Журнал «Юность» № 11/2024

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Светлана Макарьина

Живет в Архангельске. Пишет стихи и прозу. Много пишет для детей. Член Союза детских и юношеских писателей.

Редактор поэзии детского литературного журнала «Вверх тормашками». Автор сборников стихов «Стихотворная формула мысли», «Варенье с горчинкой» и «Будка для доброй собаки». Недавно вышла книга для детей «Лосенок Вася, медвежонок Потап и Великая Сосна».

Публиковалась в журналах «Двина», «Невский альманах», «Парус», поэтических сборниках, выходивших по итогам конкурсов. Автор многих детских журналов.

Участник Северо-западной мастерской АСПИР-2023, фестиваля-форума «Капитан Грэй» (2023).

КОСМОС

Космос нельзя потрогать, но можно жить.

Космос под нами, сверху и по бокам.

В самом ближайшем – воздуха этажи

И высоко плывущие облака.

В нем, бесконечном, сколько таких миров?

И для кого безмерная красота?

Кто-то на космос вечно смотреть готов,

Там, где неладно, выправит: «А-та-та!»

Кто-то придумал Землю, создал с нуля,

Шарик сварганил, спрятал удачно шов.

Нас поселил:

«Летай, космолет Земля!

Только держись орбиты – и хорошо».

ПАДАЯ

Всё пропало,

не так,

не под стать,

По-дурацки,

что проку…

Даже падая, можно взлетать,

Доверяясь потоку.

Руки в стороны.

Флаг смельчака —

Языки шевелюры.

И в падении, наверняка, —

Не конец авантюры.

Пусть мгновение, словно звезда,

Ослепит нелетящих.

Что коленка болит – ерунда!

Просто падай почаще.

ЗНАКОВОСТЬ

В своей одинаковости,

Знаковости,

Яковости

Мы непохожи.

Кто-то шепчет: «О боже!»

У кого-то мороз по коже,

А кто-то смеется и строит рожи.

И ни плохо, ни хорошо:

Кто-то Ручкин, кто-то Карандашов.

Просто там, где по центру шов,

Где двойная стоит защита,

В каждом что-то свое зашито.

И навечно забыто.

ВИТРАЖИ

Даже в сильный ветер едва дрожа,

Провода, как линии чертежа,

Ватман неба линуют и тут, и там,

Друг за другом следуя по пятам.

Где-то жирно, где-то другой нажим —

От столба к столбу проводной режим,

В перспективу уходят верхи столбов:

У столбов и неба давно любовь.

Если видишь мира калейдоскоп,

Значит, каждый провод и каждый столб

Наполняют заливками чертежи,

Посмотри на небо, там – витражи.

СЛУШАЯ ТИШИНУ

Если близок совсем ко дну,

Ищешь паузу, тишину.

Просто слушаешь.

А она,

Эта самая тишина,

Задрожит, оттопырит ус,

Из безвкусной на первый вкус

Станет слаще любой мечты.

И понятней.

А ты, а ты —

Раз – и сделаешься иным,

Хрустом, шелестом тишины.

И под ровный пчелиный вж-ж-жи

С новой силой захочешь жить.

ЭТО Я

Это я стою и дымлю трубой,

И во мне смеются наперебой,

И во мне балу́ют любимых чад,

И кричат, и дуются, и молчат.

Это я – хранитель земной глуши,

На моем крыльце по ступенькам ширк,

А в окошках свет, на окошках тюль,

И как будто в доме всегда июль.

Это я в самой же себе всегда,

Надо мной в моей в черноте звезда,

И снежок на крыше лежит – пухов,

А внизу синичьи следы стихов.

Сергей Стрелков

Родился и живет в Ростове-на-Дону. Автор двух книг: «Mortido» (2014) и «Зеркала Заалисья» (2017). Печатался в журналах «Ковчег», «Дон и Кубань», «Эхо Шахтинских прогулок», «Причал», «Веретено». В 2022 году вместе с Ириной Гет и Еленой Шевченко составил и издал коллективный сборник стихов «Лисьи песни» (32 автора).

Лауреат первой степени V Международного фестиваля «Всемпоэзии» (2023). Слушатель семинара поэзии АСПИР (Астрахань, 2023). Снимался в кино.

* * *

Ветры веяли, стенали, выли, дули.

Что еще не выплакано – выколи.

Птицы черные накаркали беду ли,

Лебеди ли белые накликали…

На рассвете солнце – в горле комом,

Первый луч не целовал – насиловал,

Едким запахом, забытым, но знакомым,

Утро било в грудь колом осиновым.

Так входила осень в эти стены,

Шелестела старость с тихим стоном

Пузырьками воздуха – по венам,

Кислотой – по нервам воспаленным.

Наши крылья слеплены из воска,

Наши головы уже лежат на блюде.

В небе тает белая полоска —

След полета, что уже не будет…

РИП ВАН ВИНКЛЬ

Наверно, не должен, и точно – не нужен.

Средь спятивших пятниц и чертовых дюжин

Вернуться, остаться, да только – резон-то? —

Лишь резаться с горя о край горизонта…

А ночью – ни слова. А ночью – лишь снова

Средь снов о Царице народа лесного,

Но взгляд ее строг, непреклонен, завьюжен,

И ей-то я точно не важен, не нужен…

Меня не узнаешь, навстречу не выйдешь

Из теплого дома, из сказочной чащи…

Но если вовек ты меня не увидишь —

Хоть сны обо мне пересматривай чаще!

Марина Ножнина

Родилась в г. Нижнеудинске в 1982 году, жила в поселке Камышет.

Окончила ВСГАО по специальности «учитель изобразительного искусства». Сейчас живет в Ангарске, работает преподавателем специальных дисциплин в ДШИ № 2. Автор книги стихов «Мелодия, придуманная мной…».

* * *

Обвязан горизонт малиновым платком,

Проснулись силуэты гор и сосен,

Рогатки веток, словно камертон,

Через себя протяжно звук проносят.

Так холодно. И терпкий воздух жжет,

И хочется тепла и постоянства,

Но каждый раз меня тропа зовет,

Заманивая сказками шаманства.

В лощине собирается туман,

Приносит сновидения и мысли,

Тягучих туч небесный караван

Бездвижно в небе ледяном повисли.

Ну все, привал! Крадется темнота,

Съедая с горизонта шлейф заката,

А утром ждет еще одна верста,

Невыносима и замысловата.

Разбить палатку, развести костер,

Усталость отпустить в немую бездну,

Уютный терем из еловых штор

Случайно прошуршит глухую песню.

Заслушаюсь и тихо в унисон,

Под шум реки, так сладостно нелепо

Всплывет из мыслей веток камертон

И тот платок, что растворило небо.

* * *

Полнолуние. Ни души…

Шелестит возле дома осина,

Там под крышей висит паутина,

Здесь под дверью, сопя, дремлет псина,

Возле леса стонет трясина,

Тише! Тише! Не зри, не дыши!

Полнолуние. Тайком,

Раздвигая листву еле-еле,

Пробирается ветер сквозь щели,

Трется бремя у старенькой двери,

Словно путник с тяжелым мешком.

Полнолуние. Выйди во двор,

Оглянись и прислушайся к звуку

Звезд небесных, дождю или стуку,

Протяни в ночь холодную руку

И задвинь на воротах засов.

* * *

Вышивает сентябрь червонным золотом

На зеленой парче узор

Тонкой иглой и ниткой влажной.

Чернокрылым вороном

пролетает день, словно взор

Тот, что в сторону отвела на секунду однажды.

Курит в лежбище леший

Маревом, маскируя хмарь под туман.

Стонет о чем-то несбывшемся,

И я вместе с ним.

В мягкой трясине, чмакая по следам,

Иду ногами, до края матери сырой земли

Тянет сыростью, смрадом болотным и мглой,

Спелой морошкой и клюквою угости.

Долго еще идти, теперь уже страх долой!

Ибо всегда ведаем, что творим.

* * *

Расступись, трава,

Разойдись, вода,

По воде уплывают венки,

В темноте едва,

И земля тверда

Закрывает огнями пеньки.

Серебристый звон,

От кострища свет,

А в ладонях июля тепло.

Убирайся вон,

Поднимайся вверх

Все, что синей водой рассекло.

Клонит сон-трава,

Ищет алый цвет.

В темноте необузданной прыть,

Шелестит листва,

В золотой рассвет

За венком, обнаженная, плыть.

Эй, солнцеворот!

В поле иван-чай,

Словно зелье по жилам кровь,

Будто сладкий мед,

Тайну разгадай,

Что такое земная любовь.

* * *

Раскачает ветер вервие с бельем,

Опрокинет ведра под угрюмой крышей,

Поросла дорога болью и быльем,

Слушаю, как листья под ногами дышат.

Не печалься, мама, не печалься, дом.

Где-то за горою маленькая родина

Грусть свою хранила под резным окном,

Жажду утоляя морсом из смородины.

Где сарай тот с крышею? там никто не ждет,

Растревожу память, и нахлынут слезы

Серым и холодным проливным дождем,

Ветром обругает сильным и стервозным.

За дорогой кладбище. У крестов и плит

Тишина звенящая, даже ни пылинки,

Детство там тихонько мается, лежит,

Беспокойно вертится, укрывая спинку.

Не печалься, мама, не печалься, пес,

Все, что было, не было, все осталось в прошлом.

Мне крикливый ворон весточку принес

И развеял память над угрюмой рощей.

Раскачает ветер вервие с бельем,

Опрокинет ведра, взвоет еле слышно,

Мне опять тринадцать, печка, старый дом,

Подхожу я к маме, слушаю, как дышит…

Артем Носков

Родился в 1989 году в Свердловске.

Окончил Уральский политехнический институт, факультет теплоэнергетики. Автор книги стихов «Муравьиная дробь». Живет и работает в Екатеринбурге.

* * *

Когда сказать нечего, пестуй

В своей однобокой глуши

Ничем не прикрытое детство

И рыбу под пиво глуши.

Глуши потихоньку и глохни,

А если точнее – немей,

Пока твоя молодость сохнет

По старости скорой твоей.

* * *

Сегодня я скажу о чем-нибудь простом.

Закат и скоро – снег. Мы курим и молчим.

И думаем, и думаем, и думаем о том,

Что двадцать первый век уже неразличим.

* * *

кати́тся тихонько под гору

квадрат твоего колеса.

покинув неназванный город,

ты следом спускаешься сам.

походка глупа и спокойна,

и легкий твой путь неказист

настолько, что стыдно и больно,

и взгляд опускается вниз

на камушки, на насекомых,

на трав пожелтевшую грусть,

где все неизменно знакомо,

все выучено наизусть.

и сердце бы сколь ни просило

какой-нибудь силы другой,

гудящая тяжести сила

одна только движет тобой.

* * *

стыдятся памяти глаза,

читай их по слогам.

я никому не рассказал,

зачем ее ногам

идти сквозь волжские пески,

не отражая взгляд.

стыдливо прятала соски

и белых бедер яд,

сухую ряску на руке

и липкий непокой,

и сигареты в рюкзаке,

пропахшие рекой.

* * *

Палка была собаке

Деревом, лесом, знаком,

Памятью, а потом

Кровью и молоком.

Ветер с собой унес

Мокрый собачий нос.

Слушай и забывай

Этот бетонный лай.

Собака глядит окрест

И вспоминает лес.

Кирилл Радченко

Родился в 1989 году в Улан-Удэ. Окончил филфак БГУ имени Д. Банзарова. В разное время работал кладовщиком, книготорговцем, учителем русского языка и литературы, пресс-секретарем, корреспондентом.

Публиковался в журналах «Знамя», «Наш современник», «Урал», «Байкал», «Дальний Восток», «АзъАрт».

Живет в Иркутске.

ДЛЯ ЯСНОСТИ И ПОЛНОТЫ КАРТИНЫ

ОКТЯБРЬСКИЙ ТРИПТИХ

I

Оттягиваю коромыслину белую

хрусткого ключичного гипса.

Тычется в нужную вену

стройная важная птица.

Ради образа светлого

в темные времена

дышат на холод окна

тишайшие люди.

К стенкам – лица.

К потолку – бока.

Белая полоса. Красная

капля на волосах.

Призрак плывет по больнице —

ваткой пройдет слегка.

II

В центре тихой комнаты —

грубая столешница:

виноград зеленый,

синий виноград.

Гроздья обескровленные

затухают, мерно

остывают. Камешки

собраны в кистях.

В тихие чертоги

безучастно входит

безобразный голем —

каменный юнец.

Я его питаю виноградной кровью.

– Видишь, сын, я болен.

– Что с тобой, отец?

– Все теперь в порядке.

Я теперь доволен.

Ты теперь наполнен.

III

А выйдя из больницы,

я приколю на ветку

для беспокойной птицы

пайковый липкий хлеб.

* * *

Вообще,

поэзия столкнула в красоту.

Иначе б не увидел красноту

рябины.

Не оценил бы наготу

фигуры тополиной,

качающейся над

гаражным кооперативом.

Как в полусне,

барахтается масса мировая.

Охапкой из окна машины

вылетали

сердечные слова.

Разламывался кобальт.

Вытекала синева.

Для ясности и полноты картины.

Едва ль хватило.

* * *

Оставь меня, мой уличный фонарь.

Закоротись, зажмурься, я не знаю.

В который раз вольфрамовый комар

зудящую слюну в меня вливает.

Забудься сном, ночной сторожевик.

Все мажет по стеклу твой желтый лучик.

Комарик? Ужик? Лягушонок? – лучше

сгинь, пока не стало лучше.

В прохладной комнате под шкуркой световой

огнем нутряным изойдусь опять.

Не одержать победу над тобой.

За что же нам вдвоем перегорать?

Андрей Гришковец

Родился в 1971 году в подмосковной Коломне. В 90-е работал журналистом в газете «Коммерсант».

Сейчас – врач, в 2015 году окончил Сеченовский университет в Москве. Литературный дебют.

* * *

Мне жаль

Я потерял изысканную боль

Веселый и отчаянный набат

Взрывавший наши планы

Затих

Мне жаль

Пропала пустота

На месте наших встреч воркуют старики

Я псих

Привык бежать, пытаясь сунуть голову под плечи

И жаркий ветер-бит танцует на моей спине

Не вечен

Твой капюшон теперь опущен,

Взгляд из-под него

По-прежнему скользит

По грани света и тьмы

А наше счастье

связалось мягкими носками

С какими-то хорошими людьми

Мне жаль

* * *

Ты помнишь, сколько мне лет?

Я что-то сбился со счета

Жить начинал на другой стороне

баюкает-шепчет

колыбель-забота

Так сколько мне лет? Вы знаете, девушка? Тыща двести?

Водка есть?

А счастье есть?

Хотя б сто грамм завесьте

Литр налейте,

я выпью точно

Буду пить, забуду тебя,

Несчастную

Потом уеду в свет,

Стану людей смешить,

А плакать

только по вечерам

Нечасто

Тамерлан Гаджиев

Родился в Москве. Изучал историю мировой литературы в МГУ имени Ломоносова. Произведения автора появлялись в журналах «Новый мир», «Волга», «Дарьял», ROAR и «Дискурс». В 2023 году в издательстве «Эксмо» вышел дебютный роман «Синефилия».

НОТНЫЕ ТЕТРАДИ

СТИХИ

(ПОСВЯЩАЕТСЯ АЛИСИИ ЛЕВИНОЙ)

Нотные тетради

прятался от урагана в Ясной Поляне

Бетховен дрожал в органном зале

в камне замолкла виолончель Ростроповича

почти полнолуние, ночь скоро кончится

то было вчера, а сегодня другое

моргнешь пару раз – окажешься у моря

над раскаленным асфальтом свисает магнолия

сижу на пирсе, наблюдаю за рыбаками

они напоминают нотные тетради:

сетки – диезы, удочки – бемоли

это поэзия играет симфонии

* * *

желтый конвертик с синей тесьмой

открытка исчеркана мелким письмом

ветхие странички под подушкой твоих пальцев

превращаются в легкость, изумление, радость

Хамовники

шею обхватывают лунные камни

в руках остывает пиво ламбик

мы идем по переулкам в сторону набережной

по левую сторону – усачевские бани

на новодевичьем кладбище заперты ворота

пьяный хохот на улицах – значит завтра суббота

сворачивалась ярмарка, стоял запах специй

друзья учили преодолевать трудности вместе

Проза

Илья Подковенко

Родился в 1998 году в г. Братске, живет в Иркутске. Поэт, прозаик, культуртрегер. Окончил исторический факультет Иркутского государственного университета по направлению «История».

Руководитель межрегионального творческого объединения «НеоКлассический Синдром».

Автор биографии «Кто вы, Иосиф Уткин?» (2023), сборника стихов «Заметки на полях» (2021).

Публиковался в журналах «Сибирь» и «Азъ-Арт», в сборнике «Лучшие произведения литературной премии “Фонарь-2022”», сборнике научной фантастики «Паттерны», альманахе «Первоцвет» и др.

Мои любимые культуртрегеры

Чем дальше на восток, чем дальше от Кремля, Тем красивей и ядреней наша русская земля.

– Что это у тебя играет? – Галла, его черноволосая, ясноголосая Галла никак не могла скрыть улыбку, глядя на него.

Коля отвлекся от дороги и улыбнулся в ответ.

– Starkillers’ы, группа из Хабаровска.

– Мощно.

На заднем сиденье, между пакетами с едой, гитарой и прочими атрибутами загородного отдыха, спали Кант с Юлей. Долговязый, то ли с нездоровой, то ли с аристократической белизной молодой поэт всегда выглядел немного нескладно и в общий внутренний антураж машины вписывался отлично. Юля же, напротив, даже во сне держала подбородок повыше, не выглядела помято и, казалось, сошла с картин позднего Ренессанса.

Остальные ехали во второй машине с главным водителем всей иркутской молодежной богемы, Женей. За глаза его называли Рыжим, на что тот злился. В русской поэзии недавно уже состоялся один Рыжий, а второму не быти. К тому же слишком избито для прозвища.

Уже через несколько часов по приезде все было готово для празднования: разложенная клеенка, шашлык, салаты, пара графинов и соки с лимона дом производства Братского пивзавода. На зеленом поле травы и с солнечным жаром, который ждали последние восемь месяцев, все это радовало в сто крат сильнее. Женя поднес к столу большую кастрюлю печеного картофеля, девушки принялись разгребать под него место.

Коля с Кантом, чувствуя себя древними эллинами, лицезрели труд своих соратников и играли в имена деятелей культуры.

– Чего не помогаете? – К ним подошел Кирилл. Самый крупный, самый дерзкий, прекрасно фехтующий что рапирой, что фламбергом поэт Иркутска.

Ответить не успели – Юля помахала букетом собранных через дорогу от дачи цветов и позвала к столу.

Голубоглазая и легкая, она имела неясную власть над друзьями. Даже теми, кто состоял в отношениях. Коля догадывался, что это из-за ее невинного взгляда. Почти ангельского. Такие глаза имеют страшную силу, и славно, что их получила девушка с характером Юли.

Всю неделю стояла солнечная погода, и дождя никто не боялся. Даже метеоцентр. Стол расставили прямо на лужайке дачного участка. Родители Канта, владельцы участка, относились к природе как к храму первозданного духа, поэтому огородом не занимались.

В кои-то веки собрались все. Во главе стола – Коля с его Галлой. Рядом – Кант, одинокий, сразу за ним ждавшая Додю черноглазая молдаванка. С другой стороны от Николая села Юля, за нею Женя и Кирилл с потенциальной невестой. Последний участник команды, Глот, подкидывал в мангал новые поленья.

– Богатый стол, богатый. – Кирилл одобрительно окинул взглядом сидящих. Он еще звал свою сестру, но та не смогла.

Когда подошел Глот, в небо устремились бокалы, стаканы и кружки.

– За нас!

Неизменный тост. Все дружили еще со школы, перебрали в своих культурных делах многое. Начинали типично, с рок-группы. Потом занимались продажей книг и картин, устраивали аукционы, перешли к организации квартирников. В последний год они занимались исключительно концертами.

Кант с Кириллом писали стихи, Глот – музыку, хотя поэзией тоже баловался, Женя, помимо машин, обожал рисовать и работал то с деревом, то с металлом. Юля чудесно пела и играла на гитаре. Додик, их балканский друг и талисман команды, был отличным технарем – в плане технической поддержки мероприятий. Николай творчеством не занимался, мотивируя это тем, что «дилер на товаре не сидит». Он был мозгом их сообщества, хорошо разбирался в искусстве и умел дать вдохновляющую речь.

– Что ж, сегодня начинается большое дело. Мы шли к этому не один год, и вот появилась возможность выездного феста. Да, на берегах Байкала! Наконец-то! Будем кутить, петь песни, читать стихи, причинять радость и наносить добро. – Коля вновь поднял бокал. – А еще нам за это ничего, кроме богомерзкой отчетности, не будет!

Все выпили. Выигрыш крупного гранта и правда радость, на фоне которой беда с отчетностью заметно меркнет.

– Мы эту идею вынашивали с восемнадцатого года, – начал рассказывать вселенной Коля. – Как всегда, с письмами поддержки намучились, но это классика. Зато сколько человек нам скажет «вы исполнили мою мечту»!

Все изрядно захмелели, Николай ушел в дом, кто-то предложил пометать в мишень топоры.

Вернувшись, Коля осел на край веранды.

– Что-то случилось?

– С грантом… – Коля обвел всех нервным взглядом. В руке он сжимал телефон, вот-вот сомнет. – Отбой, короче, с грантом.

– В смысле?!

Музыка в этот момент замолкла, переходя к следующему треку. Все окружили Николая.

– Сказали, какая-то ошибка произошла, что результаты проверки изменились.

– Они же вот звонили, вы все обговаривали…

– Почти подписали… Частный фонд. Не подкопаешься.

Повисла тишина. Коля на мгновение растворился в воздухе, остальные замерли.

– Паша завтра с КПЗ выходит. Как раз собирался встретить. – Коля начал решать проблему.

– Зачем? – Голос Галлы сфальшивил.

– Христос учил презреть осужденных и навещать больных. Надо!

– Коля…

– Так, продолжаем гулянье, выкрутимся. – Николай вернул уверенность голосу, расправил плечи и, подойдя к столу, опрокинул рюмку.

Участники коллектива знали, что уже пару дней как печатаются афиши, пишутся контент-планы, ряд других сопутствующих трат, оплаченных в долг или из своих запасов. И даже если все прекратить сейчас – на деньги они все равно влетели. Неподъемные для студентов.

– Колян! Здоров! Кантик, а у тебя как здоровье?

– Когда не бьют по лицу – неплохо.

– Прости, тебя надо было заткнуть. Не напивайся.

– С тех пор не напиваюсь.

Николай и Павел обнялись. Освобожденный из КПЗ гитарист потянулся, зевнул и хрустнул спиной. Оттянутая черная майка, бегающий взгляд, спортивные движения и неразбериха вместо волос: идеальное сочетание для рок-музыканта.

– За что закрыли?

– Неправильный вопрос.

– Зачем закрыли? – Коля рассмеялся.

– Во-от! Перерыв решил сделать. Альбом готовим, плюс фест в Красе скоро – умотался.

– И решил на десять дней за решеткой посидеть?

– У меня там дядя в начальниках, если бы кормили еще – был бы вообще курорт! Ладно, докинете? Женя за рулем?

– Да он немного не в духе, поэтому не вышел.

– А что случилось? – чувствуя начало интересной истории, спросил освобожденный.

– В машине расскажем. Если что – я тебя правда собирался встретить.

– Да знаю, Колян, сколько раз уже встречал. Ну, поехали до хаты, хочу принять душ.

Ситуацию объяснили быстро. За окном бежали торопливые улочки центра Иркутска. Сталинки, хрущевки, покосившиеся избы и многоэтажки начала нулевых. Проедешь чуть дальше – начнутся современные новостройки. Сколько намешано в этом городе? Казалось, со времен острога можно постройки найти.

План назрел, пока еще ехали в машине. Павел знал нужных людей, у кого можно занять денег. Главное – вовремя отдать с процентами. На звонки ушло минут сорок, потом переписка с уточнением деталей, далее – личная встреча уже этим вечером.

– Точно нормальные люди?

– Насколько нормальны люди, готовые дать такие деньги на фестиваль молодежной культуры? – Павел рассмеялся, укладывая черные вихри волос и обвязывая их на затылке резинкой.

– Полагаю, на культуру им плевать. Просто хотят получить больше, чем вложат.

– Конечно. У вас точно все получится?

– Из-за коронавируса все соскучились по большим мероприятиям. А тут живая музыка, спектакли, ярмарки, стихи…

– А я все равно не уверен… Проще неустойку заплатить.

– Блин, Кант! Мы живем в медвежьем углу! – Мессианство Николая словило триггер.

Так бывало, и всем приходилось следующие несколько минут слушать, как важна частная инициатива, что народ надо просвещать, что все беды от бескультурья. На увещания Канта, что человека с фонарем в руках средь бела дня искал еще древнегреческий киник Антисфен, Николай махал рукой. В цифровую эпоху нужен не фонарь, а раскрученный в соцсетях блог.

Ситуации не дал разогреться Паша. Он как-то сменил тему с культуры на себя, а потом на последние десять дней его жизни. На этом они подъехали к пятиэтажному зданию, выходящему окнами на памятник Горькому.

– Давайте я щас схожу в душ, вы попьете чаю, а потом поедем в бар.

– К Самсону?

– К нему.

К вечеру Ангара цвета светлых чернил заливалась золотом. Упитанные утки беззаботно крякали, особо тонкие натуры рыбачили, а дети бегали по бульвару Гагарина. От реки его ограждал толстый парапет, за которым следовали огромные, уходящие к реке пологие плиты.

– Это золото, да в колбочку бы… – Женя, выходя из машины и сжимая в руках папку с проектом фестиваля, залюбовался рекой.

– Я бы предпочел разбавить чем-нибудь с градусом.

– Паша, ты мелкая, неромантичная душа.

– Коля, отвянь. Вон, наши гости уже подъехали.

Компания пересекла дорогу и вышла к бару «Хронос и Кайрос». Их ждали трое людей разного возраста, старший из которых – не столько по числу лет, сколько по исходившей от него уверенности – подал Паше руку для приветствия. Тот ответил, и все спустились в подвальное помещение бара.

Николай не был на подобных разговорах и чувствовал себя… необычно. Не то чтобы он боялся этих людей. Хотя понимал, что переломанные за долги кости будут не самым страшным.

Он вспомнил одну встречу, случившуюся с ним в подростковом возрасте. Примерно его ровесник смотрел точно таким же, ничего не выражающим – и оттого казавшимся инородным – взглядом. Подобные глаза после этого Коля видел у волков или рысей.

– Что ж, Николай, надеюсь на ваш успех. – Представившийся Вано «спонсор» одобрительно кивнул на разложенные графики и планы.

Коля пожал сухую руку бандита. Никакого драматизма не было, чувства, что заключил сделку с нечистой силой, тоже.

– За свои инвестиции мы бы хотели вот такой результат. – Перед Колей лег лист блокнота с цифрой. Тот спиной почувствовал, что Кант напрягся, но зря. Число даже в два раза не превысило суммы займа.

– Да, это приемлемо. По срокам – три месяца, если удобно.

– Мы вам полностью доверяем. – Вано улыбнулся белоснежной улыбкой.

Бандит был вежлив и одет с иголочки, но, будь он проклят, что-то в нем выдавало преступника, помимо глаз. Какая-то запредельная уверенность в себе.

Троица вышла, оставив друзей перед чемоданом денег. Женя многозначительно смотрел на товарищей, Кант вжался в кресло и начал походить на темный угол, а Паша с Колей удовлетворенно улыбались.

– Надо отметить.

Паша кинул пачку купюр из своего кошелька и на незаданный вопрос бармена кивнул. Тот начал творить магию алкогольного искусства. Коля в очередной раз завороженно смотрел за работой Самсона: ни одного лишнего движения, при этом все плавно, как в танце.

Волосы Самсона были под стать его библейскому предшественнику. Доходили они практически до пояса. Смолянисто-черные, блестевшие на отсвете и сводившие с ума десятки девушек и женщин. Самсон был не то чтобы красавцем, скорее симпатичным пареньком спортивной внешности. Это вкупе с холодной харизмой, начитанностью и профессией бармена открывало путь в любую компанию. Так что главным информатором о делах в городе был именно Самсон.

– Кажется, вы только что продали свои души. – Бармен поставил первые стопки.

– Брось. В наше время – не такие уж и большие деньги.

– Не такие большие для… Не для нас, в общем, кто на тридцать-сорок тысяч жить пытается. У Жени, спорю, после вычета лекарств еще меньше.

Паша осушил пяток шотов, глубоко вдохнул, казалось, даже покрасневшими глазами, и присоединился к разговору.

– Самми, забей. Все отлично будет. Пара фронтменов, барыши от аренды площадок всяких аквагримов… Тема-то годная, фестиваль нужен. Тем более не на Байкале, а в городе будет. Проходимость.

– Да я не спорю, что нужен, просто… Пока не поздно, можно же вернуть деньги.

– Уже не можно. – Паша решил шлифануть шоты «черным русским». – Скажут, что руки пожали, дело запустили, должны отдать с процентами.

– Значит, Рубикон пройден. Будем! – Поднятые кубки ударились друг об друга.

Коля рассудил, что наличка и конкретный итог даже лучше. Гранты-субсидии требуют много бумажной волокиты и нервов. За каждую копейку, за каждый купленный карандаш надо отчитываться. А здесь – просто дай результат. Свободы больше, но и ответственности… Зато проект не окупается на этапе подготовки. Это тоже важно. Большая беда творческих союзов, которые живут на членские взносы и бюджетные деньги, – что они финансово не заинтересованы в своем творчестве.

Когда наступила темнота, Коля с Кантом сидели, свесив ноги, на ведущем в Глазковское предместье мосту. Рядом с каждым стояло по бутылке вина.

– Господи, как хорошо-то…

– Ух ты – Кант, и радуется.

– Да мрак, если честно, но… Живым себя чувствую.

Чем-то важным заняты. Историю творим. Не хочется быть дерьмом, что плывет по трубам.

Фонари от ж/д вокзала забавно разливались по реке. Раздался звук приближающегося поезда, Кант даже чуть не уронил бутылку от неожиданности. Вокзал находился совсем рядом, глазковская сторона моста с него, можно сказать, и начиналась. Серебро фонарей навевало о прохладе.

– Не думаешь свалить с деньгами?

– Иди ты.

– А что… можно неплохо начать новую жизнь.

– Пашу прирежут за это.

– Его и так когда-нибудь прирежут.

– Пусть, но я в этом виноват не буду.

– На самом деле… рад слышать. Хоть и дураки мы все.

От воды несло холодом. Но хорошее вино замечательно согревало, и каждый был слишком поглощен своими мыслями, чтобы обращать внимание на что-то внешнее.

– Где мы свернули не туда? – Кант поднял глаза на небо.

– В смысле?

– Ну… творчество это. Общественная деятельность, или как ты это все называешь… Бухали бы, сношались, как собаки, и тэ-дэ. Дом-работа. Пока студенты, не парились бы.

– Ну, бухать и тэ-дэ это не мешает…

– Да я не про то, Коля. Я про… Нам мало. Постоянно чего-то большего хотим… Почему?

– Ну, посмотри на нас, на девчонок наших. Мы все перебитые. У нас у всех детские травмы чуть ли не на лице написаны. Вот и пытаемся их решить.

– Сублимация?

– Ну, типа. Не только. А с другой стороны, может, человек и задумывался творящим? Преображающим мир вокруг?

– Тогда все вышло еще паршивее, чем мне казалось раньше…

– Да брось. Мы можем нереально менять окружающий мир. Химия, физика, роботы, биоинженерия…

– Ага, особенно в этом городе люди капец как преображают мир.

– Любой город – муравейник, Кант. Вопрос в возможностях для муравьев.

– Все равно не отвечает на тот вопрос, почему мы такие, а остальные нет.

Повисла тишина. Николай резко и плавно, как кошка, почесал шею и зевнул. В глазах появились озорные огоньки.

– Ну, я честно пытался идти по стопам родни. Но из меня алкоголик так и не вышел.

В какой-то момент мир начал дрожать и низводиться к частице, из которой случился Большой взрыв. Коля попытался отползти от края моста, но все исчезло слишком рано.

* * *

Фестиваль планировали проводить по всему центру города. Театральные выступления, лекции, презентация вышедших за последние годы в Иркутске книг, поэтический слэм… Кофейни, уличные сцены, библиотеки и даже кинотеатр, благо на дворе ковид и они цепляются за любые деньги. Студенческие коллективы, независимые арт-банды (у некоторых даже названия до сих пор не сложилось), циркачи, уличные музыканты и рок-группы. На счастье, нового локдауна не предвещалось – знакомые из правительства ни о чем таком не слышали.

Дни начали проходить в созвонах, репетициях, разъездах по городу. Раз в три дня всей командой собирались в «Хроносе и Кайросе». Пили немного и старались за свой счет, но какая-то часть бюджета фестиваля все же уходила в кассу бара. Глот уверял, что это одна из главных статей расходов, так как душевное спокойствие организаторов фестиваля необходимо для успеха предприятия.

– Ребят, если сейчас не выгорит… Я опускаю руки что-то сделать с этим местом, – объявил Коля.

– Забей. Еще пошатаем этот город, хех. – Кирилл поднялся и заключил друга в свои бескомпромиссные объятия.

Самсон принес тарелку с пивной закуской, забрав взамен пустые стаканы. Как профессионал, он умел быть незаметным даже в обществе товарищей. Ему не нравилось то, чем они занимались. Лучше бы открыли свое дело. А все эти разговоры про то, чтобы поменять мир, город, все это мессианство – влажные мечты интеллигентов. Будучи неопределенных религиозных взглядов, как, пожалуй, и все его поколение, Самсон разделял позицию протестантизма на земной успех. Если ты богат – значит, все правильно делаешь. А если нет, то мало работаешь или занят не тем. Тут, конечно, он уже идет вразрез с мнением Лютера, но такие детали молодого бармена не интересовали. Честно работай, и будет тебе счастье – вот девиз его семьи на протяжении пяти поколений, из которых сам Самсон знал лишь последних три.

– Перед фестивалем надо будет на Байкал забуриться. Идеально бы в палатках и с ночевкой, но… хотя бы день разгрузки.

– Дня не хватит, брат… вот неделька…

К вечеру полились стихи. Додя достал миниколонку, с ходу подбирал минуса под каждое стихотворение. Поэты уже не в состоянии были вспомнить, под какую мелодию обычно читали, и их спасал непревзойденный музыкальный вкус талисмана объединения.

От гостей бара даже перепали выступающим донаты, которые тут же спустились на метровые шоты. Глот мастерски зазывал всех на грядущий фестиваль, в красках описывая тот восторг, которые получат даже самые далекие от искусства гости. «Что уж говорить про таких ценителей прекрасного, как вы?!» – заключал Глот каждый раз, переходя после этой фразы к следующим жертвам горячего маркетинга.

Канту стало неуютно, и он откланялся. Напоследок бросил грустный взгляд на Юлю и ушел, пытаясь отвязаться от ассоциаций с Пьеро.

– Рановато Кант сегодня… С ним все нормально? – Коля сидел за кружкой зеленого чая и красными от сигаретного дыма глазами смотрел за веселящейся толпой.

Упавший на стул рядом после танца Кирилл осушил стакан с водой.

– Не знаю, но у меня чувство, что он назвал бы это все пиром во время чумы.

– Ну, с условием пандемии это было бы верно.

– Тогда пиром перед чумой. Надо Лизу попросить, чтобы она такую картину написала.

– Кстати, как сестра?

– В затяжном, как говорит, творческом кризисе. Подкидываю вот ей идейки.

– Из-за поступления?

– Считай, год к нему готовилась. Нервничает. Я ей толкую, на кой это образование? И так рисуешь, как Рафаэль. Давай с нами свою поляну вытаптывать. А она… Говорит, Рафаэль устарел, это то же самое, что писать, как Пушкин.

– Умна, девчонка.

– Ужасно умна. Ладно, я дальше плясать, вон та брюнетка будто ждет.

– Давай.

* * *

С погодой не очень повезло. Сарма, один из сильнейших ветров на Байкале, гнал тяжелые, цвета ртути, тучи. Николай, хмурый, будто его на ночь засыпали негашеной известью, исподлобья смотрел на надвигающийся дождь. Ветер напоминал тысячу невидимых рук, одномоментно возникших из потустороннего мира, которые настойчиво пытались ухватить куртку или волосы. Раздался гром разорванного неба, и дождь вывалился из его нутра. Но это был не теплый, обволакивающий летний дождь, а дождь необычно теплого ноября, когда, по идее, должен идти снег, но с небес падают именно капли. Холодные, острые, вызывающие первобытный инстинкт сбежать и затаиться.

Но Николай стоял.

Небольшие, почерневшие от постоянной влаги причалы заскрипели. Берег Листвянки, самого знаменитого поселения на Байкале, вмиг опустел. Только какой-то мужичок в тельняшке и с непонятно каким чудом горящей сигареткой в зубах привязывал свой катер к причалу. И то только для того, чтобы тут же побежать под навес ближайшего кафе.

У большинства иркутян была жесткая установка, что Листвянка – не Байкал. Машины, шум, громоздкий и не очень вписывающийся в окружающий мир отель, глашатаи рекламного дела, приглашающие на экскурсию… Летом еще и толпы людей с колонками и пакетами еды. Как говорили свидетели, Анапа две тысячи седьмого года. Того две тысячи седьмого, который и подавно не надо возвращать.

Что-то странное было в самоощущении Николая. Какой-то патологический оксюморон. Казалось, что ко всему телу ползают холодные щупальца огромного кальмара. Внутри же он чувствовал себя первым человеком, достигшим Северного полюса. Моряком на палубе корабля. Охотником на тигра в засаде. Он получал невероятное удовольствие, сопротивляясь стихии, чувствовал себя живым и достойным. Чего? Не ясно. Но какой-то смысл в этом всем был.

Подбежала Галла и, взяв его за руку, увела в кафе.

Отпоила горячим чаем.

Забросала осуждающими взглядами.

Он молча подносил стакан к губам и блаженно потягивался. Смотрел влюбленно и со значением. Внутренняя сила, заряд которой он получил на берегу, уплотнялась. Эта энергия, это достоинство и легкость, которая окружила Галлу вкупе с ее безбрежной любовью, заставили девушку растаять.

– Мне вот интересно… Что почувствовали казаки, когда впервые вышли к Байкалу? Были ли те, кто вообще не ожидал увидеть здесь озера? И тут… Эти горы, вода, деревья… Едва улавливаемый противоположный берег…

– Не знаю. Лучше бы подумал, что промок весь.

Коля беззаботно улыбнулся.

Когда зашел Глот, все готовили оборудование к прогону завтрашнего открытия фестиваля. Коллективы, звукарь, музыка и фотографы. Все прикидывали, записывали и обсуждали.

Зал был хорош. Сцена больше любого ДК. Отдельная рубка технарям – царство Доди.

– Боже, храни профком! – воскликнул, впервые войдя в зал, Женя. – А вот здесь картины повесим!

Кирилл с Юлей разбирали коробки с бейджиками на полу перед сценой. Одни волонтерам, другие участникам, третьи випам и так далее. Женя ковырялся с картинами, Кант с помощниками, в угоду противоэпидемиологическим мерам, расклеивал через каждые два стула таблички «не садиться».

Коля в тысячный раз пробегал глазами по сценарию.

– Ребят. – Глот кашлянул. Его голос обычно располагал к разговору, но сейчас сложно было вообще воротить языком. Хотелось спрятаться, закрыв лицо руками. – Ребята! В общем, только что провели созвон министерств. Правительство. В общем… Кранты нам. Локдаун. С послезавтра.

Повисла тишина. Да, последнее время говорили про третью волну. Но все молчали, никто ничего не говорил, не предупреждал. Даже инсайдеры из правительства. У них был еще месяц. Еще месяц, им обещали все СМИ, все специалисты!

– В смысле? – первым в себе нашел силы Николай.

– В прямом. Мы только открытие успеем провести – и в онлайн.

– Мы не можем в онлайн.

Саксофонист из джазового коллектива сыграл знаменитую мелодию неудачи. Ему свои же чуть не настучали по голове.

Юля посмотрела на Колю оледеневшими от страха глазами. Отчаяние. Николай посмотрел в ответ, и она разрыдалась. И тогда до него дошло. Долг. Долг, который теперь не с чего отдавать.

Мир пошатнулся. Кратковременная тьма отступила, и Николай нашел себя сидящим на полу между первым рядом и сценой. Буря, царившая внутри, никак не давала выцепить хоть какую-то внятную эмоцию или мысль. Хотелось просто перестать быть.

– Давайте перекур, – наконец выронил Коля.

Один из музыкантов ушел со всеми своими вещами, явно не намереваясь возвращаться. Через пару минут зал опустел. Никто не решался заговорить – только Кант успокаивал Юлю.

Коля свою позу не сменил, Глот чувствовал себя принесшим злую весть послом и искал избавленья в казни, Женя то и дело откидывал крышку Zippo, чем начал нервировать ходящего из стороны в сторону Кирилла. Додя, не посвященный в то, откуда у команды деньги на фестиваль, недоуменно наблюдал за друзьями.

Юля наконец отдышалась и заговорила почти ровным голосом.

– Мальчики. Понимаю, все об этом думают, но скажу – деньги. Их надо отдать. У нас не потраченных – почти шестьсот с половиной тысяч. Отдать надо два миллиона.

– Ни у кого лишней квартиры не завалялось?

– Коля, ты же говорил, локдауна не будет.

– Не наезжаем только друг на друга!

– Помолчи.

– Коля, ты обещал. Гарантии давал! Я не хочу проснуться с перерезанной глоткой!

– Баста! – Коля крикнул и встал. Он редко повышал голос, особенно на друзей.

Вдруг вспомнился ветер на Байкале. Тысячи холодных рук, пугающий голос природы. Что ж, можно сбежать, а можно… Можно пойти стихии навстречу.

Еще не до конца оформившееся, но намерение пришло. Лидерами становятся по разным причинам, и качества у лидеров различных коллективов разные. Коля мог вселить уверенность в этих сильных, но надломленных людей, и творцам большего не нужно.

– Мы справимся. Это первое. В конце концов, руки пожали только мы с тем типом. Второе – деньги наживное, у нас два месяца есть. – Он обвел всех латунным взглядом. – И третье… молимся. Даже те, кто ни во что не верит.

– Ну не убьют же нас, в конце концов!

– Да что вы все так напряглись? Кто убьет? Кто нам дал взаймы денег? – Додя понимал, что все плохо. Оставалось понять, насколько.

– Как бы сказать, Додь… Очень серьезные люди. Из не совсем легального бизнеса. – Женя говорил спокойно, но руки у него дрожали. Перед глазами маячили лица из бара, надменные, жестокие. С такими чувствуешь себя второсортным.

– Почему мне ничего не сказали?!

– Ты бы их убил. А потом они бы убили нас.

– Спокойно. Это тоже люди. – Коля говорил нескладно, сам это чувствовал, но сил оправиться не хватало. – Давайте так. Звоним своим благоверным, правдами и неправдами они должны вытащить погулять Галлу. Собираемся у меня через два часа.

На встречу еще пригласили Пашу.

Собрались за кухонным столом, вытащенным в комнату. Додя обиженно на всех смотрел из своего угла: такую информацию скрыть – это, конечно, подлость. Юля внезапно подхватила бразды правления. Кроме нее, особо и некому – беспрекословный авторитет был у Коли, и то первого среди равных.

Паша озадачено смотрел на календарь в телефоне. Полтора дня до локдауна. Тик-так. Тик-так. Он был поручителем, и успех ребят гарантировал его безопасность. По левой лопатке пробежался холодок.

– Можете кого-нибудь попросить? – спросил Паша.

– У тебя есть друзья, у кого лишние деньги завалялись?

– Разве что в долг…

– Мы уже взяли у твоих друзей в долг, спасибо, – процедил Кирилл. На музыканта смотрел с презрением, Паша такого взгляда простить не мог.

– Я вас из жопы вытащил, а вы мне так?

– Вытащил? Вогнал!

– Вы настолько тупые, что не понимали риски? Сомневаюсь. Все всё понимали. Кто бы вам еще столько дал с ходу? Банк? Государство? Может быть, у кого-то родственничек миллионер?

– Сам-то ты с ними не связываешься, да? На продвижение группы денег у своих друзей не брал.

– Не брал. А на вас понадеялся.

– Давайте кого-нибудь грабанем? – неожиданно прервал спор Додя.

– Что?

– Ну, ограбим. Мало в Иркутске подходящих людей? Или мест? Ограбим и отдадим долг.

– Ребят… А может, он прав? – Коля обвел всех взглядом. – Это вариант. Хреновый, но сейчас выбор между плохим и ужасным.

– Да что ужасным-то, а? Че, они убьют нас, что ли? – Глот посмотрел на Пашу.

Тот пожал плечами, довольно искренне.

– Да вы чего? Это преступление… Это тюрьма!

Для художника нет слова более мрачного. Несвобода, ограниченность, подавленность. Можно сколько угодно говорить, что свобода – она внутри, что и в клетке можно быть свободным… Да только это бравада. Из тюрьмы невозможно вернуться прежним.

Сидящие в комнате разделились.

– Предлагаю голосовать, – металлическим голосом произнес Коля.

Глот занервничал, первым проголосовал против. Юля попыталась увещевать друзей, но тщетно. Кант встал на ее сторону, проголосовал против. Паша объявил, что у него тоже есть голос, поддержал идею с ограблением, и Кирилл проголосовал против, поняв, что позиция «за» все равно выиграет. Если все сорвется, совесть у него будет спокойна.

У Паши нашелся информатор. Заплатили, тот скинул файл с наводкой. К концу изучения Глот воскликнул:

– Я все придумал! Нужен художник и актер, умеющий менять голос.

На мгновение повисла тишина. Коля с Кириллом встретились взглядами, и лицо обоих озарилось идеей.

– Витенька?

– Витенька!

Кант непонимающе посмотрел на друзей.

– Не бойся, мы не про тебя.

* * *

Виктор и Лиза, сестра Кирилла, зашли в клуб. Волосы девушки цвета еще не собранных злаков в шабаше огней приобрели золотисто-медовый оттенок, сменяемый кроваво-красным пламенем и синевой неонового коктейля. Виктор шел следом за девушкой, и эти фантасмагории его сильно изводили. Он был из тех людей, что любят порядок и доверительно относится к своим глазам. А светомузыка лгала, водила за нос, подменяла реальность.

Столики шли по периметру, расступаясь перед обширным баром. Между ним и сценой у противоположной стены находился танцпол. Люди на нем превратились в молекулы бушующего моря. Биты, соответствуя названию, били по ушам, проникали в подкорки и растворялись среди вен организма. Пройти мимо такой энергии, подпитываемой двумя сотнями человек, просто невозможно. Все растворялось и переворачивалось с ног на голову.

По углам танцпола в круглых клетках танцевали стриптиз. Две девочки для мальчиков, и два мальчика для девочек.

Кабинет директора скрывался в хитрых переплетениях коридора. Тот участок стены, слева от сцены, не подсвечивался, и с ходу бы найти проход не вышло. О том, что директор заведения явно имеет проблемы с паранойей, говорила и сеть переходов. Только до лестницы на второй этаж они свернули раз пять.

– Не думал, что в клубы сейчас можно пускать столько людей. Ковид же.

– Нельзя. Остальным. – Патлатая проводница сверкнула пирсингом, чуть повернув голову.

Наконец перед ними предстала металлическая дверь. Лиза придала объем своим волосам. Зная о предпочтениях директора клуба, Виктор подумал, что это глупо.

За большим деревянным столом сидел мужчина лет тридцати пяти. Прежде чем посмотреть на гостей, он закончил что-то печатать на ноутбуке и убрал бумаги в стол.

Сильный подбородок, зеленые глаза и абсолютно лысая голова. Директор заведения был хорош собой. Лизе даже стало немного обидно за генофонд. Помощнице дали знак выйти.

– Итак, молодые люди.

– Нам сказали, что вы ищете специалистов. Ивент-менеджеров с… с особенностями вашей клиентской политики.

Мужчина усмехнулся.

– Хорошо сказал. Да, нужны. Меня зовут Томас… Пожалуй, псевдонима хватит. А вы…

– Меня зовут Антон.

– Я Мария.

– Ах, какое прекрасное имя. Очень идет вашим глазам, они тоже нежные и яркие одновременно.

– Ой, спасибо. Таких комплиментов моим глазам еще не делали.

– То ли еще будет. А расскажите пока про ваш опыт.

– Мы недавно переехали из Новосибирска. Там проводили подобные вечеринки. Клуб был закрытый, «Матрос» назывался, год где-то с ними сотрудничали.

– Да, знаю его. Какую специфику практикуете на мероприятиях?

– Разное, зависит от запроса. Просто вечеринки с конкурсами, БДСМ, как-то проводили вечер шибари, корейцы приезжали.

– Интересно. А почему не японцы с шибари?

– С японцами не знакомы были. – Лиза улыбнулась.

Ровные зубки зацепили на себе внимание Томаса.

– Ну, для начала испытательный срок. Проведете парочку мероприятий, первое со мной. А так, шесть-десять вечеров в месяц. За один плачу десятку, плюс процент.

– Неплохо, но надо подумать.

– Это лучшие условия в городе.

Лиза встала и прошлась по комнате, остановилась возле скульптуры африканской женщины. Та располагалась в стеклянном шкафу, в углу, за рабочим столом директора клуба. Черная глина, нереалистично длинные шея и руки, красное платье. Таких фигурок великое множество, но так казалось только на первый взгляд.

– Выставка в Лиссабоне, 2013 год. Продали на аукционе за…

– За тридцать семь тысяч евро. Да, это та фигурка. А откуда такие познания?

– Училась на культуролога, вела колонку в одном журнале… Да неважно, все закончилось нехорошо.

– Интригуете, Мария. Как культурология может закончиться плохо?

– Встретила этого парня. – Лиза рассмеялась. – Кинули с деньгами, потом долги. Дурочкой еще была, развели. А та выставка запомнилась эпатажным перформансом Дейлера.

– Когда он устроил фейерверк из… Да, к этому гости были не готовы. Антон, у вас спортивное телосложение… Или можно на ты?

– Да, конечно, на ты. И да, ЗОЖ наше все. – Гости делали вид самых добродушных и простых ивент-менеджеров клуба для взрослых за всю историю Земли.

– Похвально, особенно в наше время. Молодежь больше ведет сидячий образ жизни.

– Я бы не обобщал. Спортивная культура цветет.

– А не она, случаем, привела вас в индустрию?

Виктор ждал подобного вопроса. Он сдержался, чтобы не переглянуться с Лизой.

– Не совсем. Я… Как бы это сказать… Для начала, с какой целью интересуетесь?

– Можно тоже на ты, дружок. Вы меня устраиваете, но мы могли бы познакомиться получше. Может, задержишься, обсудим детали?

Все всё понимали. Витя тактично улыбнулся.

– Простите, но дилер на своем товаре не сидит.

– Сидит. – Голос Лизы буквально ударил по голове.

Виктор не сразу понял, о чем речь.

– Антошик будет не против, если я буду смотреть. У него фетиш, но он стесняется говорить.

– Би, я сразу понял. Все прелести жизни предпочитаешь?

Игривый взгляд Лизы окончательно спутал мысли. Она прошла и вальяжно села на диван, но как только Томас подошел к Виктору и оказался спиной к девушке, та моргнула и слегка кивнула напарнику. Тот продолжал играть роль, но что-то внутри него сжималось.

– Вот так сразу… Я не привык…

– Зато твоя девушка привыкла, как видно.

– Мы же не знакомы, я даже имени ва… твоего не знаю.

Руки Томаса легли на плечи Виктора. Тот положил одну ладонь сверху и смущенно улыбнулся. В мыслях промелькнула сокурсница, чей тип поведения он сейчас копировал. Та любила поиграть в невинность.

– Даниил.

– Становится жарко, мальчики. – Лиза расстегнула пуговицу на блузке и глазами показала на Томаса.

Второй рукой Виктор нащупал пуговицы на рубашке директора клуба. Остатки моральных сил начали иссякать, когда Томас стал наклоняться еще ближе. В этот момент молодого человека охватил ужас. Парализующий, скользящий по всему пищеводу, сжимающий мышцы таза ужас.

– Нет, подожди… Есть что?

Слова выпали сами собой. Буквально в тот момент, когда дыхание било в шею. Интересно, геи такой же ужас испытывают, когда их пытается поцеловать девушка?

Он перестал контролировать ситуацию и просто хотел уйти из комнаты целым.

Томас стоял с расстегнутой рубашкой. Крепко сбитое тело, рельефный пресс, дыхание, как у коня. Совсем не стереотипный гей – ничего приторно-мерзкого. Но и ничего привлекательного.

– Кое-что есть…

Через минуту комната наполнилась дымом двух самокруток. Лиза-Мария любезно отказалась и попыталась что-то сказать Вите, но тот перебил ее. Он, не замечая, до белизны губ впивался в небольшой фильтр самокрутки.

– Тош, ты же плохо переносишь некоторые сорта.

– Успокойся, Маш, все хорошо, просто…

Тут в голову ударил и дурман, и подсказка от Лизы. Подождал пару минут, мило улыбался, провел по ноге Томаса. Резко заработав диафрагмой, напарник Лизы начал задыхаться и кашлять. Он прекрасно умел инсценировать несчастные случаи. Томас выпучил глаза вслед за ним, явно в шоке от происходящего. Самокрутка уже тлела на паркете, а его гость корчился, стоя на коленях и пытаясь прокашляться. С подбородка текли слюни, в горле парня будто завелись какие-то мелкие шарики, которых становилось все больше.

Девушка судорожно искала в сумке что-то, пока не упала рядом с парнем и не впрыснула в него несколько доз ингалятора.

– Воды!

Через десять минут откачиваний Виктор лежал на диване, дыша резко и прерывисто. Сложив указательный и большой палец в кольцо, он приподнял руку, показывая, что все хорошо.

– Такого с ним еще не было… Вы простите… Астма… – Девушка чуть не плакала. Идея к ней пришла внезапно, благо что хроническим заболеванием сама страдала.

– Да ладно… Вы это… В понедельник приходите… К четырем…

– Да… Можно он еще немного полежит?

– У меня встреча скоро, надо еще в себя прийти. Давайте закажу такси. На воздухе ему станет лучше.

– Мы на машине, я вожу… Спасибо. Мы не то чтобы суеверные… Но как-то нехорошо получилось…

– Ребят, я все пойму. Но и вы поймите, вину хотелось бы загладить. В зарплате не обижу.

– Зависеть от Антона будет. Но спасибо.

* * *

Успех. Во-первых, выведали, что требовалось. Во-вторых, Томас ничего не заподозрил. В-третьих, Лиза в машине просто набросилась на Виктора. Они целовались минут десять. Хоть дальше дело и не пошло, тем не менее все объемы девушки остались на кончиках пальцев актера.

«Ты мерзок», – подумал про себя Виктор, но продолжал предаваться сладострастным мыслям. Лиза рулила, будто ничего между ними не произошло.

В «Кайрос» заходили словно триумфаторы. Золотовласой Лизе дико шел белый цвет платья, а Виктор давно сшил под себя смокинг. Денег у студента театралки хватает максимум на первую ступень пирамиды Маслоу, но, на его метросексуальное счастье, шить он научен с детства.

Вся банда Николая сидела за баркой.

– Успех, – коротко сообщила сияющая Лиза, и тут же раздался гул радости.

– Красавцы!

Начались расспросы. Не успели герои вечера что-то вымолвить, как Глот обнял Виктора и подколол вопросом:

– Как прошли переговоры с представителями меньшинств? Цела корма? Мы все поймем, театр зародился в Древней Греции…

– Корма цела, и тянки наши с нами!

Все засмеялись.

Вторник – день и так не проходной, поэтому Самсон дал добро на закрытую сходку. Его посвятили в дела команды. Бармен молча принял информацию. Естественно, она его не обрадовала, вспомнились опасения. Но и говорить что-то он не стал. В конце концов, Самсон и сам не понимал свой статус для этих людей. Друг, товарищ, говорящая мебель?

Ответ скрывался в сути гостей. Эти от внутренних проблем не бегут, а копаются в них. Ищут самые больные места, самые гнилые травмы, чтобы, нащупав нерв, натянуть его на свой палец и потянуть. И в крике, истерике, крошащихся от боли и ужаса зубах родить что-то гениальное. Самсон поверил в честность новоявленных воров, и ему даже стало тепло. Он не говорящая мебель, он их товарищ.

На удивление, в этот вечер пили мало. Больше просили чаю или кофе. Серьезность дела повлияла на всех, творческие натуры подсобрались.

Право рассказать о прошедшем вечере Лиза уступила Виктору. Во-первых, актер умел говорить красиво. А во-вторых, и почему на дело позвали именно Витю – тот гениально подделывал голоса.

– Я, значит, кряхчу, пускаю слюни, глаза навыкате – боже, храни моего сценмастера – так и Томас этот, думаю, сейчас поседеет, не смотри, что лысый!

– Все как по нотам. Правда, не планировали, что он пристанет так внаглую.

– Кстати, Лиза, какого лешего ты ему подыгрывать стала? «Он готов, если я смотреть буду, фетиш такой». Тут мне седеть впору было!

– У него ключ был на шее.

– Я не заметил…

– А он был. И мне надо было, чтобы Томас расстегнул рубашку.

– Как далеко у вас все зашло! – присвистнул Глот.

Дальше пошли разговоры, сальные шуточки и здравницы. Первый успех подлил масла в огонь, придав всем решительности.

Николай с Виктором вышли перекурить. Заказчик передал актеру конверт.

– Это аванс.

– Тяжела и неказиста жизнь народного артиста. А вы такие деньги обещаете…

– Самое сложное впереди, Вить.

– Уже репетирую.

К актерам отношение у Коли сложилось самое неоднозначное. Музыканты просты как три копейки, художники все где-то витают, танцоров и литераторов в простой жизни и не признаешь толком за людей творящих. А вот актеры… вся их профессия – это умение обманывать. Мастера лжи и притворства. И благо, что живут они в закрытой экосистеме театра, создают семьи-династии и в бытовуху, слишком настоящую, слишком пресную, стараются не лезть. Хотя те, кто в театре остается, взрослеют и дозревают – хватку по жизни имеют стальную. Виктор сейчас улыбался, как Ди Каприо в роли Великого Гэтсби.

– Верю, что мы друг друга не подведем, Коль. Что дальше?

– Ждем работу Лизы. Она говорила, что дней десять займет.

– Как вы вообще вышли на Томаса?

– Пришлось приплатить за информацию.

Два дня назад он стоял на этом же месте с Пашей. Курили, обсуждали дело. На вопрос, кто слил инфу, Павел развел руками, ответил:

– Какой-то чел из людей Томаса. Видать, в обиде за что-то на него.

Коля покрутил зажигалку, удовлетворенно вдыхая воздух ночной улицы. Дело наполовину сделано, это вселяло уверенность. Пожалуй, на подобные вещи нужно большое мужество, и они доказали, что оно у них есть. Как там перевели Дон Кихота? «Он дерзновенен»?

– Всем бы таких информаторов, хах!

Кажется, Виктор относился к происходящему как к очередной роли. Тем лучше – актер свою игру не нарушит, а вот реальное «я» может подвести.

* * *

Женя ждал. Время капало. Ветер выл. Томас не спешил. Какие дела у старого развратника могут быть в банке так поздно вечером? Отрабатывает натурой кредит?

Большая коробка фаст-фуда спасала от ожидания. Фаст-фуд и сальные шутки про геев. Не очень умно и не вписывается в мировую повесточку, зато искренне, да и Женя, что называется, «вырос во дворе». Что геи бывают – они знали. Но лица нетрадиционной ориентации до появления интернета были чем-то вроде индейцев. Далекими и никак не влияющими на жизнь. А сейчас – погрузись в прогрессивное информационное пространство, и станет страшно, будет ли следующее поколение вообще как факт. Но потом выныриваешь, оглядываешься… И нормально все, детей рожают, за ручку парочки ходят. И от парочек этих, как от единорогов, радугой не веет.

С кем они ходили бить крапиву палками – никто почему-то геем не стал. Возможно, в этом все дело и было – вовремя пойти бить палками крапиву.

Я крапиве нанесу урон

И сохраню тем генофонд.

Рассуждения навели на какие-то строчки, и Женя их записал в телефон. Не любил это дело, лучше стихи вообще не писать, но общество друзей на него плохо влияло. Да и за картины он давно не брался. Будто бы перегорел. Однообразие жизни, проблемы с выставками – в городе банально негде показать свои полотна, кроме двух частных галерей, где ему не рады.

Он едва не упустил Томаса. Тот вышел с каким-то парнем из банка, и оба они сели в хорошую машину. Сегодня состоится славный дорожный бой.

Тема старая, плюс парнишка на пассажирском кресле. Томас не захочет упасть лицом, а потому первый же светофор, и он на крючке. Женя дал им время отъехать, последовал за ними. Как поравнялись, Женя порычал движком на Томаса, тот ответил, оба полетели вперед. Интересно, директор клуба нервничает? Он явно не ожидал такой прыти от подержанной японской машинки.

Несколько полос были в их распоряжении. Уже поздний вечер – других водителей на дороге почти не было. Держались «клюв в клюв», Женя даже на какое-то время выбился вперед, но только для того, чтобы занять левую полосу. Томасу пришлось перестроиться вправо, к тротуару. Он вдарил по газам, стараясь успеть на перекрестке проскочить на зеленый… Парни на тротуаре сработали чисто.

Женя тоже не сплоховал – не дал повода усомниться, раньше Томаса не затормозил, съехал на встречку и вернулся в левый ряд. Врубил аварийку. Остановился, выглянул, захлопнул дверь и уехал. На этом его роль исполнена. Маршрут с минимальными камерами простроили, но тем не менее предстояло уехать за город и оставить машину на недельку-другую в деревне. Номера поддельные, он загримирован. Подставляться никто не хотел, и решили перебдеть.

Томас скорее выпал из машины, чем вышел. На его треснувшей лобовухе лежало тело. Весь мир директора клуба сейчас состоял из крови и стекла.

– Томас… – Его пассажир протянул имя вполне спокойно. Вот только бледность и неподвижность выдавали предыстеричное состояние. – Тома-ас…

– Заткнись! Так…

Зрелище было мерзким. Из-под джинсовки текла кровь, ноги и руки вывернуты в неестественные стороны. Так, вот ноги… Вот руки…

– Где его голова?!

Головы нигде не было.

Периферийным зрением Томас успел заметить какую-то школоту перед тем, как случился удар. «Кажется, они тело и толкнули под машину. И конечно же, сразу побежали. Так, если есть камеры, меня оправдают. Если нет… Если нет, то и доказать ничего не смогут! С моим адвокатом получится».

Что делать, Томас уже знал. Он взял тело за подмышки и потащил к багажнику.

– Что ты делаешь… Томас… – Банкир вышел из машины.

– Помоги, идиот. Иначе обоим крышка.

– Нет, Томас, нет!

– Закрой пасть и не рыпайся. А то завалю на хрен.

– Том… Так нельзя…

– Так нужно.

– Нет, я не могу… Это преступление, Томас!

– Так и есть, и если не хочешь в тюрьму – найди голову!

– Какую голову? Что?!

Багажник наконец-то открылся. Казалось, что внутри джинсовой крутки и штанов фарш. А еще труп казался странно холодным. Эта мысль постучалась где-то на задворках разума, но стресс не дал ей заявить о себе громче.

Захлопнув багажник своей бентли, Томас сел за водительское кресло. Включил дворники, полил водой. Не сильно помогло. Из трещин в салон потекло густое и красное.

Позвонил кому надо, сказал адрес, аккуратно заехал в соседний двор.

– Где твой человек? Меня точно видели. Тут участок рядом. У меня… – Томас задохнулся и чуть не бросил телефон. Почему кругом одни идиоты? И где эта проклятая голова?!

Примерно в это время Виктор подходил к кабинету Томаса. Огромная металлическая дверь оставалась самым слабым местом их плана. Сколько Томаса ни пасли – чем он открывает дверь, так и не выяснили. Пришли к выводу, что это все-таки тот ключ на шее. Лиза даже прочитала лекцию по психоанализу, мол, Томас параноик, у него это на лице написано, и эта дверь – главное тому доказательство. Куда ведет эта дверь? В его мир. Добрый, понятный и безопасный мир, который он выстроил. То есть за этой дверью самое дорогое.

И ключ на шее носят от самого дорогого. Но Виктор все равно нервничал. Пот в тонкой прослойке между кожей и маской, что давала ему лицо Томаса, раздражал.

Рядом шла патлатая стерва. О чем-то там отчитывалась, но он не слушал. Встали перед дверью.

– Откроешь? – шутя и игриво спросил Виктор.

Патлатая вскинула бровь.

– Все, вали, хватит быть такой серьезной.

Девушка цокнула языком и ушла. Он снял с шеи ключ и попытался открыть дверь. Проклятье! Хотя нет… Чуть нажал вниз, замок поддался. Видимо, ключник неровно выполнил работу. Или Лиза ошиблась в рисунке.

Оказавшись в кабинете, Виктор заперся. Три минуты. Скинул СМС Кириллу и стал искать возможные сейфы. Лиза в точности восстановила всю комнату – у нее была фотографическая память. Десятки картин, огромный стол, диванчики…

Постучались парни, Виктор открыл. Кирилл, Глот и Додя вошли, одетые в спецовки разнорабочих. Сразу же направились к скульптуре за кучу евро. Из объемной сумки, напоминавшей чемодан, достали копию и заменили ею оригинал. Пришлось повозиться с замком на стеклянной дверце, но Додя справился.

Скульптуру обмотали пупырчатой пленкой и погрузили в небольшой мягкий короб, который поставили в сумку.

– Как у тебя?

– Пусто. – Виктор никак не находил сейф. А он должен быть, информатор лично видел. – Осмотрите стол.

Стол оказался с десятком ящичков и замков. Додя выпучил глаза и начал молиться. Все он точно не успеет проверить… Вдруг поймал себя на мысли, что молится об успехе ограбления. Стало как-то не по себе.

На картины быстро покупатель не найдется. Статуэтку уже ждали, платили наличным рублем и готовы были прилететь уже на следующих выходных – тем паче на Байкале бархатный сезон. Пришлось приплатить, чтобы свели с нужными людьми… Но ценителей такого искусства в Сибири не найти. А в Москве таких много. В Москве в принципе всего много, поэтому и одной-единственной статуэтке затеряться там проще.

– Бинго, драгоценности.

Особых эмоций Додя не выражал, тут же приступил к следующему замку.

Виктор отошел в центр комнаты и осмотрелся. Кирилл быстро спросил, почему он не ищет сейф, но тут же умолк под гневным взглядом. Тайник всегда выбивается. Хотя бы потому, что его хотят скрыть. Это бессознательное… Бессознательное…

Актер расслабился, закрыл глаза и покружился на месте. Потом открыл, сделал еще один медленный круг и зацепился взглядом за икону. Одну-единственную икону в храме разврата. Небольшая, неприметная, древняя и явно дорогая, но все-таки… Виктор оказался прав.

За иконой оказался небольшой сейф. Тут же возник Додя, но Виктор решил проверить ключ от двери. Подошел, когда перевернули. Хитро.

Кирилл присвистнул. Парни переглянулись и рассмеялись. Цепочки, которые уже сложил в сумку Глот, показались безделушкой и подделкой. Золотые часы, камни, несколько пачек пятитысячных купюр. Стопка валюты. Томас жил еще богаче, чем показывал. Едва под сейф поднесли сумку для вывоза награбленного, в дверь отчаянно застучали. Виктор подошел к двери.

– Что такое?

Слышимость была плохой, и он открыл. Патлатая. Взгляд бешеный.

– Менты!

– Что?

– Менты, ОМОН, я хз. Облава!

– Задержи их, тебя садить не за что! Задержи!

– Кто это у тебя? – Девчонка увидела Додю.

– Не твоего ума дело. Ну! Пошла!

Актер закрылся, развернулся и подпер собой дверь.

– Вы слышали?

Все кивнули.

– Хватаем стол! Быстро! Выносим его! – Кирилл что-то придумал. – Витя, снимай маску. Маску! Мне отдай!

Кирилл уже цедил слова. Сам он сгреб содержимое сейфа к статуэтке, закрыл все, вернул икону на место и огляделся. Он не любил экспромты. Потому что хороший экспромт требует репетиции.

– Так, вытаскивайте стол. Глот, если что, заболтаешь легавых. Я своим ходом. Главное пробиться к выходу… Нет, Витя со мной. Если что, прикроешь. Надо будет – ноги ментам целуй, но я должен выйти, усек?

– Да.

– Стол тяжеленный…

– Справитесь!

Со стола одним движением смахнули на пол. Додя сунул под спецовку икону и на ее место повесил случайную картину. Первыми пошли грузчики, едва помещаясь в дверь. Сначала показалось, что стол вносили по частям, а собрали уже внутри. Как раз чтобы не вынесли. Но многолетний, еще школой вскормленный трудовой опыт сыграл на руку.

Счет шел на секунды. Парни потащили стол, Кирилл с Виктором побежали коридорами к запасному выходу. Надо было где-то переждать.

– Под камеры не попадите!

– Я все понял, Кирь. – Глот кивнул и попытался сдуть налипший на лоб волос.

Бежали почти вслепую, на память, держась в сторону запасного выхода. По крайней мере туда, где он должен был быть. Кто-то из работников бежал рядом, первым натыкался на людей в форме, ложился лицом в пол. Но грабители успевали свернуть, вернуться, затаиться. Набрели на подсобку. Если заученный ими план клуба не обманывает, она должна быть сквозной.

– О, твое королевство, Вить.

– Шепчи громче. Блин, тут… Ну нет…

– Да ладно, после Томаса тебе ничего не страшно. Мне Лиза рассказала, что было продолжение.

– Ты же знаешь, что врешь. И я знаю. Какой смысл?

– Чтобы ты подумал, что Лиза правда это сказала, и занервничал.

– Самое время.

Молодые люди пробирались через ряды вешалок, ящиков и атрибутики для разных тематических вечеринок, которые не вписывались ни в какие существующие моральные нормы. Кирилл несколько раз нащупывал что-то, на что боялся посмотреть.

Когда они оказались перед дверью, послышались шаги. Витя нырнул в шкаф с блестящими нарядами для девушек. Кирилл осмотрелся. Поставил сумку с награбленным возле коробки, сам забрался за приставленную к стене вешалку. С его габаритами оставалось только верить.

Дверь не поддавалась, и ее выбили. Из коридора в подсобку проник свет, но оба грабителя зажмурились. Казалось, если они посмотрят на вошедших, их обязательно обнаружат.

– Воу…

– Это что… Резиновые… Фу!

– Не, Саныч, я туда не пойду.

– Сказали все проверить.

– Да что тут можно найти? Нефритовые стержни? Скажем, ничего здесь нет.

Второй явно сомневался. Витя полустоял-полусидел и держался из последних сил. А еще что-то упиралось ему в бедро. Что-то подсказывало, что это был не меч в ножнах.

Дверь закрылась. Товарищи выбрались из укрытий. На лбу актера остались полоски ткани, Кирилл вглядываться не стал, лишь показал жестом. Виктор их смахнул и дернулся.

– Что делать будем? – прошептал Витя, выждав несколько минут.

– Ждем. Мероприятие минут на сорок.

– А если опечатают? Или наряд оставят? Валить надо.

– Сходишь на разведку? У тебя пять минут.

– Может, ты?

– Ты с этой сумкой не побегаешь.

Вновь выругавшись, Витя на четвереньках подполз к двери, приоткрыл ее, выглянул в коридор. Чисто. Актер скрылся, а Кирилл сел поудобнее на пол и закрыл глаза. Пытался настроить дыхание, успокоиться, остановиться на тонкой грани забытья и напряжения.

Витя вернулся.

– Чисто. Я дошел почти до выхода – никого. Может, и получится.

Клуб оказался куда больше, чем казался со стороны и выглядел на плане помещения. Однотипные коридоры с желтыми стенами и обитыми черной кожей дверьми нервировали. Плюс повороты, переплетения путей… Вспоминались отели из хорроров. Может, Томас тоже убивал людей ради забавы? Запускал в эти коридоры, преследовал с… Кирилл представил, с чем Томас мог преследовать своих несчастных жертв, и прыснул от смеха.

Наконец вышли к финишной линии. Сумка с награбленным даже стала легче.

– На улицу выходил?

– Не-а. Думаешь, там кто-то будет?

– Чтоб тебя… Будет.

– Нас не выпустят.

– Значит… Резко выходишь и бежишь. Говоришь, что испугался, говоришь, что вообще не местный. Включай истерику. Если никого нет – вернись, кивни мне и спокойно иди до стоянки.

Снова обошлось. Кирилл даже подумал, что слишком удачно в сложившейся ситуации все вышло. Но главное, что они на улице. Ночь будто облила их водой, настолько свежесть обожгла разгоряченную кожу. В слепой для любых камер зоне их ждала машина.

Белая «Лада» встретила их откинувшимся багажником. За рулем «Лады» сидел Коля. Машину одолжил товарищ, не зная, на какие цели. Просто доверился. Номера и документы ему подправили для дела, так что все должно быть чисто и честно.

– Где остальные?

– Менты нагрянули.

– Что?

– Не знаю, облава, или что это. В общем, мы вдвоем пока выбрались. Оцепили весь клуб, так что, кажись, не загребут. Ну, не за нами же приехали?

– Не за нами… Думаю, тогда бы сразу к вам зашли. Ребята?

– Их приняли, скорее всего. Будут действовать по легенде.

На этих словах Коля вывел машину и поехал на окраины, в некоторых местах исчезнуть проще. И в момент, когда белая машина скрылась, мимо клуба проехал, едва притормозив, черный BMW, любезно одолженный другом. Томас вжался в кресло, едва увидел машины полицейских. Не могли же они так быстро его найти? Нет, не могли. Или могли? Водителю он приказал ехать дальше и увозить его к своему боссу.

Назавтра Томас узнает, что приезжали за ним. Про аварию ни слова не будет. Его кабинет перевернут с ног на голову, но, кроме пустого сейфа, картин и статуэтки африканской женщины, ничего не найдут. Он бы тут же уехал, если бы не одно но. Его помощница, Настя, которую грабители окрестили Патлатой, видела в тот вечер самого Томаса. И видела, что из его кабинета вышли четверо. Двое выносили стол, их остановили полицейские и отвели в общий зал, ко всем. Потом отпустили, раньше, чем саму Настю. Стол конфисковали. Но важно не это – еще двое, один из которых был Томасом, исчезли.

Томас просмотрел все камеры за тот вечер – съемка сохранялась на облачном хранилище, к которому полицейские доступ не добыли. Он обнаружил себя. Такой же рост, лицо, одежда, даже жесты очень похожи.

– Кажется, я начал сходить с ума, – сказал он себе.

А потом ему сказали, что сбитый им человек… не человек. Пугало из свиной туши и еще каких-то частей животных.

– Это что получается? Кто-то не дал мне приехать в клуб во время облавы… Проник в него с моим лицом… Сбежал, несмотря на полицейских. А сейф, по протоколу, пустым оказался?

Друг, который посреди ночи помог разобраться с аварией, дал машину с водителем, достал протокол и несколько дней берег у себя, сейчас вальяжно раскинулся в кресле и закурил сигару.

– Кажется, тебя кто-то спас. Или очень жестко подставил.

– Или и то и другое.

В кабинет вбежала Настя. По-детски сжатые губы, приподнятый подбородок – что-то важное. Не дав другу времени смутиться, Томас спросил, в чем дело.

– Я вспомнила того… Ну, в твоей одежде и, получается, с твоим лицом… Когда он выбегал, разглядела плохо, но потом, на камерах. Он приходил к тебе, с девчонкой. Что-то у вас там произошло, они потом не вернулись.

Друг Томаса выпустил огромное облако дыма и рассмеялся.

– Ну вот, видишь. Дело начинает обретать зацепки.

– Осталось понять, что это за хрен и кто организовал на меня облаву.

– Моя печь к твоим услугам, Том, ты же знаешь. Скажи, как его найти, и мои люди обрадуют тебя подарком.

– Если бы я знал…

Настя потупилась. Ненависть, которая исказила лицо Томаса, не сулила окружающим ничего хорошего. Даже близким и друзьям.

* * *

В ночь после того, как статуэтка, драгоценности и валюта превратились в наличные рубли, раздался звонок в дверь. Коля с Галлой немедленно проснулись.

Парень выхватил из тайника газовый пистолет. Боевой купить не хватило духа, о чем он сейчас пожалел.

В одних штанах Коля аккуратно подошел к двери. Стук почти не прекращался. В подъезде стояли несколько человек в обычной одежде, но все равно было страшно. Этот страх не лишал решимости, но и не придавал сил. Николай гнал от себя мысль, что это конец, но она пузырем надувалась внутри. Что ж, либо пан, либо пропал. Коля решился чиркнуть образной зажигалкой и спросил:

– Кто это?

– Николай Павлович? Вас беспокоят… Можете посмотреть в глазок? Он работает?

Голос у мужчины к себе располагал.

– Да.

Человек за дверью достал документ и поднес к глазку. Коля не сильно вчитывался, но увидел главное – Федеральная служба безопасности. Корочка потертая, скобы поддались ржавчине, розовая бумага удостоверения сливалась с белыми ставками: не подделка.

– Разборчиво?

– Более чем.

– Прошу заметить, что мы не с оружием, без формы и не выламываем вам дверь. Вы же, Николай Павлович, не солдат и не разбойник, а наша русская интеллигенция. Давайте просто поговорим. Вы вооружены?

– Нет, – соврал Коля.

Он отошел от двери, подозвал Галлу. Она вышла в уличной одежде. Третий этаж, через окно не сбежать, но и… Коля вновь решился и отдал девушке пистолет. Зашептал:

– Держи у себя. Если что – стреляй, он не боевой, газовый.

В дверь снова постучали. Галла ушла в комнату и, надо верить, спряталась. Коля открыл дверь.

Трое мужчин, разного роста, двое выше среднего. Непримечательная внешность, некрупное телосложение. Говоривший протянул руку для того, чтобы пожать. Легко заломит. Коля ответил на жест, и ничего не произошло.

– Чаю?

– Если он не отравлен, вполне. Вы большие выдумщики с друзьями, лучше переспросить.

– Нет, не настолько… Сегодня ночью только меня гости радуют?

– Да, за ваших друзей не беспокойтесь. По крайней мере, с нашей стороны и на данный момент. Сделка. Коля выдохнул.

– Вы попали в неприятную ситуацию. – Гости сели за большой стол и угощались чаем с пряниками. Двое из троицы так и молчали. – Страшный сон напоминает, не правда ли? Так хочется проснуться и понять, что все неправда, игра ума… Долг… Ограбление… Или вам понравилось? Коля вскинул бровь. Глаза уже привыкли к свету, и он рассмотрел, что у его собеседника не по возрасту старые руки.

– Я смотрю, вы юноша молчаливый. В соцсетях активнее себя ведете, но проявлю эмпатию. Давайте ближе к делу. Томас, он же Тимофей Алексеевич Барсукин, любит страшные сны претворять в жизнь. Прикрывается обратным, чаще воплощает приятные сны некоторых групп населения… Но тем не менее. Очень мало, во что он не вляпался. И при этом юридически чист, как слеза младенца. Сейчас нас интересует контрабанда оружия через Монголию и Корею, и тут вы можете нам помочь.

– С контрабандой?

– Хах… нет. С тем, чтобы Томас-Тимофей оказался в нужных для общества местах. Мы вам тут принесли парочку листов и папок… Все должно остаться между нами.

Подняв от документов взгляд, Коля посмотрел в глаза служителя государства. Серые, невыразительные. С толикой тепла, такого не назовешь злым человеком. Возможно, уставшим. Коля надеялся, что тот отведет взгляд, но этого не произошло. Но и парень нашел силы, чтобы не отвести свой.

Мужчина забрал не уложенные листы и сложил их в свой портфель. Папку оставил.

– Я все понял.

– Вот и славно. Доброй ночи. В конце концов, все это, возможно, просто сон. – Встав из-за стола, мужчина подмигнул.

Двое его коллег тенью скользнули за ним к выходу.

– Один оборот?

– Да.

– Как-то просто. Вы же такие… как сейчас говорят? Креативные!

Дверь закрылась, и ночь наполнила квартиру тишиной. Коля не спешил оборачиваться. Даже когда его окликнула Галла. Он ей все объяснит, обязательно все объяснит, но потом.

– Коля, что вы такого натворили?

В голосе слышались слезы, но Галла держалась. Слезы и сталь – поэтичное сочетание, которое есть только у женщин. Да, чистая поэзия – это, конечно, женщины. И про женщин.

– Тише. Все в порядке. Нам ничего не угрожает.

И скоро все изменится в лучшую сторону. Верь мне.

– Это все ваш проклятый фестиваль, да?

– Нет. Это наш проклятый город и твой проклятый гражданский муж, которому не все равно! Ты в безопасности…

– А ты? – перебила его девушка.

– Если ты со мной – в полной. Ты со мной?

Галла не ответила и ушла в комнату. На тумбочку лег пистолет. Металл ударился об дерево. Коля вздохнул. Если бы она знала, как только что повысились ставки…

Николай лег на край кровати, спиной к воздвигнутой между ними стене, но Галла пододвинулась и обняла его.

– Я с тобой.

* * *

В хороших кроссовках и жизнь хороша. Профессионал бы заметил, что у Николая походка человека, регулярно преодолевающего пешком большие расстояния. Он и сейчас шел по набережной, не зная, на сколько растянется путь. Наверное, в каждом городе есть бесконечные маршруты. В Иркутске они идут вдоль Ангары.

Девушку звали простым именем Маша. Первый курс, белые кудри, сиреневые глаза. Улыбается мило, но, стесняясь, кривовато. Она казалась еще подростком, немного нескладная в движениях, но очень приятная глазу. Полная противоположность естественной и прямой Юле.

С этим чудом славянской красоты его попросили пообщаться из одного союза писателей. Там по работе с молодежью было не очень, а тут дочь кого-то там важного, требовался деликатный наставник. Николай согласился из лучших побуждений. То, что общение предполагает еще и эстетическое удовольствие, воспринялось как кармический бонус.

– Николай. – Галантная улыбка.

– Мария. – Восхитительная улыбка.

– Пройдемся?

Коснулись темы погоды. Потом учебы, куда ж студенты без нее? Аккуратно начали говорить о стихах.

– Кого читаешь?

– В плане?

– Из поэтов. Мне сказали, ты поэт.

– Поэтесса.

– Любишь объективизировать женщин? – Коля хитро улыбнулся.

– Да-да, Ахматова требовала называть себя поэтом.

Уловка не удалась, Коля развел руками.

– Важно быть в материале и традиции. Биографии, истории, какие мнения в литературе есть. Так что читаешь?

– Ну, Серебряный век.

– Сто лет прошло. Десятки гениальных имен. Елена Шварц, Борис Рыжий, сегодня есть кого отметить.

Маша улыбнулась и чуть склонила голову.

– Ну, еще певцы. Рэперы, точнее.

– Рэп – музыкальный жанр, это близко, но не поэзия. Бродский, кстати, был против романсов на его стихи.

– Да? Я слышала несколько хороших.

– Ну, уровень Бродского позволяет быть снобом.

Оба рассмеялись. Девушка была сдержанная, но скорее из воспитания.

Маша начала читать свои стихи. Коля попросил громче, девушка на сцене явно не выступала, голос не поставлен. По всему бульвару Гагарина стояли скамейки с видом на Ангару. На одну из таких приземлились.

– Ты сам пишешь?

– Нет, дилер на товаре не сидит. – Коля пожал плечами.

– А откуда знаешь про поэзию?

– Изучал. И про музыку, и про художников. И за Станиславского с Михаилом Чеховым могу поговорить.

– Антон же…

– Антон Чехов – это наш великий писатель и драматург. У него был племянник, Михаил, уехавший в Америку и там основавший свою школу. Для них он что для нас Станиславский.

– Не знала…

– Ну, возраст пока позволяет.

В опытные руки Николая попало не только расположение девушки, но и ее стихи. Важно добиться хорошего настроя, потому что дальше ждет препарирование самого сокровенного. А это больно. Даже за цинизмом автора скрывается попытка сбежать от этой боли.

Тексты традиционно оказались искренними, но сырыми. Чистые таланты среди молодежи он за несколько лет встречал всего пару раз, может, с пяток, не больше. Когда речь – горная река, а каждое слово – камушек в единой конструкции.

– Смотри, поэзия стремится к тому, чтобы каждый звук играл. Был такой филолог, Роман Якобсон…

– Я поэта знаю Якобсона. Иркутского.

– Да, но вряд ли родственники. Так вот, он вывел формулу…

– Формулу?

– Ага. Теперь внимательно: поэтический язык есть проекция оси селекции на ось комбинации, парадигмы на синтагму.

Коля продолжал удивлять. Далее последовали объяснения. Про то, что селекция и парадигма – это содержание, мысль, которую мы выражаем теми или иными звуками и словами. А комбинация и синтагма – условия, в которых мы эти слова подбираем.

– Ну, например, ты хочешь поздравить отца с днем рождения. Пишешь лиричные стихи, очень милые и теплые. – Коля заметил, что пример девушке не понравился. – Так вот, в теплых и милых стихах мы скажем «папочка» или «родной мой папа», что-нибудь такое. Внешние условия – порадовать и поздравить – это комбинация. А выбирая конкретное слово из множества вариантов – селекция. Мы же не скажем при поздравлении «батя».

– Да, поняла.

– Супер! Помимо смысловых условий, что мы хотим сказать, есть в поэзии еще технические. Размер, например.

– Кажется, понимаю… Если пишешь в ямбе – от него уже не уйти, и выбирать слова надо так, чтобы везде был ямб…

– Бинго! Грубо говоря, есть металлические формы – ягодки, слоники, грибы, а есть разного вкуса мармелад, который в эти формы заливаем. Препарирование стихотворений прошло почти без боли, но пару раз на Колю посмотрели с отчаянием. Он с удовлетворением отметил разнообразие тем молодой поэтессы. Маша тяжело вздыхала, но слушала с интересом. Возникло чувство, что Колю изначально ей зарекомендовали как большого специалиста, и она ловила каждое его слово. Да уж, страшно не то, что мы взрослые, а то, что взрослые – это мы.

Дабы смягчить разговор, было решено угостить девушку мороженым. Сбегали в магазин, один из немногих на бульваре. Отошли от темы искусства. Вновь заговорили про учебу. Вахтеры в общаге, физруки, которые пытаются самоутвердиться за счет студентов. Общие знакомые, мероприятия профкома. Потом байки от старшекурсника. Каждый год студенчества несет в себе сотни событий, что напоминает раннее детство. Подготовительное время жизни. Говорят, потом так уже не будет, рутина, быт. Всех творческих людей это пугало, словно раскрытая над шейным позвонком пасть бойцовской собаки. Пожалуй, после раннего детства и студенчества третий период, когда жизнь несет постоянные открытия, – это рождение ребенка. Маша подумала и сказала, что еще может быть война. Заговорили про ковид.

Спустя пару часов прогулки молодые люди стояли под старым мостом. Сверху раздался грохот от проезжающего трамвая.

– А ты почему стихи пишешь?

– В смысле? – Маша стояла ближе к воде, следила за проплывающей ондатрой. Обернулась, непонимающе улыбаясь.

– У всех есть причина. Как говорят? «Дети миллионеров хороших стихов не пишут» или «не спрашивай поэта, почему он пишет».

Да, фразы звучали пафосно. Но Николай находился в позиции наставника. Надо успеть сказать все самое важное, не факт, что будет вторая встреча.

– Да нет, я ничего такого…

– Родители пьющие. Растлили в детстве. Парень вскружил голову, переспали, и больше он не звонил. Или девушка? Причина, как правило, либо в родителях, либо в любви. Часто даже в сексе, но давай остановимся на высоком, Фрейд тот еще козел. Как вариант из частых, это чья-то смерть, но, надеюсь, не твой случай.

Взгляд девушки стал холодным. Она подошла к огромному бетонному блоку, который неизвестно как здесь оказался, возможно, лежал с самой гражданской войны опорой всего города.

Маша присела на камень, расправила небесного цвета юбку. Сначала смотрела в землю, потом подняла взгляд на Колю.

– Ничего такого, все как у всех. Ну, папа военный.

– Ха, этого уже более чем достаточно.

– Ну да… Он любит меня, сейчас все хорошо.

– Переехала?

– Из Игирмы… Да откуда ты все знаешь?

– Зорко смотрю, много думаю.

– Еще молчать неплохо иногда.

Сунув руки в карманы джинсов, Коля расположился около девушки. Смотрел вперед, на монументальные своды и живое течение. Можно не продолжать разговор, скелеты в шкафу обнаружены. Нужно быть не их жертвой, а скорее актером, что дергает подвязанные к ним ниточки. Тем более что у скелетов нет опорно-двигательного аппарата и веревочки для них – единственный выход.

Кажется, он сам хотел выговориться. Маша внушала доверие. В конце концов, их пути, скорее всего, разойдутся сегодня же. Или они станут друзьями, и тогда не страшно. Вспомнились все события прошедших двух месяцев, и стало горько-плевать. Не факт, что Коля доживет до осени.

– Прости, если потревожил не те струны. Просто знай, ты не одна.

Ничего крайне особенного в пути Марии не было, здесь она права. Трагичного много, но особенного… Кто рос без маленьких трагедий, которые с точки зрения ребенка или подростка масштабом во весь мир? Потеря друзей из-за переездов, отсутствие голоса в семье. Суровые, непомерные наказания за тройки. Нежному сердцу боль наносит более глубокие раны.

– Ты специально меня привел сюда, где нет людей?

– Само как-то.

– Не верится… – Девушка смотрела в сторону.

Слова закончились. Обиды на родителей нет. – Спасибо, Коль. Ты тоже не один. Мы не знакомы толком, но мне кажется, тебя любят.

– Да, думаю, это так. Но для всех них я – старший. А мне обратиться не к кому.

– Если что, обращайся ко мне.

Девушка чуть прижалась. Коля ее поблагодарил.

– Игирма… Слышал, на севере области части – за определенную сумму хоть танк тебе подгонят.

– Ну, танк не танк, но БТР точно. А что?

– Да так… на всякий случай.

* * *

Раскумаренные, они сидели за накрытым столом. Томас вышел к бассейну и окунул голову в воду. Мир вибрировал, цвета играли, но крылья за спиной вдруг стали тяжелы. Настолько, что Томас подался вперед и упал в бассейн весь. Выплыл и вернулся к столу.

– Хороший ты парень, Томас. – Семен Германович погрузил в рот устрицу, прожевал и, улыбаясь, сказал: – Но в баню я бы с тобой не пошел!

– Не пошел бы? – Томас тоже заулыбался.

Собеседник рассмеялся и закачал головой. Остальные отдыхающие тоже засмеялись.

– Нет, не пошел бы, Томас!

– Нет, да? – Томас вдруг перестал улыбаться. – Нет, да?!

Бутылка со стола сама собой оказалась в его руке и вроде бы сама опустилась с размаху на голову Семену. Назвать его по имени-отчеству уже никак не получалось. Человек, лежащий на полу, полуголый, с окровавленной головой, терял отчество. Томас вскочил, не зная, что сделает в следующий момент, но уверенный, что делать что-то надо. Бутылка полетела на край стола, но разбилась слишком сильно, под самую ладонь, розочка не вышла. Чертыхнувшись, Том пнул лежачее тело, потом еще раз, а потом его взгляд уперся в потолок. Крылья стали еще тяжелее. Настолько, что он не мог шевелить ни руками, ни ногами, хотя их становилось вокруг него все больше. Вот и головы. Совсем на него непохожие, какие-то нервные. Интересно, из конечностей только руки-ноги-головы прибавились? Вдруг окружающий мир, судя по тактильным ощущениям, превратился в змей и крепко оплел его тело.

В себя он пришел только под вечер следующего дня. Голова звенела, сушняк, под боком никого.

Приехал в офис. Узнал, что сорвал сделку. Семен Германович не оценил ласковые поглаживания бутылкой и выставил счет за моральный ущерб. Гребаный москвич. Надо было его завалить вчера. Его и всю шушеру.

Томас мстить умел. Надел джинсы, черную водолазку, на шею намотал балаклаву. Позвонил своим ребятам. И поехал к московскому гостю в номер.

– Ты свихнулся! – кричал Семен. Он опять потерял отчество.

– Ты открыл дверь человеку, который вчера тебя чуть не убил. И кто из нас псих? А надо-то было всего лишь сказать кодовое «я тебе денег принес». Деньги-деньги-деньги! Мани-мани-мани!

В углу всхлипывала девчонка. Либо проститутка, либо дура из бара. По сути, та же проститутка. Решила скоротать вечер, провести с кем-нибудь ночь. А тут москвич, деньгами сорит. Не сильно старый… Ну, его мальчики ей устроят незабываемый вечер. Уже на «су-е-фа» решали, кто в соседней комнате будет первым впечатления дарить. Томас привел с собой семерых помощников – двоих девушка не интересовала. А вот голый, беспомощный, связанный Семен – возможно.

– Ты с кого деньги решил требовать?

– Том… Том, давай договоримся.

Девчонку поволокли за волосы, та заорала. Семен начал паниковать еще больше.

– Договоримся? Ты меня оскорбил. Меня, в моем же городе!

– Томас, сейчас не девяностые. Сейчас уже так нельзя. Мы в отеле…

– Пасть закрой! – Томас наотмашь ударил тыльной стороной ладони.

Пленник попытался вырваться, но тщетно. Томас отошел за своим чемоданчиком с инструментами, принес его и открыл перед Семеном. Тот застонал.

– Ногти… Да, пожалуй, вначале ногти.

– Томас, не надо. У меня… Ты же ценитель искусства, да? У меня есть кое-что для тебя. Во имя мира. Для примирения. – Голос Семена дрожал. Кадык, слегка заросший щетиной, некрасивый, будто из куриной кожи, бегал вверх-вниз.

Москвич кивнул на шкаф. Он окончательно растерял дух и чуть не плакал. Помощники принесли ящик, тот казался монолитным. Семен объяснил, куда нажать, чтобы стенки отъехали.

– Ты охренел? – Томас задал вопрос без агрессии, искренне удивленный.

Перед ним стояла его статуэтка из Лиссабона. Подарок его дорогого, горячо любимого наставника, который умер пять лет назад.

Томас с размаху ударил Семена плоскогубцами по лицу.

– Ч-что? Что не так?!

– Это моя статуэтка! Моя! Ее у меня украли!

– Твоя? Я не знал! Искал ее два года и…

– Что ж. Ночь будет долгой и веселой. Можешь спросить у своей подружки за стеной.

Плоскогубцы впились в пальцы Семена, и тот заорал. Пришлось запихивать кляп.

Через несколько часов тела вывозили в сумках разделанными, в черных мешках, уложенными брикетами.

* * *

– И что только мы делаем в этой забытой федеральным бюджетом области?

– Кант, задрал.

Повисла тишина.

– Коля, нет.

– Да, ребят.

– Сколько ты таки занял у них? Почему опять мало?

Держать оборону от самых близких тяжело. Но рассказать, что произошло этой ночью, было невозможно. Собрались опять у него, не было только Доди.

Из всех друзей он доверился только Юле. Во-первых, потому, что она знала о финансовых делах. Во-вторых, она могла держать язык за зубами. Одно дело бандиты, совсем другое – государство. Тут и правда ультимативная ситуация.

– У нас шестьсот тысяч оставалось сверху. – Кирилл смотрел зло.

Слово взяла Юля.

– Мы заплатили информатору, кого грабить. Кому продать. Вите с Лизой. На материалы для маски, робу, контейнеры для награбленного. Траты на фестиваль еще. Мы ошиблись.

От лжи ныло, как от больного зуба.

– Давайте родителей попросим кредит взять.

Скажем, что проигрались в карты.

– Все вместе?

– Все вместе.

– Мои от меня откажутся за такую хрень, – меланхолично произнес Женя и запил свои слова вином.

Глот потирал виски. Единственная комната давила. Что ж, никто не обещал, что будет легко.

Кант лежал на полу и смотрел в потолок то с закрытыми глазами, то не мигая. О чем-то думал.

Кирилл казался больше обычного. Злился.

– И что ты предлагаешь?

Глот принял новую информацию нехотя, но к чему-то такому, кажется, внутренне готовился.

– Новое ограбление.

– Что?

– Наводка есть. Ребят, доверьтесь.

– Коля! Ко-оля! – Кирилл подошел к другу вплотную. – Нам повезло в прошлый раз. Нас могли посадить. Витю-актера, возможно бы, завалили, не сними он маску. Какого хрена?

– Такого. Ребята, поверьте, пожалуйста. На этом все, обещаю.

– Нет.

Кирилл развернулся и вышел из комнаты. Коля постарался его остановить, но его оттолкнули. Сильно. Впервые за очень долгое время, будто мелкую собаку.

– Кирилл, пожалуйста. Не сейчас.

– Именно не сейчас. Я сестру подставил. Больше не хочу.

– Не бросай меня…

– Это ты нас бросил на амбразуру! Не нравится правда? Что, опять на дуэль выйдем?

Коля посмотрел с ненавистью. Кант в удивлении раскрыл глаза и подумал над тем, что третий этаж, в принципе, невысоко. Коля с Кириллом уже дрались на мечах. Никто толком не знал, из-за чего, не все можно открыть другу. Они год почти не общались, примирялись трудно. И договорились не вспоминать о произошедшем.

– Я завязал с мечами.

– Когда мне глаз чуть не выбил? Спорта меня лишил?

– Что? Нет… Я думал, ты просто перестал заниматься…

– Сказал бы как есть, я бы тебя убил. Соревнования для меня закрыты, но я продолжал тренироваться. Так что давай, повторим. Мне есть что тебе сказать. Сволочь ты, Коль. Сволочь самовлюбленная.

Кирилл ушел. Никто не знал, что сказать. Коля упал без сил на диван-кровать и накрыл глаза предплечьем.

Разговор развалился. Ребята расходились. И что делать дальше – неясно.

* * *

Дверь в дом оказалась не закрыта. Лиза опять в творческом порыве забыла? Признаться, ограбление ее взбодрило, она вновь взялась за кисти. Снова пошли продажи картин.

Кирилл зашел в прихожую и щелкнул замком. Снял обувь, стянул промокшую футболку. Дверь в спальню сестры была закрыта. Он постучал.

– Да, Кирюш, заходи.

Кирилл замер. Она его никогда так не называла. Открытая дверь…

– Выйди, пожалуйста, тут надо помочь.

– Не могу, Кирюш. Я занята, вдохновение пришло.

Тебя ждала кое-что показать, заходи. Я в самом пекле.

Дверь резко раскрылась, и в грудь Кирилла прилетел удар ногой. Человек был одет в черное, нижняя часть лица скрыта балаклавой, в руке полицейская дубинка. На поясе пистолет в кобуре. Кирилл не упал, но пошатнулся.

Спальни Кирилла и Лизы находились напротив друг друга. Сестра закричала, чей-то голос велел ей заткнуться. Напавший попытался ударить, мимо. Кирилл отбежал в свою комнату. На книжном шкафу лежал меч, полуторник. Не острый, но железная палка есть железная палка.

Человек в черном не успел сориентироваться, как между глаз его ткнул мощный эфес. Противник упал, Кирилл побежал к Лизе. Разъяренный, полуголый, волосы будто вздыбились. Дух Тайги.

Второй растерялся. Он наматывал длинные волосы Лизы на кулак, упирая дубинку в горло девушки.

Лиза отлетела в стол, вскрикнула, а мужчины начали драку. Этот оказался умелее товарища. Он пытался достать пистолет, Кирилл тут же бил его по руке, тот отпрыгивал, но никак не мог справиться с кобурой. Бились страшно, рьяно, как звери. Человек в черном уворачивался от прямых ударов, где мог – отбивался, хотя размеры оружия и физика были не в его пользу. Кирилл взял меч двумя руками и начал наносить удар за ударом, внимательно наблюдая за ключицами врага. Тот сделал несколько шагов назад, понимая, что почти уперся в стену. На полу лежали разбросанными книги, кисти, коробочки-шкатулки и прочий хлам вчерашнего подростка.

Кирилл замахнулся, и вдруг боль пронзила левую кисть. Отпрыгнул, сориентировался, понял, что пальцы не шевелятся. Раздробил? В колено прилетел удар ноги в берце. Еще один удар – меч упал на пол. Кирилл взревел и схватил дубинку в полете, надвинулся и с размаху ударил незнакомца головой. Нокаута не было, хотя кровь и хлынула из-под съехавшей маски. Ошарашенный противник упал возле Лизы. Отупело смотря на Кирилла, он потянулся к кобуре и почти вытащил пистолет. Но тут древко кисточки влетело в его глазницу, неглубоко, но фатально. Человек вскрикнул, заорал, забился. Кирилл немного остолбенел, глядя на державшую в руке кисточку сестру, но опомнился и ударом по затылку успокоил несчастного. Вернулся, хромая, в свою комнату. Отобрал второй пистолет.

– Лиза, звони ментам. И тащи веревку. И нашим позвони… Пусть сваливают с квартир.

* * *

Самсон от услышанной истории впервые потерял самообладание.

– Вы заигрались! Знаете, что я должен вам сказать? Валите вон из моего бара!

Кирилл сидел, сверкая разбитым ухом. Удар пришелся как бы вскользь, тычком, он и не заметил сразу. Левая ладонь перебинтована.

– За такое мстят. – Додя обвел всех серьезным взглядом. – От нас не отстанут.

– И че, валить? Кого или куда? Может, ментам сказать, что они, наверное, пытались отомстить – мы тут одного гомика обокрали.

– Может, не он.

– Он. – Кирилл жестом спросил разрешения у Самсона покурить.

Тот вскинул рукой – делайте что хотите.

– В смысле?

– Я их немного допросил. Лиза одному скоту глаз выбила кисточкой. – Кант поперхнулся. – Второму такая перспектива не понравилась. Их Томас послал.

– Странно, что только на вас напали. Почему остальных не тронули?

– Мы с Галлой еще дома не были. Может, и нас ждут.

– Знаете… Я за ручку двери почти взялся, когда сообщение пришло. – Женя выглядел взволнованно. – Почему-то решил вначале прочитать. Глупо, да? Открой дверь, зайди домой, там и читай. Но нет. Прочитал, развернулся, ушел. Хорошо, один живу… Потом чувство пришло, будто воспоминание. Что дверь немного, но была приоткрыта.

– А у нас консьержка в общаге любого бы завалила, кто пройти бы пытался. – Глот невесело усмехнулся. – Но спасибо, тоже вовремя прочитал. Могли подкараулить.

– Коль, а деньги… Не дома, надеюсь?

– Нет, конечно, Юль. Я не идиот.

– Идиот. – Кирилл выпустил облако дыма. Смотрел сквозь него с суровостью разбойника.

– Отвали.

– Рассказывай все, Коль. – Кирилл с опухшим ухом и красными глазами выглядел жутко. – Рассказывай.

Он рассказал. Про ФСБ, их просьбу, от которой нельзя отказаться, детали дела. Что их прижали окончательно.

– Отлично. – Додя непонятно откуда достал дедовский нож, балканские фокусы. – Мы теперь знаем, где этого петушка стричь будем.

– Додь, ты чего?

– Такое нельзя прощать. К тому же они должны знать, что будет, если полезут еще раз. Выбитого глаза недостаточно. И… понимаете же, что они бы с Лизой сделали? Это хорошо, что Кирилл машина. Двоих замочить.

– Мы ввяжемся в бойню.

– Мы уже ввязались.

– А мне интересно, откуда он про нас узнал. Мы никаких следов не оставили.

Начался долгий спор. Почти всех новости раздавили. Ограбить Томаса казалось развлечением, театральной постановкой, а тут… Карнавал оказался реальной жизнью. И минимум один человек потерял глаз, а Кириллу перебили кисть.

Самсон, в нарушение своих же правил, пил. Моя хата с краю – его учили такому взгляду на жизнь. Ребята ему нравились, не то чтобы друзья, товарищи. Да и весело с ними, осознанно. Бар занимал почти все свободное время, бизнес – штука, связывающая по рукам и ногам. А молодые творцы были вольными.

– Я не готов людей убивать.

– Мы не будем никого убивать.

– А если придется? Слезинка ребенка…

– Это не дети, Кант. Это убийцы и отморозки.

– И что, теперь самим убийцами становиться? Убей убийцу, и количество убийц не уменьшится.

– Да, поэтому надо убить хотя бы двух. – Тон Кирилла не подразумевал возражений.

Колю это напугало. Понятно, что Кирилл сейчас хочет мести. Пожалуй, еще Додя, из вековых принципов его семьи, разоренной и бежавшей в холодные дали сестры-России.

У них есть деньги. Как оказалось – деньги решают. Можно купить информацию, можно купить людей, можно купить необходимые материалы. Необычайная легкость принесла страшную тяжесть. И страх. Каждую ночь перед сном шершавые и холодные ладони страха облепляли ложбинку между лопатками. Тянулись к шее. Деньги есть, а времени – мало. И пространства в мире мало, не сбежать. Но в первую очередь – время. Эту проблему Коля и озвучил.

– Полторы недели на подготовку? Маловато, мягко скажем. – Глот крепко задумался.

– Кстати! Так нам хватает ограбленного у Томаса или нет? – Додя внезапно перевел разговор.

– В плане?

– Ну, отдать бандитам.

– А, да, хватает… – Если все пойдет не по плану, их будет на что хоронить.

– Тогда цель не деньги, а какая-то папка? Которая, вроде как, там должна быть?

– Да.

– Но ее может и не быть? – Кант вскинул бровь.

– Нас просят найти компромат и другие улики.

– Я предлагаю развлечься. – Женя раскинулся в кресле и осушил залпом полбокала пива.

– Что?

– Мы в этом дерьме по уши. Нас могут убить. Если эти утырки в дом проникли с оружием, значит, все серьезно. Так давайте развлечемся. Чтобы если все – то это был наш последний перформанс. Такой, чтобы все охренели. Чтобы сразу в статус легенд!

– И что ты предлагаешь?

– Да я хз. Но надоело это все. Что об нас ноги вытирают, в квартиры вламываются. Что всем насрать на творческих из провинции. Сука, мы тоже люди! Мы тоже с зубами, мы тоже хотим вкусно кушать и держать в руках свои сборники и каталоги! И тоже этого заслуживаем!

Женя перевел дыхание.

– Ребят, хоть кто-нибудь подумал обратиться в полицию? Когда локдаун объявили? А? Нет? Знаете почему? Потому что мы не верим! Ни в кого не верим! Союзы? Сидят, шепчут друг другу на ушко нежно: «Ты писатель, ты писатель». Кто в их же родном городе про них слышал? Обратиться в администрацию? Министерство? А не у депутатов ли каких мы заняли деньги? Кто-нибудь может быть уверен? – Женя обвел всех взглядом, сделал еще один глоток. – А знаете, с чего все началось? Нам пообещали, нас вдохновили. Все эти разговоры, форумы. Страна возможностей! Точнее, страна волонтеров. Их наградами награждают, значками и медалями. А мы? Мы тут здоровье гробим, нервы, пытаемся что-то создать. Друзей хороним… Вкладываемся в зеленых совсем писак и художников, чтобы что? Чтобы по плечу хлопали? Я все, не могу больше терпеть. Я хочу за все эти года компенсации! Хочу, чтобы по всей стране трубили! Чтобы, если меня убьют, хотя бы обратили внимание на таких, как мы. У нас же пока кто-нибудь не умрет – все в порядке!

– Бойтесь русского бунта, бессмысленного и беспощадного…

– Кант, задрал. – Женя стукнул бокалом об стол.

– Значит, решили?

Все пожали плечами. Деваться некуда.

– Так, в соцсетях не светимся. Вообще. Никаких сторис. Глот, твои подружки-айтишницы еще не изменили твоей музе? И надо штаб формировать. Предстоит много работы, раз мы хотим устроить перформанс века.

– Чур, без убийств, – отрезал Глот.

– Как пойдет. – Кирилл недобро улыбнулся.

* * *

Отель хоть и находился в центре города, возле двух крупнейших торговых центров, был для простого обывателя зоной неизвестного. Яркое здание с европейским и дореволюционным налетом, какими-то новогодними украшениями даже летом и огромным металлическим бантом на фасаде. Апогей эклектики. На небольшой парковке всегда дорогие машины. Красивые девочки в цветастых лосинах и уложенной стрижкой, истинно куколки, то и дело заходили и выходили из здания. И вроде бы можно зайти, можно, наверное, даже снять номер или одну из куколок… Да только никому это в голову прийти не могло. Никому из ежедневных тысяч прохожих, следовавших на остановку, в магазин, где объявили акцию «2+1» на алкоголь, в кинотеатр или в кособокие, пока еще не потерявшие самоуважение избы. Отель напоминал средневековый замок или монастырь, вокруг которого выросла деревня.

Что забавно, работники отеля из себя ничего не строили. Учтивые, с добрыми улыбками, понимающими взглядами. То, чего так не хватает работникам муниципальных органов, заводов, школ и прочих других мест, где царит серость и ежедневные бои за место под солнцем. Но сволочами, конечно же, будут считать их, работников отелей, как представителей высшего общества. Пусть обслуга, но прикасаетесь ведь к местным атлантам. Устроились, а вот пошли бы на завод, узнали бы, как на самом деле деньги зарабатываются.

Интерьер относительно прост, но со вкусом. Много теплого света, гладких линий в интерьере, натуральной кожи и мягкой ткани. Томас силой мысли то ускорял, но замедлял движение лопастей в вентиляторе. Это его забавляло, он смеялся.

Халат куда-то съехал, а может, его и не было. Зато были бутылки, рассыпанный стиральный порошок на столе, чужое белье. По полу разбросаны деньги – чтобы работники отеля могли сами взять, сколько там надо. За аренду, еду, бесперебойные поставки алкоголя и так далее. Прелесть мест, где служат необиженные работники – они не склонны распускать слухи. О, сколько здесь тайн! Возможно, даже кровавых! Эта причастность к каким-то секретам, которые навсегда останутся бродить меж плотных стен отеля, возбуждала. Хотелось кому-нибудь позвонить из дружков, но сил хватало только силой мысли останавливать или ускорять лопасти.

Открылась дверь, и раздались знакомые шаги.

– Томас, грязная ты свинья!

Друг. К сожалению.

– Доброго денечка! Ты пришел в этот вертеп разврата за мной?

– Томас, ты накосячил. Твоих ублюдков схватили.

– Да, я слышал. Щас, еще вдохну и все придумаю. Кажется, я почти взял под контроль их охрану, но мне нужно еще чуть-чуть нейронной стимуляции…

– У тебя одна сплошная нейронная симуляция. Але! – Раздались неприятные щелчки пальцами. – Там разбойное нападение! Тебя сдадут!

– Ну и ладно.

– Ладно? Ты меня с собой утащить захотел?

– Я тебя хотел?

– Говноед.

Старинный друг прошелся по комнате и встал перед шторками. Раздвинул их. Комнату и сетчатку Томаса поразил солнечный свет.

– Выключи…

– Я даю тебе три часа, чтобы оклематься. Потом спускаешься, садишься в машину – и едем разгребать дерьмо, которым ты меня одарил.

Томас забился в угол дивана, прячась от света. Халат все-таки был на нем. Это хорошо, можно закутаться от глупых разговоров.

– Не поеду я никуда… Меня вообще-то ограбили!

– Сколько та статуэтка стоила? Три? Пять миллионов? Охренеть трагедия. Забудь, тебе надо уезжать из города.

– У меня сделка. И вообще, это мой город, я никуда отсюда не поеду. Не из-за этих утырков.

– Сам ты утырок, Тимофей! Вставай, тащи свой зад в душ и приходи в себя!

– Закрой пасть!

– Ты мне указывать будешь?!

Томас выхватил из-под подушки пистолет. Наверное, он не собирался стрелять. Да, точно, не собирался. Но он нервничал и ему хотелось самоутвердиться. Его впервые в жизни ограбили, это вызывало детскую ярость и обиду.

Однако, едва пистолет показался из-под подушки, в глазах что-то сверкнуло. Тело показалось каким-то легким, пока не упало плашмя на пол. Это было больно и как-то неправильно.

– Сволочь!

– Ты на меня ствол направил!

– Уроды! Вы все уроды! Всех порешаю! Это мой город, мой бизнес, мое искусство и моя статуэтка!

– Ты потерял хватку, Тим. – Собеседник говорил уже спокойно.

А потом их взгляды пересеклись. Томас увидел в свой адрес жалость, и это его вывело из себя окончательно.

– Я потерял хватку?! Я? Я тут всех положу! Всех размажу! Мне сейчас надо сделку завершить, и я доберусь! Они у меня свои же зубы жрать будут! Отстань! Отпусти! Убью!

– И почему я тебя тогда пожалел, а? Наркоман конченый. Тебя все гнобили. Жертва изнасилования, мать – проститутка. А я пожалел на свою голову.

– Заткнись! Не трогай мать!

– Да ее уже никто не трогает. Эх, Тим. У меня плохое предчувствие. Нас давно пасут, а тут… Томас затих. Откуда-то нахлынула давняя боль и унижение. Он отплатил за них миру, сполна отплатил. Но они продолжали возвращаться: чувство беспомощности, боль, отчуждение, когда твое тело перестает тебе принадлежать. Ориентиров больше не остается. Но Томас нашел. Больше никогда не быть беспомощным – вот его ориентир. Сейчас надо сделать так, чтобы от него отстали.

– Понял тебя. Через три часа буду как огурчик. Но не смей больше вспоминать наше детство.

– Извини. Прорвемся, всегда прорывались.

Похлопывание по плечу казалось мерзким, но надо было стерпеть. Надо было остаться одному, закинуться еще чем-нибудь и впасть в беспамятство.

Ради этого можно стерпеть что угодно.

* * *

Его не объявили в официальный розыск, про него не писали сюжеты в газетах или теленовостях. О его проблемах знали в пучинах клубной жизни города, о нем шептались среди мелькающих разноцветных огней, разящих то ли из прожекторов, то ли от волшебных таблеток. Некоторые из коллег его друга в очередной сауне или ресторане, приглашая отойти, буднично заявляли друг другу, что он доигрался. В прилизанных недрах зданий правоохранительных органов, меж заваленных бумагами столов, решеток и заплечных дел мастеров, шли разговоры о том, какую участь готовит ему Фемида. Но здесь, среди недалекой несостоявшейся богемы, он был все тот же. Знакомый и неведомый. Мило улыбающийся и имеющий небольшой «грешок».

Томас стоял с бокалом шампанского в самой большой аудитории крупнейшей библиотеки области. Семь этажей, не считая двух подземных. Четыре башни. Стекло и бетон, книги и технологии. Современная, стильная монументальность, которая терялась за разнообразностью внутри и простотой снаружи, монументальность, которая давно никому не нужна.

Очередное культурное мероприятие, собравшее директоров из самых разных сфер культуры. После них шли работники культурного фронта. Поэтишки, прозайки, доморощенные в кулуарах союзов музыканты и, конечно же, художники, чьи картины не продадутся ни на одном уважающем себя аукционе. Торжество региональности. Всем им Томас радостно улыбался.

Его партнер по бизнесу, Вано, чувствовал себя неуютно. Здесь нельзя было решать вопрос силой, в этих стенах звучало слишком много незнакомых слов, а люди казались иным, чуждым племенем.

– Том, дружище!

Вано похлопал коллегу по плечу. Его пацаны, так же косившиеся на переизбыток культуры в воздухе, разбрелись по залу, но каким-то образом чувствовались рядом. Один жест, одно лишнее движение воздуха – и метры меж ними превратятся в шаг, преодолев который они защитят Вано. Томас об этом знал. Его люди были не хуже и, в отличие от простых преступников, прекрасно разбирались в искусстве.

При определенных обстоятельствах прольется много крови. Это он держал в уме при каждой сделке. Вплоть до того, что его уже решили списать и он сам пришел к исполнителям. Но Томас надеялся, что череда его неудач на Вано не распространяется, они вели бизнес много лет, схема отработанная, просто сегодня немного в иных условиях. Странно, что Вано так легко принял местом встречи презентацию каким-то музеем очередного проекта, про который присутствующие не вспомнят этим же вечером. Томас и сам бы не придумал места лучше в его ситуации – хороший человек из окружения подсказал. Подкупить охрану и кое-какой персонал, чтобы они час не смотрели в сторону минус первого этажа и парковки – не проблема.

– Я слышал, у тебя проблемы, Том.

Они спустились покурить на первый этаж, в просторную уличную лоджию с видом на огромный зимний дворец. Сообразно какому-то безумному сибирскому гению, напротив этого дворца, в отдалении от библиотеки, стоял другой, постарше и много меньше. Напротив которого располагалась другая, уже научная библиотека.

Курить в лоджии, конечно, было нельзя. Им, конечно же, можно.

– Небольшие трудности.

– Я слышал про ФСБ.

– Вот чтобы они не мешали – мы здесь. Я чист, Вано, закрываю эту сделку и валю в Корею.

– Последнее дело?

Вано был матерым контрабандистом. Лет триста назад он прославился бы как лихой и беспринципный разбойник, пират на Байкале. Сегодня слава в их деле была ни к чему.

– Типа того.

– Я вот тоже думаю перебираться. Поближе к морю, к япошкам. Задерживаться нельзя.

– Вольная, прекрасная жизнь.

– Главное, сытая. – Вано оскалился, пытаясь улыбаться.

На стоянке ледового дворца стоял микроавтобус, рядом с ним летал квадрокоптер. Странно, из-за ковида дворец закрыт.

Вернулись на второй этаж, где начиналось мероприятие, отдающее сценами из советских фильмов про тусовки партсобраний.

– Обязательно до конца сидеть?

– Вано, тут минут на сорок, я думаю. Заодно наши ребята свою работу сделают.

– Мы не обсудили детали.

– Все детали под окнами, фасуют товар в твою машину. Ну да ладно, давай присядем, пока не началось.

Сесть успели, однако тут же запустили презентацию на большой экран, и к кафедре вышла директор музея. Томас хозяйским движением достал из своего дипломата папку, извлек несколько листов, передал Вано. Тут же начал переписку на чистом листе бумаги, уточнил неоговоренные моменты. Писал Томас мелким, бисерным почерком.

Колонки разнесли благодарности всем участникам нового проекта в сфере музейного дела, который, безусловно, привлечет молодежь и повысит посещаемость.

«Вы бы лучше кадры сменили. Начать можно с директора», – зло подумал Томас. Он уже прощался с этой страной и этим городом, но невидимая связь, которая возникает с любым пространством вокруг человека, пробивается даже сквозь безразличие и обожженное сознание.

Вано расписал свое видение. Томас мог бы поторговаться, но напоследок решил не усложнять. Важно получить деньги, это довольно большой заказ. Часть активов осталась в клубе, опечатанная блюстителями закона и собственного обогащения. Впрочем, Томас такой же, только первый пункт полярно противоположен.

Ящики с оружием в это время вносили на минус первый этаж. Там стояли люди Вано, проверяя и перепроверяя каждый ствол и патрон. Недалеко от фургона, из которого активно выносили ящики, стоял автомобиль. В нем сидело два человека, а в багажнике лежал приз для Томаса. Его вольные.

Как только придет сообщение Вано, что все в порядке, люди из машины выйдут, и в нее сядут парни Томаса. Другой пересчитает сумму. Отправит фотографию, что все в норме. Вано передаст ключ от машины. Томас – детонатор от взрывчатки в одном из ящиков. Он же его и достанет, стоя рядом с Вано внутри фургона. Механизм, по которому они работали не первый год.

– А вести развлекательную часть мы пригласили как раз представителя целевой аудитории проекта…

«Какой же канцелярит». Томас откинулся на спинку в томном ожидании.

– …старого друга многих заведений культуры нашего города…

«Старый друг, и при этом молодежь? Возраст опять повысили? До шестидесяти пяти?»

– Отметим, что и губернатор отдает приоритет работе с молодежью…

«Только молодежь продолжает уезжать из региона».

Прозвучало имя. Томас подумал, что это шутка, посмотрел на кафедру. К ней вышел молодой человек. Бандит расплылся в улыбке – судьба ему сегодня благоприятствует. Последняя сделка пройдет совместно с последним делом.

Николай поприветствовал всех присутствующих. Выложил на кафедру телефон, сверился с часами. Обвел зал взглядом. Остановился на Томасе, они вызывающе посмотрели друг на друга. Николай подмигнул и продолжил по сценарию, всем видом показывая беззаботность. Этот жест и эта беззаботность смутила Томаса. Опять вернулось чувство, когда не контролируешь свою жизнь.

– Как известно, музей – хранилище знаний. Знаний о прошлом, которое формирует нас настоящих. Все мы родом из детства, в конце концов! И сегодня, специально для гостей, пройдут фанты, игра, которую обожали наши прадеды!

– Да, мы подготовили две чаши: одна с именами наших приглашенных гостей, другая с заданиями! – Директор расплылась в улыбке.

Сотрудники учреждений культуры, что помоложе, смотрели на все происходящее с недоумением. Зато те, кто сильно старше, пришли в восторг. Ничего, Коля потом скажет, что это идея директора, а он просто исполнитель. Репутационные потери в его ситуации роли не играют.

Все похлопали в ладоши. На сцену вышла ассистентка, Коля представил Юлю. Легкое летнее платье, мягкая улыбка. Все растаяли, даже молодые сотрудники учреждений. Ради такой ассистентки можно и в фанты поиграть.

– Итак, первое имя!

Девушка положила руку в чашу с записками, тщательно поводила в ней и достала сложенный листочек. Развернула, пробежалась глазами и громко объявила: «Тимофей Барсукин!»

Знакомые посмотрели на Томаса, остальные, ведомые общим жестом, в ту же сторону. Вано хлопнул по спинке стул товарища.

– Давай, выходи.

– Я не…

– Тимофей, мы вас просим! – Директор расплылась в улыбке.

– Обещаем, ничего такого! – объявил ведущий. – Все задания исключительно на повышение настроения! Правильно, Октябрина Владимировна?

– Верно! – подхватила директор музея.

Коля немигающими глазами впился в Томаса. Внешне он улыбался, а внутри повторял «выходи». Он не продолжит, пока тот не выйдет. Заставит весь зал уговаривать, пока не станет совсем неловко. Томас почувствовал, что началась какая-то игра. Нужно перевести ее под себя.

Он покосился на папку. В ней несколько документов относительной важности. Но куда больше личного. Под ногтями заныло от желания перестраховаться. Свое надо беречь, на него очень легко покушаются.

Томас заклинанию внял, улыбаясь, вышел к кафедре. Юля покопалась в другой чаше и вытащила бумажку с заданием. Негромко подсказала Коле, тот объявил:

– Танец с Октябриной Владимировной!

Зал снова захлопал. Директор музея, смущаясь, вышла. Томас неуклюже повел рукой, Юля услужливо предложила подержать папку. Бывший директор клуба запротестовал, но Октябрина Владимировна тут же властным движением выхватила папку и передала Юле.

– Не обижайте женщину!

Коля с удовлетворением смотрел, как у Томаса напряглись скулы.

В колонках заиграл вальс. Томас довольно хорошо повел в танце, но движения выдавали нервозность. Юля подошла к столику с аппаратурой, что-то шепнула парню, сидящему за ноутбуком. Молодой человек не устоял, немного отодвинулся. Девушка наклонилась перед экраном, вставила флешку, начала что-то искать. Дольше, чем следует. Сейчас танец кончится. Быстрее. Почему так долго?

– Есть, вошла!

– Охранка тоже наша!

В сквере перед библиотекой на трех лавочках перед друг другом сидели Кант и подруги Глота. Обе с ноутбуками, Кант с телефоном, он координировал действия и ничего не смыслил в кодах. А девчонки смыслили и сейчас, через удаленный доступ, запускали видео на большой экран зала. Вместо логотипа проекта, герба области, флага страны и прочего высветилась сцена из кабинета Томаса. Тот стоял возле молодого человека. К счастью, из театральной среды на презентации проекта никого не было (да кто из нее пойдет на проект по музейному делу?). Так бы узнали Виктора, который, прекрасно играя, изобразил живейший интерес к директору клуба. Его, конечно, размылили, но театралы своих узнают. Витя положил поверх руки директора клуба свою, потом начал расстегивать Томасу рубашку. Тот потянулся с поцелуем, парень мотнул головой и, улыбаясь, что-то сказал. Все дальнейшее шло задним планом, активные действия начались в зале. Коля тогда, перед первым делом, решил перестраховаться и разместил в волосах Лизы, на заколке, аккуратную камеру.

Юля с папкой куда-то исчезла.

– Ты… ты заднеприводный?! – Вано взвыл, вскакивая с места.

– Я…

Директор музея стояла с ошпаренным видом. Парень за ноутбуком пытался что-то сделать, но тщетно. Коля отошел за экран, наблюдая и готовясь бежать. Если Томас набросится…

По залу прошелся осуждающий шепот. Началась суматоха, кто-то отпустил сальную шутку. Часть людей поспешила выйти, в основном те, кто знал слухи про Томаса. Тот стоял потерянный, не готовый к такому каминг-ауту.

На стоянку библиотеки влетел сильно поддержанный микроавтобус, который Томас и Вано видели у ледового дворца. Развернулся задом ровно в сторону фургона и стоящей рядом машины. На удачу, она оказалась ближе к выезду, будь наоборот, ее закрыл бы собой фургон с оружием. Большая часть бандитов была внутри помещения.

Задние двери микроавтобуса раскрылись, и оттуда выехал пулемет. Дежурившие возле грузовика бандиты попытались выхватить оружие, но тут же раздалась очередь. Все, кто стоял, попадали. На улицу выбежали еще два человека, в противогазах, кинули гранаты в сторону грузовика. Из гранат пошел дым, и бандиты остались лежать.

Сидящие в машине с деньгами контрабандисты сжались и закрыли голову руками. Выстрелы продолжали долбить барабанные перепонки. Потом к ним добавился стук – с двух сторон дергали закрытые дверные ручки и стучали в стекло дулами автоматов Калашникова, недвусмысленно намекая, что будет дальше. Бандиты переглянулись, кивнули и открыли двери. Им тут же в нос ударил запах странного дымка, голова закружилась, появилась слабость. Их дернули на землю и оставили лежать.

Третий налетчик, обежав грузовик, закинул еще одну гранату в открытую дверь библиотеки. В его сторону тут же раздались выстрелы, он что-то прокричал на сербском и захлопнул мощную дверь. Оглянулся, подбежал к грузовику – водитель спал, сраженный газом. Отлично. Додя завел машину, дал заднюю и аккуратно, одной ногой стоя на подставке, второй давя педаль, подпер дверь в здание.

Товарищи начали рыскать по грузовику и машине. Кирилл, стоявший за пулеметом, нервно водил дуло из стороны в сторону.

– Клятые противогазы… Я ни хрена не вижу…

– Пусто.

– Тоже.

– А в грузовике что?

– Вроде как оружие.

– Резче давайте, сыщики.

– Гляньте в багажнике машины, – предположил в общем эфире Женя. Он сидел за рулем микроавтобуса и нервно стучал по рулю. Будто чувствовал, что автобус заминирован.

Машину, кроме Жени и Коли, никто больше не водил, поэтому рычаг от багажника нашли не сразу. Внутри лежали три инкассаторские сумки. Кирилл раскрыл одну, внутри лежали деньги. Не битком, но и не мало.

– Есть! Погнали!

– Тяжелые… – Самсон схватил сумку, махнул подбегающему Доде, что сваливаем.

– Тем приятнее, хе. – Глот подмигнул, не подумав, что через противогаз не видно.

Все уселись в машину. Кирилл отправил через телефон сообщение, достал симку, переломил ее и положил в карман. Следом разломал телефон, сгреб в мешочек – на первой же остановке закопает или куда-нибудь забросит.

С кучей денег, в форме и автоматами надо было залечь на дно. Решили, что сделают это в прямом смысле – библиотека располагалась в восьмистах метрах от воды. Проехали, свернули, оказались у берега. Номеров на микроавтобусе не было. На оружии любые опознавательные знаки подчистили. Все сбросили форму, переоделись. Женя подъехал к оставленной для пересадки машине, потрепанному «москвичу». Кирилл похлопал пулемет.

– Жаль, что не боевые были.

– Понял, как оно может быть, да? – Додя удовлетворенно улыбнулся.

– Бабки вытащить не забудьте, – недовольно проговорил Самсон, натягивая футболку.

Закрыли лица банданами. Никто не знал зачем, камер в округе практически нет, не Москва.

Женя положил на педаль газа заготовленный кирпич. Простился с микроавтобусом – любая машина заслуживает лучшего финала. Достал зажигалку, как занялось пламя, метнул в кабину. Там уже все основательно залили бензином. Женя готов был бегом завести микрик и спрыгнуть, но понял, что автомобильная площадка пуста. Топить собирались, чтобы никого взрыв не коснулся. Но раз никого нет, то пламя можно и оставить. Насколько действенно это поможет с уликами, и остались ли они вообще, никто не знал, но решили на всякий случай прожарить нутро машины.

Из кабины повалил дым, Женя сел за руль «москвича» и погнал на Старокузьмихинскую улицу. Она шла вдоль берега, уходила во что-то вроде промзоны. Не доезжая до нее, друзья вышли из машины, взяли сумки, и начался забег через Академгородок. «Москвич» бросили, оформлен тот ни на кого не был, машина-призрак. Если бы стопанули гайцы, начались бы неприятности. Но на этом участке дороги не останавливают.

Они плутали садами возле школ, обходили с разных стороны дома, разделялись и встречались вновь. Через сорок минут вышли в парк, а дальше, минув еще одну дорогу, в лес. Еще час – и они на съемной квартире. И только там получили сообщение от Канта с ужасной новостью.

Пока бандитов грабили, презентация музейного проекта обратилась в хаос. Директор пыталась остановить уходящих людей, те виновато улыбались. И тут Вано выхватил пистолет. Никаких детекторов при входе в библиотеку, конечно же, нет. Кто решит устроить теракт в библиотеке?

– Вано, спокойнее, в библиотеке нельзя шуметь… – Томас развел руками. Он до оружия не дотянется, но его парни…

– Ты зашкваренный… Ты меня зашкварил! – Вано пошел к Томасу.

Коля бросился наперерез. Зачем, он не знал. Но убийства в план не входили, и что Вано не знает о предпочтениях Томаса, никто даже не предположил. Если они, кучка творческих ребят города, нарыли на него информацию в первый же заход, то что говорить о местном авторитете? Неожиданностью стало, что подельником Томаса окажется их меценат.

– Свали! – Вано наставил пистолет на Николая.

Тот тоже вскинул руки, приподнял подбородок. Внутри все сжалось. Мозг включился слишком поздно, он оказался на линии огня прежде, чем подумал.

– Слушай, за такое нельзя убивать…

– Щенок!

– Нет!

Вано дернул пистолетом вниз, и раздался выстрел. Коля падал под дикие крики окружающих. Их тут же разбил вдребезги другой выстрел. Руки машинально вжались в живот, в рану, откуда текло горячее, живое. Ноги оказались под подбородком, то ли в падении он так сложился, то ли уже на полу. Как-то глупо вышло.

– Дернетесь – перестреляем! Или вы такие же?

– Нет, не надо…

– Положи пистолет!

Смысл фраз начал ускользать. Над ним что-то происходило, мир обращался в ураган. Он же, если не считать боль, чувствовал себя в эпицентре торнадо. Тихо, невесомо. Николай сжался в комок и ничего не видел. Ни как разоружили людей Томаса. Ни как тот лежал в крови, смотря немигающими глазами в потолок. Ни как Вано с его пацанами побежали из зала. Не мог знать, что укрывавшаяся в кабинете этажом выше Юля услышала выстрелы и побежала вниз, но застряла в хлынувшей из аудитории людской волне.

Вано решил, что оббегать здание, высокий выступ, отделяющий прилегающую к минус первому этажу парковку, будет дольше, чем выйти через минус первый этаж. Он спустился по лестнице, не думал даже брать заложников, чтобы успеть сесть в машину и уехать. Но его встретили спящие пацаны и запертая дверь. А еще странный, разряженный запах в воздухе.

Кант скомандовал сваливать, и срочно. Русая с самого начала подключилась к камерам, и все видели произошедшее. Девушки начали выходить из системы, шифроваться, творить ритуалы техномагии, чтобы не отследили. Наконец, черноволосая сказала:

– Я вышла.

И через мгновение:

– Кажется, я уронила систему библиотеки…

Полиция приехала быстрее скорой, ее вызвали из самой библиотеки. Охранники, как и было договорено, а главное, оплачено, старательно делали вид, что не замечают происходящего на стоянке. Жителей соседних домов очередь из пулемета не смутила, каждый придумал свою трактовку, откуда взялись странные звуки. Потом раздались выстрелы внутри библиотеки, превратив храм духа в место преступления. Еще через минуту все камеры выключились, а записей за последние часы не сохранилось. Никто не будет знать, но они остались на ноутбуке русоволосой подруги Глота, которая так и не придумает, что с ними делать. В тот день также упал сайт, архивы, система электронного обслуживания библиотеки. Резервные копии касались только самого важного, терабайты уникальных электронных ресурсов канули в Лету.

Кант оборвал трубку Юле. Девушка спустилась в общем потоке людей, прижимая к груди папку. Кант закурил и собирался курить, пока не захочет выблевать дым.

Юля сидела на корточках возле ресторанчика, расположенного в офисном здании напротив библиотеки. Между царством книг и царством бумаг раскинулся сквер. Не маленький, но не такой большой, чтобы не заметить, как кого-то вытаскивали на носилках и несли в карету скорой.

– Что там?

– Подожди, Юль…

– Говори, что видишь! Кого они несут?

– Я не знаю… Но тело закрыто… простыней.

– Нет… Кант, нет! Нет!

Юля бросилась на шею к другу и зарыдала с новой силой. Ее переломило истерикой. Кант, обнимая подругу, укусил свой кулак, борясь с рухнувшим на них миром.

Эпилог

Женя включил аварийку и припарковался у парапета Нового моста. Середина дня, сильно движению не помешает. На всякий случай выставил знак. Для вида поднял капот, стал проверять двигатель, аккумулятор, даже достал инструменты что-то подкручивать и отсоединил пару проводов на случай, если гайцы остановятся.

День был солнечный, ясный, но не душный. Духота, как запечатлел в вечности Булгаков, она в Москве, в Иркутске же просто жарко. Жарко летом, холодно зимой. Мерзко-континентальный климат, зато люди хорошие. В большинстве своем. Климат оставляет след на людях, на обществе, на цивилизациях. Географический детерминизм это называется, можно пользоваться, если хочется щегольнуть в приличном обществе. Иркутску удалось преодолеть главную беду России, помноженную здесь, на азиатской земле, во сто крат, – зиму. И дело не в бурях, не в морозах. Дело в настроении, в тоске и мраке, который опускается на мир. В маленькой смерти. Эту маленькую смерть научились побеждать круглосуточными магазинами, большими торговыми центрами, которые украшаются к новогодним праздникам, фонарями и центральной отопительной системой. Но не везде. Отправься от Иркутска на север, да и на юг, хоть куда – и зимой увидишь серость. Она не хорошая, не плохая, просто… серая. А если поехать в приметные дни в соседний большой город, в Братск, проведя девять часов в автобусе, – познакомишься с невыносимой зимой, когда находиться больше десяти минут на улице просто невозможно, как ни одевайся. Делает ли это сибиряков как-то более устойчивыми к холоду? В первую очередь это обстоятельство учит ценить тепло. И знать свое, человеческое, место в мире.

Так и не представившийся сотрудник ФСБ стоял в плаще и шляпе. Рост, черты лица и личность терялись – в центре внимания окружающих оказывалась одежда.

– Вам не жарко?

– Нет-нет, люблю тепло, даже в такую погоду.

– Не то место для жизни выбрали.

– В какой-то мере это касается всех нас, Николай.

Замолчали. Эфэсбэшник смотрел на небо и улыбался солнцу. Так и не скажешь, что серьезный человек.

– Что теперь будет? – Тишину нарушил Николай.

– Шухеру вы, конечно, навели. Кое-кто хотел придать делу… гласности и логическое завершение. Но мы с вами договаривались, вы договор выполнили. Я настоял перед коллегами, чтобы вас не трогали. Вы с друзьями все так же остаетесь под наблюдением, но, считайте, индульгенцию себе заработали. Деньги тоже можете оставить себе.

– Спасибо. Но все-таки… Можно было и не врать про папку, а сказать прямо.

– Мне было интересно, что вы сделаете. Отличный отвлекающий маневр вышел. И нашим ребятам разминка.

– Ага, отличная. – Коля покосился на свои грудь и живот, все еще замотанные под футболкой бинтами.

– Николай, вы с друзьями сглупили. За глупость надо платить. Я очень надеюсь, что мы никогда больше не встретимся, и потому буду откровенен – если бы не ваше ранение, я, возможно, не был бы так настойчив в споре с коллегами. Но чувство вины в моем сердце вы посеяли, я ведь подумал, что вас убили. Как-то неловко, парень вроде неплохой.

– Спасибо, утешает.

– Чем больше глупость, тем больше плата. Как там? «Лишь кровь бесценна, ее и требуй»? Не ваши поэты написали?

– Нет.

– Хм, кажется, кто-то из молодых иркутских ребят… Я, признаться, к искусству неравнодушен.

– Приходите на наши вечера. Того гляди, и методы у наших спецслужб станут более… искусные.

– Хороший каламбур. Однако напомню, с кем вы разговаривайте. Поверьте, вы бы не хотели ни меня, ни моих коллег видеть у себя на вечерах. Начнете сами себя цензурировать на сцене, в воздухе повиснет напряжение. Издавайте книги, снимайте фильмы – с этим с удовольствием ознакомлюсь. Деньги у вас теперь есть.

Николай то ли улыбнулся, то ли скривился.

– После всего этого… Думаю уехать из города.

– Очень зря. Я был лучше о вас мнения. А тут – побег.

– Не побег. Я слишком много дал этому городу.

– Ой ли? Всего-то одно ранение?

– Я чуть не умер.

– Расскажи это Вампилову. Или Распутину, чья дочь здесь погибла. А если вспомнить тридцать восьмой, Гольдберга, Петрова… – Работник спецслужб перешел на ты.

– И что же, все забыть, будто не было?

– Тоже побег. Но вы начали задавать вопросы, Николай, это радует. Поймите, Москва, Питер, Прага – этим городам есть на кого опираться и всегда будет. А Иркутск… Он на грани ходит. На грани спячки, как медведь. Слизнет языком каких-нибудь десять человек, и остановится город на долгие годы.

– Я устал людей из спячки вытаскивать.

– А надо! Вам точно не голову прострелили? Город – большое общежитие. Возможно даже, большая ферма. Сейчас поймете, к чему такое сравнение. Нужны пастухи, простому человеку некогда думать о себе, своей жизни, откуда он пришел и куда направляется, о добре и зле. Тем более что роль религии в жизни общества низка. Нужны такие, как вы, и такие, как мы. Чтобы направлять, а в случае чего не пускать.

– Так что же, мы пастухи? А вы…

– А мы собаки, которые охраняют стадо и не дают ему разбежаться. Ну, мне не претит такое сравнение. Псы – хорошие животные.

– То есть люди – тупое стадо?

– Не надо метафору считывать буквально. Вы с друзьями откуда взялись? Оттуда же, из этих же улиц, этих же школ и факультетов, откуда и те, кого пытаетесь вести. Просто вы взялись за глобальные проблемы и задачи, а они – нет. Мое дело – направлять, если пастух куда-то не туда идет – облаять и пастуха.

Осталось чувство, что Колю с друзьями говорящий относит к остальному стаду.

– Намек понял.

– Молодец. Советую не уезжать. У вас теперь столько материала для творчества! И город заиграл новыми красками, а?

– Вы давно в профессии?

– Достаточно, чтобы сказать: да, я что-то изменил в этом мире в лучшую сторону.

– Достойно.

– К достоинству через грязь и кровь… Есть в этом что-то от Достоевского. Творите, Николай, творите. Хочется про жизнь, про человека, настоящего, а не инстаграмных кукол. У нас в Сибири таких еще много, кто руками работает, головой думает и не боится кровь проливать. Ни свою, ни чужую. Вдохновляйтесь, Николай. И закон не нарушайте. Будут проблемы серьезные, напиши в соцсетях пост, чтобы фраза была… Хм… А вот эта же: «К достоинству через грязь и кровь… Есть в этом что-то от Достоевского». И страницы не закрывайте, не хотелось бы вламываться в ваше личное пространство. Тем более творческий человек должен быть публичным.

– Да, я понял.

– Вот и хорошо. Удачного учебного года. Если решите переезжать – в соцсетях не забудьте пост сделать. Чтобы знать, каким коллегам вас передать.

– Чувствую себя вещью.

– Зачем же? Просто у собак верность такая, до гроба.

Сотрудник подмигнул и пошел вдоль моста.

Николай вернулся в машину. Рана болела, он устал. Сил хватало на небольшие вещи, например, один за полдня разговор.

– Все ровно?

– Да. Преследовать нас не будут, но станут присматривать.

– Уже что-то. А из приятного?

– Назвал нас дураками.

– Ну, в тему. Я до сих пор в шоке, что мы эту историю пережили.

Друзья рассмеялись. Жизнь, казалось, расслабляла хватку последних месяцев. К городу подступала осень.

– А деньги?

– А деньги остаются у нас.

– И каково себя ощущать миллионером?

– Совестно, коллега. Но, полагаю, это ненадолго.

– Денег же много собрали?

– Охренеть как много.

Женя улыбнулся и выключил аварийку. Поехал по мосту с блаженным выражением лица, на радостях постучал по рулю.

Впереди маячила та самая библиотека, где все произошло.

– Это ж у нас теперь столько возможностей!

– Да. Но знаешь, я сейчас подумал… Вообще, много стал думать в последнее время…

– Больше обычного?

– Да, больше обычного. Слышал, пулевые раны, проходящие навылет, несколько меняют людей. Так вот… Мы столько пережили, у нас сейчас все карты в руках, но… Стремно, что это все было ради бабок.

– Выключай шарманку, Коль. Бабки – бонус от вселенной. Как орлы для Фродо и Сэма. Просто насладись триумфом! Свози Галлу в отпуск. Как она, кстати, на все отреагировала?

Коля грустно улыбнулся, уставившись в серый бардачок. Затертые иконки грозно смотрели, полуденное солнце слишком слепило, противоположную сторону моста перекрывал Женя. Оставалось смотреть в бардачок. Пришло твердое решение сходить на исповедь.

– Стоически, как ее бабка в сорок пятом.

– Ну вот и извинись. Мы ж никто за границей не бывали ни разу. Да и сам развейся, накупи книг… Разве плохо?

– Нет, не плохо, но…

– Ну и не надо париться. Мы наконец-то можем наградить себя за труды.

2020–2021

Георгий Панкратов

Родился в Ленинграде в 1984 году. Окончил гуманитарный факультет СПбГУТ имени проф. М. А. Бонч-Бруевича.

Публикации: «Знамя», «Новый мир», «Дружба народов», «Юность» и пр. Автор нескольких книг прозы и одной документальной.

Участник длинного списка премии «Большая книга» (2020, 2022). Лауреат премии имени Гоголя (2023) и конкурса рассказа имени Короленко (2022). Победитель Первой Всероссийской литературной мастерской Ассоциации союзов писателей и издателей (2022).

Хвост

Ты полулежишь, растянувшись в кресле. Перед тобой ноутбук, мелькают таблицы, графики, цифры. В разных углах экрана – то тут, то там: новое сообщение, новость, установка обновлений, погода на сегодня – минус 5, предупреждает МЧС. Будет ветер, будет снег, будет холод. Хотя первый месяц весны на исходе – март доживает последние дни. Долго. Справа от тебя – желтая лампа, освещает угол стола. Ты отодвигаешь экран и всматриваешься в пустоту комнаты. Напротив, возле стены, кресло, на нем одежда, рюкзак, какое-то барахло. Подушка. Тебе плохо, чудовищно плохо.

У твоего кота – игра: прыгать вверх, цепляясь за нависшую над ним руку. Вцепляться в нее, повисать на ней. Приземлившись на пол, крутиться до исступления, вгрызаться в ладонь и рвать твою руку задними лапами. Отброшенным в сторону – изогнуть спину, перегруппироваться, шагнуть в сторону – это ведь битва – и приготовиться к новому броску. Шерсть на хвосте встает дыбом, словно наэлектризованная, как щетка-метелка для протирания пыли, увеличивая хвост в несколько раз. Огромный, хвост возвышается над его телом, словно парус над кораблем. Так кот принимает – или бросает вызов: смотрите, какой я грозный, не троньте меня. Но ты сильнее: ты занесешь над ним руку, и понесется снова. Он любит эту игру, он приглашает к ней. «Ну, распушил свой хвост!» Ты так говоришь: распушил.

У кота выразительные, глубокие голубые глаза. Серая пепельная шерстка, красивые черные полосы. Длинные шикарные усы. Мягкие подушечки на лапах. Его имя Дым. Может, у каких-то котов и кличка, но не у него. У него имя.

Ты не слабак, но и не герой. Ты обычный человек, работаешь. Снимаешь простую квартиру. Живешь, в общем. Жена, кот. Когда-то кот жил с женой, потом вы стали жить все вместе. Ты полюбил его. Ты никогда не сомневался, что это и есть любовь – то, что ты к нему чувствуешь и что он чувствует в ответ к тебе. Ты любишь кино, книги, юмор, театр, не чураешься общения; тебе небезразлична жизнь в ее – прекрасных и не очень – проявлениях. Но ты знаешь, что мало кого любил так, как своего кота. Ты сентиментален. Не молод, но далеко не стар. Кризис среднего возраста? Словно молнии на горизонте – где-то вдали грохочет, но до тебя далеко. Вот такой ты.

На часах 21.

Ты ездил по делам. Приходишь домой с пакетом. В нем четыре бутылки пива – на вечерний фильм, чтобы отвлечься, и журнал «Эсквайр», свежий выпуск. Он посвящен Эдуарду Лимонову, там даже есть неопубликованный рассказ. Ты помнишь Лимонова, увлекался им в юности. Да и журнал хороший. Интересно будет прочесть.

Жена встречает тебя. Ты разуваешься, проходишь в коридор. Она поднимает с пола у двери простыню – еще утром там лежал кот. В этом углу прохладнее, может, там дует ветерок.

– А если Дым захочет? – спрашиваешь ты.

– Он уже сюда не вернется. Сейчас ты сам все увидишь.

– На балконе? – Когда ты уходил, кот оставался там. На подстилке в своей переноске.

Жена качает головой.

– На кухне.

Ты идешь в ванную, моешь руки с мылом. Смотришь в зеркало, видишь себя. Выходишь. Поворачиваешь на кухню.

Там, возле стены под окном, где стояли поилка, миска для корма, тарелка для мяса – и все на пластиковой подставке с надписью «I LOVE MY CAT», – лежит кот. Он на боку, под ним полотенце, голова на мягкой маленькой подушке. Присмотревшись, ты видишь, что это подгузник – утром жена покупала такие, и ты с удивлением узнал, что существует памперсы для животных; кот начал ходить под себя. Рядом только маленькая мисочка с водой – на дне несколькими линиями прочерчена кошачья физиономия. Раз черточка – два – улыбка, раз-два-три – усы, две галочки – уши. Со дна миски смотрит довольный кот. Довольный и живой. Которого не существует.

– Он не реагирует.

Ты видишь, что кот смотрит вперед себя – туда, где ножка старой табуретки, плинтус и большой черный бумажный пакет. Ты опускаешься, становишься на колени, склоняешься над котом и чувствуешь, как постепенно в тебя вползает страх. Он окутывает тебя, словно серый туман, но только такой, что проникает внутрь – через все поры и клеточки тела, и застывает там. Ты гладишь кота по голове – он совсем хрупкий, худой, маленький, точно скелет, обтянутый кожей; в последнее время ты мог прощупать все его позвонки. Посреди пепельной шерсти – розовый островок: пузо с маленькими, точечными сосками. Недели две назад кота возили на УЗИ, сбрили шерстку на животе, и вот она все не отрастала. Коту не нравилось, он явно переживал, вылизывая. Когда еще приводил себя в порядок.

Ты дотрагиваешься между глазами, проводишь пальцем по лбу – как он любил всегда это прикосновение, как отзывался довольным урчанием! – скользишь по усам, по подбородку и тонкой шее. Передние лапы приходят в движение, и ты тотчас дотрагиваешься до лапки, берешь в кольцо из пальцев, гладишь. Но кот не распускает лапу – как ты называл его реакцию, когда он растопыривал свои кошачьи пальчики-подушки, – не показывает коготки. Его голова на месте, он не шелохнулся, не отозвался, он так и смотрит впереди себя.

– Не реагирует, – говорит жена.

Ты вдруг понимаешь, что лапа, движение которой ты воспринял как приветствие, елозит по полу – вместе с другой: словно кот куда-то идет или пытается встать, но не может – потому что совсем не осталось сил. Но сверху видно, что лапы двигаются равномерно, словно маятник часов – туда-сюда, и задняя лапа, исколотая антибиотиками, обезболивающими, тоже делает какие-то слабые движения, и только одна, совсем слабая лапка, вообще не шевелится. Ты осторожно трогаешь заднюю лапу, пытаешься поднять и поражаешься: какая легкая.

Какое-то время ты просто смотришь. Ничего не думаешь и не говоришь, кроме тебя и кота будто нет ничего на свете. Ты в вакууме, в пустоте. В ней сначала не больно, но уже очень жутко. Когда ты уехал днем, кот еще ходил. Очень плохо, с перебежками, но добирался до кухни, до входной двери, балкона. Падал, отлеживался, вставал. Ты был уверен, что он отоспится, что он еще наберется сил – позавчера вы давали таблетку габапентина, чтобы успокоить его перед поездкой в ветклинику. Там сделали рентген и взяли анализ крови. Ты думал дождаться его результатов и сделать коту операцию: шансы были 50/50, опухоль в желудке, старенький, 17 лет.

Как он просил не давать ему ту таблетку! Как, сжав зубы, до последнего не открывал рот. Как один раз выплюнул. Как, поняв, что все-таки заставят, у тебя на руках, вдруг поднял голову к люстре, вытянул шею, и так тяжело, отчаянно вздохнул, и было в этом что-то такое, что точно не из этой жизни. Не из жизни вообще. Тебе было плохо. Но ты сжал его за холку, натягивая шерсть, держал за лапы. Ты хотел его спасти.

После возвращения из клиники кот больше не мог ходить. Он падал, полз, отлеживался, снова вставал и падал. А ты был уверен: пройдет. Всего месяц назад он стал слегка болеть: теплый нос, слабость, потеря активности. Всего две недели назад сказали про опухоль. Еще неделю – на уколах – он прыгал, постоянно ел, слегка играл и разговаривал. Он был счастлив жить и рад жизни. И только неделю назад стало хуже – кот стал больше лежать на балконе, но выходя оттуда, что-то говорил, ел жидкие корма, креветки. Как он любил креветки! Вот и сегодня, за пивом, ты хотел посмотреть с женой фильм и снова угостить кота креветкой – как он их жадно выхватывал, как тянулся за ними, как смешно чавкал, когда ел. И как был счастлив, устроившись на уголке кухонного дивана, вытянув лапы или свернувшись. Вместе с вами. Лишь иногда вставая, чтобы пить. Еще вчера он ел креветки, а сегодня… Ты никогда не думал, что так быстро. Так не бывает, так не может быть. Но вот, в первый раз, ты понимаешь: все. В первый раз за все время болезни кота и в первый раз в жизни.

И ты рыдаешь. Ты рыдаешь, рыдаешь, рыдаешь. Согнувшись, скрючившись, как запятая, ты рыдаешь над ним, вдруг осознав, что впереди точка. Ты ничего не можешь говорить. Тебя разрывает. Слезы льются ручьями, брызжут, будто не только из глаз, а из всего тебя – хотя что есть ты? где ты? – тебя рвет слезами, тебя режет слезами на части, ты тонешь и задыхаешься в них, в своем ужасе, в страхе, во вдруг открывшемся, словно страшная тайная дверь, понимании: ты ни на что не можешь повлиять. От тебя ничего не зависит.

– Хоть бы он скорее ушел. – Это жена, в сердцах. Плачет рядом. Держится за тебя.

– Нельзя, – повторяешь ты, – нельзя, нельзя! – будто бы это слово хоть что-то значит.

– Пришел анализ.

Ты смотришь впереди себя, как будто бы туда, где лежит кот. Он все продолжает куда-то идти, перебирая лапами. Останавливается и начинает вновь. Он так цепляется за жизнь? Он хочет встать? Он проверяет, что лапы еще работают, а значит, он жив, значит, есть шанс? Или он все понимает? Или давно не понимает ничего?

Знать бы. Но как это знать, как?

– Там рак крови, там все показатели… Жуткий, жуткий. У него все разрушено. Мы ничем не смогли бы помочь. И никакая операция бы не спасла.

– Нельзя, – повторяешь ты, закрывая лицо руками. – Нельзя, надо держаться. Встаешь.

Не нужно реветь, говоришь ты себе, хватит. Если кот еще жив, не нужно оплакивать его. Он может понять, что мы знаем. Что он не выберется. Нет, надо до последнего поддерживать его, быть просто с ним и гладить, гладить, гладить.

Но как же это сложно, как же тяжело! Жена медленно приподнимает кота, приближает его к миске; кот, продолжая перебирать лапами, жадно, но недолго пьет.

– Будем его переворачивать. Хотя бы раз в час, так надо. Чтобы не отлеживал.

– Он сам, когда лежал, переворачивался? – спрашиваешь ты.

– Да, конечно. Постоянно.

– Значит, надо помогать. – Ты соглашаешься. – Он может так долго…

– Наверное, – растерянно говорит жена.

– Его нельзя оставлять так. Если мы уйдем и будем спать, а он здесь… один. – Тебе становится по-настоящему жутко.

Жена кивает.

– Будем спать по очереди.

Потом ты сидишь.

В квартире сверху галдят, орут – кажется, что-то празднуют, ты даже слышишь, как произносят тосты. Нет, слов не разобрать, но интонацию ни с чем не спутаешь. Потом снова общий шум. Носятся дети, чем-то стучат по полу, гогочут взрослые, спорят, кричат. Ты ненавидишь своих соседей – одни сверлят по будням целые сутки, другие галдят все выходные, третьи приходят к ночи и начинают бухать до утра, четвертые курят. «Какой-то дом уродов», – говорил ты. Как долго же ты думал, что все это – твоя главная проблема. И все же сегодня, сейчас это просто невыносимо. Кот лежит лицом к стене и теперь видит только плинтус. Глаза не закрываются и кажется, что даже не моргают. Какое-то время не дергаются – может быть, стало лучше, с надеждой думаешь ты. Но нет, не стало.

Если он вдруг сейчас умрет, в это же самое время кто-то там, наверху, будет произносить тост. Счастье и горе, жизнь и смерть – их разделяют лишь сантиметры бетона. Когда умрет кто-то из них, где-нибудь тоже произнесут тост. И выпьют. Надо выпить, думаешь ты. В голове пожар. В голове натянулся сосуд, скоро лопнет.

На часах 22.

– Буду готовить суп, – решает жена, и ты пожимаешь плечами: видимо, так лучше.

Будем друг друга сменять на этом страшном посту, думаешь ты и горько усмехаешься собственным мыслям: ну что за чушь, на каком посту – как часто в голове возникает что-то, что словно не имеет отношения к тебе. Какой-то другой ты, а может, и несколько – но этот просто дурак, а есть еще злой, гадкий.

Жена разделывает курицу, а ты смотришь на нее стеклянными глазами. Переводишь взгляд на кота – все тот же беззвучный бег, лишь иногда, ненадолго, замирают усталые лапы, смотрят в пустоту глаза. Еще каких-то три дня назад он сидел бы рядом с хозяйкой и терпеливо ждал кусок курицы, переминаясь с лапы на лапу. Как часто ты открывал дверь на кухню и видел торчащие из-за стола уши. И лишь совсем редко, в конец теряя терпение, кот позволял себе поднять лапу, поставить вопросительно на стол. «Нельзя», – говорила хозяйка, а ты, только тайно, когда ее не было дома, разрешал коту лезть на стол – и правда, что за дурацкое требование? Кот знал, что это можно только при тебе, и не злоупотреблял.

В последние дни ему стало тяжело прыгать. Ты вспоминал Жванецкого, который рассказывал про своего кота, что тот стареет и теперь, прежде чем прыгнуть, долго примеряется, пробует лапой, прицеливается – высчитывает расстояние, соображает, сможет ли. Ты знал, к чему готовиться, и знал, что когда-нибудь будет так и с твоим. Но «когда-нибудь» ведь то же самое, что «никогда» – до тех пор, пока оно не настанет. Сперва Дым перестал играть у двери ванной – когда ты, прикрыв дверь, высовывал руку на уровне плеча и кот отрывался от пола и словно взбегал по стенке – или дверному косяку. Отлетал назад и бежал снова. Была и другая игра: ты не пускал его в ванную, слегка выталкивая из двери, а кот атаковал, буквально с боем прорывался внутрь. Конечно, потом ты поддавался. Или еще когтеточка – она висит тут же, рядом. Кот натачивал когти и призывно смотрел на тебя – ждал. Ты резко вскидывал руки и шипел на него: тшшшш, и кот стремительно убегал в комнату, под диван. Ты заходил, и он выпрыгивал навстречу, изогнувшись. И снова этот хвост – огромный, распушенный. Игра ведь иллюзия схватки, сражения – столь нужного хищнику, пускай и маленькому, пускай домашнему. А в схватке и сам боишься, и стараешься другого напугать. Что победит? Что будет убедительнее? Пушистый хвост – отличный аргумент.

Коты не любят воду, и твой тоже ее не любил – но не любил купаться. А наблюдать за водой любил. Целый час он просиживал рядом, когда ты набирал воду и лежал в пенной воде – или напротив, на контейнере для белья, так чтобы тебя видеть, или на краешке самой ванны. Когда набиралась вода, он пригибался и тянул вниз лапу, словно торопил ее: скорее. Ему нравилось пить. Он жадно лакал языком, не боясь ни свалиться в воду, ни упасть на пол. Потом ты стал поддерживать его. Но не поднимал, не брал на руки, а хлопал ладонью по ванне – где угол, где больше места:

– Дым, прыгай! Давай, ну! Прыг-прыг.

Жванецкий бы успел весь монолог прочесть, пока кот примерялся, ударяясь о пластмассовый экран. Но все-таки запрыгивал и был доволен, рад тому, что получилось, и ты радовался вместе с ним:

– Молодец! Молодец, Дым. Умница.

Играя, прыгая, кусая, кот чувствовал себя живым. И ты хотел, чтобы так было до последнего. Ты считал, что нельзя раскисать, нельзя хоронить его прежде времени. Чтобы он не понял, как все плохо, не видел, что над ним плачут, страдают, жалеют его. Стимулировать в нем активность и через нее – жизнь.

Еще два дня назад он попросился на колени. Когда ты сидел, работал за ноутбуком, кот постоянно приходил, крутился рядом, приподнимался и хлопал лапкой по ноге – то осторожно, то настойчиво: пусти! Какая была его радость, когда ты разрешал запрыгнуть, отодвигаясь в кресле, и, путаясь в проводах, кот тянулся к тебе, терся о нос, очки, трещал приветливо – хрустел, как говорила всегда жена. И ты наглаживал его, гладил щеки, шею, спускался по спине. Кот млел от счастья, потом поднимался на стол и укладывался рядом с ноутбуком. Было неудобно, ты терпел, как какой-то император (ты забыл), который не желал вставать до тех пор, пока не проснется спящая на нем кошка.

А ведь когда-то, несколько лет назад, кот был совсем другим. Он летал по квартире, и чтобы поймать его, нужно было сильно потрудиться: неуловимый, он вскакивал на кресло, с него на стол, потом на принтер, стоявший на средней полке – и ввысь, на верхнюю, где вьющийся цветок, ну а уже оттуда, с разворотом – одним прыжком на стенку-шкаф, под потолок, в полете над столом и креслом; и всё в секунды, не раздумывая и ни разу не упав. Победителем он осматривал комнату сверху, довольно щурился, глядя на вас с женой, – правда, запал исчезал, когда нужно было спуститься; и тут уж тебе приходилось тянуться к нему, раскрывая объятья, и он прыгал прямо в них. Вот так было.

И как он реагировал на руку – всегда смотрел за ее движением, словно ждал сигнала твоей руки. Ты сидел на кухне за столом, а кот выходил из комнаты и шел по-тигриному, вперевалочку, – к своим мискам с едой и питьем – и смотрел на тебя. Ты поднимал руку, изображая ладонью что-то вроде морды кота – кусь-кусь – и Дым, довольный, приветствовал тебя: какими только голосами он не умел говорить, какой диапазон речевых форм, недоступный ни одному коту, которого ты встретил за всю жизнь. Он мог выразить любую эмоцию – и всякий раз это было оригинально, неповторимо, неподражаемо. А как он реагировал на звуки, которые иногда издавал ты! Когда ты чихал, кот всегда отвечал «мрмяу» (нет, конечно, сложнее и интереснее, чем это простое и пресное, но привычное сочетание букв) и, оживленный, шел к тебе. Будто слышал призыв или еще что-то, что за всю его жизнь ты так и не смог разгадать. Часто даже во сне, продолжая спать, он откликался на твой чих голосом.

А как звал, как просил, чтобы ты запустил его в пододеяльник. И что было такого сложного – сунуть нос, всю мордаху, залезть внутрь – прорезь огромная. Но он ждал на подлокотнике дивана, пока ты подойдешь, поднимешь край пододеяльника, и кот нырнет туда, вглубь, чтобы улечься спать. И непременно – безо всяких исключений – скажет перед этим что-то доброе, после чего тепло.

Нет. Владельцы любых животных часто говорят: мой не такой, как все, мой самый умный, самый ласковый, обычно все коты (собаки) не такие, а вот мой… Часто говорят: он больше мне, чем кот, – он член семьи. Часто вообще: куда там людям до животных. «Чем больше я знаю людей, тем сильнее люблю собаку». Ты ведь слышал это с детства, правда? Но твой кот – это твой настоящий друг. Не потому, что ты одинок, или не любишь людей, или попросту не в себе. Но ты не можешь говорить о нем иначе: ты любишь его не просто за то, что он кот и красивый, а будто бы как продолжение себя, как что-то важное, без чего жизнь невозможна. И ты как продолжение него. Вы понимали друг друга настолько, как могут понимать друг друга человек и кот, – вы радовались друг другу, вы проводили вместе время, и вам было хорошо. Вот оно, рядом с тобой уникальное неповторимое создание, существо со своим характером, с тем, что любит и что не любит, с тем, как ведет себя, как говорит, – рядом с тобой личность. Ты ведь понимаешь, что от этого больнее? Слезы снова душат тебя. Он просто закончится, и все. И больше никогда не повторится, ни в каком виде, нигде. Жена верит, что он найдет нас – она верит в реинкарнации, в прошлые и будущие жизни. Ну а ты? Где спрятаться тебе теперь, в чем?

Журнал с Лимоновым лежит на столе, на нем телефон с телеграмом. Открываешь – украинский конфликт. Валом сыплются обновления: президент Зеленский, брифинг Минобороны, люди в подвалах Мариуполя, снова прилет в Донецке. Комментарий эксперта. Жесткое видео с места событий. Прямая трансляция. Интервью. Ты следил за этим с того дня, как началось. Ты переживал. Ты болел. Ты читал постоянно, ты ждал новостей, ждал решений. Все было так важно, но что случилось теперь? Ты не можешь. К горлу подступает тошнота. Столько боли, зла, горя, ненависти – а ты ведь подписался на десятки телеграм-каналов: с разных сторон, из разных городов. Ты хочешь знать, в каком мире живешь и в каком будешь жить завтра. Но сейчас ты просто не можешь – ком подступает к голу, тебя мутит, тошнит, словно вырвет сейчас всеми этим постами, комментариями, лайками, дизлайками, какашками-эмодзи. Ты знаешь, что там – людям намного сложнее. Там – ад, у тебя просто смерть. Но это – у тебя. Твой друг умирает, он страдает и мучается, и боится – он, не кто-то там вдалеке. Что делать с этим? Твое горе. Ты не можешь все это читать. Только думаешь на секунду: а если бы я был там? И у меня болел кот, умирал бы. Все то же самое, только – там. Тебе холодно от ужаса, и ты оставляешь эту мысль.

«Все не важно. Только бы он жил. Но как его спасти теперь? Уже ведь ничего не сделаешь».

На часах 23.

Хвост уже не двигается – он и раньше лишь вяло подрагивал – просто так, не реагируя ни на что. Теперь он просто лежит на полу. Жена поднимает кота, чтобы перевернуть. Голова не держится, бессильно падает вбок. Она ставит миску с водой и слегка подталкивает кота. Дым смотрит в воду и, кажется, начинает пить. Но звуков не слышно. Ты с тревогой смотришь на жену:

– Утонет.

Голова кота уходит в воду, и впервые за все это время его лапы напрягаются, он натягивает их, выпускает когти. Жена вытаскивает его и берет на руки. Со дна своими неживыми линиями улыбается нарисованный кот.

Ты опускаешься рядом, смотришь. Кот лежит кверху лапами и все так же медленно перебирает ими в воздухе – как будто бежит за кем-то во сне. Ты приближаешься к нему, и лапы толкают тебя в грудь. Ты хочешь, чтобы он чувствовал, знал, что ты с ним, рядом. Движение лап не меняется, преграда им не мешает. Ты вспоминаешь, как любил взять кота на руки, носить его по квартире, смотреть из окна на кухне во двор, приоткрывать форточку, чтобы задви́гался мокрый и влажный нос, вдыхая свежий уличный воздух.

– Ну-ка, что там, посмотрим, Дым, а? Что там?

Двор был простым – школа, сад, магазин, за ними – линии других домов, сбоку – сияющая телебашня. Кот смотрел, слегка впившись в тебя когтями. Иногда пролетали птицы.

– Он так двигался, только быстрее, – сказала жена. – Быстро-быстро, как будто за кем-то гнался. Когда я вошла на балкон, он издал такой звук… В общем, не передать. – Она стала снова всхлипывать, из глаз потекли слезы. – Как-то выдохнул. А потом только двигал лапами. И я перенесла его сюда.

Никогда еще ясность не бывала такой отвратительной. Никогда не хотелось незнания, простого и счастливого неведения о том, что будет и предстоит. «Вам надо дать ему умереть», – написала в ватсапе врач-ветеринар из клиники.

Ты выручал его несколько раз. Лет пять назад, года два. Кот был на грани смерти и был очень слаб – не как сейчас, конечно, но болел. Не ел, мало двигался, мучился. Жена была в командировке и точно так же говорила, как и врач теперь: «Может, нужно дать умереть?» Нет. Ты возил его в клиники, делал анализы, там выписывали сто лекарств – и до еды, и после, и во время, и вдобавок, и перед сном, и с раннего утра. Несчастный кот не знал покоя – ты донимал его все время: пока дашь одну таблетку, уже наступает время другой. А потом заливать в него жидкость. И так две недели – казавшихся вечностью, проведенной в аду.

Кот прятался от тебя, кусал, не давал впихнуть таблетки, выплевывал – простая кошачья хитрость: сделать вид, что проглотил, и убежать; тебе пришлось закрыть в квартире все места, где можно спрятаться. По пять раз за день ты таскал его в ванную. Запрокинув голову, просовывал между зубами шприцы и вливал растворы. Кот захлебывался, все стекало по нему, потом он мылся, и лекарство так или иначе попадало внутрь. В какой-то момент он стал таким легким, что ты испугался: все. Но ты продолжал. Видел ужас в глазах кота, но в тебе просыпалось что-то железное, непреклонное – ты кричал на него, заставлял глотать таблетки, твердо сжимал его, чтобы не мог шевелиться. В этом было что-то жестокое, и потом ты вспоминал об этом с неприязнью, но – потом. Без этой злости, что просыпалась в тебе, ты не смог бы ему помочь. Наверное, кот думал, что ты издеваешься над ним. Но главное – он выбрался. Выкарабкался тогда.

Теперь больнее вспоминать другое. Ты обижал его и без причины, просто так. Нет, ты не зверь, не садист, ты не мучил и не бил кота – ну разве тряпкой пару раз или рукой вполсилы, для острастки; кто из хозяев не делает так? Наверное, кто-то не делает. Наверное, много кто. Что ж, ну а ты – делал. И это не изменить.

Но ты слишком любил и ценил себя. Ты человек настроения, такой маленький домашний самодур. Ты терзал его невниманием, игнорированием, дистанцией от него. Ты просыпался с утра в плохом настроении, а кот бежал навстречу, приветствовал тебя – а ты не замечал его. Ты проходил мимо, а если он мешал тебе – слегка отталкивал ногой; не больно, просто чтобы ушел. У тебя болит голова, у тебя похмелье, у тебя плохое настроение, плохие новости, важные и срочные дела. А кот не знал, какой ты этим утром. Он просто любил тебя.

Ты сидел за своим ноутбуком – у тебя проекты, тебе нужно сосредоточиться, тебе нужны тишина, раздумья, тебе нужно что-то печатать, чертить, кому-то писать, звонить… Это все бесконечно важно, это все изо дня в день. Твоя жизнь устроена так. Твой характер, твой возраст, твой психотип – черт его знает, что еще, ты всегда будешь знать, что не прав, что ты мог быть другим, если бы просто задумался, если бы просто старался. Кот любил застыть в дверном проеме и сидеть, неотрывно смотря на тебя. Зачем он это делал? Что он видел? Почему для него это было так важно? Может быть, поэтому он чувствовал себя живым? Чувствовал нужным? Жена приходила вечером, а до этого ты был одним-единственным живым в квартире. Он мог так сидеть с полчаса, час – просто сидеть и смотреть на тебя; но тебе не нравилось. Тебя это выводило из себя, мешало сосредоточиться на твоих важных делах.

– Дым, ну что ты на меня пялишься! – восклицал ты.

Вставал, прикрывал дверь, чтобы кот не мог тебя видеть. Заходя, он не знал, к какому тебе заходит: к тому, что радостно протянет руку, чтобы гладить, или к тому, кто отвернется или станет тупо пялиться в экран, чтобы только не привлечь его внимание. Кот мог лежать в уголке дивана и долго смотреть оттуда – но тогда ты не видел его и не отвлекался. А если он шел в кресло – прямо напротив тебя, у стены, – то вы встречались взглядами; если было темно, его глаза блестели. Он сидел и непрерывно смотрел, ничего больше не делая. Просто смотрел. Ты растягивался в кресле, чтобы скрыться от его внимания, закрывая лицо ноутбуком, и он, больше не видя тебя, укладывался и засыпал.

Что, скажи теперь, это серьезно было проблемой? Ты действительно был таким, а? Вот ты.

А иногда не выпускал его из комнаты, не открывая дверь, когда та была закрыта; кот скребся лапой и просил – но тебе было лень вставать.

В последние годы, став старше, он часто беспричинно орал. Подолгу, вытянув шею, изогнув тело, громко, словно утробно вытягивал: уау, уау, уау! Вы с женой ходили в ветклинику, там сказали, что это не связано с болью, что это от старости, что коты так часто орут. Остальная его жизнь была в порядке – он и ел, и играл. Но орал истошно, невыносимо – и перед тем, как лечь спать, и просто так, как будто от нечего делать: застыв перед шкафом, сидя на стуле. Часто его крики не давали вам уснуть, даже в берушах: и ночью, и рано утром – он мог устроиться возле кровати и специально будить вас, и на кухне, где его не достанешь, если окончательно не проснешься.

– Заткнись, сука! – как-то крикнула жена, и ты долго, вспоминая это, содрогался.

Или однажды на кухне она устроила коту такой разнос, что он бежал, как ошпаренный, в комнату, прямо к тебе: защити, погладь. В таких случаях ты часто его гладил, успокаивал. Но бывало и наоборот. Люди; людские проблемы, сложности жизни – вы привыкли вываливать их друг на друга, и были такими же с ним. Ты понимал жену: ей нужно было отдохнуть; ваша жизнь не совсем плоха, но и не сахар, обычная рутинная жизнь. Ты завел пульверизатор для того, чтобы когда кот разорется, прыскать в него водой. Вначале Дым успокаивался, но потом перестал, часто его это только заводило: он начинал орать с новой силой, и ты, разъяренный необходимостью снова вставать с кресла, бежал и прыскал в него воду; однажды кот не выдержал и замяукал жалобно, отбиваясь лапой: ну зачем же ты это делаешь, почему? Ты отпрянул. Но жизнь продолжалось, все шло своим чередом, и ты снова брал пульверизатор, ставил его на стол.

Но как же был он был счастлив, как радовался, когда ты прекращал свои дела и шел на кухню, или подходил к нему и гладил, или приглашал куда-то за собой – чтобы побыть вместе. Сколько радости было в его глазах, как он отзывался на ласку. Он был настоящим добром, таким, которое не начинается и не заканчивается, а бесконечно течет, как река. А ты сидел возле живительной реки, повернувшись к ней спиной, уставившись в свой черный лес, в серое небо. Ты злой, ты это знаешь, что ты злой. И будешь знать всегда.

Последний раз ты поиграл с ним в ванной. Кот любил, усевшись напротив тебя, махать лапой. Ты слегка хватал его за бока, изображая ладонью чью-то кусачую морду, за лапы, за уши, усы. Он показывал, как недоволен, хмурился, но ты знал, как рад он такой игре, как часто сам приглашал к ней. Ему было не очень весело – в те дни при ходьбе уже заносило, иногда барахлила лапа, организм был слаб. Ты давно перестал ругать его, прогонять, наказывать, но он уже не садился напротив и не смотрел на тебя.

И теперь, в эти секунды ты наблюдаешь за ним – жена отошла куда-то – и вспоминаешь все. Тебе так больно и плохо, но что же это за боль по сравнению с тем, что он уже пережил и прямо сейчас проживает. «Он уже где-то не здесь», – думаешь. И споришь с самим собой: а что, если нет? Что, если он здесь? Ты помнишь тот последний раз, когда он еще не был безразличен. Это случилось вчера. Как всегда, он был рад тебе утром, но уже совсем не было сил. Ты взял его на колени, но он не захотел сидеть, а лег на прохладный стол, рядом с ноутбуком. Ты погладил его, и он слегка отозвался, что-то сказал. Потом ты пошел на кухню, ел свой суп, читал телеграм. И услышал два жалобных «мау» – голос кота изменился в последние дни, скорее всего, он просто хотел говорить обычно, как говорил всегда, но организм не позволял это сделать. Дым позвал тебя. Ты это отчетливо помнишь – как он позвал. Ты посидел с ним, и он даже смотрел на тебя. А потом ты ушел мыться, взяв его с собой, но там, в ванной, пролежав какое-то время, кот попросил его выпустить. Когда ты вышел, он уже не мог ходить. Нашел место, чтобы спрятаться, под кухонным диваном. Перебирался, падая, чтобы попить воды, и уходил обратно. Ты видел часть его тела – болезненную, исхудавшую – и хвост, торчавшие из-под дивана. Когда вы с женой его гладили, он уже не обращал внимания.

– Ты друг мой, друг, – шепчешь и гладишь кота. – Настоящий мой друг, самый настоящий, добрый прекрасный друг.

За несколько дней до этого, когда кот еще ходил, лежал и угощался с удовольствием креветкой, ты смотрел с женой вечером фильм. Вы что-то ели, а кот, уже сытый, довольный, лежал на уголке дивана. Жена склонилась над ним и гладила – бесконечно долго, отвернувшись от тебя. Тебя это злило.

– Мы будем смотреть или нет?

Ты тоже гладил кота, ты был рад, когда он приходил на кухню, когда посидел между вами, но теперь ты раздражался.

– Ты накручиваешь себя, – говорил ты. – Так нельзя. Нам не сказали, что он умирает. Он пошел на поправку – вон смотри, как ест. Все будет хорошо.

– Я не могу. Я хочу быть с ним. Быть подольше, как только можно.

– Не нужно приговаривать его заранее. Он все поймет, почувствует по отношению. Давай смотреть, не мешай коту спокойно спать.

– Я не приговариваю. Я просто его люблю.

Ты теперь все понимал. А тогда не понял. Ты переживал за жену, чтобы с ней все было в порядке, чтобы она не довела себя до психоза тем, что не может отвлечься от скорой смерти кота? Это было. Но ты и просто раздражался, что не можешь спокойно смотреть фильм. И это было тоже. А что было главным?

Ты, кажется, знаешь что. И тебе очень больно, больно. Тебя тошнит этой болью, тебя крутит ею. Отныне все, что тебе доступно, – только прокручивать в голове прошлое. Не в силах его чем-то перебить, дополнить. Так было, и ничто на свете не отменит того факта, что было так. Ты успокаиваешь себя: ты до последнего верил, что кот поправится. Сколько раз он выбирался, выбрался бы и теперь. И уж тем более в те дни, когда ему стало легче.

А как забыть другое? Как вчера, ближе к вечеру, ты смотрел порно. Сидя на той самой кухне, а под тобой, в паре метров, забившись в угол, лежал умирающий кот. Ладно, ты не знал, что умирающий. Но надо было думать, надо было знать.

Порно… Вы любили друг друга с хозяйкой, точнее с твоей женой. В том смысле, в каком любят люди, живущие вместе давно. Кот был ангелом вашим, он помогал быть вместе, он очень хотел, чтобы вы были вместе. Самым счастливым моментом для Дыма были те вечера, когда вы садились на кухне, а он лежал рядом и тихонько сопел во сне. Честно говоря, и ты был счастлив в это время: своими теплом и уютом кот озарял вашу жизнь, неустроенный быт, проблемы в отношениях, разные взгляды на мир. Он еще где-то здесь, а ты понимаешь отчетливо: вы не замените его друг другу. Обнимая жену в этом горе, ты хочешь обнять его, ты хочешь приласкать его, взять на руки. Ты хочешь чувствовать его теплый нос, его мягкую шерстку, а не поцелуй жены, не ее объятия. Что с этим делать? Ты не знаешь, что с этим делать.

– А как шерсть блестит, – говорит жена, и ты выныриваешь из раздумий. – Какая все-таки у него шерсть, даже в эти дни.

Ты чувствуешь словно укол в область сердца – как ледяной сосулькой: эта шерсть сгорит в печи крематория, распространяя приторно-угарный запах, и таджик в рабочей униформе пересыплет прах в лоток, раздробит хрупкие кости, наполнит невзрачную урну… Тебе хочется бежать от этих мыслей. Ты запретил себе гуглить, как похоронить кота, ты сказал себе «пока он жив, ни в коем случае». Но что с того? За окном снег, снова ударил минус – в этом городе такая весна. Как копать землю, где?

Темно-желтая струя течет из-под хвоста Дыма, растекаясь по пеленке.

Полночь.

Первый раз Дым описался прошлой ночью – ранним утром вы увидели его лежащим в луже. Днем все повторилось на балконе, но кот еще мог передвигаться: он сразу же выполз из переноски, плюхнулся на полу. Тебе казалось, что ему ужасно стыдно – и ты был уверен, что не наделяешь кота тем, что думаешь сам, а видишь, буквально чувствуешь его стыд. Всю жизнь Дым был аккуратным котом и лишь несколько раз – их можно пересчитать по пальцам – намеренно нарушал традицию, чтобы показать вам недовольство или обиду. Еще вчера он из последних сил полз в ванную, падал возле двери, вставал. Ты помог ему и отнес в ванночку – и там, уже не в силах держаться, он оправил нужду лежа. Ты гладил его, поддерживал, ты не хотел, чтобы он чувствовал вину. Но ты помнишь его глаза. Он стеснялся, чувствовал неловкость от того, что происходит, – совсем как человек. Но как не любой человек.

Жена протирает коту под хвостом, гладит его. Ты садишься рядом с ней, тоже гладишь. Вы молчите. Потом ты вспоминаешь.

– Надо принести его дом, – говоришь ты.

Жена сделала его, когда вернулись из клиники – из коробки, скотча, нескольких картонок. Я отодвигаю табуретку, освобождая место возле плиты, открываю створки. Жена расстилает маленькую простыню, осторожно берет кота, кладет внутрь, головой вперед. Кот упирается лапами в стенку коробки, кажется, что он вытягивается.

– Так ему легче дышать, – говорит жена. – Он, наверное, не мог продышаться.

Она берет его задние лапы, массирует, двигает ими назад-вперед. Через какое-то время ты видишь, что обе лапки приходят в движение, немножко дергаются, а не одна, как прежде. Это кажется маленьким чудом, но ты не находишь в себе сил радоваться. Слишком мало веры в то, что это чудо повлечет за собой что-то большее.

Жена заглядывает внутрь коробки.

– Спит?

– Нет, – говорит.

За все время, что ты дома, кот ни разу не сомкнул глаз. А сколько дней он уже не спал. Теперь тебе кажется, что впереди – только один сон, вечный. Если можно назвать это сном, ведь во сне дышат, во сне бьется сердце.

Теперь с каждым часом ему будет только хуже, думаешь ты. Какая-то холодная и твердая, словно гранитная плита, уверенность заменила в тебе слезы, заменила страх. Тебе не по себе от этой перемены. Ты смотришь в пол и чувствуешь себя выхолощенным, словно все уже произошло, а не только предстоит. Как старый, изношенный механизм, кот должен пройти до конца эти стадии – когда он окончательно сломался, но по инерции еще продолжает работать, выжимает максимум своего ресурса перед тем, как заглохнуть навсегда. Но кому, почему должен? Ведь кот – это не механизм, не механизм жизнь.

– Пойдешь? – тихо спрашиваешь жену.

– Да.

Она очень устала: столько дней на пределе, на нервах, почти без сна от страшных мыслей и забот – у нее свой износ. Сколько она помогала коту! Ты бы не справился. Раньше справлялся, а вот сейчас бы не справился. Она постоянно была с ним. Только разве уходила на работу, а утром, вечером, ночью – уколы, специальные корма, таблетки, простое внимание, о котором теперь так сложно сказать, нуждался ли кот в нем в последние дни. Но как иначе?

– Я разбужу в четыре, – говорю. – Хотя не знаю, как спать. Пиво вот. Утром, если что, буди.

– Может, в три? Я и здесь, на полу посплю.

– До трех всего ничего осталось.

– Не могу, – говорит жена. – Рубит. Хочу остаться, быть с ним. Но не могу, падаю.

– Все в порядке, – обнимаю ее, – все хорошо.

Она уходит, а ты повторяешь эти слова. Ты сидишь возле страшного «дома», приюта агонии любимого тобою существа, гладишь трясущейся рукой, пытаясь почувствовать жизнь, удержать ее, и говоришь:

– Все будет хорошо, Дым. Все обязательно будет хорошо.

Ты ужасаешься своим словам, но повторяешь их. Зачем ты говоришь их? Чтобы утешиться, чтобы утешить, чтобы наделить их смыслом, наконец. Нет ничего более пустого, чем эти слова – «Все будет хорошо». Их говорят и понимают, и знают, что не будет. Что ничего не будет. Но разве лучше их не говорить? Разве лучше не гладить? Разве лучше молчать?

– Прости. – Ты снова плачешь. – Любимый добрый друг, прости. Я был жестоким с тобой, я был непонимающим. Но я люблю тебя, и я всегда хотел, чтобы тебе было хорошо. Я идиот, я просто такой идиот, вот. Прости меня за все, пожалуйста, прости меня.

Как ты хотел избежать всех этих «прости», ведь не это сейчас главное и изменить ничего нельзя, но ты не выдержал. Ты не мог не сказать ему это, пока он еще жив. Пусть, может, он и не слышит, не понимает тебя, пусть, может, ему больно.

«Ты хороший хозяин ему. Не вини себя», – вспоминаешь слова жены. Но это твои чувства. Винить себя или нет, что помнить, а чего не помнить, – ты можешь выбирать, по крайней мере, можешь пробовать, стараться. Но в его чувствах ничего не изменишь. Это все уже прожито, было время, когда он чувствовал боль, когда он чувствовал страх, обиду. Было и другое время, но ты обижал его. Куда теперь спрячешься? Обижал. Ни за что, потому что кота нельзя обижать за что-то. Ты не можешь с котом поссориться, как с женой или кем-то еще. Только обидеть – походя, не понимая, а то и еще хуже – понимая, но оправдывая себя.

Что он чувствует теперь? Боль – не боль? Помогает ли ему то, что ты рядом? Или это для него плохо? А что он чувствовал раньше, все эти последние дни? Ведь он не кричал, его не крючило от боли, он просто сел, как батарейка, вот и все. Но как же тебе хочется понять, что правда. Что с ним сейчас? Как хочется знать, что ему не больно. Или не очень больно. Или что он в забытьи… Но ведь разве он не страдает? Разве сам факт того, что с ним, не говорит…

Какой же он хрупкий! А сколько людей заводят котов и потом не заботятся. Насыпал дешевого корма – и все. В лучшем случае. А то и держат без еды, воды. Кот – он все стерпит. Бывает, и бьют, вымещают злость: проблемы с женой, на работе, нет денег, тут еще животное ведет себя как-то не так… А вон как им плохо бывает, как тяжело они болеют, умирают. «Кошка не будет кричать, если ей больно, – сказала врач-ветеринар. – Ну только если это не совсем адская боль». А как было раньше, когда-то: постарел кот, не ловит мышей – за шкирку и за порог. Больного, умирать вот так, как Дым. А ведь и сам он мог вообще не жить. Семнадцать лет назад его несли топить, вместе с другими котятами. В деревне или маленьком городе, жена плохо знала об этом. По какой-то дурацкой логике, когда топят, одного котенка оставляют. Считается, что он приносит счастье.

Его невероятные глаза! Ты всегда смотрел в них и не понимал, как можно взять и отнести его топить. Что там за люди… У котов редко бывают такие глаза. Когда-то с женой вы узнали, что есть такая порода – охос азулес, так и переводится – «голубой глаз». Может, и даже скорее всего, Дым не был чистопородным, но какое значение это имело для тебя?

Ты пьешь пиво, один стакан за другим. Опять хватаешься за телефон – рефлекторно, как и всегда – заходишь в телеграм и быстро выключаешь. Отталкиваешь от себя.

«Как будто все добро с тобой уходит, как будто больше ничего не будет доброго».

Ты смотришь на обложку с Лимоновым. Когда писатель умер, говорили: ушла эпоха, мир больше не будет другим. Вообще, так говорят часто. Многие уходят, кто олицетворял прежний мир, был его символом, – возраст, болезни. И вот Дым – существо, о котором знал ты да жена, да еще несколько человек. А эпоха. А мир.

«Сколько же ему мучиться? – Ты снова смотришь на страшную коробку. – А если он умрет под утро? А если будет лежать так весь день? Или несколько дней? Вот тогда это будет ужас, настоящий ужас». Ты пугаешься собственных мыслей: о том, как с женой вам спать, о том, как хоронить, о том, что делать, если вдруг ему станет хуже – хотя возможно ли хуже? – и вы поймете, как он страдает. И самое тяжелое, что не осталось ни одной возможности помочь – все сделано, все испробовано. «Так умри же», – сверкает молнией в твоей голове, и ты чувствуешь ужас.

«Это не я сказал. Это не я подумал. Я не могу, нет. Это тот гад, что внутри меня всю жизнь. Это он. Я его никогда не слушаю. Но он есть, он есть, этот гад, но он ни на что не влияет. Я не могу желать смерти. Я – это я, а не он. Я – не могу желать смерти».

Ты знаешь, что внутри тебя сидит, как солитер, только не в животе – в мозгу? в душе ли? – твой «анти-я». Сколько гадких и страшных мыслей посещало тебя за жизнь, и ты оказывался в ужасе от самого себя: ну как я мог это подумать? Но это всегда – импульс. Он впереди тебя, его не обогнать, не предупредить его появление. Когда летит самолет в небе и ты внезапно думаешь: «Упади». Почему? Что рождает это? Когда ползет улитка и ты думаешь: «Задави ее». Ты никогда такого не сделаешь. Ты даже не борешься с ним – у тебя нет соблазна ему поддаться. Ты ненавидишь его в себе. Но ты не можешь лишить его голоса. Он говорит, когда, казалось бы, совсем его не ждешь. Он говорит не тебе – он говорит тобой, твоими мыслями. Но это мысли не твои, и он не ты. И все же вы неразделимы.

«Нет. Даже теперь, даже сейчас я не готов желать ему смерти. Я буду сидеть сколько надо, я буду гладить, буду поддерживать его, – и тотчас, словно с усмешкой, отвечаешь себе самому: – Но ведь будет утро. Холодное, мрачное, железобетонное утро. Ненавистный тобой рассвет. Голова превратится в камень. Раскаленный камень. Лучше, если сейчас».

Чтобы прогнать эти мысли, ты отворачиваешься от кота. Смотришь на маленькую мягкую подушку. Два или три дня назад – как все стало перемешиваться в памяти! – ты сидел здесь точно так же, только не было страшного дома, не было холода смерти. А был ты, оставшийся копаться в интернете, смотреть какую-то туфту, спать не хотелось, когда жена уже ушла, – и Дым. Он остался с тобой и лежал на подушке. Ты гладил, очень долго гладил его, и говорил с ним – какие-то простые, ласковые слова. Он вовсю хрустел и выпускал от удовольствия когти. Потом забрался тебе на ноги, ходил там взад-вперед, терся о твои щеки. Ты дал ему две последние креветки, и он с удовольствием чавкал и, довольный, смотрел на себя. Помнишь, как ты вдруг понял, что ему хотелось быть с тобой, что он наслаждался, что он наконец был счастлив в те недолгие полчаса или час? Он будто хотел не только получить ласку, но и отдать – отдать те тепло и нежность, что в нем еще были, пока хватало сил. Ты не смог бы поверить тогда, что он сгорит так быстро, но ты ведь знал, что он болен, и, как ни крути, ваше время с ним ограничено. Тот вечер ты запомнишь навсегда, он был последним.

– Спасибо тебе, – говорил ты. – Спасибо тебе, коть (ты любил называть его так, с мягким знаком, так сложилось давно и вошло в привычку). Я очень тебе благодарен.

Кто поймет вообще это горе? В чем оно для людей? На работе лишь фальшиво посочувствуют, и надо жить обычной жизнью, надо выполнять свои обязанности, функции. Вот кот свои выполнил, чего страдать? Подумаешь, трагедия. У Маши вон ребенок/муж/отец… а дальше думать не хотелось. Когда в таком состоянии тебя еще заставляют что-то делать, что вызывает отвращение, это и есть настоящий ад. Хорошо, что ты сейчас не ходишь в офис. А жена? Ей надо увольняться. Ничего. Найдет другую работу. Что вообще стоят эти работы, когда умирает друг?

Ты вспомнил, как один тип предлагал тебе работу – с хорошими деньгами и условиями, лично на него. И вроде как-то думалось об этом, вроде и хотелось, но кто-то из людей, обсуждавших все это с вами, вдруг заговорил о своем коте, и столько у этого типа было презрения, так его от этого скривило… Как можно любить каких-то котов, вообще о них думать. Формально ты взял тайм-аут, но все для себя решил. Ты представил тогда – пусть и так далеко были те дни от нынешних – что Дым умрет, а тебе придется выходить к нему работать… Некстати вспомнилось, что наступило воскресенье.

Ох, боже, воскресенье – само слово. В воскресенье умереть.

– Котусюшка, котусь, ты лучший кот на свете. Дым. Если ты меня слышишь… Я всегда буду любить тебя. Пока жив. Может, мы увидимся. Может… Я не знаю, Дым, понимаешь? Я не знаю. Пусть тебе будет хорошо. Пусть тебе будет не больно. Пожалуйста! Пусть тебе не будет больно, плохо…

Кого ты просишь? В тебе снова рвет плотину. Ты снова рыдаешь, не можешь себя сдержать. Тебе надо успокоиться, тебе надо срочно успокоиться. Пиво. Журнал. Ничего больше здесь нет.

Ты листаешь журнал, ищешь, за что зацепиться. Но не можешь. Пока не находишь модель. Журнал о Лимонове, да, но – глянец. Дорогие часы, все дела. На розовом фоне – девушка. В джинсах, у нее красивые ступни, спина, отмечаешь ты.

«Дочка, почему бутылка виски наполовину пуста? Потому что ты пессимист, папа».

Ты впиваешься взглядом в текст – а не в девушку, как ни странно, – где родилась, на кого хотела учиться, какой язык знает, в какой стране жила. Кем работала, кто по специальности, как стала актрисой – ого, а она актриса, оказывается, не модель.

«На апрель у Маши планов нет: Я долго планировала свою жизнь, а теперь пустила все на самотек. Пусть случается все, что должно случиться».

Ты глотаешь пиво. Снова и снова бежишь глазами по тексту, смотришь на девушку, смотришь на текст. Какое тебе дело до нее, до ее жизни, планов? Но кажется, немного отпускает. Немного не так щемит сердце, немного легче дышать. Ты подходишь к окну, впускаешь холодный воздух.

Пусть случается все, что должно случиться.

На часах 1:00.

Ты помнишь, как Дым встречал вас. Как сидел и ждал у двери, как чувствовал, что кто-то возвращается, прежде чем откроются двери лифта, как тосковал, когда кого-то из вас долго не было. Как прыгал с разбегу в коробку, как изучал пакеты с продуктами, как нырял в пустые пакеты и носился с ними на голове. Как спал в тесном ведре, свернувшись в круг. Как любил лежать под зонтом – и едва вы его раскрывали, сразу спешил там улечься: ему так спокойно было, так хорошо.

Как кусал растения и букеты, вгрызался в листья. Как сидел у распахнутого окна на балконе четырнадцатого этажа и бесстрашно смотрел вниз. Как выглядывал из-за двери, занавесок – живая, игривая, любопытная усатая мордашка. Как отдыхал в центрифуге стиральной машины. Как сушил шерсть под настольной лампой, когда вы его искупали. Как лежал в сумке, кокетливо выглядывая, а ты носил ее по комнате. Как сидел, грустный и растерянный, посреди выпавших на пол яблок – таким ты и запечатлел его на фото. Как клал голову на подлокотник дивана и так сладко, с наслаждением спал.

Как однажды прокусил себе щеку – в прыжке на балкон решил что-то сказать, мяукнуть, приземлился – а зуб торчит из щеки. Как перепугался тогда, несчастный, пытался что-то исправить лапой, и как помогла хозяйка – ты так и не понял, как она это сделала, только сидел и дрожал от страха: не сломать бы челюсть ему, не свернуть голову. Но все обошлось; какой кот прокусил бы себе самому щеку? Ты не представлял, что такое возможно, и часто вспоминал потом.

Как вы носили его во двор, чтобы он почувствовал снег; как смешно и задорно он тряс задней лапой после каждого шага. И как летом ездили на природу – возле озера он выбрался из шлейки и побежал прямо в лес. Уже было темно, и ты думал: все, не поймаешь. Но кот остановился сам, пошел тебе навстречу.

Как он ходил в новогоднюю ночь, осыпанный конфетти из хлопушки, и как смешно прилип к носу белый бумажный кружочек. Но Дым даже не замечал. Ангел нового года, он любил этот праздник с вами, любил запах свежей елки, шары и украшения, гирлянды, всю эту радостную смену обстановки…

За что это ему, всегда приносившему радость? Почему он должен так умереть?

Ты закрываешь глаза и снова гладишь, целуешь его, а он тянется тебе навстречу, щекочет усами, хрустит; он спокоен, счастлив. И ты плачешь. Ревешь. Рыдаешь. Бесконечная любовь в тебе. Такая запоздалая, но бесконечная любовь.

На микроволновке – часы; минута сменяет минуту. Ты помнишь, что нужно перевернуть кота. Но тебе страшно. Его лапы больше не двигаются, рот приоткрыт. Ты готовишь себя, настраиваешь – тебе кажется, что любое прикосновение может причинить ему жуткую боль, мучение, а то и убить; но ведь и помочь, облегчить – может. Ты не знаешь и не узнаешь правды. Ты крестишься, вдыхаешь и берешь кота. Тебя окутывает ужас.

Он почти ничего не весит – невесомый, словно пушинка. Его голова падает, рот открыт; он безжизнен. Ты видел мертвых кошек на дороге – они выглядели так, как он сейчас. Но он живет. Ты кладешь его, и он лежит. Только живот – единственное, что в нем живо. Он поднимается и опускается; бритое розовое пузо, так и не успевшее обрасти новой шерстью. Ты прикасаешься к нему – осторожно, чтобы не причинить боль. Внезапная дрожь поднимает тебя, ты отскакиваешь от коробки, снова открываешь форточку – вдруг, ну вдруг ему так будет легче! Да и тебе нужен воздух, нужно дышать.

Ты смотришь на телебашню, ты почти что кричишь, воешь, не боясь разбудить жену.

– Пожалуйста, пусть это будет легко. Пожалуйста, сжалься над ним, помоги ему. – Ты сам не понимаешь как: то ли верни ему жизнь, то ли забери быстро. Но ведь уже не вернет, не вернет точно. Да и к кому ты обращаешься? Ты смотришь на исполинскую телебашню, на ее разноцветные, вечно праздничные огни. Ты говоришь с нею, словно она и есть бог. Ну а где, ну а где он? Его нет, есть только телебашня.

«Возьми меня вместо него, пусть это я буду мучиться, пусть буду лежать и дышать», – и тебя тотчас пронзает страх. Несмотря на всю глупость слов, они были честными, ты ведь подумал их, и только потом: «А что? Что, если это исполнится? Что, если так вот сейчас и случится? Ты согласен? Ты точно согласен, а?»

Ты чувствуешь себя так, словно угодил в адский водоворот, и он утягивает все глубже и глубже; уже нет никаких мыслей о том, чтобы выбраться из него – лишь бы только выиграть немного времени до того, как окажешься в центре воронки. Выиграть, но зачем? Да и можно ли здесь выиграть?

К кому ты обращаешься? К христианскому Богу? Но ему нет дела до животных, религия считает, что у них нет души, они как заводные машинки: были, и все – нету. Но как у него может не быть души? «Я не верю. Я не верю в такого бога, который говорит мне, что у него не было души». А другого вроде бы и нет.

За кота даже нельзя поставить свечку. Нельзя помолиться за него. Нельзя помянуть. Ничего нельзя. Чем он отличается от человека, чем? То, что делают люди – есть ли у них душа? Вот о чем стоит подумать, бог. Или кто там, башня.

«Я о себе ведь, о себе страдаю, – думаешь ты. – Что недолюбил, не помог, что сейчас плохо и будет плохо потом. Разве это не обычный эгоизм? И да, и нет. Все может быть вместе. Мне хочется, чтобы он жил. Вот и все. Для меня, не для меня – чтобы он жил, не умирал. Все, что мне хочется».

Ты слышишь хрипы. Тяжелые хрипы один за другим. Потом тишина – какое-то время. Но тишины все меньше.

– Солнышко, прости меня, пожалуйста. Мне казалось, ты будешь всегда, всегда…

Возвращаешься к столу. Пьешь пиво. Трясет. Закрываешь окно – холодно. Переворачиваешь телефон. Сидишь. Смотришь. Листаешь журнал. Читаешь.

«Господи, как скучно все это, вот так без любви, и утро скучное, и рассвет серенький, как неинтересно все…»

Эдуард Лимонов.

На часах 2:00.

Сидишь, но уже не можешь – ни пить, ни читать, ни думать. Ничего не говоришь. Помнишь: час истек, кота нужно перевернуть. Но не торопишься. Помнишь, что было час десять, когда перевернул в прошлый раз. Дождешься двух десяти. Два ноль две. Два ноль три. Ходишь по кухне. Смотришь в окно. Страшно, страшно. Страшно смотреть. Страшно делать что-то. Оцепенение. Впился глазами в часы. Снова впускаешь воздух. Два ноль шесть, два ноль семь, ноль восемь.

Вдруг понимаешь, что прихватило. Диарея. Скрутило живот. Может, было и раньше. Но сейчас – сейчас просто достигло пика. Нужно бежать. Но нельзя. Надо быть с ним. А если бежать? Если быстро? А если он просто умрет, ты вернешься – а он мертвый? А если здесь, прямо рядом с ним, ты… Нет, ну нет же. Как такое может быть, как может… Думаешь.

Хрипит. Хрипит глубоко, тяжело, жутко – как можно сказать про хрип? Раньше не слышал такого. Никогда, никогда, никогда. Не слышал полчаса назад, минут пятнадцать, две назад. Бросаешься к нему. Живот все медленнее – втянется, обратно. Усы не дергаются, рот не движется, но хрип… Словно весь залезаешь внутрь, словно весь в этой коробке, над ним, у него, вместе с ним. Гладишь, гладишь.

– Люблю, – стонешь. – Люблю тебя, люблю, люблю, люблю…

Уже не важно время. Понимаешь. «Не отпущу» – смешная мысль; не отпустит; ну как не отпустишь-то, покажи.

Новый хрип – протяжнее, глубже. Живот сжался внутрь себя, словно стремясь исчезнуть – вдох, глубочайший вдох. Выдох. Сидишь. Смотришь. Видишь. Не вдыхает. Не выдыхает. Нет. Диарея, проклятая диарея. Боже. Боже, прости. Он еще жив? Прохрипел. Только что прохрипел снова. Прохрипел. Но не вдохнул. Не хрипит больше. Сидишь. Не хрипит. Гладишь. Шея давно холодная. И теплый, теплый живот. Рот закрылся. Он живее сейчас, чем когда был жив. Он спокоен. Глаза открыты. Красивые, добрые глаза. Он отдыхает, он с наслаждением, сладко спит.

Отходишь и вдруг видишь хвост. Огромный, со вздыбленной шерстью. Теперь, когда кот совсем крохотный, хвост чуть ли не больше него. Нет, конечно, не больше. Так просто кажется, так он лежит. Хвост из коробки, наружу. Он распушил хвост навстречу смерти – вот что он сделал; вот все, что он мог сделать. Встретив смерть, он ее пугал. И боялся, конечно, боялся. Трогаешь хвост, гладишь. Будешь верить, что напугал. Хотя смерть не такое видела. Сколько ей всего встречалось. И вот – он, любимый кот, Дым, с боевым хвостом. Если что-то и нельзя забыть, так это.

Но что было потом, точно хочешь забыть. Да и забудешь. Это природа – такая же точно природа, как и то, что случилось с ним. Умер друг, а тебе срочно нужно. Возвращаешься. Вот и все кончилось. Сидишь опустив голову. Но чувствуешь странный подъем. Какой-то прилив сил и бодрости, который так мерзко осознавать, но так приятно испытывать. Ты не понимаешь, что это, как это и почему. Но это оно – ты знаешь его, это чувство; оно знакомо каждому – это с ним бросаешься в омут работы, начинаешь сложное дело, принимаешь важное решение. Это оно движет вперед жизнь. Думаешь, если бы был режиссером, то снял бы об этом фильм. Об этом хвосте, распушенном навстречу смерти. Об этих последних часах. О любимом уникальном существе. О добре и надежде, которая все равно есть. О луче света, разрезающем черноту. О проигравшей, но непобежденной жизни. О смерти побеждающей – но проигрывающей все равно. О нежности, берущейся ниоткуда – из пустоты, небытия – и заполняющей собою мир.

Режиссер… Почему режиссер, какая-то глупость. Не режиссер же никакой. Нужно вставать, идти. Нужно разбудить жену, как-то сказать ей. Так и будешь жить дальше. Еще какое-то время. Недолго.

* * *

Через несколько дней жена позовет тебя в ванную. Она будет мыться и, выходя, вдруг заметит каплю – обычную каплю воды. Но в этой капле она что-то разглядит.

Ты не поверишь сначала, ведь ты не веришь в такие вещи, для тебя это все слишком. Но она скажет: там наш котусь.

Ты всмотришься и, что бы ты ни думал, но зрение не обмануть: крупная капля действительно похожа на кота. Как будто он сидит – так Дым любил устраиваться на табуретке, обязательно поставив лапы на самый угол, и раскачиваться в ожидании еды, пока хозяйка режет мясо. Вот его тело, вот оно сужается к голове, вот голова, два кошачьих уха, два почти симметричных глаза и между ними нос. А над ушами – полукруглая тонкая линия.

– Нимб, – скажет жена. – Может быть, он стал ангелом?

Ты почувствуешь себя странно: разум отбросит такие мысли, ты внутренне ухмыльнешься – первичная, привычная реакция. Но как быть с тем, что такой странный знак появился именно в ванной, там, где он всегда любил бывать, когда мылась хозяйка? Ведь ты никогда не заметил бы никаких капель, тебе по фигу это все. Если хотя бы на секунду допустить, что он как-нибудь мог – и хотел – дать вам знак, это лучший способ: жена обратит внимание и позовет тебя. Да ведь и ты, измученный воспоминанием, тоже захочешь во что-то верить, за что-то зацепиться, как тогда. Улыбнешься, скажешь:

– Значит, у него все хорошо.

Только одну деталь подметишь – жена не обратит внимания, а ты благоразумно промолчишь. У капли не будет хвоста.

Николай Канунников

Родился в Туле в 2003 году.

Студент Финансового университета. Публикуется на портале «Горький».

Летние дни в Клуце

– Да разве вы сами в Тулу поедете? – осведомился Ермолай.

Тургенев. Записки охотника

В свое время рязанский город Клуц опустел. Внимательный исследователь найдет архивные сокровища – фотографии и документы – и когда-нибудь задаст себе вопрос о произрастании такого названия, несвойственного этому краю, как плевок лущенных семечек в поля. В рязанских землях мог многие годы встречать пути, тропинки, трассы и магистрали польский Клудзь, или немецкий Клотц, или белорусский брат-близнец, столичный мегаполис Клоцк, – но милый, потерянный в соснах и опекаемый дубами Клуц не мог появиться в землях среднерусской долины между речным и железнодорожным путями от чайного Зеленополья до Москоу-сити.

Рязанский краевед Ван Алексеевич Булгаков, внук или дальний племянник секретаря Леонарда Большого, покажет внимательному исследователю старое, забытое во вьюне и кленах кладбище, чтобы рассказать, какой жизнью был полон Клуц за многое время до своего опустения. Клуцкое Всехсвятское кладбище чем дальше от церкви, тем более запущенно. Исследователь не замечает, как мраморные фотографии на камнях пропадают, а в выбитых названиях обживается мох; дикий виноград и случайная полынь оплетают могильные участки, скрытые в глубине случайного леса, – Ван Булгаков говорит, что при императрице Виктории Второй приглашали по русской традиции городских мастеров из Аргентины и Норвегии, чтобы они сделали кукольные европейские планы городков. Так они решили, что коровье поле будет ограничением уездного Клуца, и у Вана Булгакова нашлись фотографии, где Всехсвятское кладбище напоминает луг. Наш исследователь останавливается на развилке тропинок, и смотрит вокруг, и видит, какое радостное сплетение листвы и веток, какие переливы света на руках и зеленой земле. Ван Булгаков отходит за последнее ограждение на пустырь и зовет к себе исследователя. Он внимает папоротнику и мху, но не замечает открытия Вана Булгакова – малозаметных кубических плит, выглядывающих из-под волн земли. И вдруг исследователь видит, как видит следы капель в начале дождя, сколько вокруг них плит. Ван Булгаков просит присесть к ним, с лакейской – но на деле отеческой – заботой соскребает мшистое полотенце и читает надписи. Венгерский солдат без даты рождения, армянское докторское семейство, единственный индийский городской руководитель… И пока исследователь читает имена, ветер успокаивается, и опускается к тропинкам и папоротникам, и с печалью вспоминает, как видел докторское семейство и работу руководителя. Теперь их имена не звучат в Клуце, и ему приходится по привычке засыпать их плиты песком и листвой, однако он надеется, что, отпустив в изначальное безвременье прежние истории, он пригласит другие в свой Клуц. Исследователь и Ван Булгаков замечают смену суток с ночным морозцем. Они поднимаются от плит, отряхивая брюки и рубашки, и поднимают взгляды выше. Сонная листва открывает долгое черное небо в звездах, и в некоторых наш исследователь замечает потерянные мраморные фотографии.

На новые дни Ван Булгаков не сможет помочь исследователю – он будет занят на открытиях памятников и детских выставок – с его краеведческой работой, – и ему придется отгадывать узоры времени самому. Однако в гладком футуристичном городе, какой в позапрошлом веке представлял отец Хаксли Пожилой, узоры скрылись. Исследователь с усердием и с юношеской настойчивостью (как давно это состояние души было с ним. Это была любовь, услада в садах, отрада в сердцах, свет, спадающий на муравейник сквозь сосновые ветви. Любить Аню в беседках, велосипедных путешествиях к Ока-ривер, которые спустя расставания и остывание груди станут прообразом его исследовательской работы, любить ее между белыми и розоватыми цветами яблонь и любить среди корзин яблок голден, любить в незастроенном поле под ивой, что выросла у подземного ручья, изучать небесные узоры и слышать первый шум времени, читая мудрую прозу, любить в июньскую грозу, когда следует укрыться в ее комнате, зажечь свечи и наблюдать мальчика, который идет по полю от бабушки к своему папе, любить ее в вечной, вечной заботе и опеке от напастей с донкихотской искренностью и честностью – любить ее было честью, было даром, теперь опутанным лопухами и годами поездок по миру) изучал город, и там, где на тусклой фотографии, на которой из безвременья высвечиваются люди и автомобили, стоит голубой древесный дом с наличниками, построенный архитектором Луи Боком, – там теперь стоит одноименный жилищный комплекс с парикмахерской, магазином и парфюмерным бутиком.

В этой среде сожительства комплексов и деревянной застройки редкой радостью было найти музей – такое состояние исследователь знал во время естественно-научной работы в Лонгпонде, штат Москва, когда наблюдал бабочку-жемчужницу, опыляющую ячмень. Перед началом поиска истории Клуца исследователь связался с музеем памяти имени Розы Баграмян, и младшая научная сотрудница Мария Татевосян отправила ему разные скан-копии. Сквозь формальные печати, архивные номера исследователь видел современные городские планы, фотографии заводов, выстроенных в полях, семейные гербарии предпринимателей Пряниковых и Пряжниковых, выполненные на манер английского царского дома, учебники из закрытой карело-венгерской гимназии (в письме добавление Марии: два века назад, когда императорское правление закашляло либеральной революцией, в Клуце было землетрясение. Среди зданий, потерянных в обломках, – в том числе и школа), несколько страниц из приходских книг, глиняные сосуды для квашения и сбережения продуктов и веселый череп давней рептилии.

После встречи с Ваном Булгаковым исследователь позвонил Марии Татевосян (из его ежедневника: у нее был очень молодой голос, будто ей около двадцати л.) и договорился, чтобы она показала ему музейный архив. Мария встретила исследователя у деревянной калитки, огораживающей дом от сырой улицы. Он, как в игре в классики, перепрыгивал между муниципальными рабочими, которые по своему желанию или для исполнения ритуала перекладывали плитку, и придерживал свой портфель, прежде чем почти не упал на Марию. Однако она успела войти вглубь музейной территории, и исследователь в спешке поправлял рубашку, волосы, очки и смотрел содержание портфеля, и ему выходило это делать так неловко, глупо и пошло, что он ругал себя, и, случайно услышав Марию, увидел ее. Она стояла у музейного входа, улыбалась и указывала рукой на земляной спуск, облагороженный дорожками из желтого кирпича вдоль и вокруг дремлющих дубов, благосклонных тополей и вишневой рощи; и вслед за земляным спуском, к скамеечной низине, торопился и музей. Исследователь делал шаги в сторону, и хотел увидеть границы этого сада, и не видел их. Он спросил у Марии, как так может быть, что на такой малой территории и в окружении современности этот дом сберегает лес. Мария предложила исследователю спуститься ниже (из его ежедневника: ей 26 л. Так и есть. Когда я был подростком и только учился любви тела и духа, она родилась. Она появилась, она сбылась. Сегодня она была печальной. Отчего?), чтобы войти в дом с исторического входа, и заговорила историю музея. Этот дом был в собственности семьи Баграмян с дней, когда установилось новое правительство Джорджа Гайдара; предревний дед Розы шапочно был с ним знаком, потому что однажды – это семейная легенда – он и Джордж встретились в Ереване, тогда штат Манна, на текстильном производстве, и у них наступила экономическая дружба. В музее сбереглась их общая фотография (неизвестно отчего порванная). Джордж помог деду Розы найти пустырь, пригодный для частной стройки, – в те дни на клуцких улицах в отдалении от центра было много земельных пустот, оставленных инженерами светского Института труда. Так началась стройка, и через четыре года дед Розы с щедрым праздником открыл дом. В музее лежит несколько видеокассет: помимо многоступенчатого семейства – часть приехала из Еревана, часть из миграционных и образовательных путешествий, – дед Розы пригласил и многих строителей. Гости, к слову, ожидали, что приедет и Джордж, но за пару месяцев до открытия, когда отправлялись с почтовы́ми приглашения, узнали, что он скончался в селе Дормишинском, штат Москва. Так семья Баграмян стала гражданами Клуца, хотя есть сведения, что ее родственники поселились здесь и раньше.

Исследователь и Мария спустились ко входу, укрытому диким виноградом. Она сказала, что в стороне, где высажены гребенщики, стояла летняя веранда, где в августе и сентябре – время ожидания и томления – толкали вручную вино. Исследователь увидел, как лицо Марии изменилось при взгляде на волновое движение гребенщиков; он подумал, что она вспоминает счастливые и праздные дни, в которые не жила, что она ошиблась временем – слишком поздно для щедрой растительной жизни и слишком рано для путешествий по времени.

В музее Мария рассказала историю дальше, со следующим словом сокращая круги времени до точки настоящего – там, где она общается с исследователем. Жизнь Розы Баграмян напоминает скорее пространство, чем путь, потому что бинарные разделения, оформляющие стратегию жизни, не помогут понять ее. Если смотреть на поступки, дела и мысли Розы как на выборы, то почти все так и останется пребывать в монументальной неясности: например, с бинарной точки зрения Мария не могла объяснить, почему Роза, став женщиной среднего возраста с ребенком от любимого мужчины, отправилась выручать людей в другой стране, чьи дома унесла вода; или зачем Роза путешествовала по всем европейским штатам, чтобы находить и сохранять истории любви между польками и испанцами, англичанами и гречанками или итальянками и татарами. Поэтому жизнь Розы – это пространство, подобное музею: в нем вновь сбывается история людей, и тактильная память вещей на миг снимает препятствие времени, чтобы зритель побывал в местах происхождения видов.

Мария привела исследователя в зал, где на столе был разложен тонкий соччинский хрусталь и другая посуда ручной работы. Чтобы не запутаться в биографии Розы, начнем с начала. Роза Самвеловна Баграмян родилась в Клуце в семействе предпринимателей Баграмян. Ее отец, Самвел Баграмян, был главным строителем города – четыре торговых молла строила его компания, а также он был экспертом и гостем нескольких градостроительных комитетов клуцкого правительства. Ее мать, Эмма Баграмян, в девичестве Ромашкина, была доктором филологических наук и к благородной старости стала проректором Клуцкого педагогического института (KPI). В детстве Роза часто бывала в Калуге, штат Швейцария, и Брэсте, штат Бретань, у своего двоюродного дяди, работающего в объединенном министерстве перспективного развития. Училась в гимназии и окончила ее с красным аттестатом, после чего поступила в институт. Про детство Розы у нас сохранилось много свидетельств – благодаря ее сыну Илье. Мария провела исследователя за дверь, спрятанную в обоях одного цвета, в темноватое хранилище. Он отмахнулся от воздуха и думал, что увидит ряды библиотечных шкафов с документами, но увидел другое. Архив напоминал детскую комнату с плюшевыми Тэдди и Китти на полках, «монополиями», «уно» и имаджинариумом в ящиках (из его ежедневника: она говорила про эти вещи, начало жизни Розы, и было не то. Она упускала что-то, вокруг чего строилась жизнь Розы). Самвел и Эмма охраняли Розу от угроз и напастей окружающего мира – она росла в тепличных условиях, наследуя девичеству мамы, однако это не размягчило маленькую Розу и позволило собрать нечто, что было в ее мире помимо насилия.

По таким игрушкам, настольным играм ты (мы же можем говорить на ты? – уточнила Мария) можешь заметить, что именно детские увлечения, а не школьные профориентации или институтский трудовой опыт определили занятия Розы на ее жизнь. Если мы возьмем карточку как для персонажей одной из ее любимых настольных игр и заполним графу с характером, то там будет смелость, верность, непоследовательность, честность и честолюбие. Можно сказать, что, сама не зная, с влажного и искреннего пубертата Роза узнавала мир, чтобы наполнить его и не дать злу и глупости занять то, что еще не названо (в письме добавление Марии: музей, хотя мало чем отличается от других краеведческих и биографических, имеет важное дополнение. Он музей памяти. Толкиновский музей в Москоу-сити – это память народов, но она обезличена; музей Розы – это память человека, это эстафета, в которой Роза приняла огонек на свое время жизни и затем передала дальше).

Исследователь осмотрел предметы из детства Розы. Это время было от него отложено на расстояния его путешествий, и свидетелей о нем оставалось мало, потому что Мария сказала, что в настоящем году Розе исполнилось бы девяносто семь лет. Исследователь и Мария молчали и перебирали игрушки с такой бережливостью, будто это дети. Она спросила, что собой будет представлять его работа, и он сказал, что пока лишь собирает материал и структура книги выявится позже, но сказать, почему он решил описать именно Клуц – ведь в мире существует так много других малых городов, – не мог. У него есть убеждение: перед тем как Клуц полноценно войдет в сеть и откроется глобальному миру, где вот-вот снимут ограничения времени, нужно сберечь то, чем был город. Пока он в куколке и не стал бабочкой, и у исследователя есть долг прощания с периодом, когда Клуц был мохнатой гусеницей. Откуда это убеждение? – спросила Мария, и в восковой полутемноте архива исследователь в первый раз разглядел ее здоровое лицо, аккуратные руки, которые нельзя ранить и в которые нужно складывать только сиреневый жемчуг. Исследователь промолчал и осмотрел игрушки Розы. Со мной бывает так, говорил он и был смелым. Во мне натягивается тетива лука, и я следую за ее направлением, сам не знаю, куда оно приведет. Но потом встречаю кого-то или делаю что-то такое, что мне становится ясно, что тетива натянулась туда, куда и нужно было. И тогда я называю направление моего движения. Но для понимания движения мне не достает одной заполненной графы. Для персонажей в настольных играх это обычно называется «мотивация» или «ценность». Так вот, кажется, сейчас я нахожу эту потерянную графу. В полутемноте архива, падая в мягкую текстуру времени, исследователь поцеловал Марию, и она ответила ему. Она сказала ему словами и сердцем, что историю Розы можно понять, это возможно только с одним ключом – с любовью. История Розы – это история любви, мой милый исследователь.

Покидая лабиринты памяти и музей Розы Баграмян, исследователь видел, как Мария стала смелой в движении и предлагала ему касаться экспонатов, чтобы и он узнал тайны и открытия, которые держат тактильные воспоминания. Они вышли из музея, и был вечер. В саду около скамеек и в стороне от дорожки из желтого кирпича бродила заведующая музеем и старшие научные сотрудники с корзинами; малиновый свет, раздвигая листву рощи, соглашался на уговоры заведующей и показывал, под каким кустом растут ягоды. Мария попросила исследователя подождать и отбежала к коллегам, чтобы принести в ладонях горсть голубики. Исследователь покрутил ее во рту как зерно и надкусил кожицу, из-под которой вытек сок и семена. Мария переложила голубику в его ладони и рассказала, что такая крупная и сахаристая ягода не растет в Клуце – недостаточно влажно, и поэтому в биологическом отделе музея предложили две версии появления ягоды в среднерусской долине. Первая (из его ежедневника: Маша взяла ягоду и хотела ее съесть, но бросила, нет, положила под маленький папоротник) заключается в том, что, когда Пауль-Петр Пятый затеял стройку Нью-Петрос-форта, он разорил селения и первые модернизированные города карелов, которым с нуждой в жилье и мольбой о приюте пришлось бежать на юг. В нашей историографии не принято упоминать о трагической судьбе этого малозаметного народа – в «Historia Rossica» Бэзил Кейнс лишь трижды упоминает про разорение и бега. Переезжая в Москоу-сити, Тулин и к нам в Клуц, они привозили на телегах и лодках и свой быт, в том числе свою агрокультуру. Например, если помнишь, Леонард Большой в своих рассказах давал рецепты особых клуцких корзинок, в которых много варенья или джема и немного песочного теста, – эти рецепты появились у нас только после переселения карел. Микко Марьйиков первым почти по-промышленному начал выращивать ягоды и овощи, а позже его наследник, первый заметный Пряников, привел бизнес на международные рынки. И раз ты, мой милый, взял на себя городскую ответственность и собираешь свидетельства о рождении и смерти горожан, то помни, что исконно клуцкого у нас отыскать трудно; как и некогда Руссланд, Клуц – полифоничен, он любит хор и купается в многоголосье. Однако мы отвлеклись. Со второй версией проще, но она малодостоверна: тебе известно, что виды-эндемики могут проживать в определенных условиях, и пересели их – они погибнут. Но в биологическом отделе предложили, что эндемичность теряется, и как временами начинаются великие переселения народов, так и перемещаются по континенту растения. Так и с голубикой: она получила свои главные свойства на севере, но с перемещением на юг не потеряла их, приспособившись к нашему переменчивому климату.

У входа в музей исследователь оставил Марию и ушел в гостиницу. Он открыл дверцы шкафа и среди одежды отыскал брюки, рубашку, жилет, сшитый на заказ к свадьбе малознакомого родственника, пиджак с багровой подкладкой в белую крапинку и бабочку. Вызвать персонал ему показалось глупым и послаблением себе, и он самостоятельно отгладил костюм и повесил его на плечики. Исследователь сел на край кровати и еще раз пересмотрел номер и самого себя. В небольшом и отбеленном номере, с мягкой и жаркой кроватью и полотенцами, которые впитывают влагу при легком касании и разминают самые тонкие сосуды, исследователь пытался возобновить страстную работу сердца. Долгие годы оно стыло, и наступило время, чтобы любить. Исследователю давно известно положение человека: он – бегунок, отмеряющий возрастным перемещением появление новых людей, для которых все быль, все сказ, все прах. Однако он может дать замереть миру, лежать на воде и мирно глядеть на небо. Бытие – и ничего лишнего, как писал немец-интеллектуал. Исследователь обратился к окну, и вновь – звезды развешаны, как детские игрушки над люлькой, и мерцают, и от ветра они срываются и скользят к земле. Так наступает звездопад. Исследователь назвал себя трусом, что не обратился к Марии, к Маше за ее телефонным номером и вынужден кристаллизирующееся чувство умещать в словесную клетку. Он пишет страстное посланье, и через разговор с менеджером ресепшена и беседу с таксистом прибывает к жилищному комплексу, где живет Маша. Несколько окон двенадцатого этажа сверкают в этой бетонно-стеклянной башне. Исследователь был робок, и стыдился, что в самый холодный час ночи отвлекает от морфеевских дел Машу, и требует ее аудиенции, как нахальный рыцарь. В ее квартире был простор, бежевый цвет, репродукции Мартироса Сарьяна – мастера армянского Неовозрождения, – рукодельное вино, ковры и простыни, и все в ее доме, что видит исследователь, рукодельно и бережно. Я помню, как я долго гнал велосипед, чтобы собрать букет из полевых растений, моя родная (позволь мне называть тебя так), я хочу собрать свою смелость, гордость и доброту, чтобы вручить тебе. Позволь, я возьму твои руки и больше никогда их не отпущу, если ты сама этого не пожелаешь, сказал исследователь белой ночью, и не отпускал ее рук ни на миг. Они кончили, как соловей оповестил Клуц о подъеме солнца, но в городе оставалось много мрака и тумана, и последнее время ночи, по отдельности умывшись и оставив излишки одежды в постели, провели на длинном балконе с тканевыми креслами и пальмой.

Исследователь не говорил с Машей, потому что организм его отвык от таких неврологических нагрузок и около часа ему нужно провести в покое. Он сидел в кресле, и Маша вернулась с вином и бокалами. Попробовав, исследователь заметил, что вкус не похож на промышленный, и Маша сказала, что вино домашнее, производства ее рук и рук ее дяди. Вино, которые ты пьешь, мой милый исследователь, мы приготовили из переспелых ягод, которые размягчились от первого мороза – такого, когда ночью температура спешит в минус, а днем вновь в плюс. Пропусти мы день – и виноград бы пропал.

Исследователь поставил бокал на скандинавский столик, и взглянул на Машу, и, пока не завершил свою будто рождественскую а капеллу соловей, попросил вложить ее ладонь в его. Исследователь укрылся в темном покое закрытых глаз, где мог бы представить татарские ковры или калмыцкие шатры с дымными кушаньями, иноземельными наложницами и стражниками-ахейцами, и такая греза не продолжалась узорами на стене воображения потому, что исследователю доставало квартирных условий и – что унимало спазмы в спине и успокаивало нервные клубки – Марии Татевосян, чье имя и тело он узнал.

Он приоткрыл взгляд и спросил ее до света солнца, с которым спадает искренность и тайна, какие выборы или перипетии привели ее не столько к работе в музее памяти, сколько к исследованию истории Розы Баграмян. Ему понятна важность документального фиксирования событий жизни заметного человека, но Роза не относится к таким. Маша была далека, когда начала отвечать на вопрос исследователя, – пребывать в двух временах одновременно не научился даже такой человек, как Мария Татевосян, и исследователь это понял и запомнил ее рассказ.

Не буду докучать тебя своим происхождением; оно для моих лет необычайно долгое и простое, но будет интересно для моих детей (из его ежедневника: двух детей Гранта назвали на английский манер, Анастейша и Джулия. Это мило и соответствует духу и настрою нашей жизни. Двух других внуков, от Кристины (живет в Урале), приобщили к давней церковной традиции среднерусской долины. Их назвали Серафим и Демид). С детства и до последних лет я ежегодно встречала Розу на семейных праздниках. На дни рождения, юбилеи и памятные даты она приезжала с мужем Яном, и они дарили мне сначала шоколадные наборы, затем, когда я повзрослела, – книги. В детстве не сознаешь, что великая толпа людей – твои родственники то ли от того, что они постоянно присутствуют и взаимно меняются ролями постоянства с сервизом и мебелью, то ли от того, что в детстве видно, что утробные связи не так значимы, как личные. Потому для меня Роза всегда была, и только позже я узнала, что мы с ней троюродные сестры, и возрастная разница в полвека объясняется вторым браком моего деда, настоящего Таргаряна. Чем занималась Роза, я узнавала, лишь когда она приезжала. Оканчивая гимназию, я думала поступать на биологический факультет в Клуцкий институт: меня увлекала органическая связанность живого, переизобретаемая телесность зверей и растений, и, думаю, по моему рассказу о свойствах винограда и голубики ты заметил это. Однако за несколько месяцев до выпускных экзаменов, когда школьникам следует прогуливать занятия в актовом зале, открывая вариативность сексуальности или отправляясь с родителями в утешающее путешествие по соччинским съемным домам, мой отец, один из многих влиятельных менеджеров семейной строительной компании, позвонил мне в ночь и сообщил просьбу о помощи. Он просил собрать архивные документы для Розы из общего кабинета и привезти по адресу к секретарю федерального президента Майклу Сперанскому. Я отыскала их, и среди них были с секретными грифами, нисходящие графики, поименные списки. Отец запретил присылать ему скан-копии и сказал, что до адреса меня довезет Ян, муж Розы. Он встретил меня в своем электрокаре, и вдоль полей и субурбий, укутанных в синий ночной туман, мы поехали по оставленным дорогам, минуя трассы и шоссе. К утру мы приехали то ли в Лонгпонд, то ли в Дормишинское к дому Сперанского. Ян взял у меня документы и сказал, чтобы я не смела открывать машину никому, даже отцу и Розе, если они подойдут без него. Мне не рассказали, что произошло тем утром в доме, но, вернувшись вместе с отцом, Розой и Яном в Клуц, я узнала, что незначительные поручения от Розы буду исполнять я и что семейство решило инициировать ее гибель по договоренности со Сперанским, который предоставит Розе безопасное место обитания. Первые полтора года я узнавала многих людей со всех штатов, которым помогала Роза; их невозможно объединить по профессиональному или национальному признаку, так заметны между ними отличия, но после долгого разговора с той, кто сегодня работает заведующей музеем, я поняла, что ложилось целительными швами между ними, – эти люди отыскивали историю своих семейств до бумажных времен. Много раз в нашей стране страсть и дань уважения пробивали коммуникативное умолчание, и прошлое топило настоящее время. Так было, например, с Леонардом Большим, чьи исторические романы мы читаем со школы; было с Эндрю Шугаром, который обращался к правительствам для разрешения кризиса доверия народа. Однако это хронологические детали, которые уводят от предмета разговора. На второй год моей работы на Розу отец предложил придать ей форму институции в качестве фонда. На примете у него не один год был старый фамильный дом в центре Клуца (в нем ты и был): он принадлежал двоюродному дяде-дипломату Розы, который перебрался в Брэст и этот дом навещал летом как гостевой. Отец договорился с его наследниками, и так случился поначалу просветительский центр имени Розы Баграмян. В нем устроили свое издательство, разместили первые экспозиции – это была история клуцкого быта прошлого века, – но, несмотря на художественную и гражданскую ценность этих инициатив, основным направлением центра была помощь тем, кто искал в прошлом своих родственников. Через время Майкл Сперанский стал донором центра, и у нас открылась возможность расшириться до классического дома-музея – с прекрасной старомодной экспозицией и экскурсиями. Я чувствую, что в нашей работе мы запускаем в движение такие механизмы, которые напоминают превращение белка в младенца, и когда мы созваниваемся с Розой, она будто переворачивает страницу написанной книги. Отчего не показать книгу разом, я не знаю; словно за трудовой необходимостью, общей замыленностью смыслов я не разгляжу не цели, но суть моей работы, и когда-нибудь, пока Роза не покинула нас, я хочу вас познакомить. Хотя она и помогала людям со всех земель мира, вся она наша, клуцкая, и, чтобы рассказать о нашем городе, нужно рассказать о Розе. И ты, мой милый исследователь, сможешь увидеть суть музейной работы, будучи в родственном и возрастном отдалении от Розы.

Большое видится на расстоянии, моя родная, ответил исследователь и не предполагал, как после недели архивной работы, заполненной картографическими, библиографическими и гастрономическими приключениями, он с Машей будет проводить ночь в музее за бережным рассмотрением гербария и для сохранения близости решит остаться до наступления дня, и как их шепоты, пробивающие к памяти листвы, когда она мерцала на летней кроне и была пристанищем птиц и потерянных воздушных шариков, сбивались в один тембр голоса, – он не предполагал о звонке Розы Баграмян с приглашением отметить столетний юбилей Яна в их сириусовском доме, штат Ломбардия, на берегу Черно-Тирренского моря.

Добравшись на такси до Тулина, через который проходил рэйлвэй, исследователь и Маша попали в свое купе Карельского экспресса, соединяющего Нью-Петросфорт и Сириус с тремя ежесуточными остановками в столице Рязани. Они опускали шторы и погружались в радости верности и близости тел, и исследователь повторял пальцами по женскому телу карту их путешествия. Рэйлвэй змеился вперед по дугам полей и прудов вслед за падением подушечки мужского пальца в изгиб груди. Иначе: путь ложился по черноземным местам к Ростову-на-Рейне, штат Бравария. По утрам исследователь не нарушал постыдной привычки и заказывал из вагона-ресторана карамельный кофе, и пил его, и приоткрывал штору, но только приоткрывал, потому что пробудить Машу после ночи любовных упражнений и геологических открытий было для него преступлением. Он видел в окне, как пути виляют к Ростову. Соленый и упругий воздух напоминал исследователю о спешках античных гонцов, чьим бегом и Одиссеей связывалась разброшенная по скалам и между морями Эллада. Маша отвлекалась от сна, и узнавала от исследователя о ростовской остановке, и затем принимала от проводницы брэкфаст из овсяной каши на молоке (с изюмом и молотым грецким орехом) и крепкого зеленопольского чая. В ночь экспресс добрался до прибрежной полосы, и тогда же исследователь узнал, как руки Маши переходят вдоль ребер к бедрам.

К Черно-Тирренскому морю ссыпались и застывали горные склоны, обжитые пиниями, просторной вязолистной ежевикой и двухэтажными белокирпичными домами. Исследователь отметил, что такой ботанический и архитектурный парадиз был невозможен немногим больше чем двести лет назад – гранитные почвы Ломбардии не способствуют заселению местности, – но округу Соччи удалось расцвести благодаря своей окраинности и покойности. В Соччи, моя родная, следует заниматься тремя делами: общаться на рынках, готовить вино и наблюдать с любовницей природу. Для нас, жителей Москоу-сити и похожих городов, – это мещанство, которое при недобрых помыслах вмиг меняется в озлобление. Здесь же, в самом Соччи и двух его спутниках, Адлере и Сириусе, мещанство умаляется до лавочной перепалки о моделях мопедов и не поддается более политическим ветрам, позволяя тем самым, подобно мандаринам в декабре, созреть открытости месту родины, которую многие впервые находят в своем сердце и уме здесь, в Соччи, и сами смущенно теряются в ответе, что случилось с ними, умелыми бизнесменами, гурманами на хрусталь и крабов из Ханьшэньвая, штат Приморье, со скучающими донорами либеральных и консервативных газет, с преподавателями наук о жизни и о технике, дрейфующими в сириусовские образовательные кластеры из других штатов, – и случайно, как и случилась с ними перемена, в вечерней прогулке вдоль бамбуковых рощ, Фигурной улицы (или другой спортивной) скажут, что открылись этому южному месту как родине потому, что отыскали в нем любовь. Мне (автору. – Н. К.) повезло видеть в Соччи, и Адлере, и Сириусе жителей многих штатов, которые приехали в это место по тоске, трудовой необходимости или, скажем, по трепету души и которые остались на проживание после встречи с той или тем самым. Не влюбившись, но полюбив, эти люди вдруг оказывались в чу́дной жизни, которая, как heimat, мерцает на горизонтах памяти.

За пустотами и проспектами, проложенными между объектами Шхарских игр, исследователь и Маша проходили к стесненным переулкам гостиниц, кафе и магазинов. В солнечной скученности людей, обедающих жарким бараном на однополосной дороге, и машин, которые толпятся на тротуаре, наши возлюбленные вышли в коттеджную кремово-мраморную местность домов, из которых выбегают на игру дети, а их родители из соседних домов переходят друг к другу для готовки ужина и бесед. Маша сказала, что коттедж Розы будет в завершении улицы, под теми кипарисами, чья тень протянулась до нас. Мой милый исследователь, взгляни на красоту этой местности: в нашей прибрежной низине – обустроенный рэйлвэй, коттеджи с отоплением и холодильниками, чтобы фрукты и овощи, привезенные с грузинских огородов, не завялились и не растеряли своего вкуса, а для досуга есть мощеная набережная с музыкантами и фонарями. Но стоит переехать малую речку – и из земли вырастут Коукэзесские горы, высотой сравнимые с давними Андами. И я хочу рассказать тебе, насколько эта сириусовская земля, несмотря на свою новизну и историческую юность, вкроена в ткань скрытой истории людей. Многое время назад, как ты знаешь, была нужда в заполнении разнообразных миграционных карт, в некоторых, как в американских, нужно было указывать национальность. И был выбор из нескольких категорий, и европейцы там назывались кавказцами. Американские миграционные службы, однако, не самостоятельно придумали это, а, как и многое другое, бережно привезли из Старого Света. Предположение, что европейцы есть и пошли из Кавказского региона, столетия назад выдвинул немец Блюменбах, а он же пришел к такому заключению (в наше время грубое) не только прямо, через научные исследования и наблюдения, но и косвенно, через религиозный контекст. Некоторые библеисты полагают, что Ноев ковчег, то спасательное хранилище, причалил у Коукэзесских гор. Я знаю, мой милый, ты очень рационален и жаждешь фактов, но я предлагаю тебе поэтическую сторону вопроса: представь, что под тенями пиний, что растут на этих старообрядческих улицах, не лежал когда-то, но так и лежит отдыхающий Ной с сыновьями, усталые и лишенные своего жизненного мира. Классическое образование нам с тобой указывает, что человек размышляющий пришел на Коукэзес десять тысячелетий назад, и до прихода земля эта, и вода моря, и обильная растительность лишь существовали, но не было того, кто испытывал бы в них нужду и заботу и тем самым произносил их имена, вводил в состояние жизни. Но если мы верим, что местность эта заселена потомками Ноя, то земли, и воды, и растительность названы, оживлены намного дольше, чем мы думали. Милый мой, все, что мы видим вокруг, вдруг вплетается в хронологическую глубину изменений пространства, и мы больше не home alone, мы alive, мы чутки к глубине мира и продолжаем быть, как представители рода человеческого, его строителями. Это такая легкость бытия, которая идет от сложенности и слаженности, от бесстрашной ответственности за мир, за его население, за тварей и людей. Оглядись, мой милый, и увидь, как коттеджи соседствуют с семейными кафе и уличными музыкантами, а спортивные объекты аккуратно строят вокруг старообрядческого кладбища. Это трогательные остатки предшествующих усилий людей, их идей и мечтаний, и если бы мир и жизнь наша были бы хронологичны, то ни одной древней постройки мы не знали бы; но время открывает свою великую красоту через перемены пространства, и лишь оно, пространство, сколь бы благородны и сильны ни были наши музейные способности, сберегает свидетельства о предыдущей жизни. Но мы дошли до дома Розы: я вас познакомлю.

В саду между хозяйственным сараем, зимней беседкой с камином и шашлычницей гости расположили стол и пляжные зонты. В многовозрастном наполнении людей исследователь видел услужливого фотографа Роберта Слугина; руки не опускались от обилия работы, и, засняв видео или фото детей – братьев и сестер, чья степень родства затерялась в переплетении наследования, – он перебегал к нескольким старикам в теплыни тени пальмовых ветвей. На собрание пришли многие люди: братья Ревелевы, музыкант Морис и историк Яков, кок Коля, известный умениями приготовления морской живности на бутылочном катере Яна, сам Ян, облюбовавший место в тени и благодаря старости отыскавший многие физиологические возможности для умного разговора, и Илья Янович, собеседующий с антиковедом Оливером Неаполитанским о том, как способ фиксирования информации Сократа в устной форме означает укрытие этой информации от сохранности, а значит, и завершенность мысли, что соотносится с хайдеггеровской мыслью о том, что для становления стражем бытия необходимо его выговорить и тем вывести из сокрытости, этой формы завершенности; дизайнер Аким Соролья, с великанской нежностью рассказывающий другу-коллеге Георгию Хайеру, как в баграмяновском доме в гостевой – просторной, побеленной комнате, – он уложил спать на отдых от перелета свою жену Тильду и полугодовалого дитя; архитектор Густав Климентьев, знакомящий свою рыжеволосую жену Амалию (с мундштуком ручной работы в о-образных цветах) с аналитиком Фридрихом Чистяковым; экономисты Общего банка реконструкции Иван Валлер и Мария Штайн, давно размножившееся на детей и внуков и ожидающие третье поколение наследников; Карл и Карина Лавровы – с ними и их восемью детьми Роберт Слугин суетился для фотографирования, так как младшим скорая перемена привычного холода Сундборна, штат Даларна, на жару давалась тяжко и они не бросали попыток выбежать к морю. Исследователь пропускал в праздной беседе другие имена, потому что удивлялся, насколько Маша свойственна гостям, насколько она сама происходит из южного солнца, пиний, новаторских экономических решений и красоты картинных галерей, игр в петанк, среднерусских лесов, горных мифов и проделанных дел. Он вдруг почувствовал с движением сердца, как ему необходимо сплести себя и ее.

Исследователь оставил шампанское на садовом столике и спросил у Маши, где Роза, когда на дворе ее дома начинается большой праздник. Не торопись, Аполлодор, Роза выходит в то время, когда ее присутствие нужно, посмеялся Оливер Неаполитанский и махнул рукой. Позже! Она будет позже!

Роберт Слугин через лабиринты баграмяновского дома взобрался под краснокирпичную крышу и среди растительности и декораций сада искал положение для фотографии гостей. Следуя совету своего наставника юности Шона О’Коннела, Слугин не отсылал фотографии по электронной почте, однако обосновывал он это иначе, чем учитель: пленка или фотобумага уступают по сохранности своему цифровому собрату, но такая мгновенность при недобросовестном хранении торопит работу ума наблюдателя. Потому за день до отправки на лайнерах и аэропланах в свои северные или южные дома Слугин попросил гостей назвать их адреса, и к осени курьерской доставкой они получили именные и групповые фотографии. При их подготовке Слугин оставил себе несколько кадров в коллекцию. Его дочь при встрече дала мне [Н. К.] на недолгое пользование альбомы Слугина, где и отыскал кадры сириусовского праздника.

Ph #1. С высоты дома (нижняя часть кадра заполнена песочным кирпичом стены) виден угол двора, к которому, как лучи, стянуты сизые можжевельники; их притяжение прерывает зимняя беседка с открытыми окнами. В ней стоят Карл и Карина Лавровы и на коленях знакомятся с наследником Акима Сорольи, научающимся ходьбе и мастерству бега под присмотром Тильды.

Ph #2. Зум кадра размыл изображение, но действующие лица ясны. Листья пальмы, как жалюзи, прикрывают в тени стариков на плетеных креслах – Яна с самодельной тополиной тростью, Ивана Валлера и Марию Стайн. В расслабленном полумесяце около них, окружив стол с фруктовой нарезкой, стоит исследователь, Маша, смущенная обращением Ильи Яновича, и Оливер Неаполитанский с указательным пальцем к небу.

Ph #3. Временами слово не может быть значительнее и содержательнее окружающей жизни – она растет из бетона, перелетает стаями и проявляет чудеса рождения. Она величественнее текста. Подпись Слугина. Третий снимок я приложу.

* * *

Когда Роберт Слугин опустился из дома и поднял свой фотоаппарат для уличной и садовой съемки вблизи, он увидел гостей за столом, детей, бегущих от него к остывающему морю, и Яна с Розой. Они обнимались и поддерживали руки друг друга. Голову и плечи Роза скрыла в тени тканевой красной шляпы.

Когда наступило время начать праздник и проговорить тост, гости утихли так же, как осока усмиряется воздухом после борьбы с ветром (в отдалении двора из модного проигрывателя «Ритмикс» тихо крутили евро-поп), и Ян, растерянный, вечный подросток Ян, так и не научившийся заправлять водолазку в брюки, стал говорить. Исследователь был неловок себе за то, что упустил первую половину лекции Яна – коротко тот и не говорил – из-за осмотра гостей и затомленных блюд, но забыв о голоде и соблазне чревоугодия, вслушался в слова Яна. Роза, милая моя, я хочу снова и снова отыскивать слова и говорить, как ты дорога мне. Мы с тобой проживаем сколько лет?.. Боже мой, восемьдесят лет! И ты до сих пор королева танцпола, юная и милая, тебе будто только семнадцать. Да, с моим телом уже потанцевать не получится, иначе мой доктор скажет, что я совсем решил загнать себя в постель, но в душе, Роза, я такой же девятнадцатилетний мальчишка, который встретил тебя в Дубино под нашим летним Клуцем. Мне уже сто лет, но я предлагаю отмечать ежегодно наше семнадцатилетние. У нашего великого поэта, и это без шуток, Александра Сергеевича Толкина есть такие строки: My heart, it burns and loves anew – because it cannot live without loving. Пусть у каждого из нас будет биться сердце от разочарований и радостей любви. За тостом Яна последовала ария бокалов. Гости принялись за питание, и между отдельными разговорами, общением чаек, которых сгоняли с песка дети Лавровых, и горами утекал дневной свет.

Стол опустел и оставался неубранным. Трава потемнела, отсырела, и тем, кто решился ходить босиком, помогала остыть. Старики в темных очках и розовых шортах в брокколи возвращались с моря. Как женские руки в кольцах и браслетах, шифоновые и вельветовые шторы открытых окон следовали за ласковым приглашением ветра, но из-за наглых бражников отказывались от него. Исследователь (в праздничный перерыв переодетый из чинной одежды в вольную) лежал в гамаке, опекаемый влажностью кипарисов, в чьих ветвях вили жилища дрозды. Он положил на живот распечатки рукописи, которые передал ему Оливер Неаполитанский. Маша сказала, ты пишешь об историях, поэтому прошу посмотреть и мою. Расскажешь позже! – сказал он и побежал на пляж. Читать его работу было испытанием, было скукой, и исследователь ожидал интересных событий на дворе. Намеренного, делового общения он не терпел потому, что приглашенные и гости (при почтенном кивке их годам и выслугам) неинтересны с их желанием фактов и применения знаний. Он радовался беседе без обязательств с Акимом Сорольей или Фридрихом Чистяковым, но узнать тонкости их мастерства и не думал. Тот час, что исследователь провел за гамачным отдыхом, он смотрел за Розой и записывал на рукописи Оливера наблюдения. Некоторые из них: трогает растения, но не срыв. листья, след. за Яном, проверяет телефон, говорит с кем-то отдельно, ходит в дом.

Ветер качал гамак исследователя (так он возмещал обиду на штору), и тот хотел дремать, пуститься в сон, и заблудиться в сумрачном лесу, бросив на опушке прежний маршрут и ружье, и плутать под высотой леса, этого лабиринта памяти. Не однажды лес оберегал людей своей неназванностью и первозданной тайной (такое предположение писал Аслан Стейплз, культуролог иранского происхождения); зло – конструкт цивилизации, бросившей плутать по лесу и наблюдать общение граждан земли и воды; и те, кто бегут, бредут или странствуют к лесу от напастей или для первооткрытий, находят себя в его чащах, полянах неконструктивными – такими, каких собрать из деталей нельзя, то есть цельными. Но если в лес войти с грубым помыслом, то лес не отзовется – он милосерден и не предаст погребению, но будет от таких людей поодаль. От первобытного сна исследователя отвлекла Роза со словами, что время позднее, и ночью с моря дует холодный ветер, и ему пора задуматься о том, как он будет проводить остаток вечера.

Роза сидела на плетеном кресле у гамака, не с первой пробы бросила поджечь сигарету и опустила на подлокотник ладонь с охотничьей зажигалкой. Исследователь старался отгадать, куда она смотрит, но сквозь темные очки Роза, казалось, смотрит на всех и ни на кого. Роза Самвеловна, вы спите? – спросил исследователь странный вопрос и над Розой, над собой увидел сиреневое небо. Начиная любое дело, молодой человек, следует строго определить известные факты. До отлета в Брэст оставалась только неделя, и, когда предотъездная суета стала совсем уж непереносимой, к моей матери прибыла какая-то старая карга… Вы про это не говорили. Это было до вашего непосредственного знакомства с Яном? – спросил исследователь и сел на край гамака, сложив на груди руки. Роза мотала головой, будто развевала дым, и, сняв очки, с улыбкой попросила: ты должен поискать пути иного, и этот путь я указать хочу. Я обещала навестить молодоженов, но одна ходить я не могу, а Машу просить неловко – она, приглядись сквозь окно (Роза показала к дому и ждала впечатления исследователя), играет в настольные игры с детьми. Мы с тобой пройдем несколько кварталов и вернемся… К возрасту, говорила она, пока исследователь помогал ей подняться из кресла, я, молодой человек, полюбила разговаривать мыслями; меня завораживает их тягучесть, как у воска… воск мыслей.

Мы отдалимся от Розы и исследователя, пока они скрываются от нашего фотографического взгляда в ветвях мимоз и кипарисов, отдалимся так далеко, что их трогательная прогулка покажется топтанием заводной игрушки, которая вдруг повернет в сумеречный угол и услышит долгожданные приветствия. Сценаристской тайной будет их милый разговор, хотя нам и видно (и завидно), как Роза показывает на горы и из своей старинной погруженности в мысли вновь приобщается к реальности пространства. На холодной высоте, на которой округляется планета, заметно, как солнце скатывается с гор и падает в море, и, кажется, этот жест природной ссоры самый решительный, и утром граждане если не планеты, то Сириуса проснутся без света. Печальную мысль думать в небесной высоте, не встречая аэропланов и джетов, легко и приятно, но нам пора заглянуть в дом Розы. Мы пропустили, как некоторые славные гости – в сумраке и мраке не различить лиц – отправились в гранд-отели и свои съемные дома, как от дневного праздничного стола остались пиалы с виноградом и дольками апельсина между бокалами с вином и шампанским, как Илья Янович разложил в чугунном камине дрова и разжег огонь и после слеповатого извинения Яна отправил его на сон. Когда на лестнице Ян встретил Акима Соролью, то бодро пожелал ему веселой ночи (из его ежедневника: Ян не желает молодым тихого и спокойного. Молодость, как пересказал И. Я., это вздохи и придыхания от свершения всего впервые. Потому особенно ночь не может быть тихой и спокойной, темнота – друг молодежи) и отпустил художника на продолжение беседы с Машей. Она была азартна, она была тактична так, как может настоящий предприниматель. Маша отметила, что Аким не сразу распознал в их диалоге интеллектуальное соревнование знатоков, и устраивала ему фактологические испытания, с которыми тот справлялся как чемпион. Ей нравилось, что их дуэль наполнялась зрителями, теми, для кого сон – нерациональное расточительство, и вот под звон бокалов (Он не ответит! Аким не историк! – защищала его жена Тильда. – Игра идет! – отвечали) и звон пиал, из которых хватают мокрые ягоды, все замерли, как дети, которые надели на головы кастрюли, на плечи – простыни, взяли в руки скалки и половники и объявили начало рыцарского турнира в тот самый день родительского собрания в школе. В бордовой, дубовой темноте коридора стояла Роза с провожатым исследователем. В темных очках ни гости, ни Маша, знающая поведение родственницы лучше других, не сумели предположить ее реакции – действительно, реакции, ведь в Розе много химического, органического, – незатейливой и точной по самолюбию Акима Сорольи.

Войдя в дом, Роза шутливо предложила исследователю дождаться последнего взмаха словесной шпаги Маши, дождаться, пока Аким покраснеет от стыда незнания, и войти со своим ответом. Исследователь не думал, что она как подросток будет подглядывать из-за угла за спором и выжидать, и когда настал момент (Будь очень строгим! С тобой мы не шутки шутим, а говорим исключительно о серьезном), она приостановила баталию.

Ответ, медленно сказала Роза, притворно облизывая губы от старческой сухости, сорок два. Бега, детские погони, нечаянности впопыхах, столкновение локтей, ладоней, разбитый бокал, и вскоре вихрь рассеивается на п-образно расставленных диванах вокруг (не лучше ли – в квадрат?) камина. Исследователь присел последним около Маши и приобнял ее, через спинку их ложе протянув руку. Пока обсуждали общие и скучные темы: новый состав красок Акима, первый сбор абрикосов с дерева прошлогодней посадки, филологическая и памятная экскурсия в Монтре, штат Швейцария, неподалеку от Жене-и-Вьевы, давно брошенный на столе под цветущим вишневым деревом и недавно найденный в дождливый беседочный день томик новелл Энтони Чекоффа, – Маша спросила: ты говорил с Розой? О да, ответил исследователь и задумался, стоит ли ему полностью доверять тайны и узоры молодости Розы; будет ли его дву- или трехбуквенный ответ приближением к новой искренности между ними? Так почему бы, продолжала Маша, отвлекаясь на скучную беседу остальных, тебе не поделиться со мной? Ведь пока мы сидим, удобно говорить и слушать. Это верно, моя милая, но считает ли Роза нужным делать наш разговор публичным? Пускай это будет ее решение, хотя это не значит, что я просто бегу от ответственности за раскрытие тайны. Думаю, на твой вопрос Роза сама расскажет переплетения сюжета своих юных годков. Скажи тогда, мой милый, настаивала Маша и сонно стянула носочком шлепки и подтянула под себя ноги, чтобы затем удобнее устроиться на плече и груди исследователя, о каких временах и, как ты говоришь, годках она рассказала? Роза открыла мне осевое время: знакомство с Яном, первая физическая и духовная любовь, услада в садах, отрада в сердцах… говорю про ее историю, но и сам взволнован, приподнят не меньше. Какое это знакомое, как из коробки со шербетом и листьями мяты, знание любви и свободы, придыхание и предчувствие счастья. Один поэт писал, что счастье – это остаться на земле без отчизны, но он лукавит и умалчивает про продолжение, которое, в сущности, столь же очевидное (а очевидное прекрасно), сколь и содержательное, что, сбросив отчизну, из пределов памяти всплывает родина и любовь в ее землях; и для себя, моя милая, я бы определил счастье так – свободно любить в свободных землях. Это не обетованная Обломовка, но только потому, что это – не сон, не мираж, а явь, осязаемая и трогательная действительность, расплесканная радостным богом. Роза рассказывала про те места, где сегодня, вполне может быть, царствует Орфей и его прекрасная Эвридика (и радость их не прерывалась укусом змеи), но много лет назад они и не подозревали о явности тех мест молодости, о летних днях в Клуце.

Исследователь и Маша уснули, и гости и Роза отправились на долгожданный сон, чтобы пробудиться не раньше обеда, перекусить забродившим ананасом и лепешкой и отправиться на пляж. Помогая матери подготовиться ко сну, Илья Янович выполнил привычные ее просьбы – в другие дни она справляется с ними на школьное «отлично» и похвальный лист, но по приезде сына разрешает себе насладиться старостью и правом просить стакан воды. На прикроватной тумбочке Илья Янович положил органайзер с лекарствами, принес по запросу книгу о Фоме Фэрчайлде, взбил подушку и матрас и думал кивнуть как пожелание доброй ночи, но Роза попросила сына убрать лекарства с тумбочки и поставить невысокую вазу с соцветиями сирени, которые ей днем подарил Ян. Когда сын ушел, Роза рассмотрела сирень, но вновь увидела, как там и тут лепестки сжались и при касании стали шероховатой трухой на ладони. Роза стряхнула ее на постельное белье и уснула.

1

От Клуца к Дубино проложено две дороги. Первая – прямая и незамысловатая. От нее виден Баттеровский туберкулезный диспансер и деревня Ямы, скрытая в лесисто-синей низине, с которой начинаются поля для посевных работ от Александровки до Теодоровки. В прежние годы, перенося опыт иностранных геологов и лесников, вдоль трасс высаживали седоватые тополя (чтобы уберечь урожай от транспортного загрязнения), и к юности Розы они так разрослись, что листва скрывала движение солнца весь день, кроме полудня, и упустить поворот на Дубино можно было и с навигатором. Вторая – вьется на пограничье полей санфлауэров и соснового бора по деревням Лисы, Лисы-два и Щепки и приводит путника к Дубино. Роза вызвала такси по второму маршруту: в послеполуденном мареве она любила приложиться к прохладному стеклу и сквозь полусон разглядывать тугие стволы растений, небрежные хозяйственные постройки и транспортные ангары за ними, встречающие тополя, как фермерское ограничение соседского владения, рощицы верб и олив, вдруг перешедшие в тени кленов, этих домов грачей и прочих птиц; Роза наслаждалась шишкинским летом, и сонная нежность ее укреплялась незнанием верещагинской пустыни и пустоши.

Шестнадцатилетняя Роза, одетая в спортивную одежду крафтовых цветов, не первый год ездила в Дубино на день рождения Стивы Стефанова – ее одноклассника по театральной школе и соседа по роддомовской люльке. Не маскарадное, сублимирующее чудачество и не корпоративное, праздное о(б)суждение коллективных сплетен, день рождения Стивы Стефанова для многой клуцкой молодежи был днем первых взрослых слов.

На повороте, который выводил желтый бегунок из лесного объятья в поля, или при съезде с пригорка Роза отнималась от стекла и проверяла чат, где с каждым новым сообщением дом Стивы Стефанова наполнялся прекрасными гостями.

2

«Если я окончу Институт земли, то потом моя садоводческая линия жизни поведет прямо в Управление по делам леса в заповеднике, который Институт поддерживает. Леса секвой, вирджинских дубов, платанов, престарелых кленов и танцующих сосен – нет ли лучше места во всех Штатах, чтобы работать и любить?» – мог бы сказать Ян Стиве Стефанову, но он решил оставаться на балконе, пить натахтари, будучи в розовых галошах и панамке с принтом банана, и наблюдать движение леса. Мечты юности напоминают мачты и матчи, но Ян не омрачен пока возможностью оказаться вторым финиширующим после Америго Веспуччи или проиграть comme l’équipe de football russe; однако часовщик, который следит за отведенным нам временем, чаще убеждает нас, что в мечтах больше мэтчей.

Умелец в делах знакомств, Стива Стефанов в деревянной беседке с пуфами и спортивным инвентарем собрал тех, кто по недоразумению не был знаком друг с другом. Проведя рукой по лианам винограда, чьи листья напоминали ладони и собирали влагу и свет для созревания ягод, Стива воспользовался полусумраком, чтобы начать разговор. Будь Ян частым посетителем дубинского дома, он бы пришел в беседку только поразглядывать стажеров праздника. Но он оказался новичком и упал в пуф, закинул ногу на ногу, скинув галоши, чтобы тыквенный луч гладил его жилистую ступню, и вглядывался в рост винограда – явление более занимательное, чем знакомство, утомительное обязательство. Слышен хруст шишек и иголок, опавших с елей от первой жары лета; за лозой мелькали нимфовы взгляды, улыбки, скрытые нежной ладонью. Эти взгляды тешили, и так хотелось разменять приглашение на банкет от Стивы на приглашение на пир от безымянной девушки. Ян подчеркивал чьи-либо слова шутками, а безучастный взгляд становился лишь подтверждением усталости и неги. Ян бережно относился к имениннику. Он попал к нему на праздник по случаю, но об этом долго говорить, и, может быть, я [Н. К.] запишу как-нибудь позднее, когда, как Ян или Роза, присяду в тенистой беседке и воспользуюсь правом автора переписывать рассказы.

Быть героем рассказов Стивы – особая честь и участь: как в «Крупной рыбе» намеренно незатейливый выход в магазин становится Великим Путешествием Туда-и-Обратно. Ян отмечал, какую роль исполнит он в новом пересказе, размышлял, лучше ли барское ха-ха или миражное хи-хи, но мысли прервались до окончания рассказа – в то мгновение, когда беседку обнял свет, из которого вышла девушка в спортивной одежде. Впервые Ян, любитель теней и мрака, пожалел о своем увлечении и позабыл о бережности к Стиве, пока он представлял своего приятеля-стажера.

3

Ян Цинделиани – недавний гражданин Клуца. С год назад – припоминаете, каким сырым и грозовым было то лето? – его родители завершили передачу прав собственности на старое форелевое предприятие, каким еще их родители управляли с постсоветских лет вдоль литовских берегов, и решили выбрать место для новых корней. Действительно, высаживать семейные деревья у моря рискованно: песок и приливы не способствуют росту корней и уплотнению коры, а если саженец и затвердеет, то остается мечта о туманном путешествии. Ян – поздний ребенок, родители произвели его в возрасте, положенном для ухода за ранними внуками; к тому же сырость и пространственная скудость не могут быть условиями желанной старости, к которой начинают готовиться, немногим отжив треть времени. Средств с продажи выручили они не столь много, как могли бы: рыба из-за отравления вод сгнила, а заготовленную икру раздали по соседям, чьими руками удержались от экологической раны на пляже. Торги о просоленном ветрами доме и его содержании, мраморно-сдержанном, привели к скромной выручке, и как-то Ян сказал, что отъезд из дома в Страну Дождей напоминает ему перебор в мешочке игровых шариков, которые стучат друг друга на песочном заносе, и их беседа с чайками и моросью глохнет и перебивается первыми волнами радиостанций.

Клоцк и Москоу-сити давно стали городами непокоя и расточительства, и Цинделиани-старшие отыскивали в сети поселения, сокрытые от инфраструктурных проектов. В среднерусских штатах они гостили в Смо́ленце, Лейпицге, Тулине, но дух инноваций умалял их провинциальность. По пути в Москву, на чьей территории образовались привлекательные коттеджные поселки внутри наследника уральского леса, Тарусского бора, – они остановились для ночевки в Клуце, пустоватом городе деревянных улиц, узлов бобо-культуры и новых усыпальных районов, которые горделиво лепила строительная компания с Дона. Цинделиани-старшие думали с рассветом покинуть город, так он был им не близок. Ян разделял их мнение, но после зудящее жаркой ночи, когда нужно открывать окно и вполоборота на кровати изучать созвездия и трейлеры рассвета, путая мерцание лошадиных копыт и скольжение трамвая, и то и дело вскакивать к подоконнику, чтобы смахнуть липовые листья и соловья, смелого на их приобретение, он в полуяви (потому что ночью реальность теряется в барных переулках, на оголенных парковках и между осинами) вспоминал о том, как будет, будет, будет… После ночи Ян узнал: с нового учебного года он будет учеником в местной гимназии или лицее, не меньше, а старшие обустроят в ближайшее время новую занятость.

С этого момента, Роза, начнется твое шапочное знакомство с Яном Федоровичем Цинделиани (интерес во взгляде Яна остался для многих тайной; он узнал имя Розы, пока лишь внешнее, и сфинксово благородство рухнуло в пыль, обнажив крем-брюлейную нежность и бодрость; ее спортивная одежда в травяных метках, резиновый браслет на руке, мазок сажи по скуле, взгляд, пропадающий в синих лозах винограда). Его мать наведалась в компанию твоих родителей на должность скорее символическую, дань буржуазным традициям, чем целесообразную экономически, – секретаря. Как я понимаю, приняли ее скоро: вы торопились собраться в Брэст. Думаю, раз Ян часто бывает как курьер у вас – до чего хороша неформальная занятость для подростка летом! – то имеются значительные поводы считать, что и ты, Роза, замечала его в коридорах и кабинетах. Собственно, вы уже знакомы, не встречаясь лично или не обособляя друг друга в корпоративной толпе. Потому представить вас будет аляповато. И все же: Ян – Роза, Роза – Ян.

4

Стива Стефанов окончил со знакомством, и новые и старые гости разошлись по местам участка. Кокетство берез на приглашения кленов; длина полей, по которым проложены изгибы двухполосных дорог; деревянная лаундж-зона с диджейской установкой, пуфами, столом, на который друзья Стивы приносят черри и тыквенные семечки, вскрывают натахтари и пиво; дневная нужда прятаться в тени можжевельников и кипарисов сменяется игрой догнать медовую кляксу солнца, перетаскивая за ней шезлонг; батутный скрип, полый стук мяча для настольного тенниса, который перебивается предложением Стивы устроить турнир в бирпонг.

У нас, говорил Стива, будет две команды по два человека. Ходы чередуются. Игрок первой команды (Стива продемонстрировал мячик публике, как путник, рассказывающий островному царю о своем мореплавании) старается попасть в стаканы на другой стороне стола. Если попал, то игрок другой команды выпивает и ходит. Побеждают те, у которой будут невыпитые стаканчики. Играем три тура: в первом – соки, далее используем крепкие напитки. Тин, будешь со мной?

Ян стоял поодаль: отсутствие общего опыта мешало ему знакомиться без посредников. Скопление тел у теннисного стола подчеркивало кофейное мелькание Розы между ними: ее присутствие походило на анекдот, когда шутка и ирония смываются воспоминанием и обнажается нежность узнавания и признание в чудаковатости. Посреди дня Ян слышал, что Тин (Севастьян Солодов) обучался в университете и на практиках побывал в местах джунглей, лесостепей и тундры. Желтые брюки и серая футболка не скрывали высоты его тела, не по возрасту зрелого; однако других примет Ян, как будущий этимолог земли и ее обитателей, не заметил, кроме разве что голоса с пещерной глубинкой. В первом матче соревновались команды Стивы с Тином и Розы с кем-то. Вместе с запахом полыни виноградные, березовые и пивные интонации трибуны заводили болельщиков: звучит лозунг пей до дна, пинг мяча в клумбу и раздосадованный хлопок о стол, чередование напряжения перед броском и гвалта после гола. Люди чередуются в развеселой игре. Время хода Яна: для чего стоишь один? – говорит то ли Стива, то ли кто-то. Давай, давай, – предлагают другие, но Ян соглашается после того, как увидел соперников, Федю Гаршина и Тина, и сокомандницу, Розу.

Ход Феди – на грани победы, но мячик лишь поглаживает мраморную боковину пластикового стакана, и его болельщики огорчены (кто-то вынужден отдать свою ставку купюрой). Из рук в руки мячик скользит к Яну, и он, как до того умелый бирпонгер, что играет в него впервые, щурит глаз, задерживает дыхание – позади шум перекати-поле и металлический отзвук последних лучей – и метает по геометрии шарик, с плеском приютившейся в стаканчике ананасового сока. Ян стилизует свою победу под скромность, но похвалу Розы, чемпиона I, III и IV международных (на каждый день рождения Стивы прилетал его заграничный приятель) бирпонговых игр, принимает открыто.

Третий тур продолжался бы и за полночь: звучала трель соловья в олеандровом кусте, скрипела калитка, в которую уходили те, кто заказал такси и не желал ночевать у Стивы, – но начался дождь. Допив остатки из стаканов, немногие болельщики и соперники вбежали в дом, где – листья после ураганчика в жару – успокоились кто в африканской гостиной (коричнево-белая маска глядит со стены над телевизором), кто на смежной кухне, под высотой ее заоблачных деревянных перегородок и близь окна над раковиной. На плите греется молоко под гречишный мед, вносятся к столу бутылки. Гроза в летнюю ночь, говорил Стива с лестницы после проверки окон на втором этаже, напоминает… напоминает…

5

Учитесь! – сказала Роза Яну, Стиве и Тину, последним обитателям кухни. Хлеб готовить несложно. Поначалу нужно просеять муку: не сделай этого – и тесто не поднимется, – и в горячей воде пробудить дрожжи. (Роза расставляет на столе необходимое, сгоняя от него сидящих.) В этой чаше мешаем с мукой сахар, соль, а затем добавляем воду, активированные дрожжи, подсолнечное масло. Я для вкуса люблю добавлять чуть теплое молоко: оно придает глубины вкусу теста, наполняет его пищевым содержанием. Затем, когда масса замешана, возьмем другую емкость, смажем ее сливочным маслом, чтобы позднее тесто легко переместить на противень, и аккуратно, с наименьшими прикосновениями перенесем в емкость это тесто. Оно тепловатое, водянистое, однако это ненадолго: я накрою его марлей и положу под свет, и через полчаса… Готово: оно поднялось, прикоснись к подобию корки – и она лопнет пузырем, поэтому придавать овальную форму булке нужно бережно. Для этого ладони вновь мукой оботру и движение за движением, вминая тесто вовнутрь, сваляю форму. Духовка уже разогрета до необходимого Цельсия, но перед тем как вложить в нее хлеб, его стоит смазать подсолнечным маслом и зубочисткой проделать дырочки, чтобы тесто пропеклось изнутри. Через полтора часа или два – спешка излишня – мы нарежем крупными, ссыпчатыми кусками хлеб, покроем его долькой сливочного масла и, когда темный час ночи пройдет и покажется из полей солнце, выйдем в можжевеловые ряды, в которых затерялись плетеные стулья и стол с книгами, и будем молчать.

6

Поднимайся за мной, сказал Тин Розе, когда они стояли на балконе босиком. В ночи поверхность пологой крыши выдавала разве что ее текстура, словно на кору выкинули гранитную крошку. Тин перелез через перила балкона прыжком и тотчас развернулся, предложив Розе помощь в подъеме. Он не заметил, как она оказалась рядом с ним, отвлекшись на чью-то просьбу снизу, из оснований их горы Пурецца, на которой следует распрощаться с грехами. Подобно первым людям, что по своим теням на каменных стенах идут полуощупью к естественному свету, Роза и Тин забрались на пик крыши.

Она, обхватив ноги на манер демона, и он, вытянув их, как пастушок, глядели в небо: что-то, говорил Тин, смешалось в движении космоса, и персеиды сместились на начало лета.

«Но тут так сыро, Тин, мы с собой ничего не прихватили, – перебила Роза и провела рукой по кровле. – Если что-то и поменялось, то это общая сырость».

«Мы можем пойти, раз тебе сыро и ты все еще такая домашняя, но перед этим давай еще поговорим».

«Для чего?» – последнее, что могла шепотом противопоставить кукольная Роза своему Тину, морскому валуну в водорослях. Он говорил ей: грозовые облака, смотри, скатываются все ближе к горизонту, и их будто оттесняет небо, накладывает свой свет тонким слоем золотой фольги, и вскоре покажется под великим солнечным светом много зелени… и Розе хотелось отойти, спрыгнуть с крыши в бассейн, где началось ритуально-похмельное плавание.

«У меня после бирпонга болит голова, – перебила снова Роза с учтивостью учителя конной езды, – я бы хотела пойти спать. Не сердись, пожалуйста, но мы же и завтрашнюю ночь будем, скорее всего. Прогноз погоды, думаю, напишет, что будет тепло».

Тин встал в полный рост, и Роза знала, что он хотел быть похожим на киногероя старой фантастики, который под слезами в дожде расскажет о космогонии. Впрочем, ни слез, ни дождя Тин не умел призвать – сырости вокруг было предостаточно – и сумел сказать: в таком случае иди и отдыхай. Я, думаю, позднее подойду к тебе. И мы же договорились, что поедем завтра. К чему ошибаться, верно?

Роза вернулась в дом, где на матрасах и диванах уже спали и шептались, писали в блокнотах и смеялись, и свет кухни-шарманки разбавлял темноту. Ей слышался разговор про пост- и метамодерн – один из разговоров, которые рано или поздно начинается по окончании праздника. Она напоминала себе силуэт, который не узнается в скольжении по лестнице; но когда ее заметили, пришлось отвечать «доброй ночи» и подробности о том, где Тин. Роза сбежала в эркер, где расположен черный кожаный диван с овечьим одеялом (уютный гостинец из кавказского путешествия родителей Стивы). Лабиринт дома, это пастельное многообразие быта (диджериду прислонен к книжному шкафу, где книги заменили коллекционные миниатюры автомобилей; собрание виниловых пластинок, к которым Стива не купит проигрыватель по нерешительности, и фотографии его семейства без рамок – они лежат как позволено), успокаивается в эркере, и Роза может разглядеть даль потолка, ветвь винограда, древогубца, и колокол в селе. Она не прикрывает глаза, но вместо пола мерещится море и скалы турецких проливов; ее диван – лодка, ей трудно плыть, потому что течение сносит; вода этого нового моря, Клуцкого, а то и Тулинского моря (климат среднерусской долины таков, что ливень покрывает весь штат, оставляя на картах онлайн-прогнозов два острова-города), спокойна и черна, и где-то на дальнем берегу (его выдает свечное мерцание набережной, бизнес-хранительницы аттракционов, клубов, мидийных, фотографов с обезьянками и попугаями, и пляжные вздохи прикосновений моря и камней) купание-бросание. Каждый раз встреча волны и камня – сладостное событие, преодоление океанской черноты, спасение, и каждый раз их разлука – античная трагедия. Но Роза так далека от обжитого берега – выключили свет на кухне и расходятся последние, кто не спит, – и ей остается мучиться в черноте; когда не по воле отплываешь от берега, печалишься над потерей пространства, и вода и небо агонически сплетаются и разрушают горизонт. Реальность – игрушка, и такое рассуждение испугало Розу.

Она прекратила плавание, и в бирюзовом мираже тумана в кресле напротив увидела контур: это кипарис, который встречает мореплавателя по прибытии в торгово-печеньевый порт. Роза с фарфоровым грузом, куклами-шарлоттами, замедлила ход. Контур расставил ноги, накинул плед и, сложив руки подобно вьюну, засыпал. Во время соревнований Роза не заметила стиляжий чуб Яна; когда-нибудь, покинув Клуц, предавшись телячьим нежностям на ферме, она сострижет его чуб, хотя откуда взяться такой постыдной мысли о побегах с кем-то куда-то, под осуждение родителей. Роза рассматривала прическу и руки Яна без предчувствия перемен, но погодя несколько томленых недель (в силу желания утомительными их не назвать) она, перебирая в своей сиреневой комнате иссохшие цветы на подоконнике, наткнется на стопку отцовских книг, которые он передал ей на передержку, пока убирался в библиотеке, и в одной из них прочтет: My dear friend, my angel! let’s hide there, where the gentle waves wash Taurida.

7

(Здесь и далее – ссылка на работу исследователя из главы про историю города.) Идея напоминает ручеек в камнях: она вьется, бьется о нагромождения оползней, строительных работ и социально-экономических споров, пока, не освоив свой маршрут, не затечет в стремительную реку. В местности среднерусской долины с королевских времен протекали реки – и естественные, как Ока-ривер и большовское безвластие, и рукотворные, как водные каналы Пауля Пятого и коммунизм. Упа-ривер, в бассейне которой построили Клуц, не представляет научного интереса: из судов ее рассекать может шуточная рыбацкая лодка, развалины пешеходного моста в запруде лилий и камышей, водопад на месте замшелой плотины, которую выстроили под нужды кондитерского завода им. Вилли Пряникова и для сохранения островного Предкова замка от плесени. Другая река, рукотворная, к удивлению градостроительного комитета города вместе с илом и песком стала приносить и торговцев. Лет двадцать назад федеральное правительство для среднерусского региона анонсировало программу развития «Русская мечта». Ее свели из несложных сельскохозяйственных дотаций и субсидий (чтобы предотвратить опустынивание Черноземья), старинной нечаевской концепции свободы, равенства и достатка в расселенных человейниках и усыпальных районах и еще нескольких общих пунктах, приписанных для соответствия двум-трем международным соглашениям. Со временем программу расшили на фермеров и малый/средний бизнес всего макрорегиона, и денежно-идейная река притекла в Клуц. На этом потоке Самвел Баграмян выстроил свое развлекательное дело, и этот же поток, некогда направленный на балтийский макрорегион, привел Цинделиани в провинцию. Одним из притоков, куда, выражаясь натуралистически, заходит рыба на метку икры, стало Дубино – многообразие архитектурных видов.

Ян ценил время разъезда гостей: можно по-прежнему оставаться в стороне (и вашим, и нашим). Логика расставаний и прощаний напоминает цитату, по которой друзья и приятели запомнят тебя до новой встречи (о ней, скорой, через несколько дней или недель, принято умалчивать, чтобы ощутить полноту старовокзальных напутствий и пожеланий). Резиновая обувь шуршала по сырому блестящему щебню от поворота колес, кто-то засматривался на облака, ведь после дождя они как никогда велики, и Ян по случаю или воле отходил в дом по можжевеловой аллее – то взять джемпер, то помочь вынести коробки с игровым реквизитом – и присутствовал в те моменты прощаний, когда следует сказать памятную реплику. Он стоял с ладонями в карманах вельветовых брюк, сутулясь, будто уточняя у низкорослого собеседника его фразу и откидываясь на пятки при ответе. «В гимназии, где я учусь сейчас, нагрузка побольше, чем в предыдущей. Но и тут я смогу протянуть лишь несколько месяцев, в этом псевдоинтеллектуальном заведении странного европейского аналога Лиги плюща, где, как уверяют мои родители, я должен получить достойное образование. Они считают, что я не использую свой высокий IQ должным образом, хотя на прошлых выходных я выиграл двадцать тысяч», – говорил Ян, когда Тин, известный студент-путешественник, чьими историями заслушиваются все (Ян обратил внимание, что среди провожающих нет Розы, «первой настоящей любви Тина», как утром сообщил на ухо Стива), рассказал о своей учебе.

«Если, Ян, тебя каким-то чудом – а я сомневаюсь, что с твоим до-сих-пор-подростковым мышлением это будет возможно, – окажешься у нас в Институте земли, то я могу взять тебя в помощники. К тому времени я…» – отвечал Тин.

«…Уже подъехал! – перебил его Стива, который на дороге встречал таксистов, часто теряющих дорогу в лабиринтах дубинских проездов. – Роза не с тобой поедет? Я ее не вижу что-то».

«Позже! – торопился Тин. – Она будет позже. Ее ко мне привезут родители».

Ян с толпой провожал такси Тина, черного суетливого жука в луговой траве, и не заметил, как друзья Стивы разошлись и затихли на скамейках, в беседках: кто-то оставил на столе сборник рассказов Чекоффа, за ночь он вымок, и теперь его остается выбросить. Ян остановился на садовой дорожке и увидел на ней то одну, то другую каплю. Дождя не будет, на горизонте видно небо, и скоро следует самому задуматься об отъезде в город, однако остаток дня хочется провести в доме среди монстер и папоротников, когда случайный остаток гостей, те, кто не общались друг с другом, садятся за стол, добирают остатки застолья и говорят про облачные планы, а в стороне, прикрытые растениями и книжно-сервизным шкафом, сидите на диване вы, проигрыватель винила, всегда модная и всегда устаревшая безделушка, сбился с пластинки, чего никто не заметил; молчание – встреча в поцелуе. Впрочем, Ян, подумал он, разминая плечи и шею и кивая в сторону лаундж-зоны, это мечты, мечты и сказки.

В полутемноте дома разложили настольные игры. Только Ян взял с тумбочки «Аду», приличный том-переиздание потерянного корпуса текстов, и печенье и приметил п-образный диван, как он столкнулся с Розой. Она сменила спортивную одежду на белое хлопковое платье, к которому на груди приколот значок цапли, в руках картонная коробка.

«Что в коробке?» – спросил Ян.

«Боль, – отшутилась Роза. – Но если серьезно, то всякий милый хлам. Книжки, игрушки, вот мишка Тэдди, карандаши».

«А почему это оказалось у Стивы?»

«Все детство родители катались на запад к родственникам. Лето я проводила у него; с Тином здесь же познакомилась».

«Но если тебе предстоит еще два года учебы, зачем вещи собрала?»

«Возможно, нужно будет перебраться в Сити; папа хочет строить больше».

Смех с игрового стола.

«Значит, уже едешь, да?» – уточнил Ян и покачался на пятках.

«Именно», – кивнула Роза.

«Тебе не помочь, может, вынести это? Вдруг, не знаю, твой хлам тяжелый».

«Там всего ничего, не волнуйся. Донесу».

«Странно, что Тин не помог, к слову».

«Не проблема, он часто так. Но тебе спасибо за предложение помочь. Отпускаешь?»

«Да, капитан! Не смею задерживать ни минуты!»

Она вышла из дома и затерялась в возгласах прощаний, шуршании дождя и садовой растительности, оставив Яна с книгой, печеньем и чем-то похожим на пульсирующую сферу. Так дрожало сердце. Он присел на диван и записал в блокноте, открытом на столике рядом:

Остаток дня мы проводили в доме,

Игру и темноту меняя невпопад.

Среди развалов памяти и скорби

Мы отыскали дивный старый клад.

8

Самвел ценит акварельные оттенки, мраморные декоры и экспрессивную зелень, подслушивал Ян гостей, предлагая им с подноса по бокалу. Каждый свой юбилей, говорили другие, он отмечает особо: помните, когда у него были судилища с Соччи со спорткомплексом, он там и решил отпраздновать? Смельчак и ловкач! В среде костюмов, платьев, поло и подтяжек Ян хотел кивнуть знакомым, но статусные различия, заметить которые возможно по одним разговорам, делали его посторонним. Он был в свете под пластиком бутафорских люстр, в перебежках по широким лестницам над арочным входом в дом Баграмянов, и с лакейской высоты Ян, накрахмаленный разносчик бокалов на серебряном блюде для гостей и синеворотничковый курьер документов и образцов для клиентов, разглядывал публичную жизнь приемов, ритуалов и острот. Его новые приятели от Стивы, с которыми победы в бирпонг, признания за ширмой, завтраки под древогубцами напоминают заключение прекрасных союзов юными студентами Царского колледжа, в окружении поддаются соблазну привычки и надевают однотонную бабочку вместо галстука с пчелиными сотами. В деловом шуме гости и родственники позабыли про Самвела Баграмяна, скрывшегося (по слухам его сестры Анны) в стеклянной оранжерее для тишины и наслажденья ночью, и вместо тостов предлагали своим сыновьям, витринам благополучия, потанцевать с их дочерями, пока и те, и те рвутся сбежать в рощу за домом, где, счастливцы, могли бы бросить каблуки и бабочек.

«Ян, есть новости», – со спины подошел Вениамин Неаполитанский, такой же курьер годом младше нашего героя, однако с двухгодичным опытом светского менеджмента.

«Давай отложим, с кухни надо разнести брускетты», – Ян приложился спиной к темно-мраморным перилам и посмотрел через плечо.

«Ты кого-то ждешь, я так пониманию?»

«Надеюсь на встречу, Валя, но, конечно, не смею загадывать».

«Меня просили передать с кухни как раз: через сорок минут собираемся в вишневой роще».

«А кто просил?»

Нео погладил грудную нашивку на форме, семейный герб Баграмянов, – цаплю с виноградной лозой в клюве.

«Я не понял намека, – признался Ян. – Говори прямо. Я слаб в метафорах и аллегориях».

«Мы с тобой в такой литературной ситуации работаем, а в тебе нет и искры азарта».

Ян не слушал Валю: он сбегáл в холл, где гостья от удивления выронила пиалу с белорусским йогуртом.

9

В 2020-х годах, в те времена, когда самолет до Афин пролетал несколько морей, когда только закладывались высокоскоростные магистрали с севера на юг, а о магнитных поездах могли мечтать самые отважные физики, когда не было ни просторных субурбий, ни университетских городков, когда столицы штатов еще звались региональными центрами, а наши прадеды открывали автомобильные путешествия в глубинку с сумками-холодильниками, когда в рационе появился запеченный гусь, тыквенный пирог и крем-суп, а в кофейнях подавали раф из всевозможных полевых цветов, когда скейтеры открыли для себя Камю и цитаты волка, а их девушки впервые красили волосы, когда летом гости собирались за длинным уличным столом, а осенью спешили надеть аляповатые шерстяные носки, а свои квартиры и дома торопились обставить симметрично и минималистично, чтобы позабыть о бесшабашных нулевых, – в те времена, когда языком любви зимой было предложение клетчатого шарфа и согревание руки не в своем кармане, а летом – предложение прогулки на велосипеде, чтобы укрыться в тенях ивы у пруда, в годы экоактивизма, урбанистики, когда многие семейства только получали свои благородные фамилии, – в городе, который зовется Клуц, один киновед, последний из представителей прошлой цивилизации, сказал мне [Н. К.]: «Какая жизнь, я смотрю, назревает в Клуце!»

И вот, по прошествии многих десятилетий, в летнюю ночь нам выдалась чудная возможность увидеть, как изменился небольшой город и его сердце – дом Баграмянов, где празднуется юбилей. Это светлая ночь, и звезды с луной отдают синевой на растительность домашнего сада. Посреди дубовой аллеи разместили скамейки, на которые присели гости, уставшие от шумного празднества и конкурсов и снимающие шляпу тем, кто только вышел на свежий воздух (ведь с клуцким воздухом мало что может сравниться – запах букета полевых цветов, который был собран в жару и вечером размещен в графине, или сырой земли, мох и трава которой укрыты под высотой леса) или возвращается в дом. Белый фонарь, скорее декоративная причуда, чем садовая необходимость, мерцает сквозь дубовую листву. В другой стороне, где аллея только начинается, высажены ирисы, нарциссы, розы, рябчики и тюльпаны; днем часть из них сестра Самвела срезала и поставила в деревянную кадку в оранжерее, однако доминанта сада вовсе не многоярусная клумба, а вишневые насаждения – три-четыре размашистых дерева, – которые обитатели дома называют рощей. Обычай этот пошел с кукольной истории, когда на детском празднике (с аниматорами, фигурным тортом из мастики, колпаками) маленький гость заблудился в прятках, а как нашелся, всем говорил, что побывал в настоящей роще. Вишням доставался весь лунный свет, и потому в ней уже шумели курьеры, завершившие свою поварскую работу.

Что ж, оставим эту развеселую гурьбу (быть может, мы еще успеем под утро наведаться к ним и выпить один-другой бокал, но пока история зовет дальше) и отправимся в третью сторону сада, отдаленную и скрытую от посторонних глаз. В обилии гребенщиков и жасминов ночью не сразу заметна ротонда, сделанная будто из сахара. Когда-то, когда Самвел расставался с пубертатным периодом, что совпало с трагедией первой любви, он задумал ее возвести в неприметном затишье. Его двоюродный брат Жорж (хотя дома его, как и прежде, звали Гоша, работа в министерстве перспективного развития в Брэсте обязала его сменить имидж) уже тогда был владельцем дома с дубовой аллей и вишенной рощей и всегда был рад приютить младшего родственника и своих многих друзей. В одно из лет, когда в моду вошли мятые, просторные хлопковые рубашки и разноцветные шнурки для кед, в соседней от Самвела комнате поселилась Дарина, кудрявая, с лицом в веснушках (прелестный стереотип внешности, который юный Баграмян видел только в синема-парках), с джинсовым рюкзаком, где лежат каштаны и пастила. Несколько невинных недель, чей итог – прикосновения пальцев в прогулке по торговому центру и полароидная фотография в каком-то фаст-фуде. Вскоре Дарина уехала и не отвечала в мессенджерах, и Самвелу осталось спрятать фотографию, чтобы ни его прозорливая и заботливая сестра, ни его, как он говорил, подруга жизни, жена, ни дети, ни он сам не узнали и не вспомнили, что когда-то по клуцким сумеречным улицам бродил истомленный Самвел. И чтобы дать всем молодым, кто жил в его доме, шанс побывать впервые влюбленным, он и выстроил в тайном месте ротонду.

Издалека мы не видим, кто в ней сидит и, вероятно, в чем-то признается, но звон упавшей бутылки выдает голоса посетителей. Тин, перекинувший пиджак через перила, на скамье раскладывал картонные контейнеры с нарезкой и другими блюдами, которые он успел в спешке унести со стола. Оглядываясь на дом, Роза помогала ему размещать салаты.

«Когда мы были на практике в Карелии, – продолжал Тин, – мы не пели песен. Кто-то вез с собой гитару, но мы стеснялись петь, но подпевали под колонку с удовольствием».

«Мы обсуждали это недавно, – ответил Роза, смахнув сухие листья на пол, – что музыка больше не нуждается в человеке. Она хранится без него на телефонам, серверах».

«В другой реальности, – Тин замечтался, и из его рук медленно сползал картонный контейнер, – слова могут совсем уйти из оборота. Знаки и формы, за ними там будущее».

«Это фантазия. – Роза выдохнула и обернулась через плечо: с вишневой рощи она услышала хлопок бутылки и смех. – Как бы много я ни рисовала, самое точное выражение чувству – слово. Это сложнее других способов, но это единственный инструмент, чтобы объяснить окружающий мир. Если человека делает человеком мышление, то слова – это подтверждение человечности».

«А это, Роза, уже необоснованный романтизм», – Тин предложил ей салат, она отказалась. Тин ел, набивая рот, а затем маслянистой рукой достал пластиковую расческу и распрямил волосы.

«Я говорил с твоим папой про то, чтобы тебе с началом осени переехать в Тулин ко мне».

«Но мне там нечего делать».

«Ты дослушай. В Тулине есть хороший колледж для художников, там Евгений Журавлев работает (у вас дома его картины висят). Если волнует вопрос с жильем, то папа твой сказал, что поможет, выдаст, что называется, субсидию. Ты там познакомишься с моими коллегами, будем ходить по лучшим местам».

«Я не хочу уезжать, Тин», – Роза покраснела.

«Ты даже не попробовала, почему отказываешься? Поживешь пару недель, месяц-другой, узнаешь город. И если не понравится, держать не буду – уедешь первым автобусом».

«Я для себя вопрос не буду ставить так, ехать или нет. Это твоя учеба, ты сам учишься тут и не надо меня совмещать с планами».

«Ты не дослушала меня до конца».

«И слушать нечего, Тин. Ты не понимаешь? Давай потом».

Роза вышла из ротонды, обошла заросли гребенщиков и жасминовых кустов и оказалась под синевой луны. На верхнем этаже дома она увидела, как включается свет гостевых комнат, а с переднего двора слышны голоса провожаний. Ей хотелось спрятаться от самой себя: такая взрослая, что бежит от решений, и такой ребенок, что хочет быть главной, но места покоя не найти ни в саду, ни в доме Баграмянов. Роза увидела вишневую рощу и заторопилась к ней.

Она опустила в легкие, в желудок порыв заплакать и показалась себе домоправительницей, и, чтобы не сомневаться, зажмурила глаза, как вдруг столкнулась с кем-то. У кого-то из рук выпали фрукты и бумажный пакет, он наклонился собрать продукты.

«Прости, прости, пожалуйста, – говорила она, – я не сама, случайно».

«Это бывает. – Молодой человек поднялся в полный рост и в удивлении улыбнулся. – И ты тут?»

«Больше мне негде быть сегодня».

«Но вы, капитан, торопитесь куда-то?»

«От кого-то».

«О! О! – Ян показательно нахмурился и подмигнул. – Не имею права задерживать. Я прикрою, если за тобой погоня».

«Это было бы славно. – Роза потеряла вишневую рощу. – Но, боюсь, тот, кто меня преследует, он… крайне настойчив».

«Не может быть!»

«Еще как. Я думала укрыться в вишневой роще, чтобы с кем-то малознакомым заболтаться и выговорить все на свете, но это все такая глупость, а я так по-детски себя веду. И вообще нужно ли делать, что я делаю, оно нужно всем, кроме меня, и мне дела нет, и… я слишком много говорю. Прости».

Ян прижал к себе бумажный пакет, посмотрел по сторонам.

«Мне самому неловко и как-то волнительно, но предложение такое: пойти в парк. Ночью там тихо, а ситуация складывается почти как в кино (а порой мы забываем, что кино – лишь неточная и нелепая калька событий действительности), и, мне кажется, это было бы уместно».

Роза разгладила платье вдоль боков и посмотрела на дом.

«Пойдем. Но только на час. Не больше, или от родителей прилетит».

«Ни минутой позже».

Они держались друг от друга на расстоянии полутора метров. Ян вел Розу вдоль забора, за плотной посадкой туй и когда не слышал ее шагов, шептал или присвистывал на птичий манер. Ладонями они нащупали стены гаража, который выводил к задним воротам, и через них, скрывая металлический скрип, вышли на улицу.

«Ты часто здесь бываешь? – спросил Ян, когда они прошли чугунные ворота парка, обвитые диким виноградом, и ступили в синеву ясеневой аллеи. – Я бы только и делал, что гулял тут, живи я где-нибудь неподалеку. Скажем, вон в том доме». Ян указал на случайный дом, еще заметный из-за растительности.

«Если бы, – ответила Роза. – Когда долго живешь в городе, то даже его лучшие места тускнеют и теряют свое обаяние. Я часто прохожу по парку, но не более того. Ты-то еще не обжился в Клуце, чувство нового».

«Вечно уезжать и вечно возвращаться. Чтобы родной город не бледнел. Я видел в библиотеке твоего отца “Одиссею”, предполагаю, с твоими заметками. Одиссей путешествовал по всей Элладе, но не мог добраться до дома. Он встретил прекрасную Навсикаю, и мог бы зажить с ней в царстве ее отца, но первое, что он сделал, – это рассказал, что держит путь домой».

«Если хочешь произвести на меня впечатление, то делай это аккуратнее», – заметила Роза.

«Разве именно это и я делаю?»

«Про искусство я уже много чего слышала. Я окончила школу рисования, не помню, знаешь ты этот факт или нет».

«Раз ты опытный житель Клуца – до того, что город для тебя потускнел! – Ян сделал жест, – а высоким тебя не удивить, то я пойду ва-банк. То, что я собираюсь предложить, может составить обо мне не лучшее первое впечатление на первом свидании…»

«Будь аккуратнее, не забывай».

«…но мой план такой…»

«К тебе мы не поедем – боюсь, твои родители не поймут, если ночью к ним завалится двое подростков».

Ян помолчал и продолжил.

«Я ловкач, но честь имею. Попрошу же внимания. Что ты знаешь о ночной жизни летнего Клуца?»

«Непростительно мало для коренного жителя», – Роза первой вышла на лунный свет, и Ян увидел, как она искала глазами волшебного помощника.

«Это и предлагаю – познакомиться с ночным Клуцем. В программе бар-площадка “Поль-Поль” и предрассветное катание на лодках».

«Я бы сказала, что это неплохо, но при одном условии».

«Сегодня я твой верный Вергилий, и моя обязанность прислушиваться к тебе».

Ясеневая аллея упиралась в клумбу из неотделанного гранита, в которой, приложившись лепестком к лепестку, росли виолы и бальзамины. Роза начала обходить ее.

«В таком случае, Вергилий, можешь называть меня Персефоной».

Дорожки парка – лабиринт садов: можжевельники окружали неработающий фонтан, у которого несколько подростков в толстовках и широких джинсах тренировались перепрыгивать на скейтборде, толкаясь и бросая бутылки; раковина сцены, где пожилые, парами или по одиночке, вечером танцуют под некрасивые мелодии малоизвестной группы, приехавшей откуда-то из Лейпицга или Среднегородска, и где на скамейке поблизости лежит забытый платок; ряды торговых точек, до того темных, что в тени кленов, тополей и вязов их не заметно. С прудов на другом конце парка переносился чайный запах, и ветер трепал листву. Между стволами, минуя лунные пятна, на которых все – явь и высказано, перебегают совсем юные возлюбленные, а сторожам, поначалу гонявшим их, остается отвести глаза к небу. Оно не так далеко, и какой-нибудь трюкач из проезжей труппы мог бы взобраться по дереву и собрать все звезды. С высоты он бы видел колесо обозрения, редкие салюты и купол закрытой из-за ненадобности обсерватории.

Под лесом на фанерной площадке расставили железные бочки, протянули между ветвями веревки с флажками, а в глубине поставили барную стойку и музыку. Ночные люди знакомились и танцевали, и Ян с Розой приближались к ним.

«Вергилий, ты впервые смущен, как я вижу?» – заметила Роза, когда ветви кленов скрыли небо.

«Посмотри, как одеты остальные и как мы. Мы будем выбиваться».

«Тем лучше».

Они ступили на площадку и будто бы потерялись: у бочек с коктейлями в стаканах, бокалах и фужерах стояли девушки в одежде, открывающей живот и пояс, и весь их вид – соблазнение для бесцельного гуляки, танцевали ровесники наших героев, длинноволосые и не знающие меры в питье, возрастная пара туристов, любимцы всех посетителей. Ян шел первым по краю площадки, и Роза увидела, как он то и дело протягивал ей назад открытую небольшую ладонь, и на громком бите оглянулась – будто из тишины, окружающей шум, ее может увидеть отец или Тин – и потянулась к пальцам Яна, как ее остановили за плечи.

«Роза! – Знакомый и безопасный голос. – Вы тоже сбежали?»

В цветных и мыльных, как при дожде, пятнах света Стива Стефанов угадывался по движению рук, которые не успели соскользнуть с плеча Розы, которые сжимали ладонь Яна и убирали в карман телефон. Роза знала, что Стива напоминает своего тезку из романа Леонарда Большого «Анна Каренина», но отличает их внимательность: был случай, когда спустя много лет после детской летней игры он напомнил Розе, что поначалу она хотела купаться в бассейне, ведь родители подарили ей новые нарукавники, но он уговорил ее играть в конструктор – он за трансформеров, а она за динозавров, которых Стива отобрал у младшего брата. Вряд ли, могла бы подумать Роза, не уйди ее силы на красноту стеснения, он пропустил мою руку у руки Яна.

«Как видишь, – ответила Роза. – У родителей начинается своя вечеринка, а занимать младших до тех пор, пока они не уснут, не хочется».

«Ты здесь впервые?»

«Ян сегодня мой путеводитель по клуцкой жизни».

«А родители знают? Они всегда, как я помню, отпускали тебя под присмотром кого-то доверенного».

«Утром они все узнают от меня лично».

«Ночью, дорогой Стива, – вмешался Ян, – и в нашем возрасте гулять по таким местам – это не просто развлечение, а необходимость. Обряд инициации!»

«Кто бы тебя попроще говорить научил, но черт, люблю, как ты это делаешь. Прощаю вашу шалость, сэр».

«А ты, я смотрю, один сюда пришел?»

«Ты будешь смеяться или пристыдишь меня, и это будет обоснованно, но я здесь с тетей Розы».

«С Еленой? Ну ты охотник! Она же лет на десять тебя старше».

«Я не заглядываюсь на нее. – Стива сделал жест, значащий обратное и всю серьезность его намерений. – Но она сама предложила мне. Она вышла из оранжереи, где говорила с Самвелом, и была совсем грустной. На эмоциях предложила с ней пойти».

«Вот с ней бы, – Роза обратилась к Яну, – мне не хотелось бы встречаться».

«Вы на тайном свидании?» – язвил Стива.

«Пожалуй, – Ян оттянул ладони в карманах в разные стороны, – можно и так сказать. Поможешь нашей тайне?»

«Для друзей что угодно».

«Ты уже придумал план?» – удивилась Роза.

«Стива тебя выведет с площадки, а я возьму нам с тобой что-нибудь в дорогу. Если встречу твою тетю, то мило сообщу ей, что по договору мое рабочее время до часа ночи, и на том разойдемся».

Стива спрятал Розу в лабиринте бочек и танцующих, а Ян отошел к стойке. Он обратился к худощавому бармену с бледно-розовыми волосами и серьгами и заказал две бутылки сидра из серенмедоувских яблок по упрощенному рецепту жены Леонарда Большого. Ян стоял спиной к площадке, но готовился ко встрече с Еленой. Азарт ему подсказывал, что с ней неплохо бы переговорить, чтобы иметь, выражаясь политически, союзника в доме Баграмянов, но мысль, что Роза может простоять лишнюю минуту в ожидании и в конце решит вернуться домой со Стивой, тревожила его.

«Молодой человек, – обратилась к Яну Елена, – нам есть что обсудить?»

«Предположу, молодая девушка, что есть».

Он повернулся к ней и рассмотрел ее. Она отличалась от своего брата, как отличается песчаник от угля. Днем Елена, представлял Ян, бизнесвумен (в сиреневом деловом костюме на белую футболку), и предлагает долгосрочные инвестиционные решения банкирам из Москоу-сити, но к ночи она возвращается в узкую квартиру, и плачет над романтической комедией, и листает пустой фотоальбом.

«Какой же курс немецкой марки?»

«Ее давно не используют. – Голос Елены помешал игривости Яна. – Я видела вас с Розой. Вмешиваться я не буду. Это ваше с ней дело, а в худшем случае еще дело… как его? Севастьяна и моего брата».

«Так мы союзники?»

«Не преувеличивайте на первых порах. Вы наглый и своенравный…»

Ян отметил, что Стива не следил за Еленой, и она выпила лишнего.

«…И мне такие люди не нравятся. Но если вам удастся помочь Розе, то я все прощу».

«Моя гордость может ущемиться, если все сведется к очередной литературной истории про наследство и браки между неравными классами. Этого и до меня было много».

«Я вижу по-другому. Буду короче, Роза тебя ждет со Стивой. В нашей семье девушкам обычно трудно отыскать свою женственность. Вот я – не нашла ее и продолжаю мотаться и искать чего-то. Самвел не соглашается с моим фактом, но он и мужчина. Этот Тин – чудесный и скучный молодой человек, но весь он – это что-то небольшое. Я, молодой человек, не хочу, чтобы Роза даже не страдала, а жила пусто».

«Разве я могу помочь?»

«Ты настойчивый и безрассудный. Знать не хочу, как сложится твоя судьба, но сегодня ты – единственный, в ком есть силы помочь Розе».

Ян постоял у Елены, которая заказала промасленную картошку фри и карри. Ему нечего было ей сказать.

«Карту-навигатор я тебе дала, – сказала Елена с набитым ртом. – Можешь идти».

10

«Вам не стоит кататься долго. Уже рассвет, в парк скоро придут работники, – говорил Федя Гаршин, невысокий кучерявый мальчишка возрастом то ли шестнадцати, то ли тридцати лет. Он держал в руке канат, другой конец которого оттягивала лодка. – Видите на том берегу сваленные коряги? Когда их покроет свет, то плывите к пирсу».

«А ты не останешься?» – спросила Роза, высматривая солнце.

«Я к твоим домой пойду. Лучше перекушу. Мои родители, как обычно, едят мало, а все, что им предлагают с собой, оставляют где-то на комоде или полке».

Ян прыгнул в лодку, и пузыри пошли по чернозеленой воде. Он глянул на Розу с дюшеновской улыбкой, протягивая руки, чтобы взять ее вещи или помочь опуститься на борт, однако она носком стянула туфли, взяла их в левую руку и без помощи села в лодку. Федя протянул Яну канат, два весла и оттолкнул миниатюрное судно.

«Адью! Гудбай! Ауфидерзейн!» – крикнул он вслед и пошел по пирсу к лесу.

Ян настраивал весла и осматривал пруд. Это известная локация, образованная по загадочным обстоятельствам в низине, где когда-то был склад (взгляд на Розу как эпиграф, и она скрывает, что сидит в прокатной лодке впервые). Один край пруда обозначен бетонным мостом – его стенки крошились и обрастали бирюзовым лишайником, перила давно ржавели, а под аркой в болотце-запруде плодились утки и черепахи (вглядывание в движения Розы, и ее ответ как содействие лужи ручью). С другой стороны клеверная поляна упиралась в песочную площадку для конных тренировок, предусмотрительно огражденную староанглийским деревянным забором (размышление о вопросе, но она скорее и это – изобилие).

«Вы же познакомились с ним только у Стивы, – размышляла Роза. – Или раньше были знакомы?»

«Сам не вспомню, – ответил Ян. – С каким-то поручением ходил. А каким?.. Помню, было в администрации парка. Кого-то не было на месте, и Федя проводил».

«Я стараюсь запоминать, с кем познакомилась и где. Так увереннее себя чувствуешь».

«Мне это не нужно. – Ян не заметил, как Роза положила нога на ногу. – Живешь, ходишь по домам, улицам, и будто бы они помнят. Не нужно самому помнить, но я всегда обращаюсь к ним».

«Как всегда поэт. Я познакомилась с Тином, – Роза говорила медленно, всматриваясь в коряги на берегу, – год назад. Я пришла к маме в институт, на кафедру, она просила помочь с бумагами. Это была подготовка к приемной комиссии. И вот пришел Тин – он года на полтора старше тебя, и был на первом курсе в каком-то частном университете в Тулине и хотел перевестись к нам в Институт земли».

«Так он не клуцкий…» – тихо перебил Ян.

«Да. – Роза поправила волосы. – Пришел один раз, но мамы не было. Потом она была, и они пообщались, а потом он написал мне в мессенджере. И, слово за словом, мы начали гулять. Это были спокойные прогулки – он приходил домой, папа к нему очень проникся за его работу геологом, или куда-то в центр звал, или знакомил с кем-то. Он стал мне очень симпатичен, сам заметил это и не растерялся».

«По заветам – плодитесь и размножайтесь?»

«Это очень пошло, и не надо шутить так снова. Тин никогда не нарушал моих личных границ, если вдуматься…»

«Или свои границы он поставил вокруг твоих? И сделал Персефонию анклавом».

«Может быть», – Роза опустила ладонь в воду, ее контур замерцал. Ряска облепила пальцы узором.

«Похоже на Климта, – сказал Ян и свел колени, – только зеленая краска вместо желтой». Его ладонь соскользнула с весла, и лодку резко понесло вбок.

Ян снял с пропотевших плеч парадную форму, а Роза сложила в ногах утепленную кофту. Пока их лодка скользит по инерции в заводь сваленных коряг, тины и лилий, нам представилось удачное время, чтобы рассказать об истории парка и в то же время не упустить важных моментов в эмбриональных отношениях наших милых героев. Полтора столетия [здесь и далее – ссылка на главу про городские парки из книги исследователя] в Клуце с пересадкой оказался Платон Базиликов, поэт и переводчик, скорый лауреат значительной премии. Он писал, что лучшее в городе – это муниципальный парк. По разнообразным данным можно утверждать, что он один из самых больших в Европе. Во время приезда Базиликова Синебородовский парк стал местом олимпиад трудящихся, тренировок мастеров конного спорта и велосипедистов на ипподроме, местом, где рабочие посещали молочный салон. Эта публика входила в парк через высокую арку, сделанную из красного дерева на скандинавский манер. Тогда в Клуце осталось не так много людей, знавших парк другим, – многих унесли ветра революционной зимы, однако по углам домов еще встречались старожилы, с которыми вполне мог пообщаться Базиликов. Они помнили, что парк стал частью города не столь давно, а до этого его земли занимала свалка и кладбище скота. «Неблагополучное место, – писали в газете клуцкого отделения Общества охраны лесов, полей и водоемов, – где размножается весьма много болезней и инфекций, способных перекинуться на самые низкие классы нашего населения и привнести в город эпидемию. На множество всяческих обращений в комитет по народному просвещению клуцкой Думы и непосредственно к думскому голове, Раджану Степановичу Каменеву, нашему отделению отвечали отписками. Самостоятельно принимая меры по защите клуцкого населения, а в особенности – низких его классов, мы проводили уборочные мероприятия и благотворительные сборы, один из которых посетил Леонард Большой с публичной лекцией “Кто в городе живет?” Наши мероприятия посещали также Энтони Чекофф, английский врач и писатель, Виктор Курьянов, писатель и врач, Сергей Бочкин, врач, а также Поль Синебородов, врач и общественный деятель». Сам Поль Петрович Синебородов был молодым земским доктором, отчисленным из духовных училищ, успевшим поучиться в Париже и Царском колледже Лондонграда, поработать в Оренбурге и глубинке Тулинской губернии. Чтобы его перевели трудиться в крупный город, Поль защитил диссертацию в Лечебной академии Нью-Петросфорта на тему ассенизации русских городов. Вскоре ему пришло приглашение от думского комитета по народному просвещению заняться вопросами здравоохранения и чистоты окружающей среды. Поль, которому к приезду в Клуц исполнилось двадцать девять лет, выступил с предложением закрыть публичный дом, а в его стенах открыть дом работ, где бездомные могли бы обучиться профессии. Он занимался расселением бараков при промышленных мануфактурах, этих поясах гетто на окраинах города, а их жителям проводил медицинские осмотры и ставил сезонные прививки. Вместе с предпринимателем Игнатием Климентьевым (именем которого назван другой клуцкий парк) открыл Общество здоровья, которое обучало сестер и братьев милосердия. После одного из летних публичных слушаний Общества, протирая мокрые волосы белой перчаткой, Раджан Каменев попросил Поля заняться городской свалкой, от которой за последние годы становилось все больше проблем. Следующим днем Поль с добровольцами посетил свалку – место гниения промышленных отходов, коровьих внутренностей и птичьего помета. Горожане, жившие в домах напротив нее, много времени проводили в попытках излечиться народными методами, но безуспешно. Поль через думский комитет запросил у Министерства народного просвещения несколько тысяч рублей на работы по облагораживанию земель. В конце девятнадцатого века на южном въезде в Клуц появился просторный парк, названный Никольским по улице, на которую вели его выходы. Сам Поль после открытия отправился в Париж по приглашению друга-архитектора Луи Бока: вместе они создали план аллей и троп в парке, а вскоре Бока позвали трудиться главным архитектором Всемирной выставки технических достижений в Леоне, куда он и пригласил Синебородова. На обратном пути Поль заболел ныне нестрашной, но тогда – опасной болезнью сифилисом и скончался в частной больнице Брно, сегодня штат Моравия-и-Богемия. Годом позднее парку присвоили имя Поля Синебородова».

Лодка причалила к пирсу, и Ян взялся за деревянный выступ, на который намотал трос. Свободной рукой он помог Розе подняться на материк, передал ее кофту и увидел, как она зевнула, прикрывшись левой ладонью, а за ней кроны кленового леса – надежные лохматые кисточки старого художника – стали желтоватыми и зашуршали.

«Нежность всех миров», – сказал Ян так, чтобы его не услышала Роза.

11

Первый клуцкий трамвай, новая модель, которую успели прозвать «тигренок» за расцветку под городской герб, выходил из депо Строительного дистрикта, довозил первых пассажиров до бумажных мануфактур и затем продолжал ехать пустым до конечной остановки в поселке Парацельс. Он петлял по сетке центральных улиц, где темнота укатывалась под машины под натиском утренних сумерек. Со Всехсвятского кладбища вылетели стрижи, а пушистый слой тумана прибивала муниципальная машина, разбрызгивая на асфальт воду.

Мы не успели за описаниями городского утра заметить, как в трамвай села Роза с Яном. Вероятно, ее отец скоро проснется, проведет по порядку утренний туалет, но не пойдет заниматься бизнес-вопросами (после ночного празднества его первое дело – пересесть кресло в гостевой комнате с ласточкой на потолке и отсыпаться до полудня), и ей надо успеть поставить свои туфли в прихожей до туалета или после кресла.

Роза следила за Яном: он не погладил рукава рубашки и до сих пор порывался скрыть мятую ткань. Он был смешным, такое чувство у нее вызывал младший родственник – тот надевал взрослую куртку и ходил как капиталист со старинных карикатур, а вокруг умилялись.

«Сколько у тебя осталось времени, выходит?» – уточнила Роза.

Ян проверил на левой руке невидимые часы.

«Вступительные начинаются во второй половине августа. В ваш Клуцкий педагогический они не очень сложные, поэтому двух с лишним месяцев мне хватит. А если не смогу, то поеду в Аргентину, не меньше. В крайнем случае в Браварии есть один-два университета, где принимают и с небольшими баллами».

«Но ты не начинал готовиться», – Роза заметила за собой раздражение на качку трамвая.

«Думаю, успею».

«Это очень самонадеянно. Обычно хотя бы за год надо начинать».

«Школу я окончил почти что с отличием, подвела только физика и физическая культура. Мой аттестат будет везде хорошо смотреться».

«А вступительные какие?»

«Научное письмо, биология и география. – Ян осмотрел Розу. – С последним его пробелы и проблемы».

«Я в этом деле не помощник, Ян. Понемногу готовлюсь к осенней конференции про то, что такое память в литературе, и, как видишь, география не мое направление».

«Нам на следующей остановке выходить, – сказал Ян, и Роза услышала тишину его голоса. – Тебя проводить?»

«Здесь рядом, – Роза встала к двери трамвая и стала ногтем сдирать заусенец на пальце. А затем она ощутила дрожь и заговорила так скоро, что Ян со смешком попросил ее быть медленнее. – Если тебе нужно готовиться, я могу попросить Тина. Сейчас же лето, и он почти все время свободен, да и ему полезно будет. Если нужно, Ян, могу ему передать, что ты ищешь репетитора, чтобы подготовиться до должного уровня и поступить. Но это если хочешь, я понимаю, ты мог и найти с кем готовиться, а моя помощь будет ни к чему».

12

В доме Баграмянов холл – напоминание об обсерватории: лепнина, как сбившиеся воздушные шары, подпирает потолок, создавая иллюзию выпуклости и впуклости, как говорил художник Евгений Журавлев, друг Самвела Баграмяна; лестница с двух сторон, сводящаяся аркой над прихожей в ковровую дорожку между рукодельными дверями второго этажа; серебристая ладонь света, положенная на плитку холла из комнаты с ласточкой; сбежавшие (от разбитого горшка) из оранжереи ливинстона с верным другом хамеропсом, под которым пряталась такса Иван Федорович Крузенштерн. Роза могла ступить на плитку в кухне, и ее шаг отдался бы в широтах лепнины, а разговор в прихожей мог услышать читатель библиотеки на втором этаже. Однако такой штиль бывал недоразумением или оплошностью, потому что обычно дом полнился людьми.

Жорж-Гоша – напомним, что этот дальний родственник из Брэста в те годы был де-юре собственником дома, – не отягощал себя обязанностью закрывать дверь на ключ и следить, кто пришел. По старинной поволжской традиции, на кухне можно было встретить сердобольную Эмму Баграмян, охаживающую уличного бедняка хлебом из автоматической печки, а вечерами в гостевой спальне по руссландской традиции собирались гитаристы – в прежние годы, о которых, увы, сведений в памяти, семейных архивах и ведомствах остается меньше (время, пока жив образ, – это печальный взгляд на песок из разбитых часов), бывали скрипачи, трубачи и барабанщики, эти низкорослые родственники из Длинных Путей, что под Клоцком, Беларусь. Временами с чердака выгоняли членов Общества таинственных читателей – сумасбродной группки студентов-филологов, почитающих Александра Толкина, Константина Эббата и Юджина Боратински. О наличии некоторых комнат могли забыть на летние или зимние месяцы и обнаружить таковую во время генеральной уборки, этого праздника запаха публичного бассейна и пузырей. Комната могла преобразиться – стать спальней для младенца, пока его родители гостят в Клуце, складом спортивного оборудования, хранилищем банок, склянок, закатанных во времена юности праотцев. В лето бессонницы и упоительного общения комнату переделали в кабинет. У стен еще стояла ремонтная лестница, с вершины которой клеили желтые обои, а близ двери стояли краска, штукатурка.

Роза направлялась к этой комнате проверить через щелку, как проходило занятие Тина с Яном. Она обошла сбежавшие растения и лепетала, не замечая разницы между про себя и вслух: «Oh, memory of the heart! You’re stronger than the mind of dreams and bye». Положив руку на лакированные перила, Роза приметила белую ранку на дереве – так палец кровит от содранной кожи (когда она волнуется, ее покров становится полигоном ногтей), но ее вовремя позвала Дарина, подруга некоего родственника с очками в роговой оправе и в джинсовых брюках.

«Я тебя искала, – сказала она, спускаясь навстречу Розе. – Где у вас кладовка?»

«Вниз и через кухню направо», – ответила Роза.

«Не могу никак найти свой старый рюкзак. Как-то зимой забыла его у вас, и не найду, хотя он очень удобный».

«Наверняка кто-то отнес во время уборки. Такое часто бывает, я сама то и дело не могу найти то одну вещь, то другую».

«Понимаешь, история в том, что за это время я новый купила и давно его ношу. Он удобный, в него и блокнот, и чего только не складываю. Внутри карманы для ручек, зарядок».

«Ты всегда ездишь куда-то, ходишь, тебе рюкзак постоянно нужен», – Роза хотела обойти Дарину, но та не замечала ее движений.

«В том и дело, Роза, что о старом рюкзаке забыла, вчера обсуждали со Стивой, как бы у него снова собраться…»

Роза не помнила, что бы Дарина приезжала в Дубино.

«…и вспомнили про него».

«Говорю, поищи в кладовке».

«Да. Я тебя и без того задержала».

Дарина будто слетела с лестницы и ушла на кухню. Роза выждала несколько внимательных секунд, чтобы проверить, откроется ли дверь-купе кладовой. Ничего не услышав, Роза поднялась на второй этаж.

Комната, где Тин занимался с Яном, находилась на стыке двух стен, между барской библиотекой (где шла дискуссия – впрочем, неинтересная Розе, – о причинах экономического возрождения степного города Нидерланды́ после освобождения от персидского наместничества) и спальней с одеялом беленой верблюжьей шерсти. Роза шла к щели света под картинами Журавлева – крепость Сироберд в Древней Армении, замок Лейбештурм на балтийском берегу.

Роза приложилась к авентинской замочной скважине и разглядела включенную настольную лампу (Тин, догадалась она, закончил чтение под утро), несколько тетрадей, листы которых болтались на краю стола, разбросанные ручки и линейки, и над этим канцелярским калейдоскопом корпел Тин – покровительственные жесты и эфирная улыбка – и Ян – пренебрежительный взгляд и рука под заспанным лицом.

13

Роза подслушала, о чем говорил Тин.

«Близилось время, когда голландские королевства готовились отречься от покровительства пиренейской короны. Их портовые города, такие как Брюгге или Вилльдорф (на московских картах их именовали Мостов и Горгород), пригласили за свои крепостные стены искуснейших мастеров со всех уголков Европы. Некоторые бежали из Франции и Пиренеи от религиозных гонений, некоторые покидали Саксонию и Полесье, где из-за недостойного правления забросили шахты и хозяйства по лесным заготовкам; стокгольмская и новгородская знать отправляла в Брюгге своих послов, чтобы они приглядывали за отпрысками княжеских семей, пока те обучались ремеслам. Брюгге и Вилльдорф славились своими мастерами – никто не знал такого умения в орошении почв, как и никто не достигал художественной высоты мастерской Еремея Лесничего. Но свое подлинное благосостояние эти города стяжали на строительстве торговых судов для разросшейся финансовой империи итальянских купцов, которые снабжали континент тканями для всех сословий и которым требовался новый флот: старый по недоразумению сожгли в Босфоре.

В предместьях Брюгге, как пишет здесь сербский посол (он прибыл в Объединенные Провинции с вестью о падении маленького славянского государства под османскими знаменами), слышалась речь английская, нижненемецкая, итальянская, датская, польская и русская, и даже – арабская и турецкая. Этот сербский посол, пока ожидал встречи с высокородными князьями, наткнулся на изготовителя плитки, который так проникся трагедией небольшого народа, живущего по направлению к Иерусалиму, что взялся быть его поручителем. Незаметно для посла плиточник возбудил дипломатический интерес и у других брюггских промышленников, а вслед за ними – и правителей. Вскоре Объединенные Провинции осмелились брать на себя не только беженцев и мигрантов с торговыми делами, но и дипломатические обязательства.

Однако известно, что перед тем, как начинать дело, нужно разобраться со всеми фактами, которые у тебя есть. Вовремя появляется Абрахам Ортелий, опытнейший географ и картограф. Он дружен с купцами, ростовщиками, банкирами, кем-то из королевской свиты и ближе к концу жизни, после длительного общения, заключает, что разлад что в торговле, что в политических обещаниях исходит из разных представлений о пространстве и расстоянии. Он берется за опаснейшую и отважнейшую задачу еще античных лет – описать весь обитаемый мир в каталоге. Он торопится в портах и верфях Брюгге, Вилльдорфа и Хаанса обежать всех моряков, чтобы расспросить, правда ли за островом Туле – обрыв в мировую бездну или что восточный итальянский берег судно проходит за двадцать или тридцать дней. Он печатает первый каталог карт с иллюстрациями и рассказами и называет его “Зрелище круга земного”. Первый тираж расходится по рукам друзей плиточника – послов и торговцев, прихвативших их по пути в другие государства.

Ортелию писали из генуэзско-таврических складов, карпатских поместий, тевтонских монастырей, Карлова университета и шотландских пастбищ, чтобы уточнить вышину холма или изгиб реки. Его каталог по прибытии купцов раздувался, словно на рубашку надели с десяток. Ему не хватало мастерской, чтобы хранить все записи и сведения, и тем более не хватало времени, чтобы их переписывать. Он работал один, иногда обращался за советом к другу-картографу из Вилльдорфа и вскользь замечал в письме племяннику, что чувствует истощение духовных сил, что последняя его отрада – это запись знаний обо всей ойкумене. Он скончался от одиночества, в период известности двадцать пятого переиздания “Зрелища”, о котором через сорок лет все позабыли. Карты больше не нужно было писать от руки – появился печатный станок».

14

На том Тин закончил урок, дал Яну подготовительные задания к следующему занятию, дождался оплаты цифровым переводом и попросил ученика помочь собрать карты и прочее. Роза отпрянула от щели и приложилась к стене. С высоты второго этажа ей была заметна парадная дверь – кто-то открыл ее с коротким радостным возгласом, быстро сменившимся руганью с няниной интонацией.

«Иван Федорович, ну что ты не видишь, что под горшком сидишь? Я его из Флорианополиса везла, таких усилий стоил, а ты! – сердилась Эмма Баграмян, но Иван Федорович Крузенштерн не понимал человеческой речи, он весело чавкал и пробивался облизать ухо. – Что за пес! – Затем она обратилась к другому. – I’ve friends in Stockholm, they will help your Carlusha get a job at an art school there. The boy has good potential».

Розе вспомнилось, как дрожал лист под дождем, когда она покидала Дубино… Ее родители давно знакомы с Яном и ничего против его частных занятий не возразили, но отчего-то Роза хотела избежать встречи Яна и мамы. Дверь комнаты резко открылась (желтый строительный свет распластался по полу), и вышел Ян.

«Как прошло?» – спросила Роза.

«Я знаю, что ничего не знаю, как говорил Сократ». Ян был озадачен. Такое лицо бывает лишь у мальчишек-подростков, которые впервые за пятнадцать-шестнадцать лет поняли, сколь незначительны их познания.

«В таком случае это хорошее начало. Как часто будете заниматься?»

«Чем чаще мы будем, тем чаще ты будешь вот так стоять у двери?»

«Потише. – Роза заглянула в комнату, из которой надвигался Тин. – Нет, мне хочется понимать, как долго мне надо искать себе занятия в городе».

«Язвительно, – заметил Тин. – Я пойду его провожу, хорошо? Мы замечательно позанимались, я очень им доволен. Хотя, честно сказать, я же не преподаватель. – Он улыбнулся Яну. – Больше исследователь, но получилось здорово».

«Ты мне потом расскажешь, хорошо? – перебила Роза. – Тебе же еще работать, Ян, да? Проводи его».

Тин с Яном спустились по лестнице и успели поздороваться с Эммой Баграмян. Роза зашла в комнату, где проходило занятие. Стол из дубового массива на газельих ножках (допотопный обитатель дома, привезенный давним дедом-бизнесменом), казалось, вот-вот сломится, но Роза знала, что он крепче многой мебели. Под ним она заметила клочок бумаги с небрежной (видимо, догадалась она, торопился) запиской:

Утром задумался, а если бы реки были такие большие, что по ним суда могли проплывать? Можно было бы проснуться и на речном трамвае поплыть к Стиве, например. Такое только на Волге бывает, но зачем отказывать в мечте?

Да, я пишу в полночь, потому что доплыл до границ ойкумены

По реке, что вьется в полях и под ивами. Друг,

Здесь темнеет не так, как в России: все медленно,

И закат розовеет, как лица детей на морозе, без шапки.

Лесостепь, как сказал бы географ про это. Как скажу тебе я?

Все в преддверии осени. Зачернели репьи, и рябина оранжевой стала.

Виноград пообвис по стенам, по ночам

Вновь надеть что-то теплое, рыбное.

Я на этом закончу, мой друг: продолжается party.

Провожается лето на полки.

– Подпиши за меня, – попрошу у кого-то. —

Передай вместе с текстом привет.

Роза свернула, смяла записку и положила в карман. Когда она через полчаса зашла в ванную комнату, чтобы помыть руки к обеду, она увидела, что у нее до сих пор рдеют щеки.

15

Клима Гедеминова училась в одной с Розой гимназии до тех пор, пока ее родители не приобрели археологическую развилину усадьбы на берегу Рыбинск-лейк, где себе сделали летне-зимний дом, а гостям – резиденцию и выставочный зал со сценой в тисовом амфитеатре. Однако Клима на несколько жарких недель наведывалась в Клуце к бабушкам и встречалась с Розой.

Они вдвоем обосновались на кухне. Кто заходил туда, выбегал с невротическим лицом и предупреждал всех, кто вокруг, чтобы не заходил. Роза с Климой занимались готовкой – матовая ромбовая плитка и стол-платформа напоминали своды пещер, изрисованные неумелыми художниками-первопроходцами. У раковины громоздились кастрюли и пластиковые миски, измазанные сахарной пудрой, порошком какао и взбитым яйцом. На другой столешнице – перед электронной печкой, американским тостером, электрическим чайником и миксером для смузи – около противня раскидали колотые плитки шоколада. Клима доставала пергамент из нижнего шкафчика и хохотала.

Она обладала особым типом красоты: ценителя глянцевых обложек она скорее оттолкнет (слабовыраженная лейкодерма и воздушно-ломаные волосы), но человека художественного взгляда – поразит.

«Чудом, я чудом до тебя доехала, – продолжила Клима, отрезав пергамент по размеру противня. – Сначала автобусом до Рыбинска, потом из него на поезде в Ярославилль. Там ждала скоростного экспресса до Москоу-сити, и уже из нее в Тулин и сюда в Клуц».

«А самолета не было?»

«Уже как десять лет нет, так папа говорит. А если и был, то билет слишком дорогой вышел бы».

Роза измельчила шоколадную плитку, высыпала крошку в миску и объемной ложкой зачерпнула тестовую массу.

«Меньше делай, чуть меньше. – Клима отняла ложку и облизнула ее. – Вот так, немного совсем. Печенье аккуратным должно выйти, а то так корж получится или батон», – и показала пример.

«Надо нам с тобой пока ты в Клуце ночью погулять», – предложила Роза, когда они отправили печенье в духовку.

«Погоди, ты серьезно? – Клима растерялась и рукой (пальцы в муке) заправила волосы. – Это правда Роза говорит? Ты же и днем гуляешь редко, и то с разрешения».

«Мне шестнадцать, сколько можно спрашивать разрешения? В конце концов, пусть меня отругают за мое решение, но оно будем моим».

«Кто тебя такому научил? – Клима сдерживала дружеский смех. – Из твоих подруг только я смелая и авантюрная, но я не учила тебя».

«Есть здесь один человек», – Роза провела пальцами по шее и засмотрелась в потолок.

«И я сомневаюсь, что это твой Севастьян. Он, конечно, душка, но слишком правильный. Я знакома с этим человеком?»

«Я сама с ним познакомилась пару недель назад».

«Тогда жду встречи! – Клима проверила печенье. – Как я вовремя приехала! Такое намечается!»

«Что же именно намечается? – сказал Тин (он вошел как через стену), и Роза с Климой поспешили спрятать руки за спиной.

«Большой проект. – Клима вмиг сделалась уверенной. – Папа недавно ездил в Пошехонье, чтобы с местной администрацией создать новый еврорегион и сделать более комфортным инвестиционный климат для предпринимателей из Ярославилля. Там высокие леса, реки, которые, как трещины, лежат в них, заболоченные участки. Папе там рассказали, что для этого места есть особое слово – ланьполе. Лань – это на северном диалекте вроде нашей клубники или земляники, буквально то и значит – ягодная поляна, но для северных жителей у слова другое значение. Он говорил, что так сложилось, что в местах, которые южнее Москвы, всегда были трудности – то погром, то голод. А на севере – тишина, промыслы, рыбалка, ягоды. И когда кто-то из Кинешмы или Пошехонья ходил на югá торговать и затем возвращался в родные места, то плакал от боли и счастья. Блестит река, по ней плывет купеческая лодка или круизный корабль, они причаливают у нового пирса, из двух- и трехэтажных домов выходят высокие, упитанные люди. И тогда придумали это слово, ланьполе, чтобы сказать – это место мое, я в нем живу, на него умиляюсь и о нем забочусь, и другого мне надо».

«Хорошо сказала!» – Роза подумала, что после своих слов Тину недоставало погладить толстый живот под рубашкой и жилеткой, растянутой его объемом (если бы он имел толстый живот и рубашку с жилетом). Она заметила, что сегодня он не мыл волосы, и они слиплись в червеобразные локоны.

«Мы с Яном закончили. – Тин посмотрел на Розу без заботы или ожидания похвалы, а как на коллегу с соседней кафедры, которому он сообщает о новой публикации в журнале The life of feathered. – Имеете что-нибудь перекусить? Я услышал вкусный запах!»

Он наклонился к духовке и Клима шепнула Розе: «Если человек говорит слышу запах вместо чувствую, я с ним прощаюсь и избегаю встреч».

«Пахнет действительно хорошо». – Ян вошел в кухню (руки в карманы, сонная поступь, приветственный кивок таксиста) вместе с Иваном Федоровичем. Клима опустилась к Крузенштерну чесать его живот.

«Я могу тебе с собой отложить», – предложила Роза.

«Лучше их взять горячими». – Ян наклонился, поднял с пола Ивана Федоровича, зарылся носом в его шею и проговорил какойхорошийпесчтозасобака.

Клима переглянулась в Розой (так обветшалый парус подпирает ветер, и лодка падает, как в игре на доверие, в прозрачную волну) и отошла с разговором к Тину.

– Ты насколько сюда приехал?

– До конца лета, но, вероятно, придется съездить на практику. Хотя мой преподаватель помог с отчетами, нужно присутствовать на месте.

– И куда же поедешь?

– Не могу сказать, но начало августа обещает быть суетным.

– Тебе повезло, что ты почти все лето проведешь дома.

– Я поправлю: Клуц не мой родной город, я из Тулина.

– Это не важно. Меня под Рыбинском тоска тосканская берет. Вас, моих друзей, нет, а новыми я обзаводиться не хочу там…

Окно над столешницей скрывается занавеской с тем же усердием, что и глаза восточной княжны – тканью. Однако ветерок, этот климатический конек-горбунок, вздымает ее, и Роза замечает сад. Время полудня угадывается по кремовым и малахитовым пятнам света, которые ссыплены на гравиевые дорожки в игре ветвей дубов и буков. Под их стволами (запах сырой коры, блеск мокрого камня, слетевшая с него капустница, теплая резины сапог Умара, садовника) неприметный мраморный мыльный пузырь – купол беседки. Роза подошла к окну и разглядела там старушку: аквамариновое платье, рукодельная шляпка с красной лентой, сигарета.

«Кто это?» – спросил Ян, подойдя сзади Розы.

«В первый раз ее вижу».

«Одеваться так могли либо в далеком прошлом, либо в отдаленном будущем. Мода на аристократизм – цикличное веяние, а сегодня мы находимся примерно в той же точке умиления народом, что и современники Александра Толкина».

«Возможно, дядя Жорж назначил ей встречу там».

«Разве то место предназначено для переговоров?»

«Если бы, Ян», – Роза повернулась к нему лицом.

Он провел по ее ногтю подушечкой указательного пальца, наклонил к ней лоб и тихо, пока Клима и Тин смеялись и раскладывали печенье на тарелку, сказал:

«Я не хочу совершать ошибку. – Повернувшись на носках, он радостно отчеканил: – First – tablecloth and glass! And bowl of golden wine!»

16

Пока в доме стоят предрассветные сумерки июля и издали ворожит ласточка, я покажу вам и другие комнаты и умилительные детали, рассеянные по полкам, углам и выдвижным шкафчикам этой баграмяновской шкатулки. В гостевой комнате первого этажа – массивная, синяя мебель на небоскребных ножках, апарт-отельные одеяла – мы будем ступать с великой осторожностью, ведь концерт зевков половиц может разбудить самых юных обитателей дома. Сами поднимаясь на носочки (вспомнив, как родители проверяли, спишь ли ты, поглаживанием головы, без шороха покидали тебя и оставляли спасительную щелку двери), мы в комоде под папками и гербариями найдем обувную коробку. Вмятины по бокам и картонные раны выдают, что она претерпела с десяток переездов и должна бы за столько лет давно стать макулатурой, но почему-то хозяин с усердием отстаивает право коробки просуществовать чуть дольше – еще час, еще день. Под измятым пергаментным листом загерметизированы с математической изящностью [архивная перепись детских рисунков – бараны с зеленой шерстью, мама-п апа-я-дом, – лоскутков, расколотых пластиковых игрушек, привозимых из командировок, камней из дополнения к научно-познавательному журналу].

Мы пробираемся к другой комнате. Матовые отражения окна выдают обложки именитых мужских журналов на стене, напоминающих графическую живопись Жоржа Барбье. У стола в холле по прихоти кого-то из нас задерживаемся, чтобы рассмотреть исхудавший, но тем притягательный букет из ветви сирени, лавандового стебля и острой травы. Непременно шепотом послышится утверждение, что нежная ночь, что мгновенное утро, что утомленный день, что страстные сумерки – все вынуждены оставить на задворках повествования. Но обнадежу тебя, мой спутник: terra incognita сегодня станет terra nota в будущем – наша робеющая Роза объедет многие поселения, а следом за ней и Ян. В конце концов и меня, и тебя интересуют созерцательные окраины и бессобытийные пригороды, и, будем честны, ради них и задумывалась эта повесть.

Мы же пойдем дальше, уважительно кивнем членам Общества таинственных читателей и ступим в комнату с ласточкой. Диван, ткань которого запоминает прикосновения пальцев, со стеклянным кофейным столом составляют буферное пространство между столовой и застекленной террасой со ступенью в сад. Однако мы застали то из многих утр, когда на диване взъерошен плед и покрывало, а на столике обложкой вверх развернут учебник по географии, разбросана карандашная стружка и пепел ластика. По всей видимости, мои спутники, ночью в доме Баграмянов гостил Ян. Вам пока не известно, но открою вам сюжетную перипетию первых июльских дней: Тин начал подготавливаться к практике, из-за чего дневное время не мог посвятить занятиям с Яном, потому они сошлись, что вечерняя учеба – это win-win solution. Они выносили в комнату, уже прозванную Учебной, телескоп и считали расстояния по звездам, однако вскоре, по рассказам, сбивались на обсуждения завязавшихся яблок на соседнем дереве или торопливого вечернего экспресса. За такими беседами Ян и Тин забывали, что муниципальный транспорт более не ходит, и нашего героя оставляли ночевать. В его защиту скажу, что он не нарушал своего обещания – не совершать ошибку – и ответственно спал всю ночь. Вот и он, посмотрите, с округлым стаканом воды, в бирюзовых пижамных штанах! Доброе утро, Вергилий!

Несколько новых недель меня не было в Клуце, и о том, что происходило между Яном и Розой, узнал лишь по возвращении от Климы Гедеминовой. Она разыскала несколько фотографий, описать которые мне представилась честь.

Ph #1. Качество фотобумаги выдает голландское производство. На столе, покрытом наискосок глаженой скатертью с тесьмой, друг за другом, на манер эпизодов, расположены: антикварные настольные часы в окружении крошечных брюссельских роз, маковые зерна на медной тарелке, разбросанные под колосьями пшеницы в богемской вазе, стопка атласов, увенчанная связкой ключей и поврежденной курительной трубкой, сахарная груша и наливное яблоко. Над этой пестротой предметов суетится рука с циннией, сорванной минутой ранее, – натюрморт не готов, и фотограф торопится сделать кадр. Горизонт фотографии смещен вправо, использована вспышка, делающая задний фон темным. Край фотографии замят, не исключено, что ее спешили показать кому-то и бежали в дальнюю комнату.

Ph #2. Кипарисовая аллея – клуцкая редкость, которая из-за качества местных почв не всегда приживается в городе. Вытянутые, словно пластилиновые, и острые вершины растений под полуденным ветром клонятся в сторону. Размытое голубое пятно – вероятно, это спешащая горлица. Облака малы и невзрачны, но обещают ливень. В нижней половине фотографии, у самой границы, взъерошенные волосы и развеселые глаза, под которыми измазано сажей. В двух местах бумага вспухла от капель – сложно сказать, были ли это слезы или капли дождя.

Ph #3. Полустанок в искусственной низине, обрамленный склоненными под тяжестью листвы ясенями. Бетонная платформа размечена размытыми цветами федеральной пассажирской компании. Крошки и камушки пришедшего в негодность строительного материала. У бывшей кассы, а ныне информационного табло спиной стоит девушка. Она замирает в ходьбе и придерживает на голове панамку. На ее другой руке браслет. От лица смотрящего протянута ладонь вверх – она стремится коснуться браслета, но условия фотографии статичны и не позволяют состояться желанию. Над железнодорожными путями пролетает птичья стая, согнанная с насестов приближающимся экспрессом. Скорее всего, герои фотографии на нем и вернутся в Клуц – солнце позади камеры вот-вот зайдет за горизонт.

Ph #4. Окна террасы баграмяновского дома, вниз по ним сползают стебли ипомеи. Через стекло фотограф подсматривает за собравшимися в вишневой роще: спеют плоды, тень ветвей составляет образный купол. В ней же стоит стол с приготовлениями. Чесночные батоны, соусницы с медом и оливковым маслом, тарелка крупных помидоров с солью и базиликом, нарезка колбас с перечной крошкой, менажница с сырами и орехами, графин домашнего лимонада. За столом сидит знакомое девичье лицо, недовольно спорит с тем, чьего лица не видно. Юношеское лицо стоит спиной и общается со старшим ровесником. Другие фигуры нам неизвестны. Все персонажи стоят в тени, и заметить их в окружении солнечного сада непросто. Присмотревшись внимательнее, можно увидеть скамью с оставленной книгой. Обложка выдает классическое издание повести Толкина «Евгений Онегин».

Ph #5. Сторона дома, выходящая в сад. Стены, кроны кажутся выше, чем есть; в кадр попадает трава, размытые ромашки и клевер. Из оконной рамы Учебной комнаты с влажной тряпкой в руке выглядывает юноша и машет фотографу. Рабочая одежда ему не по размеру и напоминает балахон. Он не заметил, что ветер выдул тюль и через мгновение запутает его. Кадр не вместил человека, в деловой позе стоящего на крыше, – видны его ноги по колени. Сзади прилагается подпись: «summertime sadness». В черную краску опустили дубовый лист и приложили его печатью у подписи.

Ph #6. Свитер со значком цапли. В руках, как младенец, разместилась такса. Пасть открыта, размышляющий взгляд подсказывает, что собака рада позировать. Фото сделано на цыпочках – автор хотел запечатлеть мимику человека, но она ускользнула и уместился лишь подбородок. Позади стоит много людей, около них сумки и чемоданы. Один замер обособленно в дверях.

Ph #7. Кадр сверху. Кухонный стол. Стеклянная банка с цветами. На голубой скатерти пятно гранатного сока и несколько бордовых зерен, перекатившихся с тарелки. Сам плод раскрыт грубо, на неравные доли. Девичьи пальцы с фиолетовыми отпечатками сока на подушечках. С завтрака, прикрытые марлей, в миске лежат мандарины, абрикосы и персики. На них квадратик света, сбивающий с толка: вечер ли, утро? Раскрытая рядом тетрадь с незаконченной игрой в прямоугольники, на ней – разряженные телефоны.

17

Яну в офисе строительной компании Самвела Баграмяна, ставшего его благотворителем, отвели с первого рабочего дня подсобное помещение. В нем стояли пыльные стеллажи оцифрованных документов, с уютом обжились голодные до бумаги и клея мыши, а окно с незапамятных дней замазано грязной желтой краской. Своими силами и при редкой помощи охранника Ян облагородил место трудового обитания офисным столом и тумбочкой, ловко вытребованными у соседнего отдела; переклеил обои и постелил ламинат цвета дорожного льда; отмыл окно. Охранник, толстокожий и лысый человек в форме будто со страниц народолюбивой повести Большого, не упускал случая, чтобы прокомментировать всякое действие Яна. Эта особенность озадачила нашего героя: в попытках высказаться о том, как он держит отвертку или дрель, какая погода или какой Самвел глупый менеджер, словом, высказаться обо всем мире, – было что-то медлительное и печальное. Поначалу, проникнувшись почти интеллигентским сочувствием и умилением перед охранником, Ян отвечал ему, но вскоре, когда он в одиночку перенес в свой кабинет тяжелые детали стола, перестал и вовсе стал раздражаться на пустые вопросы.

В офисе – сплетении отражений, дверей и лестниц – Ян не думал обзаводиться соратниками и включаться в тайную сетку корпоративного управления. Его деловое общение ограничивалось приветствием мамы, приходящей раньше него на свое секретарское место, Самвелом и россыпью рядовых менеджеров, у которых он брал поручения, обращения, договоры или образцы материалов. Он жил на внешнем контуре работы компании, где пересекались интересы и чаяния клуцких чиновников, столичных инвесторов и местных бизнесменов, университетского технического сообщества преподавателей и студентов и, конечно, ловких конкурентов. До начала репетиторских занятий Ян выполнял поручения в первой половине дня и, бывало, к полднику освобождался. Когда он взялся быть прилежным учеником и решать домашние задания от Тина, рабочий день пришлось начинать раньше или позднее, из-за чего он стал мишенью возмущений о пропущенных сроках на многих ярусах корпоративного управления и окружения. Он принял робкое усилие нанять в штат второго курьера, что Самвел воспринял это как слабость и несколько дней задерживал Яна в дверях.

Изменение графика, однако, сделало Яна более частым посетителем офиса. Он заметил, как около полудня менеджеры управления развитием идут туда-обратно с папками в руках и без пиджаков, чтобы составить эффект работы при ее отсутствии. После из пещеры бухгалтерии выбиралась Шошанна Коробочкина, обнимала кулер и незаметно собирала пластиковые стаканчики в карманы парусного платья. Когда в офис наведывались бизнес-партнеры, уборщица с особой нежностью протирала широколистный куст. Среди прочего появилась Елена Баграмян, известная нам по неловкой встрече в баре «Поль-Поль», в матовом сиреневом пиджаке и брюках, с серьгами в форме цаплевой головы. Она ходила стремительно, иногда вслед за ней хлопала дверь.

Ян ожидал встречи с ней. Полуночный разговор в парке с месяц назад обещал продолжение – своеобразную аудиторскую проверку, смог ли Ян, рискующий юнец, оспаривающий право литературы задавать тон жизни и поступкам, развеять туман семейных преданий над Розой. Он не сразу бросился в попытки выяснить суть слов Елены о поисках красоты и до поры забыл о негласном обещании Самвеловой сестре, ведь не всякая интеллектуальная забота увлекает так же, как велосипедная прогулка и отдых под ивой. Однако первый пожелтевший лист уже упал на ротонду, вилки и ножи то и дело промывали и раскладывали на полотенце просохнуть, шашки и перестукивание синего домино звучали чаще, что указывало на похолодание ночей и смену садовых развлечений домашними. Реплика, пронесшаяся, как платок по ветру, несколько выданных секретов, объяснения знающих людей составили Яну представление о словах Елены. Однако его знание покажется недостаточным, узким: на средневековых картах мир изображали состоящим из Европы, северной Африки и Ближнего Востока, хотя современный исследователь знает и о других континентах. Только догадками, предположениями и вопросами без ответа Ян мог расширить mappa mundi.

Делом юности Самвела было сокрытие своей любви к Дарине, но вместе с его усилиями пропорционально возрастал список имен, посвященных в тайну. Клуц относится к тем городам, где знакомства не менее важны, чем дороги или электричество, и в одном из магазинов для художников Эмма Ромашкина, готовясь ко вступительным экзаменам в институт, вспоминала с приятельницей Яной Лавровой о любовных сплетениях их общих знакомых. Яна удивилась, что Эмма знакома с Самвелом. Удивляться же было нечему: Эммин отец, проректор KPI по инфраструктурным вопросам, отправил ее как дизайнера со своим заместителем в баграмяновскую компанию: институт увеличил ежегодный прием студентов, и руководство задумало строительство нового общежития. В приемной Эмма встретилась с Самвелом. Он забыл о привычке бриться и лицом походил на испуганного филина. Их small talk – пример дружелюбия и непосредственности. Затем история Эммы и Самвела вызывала у Яновых рассказчиков сонливое спокойствие и негу, и в подобном состоянии событий прошлого не сыскать. Ян отметил, что с наступлением лета не видел Баграмянов-старших вместе, и ему высказали несколько предположений о причинах. Первое: Самвел завел глупую любовницу, что стало причиной его поздних возвращений в дом, но оппоненты этой идеи указывали на список строек, которые он ведет. Второе: он и Эмма обоюдно устали, они, по наблюдениям, и прежде не отличались чувственностью и упоением друг другом. Третье предположение появилось позже других, когда источник Яна вспоминал с ним юбилей Самвела и разбитую пиалу йогурта. Он утверждал, что гостья выронила сервиз из-за столкновения с Эммой, которая торопилась в оранжерею; в руках у нее были конверты – с письмами или другим, догадаться нельзя. Вскоре по дому обитатели и гости стали находить фотографии – юного и взрослого Самвела с рыжеволосой девушкой, его ровесницей. Многие не ожидали, что улыбка Самвела вновь появится в доме, впрочем, в столь печальных обстоятельствах измены.

Ян продолжал ожидать встречи с Еленой. Между делом они пересекались на лестницах и в отделах, но их самым выразительным приветствием был кивок или поднятые брови. Он мог ожидать встречи с Самвелом в то же время, что и она, сидящая за миниатюрным диваном и скрывающая лицо журналом с ароматным вкладышем. Их встреча могла состояться во входных стеклянных дверях, когда Ян нес до того много коробок, что не видел Елену, в спину которой он попал.

Словом, он дождался встречи. Елена пришла в кабинет к Яну, осмотрела помещение в поисках мышей и пауков, прежних обитателей бывшей каморки, и присела на край свободного стула.

«На диване, где ты обычно ночуешь, – сказала Елена, – по традиции спят гости. Ты не помнишь, но в ночь, когда мы отмечали юбилей Самвела, здесь спал кто-то из длиннопутейской родни. В прошлом году, и это я хорошо помню, на диване спали мои родители. Они родственники, но в этом доме гости».

«Вы клоните к тому, чтобы мне переехать в Учебную комнату?»

«Это было бы преждевременно. – Елена протянула руку по столу. – Я не наблюдала за тобой все те несколько недель, что ты особенно долго проводил с Розой. Меня это утомило бы и смотрелось бы крайне нелепо».

«Значит, я заработал кредит доверия?»

Елена промолчала. Она разгладила складку пиджака и продолжила.

«Не могу тебе сказать. Но Персефона (кажется, так ты ее называешь?) с тобой выглядит живой. Она неговорлива, и это не беда: время, когда она будет рассказчиком, наступит позже. Ее взгляд и одежда поменялись».

«Значок с цаплей».

«До начала лета она терпеть его не могла и надевала по указке. Подростковый бунт, но любовное переживание побуждает остепениться, Вергилий, и осмотреться по сторонам».

«Вы хотите сказать, что она осмотрелась?»

«И ждет решения. Не ожидай кинематографичного завершения лета. Вероятно, чувства азарта и адреналина ты не испытываешь, что, впрочем, к лучшему. Дуэли Онегина и Волжского я не могу прогнозировать. Севастьян обаятельный и медлительный, ты и без меня заметил».

«Нам стало не хватать скучных, неинтересных историй. И если мне, – Ян патетически хотел повысить голос и отложил попытку под скучающим взглядом Елены, – если выйдет сделать так, что в Клуце появится непримечательная история, то для меня будет честью стать ее героем».

«Ты говоришь слишком много, и твоя болтливость вернется тебе бумерангом в затылок. And he is push on live, and he is push on feel, как писал один поэт».

«Вы подготовились к встрече, я смотрю».

«Не думай, что у меня так много времени, чтобы учить английскую поэзию. В детстве нас с Самвелом родители натаскивали на учебу филологами, но, к счастью, не сложилось».

«У меня достаточно времени, чтобы все успеть. До конца лета еще месяц, а за свое поступление я не волнуюсь».

«Не забывай: Севастьян скоро приедет с практики».

Ночь Ян провел в томительном плутании. Он встретился с Валей Неаполитанским в барном квартале, взял свыше своей нормы и просил совета друга. После ливня в переулках и на парковках распласталась духота, и Ян брел к дому, испуганный, встревоженный возможностью любви, от которой сердца не находилось ни в груди, ни в животе. Оно было в лужах и отражениях, и оттого Ян не понимал, что перемены случаются с ним.

18

Клуц в первые дни августа выглядит покинутым. Не с каждой витрины убрали бумажные и пластиковые фигурки волшебных зверей. На площадях и в скверах подметают конфетти и складывают торговые палатки, где продавали узвар и карамельные яблоки. На перилах многих подъездов мотаются от ветра разноцветные флажки, гирлянды и фонарики, а на газонах у частных домов без спешки пакуют в пузырчатую пленку фигурки покровителей и святых и их спутников-животных. Туристам, опоздавшим на поезд и приехавшим в Клуц днем, город покажется пустой бутылкой сидра на асфальте под парковой скамейкой. Но не стоит пугаться – после Велночи, праздника почивших, которые, по поверью, после полуночи вместе с покровителями навещают живущих, горожане отсыпаются в хрустящих постелях и выйдут на уборку не ранее полдника.

В канун праздника на кухнях принято оставлять ведерки для записок от почивших, после чего ночь проводить в веселой гонке за сладостями: родители, старшие друзья, гости и соседи прячут шоколадные яйца, мармеладные ягоды друг у друга, а дети с хохотом их разыскивают – Велесом, своего рода королем праздника, именуют того, кто нашел больше всего конфет. Затем до рассветных сумерек семьями собираются в парках, где на столах в зоне барбекю расставляют пирог с брокколи и красной сливочной рыбой на песочном тесте и виноградный сок. Считается доброй вестью, если во время трапезы на стол сядет дрозд и прихватит с собой дольку колбасы или помидора.

Роза, Клима Гедеминова, Стива Стефанов, Федя Гаршин вместе с родителями и неизвестными нам гостями и обитателями дома отмечали Велночь в Синебородовском парке. Самвел бронировал белую беседку у пруда заранее, и шумная, разновозрастная толпа пришла на место позже других празднующих. В парковых чащах мелькали белые и желтые светлячки – дети с фонариками уже открыли поиски сладостей, а по аллеям проходились пожилые знакомые: бывшие коллеги, одноклассники или возлюбленные, поминая прошлое и прошлых людей, о которых нам, увы, ничего не известно. Небо нависало неизменным куполом темно-голубой эмали. Кто-то из многоюродных братьев Розы спросонья сказал, что звезды – это дырки в обувной коробке, через которые большие существа смотрят за жителями мира; свет звезд – это свет иных измерений, скованных трехмерной физикой. Этого мальчугана накрыли теплой рыбачьей курткой, и он засопел.

Роза стояла на пирсе вместе с Климой, когда к ним подошел Стива с рыбьим пирогом на бумажной тарелке и Федя. Крошки теста, белые кроссовки около тарелок, резинка для волос – все говорит о том, что юные герои свесили ноги в воду. Сиреневые вены, всплывшие под кожей стоп из-за нагрузок, вызвали смех, а затем кто-то (с расстояния сложно различить кто) вскочил и заворожил, что провел пальцем по чешуе или черепашьему панцирю. Их еще не окликнули из беседки, и, вероятно, разговор привел к тому, что и жить, и целоваться – это упоительно, что в лицах родителей наметились признаки старения, что порой не хватает всего объема сердца, чтобы сделать чуть больше, сказать чуть точнее, что желания авантюр смешаны с робостью, что романтики становятся реалистами и каких усилий стоит поступать по уму и душе и что все еще впереди. Изменения пространства сами подсказали мгновение для печали, и Стива с подвернутыми по колени брюками подскочил с пирса и сказал, что пора им выпить за старую дружбу. До дна, никак не меньше.

Роза сказала, что не спала последние день и ночь и лучше ей не ехать с семьей и друзьями праздновать в чужой дом. Стива вызвался проводить ее. Они шли дальними аллеями, куда не добрался праздник. Стива говорил, что через несколько дней будет собирать вещи и вернется в Москоу-сити: перед началом осеннего семестра ему нужно пообщаться с несколькими людьми по его карьерной траектории. Он отшутился на напоминание, что вместе с тетей Еленой ходил в бар, однако после этих слов разговор остановился. Позднее Роза сказала, что завидует ему: он лишь уезжает, чтобы потом вернуться, а ей приходится ожидать друзей одной. Подойдя к дому, они обнялись, и Стива передал Розе игрушечный спорткар – напоминание о лете, Дубино и детстве, не имеющем с настоящим днем ничего общего. Стива – человек, с которым она познакомилась до того, как научилась пользоваться телефоном, – ушел, и до январских морозов они не виделись: Роза опоздала к нему на поезд, и попрощаться удалось только по видеосвязи.

Роза проснулась в полдень от жары. Она пропотела, пижама неприятно липла к телу, а обычные будильники на раннее утро не помогли. В душевой комнате пятки приятно холодила крупная аквамариновая плитка, а огуречная зубная паста и шампунь из монгольского дуба помогли восстановить дыхание и успокоиться. Тишина дома соответствовала августовскому настроению неторопливости и наблюдательности. Эхо ее шагов болталось по комнатам, как шарик в пинболе. В комнате с ласточкой она собрала тарелки, стаканы и миски, оставленные вчера гостями, и отправилась на кухню. Завтрак вышел аскетичным, но вкупе с деталями стола – цветы, фрукты, корзинка, стопка книг – составлял приятный натюрморт. Роза сделала омлет на оливковом масле из перепелиных яиц с розмарином и ложкой меда, к нему мелко нарезала вердепомовых перьев лука и болгарского перца. На хлеб, звонко выпрыгнувший из тостера, намазала сливочного масла и земляничного варенья.

Затем пришел Ян. В тряпичном рюкзаке он принес, помимо карамельных яблок, в пергаменте книжицу – сборник стихотворений русских поэтов. Роза спросила у него, как прошел вступительный экзамен, и Ян сказал, что надеется на успех и что через пару недель он будет хвастаться перед ней студенческим билетом Института земли. Пока они проходили холл, кухню, завтракали, он интересовался у нее деталями праздника, и Роза с увлечением отвечала. На обеденный запах прибежал с сонным лаем Иван Федорович, которого Роза посадила на стул рядом с собой. Они пили крупнолистовой чай с макаронами, невинными заветренными десертами из сырой коробки. Роза спросила, думал ли Ян о других университетах, если не пройдет в Клуцкий, и он предположил, что будет писать вступительные в один-другой южный институт.

Роза видела, как неосторожно Ян капнул вареньем на скатерть и как он допил уже остывший чай, потому что засмотрелся на нее. Он не мог утолить очарование, и аляповатая попытка смотреть на нее на мгновение дольше умиляла Розу. Ян понял, что она поняла, и сказал, разведя плечами, что он обескуражен ей и перед ней его руки, его колени – ее. Роза пробовала пошутить, что в его словах много литературы и кино, но, помолчав, будто согласилась, что она только что отобрала у искусственного словá нежности и признаний и вернула их жизни. Другого языка, заключила она, и быть не может.

Они завершили послеполуденный завтрак, выпустили Ивана Федоровича в сад (запах скошенной травы и горячего кирпича разбавил прохладу дома) и отправились в Учебную комнату. Ее переделали: обои скрыты за шкафами, на стенах висит несколько картин Журавлева, стол вынесен, а у окна на треноге стоит телескоп. Дом, сказала Роза, меняется быстрее, чем мы сами это замечаем. В гимназию, где она учится, скоро поступит ее двоюродный брат, и для него сделали такую комнату. Роза предложила Яну пройти в ее комнату, и он удивился – она сделала это впервые со дня их знакомства.

Ее комната с косым потолком упиралась в крону высокого дуба, и от этого по темному полу скользили блики. Сначала ей хотелось промолчать, сказала Роза, доставая из тумбочки под столом бумажный конверт, но потом она подумала, что честность и ясность не могут быть лишними между ними. Он и так понимает, что́ в этом небольшом и эмоциональном письме, продолжала Роза, но ей по-особому смело и хочется быть с ним в этой смелости дольше. Ян спросил, позволит ли Персефона приблизиться к ней на шаг и на еще один, пока их носы не соприкоснулись.

«Это не будет ошибкой?» – спросил Ян.

«Это не может быть ошибкой», – ответила Роза.

Здесь мы ненадолго покинем наших героев, ведь то, что происходит между двумя возлюбленными впервые, должно оставаться великой тайной. Можно утверждать, что упасть в любовь для них будет согреванием руки над костром, всплеском озерной воды, ладонью, полной мокрой земли с пробившимися семенами, ветром в тополях, сбивающим пух и листву. В окно стучали неспелые желуди и ветки, а блики на полу смещались к стене и розовели. Последнее, что мы видим, – это дрожащие рдяные груди, согнутые в локтях руки, взбитые, как сливки, подушки, простыни и одежды.

«Он был прав, – сказал Ян, – мы живем в лучшем из возможных миров».

«Кто?» – тихо, из сна спросила Роза, но Ян уже задремал. Роза поправила подушку, осмотрела комнату и закрыла глаза.

* * *

«Больше мне нечего тебе рассказывать. Факты раскрыты, а несложные и милые сердцу сюжеты почти столетней давности записаны. Резон рассказать тебе о моей молодости, дорогой исследователь, во многом обусловлен старческой говорливостью. С возрастом зрение теряет зоркость, язык – ощущение вкусов, а слух – чуткость к шуму, и речь остается последним инструментом жизни. Но в перерывах наших бесед, пока ты проводил, я уверена, дивные вечера с Марией, мне подумалось, что в моих словах была не одна инерция увядающего тела. История о началах, о генезисе генезиса – вот что нас обоих в конечном счете интересовало. Может быть, ты ожидал от меня рассказов о моей общественной жизни, в свое время привлекавшей журналистов и расследователей. Прости меня за неоправданные надежды и позволь сказать последнее. Пару дней назад мне снился сон (ты пока не представляешь, какая это радость для пожилого человека). Там были знакомые мне места, о которых мы так долго и с таким упоением говорили. Трамваи, парки, пруды, фотографии, настольный теннис, поворот улицы – это множество деталей я не могла узнать, будто смотрела на нечто иное, на Клуц другого мира. Может, в нем нет таких чудаковатых фамилий, как Цинделиани, а индус никогда не занимал мэрской должности. После сна мне захотелось поверить, что и в других мирах, более жестоких и несправедливых, случайность свела бы меня с теми людьми, что мне дороги. Вероятно, это уже назовешь не случайностью, – Роза улыбнулась, – но закономерностью».

С возвышения исследователю и Розе виднелся Сириус – белые фары на дорогах и петарды во дворах, утихающий рынок, тренировка гоночных болидов, прибрежные соревнования студентов на парусных досках. На скамейке под платанами дендропарка холодало. Посетители поднимали вверх головы, вглядывались в вершины ветвей, где угасал старый день.

Исследователь поднялся, застегнул жакет и помог Розе встать со скамьи. Он вел ее под руку, подолгу задерживаясь на гранитных ступенях. Роза засматривалась в тени секвой и порой не слышала слова исследователя или не придавала им внимания, что дендропарк скоро закроется.

Месту, которое они покидают, осталось быть прибежищем не так долго – соччинская администрация посчитала, что земли парка растительных культур будут более практичными и прибыльными во владении строительной компании, которая намеревается возвести стеклобетонный небоскреб. Директора парка, его верного и последнего опекуна, Татьяну Клаусовну Линдеман, уволили за ненадобностью – дендрарием давно руководил совет попечителей. В местном издании Татьяна Клаусовна выпустила колонку «Такой живой и настоящий» об истории парка. На излете царского правления – времени атлантического масштаба, связей с которым нет с двести лет, – императором в Браварию был назначен губернатор Христофор Францевич Иванов. В летние дни Ростов ему был неприятен, и он стремился на прибрежном экспрессе добраться до укромного Адлера. В этом городе он выкупил поместье Милое и в подарок жене задумал развести в нем лучший земной сад. С тем он обратился к недавнему приятелю, Кириллу Борисовичу Дайбороде, лысому молодому человеку с геологического факультета, чтобы тот создал дендрарий. Около двух лет, которые Кирилл Борисович подготавливал чертежи парка, он болел в Жене-и-Вьеве и не мог предложить Иванову план лучшего земного сада. Недовольный заказчик обязал Дайбороду работать с ним и приехать на побережье. Здесь труд падкого на кашель и температуру геолога вызвал исключительное одобрение яйцелицего Христофора Францевича: на одну его правку Кирилл Борисович предлагал два более совершенных проекта, а на предложение высадить сосны – заказать из Северо-американских Штатов дюжину саженцев секвой. Жена губернатора не соглашалась с мужем, что на работу геолога благотворно влияет черноморский климат, и узнала причину: в Адлере, где Кирилл Борисович снимал квартиру, он встретился с учительницей, бежавшей от деспотичного мужа-учителя из Ялты. Он встречал ее в арендованном автомобиле у гостиницы, она выходила к нему из эвкалиптовых зарослей, и они ехали при сумерках в молочное кафе. Они казались сродни двум уголькам, сгоревшим когда-то от любви и вновь разгорающимся. В одну из встреч он подарил ей гербарий с латиноамериканскими листьями, а она – подписанный сборник рассказов ее близкого друга, Энтони Чекоффа. Год Кирилл Борисович не покидал лучшего земного сада (разве что ради своей новой радости) – он руководил строительством водопровода и садоводством. Христофор Францевич пригласил его как почетного гостя на ужин в честь завершения работ, на котором Дайборода со шляпой у груди объявил, что намерен жениться и поселиться у дендропарка. Ивановы предоставили ему субсидию на празднество, но за несколько дней до венчания Кирилл Борисович лег в лихорадке и скончался. Доктор, бывший с ним, констатировал, что причина смерти – сердечная избыточность, хотя, конечно, он оговорился. На этом Татьяна Клаусовна закончила свою колонку. Ее удалили с сайта через минуту-другую после публикации, но исследователь успел ее прочесть.

Он с Розой стояли в основании лестницы у каменной стены, сдерживающей земляную насыпь. Мимо проходили последние гости дендропарка. На серпантиновой улице светил один фонарь, и тишина света совпадала с тишиной города. Роза попросила присесть для отдыха: она закурила сигарету и попыталась вглядеться в небо, но свечной апарт-отель закрывал звезды.

«Неба все меньше и меньше, – сказала она себе. – От города не сбежишь».

Исследователь завел машину и прихватил из бардачка записную книжку на резинке: прежнюю он исписал.

«Оставь это, – заметила Роза, когда он присел рядом. – Больше рассказывать нечего».

«Мне бы хотелось узнать, что было дальше. Про поступление, учебу, про Севастьяна – все осталось в стороне».

«Милый исследователь, ты, считай, видел меня голой, – Роза в повороте улыбнулась, – в первые дни моей любви. Разве остальное имеет значение?»

«Для полноты…»

«…все это пустое. Севастьян вернулся с практики, и я ему обо всем рассказала. – Роза говорила речитативом, сбиваясь на хрип. – Он был добрым и сдерживался, но по ночам плакал. Однако он позвал Яна на новое занятие, они поговорили, как я понимаю, и на том разошлись. Севастьян собрал вещи и больше не появлялся у нас, хотя куда бы я ни приезжала потом, я всегда встречала его следы. Мы с Яном с отрадой проводили последние дни августа и мечтали о зиме, но пришла новость, что он не поступил в Институт земли, и в спешке он подал документы в южный университет недалеко отсюда. В тот день все уезжали на учебу, но успела я только к Яну. То, что было дальше – терпение, гонки, расследования, – меня не интересует много лет, уж прости пожилой женщине ее слабость».

Мимо исследователя и Розы пролетело несколько бражников. Из-под забора выбрался кот для охоты на сонного выползня – птичку, похожую на зимородка.

«Пойдем. – Роза сжала ладонь исследователя. – Нам давно пора домой. И надо бы заглянуть к моей знакомой, у ее дочери сегодня свадьба».

Следующим утром исследователь проснулся от лестничного шума: кто-то из гостей собирался в отъезд, и делал это без уважения к чужому сну. В его продолговатой спальне с одноместной кроватью стояла светотень старинных картин.

Он вышел из комнаты часом позднее, когда ночевавшие гости умылись, а некоторые даже вернулись с пляжа. В гостиной кок Коля, Маша составили меню завтрака – заветренные остатки застолья. Окна гостиной были дверями на внутренний двор, и, пока утро прохладно и сыро, туда-сюда бродил Аким Соролья, дискутировавший с Оливером Неаполитанским о художниках и философах. За дальним от исследователя краем стола сидел Ян и, опираясь на трость, выслушивал секреты от младшего из сыновей Лавровых. Завтрак был таким: между нарезкой дынь, арбузов, ананасов и персиков мелькали пиалы с конопляным и оливковым маслом, брусничным и клубничным джемом, икрой и сметаной; соседство им составили нарезки из говядины гриль, бараньих ребер с луком, болгарским перцем и картофелем, две тарелки блинов; встречалось мороженое с шоколадной и арахисовой крошкой, твердое брауни и марципан; в стаканы и бокалы наливали сладкую воду, морковно-яблочный сок и сидр, а в рюмки – настойки и коньяк.

Полуденное время исследователь провел за чтением вчерашних записей на шезлонге в тени. Раз его хотел отвлечь Илья Янович – тот с Акимом и Оливером намерились на рынок закупиться к вечернему перекусу, а он, Илья Янович, уже наслышан о гурманстве исследователя. Он отказался. Исследователь то и дело посматривал в сторону – на газоне Маша и Тильда играли с детьми Лавровых в петанк.

В полдник исследователь искал на кухне лимоны и мед для чая, чтобы вынести его со льдом Маше, дремавшей в гамаке. К нему подошла Роза и попросила пройти с ней. Он помог подняться ей на второй этаж, и она повела его в свою спальню. Исследователь стоял в дверях, наблюдая, как Роза заглядывает то в один, то в другой шкаф и бережно ищет что-то, приговаривая про себя спутанные слова. Под стопкой блокнотов она отыскала желаемое – свернутую вчетверо бумагу – и передала исследователю.

«Когда Ян уехал, ему показалось забавным прислать мне письмо по типу того, что я передала ему дома. Конечно, мы общались по телефону, но первое – это письмо, – сказала Роза и передала бумагу. – Можешь прочитать его».

После полуночной прогулки с Машей исследователь взялся за чтение записей и вспомнил о письме. Летучим почерком юный Ян писал:

«Я не в Ростове-на-Рейне, а в Доброветрове, близь него. В ожидании учебы я посещаю местные минеральные термы, пью артезианские воды, дышу воздухом предгорий, а вечерами прогуливаюсь по виноградным аллеям городского парка при веянии турецкого ветра и, что лучше всего, наслаждаюсь одним из творений человека. Передо мной в отдалении нескольких десятков километров Соччи и его пригороды, которому, уверен, предстоит стать моей колыбелью. Там – горный экспресс, следующий в недра Эльбруса, который по ночам, кажется, виден и из моего кампуса и отдает огнями горнолыжных трасс и дач. В предместьях Соччи Жан Бунин писал о южном отдыхе под звездами и купании в бухтах, Андрей Евреинов во время путешествия из Франции в Страну Советов удивлялся красоте и достоинству курортов и санаториев, Павел Нерудов, латиноамериканский посол и поэт, удивлялся местному солнцу, а американец Джозеф Бродски, как предстоит и мне, бродил по улочкам под шестьдесят градусов после морского путешествия. Из окна общежития мне виден новый мост-акведук – продолжение скоростной трассы, – который проходит мимо памятника Прометею и джигитской Смотровой башни. Чем далее на юг, тем гуще ночь; прав был Александр Толкин, что «На холмах Грузии лежит ночная мгла» (P. S. Перевод на русский, вольный и с потерей ритма, мой).

Ночью, однако, уже холодает и небо покрывается удивительным сиянием. Млечный Путь здесь несравнимо ярче. Под вязолистной ежевикой можно найти много заброшенных гнезд изподкустовых выползней – южных птичек, готовящихся к зимовке. Со стороны Ростова мчится третий день комета. От всей великой красоты стыжусь, до чего я мелочно живу, Персефона. Природа – один из величайших художников и поэтов, и мне так радостно, что в моем сердце находится место для наблюдения чудес. Как жалко бывает, когда порой сидишь на просторном подоконнике, разглядываешь узоры пространства и не можешь подобрать верного слова. Для этого нужен твой талант, не меньше.

В этом отдыхе, красоте и чудесах я хочу поделиться переменой, которая делается во мне. Я перестал баловаться стихами. Валя Неополитанский, мой друг, говорит, что пубертатный этап жизни заканчивается, а с ним и характерные увлечения. Что же, правда, как обычно, на его стороне, потому что теперь я стал до смешного прилежен: необходимые учебники я заказал в библиотеке и по тем, что пришли, готовлю некоторые конспекты. Самочувствие мое здесь будто бы крепнет. Легкие – одна из причин, почему мы с родителями бросили балтийские берега – под влиянием тепла и доступных фруктов набираются сил, и на предучебном медицинском осмотре доктор сказал, что к концу пятого курса я буду здоровым, как местный житель. Бравария мне помогает. Но что же в Клуце, на севере? Об одном и думаю.

Сейчас я готовлю конспекты о древностях окраин Ростова, Доброветрова и Соччи, которые мы когда-нибудь почитаем вместе в вишневой роще. Для этой работы я ограничил себя от студенческих развлечений – от тенниса, бассейна, баскетбола и недорогих клубов. Всю критику, теоретические изыскания оставляю в стороне, но время от времени читаю. Иногда для подтверждения одного факта нужно пробежать целую книгу, часто скучную и пустую. Впрочем, тебе это не интересно. Может, и этот труд послужит мне добром, потому что всякая честная работа не теряется.

Здесь, на чужбине, я учусь новой душевной силе, чтобы не унывать в полном одиночестве. Приятелями в кампусе я обзавелся, но друзей дает время, дает случай. Таких, как у меня на севере, я не найду здесь, не смогу нажить. Впрочем, это и радостно. Просыпаясь каждое утро, я думаю, что на севере есть люди, которых я люблю и которые, робко предположу, любят меня, и под доброветровскими пальмами мне не надо тратить своего сердца на новых людей. Я ни за кого не страдаю.

Твою тетю Елену обнимаю от всей души. Мне кажется, она любит во мне все, даже мое безрассудство, хотя она и скрывает это. Стиве скажи, что я помню его и благодарен ему; он – одно из счастий моей жизни. Все вы, клуцкие, и в особенности ты, Персефона, часть моего сердца. Будь здорова, мое сокровище! Не забывай меня хотя бы вечерами в стране льдов, снегов и добрых людей. Я помню тебя разной, во время землетрясений и цветений. Моему новому приятелю с экономического факультета и соседу по комнате, Ване Валлеру, сказал: я ему завидую, потому что он впервые увидит мое отечество и тебя. С южным приветом!

Твой Ян.

P.P.S. Последний стих, который я смог написать перед вступлением в студенческую жизнь.

Однажды встав,

Растерянный в постели,

Где складка – нежность всех миров,

Объятая простуженной рукою,

Мне виделись чудесные края.

Фата-моргана, верно скажет физик.

Пришло мне время рассказать о многой

Работе, совершенной специалистом

В картинных складах галерей: там пылью

Делится знаток, любовницу скрывая ширмой.

Он призывает кавалькадой Персефону

И рушит лабиринты ада,

И остается виден потолок.

Там росписью застыла ласточка.

Полету следует закончиться, а путь

Есть избавление от круга».

Александр Пятков

Родился в 1993 году в городе Берёзовском Свердловской области. Учился в УрГПУ г. Екатеринбурга на историческом факультете. Стихотворения и рассказы опубликованы в журналах «Дружба народов», «Урал», «Нева», «Знамя». Участник проектов, проводимых АСПИР и Фондом СЭИП. Живет в городе Берёзовском.

Из недописанной книги рассказов «Махрá»

Трещина

Дед Марселя был капитаном дальнего плавания. Отец ходил на катере по Волге. Марсель не смог поступить в мореходку, и его забрали в армию.

На третий день службы он стал хромать. Рядового положили в изолятор, оттуда перевели в госпиталь. Хромота усиливалась. Врачи пугали, стращали, грозили, усовещивали, взывали к солдатской совести. Назначали таблетки, препараты, проводили процедуры… Хромота не проходила. Марселя гоняли по больничным отделениям, возили в районный госпиталь, в медсанчасть артиллерийской дивизии, к танкистам, ракетчикам…

Ничего не помогало.

Хирург госпиталя танкового полка, без которого не обходилась ни одна сложная операция в округе, просмотрев бумаги, заявил, что отрежет ногу к чертовой матери, если солдат не поправится.

Марсель продолжил хромать.

Госпитальная жизнь шла скучно и однообразно. Подъем, измерение температуры, прием таблеток, процедуры. После завтрака медсестра включала телевизор, больные выносили стулья в коридор. Марсель оставался в палате. Из окна виднелся заснеженный, затоптанный плац, в конце которого находилась помойка. В десять часов утра появлялись дневальные, неся мусорный бак. Они вываливали содержимое в контейнер и потом долго стояли рядом и курили, тревожно озираясь по сторонам.

После обеда наступал тихий час. Больные расходились по палатам. Вскоре начинался «концерт».

Первыми на плац заходили танкисты и гремели:

– Над границей тучи ходят хмуро!

За ними появлялась артбатарея. Артиллеристы, подзадориваемые матом старшины, что есть силы старались перекричать танковую роту, особенно напирая на слова «Артиллерия – бог войны!».

Потом приходили мотострелки и заглушали остальных. Сто человек пели очень громко, но то и дело сбивались. Сержанты криками и подзатыльниками останавливали пение. Ведущий роту заново подавал команду:

– Песню! Запевай!

Сто голосов начинали:

– У солда-та вы-ход-ной! Пу-говицы в ряд!

Они делали несколько кругов…

Когда маршевый топот затихал вдалеке, больные отлипали от окон.

В палате их лежало шестеро. Сам Марсель, недалекий сибиряк Шаповалов, которому только дай повод посмеяться, тихий и смирный узбек Зафар, все время где-то пропадающий сержант Парщиков, и два Коли – маленький Коля-самбист и худой, вытянутый Коля-легкий. Странное это прозвище прикрепилось к нему, потому что за четыре месяца службы он умудрился три раза заболеть пневмонией.

– Я лучше еще раз заболею, чем в роту вернусь, – говорил он.

– Глупый ты, – сказал как-то Зафар, сверкнув хитрой восточной улыбкой.

Здоровяк Шаповалов, которого, судя по его рассказам, не трогали никакие горести на свете, крепко и весело выругался.

А после подытожил:

– Дурак ты.

Но легкий Коля был себе на уме. Благодаря ему все в отделении знали несколько способов, как быстро заболеть пневмонией.

С Марселем они делили двухъярусную кровать. Коля долго засыпал, все время ворочался, пытаясь уместить свое длинное, неуклюжее, не помещающееся на постель тело.

У левой стены стояла кровать Зафара и второго Коли. Самбист был молчалив и включался в разговор лишь тогда, когда больные вспоминали о еде. В столовой он ел за двоих, даже больше Шаповалова, чему тот не переставал удивляться. Из-за маленького роста к Коле первое время приставали новоприбывшие, пытаясь заставить что-либо делать вместо них. Коля бросил на кафель одного, другого. От него отстали. Слава его быстро разошлась по отделениям. Настолько, что пришел какой-то важный сержант из инфекционки. Сначала просил – он хотел научиться приемам борьбы – потом угрожал. Но оказался лежащим на кафельном полу.

Разговоры часам к пяти стихали. От нечего делать пытались спать.

Вечером дневальные опять проносили по плацу мусорный бак и опять долго курили.

Единственным проблеском в этой жизни с пахнущими хлоркой пододеяльниками и наволочками с черными клеймами «473 ОУЦ 1995 г.» были выезды раз в неделю к другим врачам. Утром больные грузились в зеленую армейскую «буханку» с маленьким красным крестом на боку. Туда же втискивался сопровождающий сержант-медрук. Уезжали хмурым, непроглядным, как и стоящая зима, утром. Печка в машине не работала. Надеялись лишь на тепло старых казенных валенок и тулупов.

Сопровождающий сержант, как обычно, недовольно ворчал – на холодную погоду, неважный завтрак, плохие дороги… Возвращались тем же тряским путем темным, непроглядным в замерзших окнах машины вечером. Больные сами не знали, куда ездили. Камышлов, Богданович, Сухой Лог, Екатеринбург – все это были далекие, недоступные, не отзывающиеся в душе названия. День заканчивался. Опять наступала привычная госпитальная жизнь.

От деда, бывшего капитаном дальнего плавания, осталось несколько десятков черно-белых фотографий. Марсель помнил их, но ничего не получалось оттуда извлечь. Разве что название сухогруза, не раз запечатленное на карточках.

В инфекционном отделении, на третьем этаже, где была маленькая библиотека, Марсель выменял на хлеб атлас и растрепанный, без половины страниц учебник географии за девятый класс. Вскоре он стал сыпать перед товарищами: Родос, Крит, Измир, Палермо, Корсика…

Он стал рассказывать истории про деда, которые сам сочинял, подсмотрев в учебнике в биографиях известных мореплавателей. Истории очень занимали больных. Может, кто и понимал, что Марсель все выдумывает, но уличать его не пытались.

Марсель недолго думал, рассказывать или нет про спившегося и опустившегося отца, задолго до схода на берег заведшего в Нижнекамске вторую жену. И в палате узнали про маленький катер, плавающий вверх по Волге, иногда заходящий в Каму.

– Зачем он на Каме плавал? – спросил как-то Шаповалов.

– Он ходил, – поправил Марсель. И лишь потом ответил: – Там у меня вторая мама. И братья живут.

Другой раз Шаповалов спросил:

– А отец все еще плавает?

– Нет. Отец больше не ходит, – ответил Марсель и, подумав, добавил: – Он пьет теперь…

Самому Марселю куда больше, чем рассказывать, нравилось слушать рассказы хитро улыбающегося Зафара про теплый и сказочный Узбекистан. Там и дома не закрывают на замок, и плов такой вкусный, и виноград, и сливы, ешь сколько захочешь. В палате рассказами этими пленились – тем более что Зафар, не изменяя своей добродушной, плутовской улыбке, приглашал после армии в гости.

Одному длинноволосому Парщикову не удавалось слушать ни одного, ни другого. Он приходил лишь ночевать и после завтрака на целый день исчезал. Когда он только появился в палате, сразу с порога заявил, что имеет сержантское звание и ему должны уступить койку на первом ярусе. От обросшего, небритого, бог знает где служившего Парщикова слова эти звучали неубедительно. Заявление восприняли молчанием. Сержант был немногим меньше громадины Шаповалова и повторил, что является сержантом.

Молчание продолжилось. И кто знает, что почувствовал в нем сержант.

– Ладно, завтра разберемся, – буркнул он и залез на койку над Шаповаловым.

В длинном одноэтажном пристрое к госпиталю, стоящем сбоку от плаца, постоянно хлопала скрипучая дверь. Иногда оттуда выводили выздоравливающих убирать снег. Тогда Марселю хотелось идти убирать снег вместе с ними, хотелось шагать простым солдатом по плацу, кричать во все горло песню. Но он помнил о больной ноге.

Врачи давно свыклись с Марселем. Кто-то покидал госпиталь, новоприбывший занимал место выписавшего, а Марсель все так же жил в крайней палате, смотрел, как дневальные выносят мусор, рассказывал выдуманные истории и хромал.

Хромал, поднимаясь по лестнице в столовую. Хромал, путешествуя по кабинетам врачей. Осмотр проходил по понедельникам. Молодой, неуклюже горбящийся врач, будто вот-вот упадет со стула, привычно спрашивал только одно:

– Хромаешь?

– Хромаю, – привычно отвечал Марсель.

Врач близоруко взглядывал на фикус, стоящий в коричневом глиняном горшке на запыленном подоконнике. Марсель смотрел в окно. Потом смотрел на врача, а он уже что-то быстро писал в журнал.

В очередной понедельник знакомого врача не оказалось на месте. Осмотр проводил какой-то старик в белом халате, виновато и пристально всматривающийся во входящих. Второй халат лежал на подоконнике.

– Как нога? Хромаешь? – безучастно выпалил он.

– Хромаю.

Врач потрогал колено солдата. Легонько постучал молоточком, словно выбивая морзянку.

– Фамилия? Где болит?

Марсель назвался и указал на стопу. Врач велел лечь на кушетку.

Стопу он забинтовал. И потом долго и медленно, что-то припоминая, писал в журнал. Врач достал из-под груды папок на столе справку, вписал в бумагу имя, болезнь и, пару раз щелкнув печатью, отдал Марселю. Это было направление в областной госпиталь. Дожидаться перевода отправляли в роту.

Перед обедом пришел ротный медрук Пищулин.

– Ты, что ли, Садыков? – спросил медрук у Марселя, когда того, уже одетого, привели.

– Так точно, – промямлил рядовой.

– А я Пищулин. Твой ефрейтор и медрук. Пойдешь со мной.

* * *

Дорогу чистили, но колеи от тяжелой техники намертво вмерзли в дорогу и заледенели. С окрестных болот несло лежалым холодным ветром. Иногда, когда проезжала машина, бросало в идущих мелкую снежную крупу.

Марсель ковылял вслед за ефрейтором. На подходе к казарме тот остановился. Обернувшись, спросил:

– Идти можешь?

Рядовой посмотрел на казарму и увидел выброшенную в открытое окно занавеску. Она то поднималась, то опускалась, обласкивая жестяной заледенелый карниз. Кажется, за занавеской двое курили.

– Могу.

– Ну пошли.

Дежурный по роте, встретивший солдата, хотел назначить его на мытье полов, но, заметив забинтованную ногу, отправил в учебную комнату.

Она напоминала и доской, и глобусом школьный класс. Пространство ее было заставлено желтыми, будто украденными из школы партами. Стульев почти не было. Выцветший, грязный линолеум. Шкафчик с книгами в углу. Со стены над коричневой разлинованной доской взирали на Марселя Суворов, Кутузов, Жуков и Пушкин.

Рота пропадала на стрельбах, в казарме было тихо и пусто. Марсель почти безвылазно просидел в комнате весь день, лишь пару раз проковыляв до туалета. Из столовой рядовому кто-то из дневальных принес два котелка с обедом. Точно такие же он получил на ужин. Но к еде так и не притронулся. Рота вернулась вечером. До отбоя солдаты постоянно заглядывали в комнату, «поглядеть на калича».

На второй день пребывания в роте в комнату зашел какой-то офицер. Солдат встал.

– Нога болит? – спросил вошедший.

– Так точно.

Офицер потрогал свои погоны с двумя маленькими звездочками. Взял тонкую пластмассовую указку, лежащую в нише под доской. Подошел к Марселю и два раза несильно ударил того по пальцам. Руки вмиг обожгло. Но заметив, что нога солдата забинтована, лейтенант ушел, унеся указку с собой.

Прошел третий день, четвертый, минул пятый. За Марселем никто не приезжал. По нескольку раз в день он доставал из кармана мятую бумагу с направлением, всматривался в печати, пытался читать написанное врачом.

И сержанты, и дневальные, которых заставляли носить в роту котелки, и уставшие, вернувшиеся со стрельб солдаты, знающие, что завтра им снова нужно идти на стрельбище, порывались выместить усталость и злость на Марселе. Но взгляд их натыкался на забинтованную ногу.

Все эти дни рядовой просиживал у окна и смотрел на плац. Утром проходили дневальные, неся бачок с мусором. Помойка находилась у забора. За забором ветвились голые деревья. Ветер сдувал с них снег. Где-то дальше был танковый полигон, и часто слышались раскаты пушечных выстрелов. После ужина, одна за другой, по плацу проходили колонны мотострелков из батальона. А под окнами казармы уже начинали сыреть наледи, и солдат из первой роты заставляли штыковыми лопатами разбивать их.

* * *

В госпиталь Марсель вернулся через неделю. Первичный осмотр проводил знакомый молодой врач, все так же засматривавшийся на фикус. Он жалостливо покачал головой, что-то записал в журнал, но ногу разбинтовывать не стал. Жизнь пошла привычно.

Определи новоприбывшего в ту же палату. Встретили все те же – лишь койка Парщикова пустовала. Оказалось, что сержанта комиссовали. Марсель вспомнил, что в день возвращения в роту, когда они с медруком поднимались на второй этаж казармы, встретили у окна, между лестничными пролетами, трех человек – пожилых мужчину и женщину и смотрящего в пол обросшего солдата.

И, странно, Марселю стало стыдно.

* * *

Единственное, что Марсель не рассказывал, – как в малоснежном предармейском декабре ездили с отцом навещать его вторую семью. Да и рассказывать было почти нечего. Память удивительно не желала хранить эти воспоминания.

В Перми они вышли на скрипучий, словно колодезный перрон, и мужчин засыпало колючим, крупным снегом, который не помнили средневолжские откосы.

Сыновья отца были угрюмы, немногословны и старались не показываться на глаза.

Сама женщина, худая и некрасивая, износившая себя в тоске по мужу и заботе о детях, заплакала, когда узнала, что Марселю скоро уходить в армию. Но отец оборвал ее, сказав, что каждый мужчина должен отслужить.

Он наказывал писать. Просила об этом и женщина. Марсель просил у врача на каждом осмотре бумагу для писем и, аккуратно сворачивая тетрадные, неаккуратно вырванные листки в четвертинки, складывал в карман халата. Покинув госпиталь, он забыл забрать бумагу с собой. Теперь выдали новый халат. Но проходили дни за днями, а новых листков там не появлялось.

Прошла неделя, потом еще одна. Начал оголяться холмик на дороге за плацем. За несколько дней он обтаял, исчезли снежные проплешины, двинувшись вниз. Пришла весна уже не календарная. На обочинах дорог как-то быстро остались только низкие рыхлые кучи слежавшегося снега. Земля в округе стремительно избавлялась от него. С болот уже несло парны́м, заспанным воздухом. Солдаты, маршируя по плацу, растаскивали по асфальту налипшую на обувь с окрестного бездорожья грязь, на котором тут и там расплескивались лужи.

Вечерами на крыльцо пристроя выносили табуретки сержанты-медики. Они курили в оттаявшем воздухе, среди окружающей их выпаривавшейся сырости, поправляя накинутые поверх халатов старые, с теплыми меховыми воротниками бушлаты. Марсель забирался на подоконник и показывал забинтованную стопу. Курящие приветливо махали в ответ.

Больные стали спешно выздоравливать, когда узнали, что пошли отправки. Дорога за плацем медленно обсыхала, совсем освободившись от снега. Где-то все еще оставались ледяные проплешины. У подножия холма образовалась большая маслянистая лужа.

Раз в месяц из батальона посылали кого-нибудь из офицеров навестить лежащих в госпитале солдат. Повинность эта исполнялась неохотно, хотя дела было немного – пройтись по этажам и оставить в каждом отделении по кульку дешевых барбарисовых леденцов. На этот раз навестить солдат пришел пьяница лейтенант Карпов. От него удушливо сильно чем-то пахло.

– Уже в Чебаркуль уехали. В Душанбе ребята улетели, – сказал лейтенант, когда Марсель спросил про отправки. Потрогал свои погоны с двумя звездочками, словно проверяя, все ли еще на месте.

– Давно, что ли, болеешь? – спросил, не узнавая солдата.

– Так точно.

– Скоро в Тоцк поедут. Выписывайся давай. А то сержантом здесь останешься, – подмигнул он и хрипло засмеялся.

Ледоход на Волге давно прошел. И откосы, и овраги обдуло волжским ветром. Но Марсель об этом и не вспомнил. Он сидел у окна и смотрел, как шлепают по плацу, неся мусорный бак, дневальные. Потом они долго будут стоять у контейнера, курить и смеяться, уже не озираясь по сторонам.

Волга, Свияга, Казанка…

Марселя привели перед обедом. Он отдал сержанту справку, и мы все – трое дневальных – по очереди прочитали, что там написано. Солдата вернули в роту дожидаться отправки в областной госпиталь. Приехать за ним должны были завтра.

– Морячка вам на буксире привез, – насмешливо кинул нам медрук Пищулин.

Прозвище это закрепилось за Марселем.

Дежурный по роте, младший сержант Фарафонов, что-то презрительно буркнул, глянув на вылезающий из-за голенища ботинок бинт, и отправил морячка в учебную комнату.

День был беспокойный и хлопотливый. В понедельник выписки следовали одна за другой, с утра до обеда Пищулин метался то в госпиталь, то в изолятор. Дежурный по роте утопал в навалившейся бумажной волоките и не видел надежды развязаться с этим до вечера, когда надо будет сдавать наряд. Он злился и от того постоянно допускал ошибки, записывая прибывших в журнал. И от этого злился еще больше. Фарафонов, или попросту Фара, огрызался на нас, кричал, но настолько ушел в свои бумаги, что не пытался одарить даже подзатыльником, хотя в иное время был неизменно щедр на это. Но вот у него ничего не ладилось – и Фара удивительно подобрел. Прибывших он отправлял мыть полы.

Неясно было, что делать с комиссованными. Бумаги из штаба, как всегда, запаздывали. И главное – этих бедолаг уже не отправишь ползать по располаге с тряпками. Сегодня их было двое. Они, обросшие, у одного даже челка поползла на лоб, вылезая из-под шапки, томились, стоя между лестничными пролетами, и каждый раз, когда открывалась дверь казармы, жалостливо взглядывали туда. Так же жалостливо смотрели на дверь приехавшие за «своими мальчиками» их родители.

Несколько раз Фарафонов отправлял меня мыть лестницу. Повозив мокрой тряпкой затертые, захоженные ступени, я садился, прислоняясь спиной к перилам, и так без дела сидел. А эти, стоящие у окна обездоленные, уже вроде бы и не солдаты, с тоской и опаской поглядывали на меня. С ними были родные люди, а я не имел рядом такого утешения, но печалиться мне не давали то шаги на лестнице, то открывающаяся дверь казармы. И, конечно, мокрая тряпка.

Я возвращался в казарму, нарочито серьезно докладывал об успешном выполнении важного задания, но младший сержант Фарафонов будто того не замечал и, занятый бумагами, беззвучно прогонял меня, чтобы потом вновь отправить мыть лестницу. Мы с другими дневальными переглядывались и украдкой крутили пальцем у виска.

Рота пропадала на стрельбах. Вернувшиеся, еще вчера числившиеся больными, скребли пол по казарменным закоулкам. Фарафонов погибал в битве с бумагами. Я, очередной раз отмыв лестницу, с болтающимся на поясе штык-ножом бродил по казарме, иногда останавливаясь у окон. Пыль плелась за мной следом, высвечиваемая солнечными лучами. Заснеженный плац пустовал. Дорога за забором, по которой изредка проскальзывали штабные уазики, должно быть, уже подтаивала под одиноко висящим на выцветшем полом небе солнцем.

* * *

Я часто заходил в «ленинку» – как мы все еще называли учебную комнату, хотя Советский Союз уже двадцать три года не существовал. В комнате стояла тумбочка, внутри лежала коробка с рафинадом и две тонкие тетради без обложки. И тетради, и сахар принадлежали сержантам. Я без всякого зазрения совести таскал белые сладкие кубики, считая, что вправе так поступать – в ответ за все горести, причиненные сержантами. Но теперь в комнате находился Марсель. На его полном, гладком лице проступали крапинки едва заметных веснушек. Глаза каждый раз с надеждой смотрели на вошедшего в комнату меня. Но взгляд быстро становился безучастным.

С обеда Фара приказал принести для морячка каши. Я навалил ее котелок, а хлеб и вареные яйца рассовал по карманам, подумав о том, что этот захлюпик, наверное, в госпитале отожрался. Марсель жалостливо поглядел на жидкую столовскую перловку, но есть не стал. Так каша и осталась стыть на столе.

Вместо того чтобы пообедать, морячок попросил у меня белый листок. Так он и сказал: «Белый листок». Я, недолго думая, вырвал его из лежащей в тумбочке тетради. И потом, в послеобеденной казарменной тишине, слыша, как медленно и одиноко начали бряцать капли по карнизу, слушая, как дневальные из другой роты принялись долбить вылизанную солнцем наледь под окнами; слыша воркование засматривающегося в окно голубя, ищущего в привязанной к карнизу марле пшено, – смотрел из-за спины Марселя, как перерезая, но не застя солнечный свет, его рука выводит ветвистым ивовым почерком: «Волга, Свияга, Казанка».

– Не знаешь, какая река впадает в Волгу под Ульяновском?

Я не знал. Зачем мне было это знать? В карманах у меня лежали яйца и хлеб.

И он опять начал писать: «Свияга, Казанка», силясь продолжить, но отчего-то не мог.

Каша стыла, и было жаль, что она станет совсем холодной.

– Может, поешь? – предложил я.

Марсель отказался.

– Тогда уберу. Чтоб не испортилась, – скороговоркой сказал я.

Морячок робко кивнул.

Кашу я, конечно, съел. Немытый котелок оставил другой смене дневальных.

* * *

На следующий день, когда мы вернулись со стрельб, Марсель находился в той же комнате и смотрел в темное, подсвеченное фонарями на плацу окно. Не приехали за ним и на другой день. Сержанты рассказали, что морячок с самого начала службы валялся в госпитале. Мои товарищи иногда заходили в «ленинку» посмотреть на этого вечного калича. Заходили и сержанты. Заходили офицеры. Грузный начштаба даже нахмурился, смотря в кроткие и грустные глаза человека, стоящего по стойке смирно, но совсем не походящего на солдата.

Находились и те, кто хотел как-нибудь обидеть Марселя, поиздеваться над ним, хотя бы попросту ударить разок отъевшегося на больничных харчах калича. Но забинтованная нога магически действовала на таких.

Подружиться с Марселем никто не пытался. Даже разговаривать с ним казалось зазорным и постыдным, ведь мы – солдаты, а он – калич, прячущийся от службы по больничкам. К тому же, приходя после стрельб, грязные и уставшие, мы хотели поесть и поспать, а надо было еще чистить автомат, маршировать по плацу – и чем еще только не заставляли заниматься. Засыпая, я, на какой-то непреодолимой глубине души, кажется, жалел морячка. Жалость эта была предсонной, мимолетной. Утром я слабо помнил ее.

В заботах и печалях я, и не один я, забыл про Марселя и не заметил, как он пропал из роты. Зайдя в субботу в «ленинку», я зачем-то стал оглядывать пространство комнаты, шарить взглядом по углам – словно морячок мог там спрятаться. А на плацу топтались солдаты, голубь искал пшено на карнизе, дневальные боролись с наледью, и солнечный этилуч высвечивал ямки и трещинки на некрашеном столе…

Я часто вспоминаю этого кроткого и тихого человека, пишущего на белом:

«Волга, Свияга, Казанка…»

Даша Молчанова

Родилась в 1990 году в Новосибирске, где и живет сейчас.

Окончила Сибирский государственный университет путей сообщения, факультет мировой экономики и права.

Работает редактором социальных сетей в круизной компании. Участвовала в мастерских АСПИР, форуме молодых писателей «Липки», конкурсе молодых писателей «Принцип слова» на Всемирном фестивале молодежи. Прежде не печаталась.

След от кольца

Закон Буба: утерянное всегда находишь в последнем кармане.

Олег глянул на часы, нервно сглотнул: время поджимало. Он подскочил к тумбочке, вырвал выдвижной ящик, вывернул содержимое на смятое покрывало, пошарил – безрезультатно. Скинул все обратно, со злостью запихнул ящик тумбочке в пасть: чего скалишься, стерва, не смешно.

Олег понимал, что это глупо. От того, что он прочешет каждый сантиметр номера еще хоть пять раз, кольцо не появится. Как там говорят? Идиот – тот, кто повторяет одни и те же действия и надеется на другой результат. Олег в это утро определенно чувствовал себя идиотом.

С другой стороны: ну а что прикажете делать? Такси до аэропорта назначено на одиннадцать тридцать, через десять минут. Если он вернется домой без кольца, Алла сразу все поймет. Она не будет устраивать истерик. Не будет плакать. Ни одна дверь не хлопнет – Алла невозмутимо пойдет в их спальню, станет методично снимать платья с плечиков и с подчеркнутой аккуратностью укладывать их в чемодан. Она будет дышать, как в йоге, спокойная и отрешенная, и совсем не будет смотреть в его, Олега, сторону. Олег вдруг услышит свой голос со стороны: «Послушай, это не то, что ты думаешь, – я просто снял его вчера перед сном, а оно куда-то закатилось». И тогда Алла замрет на мгновение, дунет на выпавшую из соломенного пучка прядь, поднимет аккуратной дугой бровь, спросит: «Хочешь сказать, ты его носил? А где след от кольца?», и Олег, бессовестно равномерно загорелый Олег, не найдется что ответить, хотя уже заготовил легенду и на этот случай тоже.

Алла с ее извечными подозрениями как будто даже немного обрадуется тому, что они наконец оправдались. Она смерит его презрительным «я же говорила» взглядом, застегнет чемодан, выставит его в коридор и откроет приложение с такси, чтобы вызвать машину и уехать к сестре. И это будет означать одно: развод.

Олег поднял матрас, без особой надежды прошелся взглядом по ламелям: как бы кольцо туда попало, глупости! – отпустил матрас; тот рухнул, вздымая пыль. В лучах солнца это было даже красиво: такое беспокойное облако, каждая частичка которого меняется местами с соседней – хаотично, бессхемно. Олег на мгновение замер, жадно чихнул, размяк, сел, попытался расслабиться, задышал, как Алла учила: на вдохе живот вперед, на выдохе втянуть, выполнять минимум три минуты, помогает успокоиться. Почти получилось. Только пятка не слушалась: дергалась сама собой, отстукивала подошвой белоснежной отельной тапочки последние часы супружеской жизни.

Вот чего он дернулся? С Аллой было хорошо. Подтянутая, собранная, серьезная, заботилась о нем: «Лека! (придумала тоже имечко). Я тебе обед собрала, на верхней полке холодильника, у меня вечером гамаки и айенгара, вернусь поздно, разогреешь пирог в микроволновке». А какая эффектная: с ней не стыдно и на прием, и на встречу с инвесторами. Все ахают: «Алла у вас, Олег Дмитрич, потрясная». А она в такой момент всегда улыбнется, но без тени флирта, и его, Олега, приобнимет, и с восхищением так посмотрит снизу вверх – миниатюрная, она даже на каблуках была на голову его ниже. В общем, Алла поводов для ревности не давала, но и Олегу спускать не собиралась. Говорила: что угодно простить могу, но застукаю с девкой – сразу без разговоров.

Понять ее было можно: женщины на Олега заглядывались охотно. Ну а что? Улыбается при любой возможности, стильно одет (даже модные цвета Pantone соблюдены, спасибо Алле), под одеждой читаются мышцы, ну и холеный весь – видно, что при деньгах. Олег привык к вниманию, принимал его как должное, а Алла, похоже, нет. Понятно было, что она его ревнует. Понятно по косым взглядам, которые она бросала на экран его телефона, стоило ему засветиться от пришедшего сообщения. По чрезмерной ее ухоженности: в то время как чужие жены после свадьбы переставали краситься и не вылезали из халатов (друзья за пивом не раз жаловались), Алла всегда была подчеркнуто нарядна и, казалось, просыпалась уже аккуратно причесанной, с красной помадой на губах.

А недавно Алла догляделась, что Олегу написала бывшая. Само по себе сообщение выглядело безобидно: «Привет, можешь скинуть номер Сидорцева?», но в конце – двойной поцелуйчик. Алла молчала неделю. Устроила себе випасанну, ну до смешного уже! Отошла, правда, сама. Олег извиняться не собирался. Не за что было. Ну попросила Инга номер общего знакомого, в чем тут состав преступления? В смайликах?

А спустя пару недель Олег заговорил о командировке в Сочи. И тут началось. Похоже, в условиях отсутствия информации Алла надумала себе недостающие фрагменты: номер в отеле с кроватью кингсайз, шампанское, клубника со сливками и Инга в красном кружевном белье – ну что-то примерно такое. Напрямую Алла ничего не говорила, но Олег на раз считывал ее подозрения. А иначе зачем она, зная его настороженное отношение к перелетам, то и дело зачитывала неутешительные авиановости: там упал, тут разбился – давай, может, как-нибудь удаленно решишь вопрос, а, Лека? Понятно было, что Алла решила предотвратить то, что и так не должно было случиться. Никакой встречи с Ингой Олег не планировал – просто корячилась нормальная сделка, и на переговорах в Сочи нужно было присутствовать лично, чтоб Семеныч опять не налажал, как тогда в Питере. Олег бы объяснил все это, но поди попробуй убедить жену, что ее интуиция, которую она развивает регулярными практиками йоги, не работает. Интуицией Алла гордилась и упоминала ее при любом удобном случае.

В общем, успокаивать и переубеждать жену Олег не собирался. Сама придумала, пусть сама и мучится своей глупой ревностью. Некогда ему разговоры разговаривать! Унижаться, оправдываться. Он не виноват, что его считают видным мужчиной. В конце концов, и Аллу ведь тоже купают в комплиментах и восторженных взглядах. Он же при всем этом не заедает ее подозрениями.

Когда Алла поняла, что Олег в любом случае поедет, начала приставать с просьбами. Будто специально пыталась его график уплотнить, заполнить собственными делами, чтобы в каждом дне – напоминание о ней. А вот там есть магазинчик с льняными платьями, о которых я давно мечтаю, может, заедешь, посмотришь? А там еще одноклассница моя живет, устала от Москвы, переехала пару лет назад, может, заскочишь поздороваться? И все в таком роде. Олег всячески отказывался, но Алла все же скинула на ватсап два контакта. Какой из номеров принадлежал магазину, какой – подруге, Олег даже уточнять не стал, не было в планах мотаться по Сочи.

Третьего дня Олег прилетел, заселился, с партнерами встреча была назначена только на завтрашнее утро, так что дел не предвиделось. Зато море виднелось прямо из окна номера: полоска сливочного пляжа и бесконечное голубое волнуется, сверкает на солнце, как Аллино платье с пайетками, соревнуется с небом в яркости на стыке, там, где горизонт. Олег не видел моря лет пять, поэтому, конечно, сразу же засобирался. Из пляжного догадался в чемодан дома кинуть только плавки, как-то не подумал о шортах и футболке. Пошел как есть: брюки, поло, мокасины (Алла говорила, что правильнее назвать их «топсайдеры») – все белоснежное, торжественно-переговорное.

Подыскивал местечко, куда приземлиться, и вдруг поодаль увидел девушку. Лицо сосредоточенное (болтает по телефону), короткие волосы взъерошены, веснушки тянутся с лица по шее и ниже, завлекают россыпью к маленьким грудям, спрятанным сдельным купальником, слишком черным на ее слишком белой коже, а ноги-то, ноги – километровые. Олег резко остановился, а руки сами потянулись за спину, и там этот фокус: быстро скрутить непослушное кольцо с безымянного и скинуть в задний карман брюк. Получилось точно, почти профессионально. Даже не верилось, что прежде ничем подобным Олег не промышлял.

В ответ на фокус промелькнула было мысль «Что ты творишь?» (голосом Аллы, естественно), но тут же думающую голову, как ненужный элемент, словно надули гелием, подвязали ниткой и отправили в небо воздушным шариком. Никаких мыслей, легко, чисто, пусто. Была голова – нет головы. Зато тела каждый миллиметр чувствовался. И в каждом миллиметре – невозможно отключить – тяга, тяга к этой взъерошенной, длинноногой, белокожей незнакомке.

Подошел ближе, поравнялся с ее пледом, сбросил кеды чуть поодаль, сверху сложил поло, отметил, что девушка перестала разговаривать. «Ну все, пока, Пэппи, перезвони потом обязательно!» – это из динамика послышался голос, снова Аллы, конечно: все вокруг сейчас говорило ее голосом, смотрело ее взглядом, подозревало, обвиняло, упрекало его. В воздушном шаре головы пыталась зазвучать совесть, но получалось наивно-гелиево, мультяшно, карикатурно.

Боковым зрением Олег выхватил заинтересованный взгляд длинноногой, подсобрался: напряг мышцы, зафиксировал, начал стягивать брюки, медленно, с акцентом, так, чтобы резинка плавок оказалась ниже положенного. Подумал с досадой, что лучше бы встретить ее чуть позже: загар на нем схватывался быстро, часа на солнце вполне бы хватило, чтобы соблазнительно подрумянить и оттенить мускулы. Складывая брюки, он как мог более небрежно «заметил» длинноногую, подмигнул, кивнул в сторону моря: сейчас, мол, вернусь. Возвращаться решил быстро, даже, пожалуй, слишком. Пара гребков, занырнул, море прильнуло к нему, обняло, пыталось задержать – тщетно. Ничего не мог с собой поделать: хотелось быстрее заговорить с ней, боялся упустить: вдруг засобирается с пляжа, время как раз к обеду. Выходил на берег пружинисто – крупные капли по телу, волосы мокрые, берег жест «зачесать назад» для ее взгляда – но она не смотрела, тонким пальцем водила по экрану телефона. Затормозил, замешкался: и правда слишком быстро, подумает еще, что спешил, – заметно замедлил шаг, перебирал первые фразы для первого впечатления, но все казалось глупым. Когда он уже почти подошел, она спасительно подняла на него глаза, улыбнулась кончиками губ и – обратно в телефон.

– А как же я? Ведь я же лучше, лучше телефона, – мгновенно нашел Олег ту самую спасительную фразочку и сказал ее точь-в-точь голосом Ливанова-Карлсона.

Длинноногая мгновенно прыснула и засмеялась, и смеялась даже чересчур долго, до слез. Олег не ожидал такой бурной реакции и потому стоял и смотрел на нее с растерянной улыбкой.

– Присаживайтесь, – успокоилась она наконец и похлопала по свободному месту на пледе, который и впрямь был достаточно большим, чтобы сидеть на допустимом для незнакомцев расстоянии, – меня Надежда зовут.

Надежду Олег как-то сразу перефразировал в Наденьку и начал самоотверженно ее веселить – благо она всегда отвечала послушным звонким смехом. И каждый раз, когда Надя закатывалась и от смеха закрывала глаза, Олег подсаживался чуть ближе, сокращая расстояние. Прикоснуться к ней хотелось нестерпимо.

Спустя час болтовни о том о сем, перемежающейся ее заразительным смехом, Олег порывисто потянулся Наденьку поцеловать. Она на пару секунд откликнулась – жадно, живо – но быстро опомнилась. Отпрянула, подскочила, схватила телефон, сумку, скинула туда полотенце, бутылку, потянула за кончик пледа так настойчиво, что Олегу пришлось подняться. Встряхнула плед энергично, нервно (песок в глаза), сложила вчетверо, затолкала поверх остальных вещей в сумку. Ушла.

Олег замер. Смотрел ей вслед, ругал себя за поспешность. Море насмешливо вскидывало волны, и даже чайки гоготали злорадно. А может, это был не чайки, а люди, которых вокруг оказалось слишком много, Олег только сейчас это заметил. Встряхнулся, опомнился. Первая мысль – догнать, коснуться ее плеча, она обернется, он станет просить прощения, она простит, снова расстелют плед, снова станут шутить, смеяться, сидеть многозначительно на расстоянии. Олег оценил шансы: Надя ушла еще недалеко и, кажется, чем дальше отходила, тем больше замедляла шаг, он мог бы, мог бы, мог бы. Но воздушный шарик сдулся, опустился на плечи тяжестью, совестью, голосом Аллы: хватит, остановись. Он остановился, а когда Наденька пропала из виду, тут же пожалел, рванул вслед. Не успел.

На следующий день он кое-как высидел встречу с инвесторами. Слепок улыбки, многоточие рукопожатий, прелюдии ритуального общения (как долетели, как погода, как семья). Наконец, к делу: долго мусолить условия, обговаривать, состыковывать. Олег не говорил – слушал себя со стороны, торопил стрелки часов (кидался к циферблату взглядом, когда никто не видел), а носы белых топсайдеров (а, к черту Аллу, – мокасин) настойчиво указывали на выход. Прощался, пожалуй, слишком радостно. Завтра в то же время, ага, увидимся. Сразу после бежал с надеждой на то самое место где.

Увы, Надежда не оправдалась. Ни тогда, ни на следующий день. Оба вечера Олег сидел на том самом квадратике песка, он сидел и искал ее взглядом. До заката, до того, как море и небо не сливались в сплошную темноту. Тогда он ложился в остывший песок, закинув руки под голову, и подолгу смотрел, как на небе – негативе Надиной белой кожи – проступали звезды-веснушки.

В последнюю ночь перед отлетом спал плохо, чуть не бредил: снилась Наденька, а сразу за ней Алла. Проснулся в шесть утра с мыслью о кольце – сердце ухнуло и зашлось галопом. Первым делом – в карман брюк, но куда там. Пусто, конечно. Пара часов исступленных поисков. Перерыл все. Попытался всковырнуть память, но, кроме теплых Надиных губ и волнительного соприкосновения с ее черным, нагретым солнцем купальником, – увы, никаких воспоминаний. Где искать, непонятно.

Сообщение на телефон – таксист подъехал – подписало Олегу приговор: кольцо, где бы оно ни было, уже не найдется. Выходя из номера, Олег глянул в зеркало: отражение, слишком грустное для трехдневного пребывания на море и успешно закрытой сделки, откликнулось взглядом-безнадегой. Чувство вины перед Аллой смешалось с безысходной влюбленностью в Наденьку. Смотреть на себя было противно.

– Как отдохнул, брат? Харашо? – Водила попытался завязать разговор.

– Не особо. – Олег хотел завершить неначатую беседу, резко и бескомпромиссно, но водила, кажется, не понял.

– Да-а, попробуй тут теперь харашо отдохнуть, слушай. Это ты, прав, брат. Не курорт, а стройка одна, муравейник, все едут, едут. Я, грит, переехал, где, грит, дом взять? Под Челябинском бери, слушай, да! – Водила расхохотался.

– Мм. – Олег из вежливости кивнул, но отвечать ничего не стал.

– Одно радует: дэвушки красивые одинокие тоже переезжают, но суровые больно, москвички, одним словом. Не подкатишь к ним!

– Мм, – снова кивнул Олег отвлеченно: упоминание красивых девушек снова вернуло его к Наденьке.

Он закрыл глаза и под убаюкивающее ворчание водилы замечтался о ней… Вот он только увидел ее: болтает по телефону, серьезная такая, вытягивает длинные ноги. Вот собеседница прощается с ней (голосом Аллы, конечно): «Ну все, пока, Пэппи, перезвони потом обязательно!» Черт, Алла, Алла, везде ему чудилась, высоко сидела, далеко глядела, да недоглядела. Олег вдруг поймал себя на мысли, что они ни разу с ней за три дня не созвонились и не списались. Что странно: ладно он, был поглощен мыслями о Наде, но она-то что, на нее не похоже, она всегда пишет хотя бы «Спокойной ночи!». Олег потянулся за телефоном, жмякнул иконку ватсапа, вот она, нужная аватарка: Алла висит в гамаке, вся такая безупречная, улыбчивая. Последнее сообщение она отправила еще до его отлета. Два контакта: Веста, Пэппи. Олег смотрел на второе имя, и все в глазах у него расплывалось.

– Черт!

– Э-э, ты чего так пугаешь, брат, нельзя, я за рулем!

Олег не ответил: он уже набирал номер и с замиранием сердца подносил к уху телефон. Гудки застряли повторяющейся нотой ля – секунда звучания и четыре перерыва, еще раз, и еще, и еще. На двадцать второй секунде сердце чуть не сорвалось с цепи, запрыгало, залаяло, потому что послышался женский голос. Пару секунд Олег не дышал, пока не понял, что с ним говорит автоответчик: «Продолжается попытка дозвониться до абонента, который пока не успел ответить на ваш вызов». Олег не выдержал этой пытки гудками и бросил трубку.

Кольцо, потерянное обручальное кольцо, увеличилось в размерах, обхватило его шею и планомерным нажимом стискивало, сдавливало ее, еще чуть-чуть – и хрустнет. Олег закрыл глаза. Он пытался подняться над такси, мчащимся из Сочи в адлерский аэропорт, над городом и над временем, над этими тремя днями, в которых было так мало и так много одновременно, над двумя этими женщинами, которые так нечестно с ним поступили. Подняться над всем этим и понять, как он до такого докатился. Вот была же в жизни белая полоса. И вместе с кольцом, с белой полоской на безымянном пальце, исчезла. Да и была ли она такой белой?

– Приехали. У вас стоит оплата наличными, – вернул его к жизни таксист.

Олег молча расплатился, попрощался рассеянным кивком, подхватил сумку и вышел.

* * *

Надя сидела на безопасном расстоянии от телефона и ждала, пока звонок прекратится. Сердце беспорядочно билось в груди. Она сразу узнала Олега по фотографии в ватсапе. Улыбка эта его заразительная, которую она не могла забыть с того вечера, как ни пыталась. Это вообще законно – быть таким красавчиком, когда ты женат? Олег перестал звонить, Надя выдохнула с облегчением, дрожь в руках унялась, унялось и желание схватить трубку и рассказать – все, все рассказать.

Теперь можно было без опаски подходить к телефону. Она взяла его в руки и долго смотрела на фото Олега. Ну почему? Почему самый лучший мужчина в мире снова достался Алле, а она этого не ценит? Как была в школе конченой эгоисткой, так ей и осталась. Умеет любить только себя. Это ведь с ее подачи весь класс начал дразнить Надю самкой Карлсона, когда она резко располнела. Сама Алла, конечно, придерживалась старого прозвища – Пэппи, – но злые языки растрепали, кто был автором нового.

Окончила школу Надя с облегчением, даже на выпускной не пришла. С Аллой контакты ограничила. Это было взаимно: та выскочила замуж и, видно, потеряла интерес к подруге, Надя же окончательно пересмотрела взгляды и вовсе перестала считать их странные отношения дружбой. Но, несмотря на то что школьный кошмар прекратился, в универе, а потом и на работе жизнь у Нади все равно оставалась какой-то надтреснутой: лишний вес, отсутствие мужчин и подруг. Только и делала, что работала: увлеченно, с чувством. А потом взяла и сбежала от всего этого в Сочи. Там она успокоилась, занялась спортом, стала нормально питаться, скинула тридцать килограмм, но нигде на фотографиях положительные изменения не отсвечивала. Боялась, что сглазят. Появятся люди из прошлого, станут говорить: какая ты стала красивая. Аж тошно! Но Алла появилась и без этого.

Когда она позвонила, Надя даже трубку брать не хотела, но любопытство – а что она хочет вообще – взяло верх. Алла пыталась казаться милой. Интересовалась Надиной жизнью, жалела, что они перестали общаться. Надя даже немного оттаяла. А потом эта странная просьба: Олег живет в этом отеле, в первый день точно будет на пляже, приди посмотри, один ли, подозреваю, что с бывшей. Скинула фотку, чтобы Надя Олега узнала. А Надя по привычке не смогла отказать. И пришла. И узнала. И он был один. И невероятно красив (лучше, чем на фото). И без кольца. И он подкатывал к Наде голосом Карлсона, и это было смешной ответкой Алле, местью за прозвище, которым она подло за глаза окрестила Надю. Самка Карлсона уводила самца у Аллы. Все это показалось Наде забавным, но, когда Олег потянулся ее поцеловать, она испугалась. Это было низко. Как бы Алла ни заслуживала подобного, Надя не хотела поступать низко. С трудом она заставила себя прервать поцелуй. Олег ее очаровал. Но он был с ней нечестен: снял кольцо, умолчал про жену. И она была нечестна. Ничем хорошим такие истории не заканчиваются. Но когда Надя уходила, она невольно замедлила шаг: надеялась, что он догонит и сразу же все расскажет ей, а она в ответ расскажет ему. Но Олег не догнал.

А потом Надя, сама не зная, почему, написала Алле, что видела Олега с Ингой и что они целовались.

* * *

Маленькая девочка копалась в песке и увидела кольцо. Оглянулась на маму: не смотрит. Ей показывать нельзя, прикажет выбросить. Однажды девочка уже находила такое кольцо: красивое, большое, туда входило целых три ее пальчика. Мама сказала, что кольца на пляже теряют только плохие, нечестные дяди. Она сказала, что брать такое кольцо – плохая примета. Девочка считала, что хороший дядя тоже может потерять кольцо. Кто угодно может потерять кольцо, и это не сделает его плохим и нечестным. Девочка подумала, подумала и положила кольцо в нагрудный кармашек.

Колесо обозления

Первый закон бриджа брака: виноват всегда партнер.

Солнце липло к глазам. Нет бы потихоньку раскинуться по комнате и не мешать добрым людям спать! Впрочем, сама виновата: забыла задернуть шторы вчера перед сном, вот и пожинай теперь.

Люда неохотно разлепила веки: слишком яркое утро намекало на поздний час. По ощущениям, в районе девяти уже. Вот это они спать! Затаила дыхание и осторожно повернула голову. Дочка сопела с приоткрытым ртом, под веками глаза – хаотично, резво. Стало быть, скоро проснется. Взрослая совсем: три года. Когда успела?

Люда потянулась поправить медную прядку, норовившую залезть к дочери в рот. Не успела прикоснуться, как тут же: глаза – два блюдца, улыбается, села в кровати, растрепанная, сонная.

– Мамууууулечка! – Жмется, ручки на плечи, теплый звонкий поцелуй в щеку.

Ага, три года как мамулечка, а так и не запомнила, что в быстрой фазе сна лучше на ребенка не дышать, не то что трогать, если хочешь понежиться в постели. Теперь уже никак: бегом ворошить подарки, чистить зубы, завтрак, кофе выпить не даст, накраситься тоже («Ты и так класивая»). Обещано было на трехлетие в парк. Алечка все помнит, Алечка проходу не даст, быстро скомандует на выход. Люда улыбается, вспоминает, как дразнит Алю Рома: «Генерал полка, нос до потолка». А потом вспоминает, что Ромы рядом нет. Улыбка гаснет.

Чертова, чертова работа! Чертово «Извини, зай, не выйдет. В отпуск только через месяц, целуй ее от меня». Ну а что делать? Целует, конечно. Это от меня, а это от папулечки.

Бежит в зал, рыжие колечки по спине, ночнушка еще длинновата: мягкий муслин путается в ногах. Чуть не падает, звонко смеется, безошибочно находит коробку между диванными подушками. Ах, Алечка! Тонкие пальчики дрожат от нетерпения, срывает обертку (бумажный медведь лишился головы), мамочкаспасибоспасибоспасибо, не за что доченька, это тебе от нас с папой.

Заспанное селфи – два рыжих ангела (сам так говорит) отправляются к коменданту вахтового поселка, Роману Михайловичу Проскурину. Серая галочка, и снова серая, и все еще серая. Золотодобытчик хренов! На северах ведь уже полдня прошло. Ни сам не пишет, ни меня не читает. Руководство работами по содержанию вахтового поселка в надлежащем порядке – это да. Обеспечение сохранности и содержание в исправном состоянии имущества – это всегда пожалуйста. А вот организация поздравления единственной дочери с трехлетием – с этим уже сложнее, тут не факт, что справится. А потом вот это «Извини, зай, заработался». Плавали, знаем.

Люда злится. Идет на кухню. Горсть зерен в кофемолку, зажимает кнопку, жжжжжжжжжжжжжж. Пока дочка нацеловывает плюшевого зайца и наряжает его в кукольные платья, Люда успевает одним глотком осушить чашку кофе и затонировать бесячие веснушки. Назло ему: он их так любит, а Люде больше нравится надменная фарфоровость белой кожи, и чтоб ни пятнышка. И стрелки удлинить, чтоб кошачий взгляд, чтоб ослепительно красивая, чтоб все оборачивались. А он там пускай ревнует. Пока одно золото добывает, другое можно и потерять! Но это все глупости, конечно. Он же знает, что «Я сочиняю роман, Рома-Рома-Роман, Роман, мужчина всеееееей моей жизни!» Сама же пела ему в караоке, помнишь?

В парке все как назло гуляют семьями. Полными семьями. С папами. И папы-то все какие правильные, идеальные. Пока мамочки щебечут, рафы в стаканчиках, ногти-губы-брови, они с сыновьями и дочками веселятся: улыбки голливудские, рубашки поло, брючки белые, ну точно из семейных американских комедий сбежали. И как они это, как они это все?

Люда, в легком хлопковом платье, стрелки все же стерла, волосы убраны в шишку (жарко!), держит за руку точную свою копию. Аля и правда вся в маму и нисколечко ни в папу, уже сравнивали тысячу раз со свекровью, Валентиной Викторовной. Она все страницами фамильных альбомов шуршала, ну вот сейчас прабабушку нашу покажу, Лидию Матвеевну, одно лицо. Но куда там Лидии Матвеевне, да и фотографии старые совсем, не разглядишь уже. И Люда, сидит, такая точь-в-точная, будто Алина ксерокопия, только повзрослее: никакие доказательства из фотоальбомов не нужны.

– Мамочка, а мозьно на колесо обозления?

Люда останавливается у аттракциона, читает табличку, ограничение по возрасту – с трех лет. Можно, доченька, с сегодняшнего дня – можно.

В кассу очередь. Опять эти папы киношные, идеальные. Стоят, спины широкие. За такими как за каменной. Не то что. Один из томкрузов поворачивается к Люде с Алей, подмигивает. Люда, третий месяц без мужа пошел, чуть не тает. Опомнилась. Улыбка в ответ – строгая, скромная. И глаза на дочь, разговор с ней завести, чтоб не думал себе ничего.

В кабинке оказались вдвоем. Счастье-то какое. А то уж думала, что придется делить таинство первого Алиного подъема на колесе с этими бесстыже-счастливыми семьями.

– Мамочка, класиво! – Не успели еще и на половину подняться, дочь уже в восхищении.

– Класиво, доченька, класиво! – поддразнивает Люда дочку и натянуто улыбается.

Злость все еще бурлит внутри, хотя потихоньку и отступает от увиденного. Обь сверху еще шире кажется, еще необъятнее. На том берегу новый парк: дорожки, скамеечки, площадка детская, газоны. Когда Рома вернется, будет сентябрь, поймаем солнечный денек, и чтоб листьев ворох – желтые, рыжие, красные – сохранить в томике Цветаевой. Аля притихла. И Люда притихла. Смотрят. Люда даже не сразу почувствовала, что телефон в руке вибрирует. На экране – его фото.

– Люся, Аленький, девочки мои, привет!

И пусть их кресло только-только добралось до вершины. И пусть все лучшие виды они теперь пропустят. Алечка кричит «Папуууууля» и торопится рассказать Роме, какой же миленький у нее зайчик, и как она ему покрасит хвостик в синий цвет, она уже все придумала. А Люда смотрит на Рому и думает, что да, наверное, все-таки брови Але достались от него.

Когда они выходят из кабинки, Люда посылает ему воздушный поцелуй и перестает злиться. Ну что, Аля, по мороженому или на машинки? На машинки! Хорошо, сладкая. У кассы, пока никто не видит, Люда достает карманное зеркальце и растирает тон так, чтобы сквозь него проступили веснушки.

Наталия Чернова

Родилась в 1999 году в поселке Земетчино Пензенской области. Училась в МПГУ на филологическом факультете.

Работает учителем русского языка и литературы.

Рассказы – в альманахе «Арзамасская сторона» (2013), в сборнике «Здесь был Саша» (2024).

Участница курса BAND «Как писать прозу. Искусство истории».

Домино

Мы сидели в гостиной, играли в домино.

Отец всегда говорил, что нужно больше времени проводить всей семьей, а не сидеть, закрывшись в своих комнатах. Сейчас мы не понимаем, но потом оценим. И еще, что в детстве у него не было возможности общаться с отцом, а вот нам очень повезло.

– На тебе!

Отец щелкает по столу костяшкой.

У Сони дрогнул подбородок. Ответить ей нечем. Она сосредоточенно пыталась разложить все фишки на ладонях. Но у нее не получилось, так как она набрала много, и они посыпались под стол.

Соня пыхтит от усердия и обиды, поднимая их.

– Софи, не тормозите! – говорит отец.

Играя, он разошелся не на шутку. Торжествует с ослепительной улыбкой, оголившей ровные здоровые зубы. Моя сестра ненавидит, когда ее называют Софи, и он это знает. А в этот момент я ненавижу своего отца. Он ухмыляется, расплывается в улыбке, язвительно щурится, а мне хочется дернуть его за руки, чтобы это у него разлетелись костяшки по комнате и он ползал и собирал их.

– Сонечка, давай быстрее! Мне пирог вынимать скоро.

Это уже мама. Она вечно уставшая и добрая. Сидит без улыбки, в тени отца.

– Я все подняла, – говорит Соня, и мы сразу понимаем, что она подняла не все фишки.

Моя сестра вообще не умеет врать. Конечно, отец раскусил ее в два счета.

– Софи. – Он нагибается ближе к ней. – Вы в этом уверены?

Она молчит.

– Уберите-ка вот эту ножку!

Соня смотрит на меня испуганными глазами. Она быстро ведет ногой влево вместе с костяшкой, припечатанной пяткой к линолеуму.

– Вас все равно это не спасет, – смеется отец.

– Коля, пирог… – напоминает мама.

Зачем меня назвали его именем? Чтобы я походил на него? Стал таким же самодовольным и жестоким?

Соня осторожно кладет костяшку на стол. Я делаю ход. У мамы ничего нет. Отец с какой-то неестественной быстротой ударяет фишкой, приставляет ее к моей.

Клянусь, я больше этого не вынесу! Еще один громкий ход – и выскажу ему в лицо все, что о нем думаю.

Но после следующего его хода я лишь тихо говорю: «Можно потише?»

– Кто-то тоже проигрывает? – усмехается он.

Отец выходит из игры первым. Я вторым. Следом мама.

Соня раскрывает ладошки, на стол падают одна за другой фишки. Отец нарочито громко считает. Вместе с предыдущими проигрышами у Сони больше ста очков.

– Сто десять! – подчеркивает отец.

Он шутя щелкает сестру по носу. Секунду Соня смотрит на него, и я вижу, как ее глаза застилает горькая обида, готовая вылиться слезами. Она вскакивает с места и выбегает из комнаты.

– Какие мы чувствительные! – пожимает плечами отец.

В коридоре я прислушиваюсь, и до меня доносятся всхлипывания. Мне всегда неловко, когда плачет сестра, поэтому я помедлил, прежде чем войти в ее комнату.

– Сонька, сейчас пирог будем есть.

Соня лежит на кровати, сжавшись в комочек, лицом в подушку.

– Вкусный, с яблоками, – продолжаю я.

– Н-не хо-о-чу, – заикается сестра.

– Тогда я съем твой кусок.

– Ну-у и съе-ешь…

– Ну чего ты так расстроилась, дурочка?

Соня поднимает голову, пряча раскрасневшееся лицо в ладони.

– Он всегда выигрывает, – говорит она. – А я какая-то жалкая.

У меня лишь сжимается сердце, но я не успеваю ответить, потому что в комнату заглядывает мама.

– Отец вас любит, – вздыхает она, – он столько для вас делает. Вы потом поймете.

Нам пришлось ужинать без Сони. Отец делал вид, что ничего не произошло.

В сущности, ничего страшного и не произошло.

Очередной день подходил к концу. В комнатах стояли грустные сумерки. Родители о чем-то спорили на кухне. Сестра давно успокоилась и рисовала забавных гномиков, склонившись над столом. Мама принесла ей кусок пирога в комнату вместе с ее любимым чаем (одна ложка сахара и листочек мяты). Соня время от времени отвлекалась от рисунка, громко отхлебывала чай, ломала ложечкой ароматный пирог. Настольная лампа подсвечивала ее золотистые кудряшки. До чего же она была похожа на ангелочка в этой темноте! И в тот момент, когда я любовался сестрой, вдруг раздался вскрик.

Дрогнула золотистая шапочка кудряшек и погасла. Это Соня потушила лампу и замерла. Я бросился на кухню.

Мама вся сжалась перед отцом, ее поднятая рука зависла в воздухе. Она будто защищалась от удара. А отец сдавливал маме запястье. Он навис над ней, почти так же, как над Соней во время игры. Но вместо улыбки на лице была гримаса: искривленный рот, страшные глаза. Мышцы напряжены – он был как зверь перед прыжком.

Мама посмотрела на меня испуганными глазами.

– Коленька…

Было непонятно, к кому она обращается. К нему, прося пощады, или ко мне, прося прощения за эту сцену? Я стоял, замерев в дверях.

Мне всегда казалось, что смогу защитить мать или сестру. Но, оказавшись в ситуации, требующей решительного действия, я оцепенел. А ведь представлял, что если случится подобное, то одним рывком окажусь рядом с отцом, с силой опущу его руку и, глядя ему в глаза, холодно и твердо скажу: «Не смей к ней прикасаться!» Отец заволнуется, испугается и отступит.

Но вместо этого я тонким голосом попросил: «Не трогай маму».

Отец безлико посмотрел на меня и отпустил руку. Он сел за стол, тяжело об него облокотившись. А мама продолжала стоять посреди кухни, словно не зная, что ей делать.

Прибежала Соня.

– Что случилось? – спросила она.

– Надо помыть посуду, – сказала наконец мама. – Ничего, я чуть не упала, – ответила она Соне немного погодя.

На улице как-то быстро стемнело.

Мать мыла посуду, позвякивая тарелками.

Отец ушел смотреть телевизор.

Соня спала у себя.

Перед сном сестра принесла мне свой рисунок. Красными буквами было старательно выведено наверху листа «С Е М Ь Й А».

Оранжевое солнышко в облаках. Коричнево-зеленые деревья. Желтый дом. Рядом с домом стоим мы – разноцветные гномики в смешных колпачках. Каждый гномик подписан расползающимися буквами. «Мама». «Папа». «Я». «Коля». В середине – мы с Соней, держимся за руки. Слева сестру держит за руку мать. А отец – самый большой гном – стоит чуть поодаль от меня. Его рука тоже тянется к моей, но не прикасается, чему я очень рад.

Когда ночью я пошел на кухню, то прилепил магнитиком рисунок к холодильнику. Я знал, что так делают, видел в фильмах фотографии и рисунки счастливой семьи на холодильнике.

Марина Мифтахова

Родилась в 1991 году. Сменила много профессий – от ветеринарного врача до парикмахера. Писать рассказы начала совсем недавно, но делаю это со страстью и упорством. Люблю читать и смотреть сериалы. Учусь на сценариста.

Тишина

Тревога не покидала ее целый день, и все же только к вечеру ее терпение окончательно кончилось:

– Я больше так не могу. Давай уедем отсюда. Сегодня!

Катя и Миша стояли посреди номера отеля, где прожили уже три дня.

– Катенок, ты чего это? – Он удивленно смотрел на жену.

– Мне не нравится этот отель, Миша. – Она хотела как можно спокойнее.

– Катя, но еще вчера ты радовалась, что здесь так хорошо, без раздражающих соседей, шумных вечеринок, только мы.

– Да, говорила. Да ты сам подумай, большой старинный особняк стоит одиноко в лесу. На десятки километров ничего, кроме глухой тайги и тонны чистейшего снега. Белки прямо возле крыльца пробегают! Конечно, я была в восторге! В первый день. Но как бы это сказать… Вот ты сам говоришь, тихо… Тут слишком тихо, понимаешь? За эти три дня мы видели всего нескольких человек. Администратора и того старика. И оба они жуткие, тощие, кости того и гляди наружу вылезут. У нее глаза огромные и черные, смотрит она не отрываясь, даже не моргает. А у него, вообще, кожа и глаза серые, как будто покрыты пылью. Ах да, чуть не забыла ту парочку, увидев нас, они развернулись и ушли прочь со двора! И больше мы их не встречали.

– Кать, ну зачем ты так в самом деле?! Подумаешь! И что это за слово «тощие», возможно, болеют чем-то люди.

– Ага, сразу оба, – буркнула Катя.

– А про серую кожу ну вообще: чуть человек отличается своим видом, то сразу жуткий. – Миша сидел на кровати и с недоумением смотрел на нее. – Вот на все ты обращаешь внимание! Подумаешь, гуляли во дворе мужчина и женщина под ручку, увидели нас и ушли. Ну и что?

– Да они сбежали, сразу, как только нас увидели! И выглядели они очень необычно. Женщина в пышном платье и шубе такой длинной, что она на снегу лежит, прогуливается степенно с нарядным мужчиной в черном меховом пальто и шляпе. С тростью, между прочим, и, увидев нас, они зачем-то стремительно убегают. Странно.

– Так, фотосессия тематическая в костюмах, а ушли, потому что никого не хотели видеть. Может, они здесь инкогнито…

– Тематические костюмы… Ой, да так давно уже никто не делает, – фыркнула она.

– Ну Кать, зато как нас встретили! Развлечения какие крутые приготовили, а еда? Ты хоть где-то пробовала подобное?

– Да, одна езда в собачьей упряжке чего стоит, и в бане я с самого детства не была! А еда – вкуснее не найдешь! Пирог куриный точь-в-точь как по маминому рецепту испекли. Но, Миш, ты не хочешь видеть. Только подумай на секундочку, все сделано так, чтобы мы вообще ни с кем не общались, и нам это было даже не нужно. Каждый раз, когда мы приходим, неважно, на обед или ужин, стол накрыт только один, и никого больше нет. И на столе табличка с нашими именами, чтобы мы точно знали, что для нас приготовлено.

– Ну сервис такой, в чем проблема? Видимо, ковида все еще боятся, вот и обслуживание бесконтактное. – Миша не оставлял надежду продолжить отдых.

– Администратора мы видели всего два раза, при заселении в номер, и этим же вечером, когда мы сидели у камина. А что за дурацкие правила? «Ради вашей безопасности настоятельно рекомендуем ночью не выходить из своего номера», – сказала она гнусавым голосом, передразнивая сотрудницу. – А если я не послушаю вдруг, то что? А эти бесконечные угощения? Не слишком ли много комплиментов от отеля? Вкусности? Напитки в номер? Пожалуйста! И ни разу стоимость не оговорили. А как по утрам мы просыпаемся, а в номере прибрано? Не напрягает? Все по своим местам, полотенца, одежда сложены. Зеркала, раковина в ванной – блестят! Даже цветы в вазе каждый день свежие, и это зимой, в глуши! Я специально прошлым вечером разбросала мусор на полу и целый тюбик зубной пасты выдавила на раковину. Наутро все было чисто! А еще, вот это меня до смерти пугает… – Она снизила голос. – Ночью на меня кто-то смотрит. Нет, я не просыпаюсь, но чувствую… телом, что ли, как за мной следит пара глаз. А может, и больше… И это не сон, который сразу забываешь, я все еще помню то чувство, как будто по-настоящему. Понимаешь?

– Кать, не хочу тебя обидеть. – Миша помедлил пару секунд. – Но, может, ты преувеличиваешь? Прибрано утром – это уборщица, приходит и прибирается, а мы спим и не слышим. Может, не будем уезжать из-за этого? Давай скажем, пусть не заходят в номер, пока мы там. А это твое ощущение… ну так это просто нервы! Незнакомая обстановка. Я, наоборот, давно так хорошо не спал! Только на кровать ложусь и сразу засыпаю, хоть днем, хоть вечером!

– Угу, вот-вот. Ни на какие мысли не наводит? – съязвила Катя.

– Я поэтому и уезжать не хочу, дома опять бессонница начнется… На какие? – переспросил он, но Катя промолчала. – Катенок, ну ты же сама выбрала это место! – Миша воспользовался последним аргументом.

– Да вот именно, Миш, – шепотом заговорила она, – сижу я за компьютером и вдруг вижу рекламу. Чувствуешь себя вымотанным? Ничего не радует? Твоя жизнь похожа на бесконечный круговорот суеты и проблем? Я уже киваю и перехожу по ссылке. Доверьтесь нам, говорилось на сайте, безмятежность и спокойствие – вот что вас ждет в нашем отеле. Наш персонал, как никто другой, знает, что такое бесконечный покой! И бац, уже отправляю тебе сообщение о том, что я забронировала номер! Сам знаешь, на работе стресс, с коллегами постоянно ругаюсь. Я все время на нервах. Да и тебе отдохнуть не мешает. И вот отличная возможность замедлиться, расслабиться. Как отказаться? Только сейчас-то я начинаю догадываться. Покой. Бесконечный.

– И что? Звучит неплохо.

– Подставь слово «вечный». Жуть, одним словом, согласен?

Миша поморщился.

– Да ну тебя, Кать. С рекламой они, конечно, перегнули. Ну, сама подумай, сколько таких ошибок маркетологов на просторах интернета? – Ему стало очень неуютно от ее слов, но он старался не подавать вида.

Катя, в свою очередь, смерила его грозным взглядом и стала без разбора бросать свои вещи в спортивную сумку.

– Хорошо, хорошо. Я понял. Все, уезжаем. – Он принялся аккуратно складывать одежду, лежащую на кровати, но подошла Катя и одной рукой сгребла все в его рюкзак.

– Милый, давай скорее отсюда уедем!

Выйдя с сумками из номера и едва захлопнув дверь, они обнаружили, что светлый и яркий коридор остался в прошлом. Расписанные яркими красками стены и пол с мягким зеленым ковром сейчас были серыми. Цветы в вазах, стоявшие по всей длине коридора, некогда свежие и прекрасные, сейчас были засохшими и черными. В воздухе чувствовался запах гнили. Быстро спустившись по застеленной паутиной лестнице, они снова оказались в благоухающем свежестью и красотой холе. Администратор Лариса Ивановна встретила их, приветливо улыбаясь.

«Да, конечно, именно сейчас она здесь!» – проворчала про себя Катя.

– Коридор… вы видели? Там в коридоре… – Миша пытался говорить сквозь кашель.

– Мы уезжаем. Спасибо вам за гостеприимство, – резко перебила его Катя.

– Уже? – Лариса Ивановна сверкнула черными глазами и не моргая уставилась на Мишу. – У вас забронировано на пять ночей. Если что-то не так, мы все исправим. Скажите, вам не понравился номер или обслуживание?

– Нет, нет, все было хорошо, – смущенно заверил ее Миша.

«Ну не могу я сказать: вы мою жену напугали до чертиков, и теперь мы уезжаем в восемь вечера», – недовольно подумал он.

– У нас неотложные дела дома. Нужно срочно ехать, – бойко соврала Катя.

– Ну раз дела, конечно. Всего вам хорошего, – сказала администратор и все так же, смотря только на Мишу, взяла их ключ.

– Простите, я не понял. Как всего хорошего? Проживание мы еще не оплачивали. – Миша сам, не отрываясь, смотрел на Ларису Ивановну.

– Вы заплатили за два дня, ну а сегодня… Будет в подарок, да, Семен Федорович? – сказала она неизвестно откуда взявшемуся старику, что катал их днем ранее в собачьей упряжке.

Он стоял позади них, буравя Катю испытующим взглядом. Обернувшись, она невольно посмотрела на него в ответ. Зло ухмыляясь, он впился в нее глазами. Ей моментально вспомнился их разговор, когда она спросила у него после прогулки, где же все посетители и почему, собственно, так тихо. В ответ старик произнес: «А разве вы не этого хотели?» – и оскалил беззубый рот. Эта фраза сейчас гудела у нее в голове, виски пульсировали. Катя хотела закрыть глаза, больше не смотреть на него, но не могла. По ее щеке покатилась слеза. Она вжала голову в плечи и вцепилась в руку мужа. «Бежать, надо бежать», – пронеслось у нее в голове, и, собрав всю свою волю, она отвернулась от старика.

Теперь, когда она стояла к нему спиной, ей стало легче. Она знала – он злится, и долго сопротивляться она не сможет. Миша все так же смотрел на администратора, казалось, он оцепенел, его рука с кошельком зависла в воздухе. Лариса Ивановна смотрела на него совсем не мигая. И сейчас была намного красивее, чем когда они только приехали. Ее большие глаза больше не были навыкате, лицо казалось более округлым, и даже волосы обрели небывалый ранее блеск. Катя, как и любая женщина, сразу отметила такую метаморфозу.

– Подумайте, мы подарим вам тишину и покой.

Оставайтесь! – Администратор сладким голосом все еще уговаривала остаться.

Миша как завороженный подошел к стойке на шаг ближе.

– Ага! Вечный! – не выдержала Катя и рванула со всей силы руку Миши. – Бежим! – крикнула она вернувшемуся из оцепенения мужу.

Деревянная дверь громко хлопнула, их лица обдал колючий мороз. До машины она бежала первой все так же, не отпуская руки любимого, прямиком по сугробам. Он еле поспевал за ней, то и дело оборачиваясь назад. Затолкав мужа в машину, Катя села за руль. Водить она не любила, даже втайне от всех побаивалась. Но сейчас она не думала ни о чем, кроме как поскорее оказаться дома, в своей шумной многоэтажке. Или хотя бы увидеть кого-то из людей. Живых людей.

– Кать, что все это значит? – Миша пытался собраться с мыслями.

– Давай сначала уедем. Потом все обсудим, – резко оборвала его Катя. – Потом, все потом, все потом… – повторяла она шепотом, вцепившись в руль так сильно, как только могла.

Больше они не сказали друг другу ни слова. Сделав музыку как можно громче, она гнала по заснеженной трассе. Катя упорно смотрела на дорогу, а Миша… он смотрел куда-то перед собой. И даже не шевелился.

Только увидев вдалеке знакомые огни ночного города, она сбавила скорость. В череде придорожных кафе, украшенных пестрыми огнями гирлянд, были и такие, что не закрывались даже на ночь. Пристанища дальнобойщиков, пассажиров автобусов междугородних рейсов и просто всех, кто по какой-то причине оказался ночью в дороге. Возле одного из таких кафе она наконец-то остановилась.

Заглушив мотор, Катя медленно отпустила руль. Ей уже было не так страшно. За эти триста километров она начала осознавать, что с ними произошло. Она посмотрела на Мишу. Он сидел, обмякший, в кресле, и все смотрел в одну точку.

– Я пойду возьму кофе, – сказала она с беспокойством, глядя на мужа. – Сейчас приду. – Она потрогала его за плечо.

Он кивнул, все так же не поворачивая головы в ее сторону. Катя знала, он будет в порядке, ему просто нужно время. В кафе было многолюдно, одни уплетали горячие пирожки, другие спали, откинувшись на спинку стула. Кто-то болтал без остановки и громко смеялся на весь зал. Она была рада видеть их всех. Присев за свободный столик и ожидая, когда приветливая официантка принесет два больших кофе, Катя взяла телефон и открыла их с мужем переписку. Вот оно, то самое сообщение: «Дорогой, едем через два дня!», и отметка на карте. «Да никакого отеля и нет, сплошное ничего на много километров. Чудом спаслись!» – подумала она, когда все-таки открыла ссылку.

Вернувшись в машину, Катя протянула мужу стакан с горячим напитком.

– Держи, я еще пирожков взяла. С мясом, как ты любишь!

Миша сделал большой глоток кофе, затем еще один и спросил:

– Кать, так как мы заплатили за эти две ночи?

Она слегка улыбнулась, пришло время открыть ему то, что она уже знала. Сейчас он готов.

– Миша, посмотри на меня, пожалуйста. Все хорошо, – ласково сказала она.

Он опасливо повернул голову.

Миша и Катя сидели в машине и смотрели друг на друга, ответом являлись они сами. Они выглядели значительно старше, чем три дня назад.

Иван Макушок

Родился в Москве в прошлом веке. Работал санитаром в больнице, затем окончил медицинский институт.

Из профессии ушел в политику. Живет на Таганке. Пишет в стол для себя и друзей.

Печатается впервые.

Зеленый

Время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий.

Еккл. 3:5

– Да, да, да! – время обнимать, и время уклоняться от объятий…

И видит Бог, до этого звонка я был уверен, что нет силы, способной оторвать меня от худой холостяцкой подушки на ближайшие две-три недели и заставить обнимать ночью что-либо другое.

Хотя я замахнулся бы и на месяц.

Но – по порядку.

Наступило утро.

Субботнее утро, выверенное еще в пятницу до мелочей.

Мне предстояло полить цветы, а потом и самому им уподобиться: забраться в душ, насыпать корм канарейкам, сменить воду в поилках, потом уже готовить себе и накрывать на стол.

Так спокойнее, знаешь, что в доме все сыты и тебе никто не завидует.

На завтрак овсянка на воде, апельсин-фреш – и тоже с водой, вода всему голова.

Тонкий омлет из четырех яиц с трюфелями, мелко нарезаны бекон и желтый перец, сегодня добавил к ним томаты. Тоже – в крошку.

Багет! Да, он вреден, но утром с 15 граммами масла под омлет?

Мне можно немножко всего, что хочется.

За окном, готовясь к осени, роняют листья тополя и грустят вороны. В гостиной цветут бегонии и поют канарейки, всем видом своим и пением демонстрируя преимущества неволи.

Свобода и клетка.

Не все однозначно для живущих по разную сторону стен.

– Смотря что мы продаем, – пошутил бы я с продактом.

Свобода – относительна.

Я, например, получил свое, желая усугубить несвободу.

Я был женат однажды, и несмотря на мой негативный опыт, всем советую попробовать.

Я был женат долго, года три.

Не знаю, чего меня не устраивало в жене, – чувственная плотоядная брюнетка, я со школы заглядывался на таких, не говоря о годах в институте, где тоже были пышки, ну а после впечатлений от посещения выставки в музее Почетного легиона (вы должны помнить, она проходила в Сан-Франциско в 19-м году) мой вкус еще и заручился поддержкой раннего Рубенса. Достойная модели Пауля жена меня терпела, в придачу прекрасно готовила, обязательно надевая косынку и фартук (иногда – ничего более), ставила на зиму наливки, писала статьи на экономические темы в неплохую газету «Коммерсант».

Любила Клаузевица.

Так вот, супруга была на радость любому, но мне захотелось большего.

Эта чертова экспансия!

Обитатель Бруквудского кладбища Борис Березовский убеждал меня, что в ней смысл жизни.

Так эта экспансия, или просто желание большего, привела меня к тому, что однажды я пришел домой – у нас была очаровательная квартирка на Спиридоньевке, – и с порога заявил жене:

– Дорогая, ты не будешь против, если я приму мусульманство?

– Делай что хочешь, старый дурак, – привычно подумала жена, глядя на свой портрет в легкий полуанфас, сделанный мною в контражуре, где ее очаровательное ушко было украшено бриллиантовой каффой, потерянной через месяц после сессионной съемки где-то на Пиренеях.

Как подумала, так и сказала.

А через неделю я вторую жену в дом привел.

Получается, что с согласия первой…

Последующий развод – лишнее доказательство непоследовательности женщин. Мало того, что мы со скандалом расстались, так она еще и невесту забрала с собой. Точнее – оставила.

В квартире, которую оставил ей я.

Вы будете смеяться, но живут они теперь вместе. Им есть против кого дружить, а что может быть крепче, чем солидарная ненависть женщин?

Но я даже рад!

Уверен, что тех, кого мы искренне и истинно любим, надо научить нас ненавидеть, и тоже искренне, тогда, теряя нас, они наверняка не будут горевать.

Расставание с нами, настоящие мужчины, должно стать счастьем!

Самопожертвование – вот смысл нашей любви!

Какой толк влюбить в себя очаровательную студентку-первокурсницу ГИТИСа, только вступающую в жизнь, чтобы через год оставить ее в слезах, а что делать, ведь появляются новые первокурсницы? Институты и театры никто не закрывал, как и мое сердце.

Да что я все о себе?

Вы, вне сомнения, умрете.

И, по статистике, раньше жен.

Так надо загодя подумать о будущих безутешных вдовах.

(Друзья мужа забывают о них сразу после слов у могилы:

– Обращайтесь в любое время!)

Что вы делаете с ними, желающие оставить добрую память, «безупречные», «порядочные», витриной к родным живущие прохиндеи?

На какое существование обрекаете? Горе, слезы, траур. Невосполнимая утрата.

Весь мир рухнул вместе с вами.

«Никогда я не встречу такого чуткого, чистого, преданного человека…» – думают они.

Земля уходит из под ног, для которых вы уже не купите новых Jimmy Choo.

Прям трагедия. Но ведь не каждый из нас эгоист-садист?

Откройте им перед смертью правду о себе, знакомую каждому из ваших собутыльников по сигарным клубам, а если ее нет, этой правды, и вы действительно чисты, в чем я сомневаюсь, то – придумайте.

Надо – я помогу.

Так будет лучше.

Расставание не станет трагедией, а принесет облегчение любимому вами человеку, а значит, и вам!

Безутешная тоска по ушедшему ангелу сменяется гневом и ненавистью к лживому черту (жаль, это не я наставила ему рога), впереди – жизнь с чистого листа.

А что еще вам нужно?

Уходя, не привязывайте к себе дорогую вам. Снимите с брелка повседневности ключик от ее сердца и оставьте в прихожей.

Если вы любите, конечно.

Беззаветно.

Как любил я.

* * *

Расставание с женой и невестой пустило меня по морю навязанных бесами наслаждений.

Не отказавшись от идеи уйти в религию, я попросил Всевышнего об отсрочке. И грешил я с оглядкой, не увлекаясь.

Держал берег Добродетели в поле зрения.

Встретив, как обычно в одиночестве, день своего рождения – в этот раз я пил привыкшее к Новому году Veuve Clicquot на воздушном шаре, это было чуть севернее Минска, в Беларуси (почти дома), в прошлом году проводил этот день на паромном причале Замбези, помню, как пробка полетела в водопад Виктория, а 37 своих лет отмечать не буду – отпраздную рабочий возраст как нормальную температуру, мне стукнет 36 с половиной, 36,6 (заодно соберу и позабавлю гостей, так решил), – я вернулся в Москву.

Сейчас многие чиновники и люди бизнеса встречают дни появления своего на свет вне работы, вне дома и города. Показательным образом избегая тем самым надоевших славословий и подношений. Берут отпуска, получая все то, от чего бежали, и по полной программе, но… на следующей неделе. По возвращении.

Я, как честный человек, пообещал друзьям пьяный праздник сразу вслед за гонораром от Belavia, a холостяцкие дни после приезда решил посвятить им.

Встречам с прекрасным.

Вернее сказать, с прекрасными.

Они были привычны и новы, деловиты и ленивы, они рылись в моем прошлом, как в моих шкафах, банально примеряя по утрам мои белые сорочки, ворчали, что мы редко видимся и мне нужно только «это». Одни пекли блинчики, другие просили кофе в постель, придирчиво разглядывая картины хозяина (со Спиридоньевки я переехал к другу-художнику, покоряющему второй год Вену), говорили о том, что любят пионы (почему они все сейчас любят именно пионы?), и приносили в дом свои тапки.

Они закатывали банки с белыми грибами или скандалы, увидев невесть кем оставленные товары La Perla, следы губной помады на бокале или гребни с резинкой для волос (розовая такая, если ваша, пишите).

Они были разнообразны, но похожи, как яркие листья клена, которые я собрал во дворе, пожалев упавших с высоты рыжей кроны на асфальт, и водрузил в единственную вазу этой переданной мне во временное пользование квартиры. Я далек от вершин цинизма и не стал выбрасывать по одному листочку, с уходом каждой из претенденток на вторые сутки общения со мной.

Я сгреб их все – высохшие и сморщенные, как мои плотские желания после двух недель исполнений, – они отправились на помойку.

Я остался один.

Я не знал, кому и что я хотел доказать эти дни. Количеством легких побед подтвердить свои качества полководца? Да кому нужны картинные осады картонных крепостей слепого образа подзабытой невинности?

Или так я скучал по жене?

O tempora, o mores!

И я торжественно поклялся не видеть тут больше никого.

Пока хватит сил.

Хотя как иначе, потом, без женщин, можно оценить прелесть долгожданного одиночества?

(И прелесть приедается…)

Воистину, и я это особо отмечу, счастье для меня не во времени, отведенном собиранию камней, но подскажите, как разбрасывать то, чего не имеешь?

Вернемся.

На чем я остановился?

А!..

Я готовил завтрак из четырех яиц, разболтав их в молоке с порошком черных трюфелей и залив на сковородку, жарко встретившую до этого кусочки бекона с мелко нарезанными помидорами и желтым перцем.

Я только свернул омлет трубочкой и только намазал хрустящий багет податливым маслом, как раздался он, этот звонок.

– Привет, ты меня слышишь? Что молчишь? Отвечай!

Номер мне не знаком, голос – тоже.

Но повелительное наклонение неожиданно сменилось примирительным.

– Ну ясно, ты забыл меня, это Илона, перезвоню на ватсап.

Теперь я увидел и узнал ее. Сразу.

Она появилась в бездельной бессонной ночи из какого-то ресурса типа «Одноклассников».

Удивительно, но мы встретились, и она даже соответствовала своей аватарке, но была очень высока, сразу испугав меня размером обуви.

Моим размером – 43.

Вот все мы так, на словах толерантны, терпимы к своему ближнему, независимо от расовой принадлежности, партийности, любимой команды, сексуальной ориентации, цены парфюма или цвета дырявых носков, а на деле…

Перспектива увидеть это изделие щедрой природы вылезающим утром из-под простыни пугала и отталкивала меня, трусливого ханжу и нытика, хотя со своей фактурой крупной кошки, неплохо сделанной грудью, собственным (по ее словам) ртом и скулами она производила впечатление на публику в Пифагоре и Горыныче.

Зачем я встречался с ней?

А! Нам говорили, что мы сносно смотрелись вместе.

Она умела ходить, не обрамляла зеленые глаза бахромой накладных ресниц и хорошо держала спину.

Редко открывала рот, предусмотрительно заменяя слова мечтательным взором, смотрела чаще поверх голов и в сторону от собеседников.

Она знала имена некоторых поэтов наизусть.

Любила слово «коллаборация».

Понятно, что приехала из Бугульмы, кстати, прекрасный город, я не шучу, жила с подругой в съемной «однушке» где-то за Перово, но это стандарт. Все деньги с зарплат и кредитов ушли на айфон и Christian Louboutin.

Каюсь, мы ходили с ней в Большой.

К Новому году девушкам ФБ до зарезу требуется «Щелкунчик», и она получила исходник для десятка постов.

Да! Она любила себя вдохновенно. Узнав, что я не чужд фотографии, готова была на все, чтобы попасть на страницы глянца.

(Почему я не сделал ее лицом «Лучезарного Резорт»? Они тогда предлагали мне хорошую халтуру…)

– Только не ври, что ты не хочешь меня! – говорила она, закусывая тугую губу.

Любила при встрече целовать меня в шею. После нее на моем воротнике оставалась помада.

Метила.

Знала модные рестораны с вместительными мужскими и дамскими комнатами.

– У тебя было там?

– ?

– Не я, мне подруги рассказывали, а что, и в самолете можем попробовать! Ведь мы полетим вместе куда-нибудь?

Мечтала попасть в Mile High Club…

Она уже ждала совместного Нового года, а лучше и Рождества в Куршевеле, но тут я встретил будущую жену.

С ногой 38-го размера и не столь звучным именем.

Не Илона.

Я вынужден был признаться, что полюбил.

Другую.

– А тебя я не любил никогда, извини. Да и ты меня, согласись…

Это было реваншем или совпадением, но через пару месяцев она нашла возможность сообщить мне, что выходит замуж.

– За богатого и успешного, не чета бесчувственному импотенту и голодранцу-фотографу, я уже переехала в его особняк на Новой Риге и счастлива! – И потом она сорвалась на мат.

Видимо, от радости.

А заблокировал номер ее телефона и забыл о ней.

И сейчас она перезвонила с другого.

Почему я заговорил с ней?

Может быть, чтобы вам было о чем читать, может, такова судьба моя, мой тяжкий крест, но я слушал ее не перебивая целых 15 минут. Часы пробили четверть дважды.

(У друга-художника – канарейки, фикус и стенные часы с боем – апологет австрийского мещанства.)

Во-первых, она призналась, что я единственный мужчина, приносивший ей радость и не требующий ничего взамен.

Во-вторых, ей некому звонить, потому что подругам нельзя признаться в том, что…

И она разрыдалась.

Я ждал, когда она попросит денег.

Но она попросила только внимания.

И я выслушал ее.

Всю четверть часа.

Дав остыть омлету.

Вам перескажу за три минуты.

Мне стала интересна психология людей, желающих получить пару дельных житейских советов от недавно разведенных, лишившихся жилья и ранее посланных ими же на известные нынешним первоклашкам три буквы.

Чего они ждут?

Я живо вообразил себе себя подсевшим к бомжу на выходе из Таганской-кольцевой, брезгливо зажавшим нос и гнусавым голосом, с неподдельным интересом, выясняющим, как, по его мнению, мне жить дальше.

Что он посоветует, какими наблюдениями поделится со мной. А может, и поможет чем?

Наше оперативное расставание (этот разрыв шаблона, ведь мы даже не были близки) побудило Илону к немедленным действиям, которые оцениваешь, когда уже проедешь ситуацию, словно ты на сноуборде. Придя в одиночестве в одну из наших общих компаний, куда я заглядывал раз в год, она попалась на глаза известному некогда музыканту и буквально через неделю-другую переехала к нему.

Особняк в «Пенатах», милейший мастино по кличке Баскер, мама, с которой сразу познакомили, что вселило уверенность и…

И двое детей от второй жены, с которой белоконный принц расстался только что.

Мама и дети.

Илона решила, что это неплохо, тем более бывшая эта – «толстая корова», забирала детей на всю неделю, да и мама приезжала только на выходные.

Дело шло к свадьбе, о ней говорили, но к ней не готовились.

Илона радостно драила 400-метровый дом, стирала, готовила, хозяин катался на гастроли и хвалил по приезде за кулинарные изыски.

С подружками почти не общалась, только если в инсте, он не хотел видеть гостей, да и она больше любила фотозарисовки. Пусть лопнут от зависти, суки! Не верили!

Много лайков насобирала. Особенно у дома с колоннами, когда водитель открывает заднюю дверцу Porsche Panamera цвета Cedar Brown и длина ее небрежно выставленной ноги впечатляет больше, нежели крыло машины.

Его с ней рядом на фотках не было.

Он не хотел.

Подруги ждали приглашения на свадьбу или, зная уже о странном характере жениха, сообщения о бракосочетании, подготовка к которому, объявленному ей широко, явно затянулась.

– Ты меня слушаешь?

Я съел омлет и пил кофе. Я – слушал.

Она – говорила.

Три года были для Илоны годами домашнего ареста, это я понял.

Она ждала свадьбы не так долго, до тех пор, пока теплилась надежда, что семья ему нужна.

Не нужна. От этого самого слова.

– Он так и сказал мне!

– Так вы и не живете?

– Какой там! У нас больше года нет секса, я ночую на первом, он в спальне наверху. Зашился, кстати, не пьет. Ему, как мне кажется, хватает гастролей. Хоть в дом поклонниц не приводит, и то хорошо.

– Тут я его понимаю.

– Что ты сказал?!

Оставшиеся минуты я пытался выяснить, при чем тут я.

У нее нет денег, поселок под охраной, она гуляет по нему, конечно, но до Москвы, до кольцевой, – 15 км. Можно и пешком дойти, он ее и не держит, но – куда?

– Я стала бесплатной обслугой, – снова всхлипнула.

На работу без жилья не устроишься, жилья без денег не снимешь, мамок в Бугульме живет с новым мужиком, ее не ждет. Да, и все близкие уверены, что с ней все хорошо.

– Мамок? – втиснулся я в монолог.

– Мамок, мамок, – с ударением на «о» повторила Илона, – рехнутая босиком по дому ходит, заряжается. И муж новый, йог, на макаронной фабрике работает.

– Я хочу бежать, но мне нет ходу туда. Надо мне под крыло тут. Нормального мужа надо. И я знаю одно, если ты захочешь, ты поможешь! Ты – сможешь!

Дескать, у меня приличные знакомые, среди них много одиноких и серьезных мужчин, а она или повесится, или выйдет замуж.

Протестовать было невозможно.

Она все решила. Все доводы о том, что я не сваха, да и женитьбы давно вышли из моды, что в тренде разводы и свободные отношения, ее не волновали.

Да еще эта зависимость от инстаграмных подруг. Тут одна девочка-отличница вышла в окно с 20-го этажа, когда папа отобрал на один вечер айфон.

А Илона – не отличница, подумал я.

Хотя и отличница может быть дурой. Я задумался о судьбах их, штурмующих Москву. И мне стало жаль их всех и ее. Работящая, видная, молчит, когда надо, книжки вон который год читает, надо ей помочь.

Но – как?

Что они делают со мной, эти женщины? Только избавился от своих, появилась чужая.

Хотел закурить даже, но канарейки… Стою в коридоре, на пороге кухни. Тут хозяйские книги. И я забрал из дома с десяток бумажных книг, они чуть сбоку, пылятся на открытой полке в ожидании внимания.

Раскрыл сейчас одну, которая, как мне кажется, могла помочь экстерном сдать экзамен по психологии женщин.

«Анна Каренина».

Закрыл.

Признаюсь, что меня, как и вас, глубинные мотивации поведения, со всеми этими нейромедиаторами, влияющими на эмоции прекрасной и доброй половины человечества, никогда совершенно не интересовали.

Меня и психология их волновала постольку поскольку.

Чтобы поймать рыбу, достаточно знать, на что и в какое время она клюет. Места и снаряжение, разумеется, тоже имеют значение.

Я не говорю об известных актерах и певцах, те не используют снасти, а глушат безропотный девичий наив динамитом паблика.

Мне же приходилось плести сети обаяния, не гнушаясь и спиннингом. И даже вовсе не бедные-несчастные Poor Things (кстати, обязательно посмотрите), а вечно радостные, редко скучающие, обеспеченные, ухоженные дамы, бросив быт, могли метнуться на блесну обаяния и сарказма, мимоходом оценивая рост и фигуру, сами не понимая потом, зачем они насадили себя на этот мой крюк.

Но сейчас не о нем.

Рыбаки не становятся ихтиологами, количественное приобретение не дает качественного понимания предмета.

Хорошо, они на мои приманки ловятся.

И ловятся исправно.

Попадают в сети обаяния. Улыбка, рост, бицепсы, студия, камеры. Кто-то ведется на проблеск сарказма в постах и штрихи хорошо зарекомендовавших себя злых шуток. Принимая огонь на себя. Потом они приподнимают краешек завесы моих горизонтов, натыкаются на возможности и начинают догадываться о положении в мире искусства и паблика.

Некоторым просто нравится моя борода.

Или голос по телефону, когда желаю доброй ночи. Не засыпают потом.

Они проявляют ко мне чувства.

Я умею их пробуждать…

Но с какого перепугу я решил, что знаю женщин?

Этих доверчивых монашек во глубине души и эскортниц по жизни, трудяг или бездельниц, не важно, этих – уверенных, что если задать трехмерное изображение образа счастья из инета, кино, книжек и примера удачливых подруг, то его можно напечатать на 3D-принтере, который будет кем-то собран по дороге из желтого кирпича или просто найден там.

Кто дал мне право их судить, сортировать и загонять в узкие рамки взглядов своих на отношения полов, и без меня расшатанных нашим временем донельзя?

Но ведь Илона просит именно меня.

Бросив дома воспоминания о светлом, разговоры о грустном и раковину со сковородкой, которую, конечно, нужно было вымыть, прежде чем покинуть, я очутился в Сандунах.

Отстаивая свое право на труд, официант принес пиво и креветки.

Я глядел на эти тугие румяные запятые, посыпанные крошкой лимонной цедры, и думал, почему у меня не получаются такие.

– А вот дома не получается такой вкус, в чем дело?

– А у тебя в доме не проходит такой объем через одну кастрюлю, как тут. Твоя порция сварена в бульоне от сотен других порций.

Это ответил Саша Рапопорт.

Он не только прекрасный адвокат, но и великий ресторатор. И он только что открыл мне тайну.

Тайну вкусной пищи общепита!

Да, таких креветок самому не приготовить…

Нас сегодня семеро. Когда-то мы занимали целый сектор в конце зала. С одиннадцати утра, каждую субботу.

Первый этаж. Первый класс.

В высшем – хуже парилка.

У каждого в загородном доме своя баня. Построена – «чтоб была». Но о них тут сразу забываешь. Не идут в сравнение. Ну, как в случае с этими, с креветками. Там – не то.

Мы попали в пересменку знатоков поддачи пара.

Каста водяных была рано утром. После них надо долго проветривать и сушить помещение. Ветки полыни. Чуть мяты.

И, через 10 минут, можно заходить.

Я пил пиво, наслаждаясь моментом.

Шагнул из 100 градусов в ледяную купель, потом вернулся, повторяя пройденное, сейчас сижу с кружкой в руке.

Рядом Антон Зеленый.

Это его фамилия.

Древний дворянский род, из Пскова, то да се.

Прекрасная актриса – дальняя родственница.

Друзья зовут его просто Грин.

Он не ест креветок, потому что боится, зная, в каких условиях их разводят, и мы его попросили не говорить нам, мы-то совсем не хотим знать ничего плохого о наших любимых. Тем более – блюдах…

Зато он пьет водку.

Вот сейчас, закусив содержимое рюмки черным груздем, склонился ко мне и неожиданно выдал:

– Послушай, Пахомыч, мне надо жениться.

Было время, когда мы всех знакомых называли Абрамычами, потом Пахомычами, потом вернулись к именам. Я это придумал, и меня наказали, оставив прозвище.

Я не против.

Антона я Абрамычем тоже порой называю.

– Жениться? А я тут при чем? – энергично так, отставив кружку, спрашиваю.

И тут он мне в ответ напоминает о моей работе. Тут и фотомодели, королевы красоты, актрисы, лучшие из лучших… И я точно знаю, кто из них не пустышки. Недавно, он читал, я в МГУ снимал для календаря лучших студенток.

– Самых красивых, а не лучших!

– Ладно, не придирайся, я знаю одно, если ты захочешь, ты сможешь! Сможешь помочь.

Мистика! Совпадение…

В медицине это называется законом парных случаев. Мне Репетур говорил. Борис Аронович.

Не врач, но тоже медик. Знает, что говорит, и сейчас работает в больнице. В приемном отделении.

«Вот привозят нам по скорой сложный такой перелом, необычный такой. Раз в три года такой увидишь, а то и реже, так через двадцать минут второй везут. Как на заказ, точно такой же, вкручено-вколоченный».

Закон парных случаев.

Хочет жениться, как и она. Вернее, она – наоборот, замуж.

Грин был славный парень, но педант. Репетур называл его эпилептоидный тип.

Жизнь свою он выстроил, как Петр Великий свой город, – ровно и четко.

С первого класса.

Мы учились с ним в одной школе.

Из которой меня выгнали.

А Антона проводили с медалью.

Сразу в институт. МГИМО. Потом МИД, Северная Корея, потом какие-то швейцарские фирмы, где он как швейцарские часы. Тикает в нужное время. Показывая себя.

Видимо, всем, кроме женщин. Тут он робок необъяснимо.

Он продолжил:

– Только я прошу тебя, никому ни слова. (Илона просила меня о том же.)

Я узнал, что все эти годы он готовился создать семью. Работа, новый дом, обстановка, спорт, книжки о семейной жизни, мечта о детском смехе. Он хочет минимум троих. Он – потянет.

Зная его предусмотрительность и запасливость, не исключаю, что детская кроватка и коляска уже стоят в гардеробной.

Так в чем же дело? И тут я понял, что среди кучи камней, собранных им для того, чтобы вымостить дорогу судьбы, не хватает главного.

Того, кто поможет найти спутницу.

В доме нужна хозяйка. В золотую клетку пора посадить птичку. Чтобы был комплект.

Пенаты педанта.

Я вспомнил канареек художника.

И Илону.

– Понимаешь, мне уже органически не хватает жены. И я готов к любой. Хоть стрелу в небо запускай. Сам ни с кем не могу познакомиться! Я просто не понимаю как.

Не каждый строитель бассейна умеет плавать, да…

Мы вышли из Сандунов, и воздух Москвы показался мне горным.

Легкость и открытость миру наполняли меня зефиром, превращая в существо воздушное и податливое.

И эта фраза – «Сможешь, если захочешь…».

Сказанная ей и им в один день.

Ей и Им. Мне.

ИМЕННО МНЕ.

И я подумал, почему всему тому, что не получается у меня, я не могу научить других?

Вот – фигуристы? Рафаэль Арутюнян с Татьяной Тарасовой, сами катаясь и прыгая по льду, и не думали делать четверной аксель.

Тренеры созданы для успеха своих учеников.

А для чего создан я?

Зеленого я знаю хорошо, женщин – тоже…

Мы попрощались и разошлись, договорившись созвониться.

Я оглянулся на мгновение. Антон тоже остановился, вынул из кармана пакетик со спиртовой салфеткой.

Ходил и я с такой во время ковида.

А Антон не расстается никогда. Протирает руки после рукопожатия. Ну-ну, Маяковский…

Я представил, как и что он будет протирать до, во время и после встречи с Илоной, и улыбнулся.

Нет, рассмеялся я!

– Эй, Грин! Я согласен! Ты будешь спасен и женат! Слышишь?

Он – услышал.

Никогда никому ничего не советуйте, ничем не помогайте, не вмешивайтесь в жизнь и не решайте за…

Только если вас попросят.

Ставьте условия подчинения и разделяйте его проблемы.

На маленькие части.

Когда соберете опять, хозяин их уже не узнает.

Тем же вечером я попросил Илону прислать мне с десяток своих фото и одну – паспорта, Антон по-чекистски любознателен, после чего объявил, что она фактически обручена.

Только надо немного подождать и слушать меня, тренера.

Ждать она могла, но и переехать ей было некуда. И из дому не выйти.

На их знакомство у меня уходило минимум времени.

Где встречаться? Просто на Тверском бульваре? Обещают неделю дождей. В ресторане?

Да и как это, с чемоданами в ресторан? Использовать квартиру, где я проживал, не хотелось категорически.

Я решил познакомить их онлайн.

У вас самих были бурные романы не сходя с унитаза. Знакомство, обмен общими интересами, мысли о совместном проживании в будущем, нежные слова, смайлики, заменяющие чувства, вспышки ревности, прощение и, наконец, после переносов пары встреч, – прощание. Душераздирающее, напомню я вам.

– Я нашел тебе будущее, общайтесь, – сказал я Антону, – и фото увидишь, и адрес пришлю, но учти, что я уже подготовил ее к переезду. Она верит мне и собирает чемоданы, купила билеты. Через неделю встречай на вокзале, мой друг!

– С тобой, надеюсь? – Он волновался, как школьник, этот Зеленый. – Она давно не была в Москве?

Я решил не говорить, что она практически москвичка, работает за еду домработницей в ближайшем Подмосковье и, позабыв о центровых косметологах с массажистами, тешит тело, лишь уныло качая попу на тренажерах в полуподвале.

Сама делает себе маникюр из остатков привезенного несостоявшейся тещей лака и заплетает себе смешные косички.

Еще читает книги и смотрит на огонь в камине, когда устает от «Кинопоиска».

– Расскажи мне о ней. Ты говорил, она строгая… Я до сладкого не охотник. И ей расскажи обо мне, только плохого не говори. Не прерывай, – продолжает тихо и печально, – на старте мою семейную жизнь. И не откладывай! Не делай меня заложником своей лени. Как ты думаешь, она возьмет мою фамилию?

Мы говорили часа полтора. Ухо устало, и я на громкой связи начал готовить ужин. Грин был как никогда откровенен, предложил выпить коньяку, чокнувшись с экраном, перейдя на видеосвязь. Выпили. Снова об Илоне. Он радовался, что она выше его. Его это заводит. Я с удивлением для себя убедился, что ему не важен не только рост, но и левый диплом невесты при полном отсутствием финансовых накоплений.

– Я хочу пригласить тебя, чтобы ты посмотрел, как я подготовил квартиру к ее приезду. И ее комнату.

Не упадем же мы с ней сразу в одну постель?

– Думаю, упадете…

Или ты хочешь длинного романа в своей квартире?

Переговорив о том, что делает клиповое сознание с людьми, которые давно готовы длинные романы уместить в ролик ютуба, осудив современные нравы, вздыхая, что не в силах сопротивляться и что-либо изменить, мы распрощались, и я бросился к остывающей на пару черной треске.

Спаржа к ней была бесподобна!

– Ты спал с ней? – спросил он у меня, позвонив в полночь.

– Стану я предлагать другу стоптанные ботинки!

– Ну, может, примерил – и не подошли? – Он решил подыграть мне.

– Нет, но если это необходимо, могу попробовать.

– Спасибо, Пахомыч, я пошутил.

– Я понял.

Тут я рассказал ему, что бывал с ней пару раз в обществе, даже заглянул в театр, но внезапно появилась будущая жена. Я упустил размер стопы, снова описав внешность, и добавил, что выбор за ним.

– Новые фото пришлю тебе сейчас. Полюбуйся, твой выбор, еще есть время.

Но ему было не до выбора.

– Я боюсь сглазить, перестану строить планы, буду просто ждать ее, веря тебе и провидению.

Странный парень, этот Зеленый… Раз решил, что я залог женитьбы, то так тому и быть. Да и тренеры сами выбирают пары фигуристов.

Но как он торопится!

Будто чувствует, что и она ждать не может.

А почему я не могу решить раз и навсегда, что и как будет со мной?

Вот так же вручая выбор своего пути приятелю или случайности.

Хоть и так все случайно в закономерности, узлом завязывающей проблемы неизбежности.

В моей голове никогда не стихала Гражданская война. Большая битва.

The Battle Rages On[1].

Как помирить желаемое с правильным, общепринятым и обязательным? Как быть с прекрасным, скачущим на коне, шашкой машущим? И – этим, стреляющим в него из окопа и маузера, цинизмом?

Кружка холодного Hofbrau – хороший выход. Хотя можно и Pironi этой ночью.

Впасть в безразличие.

Моя жена всегда проявляла крайнее неудовольствие чужому спокойствию.

Особенно моему.

Мы – чужие даже самым близким, если не играем по их правилам.

And though the reason now is gone

И хоть причин уже нет,

The battle rages on

Битва все бушует.

И только любовь побеждает в моей голове мою войну.

Я вспоминаю жену.

И я люблю уже Зеленого.

И длинноногую Илону.

Илона Зеленая! Звучит.

И мне очень хочется, чтобы они, как принято у тех, кто семью ждал и выстрадал, варясь в бульоне чужих судеб, жили мирно и были уверены, что живут счастливо.

Я познакомлю их послезавтра, задержусь специально дома, Грин заедет за мной, будет волноваться, кричать, что опаздываем, Илона доедет до трех вокзалов на такси с чемоданом, что собрала уже сегодня, будто бы выйдет из вагона и будет ждать под часами на Казанском.

Она – красива, и Зеленый не поверит своим глазам, букет (разумеется, пионы, я предупредил) вручая, покраснеет, развернется ко мне, хлопнет по плечу, повезет на своем «ауди» и никогда не узнает, что половина того, что я говорил ему, – это выдумка и совсем не его ждала Илона эти годы.

А почему не его? Вдруг так все предначертано для них. И страдания в неволе ее не напрасны.

И его слепая уверенность во мне.

А – я?

А я даже не тренер фигуристов, делающий из них то, чего не могу сам, а просто индеец-проводник Божьего промысла, и они будут вместе до самой смерти и счастливы так, как и я не смогу.

Или – смогу?

Детство в юности

Иван Гобзев

Родился в Москве, учился в МГУ имени М. В. Ломоносова.

Автор десятков рассказов и нескольких книг для детей и взрослых.

Космический гусь

Это случилось то ли в сентябре, то ли в начале октября. Внезапно в доме завелся гусь. Девочка вечером вернулась из школы, открыла дверь в свою комнату, а там на полу лежал огромный гусь. Он раскинул крылья и сверкал черными глазами, как бы приглашая полежать на нем.

– Папа, ты посмотри, – сказала папе девочка, – у меня в комнате лежит гигантский гусь!

Папа не хотел верить.

– В смысле гигантский? – спросил он. – Такой же, каких мы видели на ферме рядом с дачей?

Там, на ферме, было много гусей. Некоторые из них были ростом почти с девочку. Они бегали за ней, надеясь получить кусочек хлеба, а она бегала за ними.

– Больше! – ответила девочка.

Папа зашел в комнату и увидел гуся – он в самом деле был большим. Папа лег рядом на пол, чтобы понять, насколько велик гусь. Гусь был очень велик – длиннее папы, хотя папа сам был длиной почти два метра.

Девочка посмотрела на гуся и папу и сказала:

– Это ведь ты купил этого гуся? Не мог же он к нам просто прилететь!

Папа задумался.

– Не помню, чтобы я его покупал, – наконец ответил он.

– Мама будет против, – вздохнула девочка, – она сказала, чтобы больших мягких игрушек в доме не было! Потому что от них только пыль и они занимают много места.

– В самом деле, – согласился папа, – гусь очень похож на мягкую игрушку, но я тут ни при чем.

Гусь был действительно похож на мягкую игрушку. Совсем мягкий и приятный на ощупь, как типичная мягкая игрушка.

Они стали обсуждать, что с ним делать. Такого большого гуся не спрячешь!

– Придется его кому-нибудь отдать, – решил папа, вставая с пола.

А девочка, наоборот, к тому времени легла – прямо на гуся. На гусе было удобно и мягко, и с него совсем не хотелось вставать. Он как будто был создан для того, чтобы на нем лежали, пока он, рассекая пространство, летит в другие галактики. Но гусь был неподвижен и никуда не собирался лететь, потому что мягкие игрушки, даже очень большие, – это всего лишь мягкие игрушки и не более того.

– Папа, я не хочу его никому отдавать. Почему он выбрал именно нас? Наверное, не просто так!

Это был хороший довод. Но выглядело бы нечестно по отношению к маме оставить гуся дома почти сразу после того, как она запретила заводить мягкие игрушки. Правда, это было ее единоличное, командирское решение, она не обсуждала этот вопрос с другими. Но они любили маму и не хотели с ней спорить.

В этот самый момент они услышали, как открывается входная дверь. Это пришла мама. Папа с девочкой замерли. Гусь лежал неподвижно, как и должен лежать в такой ситуации игрушечный гусь.

Мама прошла по коридору.

– Э-э-эй, вы где?! – раздался ее голос.

– Мы здесь! – пропищала девочка не своим от волнения голосом.

Мама подошла к комнате, в которой они, точно какие-то злоумышленники, прятались с гусем, и взялась за дверную ручку. Дверная ручка медленно повернулась. В открывшийся проем потянуло мамиными духами.

В этот момент гусь вскочил на лапы, но так, чтобы не уронить девочку, бережно поставил ее на ноги, а сам прыгнул к стене у двери – все это он проделал за секунду. Дверь отворилась, и мама заглянула в комнату.

– Что тут у вас? – спросила она. – Почему у вас такие глаза?

Папа с девочкой старались не смотреть на гуся, который прятался за дверью. Но он был так высок, что его голова доставала почти до потолка. О, только бы мама не посмотрела вверх!

– Мы… мы… – ответила девочка, придумывая, что сказать, – мы обсуждаем, какой сделать тебе сюрприз!

– А, ну тогда все понятно, – рассмеялась мама. – Не переживайте, я не успела ничего услышать.

И она закрыла дверь.

Папа с девочкой вздохнули с облегчением и уставились на гуся.

* * *

Это был не простой гусь. Это был гусиный принц из Королевства гусей. Королевство располагалось на далекой планете в космосе – за тысячи световых лет от Земли.

Принц совершил какой-то проступок, и его изгнали из общества космических гусей.

Королева гусей так сказала ему:

– Малыш! Мне больно говорить это, потому что ты мой любимый и единственный сын, наследник престола, но ты должен нас покинуть!

Гусь уронил слезу и вытер ее крылом.

– Смогу ли я вернуться? – спросил он.

– Не знаю, – вздохнула мама и сама уронила слезу. – Все зависит от тебя! Ты ведь знаешь, что Вселенная в опасности, и если ты сможешь ее спасти, то, конечно, мы примем тебя обратно с радостью!

В самом деле, гусиные астрономы обнаружили, что космос больше чем наполовину (а на самом деле еще больше) заполнился печалью. Наши, земные астрономы, называют это темной энергией и темной материей. Но гусиные астрономы оказались получше и поняли, что это печаль и грусть, которые все растут, а радость и веселье все уменьшаются. Как и почему – никто не знал!

– Как же я спасу ее? – удивился Гусь. – Я весь всего лишь обычный гусенок!

– О нет, мой сынок, – ласково сказала мама, отерев слезу с его клюва своим крылом, – ты не простой гусенок! Ты самый лучший на свете гусь, ты принц гусей!

– Ты так говоришь просто потому, что ты моя мама, – вздохнул он.

Отчасти это было правдой, ведь почти все мамы считают своих детей самыми лучшими на свете. Но она была права: он действительно не был обычным, рядовым гусем, каких на каждой ферме полно.

И вот настал день, когда Гусь покинул родную планету. Он не знал, куда лететь, и полетел наугад. Слезы застилали его глаза, и звезды превращались в красивые разноцветные потоки. Но спустя несколько световых лет слезы обсохли, и он решил ускориться, потому что космос очень велик, а лететь с обычной скоростью – даже со скоростью света – можно долго, так и ни до чего не долетев. Поэтому он вошел в гиперпространство. Да, гуси с той планеты умеют делать это и благодаря такой способности могут почти мгновенно оказываться в любой точке Вселенной.

Он много где побывал и много что повидал! Однажды его поймал космический паук в свои сети, натянутые между планетами в далекой звездной системе. Ох, как несладко пришлось Гусю! Он чудом вырвался, оставив часть своего чудесного оперения в сетях злобного паука (это такой специальный пух, который появляется у молодых гусят в определенный момент жизни, а до этого их не пускают в открытый космос). Из-за этого он потерял свою способность входить в гиперпространство и мог теперь летать не быстрее скорости света. Он застрял в галактике Млечный Путь, которую нельзя было покинуть без чудесных перьев!

И вот спустя несколько тысяч лет путешествий после встречи с пауком он увидел Землю – планету, окутанную голубым сиянием.

– Что же, – подумал он, – приземлюсь-ка я, отдохну и, может быть, придумаю, как избавить мир от печали!

Так он очутился на Земле.

* * *

Гусь не знал, что это вообще-то не очень вежливо, вот так влетать в открытое окно к незнакомым людям. Но он очень устал, он не спал много дней, и к тому же он повиновался своему внутреннему голосу. Есть такой голос у всех, кто-то слышит его лучше, кто-то хуже. Он направляет нас, тихим шепотом подсказывая, что надо делать, а что не надо. Но не прямо: «а ну сделай то-то и то-то», а тихонько и ненавязчиво. В гусиной цивилизации гуси с самого детства учились слышать внутренний голос, поэтому Гусь, принц гусей, прекрасно владел этим искусством. И вот этот-то самый голос направил его среди тысяч домов и миллионов окон именно в то окно и в тот дом, в котором он в итоге оказался.

А может, это был и не голос, а просто случай. Случай направил его в то окно, но это не значит, что этот случай был случайным. Случаи часто бывают совсем не случайные!

Гусь влетел в окно, и упал на пол, и тут же уснул. Дальше уже известно, что было: пришли девочка с папой, потом мама, и Гусь, услышав их разговор, спрятался за дверью. Он не все понял из того, о чем они говорили, но решил, что маму надо опасаться.

Когда мама вышла, Гусь сел на пол и сказал:

– Ух! Вы кто такие?

– Может быть, лучше ты сначала расскажешь, кто ты такой? – спросила в ответ девочка.

И Гусь рассказал им все от начала до конца. Когда он закончил, папа сказал:

– Ну и бред! Мало того, что гусь говорящий, так еще такую чушь придумал! Как в это можно поверить? Тебе придется немедленно уйти, ты не можешь здесь оставаться!!!

– Ты прав, о папа, – вздохнул Гусь, блестя черными глазами, – я сейчас же полечу дальше!

– Но папа, – возразила дочка, – разве мы не должны помочь Гусю спасти мир от печали?

– Знаешь, доча, – ответил папа, – я однажды навещал моего дядю в сумасшедшем доме, так вот он говорил примерно то же, что и этот гусь. К тому же он сам признался, что он гусь-преступник!

– Твой папа прав, я не смею оставаться! – покачал головой Гусь и снова встал.

В этот момент послышались шаги, и мама быстро открыла дверь. Гусь со скоростью света метнулся за дверь и опять вытянулся, едва не уперевшись головой в потолок.

– Вы с кем тут разговариваете? Я слышала три голоса!

– С бабушкой! – ответила девочка. – По громкой связи!

– Она простудилась, что ли? Что у нее с голосом?

– Да, приболела. – И девочка покраснела, потому что ей было стыдно врать маме.

Когда мама вышла, Гусь подошел к окну и поставил лапу на подоконник. Но не спешил вылетать, как будто чего-то ждал.

– Что ж, – сказал он слегка театральным голосом, – придется мне спасать мир одному! Жаль только, что я повредил крыло при приземлении!

– Папа! – Девочка обняла папу за плечи. – Пожалуйста, разреши Гусю остаться хотя бы ненадолго! Ну пожалуйста!

– А где мы будем его прятать?! Ты подумала об этом?

– Он будет жить у меня в комнате и спать на полу! А от мамы прятаться за дверью!

Папа был довольно мягкотелый, когда дело доходило до просьб дочери, и в конце концов уступил.

Так Гусь остался жить в комнате у девочки. Бывало, он по несколько раз в день вскакивал и мчался прятаться за дверью. Иногда он успевал спрятаться под кроватью, иногда на подоконнике за шторой, когда она была опущена. А однажды он ухитрился прилепиться к потолку и зависнуть на нем в течение всего времени, что мама была в комнате. К счастью, потолок был белый – такой же как и гусь, – и она его не заметила.

* * *

По ночам Гусь вылетал в окно и возвращался лишь под утро. Слишком уж скучно целыми сутками сидеть дома! Весь день ты должен лежать пластом на полу и изображать из себя безмозглую мягкую игрушку.

Только когда мамы не было дома, Гусь мог расслабиться. Он вставал, разминался и, когда девочка возвращалась из школы, играл с ней в разные настольные игры. Иногда он рисовал с ней и даже читал ей вслух. Рисовал он отлично. У девочки был набор маркеров для скетчинга и несколько альбомов с плотной бумагой. Так они изрисовали их все, и живи этот Гусь где-нибудь в Японии, он стал бы признанным мастером манги. Таких мастеров там называют почетным словом «мангака».

По ночам же, как было уже сказано, Гусь улетал, и возвращался только под утро, усыпанный звездной пылью. Он падал на пол и лежал плашмя, а девочка, проснувшись (пора было собираться в школу), слезала с кровати и ложилась на него, потому что он был чрезвычайно мягкий и удобный, и еще от него веяло дальними странствиями и приключениями.

Однажды вечером девочка вместо кровати легла так на Гуся и сказала:

– Все, сегодня я буду спать здесь!

– Но ты не можешь, – возразил он, – я собираюсь летать всю ночь в открытом космосе!

– Тогда я полечу с тобой!

– Но это невозможно!

– Тогда я тебя не отпущу!

В итоге Гусь сдался. Сдался не из-за упрямства девочки, а потому, что внутренний голос велел ему взять ее с собой.

Он создал вокруг себя теплый воздушный пузырь, чтобы девочке было чем дышать за пределами Земли. Пузырь был особенный – Гусь мог возобновлять его воздухом сколь угодно долго, даже в пустом пространстве, потому что умел преобразовывать энергию вакуума в кислород. Но это сложные технические детали, и мы их опустим. Итак, девочка пристроилась поудобнее, крепче взявшись за его шею.

– Куда полетим? – спросил он.

– Давай к ближайшей звезде сначала? А потом можно в твой мир, я был хотела посмотреть, как живут космические гуси!

– Увы, увы, до ближайшей звезды лететь несколько лет! А до моего мира миллионы лет! Потому что перемещаться в гиперпространстве я больше не умею. Так что, считай, я навечно заперт в вашей галактике и никогда не смогу вернуться домой…

И Гусь уронил слезу, и она, падая, вспыхнула, как маленькая звездочка.

Девочка стала гладить его по голове, приговаривая:

– Бедный гусь, хороший гусь, не плачь, все будет хорошо!

* * *

В ту же ночь они вылетели. Они облетели почти всю Солнечную систему (вспомним, что Гусь мог разгонятся до скорости света), увидели все планеты и множество астероидов, а еще открыли кучу всяких объектов, которые есть в Солнечной системе, но которые земные астрономы пока не обнаружили. Так они заметили еще одну планету, очень похожу на Землю, но так далеко от Солнца, что понятно, почему ее раньше не нашли!

У девочки дух захватывало от увиденной красоты. Особенно ее поразили кольца Сатурна, потому что лед в них мог превращаться во всякие удивительные узоры. Да и туманная Венера, десятки спутников Юпитера, горячий Меркурий и холодный Марс, ледяные гиганты Уран и Нептун – все это было невообразимо красиво и удивительно.

– Скоро утро! – сказал Гусь. – И тебе надо будет идти в школу. Пора возвращаться!

– Но мы столько еще не посмотрели! – расстроилась она.

– Да! Но что поделаешь… Раньше знаешь как я мог? Вжух – и зашел в гиперпространство! И сразу оказался в любой точке Вселенной! А теперь не могу.

– А как ты это делал?

– Да вот так, смотри! Только у меня сейчас ничего не получится, паутина проклятого паука содрала с меня особый пух!

Гусь приготовился, принял нужную позицию, которую космические гусята тренируют годами, и прыгнул. И прыгнул прямо в разверзшийся перед ними туннель, который, засияв всеми красками пространства-времени, повлек их неведомо куда сквозь толщу Вселенной.

– О боже, – закричала девочка, – что происходит, Гусь?

– Сам не понимаю! – закричал потрясенный Гусь. – У меня вдруг получилось войти в гиперпространство!

Через какое-то время (а точнее, какое-то безвременье, потому что в гиперпространстве нет времени) они вынырнули в другом конце галактики и сразу же вляпались во что-то толстое, прозрачное и тягучее, как жвачка, но такая жвачка, которая навсегда прилипает к зубам и которую уже не выплюнуть!

– Это что?! – крикнула испуганная девочка. – Что с нами происходит?

– Прости! – заплакал Гусь. – Это паутина космического паука, натянутая между планетами! Мы случайно попали сюда, потому что это была последняя точка, где я вышел из гиперпространства в прошлый раз!

Как ни бился Гусь в клейких сетях, выбраться он не мог, только туже и туже запутывался!

А жирный паук, который притаился в облаке космической пыли, учуял, как дрожат его нити.

– Что это? – пробормотал он. – Может, опять какая-нибудь комета? Или блуждающая планета? Только бы не звезда, она прожжет мои великолепные сети насквозь, и их придется восстанавливать, а это такой труд! Давненько мне ничего съедобного не попадалось!..

И он вздохнул, вспомнив с горечью, как сбежал от него Гусь!

Быстро перебирая своими мохнатыми лапками, Паук побежал по паутине к тому месту, откуда шла дрожь.

Издали он выглядел ужасно, ничего громаднее и страшнее девочка не видела никогда в жизни.

– Что это приближается к нам? – спросила она.

– Увы, это паук! – грустно ответил Гусь.

Тут и Паук увидел Гуся.

– Аха-ха! – захохотал он. – Вот уже не знал, не гадал, что ты снова наведаешься ко мне! Но теперь-то ты уж не уйдешь от меня! Я тебя съем!!!

И он ускорился, чтобы исполнить свое намерение.

Но только он приблизился, как девочка встала на поникшем Гусе, вытянула руку перед собой и сказала:

– Стой, Паук!

– Чего? – удивился Паук. – Ты кто такая?

Он только сейчас ее заметил, потому что был подслеповат.

– Я девочка! А вот кто ты такой? Как тебе не стыдно нападать на порядочных Гусей? Ты совсем, что ли, сдурел?!

Паук растерялся. Никогда еще его не стыдили, никогда не взывали к его совести. Ему это было непривычно, и он стал оправдываться.

– Но, понимаешь ли, – неуверенно промямлил он, – я так давно не ел! Я не ел, наверное, э-э-э… Дай-ка посчитаю… Уже пять миллионов лет! И потом этот вот гусь, он порвал мою паутину!

Девочка почувствовала, что Паук дал слабину, и продолжила говорить с ним строго, требуя образумиться и немедленно отпустить их на свободу.

Паук, вконец потеряв уверенность, распутал паутину и отпустил их. Счастливый Гусь расправил крылья и приготовился к прыжку в гиперпространство. Девочка помахала рукой пауку и закричала:

– Спасибо, Паук! И обещай никого больше не ловить в свои сети!

– Ну это я обещать не могу, – бормотал он, – мне же все-таки надо и есть иногда…

Когда Гусь с девочкой исчезли, оставив после себя небольшое завихрение пространства-времени, Паук некоторое время молча смотрел им вслед и думал: «Вот зачем я их отпустил? Что на меня нашло?! Вдруг повел себя как маленькая девочка, не по-мужски!..»

* * *

Гусь с девочкой вернулись перед самым рассветом. Пора уже было вставать в школу, а она даже не ложилась!

Только они влетели, как услышали в коридоре шаги – это папа с мамой проснулись и заходили по дому, собираясь на работу. Девочка не успела лечь в кровать, как в комнату заглянула мама, и Гусю пришлось прятаться за дверью.

– Ты уже оделась? – удивилась она.

– Да, – сказала девочка.

Пока папа что-то готовил на завтрак, девочка собирала рюкзак. Ей ужасно хотелось спать! Вот если бы они с гусем еще сутки летали в космосе, ей бы не хотелось спать! А с утра перед школой всегда хочется, даже если ты лег совсем рано! Так что дело не в том, во сколько ты лег, а в том, для чего встаешь, – так рассуждала девочка. Хотя на школу ей жаловаться было нечего, она училась, возможно, в лучшей школе в ее городе, которую она не променяла бы ни на какую другую.

– Слушай, Гусь, – сказала она, когда убедилась, что родители на кухне и не слышат их, – давай сегодня опять полетим!

– Я не думаю, что это хорошая идея, – каким-то необычным, как будто чужим голосом ответил он.

– Почему?! Ты переживаешь, что я опять не буду спать? Но завтра выходной, и я смогу выспаться утром!

– Дело не в этом, – глухо сказал он, – сегодня я улечу.

– Куда? – испугалась девочка.

– Не знаю, но далеко! Теперь, когда я снова могу перемещаться в гиперпространстве, я должен продолжить свои поиски и найти способ избавить Вселенную от печали!

– Но ты не можешь вот так улететь! После всего, что мы вместе пережили! После того, как мы тебя приютили! И после того, как я спасла тебя от Паука!

И еще она хотела сказать, что он стал ей родным и близким, как член семьи, даже ближе, чем, скажем, кошка и рыбки, но почувствовала, что тогда расплачется, и замолчала.

– Прости, – сказал Гусь таким тоном, как будто и он сейчас заплачет. – Но я должен!

– Ну и проваливай!

Девочка схватила рюкзак и вышла.

Она быстро прошла в прихожую, надела куртку и ботинки.

– Ты не будешь завтракать? – спросила с кухни мама.

– Нет! Я опаздываю!

– У тебя все в порядке? – спросил папа.

Но девочка уже выбежала и захлопнула дверь. Она спустилась по лестнице и вышла на улицу. Не застегнув куртку, не надев капюшон, она пошла под холодным дождем и колючим ветром, и ей казалось, что небо плачет вместе с ней.

* * *

На уроках она засыпала. На географии заснула по-настоящему и была разбужена учителем. На истории был тест, и хотя она готовилась к нему прошлым днем и подготовилась очень хорошо, написала его хуже всех. Например, на вопрос: «Как звали главного героя поэмы “Слово о полку Игореве”?» – она почему-то ответила «Винни Пух», хотя сама потом поняла, что этот ответ ну никак не мог быть правильным. Тем более этого ответа и не было среди предложенных, она вписала его последним пунктом! Как она могла так ошибиться? Непонятно. Но, может быть, дело в том, что она просто злилась… И, пытаясь кому-то отомстить, мстила самой себе.

После уроков она не стала гулять с друзьями. Она пошла домой, чтобы лечь спать. Настроение было ужасное из-за проваленного теста, ведь придется теперь как-то объяснять родителям его результаты!

Дома никого не было. Она прошла на кухню, но поняла, что есть не хочет. Из кухни она направилась в свою комнату.

Открыв дверь, она увидела Гуся. Тот сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и читал какую-то книгу. Он отложил книгу и виновато на нее посмотрел.

– Не слышал, как ты вернулась из школы, – сказал он. – Зачитался!

– Все ты слышал, – не поверила девочка. – Ты просто притворяешься, что читаешь, потому что тебе стыдно!

Гусь смутился.

– Ты права, – наконец сказал он. – Мне пришлось вернуться… Потому что… Потому что я не могу входить в гиперпространство без тебя! Не знаю, в чем дело, но это так! У меня не получается!!!

– Вот как? И поэтому, значит, ты вернулся?

– Да. И я хочу предложить тебе спасать мир вместе со мной!

Это было неожиданно. Гусь сбил ее с толку. Она собиралась разыграть обиду и не дружить с ним по крайней мере до вечера, но предложение о спасении мира все меняло.

– Вот это поворот, – выдохнула она, едва справившись с волнением.

– Ну что, ты согласна?

– Конечно!!! Когда начнем?

– Ночью! Но тебе нужно выспаться.

– Это правда, – согласилась девочка, – я ужасно хочу спать!

И вдруг поняла, что уже совсем не хочет спать.

* * *

С этого дня Гусь и девочка стали летать особенно далеко. Они путешествовали на окраины нашей галактики, а иногда еще дальше – туда, где заканчивается известный космос и наступает царство мрака и неизведанного. О, там было много печали и горя! Казалось, что вся грусть всех живых существ во Вселенной сосредоточилась именно там, куда наши путешественники смело отправлялись в путь!

Ни Гусь, ни девочка понятия не имели, как им нужно спасать Вселенную. Но чудесным образом всюду, где они появлялась, печаль рассеивалась и мрак отступал, впуская свет далеких звезд.

Что это было и почему так, никому не известно. Возможно, все дело в их удивительном союзе, в их волшебной дружбе (а иначе дружбу космического гуся и человеческой девочки не назовешь), которая давала такой мощный антипечальный эффект.

Астрономы со всей Вселенной то и дело наблюдали яркие вспышки на небе то тут, то там, и записывали в своих толстых книгах, что происходят какие-то непонятные явления, вроде как рождение новых звезд или взрывы старых.

– Темной материи стало поменьше! – удивлялись астрономы на Земле. – Если так пойдет, то рано или поздно ее не останется совсем, и мы так и не узнаем, что это было такое!

И только в созвездии Гуся, в Царстве Гусей, поняли, в чем дело!

Королева, мать Гуся, глядя вечерами в звездное небо, улыбалась сквозь слезы и тихо говорила:

– Где-то там мой мальчик спасает мир от печали! Я знала, что у него получится…

Но, конечно, работа предстояла очень большая. Тут за день или два не справишься, не справишься и за год или два. И не факт, что справишься в одиночку или с кем-нибудь вдвоем. Может быть и так, что мир от печали в принципе нельзя избавить полностью, потому что печаль – это такая же часть мира, как, скажем, и радость. Но можно постараться сделать ее поменьше и не такой уж сильной!

И Гусь с девочкой старались. Старались изо всех сил, поэтому она частенько не высыпалась. Родители думали, что все дело в авитаминозе или в том, что она встает в школу, когда еще темно.

– Нельзя выспаться, если встаешь в темноте! – говорили они.

Впрочем, папа кое о чем догадывался. Поэтому иногда спасение мира приходилось откладывать, и девочка ложилась спать рано, а в выходные вообще не вставала раньше двенадцати.

* * *

Однажды девочка, папа и Гусь сидели в комнате у девочки. Папа с Гусем играли в приставку, а девочка лежала на кровати и читала книгу, которую задали прочитать в школе. Иногда она играла с тем, кто выиграл. Чаще выигрывал Гусь – он был большим мастером в видеоиграх! Впрочем, это не удивительно, потому что космические гуси имеют очень развитые технологии и у них есть такие игры, которые нам и не снились! А принц гусей так вообще отличался особенной ловкостью, недаром он был принц.

И вот они играли, и вдруг в коридоре раздались шаги – это была мама. Гусь, как обычно, метнулся за дверь. Мама открыла дверь и спросила:

– Что мы будем на обед?

И в этот момент подняла голову и увидела над собой свисающий клюв Гуся и его черные, как открытый космос, бусинки-глаза.

Некоторое время она молча смотрела на Гуся, а Гусь на нее. Все остальные тоже молчали. Наконец Гусь сказал:

– Я бы предпочел молодую капусту.

Девочка с папой переглянулись: они ждали грозы. Но мама зашла в комнату, протянула Гусю руку и сказала:

– Какой милый Гусь! И как мы до сих пор незнакомы?

Гусь шаркнул лапой, галантно поклонился и поцеловал маме руку:

– Мы боялись, что вам не понравится мое присутствие! Но вообще-то я здесь живу уже полгода.

– Но почему я тебя ни разу не видела?!

– Потому что нужно чаще поднимать голову и смотреть на звезды! Сегодня вы впервые за все это время посмотрели вверх.

– В самом деле, – задумчиво произнесла мама, – какой умный Гусь!

С тех пор Гусю больше не нужно было прятаться, и он стал почти что членом семьи. С мамой они так подружились, что теперь частенько по вечерам вязали что-нибудь, сидя в гостиной и болтая о том о сем. Они даже стали все вместе ездить в путешествия, но в таких случаях Гусю приходилось притворятся обычной мягкой игрушкой. Все вокруг недоумевали: зачем таскать с собой повсюду такую огромную игрушку, ну и странные путешественники!

А вот входить в гиперпространство самостоятельно, как до первой встречи с пауком, Гусь так и не научился, и мог это делать только вместе с девочкой. Почему так, в чем был секрет и как это работало – неизвестно. И маме с папой пришлось смириться, что Гусь с их дочерью должны спасать мир от печали.

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Граф Калиостро против Виктора Франкенштейна: книжные новинки

ГУРАВ МОХАНТИ, «СЫНЫ ТЬМЫ» (FANZON)

Пересказывать сюжет дебютного романа Гурава Моханти объемом более семисот страниц нет смысла, он очень емко и без спойлеров вынесен в аннотацию. Поэтому стоит просто обозначить сюжетные векторы: это история о медленном политическом противостоянии двух больших государств, империи и республики, которое вскоре превращается в полноценный конфликт – такой, что можно включать лучшие саундтреки из «Властелина колец». В этой истории есть божественная война, случившаяся тысячелетия назад; есть пророчества, постепенно сбывающиеся; есть люди, похожие на медведей, и, поговаривают, даже змееподобные наги; есть магия, основанная на атмане, энергии души; есть хитрые сенаторы, храбрые воины и острые на язык жены. А большинство интриг приходит в движение благодаря усилиям многоумного Кришны, сенатора могущественной республики: он, обаятельный и опасный герой-трикстер, знает толк не только в женских желаниях, но и в мужских слабостях.

«Сыны Тьмы» – огромный клубок персонажей, событий, интриг и терминов, который читателю предстоит распутать. Базирующийся на индийской мифологии (в особенности на эпическом тексте «Махабхараты»), этот роман лучше начинать, уже зная какую-то культурологическую базу, – так он станет глубже и сочнее, а в ворохе зачастую непонятных имен проще будет угадать отсылки, разглядеть авторское баловство. Книга читается и при нулевом знании мифологии региона, но в таком случае кажется чуть более запутанной, приобретает черты мрачной восточной легенды. «Сынов Тьмы» почти всегда сравнивают с «Песнью льда и пламени», однако куда лучше поставить книгу рядом с «Илиадой» Гомера (не просто так сам автор выносит строки поэмы в один из эпиграфов): перед читателем такая же неспешная и выдержанная в духе эпоса – пусть и простая стилистически – история о постепенном начале военных действий, рассказ о причинах, последствиях, ключевых фигурах масштабной игры и внутреннем мире ее участников. Все это, однако, сдобрено привычными тропами фэнтези: мертвыми богами-дэвами, тайнами далекого прошлого и «становлением» тех из героев, кто изначально не принадлежит к высшим кастам. К слову, о последних: несколько перерабатывая систему каст, Гурав Моханти встает на рельсы повествования о социальном неравенстве. «Сыны Тьмы» – в том числе история о власти и несправедливости. Но все эти темы – тут даже промелькнет индийская философия – остаются на периферии текста. Прежде всего перед читателем, безусловно, красивый и драматургически – опять же, в рамках эпоса, – точно выдержанный роман, от которого не стоит ждать великолепного языка и глубокого метафорического осмысления действительности. Зато метких диалогов в тексте хоть отбавляй.

Кришна, конечно, не мог видеть все это своими глазами, но сеть его информаторов была весьма обширна. И уж что он точно мог видеть с того места, где бездельничал, так это дым, который поднимался снаружи Третьей сестры подобно изваянным ветром колоннам. Все увиденное, несомненно, произвело бы впечатление на новичка, но для матхуранцев это был всего лишь еще один день в десятилетней войне с Империей.

«Сатьябхама, его третья жена, расслабленно лежала неподалеку. Сейчас, под укутанными дымом небесами, муж с женой как раз оценивали шансы в заключенном ими пари. Пока Кришна читал свитки, опасно балансируя бокалом и апельсином, Сатьябхама была занята тем, что точила меч камнем.

Кришна повернулся к ней, чтобы задать вопрос, но промолчал. Сейчас, в полном доспехе, Сатьябхама выглядела потрясающе. Кришна почувствовал волнение – и это чувство было ему слишком уж хорошо знакомо. Он жестом приказал прислужнику убрать бокал и покинуть террасу. А затем Кришна отложил свитки, взял бамбуковую флейту и прочистил горло.

– О, Сатья, ты сегодня выглядишь восхитительно. Твои глаза подобны обсидиану, – промолвил он, сыграв радостную мелодию.

Сатьябхама нахмурилась:

– Значит, у меня каменные глаза? – ответила она, не поднимая взгляда от меча».

PARACOSM, «СЧАСТЛИВОГО ДНЯ ПРОБУЖДЕНИЯ» («МИФ»)

Однажды мальчик, которого, скажем, зовут экспериментом, очнулся в огромном особняке. Его отец, скажем, просто доктор, начинает учить его естественным наукам, но совершенно забывает об истории и культурологии. Мальчик этот никогда не вырастет, он сшит из кусков чужих тел, зато, благодаря модификациям, тело его бессмертно. Доктор говорит: мальчик однажды научится всему, что знает сам доктор, и проведет операцию, которая сделает его, доктора, бессмертным. Но однажды мальчик узнает, что в особняке живут другие, неудачные эксперименты – они с радостью раскроют все темные тайны доктора. Кому верить? И как мальчику звать создателя – отцом или мучителем? Перед читателем филигранно выдержанное и в объеме, и в стилистике переосмысление одновременно и «Франкенштейна», и «Собачьего сердца» – словом, знаковых книг, где исследуется грань человеческих возможностей: можно ли создавать новую жизнь на основе чужой? Доктор, гениальный хирург, долго продлевавший собственную жизнь, точно знает – можно. Он – вне правил морали и религии, презирает понятия «добро» и «зло», «хорошо» и «плохо», потому что они слишком примитивны; он – сын священника, выбравший хирургию своим призванием; он – смесь Виктора Франкенштейна и профессора Преображенского, типичный готический герой, решивший заглянуть за грань. Его трагедия не менее важна, чем история мальчика-эксперимента, который проходит весьма необычный путь взросления.

То, что начинается как мистический и отчасти готический детектив, быстро превращается в психологический роман, осмысляющий три глобальные проблемы: возможно ли – и нужно ли? – бессмертие, может ли человек уподобиться богу и где проходит грань научной этики? «Счастливого дня пробуждения» в целом лучше всего осмыслять процессом последовательного вопрошания: что делать, если в мире не останется блага, только наука? Можно ли примириться с, казалось бы, враждебно настроенным миром и самим собой? «У бессмертных времени в избытке» – говорит герой романа, да вот только останется ли у этого времени хоть какая-то ценность? Каждый из этих вопросов – ступенька, которая ведет и читателя, и автора, и героев от более узких «специализированных» рассуждений к базовым вопросам философии (есть ли бог? Как родилась вселенная?), но даже с высоты этой обзорной площадки не блекнут вещи исключительно человеческие, существующие в рамках микрокосма: все еще отчетливо видны внутренние миры персонажей, паттерны людского поведения, бремя потерь, власть прошлого над настоящим.

«Счастливого дня пробуждения» – не просто красивая метафора, придуманная, чтобы поразмышлять на философские и этические темы. Это во многом история о принятии себя, борьбе с внутренними демонами, которые порой кажутся ангелами, и поиске места в социуме теми, кто по той или иной причине «не таков, как все». Отношения между творцом и созданием здесь выстроены вовсе не в духе уже упомянутых классических произведений: доктор и мальчик выступают на равных, никто из них ни добр, ни зол однозначно. Они – многогранные личности (пусть и не совсем люди), и это позволяет Paracosm углубить смысловые и психологические пласты текста, сохранив необходимый антураж. Роман, к слову, местами напоминает оскароносный фильм «Бедные-несчастные». Автор не скупится на детали, однако тон повествования очень сдержанный и умеренный: такой подход словно бы обесцвечивает картинку в голове читателя, но это, наверное, просто еще один эксперимент доктора – история как бы превращается в черно-белое кино, и стилизация, созданная в основном за счет ритмики и описаний, достигает своего апогея. «Счастливого дня пробуждения» – пример красивого переосмысления классики, насыщенного таким количеством новых смыслов, актуальных во все времена, что текст разбухает и разрастается за книжные рамки. Но за ворохом научных фактов и рассуждений не теряется увлекательная история. Да и в целом роман можно воспринимать как своего рода притчу, наполненную архетипическими фигурами; а чем больше трактовок – тем увлекательней.

«Я поднимаю глаза на доктора и вижу, что он чуть улыбается. Это редкое зрелище.

– Вечная жизнь – благо, не доступное еще никому. Но она может быть доступна тебе. Ты – самое особенное в мире существо. – Он кладет мне ладонь на голову.

Его рука теплая, не хочу, чтобы он ее убирал, но прикосновение длится лишь секунду.

Всю ночь мысли сами собой вращаются вокруг этого разговора, как кометы по орбите. С одной стороны, мне стало радостно. Я – самое особенное существо в мире. Подобного не было за всю историю человечества. Я могу никогда не умереть. Я могу жить вечно. Но ведь… Значит ли это, что я переживу доктора? И даже Николая? Все вокруг будут желтеть и вянуть, как мои листочки, и в конце превратятся в простейшие химические соединения, которые со временем станут чем-то еще. А если я всех-всех на свете переживу, то в конце останусь только я… И мне будет очень одиноко. От этого грустно. Хуже, чем грустно. Но я не знаю, как называется это чувство».

АНАСТАСИЯ ХУДЯКОВА, «ГРИМ» («ПОЛЫНЬ»)

Роман – адвокат с обостренным чувством справедливости, желающий избавить мир от «недостойных людей». Его методы весьма просты – это убийства. Теодора, воспитанная в очень религиозной семье, – психолог, сотрудничающий со следствием в трудных делах, и давняя знакомая Романа. И вдруг герои влюбляются друг в друга, оказываются впутаны в череду странных событий: говорят, на улицах видят огромного волка, фантастического Грима, вестника скорой смерти. А вскоре все становится еще хуже: в дела полиции вмешиваются крупные политические игроки, а Романа начинает доставать странный сосед, который слишком много знает; в том числе то, что Грим идет именно за Романом. Но что он несет: смерть или искупление?

Книга Анастасии Худяковой – оммаж традиции мрачного, холодного скандинавского психологического триллера. Туго закрученный сюжет здесь держится не на экшене боевика и не на детективной канве расследования, а на темных секретах героев и растущей динамике между ними, которая обусловлена попытками понять себя и друг друга. Можно ли любить, не зная человека по-настоящему? «Грим» сразу же навевает воспоминания о сериалах: перед читателем этакий «Декстер» в иных реалиях, да еще и с мягким, постепенно раскрывающимся фантастическим допущением. Роман полностью построен на внутренним мире героев, все сюжетные движения здесь условны. Каждый из персонажей – даже тот, кто принадлежит миру мифических тварей, – находится в процессе вечного поиска и вечного рассуждения; каждый несет бремя старых психологических травм – от семейных трагедий до издевательств, – и именно это формирует непростые характеры Романа и Теодоры, определяет их поступки. Герои часто говорят о подсознании, так что велик соблазн трактовать происходящее и с точки зрения психоанализа. Есть, впрочем, у такого глубокого психологизма персонажей и один минус: в «Гриме» слишком много пышных монологов-рассуждений; одно дело слышать их от фантастического существа, которому такое положено по долгу службы, другое – от живых людей.

Атмосферный, пронизанный туманом, холодом и неуловимой готикой, «Грим» – прежде всего роман о природе зла и искуплении. Анастасия Худякова ходит не только драматургическими, но и философскими тропами, и мифология, религия, психоанализ сплетаются тут в одно большое рассуждение. «Грим» – отличный пример красиво написанного романа, где всего поровну, разве что сюжетного драйва иногда недостает. А еще – и это важно – автор не играет в «доброго полицейского» и не обещает ни героям, ни читателям счастливого конца. Все зависит от них самих. Как они прочтут знаки судьбы? И смогут ли шагнуть через себя?

«Примерно тогда же он совершил свое первое убийство. Жертвой стал старшеклассник, приемный сын директрисы Олсен. Агнетта рассказала мальчику правду о его происхождении, посчитав, что возраст как раз подходящий. Но ошеломленный пасынок такую правду не принял. Он устроил целую диверсию, чтобы наказать мать, то есть мачеху, как выяснилось. Так, все ученики старших и средних классов получили анонимную рассылку, которая обнародовала фотоснимки молодой Агнетты в образе пастушки. Очевидно, фото были сделаны в ночь Хэллоуина, а самой фру Олсен на вид было лет семнадцать. Но для жестоких школьников, не упускающих возможности поддеть ненавистных строгих преподавателей, такое событие было сродни дару небесному, тем более что виновного было не найти.

Но Роман нашел. Он долго наблюдал за Томми и, возможно, усмирил бы свою ненависть и ярость, если бы тот не пытался оправдаться, если бы не лгал матери в глаза, оставаясь самым жестоким ее судьей. Такому лицемерию Роман просто не мог позволить существовать».

МАРИЯ ПОКУСАЕВА, «ЧУДОВИЩЕ» («МИФ»

Новый взгляд на архетипическую сказу о мачехе и ее юной прекрасной падчерице, обогащенный современными веяниями, – «добро» и «зло» здесь меняются местами, и все оказывается завязано на кельтской мифологии. Небольшая повесть Марии Покусаевой заигрывает одновременно и с «Золушкой», и с большим корпусом сказок о фейри и их непостоянными мирами «за завесой реальности», и даже с ведьмаками и борцами с чудовищами – они стали неотъемлемой частью современной поп-культуры. Мачеха, научившись сражаться с чудовищами, хочет спасти всех от прекрасной юной падчерицы… да только ли хватит ей духу? «Чудовище», безусловно, не просто ретеллинг ради ретеллинга, а еще трогательная – пусть и короткая – истории о семье и любви, для которой Мария Покусаева выбирает особенную, кружевную стилистику. Все здесь под стать ажурным, местами гофмановским сказкам: и яркие сравнения, и ритмика, и отсутствие границ между реальным и выдуманным. Единственный минус «Чудовища» – его небольшой объем: безусловно законченная и цельная история все равно выглядит затравкой на некое большее повествование – если не на роман, то хотя бы на расширенную повесть. Однако не стоит думать, что Мария Покусаева торопилась и не закрыла сюжетные линии. «Чудовище» – история абсолютно завершенная. К тому же небольшая, но наполненная событиями, образами, психологическими портретами, она стрелой бьет в сердце читателя – а такой быстрый и меткий выстрел всегда оставляет куда большее послевкусие. Тем более – с роскошными иллюстрациями, идеально попадающими в стилистику текста.

«Он выслушал меня так внимательно, как никто меня не слушал вот уже много месяцев – ни отец, ни матушка, ни священник, ни родная сестра. Он был спокоен и не обвинял меня во лжи, ревности или злобе, он верил, что моего лорда влюбило в себя чудовище – прекрасное чудовище, от которого пахло яблоками и сырым туманом. Он знал его имя, как знал имена других: тех, кто приходит в ночи, тех, кто охотится на детей, тех, кто алчет теплой крови в стылом феврале, тварей из теней, тварей из зеркала, тварей из-под лестниц и из шкафов. Он назвал мне имя моего врага и научил, как убить его, но поставил условие – одно условие, выполнив которое я буду свободна от любых обязательств перед ним и перед Богами.

Я должна родить ему сына».

МИХАИЛ ЖАРЧЕВ, «ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ БАЛ» («ЭКСМО»)

Запутанный детективный сюжет, пожар в Москве, разговоры о «предназначении русского народа» за обедом, ожившие мертвецы, привидения и алхимические загадки – все это есть в «Электрическом бале», написанном на стыке мистики и увлекательного расследования в исторических декорациях. Этот роман можно описать как историю, где гоголевский Хлестаков – Поль Бобоедов, проигравший в карты, – сталкивается с местным аналогом Воланда, загадочным европейским магом Жаком Дюпре. Хотя последний – пусть его и считают фигурой демонической, он то появляется, то исчезает, да к тому же сыплет философскими остротами, – скорее напоминает мрачную версию «Графа Калиостро». Впрочем, весь роман Михаила Жарчева и собран из таких отражений, туманная дымка – основной материал автора-демиурга: тут и явные отсылки к «Мастеру и Маргарите» (финал романа даже частично разворачивается на Патриарших прудах), и реверансы в сторону пушкинского Германа, который сталкивается не с таинственной пиковой дамой, а с мистической сущностью иного порядка – Дюпре. За счет нагнетаемой мистической составляющей, фантасмагории и ярко прописанной чиновничьей жизни Москвы текст получается невероятно гоголевским. «Электрический бал» – будто одна из мистических повестей, разросшаяся до романа и превратившаяся в увлекательный детектив; который, конечно, выходит за собственные рамки – благодаря не столько отсылкам, сколько центральной теме: поиску бессмертия и всех этических нюансов, возникающих в погоне за ним.

Впрочем, в центре сюжета лежат далеко не злоключения баловня судьбы Бобоедова, а конфронтация Дюпре и обер-полицмейстера Победоносцева. Это центральная движущая сила всего «Электрического бала» – маг-шарлатан (шарлатан ли?) становится для Победоносцева неуловимым, как говорят в английской традиции, nemesis, заклятым врагом; это – местный Мориарти для местного же Шерлока Холмса. Все остальные линии оказываются побочными (не стоит путать «побочность» и «непродуманность», Жарчев хорошо проработал путь каждого героя), однако к финалу сплетаются в единый клубок: таинственные убийства, сцены со святым отцом, тайны потерянного фамильного перстня, письма и вставные рассказы – все это подводит читателя к истинным целям мага Дюпре. Заигрывающий с классическим каноном, ненавязчиво стилизованный и интригующий, «Электрический бал» – хороший пример колоритного ретродетектива, который на деле оказывается чем-то большим: качественно написанным развлекательным романом, в котором каждый читатель увидит то или иное отражение; а самый внимательный и догадливый поймет, как эта книга связана с «Франкенштейном».

«– Не в моих правилах рассказывать секреты фокусов, но отчего-то мне кажется, что я вам должен. Итак, когда я нашел вас, вы только отходили ото сна. Одно это дало мне преимущество. L’élément de surprise, как говорится. По желтым пальцам я сразу опознал в вас курильщика и поспешил предложить ароматную папироску, от которой вы, к удивлению моему, отказались. Это все усложнило, ведь займи вы руки… Впрочем, дым и так не давал вам покоя, укрывая, вдобавок, от взгляда мои действия под вашим услужливо распахнутым сюртуком. Потом эта чепуха про поезд, в которую вы не только с удовольствием уверовали, но и сами себе выдумали заговор с террористами и бомбой. Мне лишь оставалось подкидывать время от времени поленья в костер, который разгорался в вашей голове. Да и к тому же нет ничего проще обдурить излишне самоуверенного человека.

– Не верю! – проревел басом Победоносцев. – Ни единому слову не верю! Должно быть, вы обобрали меня, пока я спал!»

ОЛЬГА ПТИЦЕВА, «КРАЙ ЧУДЕС» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

«Край чудес» – с одной стороны, классический и образцовый пример герметичного мистического триллера, где сюжет, не считая флешбэков, развивается в мифологизированном пространстве ховринской больницы, которую вот-вот должны снести. С другой же стороны, это пример нового подхода к жанру психологического романа, где глубокий – почти бездонный – внутренний мир центральных персонажей – студентки киновуза, ее молодого человека, блогера и «проводника», – не перекрывает сюжет. У каждого из четырех героев абсолютно свои поведенческие паттерны, которые продиктованы их прошлым и настоящим, у каждого – свои причины отправиться в ховринку: один пытается узнать все о гибели старшего брата, другая ищет средства, чтобы помочь страдающему от деменции дедушке. «Край чудес», пожалуй, один из самых горьких и мрачных романов Ольги Птицевой (при этом он очень характерен для творчества писательницы), где лучики света теряются во мраке старых бетонных стен, граффити, ритуально убитых собак и других «темных чудес» громадины-ховринки, которая здесь по праву занимает место главного героя и начинает на глазах оживать – по крайней мере, на уровне метафор (то глаза-окна моргают, то подвал напоминает пасть, желудок). На деле же перед читателем оказывается прежде всего роман о «маленьких мирах», в которых обитает каждый из нас. Что будет, если эти миры – семья, любимая работа, приятели – начнут постепенно разрушаться? Где искать спасение? Пытаясь ответить на этот вопрос, Ольга Птицева очерчивает две дороги: первая, простая, стать, как говорят, «ховринским», а потом и вовсе шагнуть за край – сигануть в шахту лифта, найти ответы в мрачном, потустороннем. Другая – сложная: разобраться в себе и окружающих. Между этими двумя дорогами – из человеческих костей и желтого кирпича – постоянно выбирают центральные персонажи; чем дальше в лес, чем глубже в ховринку, тем соблазнительней и реальней становится первая.

Любая реальность, сотканная из локальных мифов, слухов, легенд и суеверий, – это очень пластичная реальность, что и помогает Ольге Птицевой заигрывать с читателем, нагнетать напряжение за счет иллюзорности происходящего, которая на деле может оказаться псевдоиллюзорностью: правдивы ли все жуткие рассказы о ховринке? Пугающие тени могут оказаться обычными бездомными, а мальчишка, говорящий страшными детскими стишками, – просто помешанным. Но стоит погаснуть свету – и все вновь наполнится мистикой. Именно эта абсолютно замкнутая и совершенно зыбкая реальность ховринки – отличный катализатор, запускающий цепочку самокопаний персонажей и разговоров с самими собой. Ведь «Край чудес» – в первую очередь роман о столкновении с глубинами нашего «я»; все сектанты и демоны заброшки – на символическом и метафорическом уровне – не более чем проекции внутренних страхов героев, отравляющих жизнь и постепенно меняющих личность (да-да, можно пойти дальше и включить психоанализ, но тут благоразумно стоит остановиться). Но даже черти бегут от того, кто – вернее, что, – хрустя скорлупой, бродит по ховринке. Героям же, наоборот, встреча с этим чудовищем, сторожем человеческих демонов, мрачным сгустком внутренней темноты, критически необходима.

«Южин слышал, как она идет по пустому коридору. Гулкие шлепки подошвы о бетон. Все дальше и дальше. Прямо туда, где ждала несуществующая тень сторожа. Сидела на корточках, прислонившись скособоченным плечом к стене. Пересыпала кирпичную крошку из одной бесполой ладони в другую. Южин чувствовал, как по спине бегут мурашки: слишком длинный коридор, слишком напряженная тишина, слишком медленные шаги. А потом и они прекратились.

– Что? – только и успел спросить Южин, беззвучно разевая рот.

И Кира закричала в ответ».

«КОШМАР НА ПОЛЫННОЙ УЛИЦЕ» («ПОЛЫНЬ»)

Говорить о сборниках – задача непростая. Говорить же о сборниках с текстами разных авторов – задача непростая вдвойне. Попробуем коротко обозначить каждый сюжет. Риган Хейн пишет о двух ловцах удачи, решивших откопать кости чернокнижника за большие деньги; Дарья Буданцева – о монстре под кроватью и не менее монструозном молодом человеке героини; Мария Соловьева – о ведьме, местной Урсуле, исполняющей желания; Екатерина Ландер – о некоем Астрале, месте на границе реальностей, наполненном чудными существами; Анна Чайка – о бедной девочке и пустом, наполненном тьмой, живом костюме кролика в человеческий рост; Ронат – о жутком фонарщике и мире, где от тьмы спасет только свет, прах и железо; Мэй – о темных змеях и семейных интригах; Анастасия Евлахова – о междумирье, «духе» отца и ночи Раскола; Мария Тович – о странном отваре и жути деревни Глухой остров.

Сборник разношерстных – и сюжетно, и тематически, и жанрово, и стилистически – рассказов от авторов «Полыни» объединен не столько инфоповодом, сколько сквозным размышлением: все тексты здесь так или иначе построены вокруг феномена страха, который может выражаться и в бытовых картинах, помноженных на мистику (абьюз, домашнее насилие), и в буквальном понимании «ужаса» как столкновения с чем-то потусторонним (будь то жуткий фонарщик с зубами из осколков стекол или таинственные колдовские змеи). Некоторые сюжеты авторы встроили во вселенные своих романов, некоторые написали совершенно без привязки к другим текстам, однако в каждой истории так или иначе отражаются какие-то аллюзии к популярной культуре: одни напоминают песни «Короля и Шута», другие укореняются в традиции темного фэнтези, а третьи и вовсе отдают неуловимым духом романа «Понедельник начинается в субботу» братьев Стругацких.

АЛЕКСАНДР КУЗНЕЦОВ-ТУЛЯНИН, «ЯЗЫЧНИК» («МИФ»)

Курильские острова – место непростое, непостоянное, отчасти даже зыбкое: и в геополитическом смысле, и в природном; это застывший в стеклянном шаре мир, где люди живут по своим правилам, по кристаллизированному распорядку. Радуются, как говорит один из героев романа, простому – кто алкоголю, кто чашке горячего чая и хорошей еде. Александр Кузнецов-Тулянин собирает под одной обложкой истории разных героев – от дочери портовой шлюхи до учителя истории, который стал рыбаком, – и приоткрывает для читателя замочную скважину, через которую получается заглянуть не только в особенный мир острова Кушнир (самого южного на Курилах, находящегося как бы у края двух реальностей, двух стран, двух миров, а потому, в образном смысле, особенного, пограничного), но и внутрь себя самих. Различные социальные неурядицы – домашнее насилие, алкоголизм, непростые условия жизни – здесь становятся просто фоном; щелочной средой, в которой, раздраженные и зачастую потерянные, лучше раскрываются герои «Язычника» – все, как на подбор, маленькие люди XXI века, пытающиеся найти свой теплый уголок в жизни. Где – читатель верит вместе с ними – обязательно найдется счастье.

«Язычник» – чтение неспешное. Роман напевен и красив стилистически – речь, конечно, не только о пейзажах в пастельных тонах, но и о прорисовке внутреннего мира героев: их переживаний, сетований, мечт, разочарований. Весь текст пронизан легкой меланхолией, ностальгией по какому-то забытому – как писал однажды Орхан Памук, забытому всеми нами, людьми, – счастью, отчего минорные ноты виднеются во всем: и в далеких закатах, и в очередных выходах в море, и в домашних ссорах. Маленький человек на фоне несокрушимой природы в «Язычнике» мельчает еще больше, краткосрочность и тщетность людской жизни здесь словно возводится в квадрат, но автор не преувеличивает и не преуменьшает, не сгущает краски и не разжижает их: все такое, какое оно есть, и в жителях далеких Курил узнаются соседи и родственники, обитатели малых – да и, чего греха таить, больших, – городов российских. «Язычник», несмотря на четкую географическую принадлежность, – не более чем метафора; стоит закрыть глаза, поддаться воле напевного слога, вглядеться в паутины маленьких, но ярких судеб по-своему сильных – и по-своему слабых – людей, и вот уже Курилы, подобно изображению на голографической открытке, сменяются всей Россией – такой же меланхоличной и ищущей забытое счастье.

«Тогда он внутренне встряхнулся и стал смотреть в море. Оно перемешивалось с ветром, и гигантская мешанка эта, тяжелая и серая, кипела на медленном экономном огне миллионы лет. Наверное, все было так же, как в те времена, когда еще и люди не родились на свет. Или было все-таки совсем другим, потому что он именно смотрел сейчас на море, потому что миллионы лет назад на мир еще никто не смотрел оценивающим взглядом, и был мир темен, не осмыслен: волны не были волнами, небо – небом; а было все бессмысленным хаосом, не имевшим ни названий, ни цветов, ни запахов, ни размеров, ни форм, ни величия, ни низости, ни гармонии, ни Бога, ни богов, ни черта, ни добра, ни зла».

ОЛЬГА ВЛАСЕНКО, «ПТИЦА» (MARSHMALLOW BOOKS)

И вновь все, что нужно знать о сюжете романа, сказано уже в аннотации: ангел Птица однажды свалился на землю и стал студентом философского факультета. Он обожает йогурты и совсем не помнит, например, своих родителей. Однажды Птица вспоминает, что с ним произошло. Тогда к нему спускается друг-ангел и заявляет: вернуться на небеса можно, достаточно пройти испытание водой, огнем и верой. Казалось бы, дорога назад открыта, но… в супермаркете Птица знакомится с Надей. Они успевают обменяться шутками, познакомиться ближе, покататься на великах на Лосином острове, однако вскоре эта дружба превращается в нечто больше… и крепче держит Птицу на земле. Что выбрать, куда податься? И пострадают ли его друзья от ниспосланных небом испытаний?

«Птица» написан на стыке романа-взросления и красивой притчи – это определение подойдет куда лучше, чем «магический реализм». С одной стороны, читатель оказывается в максимально фактурной современной молодежной реальности: это подчеркнуто и стилистикой с использованием сленга, и огромным количеством узнаваемых реалий – от цитат из сериалов до колонок JBL и студенческих тусовок. И в этой реальности герой неизбежно сталкивается с классическим для молодежной прозы набором ситуаций: первой любовью, поиском себя и размышлениями о будущем. С другой же стороны, весь роман – развернутая метафора, где ничто ангельское не стоит воспринимать буквально; это не условные «Благие знамения», где подробно показан и прописан мир ангелов и демонов, где он – органическая и ключевая часть сеттинга. Небо в «Птице» отчасти иллюзорно (пусть герой и вспоминает его), отсутствует какая-то конкретная привязка к христианству, все ангельские фигуры – абстрактны, собирательны; а все испытания – не более чем необходимые сюжетно-психологические винтики, которые помогают Птице разобраться в себе. Они, опять же, лишены какого-то конкретного символизма из религиозной традиции. Собственно, роман Оксаны Власенко – история о поиске себя, самоидентификации и сепарации (играть по четким правилам неба и вернуться туда или остаться с людьми? Реальное опять смещается в сторону метафорического). Просто раскрываются все эти темы с помощью фантастического допущения, которое вроде бы и делает проблематику ярче, объемнее, а вроде бы, наоборот, помогает говорить с читателем не слишком в лоб, без какого-либо морализаторства. Простой стилистически, но живой и динамичный, «Птица» – хороший пример молодежной прозы, сосредоточенной исключительно на личностных проблемах, – все социальное здесь очерчено фоном, как на черно-белом скетче в блокноте; в центре этого скетча – закутавшийся в потерянные крылья ангел, который непременно должен слушать песни «Наутилуса», но предпочитает другую музыку.

«Он мечтал о небе и одновременно ненавидел его за то, что оно сначала бросило его, а потом подкинуло нелепые задания в качестве условий возвращения. Со временем он начал понимать кое-что еще. Там, где ангелы его бросили, пренебрегли им, люди – эти неуклюжие безнадежные человеки – помогли ему подняться на ноги. Люди – это все, что у него было, даже когда он невзначай подглядывал за ними с облаков. Они ничего от него не требовали и не просили доказательств, что он достоин их помощи. Они только ежесекундно вопрошали и, сами того не зная, обращались к нему, но Птица это понимал, потому что все, что он делал сам, – это задавался вопросами и искал ответы. Это было по-человечески. А еще люди, подумал Птица, обладали качеством, которое было недоступно его пернатым коллегам: им было совершенно плевать на его крылья и они, как никто другой, умели просто быть рядом, когда это нужно больше всего».

КОНСТАНТИН КУКСИН, «ХОЗЯИН БЕЛЫХ ОЛЕНЕЙ» («МИФ»)

Константин, директор Музея кочевой культуры в Москве, отправляется в экспедицию на Ямал – сперва посещает Салехард, и чем дальше – тем интереснее, но в то же время сложнее и опаснее. То местные кровью вместо чая угощают, то приходится вскакивать ночью, чтобы добираться до пункта назначения с местным почтальоном – иначе никак. Короче говоря, Север – место завораживающее, но коварное; и речь не только о погодных условиях – он вызывает такую пагубную зависимость, что хочется остаться.

«Хозяин белых оленей» – автофикциональный роман роуд-муви о дороге, которая кажется бесконечной (почти как в той песне: «Ты узнаешь, что напрасно называют север крайним, ты увидишь, он бескрайний»): одна локация тут сменяется другой; вот герои смотрели на стадо оленей, а вот они уже общаются со смотрителями музеев в городах Ямала. В этом смысле книга получается невероятно фактурной: здесь до мелочей прорисован современный Ямал, притом упор делается не только на традиции – мифы, фольклор, синкретические верования (одни тут свято чтут Христа, другие – местных идолов, даже окуривают сапоги гостей, чтобы избавиться от злых духов), – но и на повседневность нашего века: обучение и социально-политическую жизнь – одна глава и вовсе посвящена «народным депутатам». Константин Куксин превращает роман в некое подобие энциклопедии, где сюжет вторичен, нужен исключительно для создания некоего движения, смены локаций. Иными словами, перед читателем своего рода документальное кино с большим количеством художественных приемов – и фактурно, и по делу, и с эмоциями. Но фокус прежде всего не на внутреннем состоянии главного героя, а на внешнем мире. Однако все не так просто. «Хозяин белых оленей» – роман о том, как можно раствориться в, казалось бы, чуждой культуре. Это и ждет главного героя, который – история рассказана от первого лица – постепенно сливается с окружающей его действительностью: ненецким (и не только) бытом, традициями. Но, опять же, главная цель этого романа, как кажется, не в том, чтобы доставить читателю эстетическое удовольствие и вызывать у него бурю эмоций, подтолкнуть к рефлексии, а в том, чтобы выполнить некую образовательную функцию – в лучшем из смыслов.

«Мария увела дрожащую Варю, мы с Гаврилой распаковали нарту и тоже пошли греться. В чуме ничего не изменилось, хотя стоял он теперь за десятки километров от того места, куда мы с Горном пришли весной. По-прежнему гудел огонь в печи, под иконами горела лампадка, на низеньком деревянном столике стояли миски с мороженым мясом, рыбой и оленьей кровью.

Мы макали мясо в кровь, жевали подсоленную строганину, пили горячий чай. Гаврила рассказал о том, что произошло за долгие месяцы, миновавшие с того весеннего дня, когда мы расстались у порога его чума.

– Летом хорошо каслали. До Карского моря дошли. Там олени жир нагуляли, и в августе мы обратно двинулись. Здесь до Нового года постоим, потом к Аксарке откочуем…»

КАРЛИ РОБИН, «ПОДКАТИ КО МНЕ НЕЖНО» («КИСЛОРОД»)

Элла – журналистка и ведущая спортивного подкаста, в котором она однажды знатно прошлась по Блейку, чемпиону «Формулы-1». Он – большой бабник, запрещающий себе вступать в серьезные отношения, зато он никогда не против секса на одну ночь (часто даже не запоминает имена девушек). И кто же знал, что Элле целый год придется работать бок о бок с Блейком, писать книгу (биографию) для восстановления его имиджа и даже спать в одной постели – одетой, без секса. Сперва она не соглашается на его похабные предложения, но потом понимает, что, похоже, влюбилась. Он, впрочем, тоже. Готов ли каждый из них признать подлинность чувств? Это – самое сложное.

«Подкати ко мне нежно» – развлекательная история, построенная по всем законам романтической комедии: первые страниц двести читатель пробует героев «на вкус» (а они пробуют друг друга и пытаются понять, когда ненависть успела превратиться в любовь) и ждет обещанных горячих сцен, а уже после наслаждается всем самым пикантным с интервалом буквально в двадцать-тридцать страниц. Впрочем, автор не обманывает: от книги получаешь ровно то, что заявлено в аннотации и вступительном дисклеймере. Карли Робин не слишком отвлекается на второстепенных персонажей, концентрирует внимание на отношениях Эллы и Блейка, а потому текст не разваливается, сюжет четко следует по проторенной дорожке. Как итог, получается пусть и банальная, но очень эмоционально заряженная история в необычном сеттинге «Формулы-1»: если к романам с хоккеистами, пловцами и футболистами все уже привыкли, то гонщики еще не успели так надоесть. Тем более, как там говорят, их вкусы могут быть весьма специфичны.

«– Никто не пытается тебя поиметь. Мы пишем эту биографию для того, чтобы напомнить и всему миру, и твоей команде заодно, почему ты – самый лучший, и почему им повезло, что ты ездишь за них и представляешь их цвета. Знай, если бы у меня не было других обязательств, я провел бы этот сезон рядом с тобой, но мне в любом случае понадобилась бы помощь. Мы должны сделать все от А до Я за двенадцать месяцев. Это значит свистать всех наверх, и это “всех” включает в себя Эллу.

Я знал Джорджа еще со своих первых дней в картинге. Он – один из немногих журналистов, которые мне действительно нравились. Он всегда относился с уважением и не задавал идиотских вопросов просто, чтобы меня спровоцировать. За эти годы мы довольно сблизились, поэтому вместо того, чтобы написать, в какую задницу я себя загнал в прошлом сезоне, он без приглашения заявился ко мне домой и поинтересовался, чем может помочь. Если бы я не доверял Джорджу и если бы над этой книгой работал не он, никакой биографии в принципе бы не случилось».

ЖЕНЯ ЕО, «СУДЬБОЙ НАЧЕРТАННЫЕ НИТИ» (LIKE BOOK)

Айси – девушка-ксенос из расы, очень похожей на людей. Разве что она пластичнее, у нее от природы развита интуиция (она даже, как говорят, приносит удачу), а еще вроде как она должна уметь обращаться в некое подобие земного волка. С этим, правда, возникают трудности. Айси к тому же единственная девушка на космическом корабле – так что ее будни наполнены концентрацией повышенного тестостерона и всяческим приставаниям, но она не лыком шита: и съязвит, когда надо, и повалит кого надо. Но однажды Айси продают в рабство, где во время «охоты» она встречает еще одного представителя своей расы. Он помогает ей, учит превращаться в волка и в конце концов – это не спойлер – становится ее спутником. Но что по-настоящему нужно Айси для счастья?

Женя Ео говорит, что начинала «Судьбой начертанные нити» как пародию на романтическое фэнтези (в данном случае, скорее, на романтический sci-fi), но получила совсем не то, что ожидала. И действительно, в книге есть все необходимые тропы ромфанта, которые автор успевает перевернуть: «девушка в беде» оказывается не такой уж девушкой в беде и к тому же ведет себя не как наивная дурочка, а как профессионал; «принц на белом коне», «мужчина мечты» оказывается вполне себе адекватным и к тому же психологически достоверным героем, а не выхолощенной картонкой. На выходе получается никакая не пародия, а роман взросления в sci-fi-декорациях. Центральная линия здесь – это поиск себя «среди чужих», попытка найти счастье даже в самых экстремальных ситуациях. Женя Ео концентрируется на двух главных персонажах, но Айси, конечно, доминирующая фигура в этой книге – именно вокруг нее вращается все повествование. Благодаря этому роман, несмотря на в общих чертах прорисованный внешний мир и маленькую роль второстепенных героев, остается цельным. Текст не рассыпается, идет по четко проторенной дорожке. Как итог – выходит хорошая книга для тех, кто любит «личные истории» с элементами взросления в антураже космооперы.

«На “Альфе” все знали, что Айси принадлежит к другой расе, хотя внешне ничем не отличается от человека. Обычное, довольно симпатичное для девушки лицо, рост на пять сантиметров выше среднего, спортивная, но вполне женственная – пусть и не хрупкая – фигура, выделяющаяся разве что повышенной гибкостью. При этом сослуживцы без зазрения совести пользовались преимуществами расы Айси – прекрасно развитой интуицией, выносливостью и физической силой. Присутствие Айси в команде практически на сто процентов гарантировало благополучное возвращение из рейда. Иными словами, везучая. В действительности история была несколько запутаннее, чем ее изначально преподнес полковник Петерс, окрестив Айсидору Блэр затесавшейся на забытую гильдией станцию представительницей другой расы».

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Пьета, Бунин и «Слово пацана»

ЖАН-БАТИСТ АНДРЕА, «ХРАНИ ЕЕ» (ПЕРЕВОД АЛЛЫ БЕЛЯК, POLYANDRIA NOAGE)

Роман, за который французский писатель, сценарист и режиссер получил Гонкуровскую премию, и это не случайно. Во-первых, Андреа действительно хороший писатель, с узнаваемым стилем, со своими темами, с интересным взглядом на мир. А во-вторых, если бы определение «важная книга» не было так скомпрометировано (часто так говорят о плохо написанных книгах на остросоциальные темы), то оно подошло бы этому роману как нельзя лучше. Здесь авторский метод писателя явил себя во всей полноте. Книги Андреа почти всегда построены на контрастах. Он умеет сталкивать противоположности так, чтобы они искрили и рождали при этом огонь новых смыслов. В романе «Дьяволы и святые» антитеза заложена уже в названии, но и в других текстах она считывается так же определенно: в «Моей королеве» контраст заложен в непохожести главных героев, и здесь, в романе «Храни ее», на первый взгляд, тоже: будущий скульптор Микеланджело Виталиани (Мимо) – выходец из самых низов. Прежде чем стать художником с мировым именем, ему предстоит пройти через бедность, унижения, издевательства: искусство для него не только признание, но и величайшее наказание, и тем не менее он вопреки обстоятельствам прокладывает свой путь наверх. Его возлюбленная Виола Орсини знатна и богата, перед ней открыт весь мир, но в условиях патриархального общества ее мечты стать изобретателем, как Мария Кюри, обречены на крах. Герои встречаются и расстаются, их жизненные пути – как графики функций, то расходятся очень далеко, то вдруг пересекаются: и их любовь оказалась бы обстоятельством непреодолимой силы, если бы. Если бы не время, в которое происходит действие романа: первая половина ХХ столетия, когда Италия неотвратимо скатывалась в фашистскую диктатуру. Время, когда быть свободным художником и заниматься чистым искусством было практически невозможным. Это роман о жизненном выборе, о пути творца и человеческих силе и слабости, символом которых становится созданная Мимо «Пьета», прославившая его на весь мир.

«За те три года, которые я провел тюрьме, меня несколько раз посещал Панкрацио Пфайффер. Немецкий священник, сальваторианец, прозванный в народе Римским ангелом. У Пфайффера был ершик седых волос и такие же круглые очки, как у Пачелли и Франческо, – они как будто покупали их в одном магазине. Он просто разговаривал со мной, но его голос потом согревал меня целую неделю. Уходя, он каждый раз уносил часть моей вины, пока однажды, проснувшись, я не заметил, что чувство вины исчезло. Остался еще осадок, небольшой осадок на дне стакана, но он больше не застилал мои сны кроваво-красным заревом. Панкрацио добился освобождения нескольких заключенных и спас в те годы много евреев. Пия XII позже обвинили в том, что он недостаточно открыто вставал на защиту евреев, слишком берег нейтралитет Ватикана, но я жил среди этих драм, недалеко от Святого Престола, и утверждаю, что Пачелли действовал активно, но за кулисами, спасая как можно больше жертв. Немногие папы поселили бы еврейских беженцев в собственной спальне в Кастель-Гандольфо. Но сам Пачелли никогда об этом не говорил.

Виола не навестила меня ни разу. Я был благодарен ей за это. Теперь я понял, почему она не пускала меня к себе, когда лежала в больнице. И про те годы я больше ничего не скажу, потому что все тюрьмы одинаковы и их узники тоже – они виновны в одном и том же преступлении: в том, что поверили в несуществующий мир и разозлились, когда поняли, что его нет».

АЛЕКСЕЙ ОЛЕЙНИКОВ, «ЛЕГКОЕ ДЫХАНИЕ» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Первая книга из новой серии ретродетективов, действие которых отнесено к эпохе Серебряного века. Писатель Алексей Олейников придумал отличный ход – он планирует взять за сюжетную основу произведения русской прозы начала ХХ века, в которых есть детективная завязка, и превратить их в полноценные романы. Героиней нового цикла выбрана особа весьма примечательная – Вера Остроумова – одна из первых в мире женщин-антропологов, окончивших Кембридж, изучающая тему смерти в разных культурах. За ее плечами десятки опасных и очень опасных экспедиций, с ней рядом – ее лечащий врач (по совместительству друг детства и давний воздыхатель), дома – брат-философ с выраженной социофобией, ну и всегда при ней ее умение влипать в разного рода приключения. Первое из них не случайно одноименно рассказу Бунина. Именно загадку гибели Оленьки Мещерской и предстоит разгадать Вере, и даже если читатель хорошо помнит текст классика, скучно над книгой Олейникова ему точно не будет: так лихо закручен сюжет, так живо прописаны герои, так точно передана атмосфера уездного города в начале века. Один недостаток – книга быстро заканчивается, но обещание автора продолжить серию служит робким утешением.

«Доктор Авдеев отпил еще глоток и с сомнением посмотрел на пациентку. Вот уже второй год, как он стал семейным врачом Остроумовых, и надо сказать, никакие пациенты не ставили его в тупик так часто, как брат и сестра Остроумовы. Перенял он практику у своего отца, который пользовал старого Федора Остроумова, “электрического короля”, и всю его семью последние лет тридцать. Казалось бы, не чужие люди – Вениамин Петрович вырос в купеческом доме Остроумова и все его семейство было для него почти родственниками. И тихая, миловидная и болезненная Анна Егоровна, жена Федора, рано ушедшая от чахотки, и сам старик Остроумов, и двое их детей, переживших опасный детский возраст, – Вера и Аполлон. Вера была старше доктора на три года, Аполлон младше на три, так что они часто становились его товарищами в детских играх. Насколько, конечно, это возможно было с Остроумовыми.

Эксцентричный купец хотел, чтобы у него была личная церковь и собственный врач в любое время. Церковку о пяти маленьких куполах пристроили к правому крылу трехэтажного особняка, сооруженного из красного кирпича в готическом стиле, отчего вся постройка приобрела довольно эклектичный вид. Внутри церковь, как и весь дом, освещалась не газом, а электричеством, вырабатываемым личной станцией Остроумова, а по иконостасу так и вовсе лампочки пустили для подсветки святых, к неудовольствию благочинного Павсихакия».

МИЭКО КАВАКАМИ, «ЛЕТНИЕ ИСТОРИИ» (ПЕРЕВОД МАРИИ ПРОХОРОВОЙ, «СИНДБАД»)

Миэко Каваками – лауреат премии Рюноскэ Акутагавы, самой престижной литературной награды Японии. В названии романа «Летние истории» заключена игра слов: обе части романа, между которыми проходит около десяти лет (2008 и 2016–2019 годы), написаны от лица главной героини Нацуко Нацумэ. Иероглиф «нацу» означает «лето», что создает игру слов. В первой части романа Нацуко начинающая писательница, с амбициями и надеждами, она ждет в гости из Осаки свою сестру с племянницей-подростком Мидорико. Когда они приезжают, героиня узнает, что причина приезда сестры в Токио – желание сделать операцию по увеличению груди, поскольку она работает в баре и зарабатывает очень скромно. Она надеется, что новая грудь поможет ей повысить заработки. Дочь из-за решения матери перестала с ней общаться, ограничиваясь только записками в блокноте. Мидорико не хочет взрослеть и думать о будущем, взрослая жизнь ее пугает и расстраивает. Детство сестер – Нацуко и Макико – тоже совсем не было безоблачным, и они вспоминают о нем, пока Мидорико спит. Бедность, криминальные районы, опасность – «Слово пацана» на японский манер – все это наложило отпечаток на характеры и судьбы героинь. Так, что и спустя десять лет, уже став довольно успешной писательницей, Нацуко не может назвать себя счастливой: реализовав одну свою мечту, она все острее чувствует неполноту в другой области: мечтая о ребенке и не желая при этом заводить отношения, она задумывается об искусственном оплодотворении, но с репродуктивными правами женщин в Японии не все так просто.

Это неторопливый, подробный, детальный роман о судьбе женщин в Японии в наши дни, о том, как меняются социальные и гендерные стереотипы, как порой трудно дается решение, отличающееся от общепринятого. Яркий пример миллениальской прозы с фем-оптикой и национальным колоритом.

«Лицо у меня все еще горело. Я осталась на месте, пытаясь совладать с волнением, и сделала вид, что проверяю почту на телефоне, но думать могла только о случившемся.

С какой стороны ни посмотри, у меня не было никаких оснований нападать на человека, который всего лишь поделился своими воззрениями на мир. Я сожалела о своей вспышке, но все сказанное мной было чистой правдой. Меня не покидало возмущение словами этой женщины, и как я ни пыталась выкинуть их из памяти, они продолжали снова и снова прокручиваться у меня в голове вместе с моими ответами, раздражая все больше.

Украдкой окинув взглядом зал, я увидела, что она весело болтает с другими женщинами, время от времени до меня доносился их смех. Похоже, ее совсем не заботили ни мое присутствие, ни наш недавний спор. Зачем я тут, подумала я. В чем смысл этого мероприятия? Высказалось всего несколько человек, и я не знала, какую позицию занимают остальные, но, на мой взгляд, целью с самого начала было не столько обсудить метод AID, сколько безоговорочно его осудить. Айдзава, знающий о нем не понаслышке, задал своим выступлением тон. Прочитав интервью с ним в той книге, я могла предположить, что так будет. Но все-таки меня не оставляло смутное ощущение, что он чего-то недоговаривает».

Примечания

1

The Battle Rages On – песня из одноименного альбома Deep Purple.

Content

Журнал «Юность» № 11/2024

Поэзия

Светлана Макарьина

Сергей Стрелков

Марина Ножнина

Артем Носков

Кирилл Радченко

Андрей Гришковец

Тамерлан Гаджиев

Проза

Илья Подковенко

Мои любимые культуртрегеры

Георгий Панкратов

Хвост

Николай Канунников

Летние дни в Клуце

Александр Пятков

Из недописанной книги рассказов «Махрá»

Даша Молчанова

След от кольца

Колесо обозления

Наталия Чернова

Домино

Марина Мифтахова

Тишина

Иван Макушок

Зеленый

Детство в юности

Иван Гобзев

Космический гусь

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Граф Калиостро против Виктора Франкенштейна: книжные новинки

Татьяна Соловьева

Пьета, Бунин и «Слово пацана»

Примечания