуна ли?) и, самое главное, выжить. А эпатажный Шарманщик превратит все в кровавое шоу.

Новый роман Германа и Тамары Рыльских начинается как жесткий хоррор в духе малобюджетных ужастиков (кровь, кишки, нагнетание, почти-что-скримеры и юная наивная героиня), однако уже за несколько страниц алхимическим образом превращается в весьма нетипичное переосмысление сказке о Румпельштильцхене, события которой перенесены в современный мир. Авторы давно заявили себя мастерами жутких ретеллингов в реалиях XXI века, и «Аркан дьявола» не отстает от двух предыдущих книг. Выстроен он по привычной для Рыльских формуле: динамичные события настоящего перемежаются фрагментами прошлого, и все это помещено в рамки триллера с хоррор-элементами (замените местного демона маньяком – получите что-то в духе классики американских ужасов) и обогащено сказочными мотивами, где все «волшебное», однако, переосмыслено с точки зрения современного социума, а зачастую вовсе заменено на психологическое.

В «Аркане дьявола» лейтмотивом становится гиперопека – сперва сложно разглядеть эту тему за чередой магических амулетов в тумане мистической Праги, но к финалу туман этот постепенно рассеивается. Но читатель, как и герои, постепенно будет делать неожиданные открытия, которые подведут к финальному твисту. В их отношении авторы особенно хороши. Динамичная и пугающая, эта в лучшем смысле кинематографичная сказка на новый лад вовсе не паразитирует на классическом сюжете – просто наполняет знакомые образы новыми смыслами, помещает их в контекст поп-культуры, где даже любой ужастик – прежде всего метафора чего-то социального и личностного. Местами простоватый и стилистический недоработанный, «Аркан дьявола» читается влет и становится жутким, но увлекательным аттракционом.

«В детстве Барбару постоянно душили домовые. История повторялась в каждой новой квартире, и со временем девочка пришла к неутешительному выводу – добрых домовых попросту не существует, и все они имеют на нее зуб. Она помнила состояние ужаса и беспомощности, когда посреди ночи что-то тяжелое наваливалось ей на грудь. В такие моменты Барбара не могла пошевелиться, в ушах у нее стоял звон, а слова защитной молитвы застревали в горле. Единственное, чем она могла двигать, – глаза, но легче от этого не становилось. Она видела маленькую зловещую тень, которая металась по спальне, а потом запрыгивала ей на грудь. Иногда существо пахло влажной свалявшейся шерстью, иногда не имело никакого запаха. Зато имело вес, который давил на ребра, не давал дышать. Этот кошмар мог длиться несколько минут, а мог растянуться на часы.

И прекращался, только если Барбара невероятным усилием воли ухитрялась произнести слова молитвы или же сложить онемевшие безвольные пальцы в жест, отгоняющий злых духов».

АННА ЧАЙКА, «МАРРГАСТ» («ПОЛЫНЬ»)

Помните сказочное царство царя Гороха, любое из множества? Так вот, в новом романе Анна Чайка берет эту концепцию и деконструирует ее, превращая в мрачную историю о борьбе с чудовищами. Царство Гороха и его наследников погибло, зато все еще крепка сила богов. Главный герой Иван – и совсем не дурак, просто Иван, как он сам говорит, – становится свидетелем чудовищного: нечто демоническое убило деревенских жителей. Но ему это нечто жизнь сохраняет, однако говорит, что вернется за ним после. Вскоре Иван знакомится со смагами – людьми, которые прогоняют нечистую силу, этакой смесью колдунов-волхвов и ведьмаков. Пройдя обучение в их «ордене», Иван возвращается в реальный мир уже куда более подготовленным ко встрече с потусторонним. Но сможет ли он сразиться со старым врагом? И, главное, понять, кто же он на самом деле?

«Марргаст» – абсолютно неожиданный, но весьма необычный славянский слэшер, то напоминающий компьютерную игру Doom в реалиях фэнтези, то перекликающийся с циклом «Я, инквизитор» Яцека Пекары. Сюжетный лейтмотив – как раз борьба с нечистью, которой тут пруд пруди: от существ, вызывающих иллюзию боли, до леших, которых смаги прикармливают пряниками за помощь и ценные сведения. Анна Чайка вырисовывает мир, где на смену многобожию постепенно приходит аналог христианства. На выходе получается интересная эклектика, совмещающая обе, скажем так, мистическо-мифологические традиции, однако язычество в мире «Марргаста» все же доминирует: тут вам и круги из мела, и спасительные пузырьки с коровьей кровью, и таинственные идолы божков.

История Ивана – классический сюжет об обучении «потерянного» героя, который не понимает, кто он – мать его вовсе признали ведьмой, отец постепенно сходил с ума, – с соответствующими художественными тропами: сначала персонаж находит наставников, потом обучается вместе с другими смагами, а дальше испытывает полученные навыки в действии и пытается отомстить давнему врагу. В этом ключе новинка Анны Чайки достаточно формульна, здесь легко угадываются некоторые сюжетные ходы. Однако «Марргаст» – прежде всего «литература удовольствия». Это книга, с которой приятно провести пару вечеров – особенно если нравится экшен, славянские сеттинги, не слишком большой фокус на психологизме и стремительно развивающиеся события.

«Меня разбудило чавканье.

На кривой скамье у окна сидел голый человечек с очень волосатой спиной и карими глазами Селио. Он хрустел сухарями, отгрызал куски от сочного шмата мяса и запивал все это парным молоком прямо из кувшина. Заметив, что я проснулся, человечек попытался скорее закончить трапезу. Испачкав пальцы в мясном соке, затолкал в глотку последний кусок и сыто рыгнул.

– Перестань, – поморщился я. – Из-за таких вот способностей нечисти люди и начинают верить в чары, проклятия и прочую ерунду.

– Так гораздо удобнее. Ты хоть раз пробовал жевать еду с пола? – Волк неохотно проглотил последнюю луковку и стряхнул личину, как собаки стряхивают воду с шерсти. – Твоя затея едва не испортила мне аппетит».

СИДАР БАУЭРС, «АСТРА» («ФОЛИАНТ»)

Дебютный роман Сидар Бауэрс – интересно сконструированная социальная драма. В центре повествования – девочка Астра, растущая в сельской общине. Читатель наблюдает за ее становлением: от бунтарского подросткового возраста, когда Астра отправилась в город и устроилась на работу, до зрелых лет и ухода за собственным ребенком. Сюжетно «Астра» весьма проста – это психологический роман-взросление, наполненный маркерами западной культуры (от брендов одежды до бытовых подробностей), где постепенно меняются ценности героини. Вода (то есть встречи, знакомства, ухабы на жизненном пути) точит камень. Перед читателем, помимо прочего, еще и интересно закольцованная семейная драма: сколько Астра ни будет пытаться убежать от себя и сельской общины, она все равно вернется туда; а престарелый отец заставит ее задуматься о цене любви и памяти. Всему накопленному опыту героиня обязана другим, зачастую случайно встреченным людям – как, например, молодому человеку, который устроил ее на работу и позволил жить с собой.

Однако «Астра» ценна прежде всего формой. И речь не о стилистических изысках, ведь роман не стремится к большим и вычурным экспериментам с языком. История Астры – центр повествования, однако главная героиня постоянно ускользает из поля читательского внимания, и в каждой из глав ее место занимает кто-то другой: то уже упомянутый работодатель, то маленькая девочка, то названная бабушка сына Астры. Получается будто бы роман в рассказах, складывающийся в аппликацию главной героини – образ ее приходится собирать из кусочков разного цвета, формы, пропорции. Но тем ярче и ощутимей становится образ. Все это делает «Астру» стоящим внимания представителем современной зарубежной прозы – Сидар Бауэрс находит интересное решение, но не играет с читателем в интеллектуальные шахматы. Тут ни к чему мудрить.

«На их четвертое утро на Ферме, когда Астра с Фридомом ухаживали за посадками в геодезической теплице, Клода работала вместе с Рэймондом на западном склоне. Они накрывали грядки с морковкой черной пластиковой пленкой, чтобы покончить с морковной мухой. Она знала, что не сможет остаться на Ферме, но не могла подавить в себе тяги к запахам этого места – здешних садов, огородов, папоротника, козьего навоза, чернозема и пыли. Время от времени она делала паузу, чтобы прислушаться к биению собственного сердца или полюбоваться облаками над головой. После всех прошлых лет, бездарно потраченных на жизнь с Дэйлом, она благодарила судьбу за эту передышку, за этот шанс вновь обрести себя».

ИРИНА ЛЕЙК, «ИСТОРИЯ АПТЕКАРЯ, РАЙСКИХ ПТИЦ И БРОНЗОВОЙ ГОЛОВЫ СЛОНА» («АЗБУКА»)

Таинственный Аптекарь – одиночка, затворник, создатель чудесных лекарств – появился в жизни Агаты случайно: она спасалась от дождя и забрела в его дом, который не каждый может отыскать. А дальше началась череда странностей: таинственные смерти, непонятные совпадения, странные СМС о райских птицах и картина, появляющаяся в некоторых местах. Оригинал ли это, подделка? Или картина не одна, а их две, и они вечно меняются местами? Какую роль во всем играет Аптекарь – человек то ли глубоко несчастный, то ли невероятно циничный, – да и играет ли? И стоит ли Агате снова просить помощи у таинственного незнакомца, или его планы – что липкая паутина?

Эта сказка для взрослых – порой больше напоминающая притчу, порой – вполне реалистичный женский сериал, – только прикидывается детективной историей, связанной с предательствами, подлинными и поддельными произведениями искусства, лекарствами и ядами. Новинка Ирины Лейк – это, что называется, роман пейдж-тернер, где на каждой странице разбросано достаточно деталей, которые читатель сможет запросто подобрать, чтобы сложить в единое изображение и найти ответы. Кто такой таинственный Аптекарь? Связан ли с ним директор музея изящных искусств? Откуда все беды Агаты? Однако это речь о форме.

Содержимое же «Истории Аптекаря…» больше всего похоже на содержимое старой волшебной шкатулки: да, в ней много секретов, но самое главное – то, что спрятано от глаз и лежит на самом донышке; то, что, будучи найденным, вызывает бурю эмоций. Роман Ирины Лейк – прежде всего наполненная героями с яркими и контрастными характерами история о страхах, любви и одиночестве, которые, если смешать их, превратятся не то в одно из волшебных лекарств Аптекаря, которые могут залечить рассеченную бровь за ночь, не то в один из его ядов. Порой напоминающая «Синюю птицу» Метерлинка (правда, без фантастики и фантасмагории) и книги Макса Фрая, «История Аптекаря…» буквально сочится светом и надеждой, хоть путь к ним – героиня убедится в этом на собственном опыте – зачастую непрост.

«Ничего случайного в жизни не бывает. Люди напрасно ропщут. Все закономерно и подчиняется правилам. У каждого свой личный счет, каждое событие имеет свой вес. Ни одна просьба, брошенная во вселенную, не остается без ответа. Терпение вознаграждается. Сильные тоже окажутся слабыми. Слабые перестанут притворяться. Справедливость не может торжествовать время от времени, она царствует постоянно. Что толку злиться и жаловаться, зачем тратить на это силы? Несправедливости нет, надо просто переждать.

Собраться с силами. Все получат то, что заслужили. Лишь бы она не догадалась. Не надо, чтобы она испугалась раньше времени».

ЕВГЕНИЯ ОВЧИННИКОВА, «СКВОЗЬ ОГОНЬ» («ЛИТРЕС»)

Мистический триллер Евгении Овчинниковой не так прост, как кажется. Пейдж-тернер, полный загадок и недосказанности, оказывается к тому же и крепким психологическим романом. Саша, главная героиня, пишет сценарии для разных ужастиков, и делает это не просто так: в юности ее подруга покончила жизнь самоубийством, а потом тело пропало из морга… Подруга порой снится и видится Саше наяву; мать погибшей девушки сошла с ума, отказавшись принять правду. И вот однажды – звонок из родного города и простые слова по ту сторону провода: «Мы ее нашли». Но готова ли Саша вернуться к делам давно минувших дней и окунуться в прошлое, которое может оказаться страшным пожарищем памяти?

«Сквозь огонь» – роман, построенный по всем канонам мистических триллеров. За счет структуры – настоящее время здесь чередуется с флешбэками – автор нагнетает интригу, вся сюжетная динамика сосредотачивается не столько вокруг реального экшена, сколько вокруг попытки разобраться, что же произошло на самом деле. Чтобы повествование не становилось слишком уж вялотекущим, Евгения Овчинникова наполняет его огромным количеством триггеров – они служат спусковым крючком, вызывающим те или иные воспоминания героини, – и сюжетных приманок, в числе которых много мистических (или не совсем мистических?) элементов.

Происходящее порой кажется чем-то застывшим на грани между реальностью и выдумкой, между здравомыслием и помешательством – и читателю приходится выбрать точку зрения: чудятся ли героине странные вещи или она видит их наяву? Рассказчик здесь не слишком-то надежен. К тому же роман наполнен метафорами огня, жары, эти образы становятся сквозными и, более того, овеществленными. «Сквозь огонь» – книга о семейных и дружественных тайнах, где героине приходится разворошить обжигающее прошлое. Перед читателем буквально роман – психологическая катастрофа, однако все внутренние крахи и сомнения героев здесь сопряжены с катастрофами реальными – пожарами, бурями. И такой же катастрофой окажется финальный твист, к которому Евгения Овчинникова подводит не спеша и весьма филигранно.

«Она не знала, что от небывалой жары и ожидания, когда огонь доберется до города, местные начали сходить с ума. Наша восьмиполосная черно-белая газета, которая вмещала и новости, и программу передач, и объявления, каждый день смаковала сообщения о драках, сожженных цветочных киосках, бандитских разборках с десятками пострадавших, семейных стычках, закончившихся разбитыми головами. Единственный городской морг был переполнен. Мэр выступил с заявлением, что вспышка жестокости в городе находится под контролем. Но его лицо на зернистой фотографии на первой полосе выглядело неуверенным и очень несчастным».

Нон-фикшен

ЭЛАЙДЖА УОЛД, «КАК THE BEATLES УНИЧТОЖИЛИ РОК-Н-РОЛЛ. АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ИСТОРИЯ АМЕРИКАНСКОЙ ПОПУЛЯРНОЙ МУЗЫКИ» («ДЕЛО»)

Музыка как предвестница смены поколений, музыка как крик о социальной несправедливости, музыка как результат конфликта интересов… Любая мелодия, особенно хитовая, всегда оказывается глубже, чем на первый взгляд. С годами остается только музыка – любимые песни и исполнители, – и необходима по-настоящему археологическая работа, чтобы аккуратно восстановить истории даже одной композиции. Что уж говорить о целом направлении поп-музыки.

Элайджа Уолд и становится таким археологом, однако не ведет себя как типичный кабинетный ученый-исследователь. Эта книга – нечто близкое к эссеистике: местами текст наполнен личными историями, он бережен к читателю, вызывает эмоциональный отклик. Хотя «Как The Beatles…» – в первую очередь увлекательный нон-фикшен. Автор ищет новую оптику, а потому прежде всего старается показать роль новых технологий в музыкальной революции того времени. Как люди становились одержимы танцем, что произошло благодаря принятию сухого закона, почему в начале XX века все еще «почитали» (Уолд употребляет это слово без иронии) классическую музыку? У автора есть ответы на эти и другие вопросы.

«В то время избежать влияния The Beatles было невозможно. Даже если ты их ненавидел, тебя со всех сторон окружали их музыка, их изображения, новости об их наркотических похождениях и браках и, в конце концов, об их распаде. Спустя двадцать лет мой недавно разведшийся друг так сформулировал свой собственный тест на зрелость: “Я не буду встречаться с человеком, который не может назвать всех четырех битлов”. Меня потрясла мысль о том, что среди нынешней молодежи есть люди, которые не смогут этого сделать. Я понимал, как можно не любить The Beatles – я и сам с годами стал относиться к ним со все меньшим энтузиазмом, особенно после того, как открыл для себя фолк и блюз, – но не суметь их назвать по именам?!»

КАРЛО ГОЛЬДОНИ, «КОМИЧЕСКИЙ ТЕАТР» («ДЕЛО»)

«Комический театр» – пьеса, написанная в XVIII веке, однако от нее веет чем-то метамодернистским. Посудите сами – это не просто комедия, а театральный манифест, действие которого иронично разворачивается во время репетиции постановки, да еще и сопровождается периодическим эффектом «слома четвертой стены». Получается лабиринт из кроличьих нор: и если базовые смыслы – сюжет и шутки – читателю будут понятны без пояснений, то за подтекстами придется обратиться к сноскам и предисловию. Так, оказывается, венецианский драматург Гольдони обыграл в «Комическом театре» одну из постановок Мольера, а написал ее и вовсе перед очень забитым театральным сезоном.

Как он представлял себе «утверждение нравственного этикета» среди актеров? Зачем наделять характером всех действующих лиц постановки? Как вернуть театру благое имя? На все эти вопросы Гольдони отвечает языком, которым владеет лучше всего, – языком театра. В иллюстрированное издание вошел свежий перевод самого «Комического театра», а также новое предисловие и дополнительные материалы.

«Гольдони устраняет те фильтры, через которые должно пройти природное, чтобы стать художественным, – и главный из них, фильтр декорума. Природа, как известно, допускается в искусство классицизма, лишь возвысившись до очищенных от всего эмпирического образцов. Вот этот этап фильтрации Гольдони не только не обговаривает в программных документах, но и опускает на практике, что и стало причиной большинства прижизненных на него нападок. Карло Гоцци, среди прочих, упрекал Гольдони в том, что тот, исходя из ложного положения, будто бы “истина не может не иметь успеха”, “выставлял на сцене все истины, которые попадались ему под руку, грубо и дословно копируя действительность, а не подражая природе с изяществом, необходимым для писателя”».

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Шаманы, ангелы и цифровые технологии: книжные новинки сентября

ЭМИР КУСТУРИЦА, «МЯТЕЖНЫЙ АНГЕЛ» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

«Мятежный ангел» Эмира Кустурицы – это роман-эссе, посвященный Петеру Хандке. Именно он тот самый ангел, вынесенный в название. Эмир Кустурица сравнивает его с Касилем из «Неба над Берлином», ангелом, способным видеть человеческие страдания и надежды. Но как всегда в литературе, все немного сложнее. Хандке – герой, повод для разговора, или, точнее, монолога. А сам монолог получился о творческих силах, о жажде жизни, побеждающей войну и смерть, о свободе, которая наиболее явно чувствуется в детстве. Потом, в течение жизни, мы лишь сравниваем нашу свободу с тем недостижимым детским идеалом, пытаемся хоть немного к нему приблизиться. А еще это роман о времени, которое представляется величайшей философской загадкой. Петер Хандке, как многие мыслители и писатели, предлагает свою концепцию времени, в то время как Кустурица, обращаясь к детским и более поздним воспоминаниям, говорит о том, что кино для него стало не чем иным, как попыткой остановить, запечатлеть время, создать его живой слепок. Вообще такая остановка – одна из главных целей искусства, будь то литература, живопись, фотография. Подлинные шедевры ведут читателя/зрителя/созерцателя за пределы времени. Кульминацией размышлений о мифологической природе, религиозных доктринах и календарной системе (все это способы упорядочения времени в разные эпохи и в разных цивилизациях) становится сцена, связанная с вручением Петеру Хандке Нобелевской премии. Развитие цифровых технологий, по мысли Кустурицы, моделирует технократическую цивилизацию, иллюзорный мир фантомных фантазий, лишающий людей подлинной глубины внутренней жизни. И только искусство может этому противостоять.

«Хранить тайну небесно-голубого спутника было нелегко, но я боялся, что друзья засмеют меня и решат, что по мне плачет психушка. Меж тем маленький спутник превратился в настоящее чудо, и мне в конце концов стали безразличны насмешливые взгляды сверстников.

Голубой спутник кружил в небе, словно им управляла сила моего желания! Вскоре дело приняло новый оборот. Мы с ним оба поверили в то, что он стал независимым и летает сам по себе. То, что чудо-спутник рожден ребяческим порывом выделиться из компании сверстников, было предано забвению. Впоследствии небесно-голубому спутнику удалось то, чего не могли добиться мои отец и мать. Утренний подъем с кровати был для меня – и до сих пор остается – трудной задачей. Ни отец, ни будильник не могли вызволить меня из мира снов и отправить в школу, а крышке от кастрюли выпала роль, которую годы спустя мое поколение признало за песней “Роллинг Стоунз” Start Me Up!

Крышка врывалась в комнату, щелкала меня по носу и по лбу и тут же исчезала. А я просыпался, словно ужаленный электрическим током, как рыба, которую бьют браконьеры. Правда, рыбы от этого погибали – я же, уминая ломоть поджаренного хлеба, спешно надевал школьную форму и несся к первому уроку. Поначалу, когда главнее всего для меня был футбол, крышка взяла за обычай повисать в метрах над головой во время тренировок на стадионе Футбольного клуба Сараево. Приятели подтрунивали надо мной, ведь я “говорил сам с собой, глядя в небо”!».

ФЕРНАНДО СЕРВАНТЕС, «КОНКИСТАДОРЫ. НОВАЯ ИСТОРИЯ ОТКРЫТИЯ И ЗАВОЕВАНИЯ АМЕРИКИ» («АЛЬПИНА НОН-ФИКШН»)

Исследование Фернандо Сервантеса посвящено истории завоевания Америки и рассказывает о вознесении Севильи и испанской империи в XVI веке. Севилья из неприметного региона вдруг стала центром великой империи благодаря открытиям Колумба и завоеваниям, которые привели к покорению ацтеков и инков. Исторический образ испанских конкистадоров менялся от уважения и восхищения «ахиллесовыми подвигами» до осуждения их как жестоких переселенцев, вершивших геноцид. Хотя осуждение их действий часто основано на современном чувстве стыда за колониализм, самих конкистадоров, по мнению Сервантеса, следует оценивать, учитывая позднесредневековую религиозную культуру. В книге автор ставит своей задачей поместить конкистадоров в исторический и культурный контекст их времени, чтобы сделать попытку оценить их действия наиболее объективно, без налета позднейшей морали. Завоеватели, стремившиеся «послужить Богу и королю, а также разбогатеть», действовали в мире, где добро и алчность могли мирно сосуществовать. Испанская колониальная система имела много общего с монархией, гарантируя каждой провинции ее привилегии. Монархи старались соблюдать общность интересов с региональными группами. Этот подход обеспечил длительное существование испанских вице-королевств, что современным людям, живущим в эпоху неделимого суверенитета, трудно осознать. Несмотря на историческую тенденцию к секуляризации после религиозных войн, испанская политика продолжала строиться на религиозной культуре. Большинство попыток со стороны государства навязать религиозные нормы приводили лишь к временным и неэффективным последствиям. Религиозная культура барокко продолжала процветать. Колониальная система Испании, часто критикуемая за жестокости конкистадоров, фактически поддерживала местные культуры. Реформы XIX века, отменившие эту систему, сделали коренные народы более уязвимыми к эксплуатации. Все это необходимо учитывать, говоря о конкистадорах сегодня.

«В Старом Свете известие о триумфе Кортеса было встречено без особого интереса. В этом не было ничего удивительного: новости шли долго и их не сопровождало то единственное, что раньше привлекало внимание императора, – сокровища. Это было странно, поскольку Кортес сумел захватить у Куаутемока изрядные богатства; больше того, вместе со своей третьей реляцией Карлу V от 15 мая 1522 г. он послал огромную партию ценностей, включавшую 50 000 золотых песо, много драгоценных камней и нефрита, большое количество разнообразных подарков для сановников, церквей и монастырей, трех живых ягуаров и даже несколько костей, предположительно оставшихся от мифических гигантов. Кортес явно выставлял себя меценатом эпохи Возрождения, готовым вознаградить каждого члена Королевского совета Кастилии, включая даже самого епископа Хуана Родригеса де Фонсеку. Дары, которые Кортес направил этому своему непримиримому врагу, дают нам хорошее представление о его расчетливой щедрости: два епископских одеяния, одно синее, с широкой золотой каймой и воротом с роскошными перьями, другое зеленое, с воротом, украшенным экзотическими масками; четыре декоративных щита, один из которых – с расположенным в центре рубином; герб из крупных зеленых и золотых перьев; коллекция сделанных из настоящих перьев чучел попугаев с золотыми клювами. Если бы все это достигло места назначения, случился бы настоящий фурор, но этого не произошло».

АБДУЛРАЗАК ГУРНА, «ВЫСОХШЕЕ СЕРДЦЕ» («СТРОКИ»)

Абдулразак Гурна верен себе и «своим» темам в литературе: постколониальный дискурс, тоска по Занзибару, семейные тайны. Когда главному герою романа Салиму было семь лет, его отец ушел из семьи. Ушел странно, не в другую семью, а словно «на улицу», и это событие стало исходной точкой бесприютности Салима, его перманентного одиночества и неприкаянности в любом месте на Земле. Поэтому он словно перестает быть главным действующим лицом в своей жизни, плывет по течению и позволяет другим решать его судьбу. Дядя Амир увозит его в Лондон (как узнает читатель, не совсем бескорыстно, но все же не из самых плохих побуждений), и здесь юноша вынужден отчаянно, в постоянной тоске по родине, искать себя. Он будет много писать матери, но настоящие письма останутся неотправленными, познакомится с другими эмигрантами, которые так же трудно ищут свое место в мире, но и среди них он чувствует себя одиноким и чужим.

Единственным доступным и приятным ему способом познания мира и себя в нем становится художественная литература. Неслучайно название романа Гурны отсылает нас к одной из пьес Шекспира – «Мере за меру». Но окружающая юношу реальность отличается от литературной слишком сильно – и в Лондоне, и на Занзибаре, куда ему предстоит однажды вернуться. Литература как образ мысли и предполагаемая профессия противопоставлена в романе экономике и бизнесу – областям, изучение которых дядя Амир считает наиболее подходящим и перспективным для Салима, но к которым он оказывается совершенно неспособным. Постоянные контрасты и противопоставления: Лондона и Занзибара, бизнеса и филологии, литературы и жизни, отца Салима и нового мужа его матери – отличают роман Гурны, который поддерживает ощущение «зависания» героя в некотором междумирье, откуда не так-то просто вырваться. И как обычно у писателя, от узнавания семейных тайн легче не станет, но сделать несколько шагов к себе настоящему получится.

«Но переезд в Лондон оказался для него неудачным. Мать говорила, что это случилось слишком поздно, все его существо хотело быть в Индии – его разум, его руки и ноги, а прежде всего душа. Она часто говорит в таком духе. При первой возможности переключается на метафоры, тем более если речь идет о чувствах. А по особым поводам пишет стихи на хинди – про любовь, долг, материнство и жертвы, все такое нравоучительное, похожее на молитвы, насколько я представляю. Они довольно неплохие, если тебе нравятся такие тяжеловесные вещи.

– Какие тяжеловесные вещи? – спросил я.

– “Жизнь и радость порождаются неразумием, отворяющим двери бесконечности. Я падаю ниц перед любовью и мудростью нашей небесной повелительницы”. Что-то вроде этого, – сказала Билли. – Я не знаю, правда ли папа не хотел покидать Индию, но в Лондоне его здоровье стало быстро ухудшаться, и через два-три года он уже больше не работал. Он был старше матери, но еще не пенсионного возраста, когда бросил работать. Ему было пятьдесят девять – кто теперь умирает так рано? Погляди на нашу тетю Холли, да и обоим родителям моей матери уже за восемьдесят».

ВЕРА БОГДАНОВА, «СЕМЬ СПОСОБОВ ЗАСОЛКИ ДУШ» («БУКМЕЙТ»)

Популярный сегодня жанр аудиосериала представляет собой гибрид традиционной романной формы и сценарной динамики, и «Семь способов засолки душ» – яркий пример такого жанра. В этой истории соединились традиционные для прозы Веры Богдановой темы отношений дочери с родителями, домашнего насилия, порождающего насилие и вне дома, границы психологической нормы и ее социального восприятия, – и история, рассказанная словно на двукратном ускорении. То, что могло бы стать немаленьким романом, по закону жанра оказалось небольшой повестью – и поэтому на поворотах читателя будет изрядно заносить. Такие скорость, фрагментарность, монтажные склейки не позволяют читателю не только отвлечься, но и иной раз даже выдохнуть. Сцены, которые в традиционном романе в жанре психологического триллера могли бы занять целую главу, а то и несколько, здесь ужимаются в пару страниц рассказа одного героя другому. Главная героиня – Ника, девушка с психиатрическим диагнозом, чудом спасенная в детстве от смерти, дочь шамана, лидера жуткой секты «Сияние». Жизнь Ники состоит из мучительных воспоминаний о прошлом, наполненном манипуляциями и насилием в «Сиянии», галлюцинаций и раздвоения личности. Она приезжает в город детства Староалтайск, чтобы встретиться с матерью и найти ответы на не отпускающие ее вопросы. Через воспоминания героини и описание происходящего в настоящем, когда Ника через много лет после смерти отца берется за дилетантское расследование, показано, как сектантские движения и их ритуалы воздействовали на Нику и других девушек, доводя до глубокой депрессии и самоубийств. Ритуальные жертвоприношения, связи с несовершеннолетними и прочие ужасы заставляют содрогнуться, но кажется, существование таких сект выгодно слишком многим людям, чтобы прекратить их существование. Ника, убегая от призраков прошлого и людей, которые ассоциируются с этой моральной и физической жестокостью, все же продолжает искать правду и пытаться найти объяснение, что заставило ее отца все это устроить.

«Я помню, как одна из послушниц села рядом с отцом и положила руку на его бедро. К нему многие хотели прикоснуться, но она сделала это с каким-то особенным вызовом. Как будто имела на него право. Она знала, что я все вижу и остальные видят. Не открывая глаз, отец сказал ей, что теперь ее дух не воссияет никогда и нечего ей делать с нами. Девушка расплакалась, сказала, что себя накажет, но отец был неумолим. Она ушла, и больше я ее не видела.

После медитации отец вставал и говорил мне: пойдем, Оюна. Не знаю уж, зачем он выбрал мне бурятское имя. Мне кажется, ему просто нравилось поступать и говорить не так, как все, и никакой причины для этого не требовалось. Например, когда его спрашивали, откуда он, отец любил рассказывать, что его мать была буряткой и общалась с духами. Другим он говорил, что ненец, третьим – что родом из Хакасии, а четвертым отвечал, что разницы нет, откуда человек, главное – какой в нем дух».

АСЯ ДЕМИШКЕВИЧ, «ПОД РЕКОЙ» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Истории про маньяков – тренд этого сезона. Примечательно, во-первых, что все они писались примерно в одно и то же время и вышли с небольшим временным лагом, а во-вторых, что это получились очень разные истории несмотря на некоторое сюжетное сходство. Речь о «До февраля» Шамиля Идиатуллина, «Детях в гараже моего папы» Анастасии Максимовой, разобранных выше «Семи способах засолки душ» Веры Богдановой и этой книге – «Под рекой» Аси Демишкевич, которая получила премию «Лицей» в номинации «Выбор книжных блогеров». Все эти книги фокусируются не на самих маньяках, как было принято на волне интереса к жанру тру-крайм, а либо на жертвах, либо на детях преступников, которые, с одной стороны, ни в чем не виноваты, но с другой, вместе с осознанием того, что совершили их отцы, принимают на себя груз ответственности за этот ужас. У героини Аси Демишкевич Киры отношения с отцом не ладились с самого детства. Но одно дело – смириться с тем, что твой отец не очень хороший человек и избегать общения с ним, и совсем другое – после его смерти найти страшные вещественные доказательства его деяний. Роман Аси Демишкевич – о черной дыре, разверзающейся в душе Киры, которая оказывается перед странным и страшным моральным выбором – молчать или говорить, и если говорить, поможет ли это хоть кому-то или сделает только хуже (хотя куда уж хуже)? Новое знание меняет отношения Киры не только с мертвым отцом, но и с сестрой и с матерью. То, как они принимают новую реальность, наглядно показывает, какая пропасть отделяет от них Киру, и тем не менее и с этой черной дырой, и с этой пропастью ей предстоит жить.

«Утопленники никуда не исчезли, даже когда я повзрослела. Они так долго живут в Дивногорске, что становятся почти обычными людьми: ходят за хлебом, кормят им уток на Набережной, катаются на горных лыжах со Слаломной горы, пьют пиво на скамейках во дворах, отводят своих утопленных детей в школы – сливаются со всеми остальными, так что и не отличишь. Они безнадежно застряли здесь, не смогли найти дорогу домой.

Я больше не боюсь их, но вечерами, в сумерках, чувствую, как город заполняет их тоска, она поднимается вместе с туманом от Енисея, скрывает горы, движется от Набережной к Комсомольской, от Комсомольской к Бочкина, от Бочкина к Чкалова и наконец добирается до моей пятиэтажки. Тоска заползает через открытые форточки в квартиру, касается меня множеством холодных, влажных и требовательных рук, и я тоже чувствую себя бездомной, сидя в своем доме в собственной кровати».

СБОРНИК «ТЕЛО» («РЕДАКЦИЯ ЕЛЕНЫ ШУБИНОЙ»)

В серии коллективных сборников «Редакции Елены Шубиной» новинка – книга о телесном и телесности, которые в искусстве традиционно противопоставляются духовному. Однако не только противопоставляются. Эти – очень разные – истории (и стихотворения) показывают, что тело может восприниматься и как отправная точка, и уж точно как вместилище духовного опыта. Часто это опыт детский, впечатывающийся в сознание наиболее ярко и остро, как, например, в рассказах Марины Степновой, Алексея Сальникова, Веры Богдановой, Анны Матвеевой. Иногда – связанный с родами, то есть появлением новой жизни, предельной в своей остроте и яркости переживаний телесности (Екатерина Манойло, Сергей Шаргунов). Майя Кучерская и вовсе разыгрывает целую пьесу из одного организма, где каждая часть тела получает свою роль. Еще – взросление, инициация, переход из детского тела во взрослое, необратимые жизненные перемены (Даша Благова, Елена Колина) и, конечно, истории, связанные с болезнями и медициной (Михаил Турбин, Ася Володина). Пестрый калейдоскоп имен, авторских манер и сюжетов – чтение для тех, кто любит короткую прозу: соседство разных писателей под одной обложкой создает интересный контраст и прекрасно подходит для дробного чтения – перед сном, по дороге на работу, от случая к случаю. Но скорее всего затянет, и надолго забыть книжку на тумбочку не получится.

«Дарина, изогнувшись, лизнула себя в изгиб локтя. Человечина была белой, безвкусной и безыскусной колбасой. Дарина подошла к зеркалу – огромная белая колбаса, вот она что такое.

Несколько вечеров подряд она бродила по рынку, будто призрак, в поисках подходящего материала. Однажды ее взгляд задержался на завернутых тугими, немножко надутыми кольцами бледных колбасах, чуть-чуть напоминающих ее икры и предплечья. Дарина, смущаясь того, что продавщица, свивающая колбасы в тугие и будто невесомые шланги, заметит это сходство, и нарочито безразличным голосом спросила, а что это за колбаса такая.

– Белая колбаса Айя-Браски, – важным голосом сказала, поигрывая колбасой, продавщица.

Смеется надо мной, поняла Дарина. Конечно, смешно, подходит женщина с колбасными такими предплечьями и хочет купить себе немножко еще.

Тут Дарина поняла: она и есть эта колбаса. Надо брать.

(Татьяна Замировская)».

БЕНХАМИН ЛАБАТУТ, «MANIAC» (AD MARGINEM)

После книги «Когда мы перестали понимать мир» нового романа чилийского писателя Бенхамина Лабатута ждали. И он не обманул ожиданий. «MANIAC» продолжает традицию первой, и все же это абсолютно самостоятельный роман. Именно роман, хотя формально это байопик, нон-фикшен, но с изрядной долей художественного допущения и уж точно выстроенный по всем законам драматургии. Этой книгой Лабатут в очередной раз опровергает слова пушкинского Моцарта о несовместности гения и злодейства, потому что ее герой – величайший мыслитель и ученый Джон фон Нейман, человек, который стоял у истоков современного компьютера и искусственного интеллекта (и это в первой половине прошлого столетия), заложил основы квантовой механики, был родоначальником теории игр, спланировал взрыв атомной бомбы – и это далеко не полный перечень его научных достижений. И этот же человек, умом которого восхищались Альберт Эйнштейн и другие лучшие умы того времени, будучи участником «Манхэттенского проекта», предложил взорвать бомбу в воздухе над Хиросимой, чтобы жертв было гораздо больше, чем при взрыве на земле, он был ярым сторонником превентивного ядерного удара по СССР. Лабатут не просто рассказывает его историю – он пытается понять и объяснить феномен, приблизиться хоть немного к пониманию этого человека, который успеет в науке столько, сколько ни один из его блестящих современников, и умрет в пятидесятитрехлетнем возрасте в страшных муках от саркомы, перед которой окажется бессилен даже его выдающийся ум. «MANIAC» расшифровывается совсем некровожадно – по имени одного из построенных Нейманом протокомпьютеров – Mathematical Analyzer, Numerical integrator and Computer; но Бенхамин Лабатут, конечно, закладывает сюда двойной смысл – весьма пугающий. Эта книга – снова о тех темных, неуправляемых, иррациональных силах, которые угрожают человечеству. Развитие технологий неизбежно и несет в себе угрозу, и единственная надежда и сила человека в этом процессе – в его слабости и несовершенстве. Именно потому, что человек способен на спонтанные непросчитываемые поступки, которые самой совершенной машиной расцениваются как «ошибки», у человеческой цивилизации еще есть какие-то шансы. Хоть и довольно призрачные.

«Видеть, как он задействует максимум своих способностей к концентрации, дорогого стоило. Если Янчи задавали интересный вопрос, он тихонечко удалялся в угол и отворачивался от собеседника, ведомый тем же инстинктом, который заставляет животных искать укрытия. Потом он впадал в транс, опустив подбородок и ссутулив плечи, того и гляди провалится сам в себя. Так он стоял какое-то время, что-то бормотал себе под нос, глядел в пол, переминался с ноги на ногу, а потом лихо разворачивался, как фокусник, и сообщал полный, точный и филигранно сформулированный ответ. Понаблюдав за его трюками несколько раз – в такие моменты он весь становился пугающе похожим на какой-то механизм, терял все живое, – я заметил, что обычно он находит решение за три минуты, не больше, изредка ему нужно более пяти минут, какую бы сложную и лихо закрученную задачу перед ним ни поставили. Но когда не требовалось напрягать все силы, он витал в облаках и не задерживался на какой-то одной теме подолгу. Еще Янчи был крайне забывчивым: в сорок он мог процитировать книгу, которую прочел в возрасте шести лет, слово в слово, но при этом не мог вспомнить имена знакомых и коллег, а если кто-нибудь спрашивал, что он ел на завтрак, он впадал в ступор. Мне было ясно: Янчи думает без остановки. Его разум испытывает постоянный голод. За свою карьеру он не раз перепрыгивал из одной области знаний в другую, не зная покоя, как несчастные колибри, которые вынуждены постоянно есть, чтобы не умереть».

КЛЕЛИЯ РЕНУЧЧИ, «ФАБРИКА ВОСПОМИНАНИЙ» (POLYANDRIA NO AGE)

«Тот, кто выставляет свои воспоминания на аукцион, не теряет ни связанного с ними удовольствия, ни памяти. Приобретатель волен переживать воспоминание столько раз, сколько ему будет угодно, но не имеет возможности влиять на происходящее. Вмешательство в ход событий исключено». Французский исследователь-нейробиолог Шарль Обер придумал систему кодификации, экспорта и дешифровки воспоминаний «МемориПроджект». Благодаря этому проекту покупатели получили возможность снова и снова переживать определенные события, среди которых те, что имеют большое значение для мировой культуры. Теперь даже самый проходной исторический факт обретает бессмертие на совершенно ином уровне, чем это позволяет сделать видеохроника. Журналист Габриэль на аукционе приобретает один из лотов – воспоминания о спектакле «Федра» в постановке Жана-Луи Барро 1942 года на сцене «Комеди Франсез», чтобы дополнить свои материалы для серии передач об инсценировках «Федры». В зале он замечает Ориану, зрительницу, в которую влюбляется с первого взгляда. Но что делать, если с возлюбленной вас разделяет больше полувека? Габриэль одержимо бросается на поиски любой информации об Ориане, прежде всего через «МемориПроджект», и выходит на след итальянского скрипичного мастера Джакомо Франчезе, дочь которого помогла заполнить некоторые лакуны. Этот роман – о невозможности любви, которая даже при своей невозможности торжествует, о силе искусства и подлинном им увлечении, которое и называется жизненным предназначением.

«Габриэль спустился в торговый отдел и, предъявив паспорт, получил воспоминание о “Федре”, чип которого был вложен в псевдокнигу с псевдостаринной обложкой. Десять минут спустя Габриэль вышел и набрал номер Сары, которая ехала в автобусе номер 74 в сторону Клиши.

– До следующего автобуса восемь минут, – вздохнул Габриэль. – Забудем об этом, Сара. Мне нужно на работу, – добавил он, раздосадованный тем, что им не удалось поиграть в сыщиков.

– Подожди, – прошептала Сара, приложив руку ко рту. – Он встал и идет к дверям. Я тебе перезвоню.

Она выскочила из автобуса.

Человек свернул на улицу Лежандр, миновал пару кварталов и отпер дверь магазинчика, над обветшалой витриной которого тускнела вывеска: “Уголок искусств, антиквариата и воспоминаний”. Выждав минут десять, Сара приблизилась к двери магазинчика и отворила ее».

Content

Журнал «Юность» № 09/2024

Поэзия

Марина Ерофеевская

Григорий Князев

Александр Курапцев

Татьяна Пискарева

Олег Мошников

Проза

Ирина Барабанова

Идеал и барышни на качелях

Роза Поланская

Балетки

Анна Колтырина

Никто мне не сказал, что я пропал

Андрей Малахов

День, в который он родился

Анна Сажина

Маленький

Полиформа

Ирина Левченко

Надя

Николай Ободников

Однажды у Малого Босерона

Ирина Яхонтова

Долгожданное чудо Рассказ

Светлана Чвертко

Кладбище

Татьяна Алеева

Американо, пожалуйста

Побег

Арина Обух

В раю ты найдешь меня на качелях

Близ набережной Карповки

Мария Ныркова

Рамплин

Евгений Кремчуков

Волхвов палимпсест (Великий Новгород в июне двадцать четвертого года)

Лицом к лицу

Антон Секисов, Алексей Конаков

Алексей Конаков: «Мне хочется написать книгу, посвященную супам»

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Битлы бьют чудовищ, чудовища слушают битлов: книжные новинки

Татьяна Соловьева

Шаманы, ангелы и цифровые технологии: книжные новинки сентября