Журнал «Юность» № 12/2024

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Дмитрий Воденников

Поэт и эссеист. Родился в 1968 году в Москве. Окончил филологический факультет Московского государственного педагогического института. В 2007 году в рамках фестиваля «Территория» избран королем поэтов. Издано 14 книг стихов и эссе. Ведет на «Радио Культура» программу «Поэтический минимум». Автор колонок в изданиях «Стори», «Литературная газета», «Совлит» и др.

ФИТЮЛЬКА

* * *

У меня есть фитюлька —

спрячем ее в ярко-солнечную шкатулку.

Там всякая бижутерия, которую люди

оставили у меня:

какие-то кольца,

какие-то серьги —

и всякая ерунда:

любовные письма,

счета,

даже есть найденные над ванной в высоком подпотолочном шкафу

непонятно чьи старые акварельные краски.

Кто тут писал акварелью,

когда меня не было дома?

Расписывал мою жизнь,

таясь от меня.

Краски застыли давно, но в их трещинах и ложбинках

спит эта спелая тайна,

утраченная, но моя.

А может быть, это именно у меня

были лазурно-зеленые крылья?

Может, я сам был этой мега-супер-фитюлькой?

И меня раскрашивали, осторожно касаясь,

пока я заснул.

На голове и спине – все блестящее, голубовато-зеленое,

мелкие светлые крапинки на лице,

а живот – ржавый, рыжий.

И черный, как уголь, клюв.

Бешеный зимородок.

Он питается мелкой рыбой,

личинками стрекозы, растерянными лягушатами.

Высиживает яйца в зимнее солнцестояние

(на самом деле нет),

а птенцы вылупляются под землей.

– Я помню: я слышал тогда после рождения гул обступившей земли —

без оперения и слепой:

и в тесноте, в той толкающейся темноте,

шевелящейся и короткой,

первые звуки мне плачущий рот шевелили.

Это плакали под землей

и приходили тогда ко мне зимородки,

прекрасные зимородки,

уродливые зимородки,

мертвые и живые бешеные зимородки

и говорили со мной.

* * *

Он жил в этом доме в лазурных и терракотовых красках,

у какого-то моря в быстрых сумерках и повторял:

– Какая огромная жизнь оказалась,

будто в нее уместилось несколько жизней.

Вот давно запорошена солью морскою – одна,

вот лежит под руинами авторская, другая,

вот еще, вот еще, а вот и эта:

я только ее узнаю —

у тебя в ней такая знакомая и смешная походка,

ты идешь, словно прыгаешь,

чуть подскакивая, как мячик,

А когда лежишь и читаешь, ищешь глазами:

где там, в углу на бумажной странице – время?

Но страница не гаджет.

Время течет в голове.

И течет оно странно.

Как я люблю этот долгий, бесконечно меркнущий день

(на гулком пустом перекрестке

девочка ссорится с мальчиком, будто они навсегда),

в этом доме, как сахар и соль, как соль или сахар,

время течет и никак не кончается.

Мелкая вечность.

Помню, однажды (я был совершенно одетый)

ко мне прилетел оперившийся уже зимородок

и нагло спросил:

Почему вы сейчас абсолютно голый?

Я рассматривал потом его отдельные перья —

на подоконнике, в яслях, на взрослой кровати —

слизывал с длинных усов его никакое мясо:

мне показалось, он говорил совсем про другое.

* * *

Давайте не будем расставаться?

Ну хоть с кем-нибудь не будем расставаться:

будем хранить их слоями в своем все простившем сердце,

а хоть с кем-нибудь доживем до преклонных лет,

потом соберем всех ушедших в прибойную память,

за длинным столом соберем,

с фамильным серебром соберем

и скажем, кивнув на на минуту покинутый стул

(ну вышли на кухню пока: за хлебом или горячим):

Это как море.

Это просто другое море.

И ты возвращаешься:

на тебе прошлогоднее платье,

в руках – акварельные краски в рассохлой коробке,

и говоришь: это свобода.

Ты начинаешь всех замывать серебряной краской.

Лица размыты, шеи текут, текут подбородки.

«На на минуту, ты говоришь, на на минуту,

я выходила на на на на

на минуту,

только за этим:

ни с кем не хотела расстаться».

* * *

Девочка с мальчиком наконец доссорились навсегда,

стих перекресток.

А кот облизывается (у него морда в пуху,

видимо, снова с подушкой играл),

катает в углу то ли косточку, то ли катушку.

– Отберите у него наконец эту фитюльку.

В мельтешении темных солнечных листьев на полу и на стенке,

в трепетании пятен на размытых неузнаваемых лицах и на экране —

мы читаем ненужную память

про вылинявших зимородков.

Они черно-белые, серые или в сепии,

будто в состаренных фотоснимках,

будто обратно, к рожденью ушли:

нет никакого яркого цвета.

Много-много тому назад один мальчик

сидел с бабушкой и под Новый год выбирал,

какую вырезать маску.

«Давай мы выберем тебе зимородка?»

Мальчик не знал тогда,

какой бешеный тип этот маленький зимородок,

как торпедой он прорезает

акварельную светлую воду,

как хватает

беглую рыбу,

возвращает ее в синее небо,

в безвоздушно-блаженную память.

Как замедленная фотовспышка.

1–10 сентября 2024 года

Маргарита Шилкина

Родилась в 2003 году в городе Абакане.

С 2021-го – студентка Литературного Института имени А. М. Горького по направлению «Проза» (мастерская Р. Т. Киреева), участница мастерских АСПИР («Мир литературы. Новое поколение», межрегиональные мастерские в Екатеринбурге и Новосибирске) и форума молодых писателей «Липки», полуфиналист премии «Лицей».

ОБМЫЛОК СНОВИДЕНИЯ

* * *

На каждой скульптуре скальпель

Сколотый (угадайте с кого) с меня

Осколки

О сколько

Оскал, обточенный об скалы

Точечно вычерчен

Под соколиным носом

Римский император

Выпивший меда из клюва летящего орла

Мне нужен сок мирового дерева, чтобы заросла

Выбоина

Выбитый зуб мальчика из второго класса

Вова, я правда случайно

Без умысла, Вов

Твой папа тогда посмеялся, мол, мальчик, мужчина, а тут девочка и выбитый зуб

Забавно

Хорошо, что не разозлился

Забыл

Что когда в классе разбирали гласные и согласные

Не разразилась негласная война

Какая возможна лишь между восьмилетними детьми

Воспитанными на видеоиграх вроде «Фермы» или «Супер Коровы»

Кров надо мной бескровный

Пол подо мной кровяной

Статуя в центре зала уставшая

Утомленная центробежным вращением, вечным возвращением к себе

Статуя в центре зала

Солнечным сплетением ставшая

Стан твой беспрестанно высится

За моей спиной

Осанна в вышних

Вышедших за пространственно-временные

Поправших память

Полноводье рассекших

Словно губу

(Стекающая по подбородку темная струйка – на твоей ладони, на твоих руках)

Колени истерлись

Осыпались ресницы

Что же

Женись на жрице

Я же

Жернов

Что разжует (со временем) плоть

Оплот

Плод твой, отец мой,

Пламенный

Пламенящий

ПОДЗЕМНЫЕ ВОДЫ

В расщелинах – щелочь

Ресница на щеке

Щекотно

Если провести проток

К проталине, где подснежники – они

Завянут

Заводь

Тина, тишина

Растекаются

По обочинам

Ободок с Hello Kitty

Сломали в четвертом классе —

Четвертование беспечности

Оси клонятся к земле —

Коленопреклонение

Вдох через нос

За километр (кило) до солнечного затмения

Солнца нет, а значит

Пора подниматься воде

От стоптанных пяток

До непричесанной головы

Неровный пробор на затылке

Не виден из-за затмения

Можно не чистить зубы

Они и так

Постоянно мокрые

Тина на груди – русалка

Отрастает хвост

Будем хвастаться, насколько хватит

Слов

Помимо тины – тишина

Открыл рот —

Вода хлынула

Хруст

Скрип (мокрых) зубов

Потерлись панцирь

Щупальца прилипли

Ни карасей, ни щук, ни осьминогов

На ощупь по песчаному дну —

Связка ключей на веревке

Длинной

Должно быть, на шее носили

Должно быть

Должны были

Должны

Были

Обронили связку в канализацию

Всплыла на шпиле

* * *

У листка драцены на моем подоконнике

Венчиком вьются вены

Не

Кончик его остр, как клюв клеста

Не

Сошьешь

Как я, хотя и стараюсь стараюсь стараюсь, не могу

Сшить

Прошлое с настоящим

Насущное с несущественным

Существующее с измышленным

Мышьяк

Не из мышей

Мышеловка захлопнулась

Х1,25 х1,5 х2

Хлопок

Большое сжатие

*

Бабушка спрашивает: «Ты любила школу?»

Отец (отец?) говорит: «Учиться мы будем всегда: в школе, в институте, на работе и заводя детей»

Завод по производству

У меня что ни день – больничный

Я боюсь, товар забракуют

Лучше увольнение, чем

Брак

Школу я не люблю

*

Мой сын (а уверена: сын) мне жаль, что я не прочту тебе «Фауста»

«Фауст» в четыре месяца как (пред)определение

Волна опирается о мою щиколотку, как о плечо, и печалится, говорит:

провидение покинуло наши пустынные земли подсох на твоем подоконнике

лист треснул молитвенный круг это козлоподобные существа (существующее с измышленным) с привязанными к куцым хвостам жестяными банками

на него наступили

Копоть из-под копыт

Полночь – воют собаки, волки скулят

Клеста моего захлестнул колокольный звон, почему

Звонари не спят? Полночь

Сын мой (не дочь) я не прочту тебе «Фауста», потому что

Боюсь, что товар (тебя) забракуют:

Катаракта, кровоизлияние в мозг

Да что там – разбитая коленка,

Потянутая кисть

Посмеивание одноклассников, одногруппников, свиной (когда последний

раз о нем слышала?) грипп

Боюсь, что ты оставишь у «Пятерочки» самокат (не электро-), и его украдут,

и ты расстроишься, и успокоить я тебя не сумею

Я не умею успокаивать даже себя как мне успокоить тебя

Не скажешь ведь «все хорошо» не соврешь

А девочки девочки девочки

(Мальчики мальчики мальчики)

Вдруг одна из них разобьет тебе сердце и ты потеряешься, попадешь

в больницу?

Из-за нее, из-за меня, из-за нас

Одна – предрасположенность

Другая – не-расположенность

Из пороха в прах

И ты будешь плакать и плакать и удивляться удивляться как тебя хватает

и не знать когда закончится

И не знать

И мне ничего не скажешь

(Прости, мам, что не говорю слова какие слова они выпали из окна упали

под колеса под колесом мой клест кричит не могу тебе об этом

Не могу и ему никогда не смогу

И себе иногда не могу)

У девочки этой (мальчика)

Тоже есть мама

Девочка эта (мальчик)

Ест мамин суп, просит поцеловать ее (его) на ночь

Ну или просила

(Просил)

А потом приходит к тебе (ко мне)

И

Лучше бы не приходила

(Приходил)

*

Шарканье ног по коридору

Ног много

И они не совсем идут

Траншея в виде

Изгиба шеи

Излучение

Извлечение

Влечет

К неизлечимому

Боюсь, что отца твоего

Не станет

И за мною

Вслед за ним

Придет

Многоголовый

Морской

Змей

Который поет

И песнь его

Плесневеет

Пенная бухта

Залив

Волна опирается о щиколотку и говорит: ты уже ушла однажды и больше

не уйдешь жди песнь живых песнь жаворонков петухов

Петух, обезьяна

Пес, змея

Poena cullei

Я – святотатец или

Убийца отца?

И

Не или

Он схватил меня удою

И вытащил мой язык

Незрячими зрачками

Мне только представлять

Волнистую траекторию

Полета

Перекрестный

Клюв

И негромкое «кеп-кеп-кеп»

Я купила бы тебе кепку

Любую, какую бы захотел

Даже с самым уродским рисунком

Вроде Соника, который обнимает Человека-паука

Со странной надписью

«We all what we all»

Я, может, быть

И куплю

Я не может быть,

Но уже

Люблю

Тебя в этой уродской кепке

* * *

Снег. И бело все, и бело

Я прикасаюсь к насту, как к себе

Не трещина, но отпечаток, отпечаток

И вся я, все во мне

На наст – капель

И капли те

Их ниспадение

Сколько раз

Бессчетность, бороздящая края, пределы

Математическая ввереность себе

И множества, пространство, время

За сколько остров распадется на осколки

За сколько жидкость обратится в пар

На выдохе вливающийся вне

На вдохе, вдохе

И низ, низина, спуск к истоку

И истончается кора. Смола, связующая, вяжущая нитью

И нить на языке, плечах

И под, и под

И поднимается опавшей ткани атлас, как будто бы не отделялся, как будто отдаленья нет

И погребенья – нет

И только имя

На губах

Мои(х)

* * *

Слово

что сосательный леденец от горла

с медовым вкусом

рассасывается на языке

не разгрызть

Птичье перо,

выпадающее из подушки

оседающее на бровь

не сдуть

Полый мышечный орган, по венозным стволам

Вбирающий кровь и

Артериям ее отдающий

не разбить

В набитую маршрутку заглянувший воздух

Забытая в гостях зубная щетка

И улица с названием «Щипок», где нету щепок

и не за что крепить белье

И сообщение: «Да, давай,

конечно»

Смещение, смешенье

Смысл

Что омывает контур междометий

Мне этот смысл – в сухопутного кита – жука – усе

Тот поднимается на шатких лапках и, потрясая головой, дохаживает до росинки

И растворяется роса медовым леденцом

* * *

«Мшистый» похоже на «мышь», на «камыш»

не на «мох»

и мыши прогрызают дыры

во снах, в стеблях

незаметно, почти бесшумно – они же мыши

маскируются под женщин с блестками на щеках

под женщин с жухлыми овсяными волосами

их не вытравить запахом горелой резины,

жженой шерсти

и керосина

«чем потравить грызунов

прежде чем они разгрызут

кисельные берега

прежде чем они молочные реки

вычерпают

прежде чем веки мои закроются

раньше вех»

*

Она сказала: «справедливости

мне хотелось больше любви»

по принципу справедливости – наказание и иные меры ответственности, применяемые к лицу, совершившему преступление, должны быть справедливыми, то есть соответствовать характеру и степени общественной опасности преступления, обстоятельствам его совершения и личности виноватого

в таком случае как компенсация морального вреда:

семьсот шестьдесят девять дней, начавшихся с вопроса

семнадцать снов, где в половине не одна

один потраченный учебный год

одна палата с десятью людьми (с одной соседкой-то не уживешься)

поисковой отряд и принтер купленный отцом

один роман ну или большая повесть

чуть меньше семисот, но с пять десятков наберется

стонов

стихотворений, снова стонов,

слез и сомнений,

семнадцать снов, разгаданных

и сонник пусть наврет

но это ты,

а значит, обвинения сняты

Она спросила: «И неужели мы дойдем до клятв?»

и ладно бы спросила только это

еще там было про желанье стриптизерши

и чахлую улыбку алтарю

не хуже ли желанье стриптизерши

за день, за два до алтаря

палат хоть с десятью, с шестнадцатью местами

*

И сон спасает от забвенья

без сновидений сон

*

Десять предметов черных, с десяток красных и розовых около шести

нашла я в ожидании

одиннадцать минут

сколько нашла всего их, сколько предстоит

найти

*

Синтез случайностей —

судьба

анализ их – знаменовенье

* * *

Непрополотые грядки

Меж могильных камней

Что растет

Не огурцы, не розы, но

Розмарин

Его в кофейне на Кутузовском проспекте в Калашном переулке около

Аптекарского огорода мы добавляли в чай

Интегрируемый

Секретный ингредиент

Чайная церемония меж мрамора и гранита

Маковое молоко

Испитое из бумажного стакана

С промокшими отгибающимися краями

Проводя пальцем по дну

Я нечаянно его протыкаю

Ну кто же виноват что дно такое

Что тонкое

Ну тонкое оно ну кто виноват

Никто

Ну слабое да слабое незащищенное извините

Не косяк производителя не вина стакана

Стакан, отчего ты не закрывался крышкой дополнительным слоем бумаги

двенадцатью дополнительными слоями

Стакан, стакан

Маковое молоко выливается

На мамин плащ, в химчистку отнесенный

Химиотерапия

Для маминого плаща

Были метастазы в манжетах

И вот опять

Теперь

В области пояса

Все это хлипкий стакан и мои неумелые руки

Дотрагивающиеся до чего нельзя

To heal a wound, you need to stop touching it

Ни о чем не говорит?

Говори не говори

Руки все равно тянутся

Потягивание с утра

Что сутра

Ом намо

Счастья это никому бы не принесло

Счастье

Когда у меня оно это пресловутое безусловное было

Да и было ли

Когда смеялись до костенеющих скул

Когда прочитала фамилию в списке

Когда снился мой тебе поцелуй

Да было оно это безусловное пресловутое было

Только мышцы скул приходили в норму приходилось идти к себе в пятьсот восьмую в полуобморок в полумрак

Только в списке там и другие фамилии были и двигались они продвигались

Только твой мне даже не снился

Бессознательное мое ящик Пандоры

Смеется надо мной, согласна – живот надорвать

Висит через плечо юмор висельника, словно оставленная под столом для настольного тенниса сумочка с ключами

Потерять ключи

Не войти домой

Будто бы ключи – это компас

И с ними бы

Я до этого дома дошла

Хата моя с краю, но края

Нет

Висит через плечо

Пуговицы протерты

Ремни отстегнуты

Снился ритуал: встать на колени и коснуться губами

Запястья

Кто из нас вставал на оба колена

Кто ни на одно

Не одноглазый, многоокий

Великан хранит

Выход из рощи

Вот почему, выходит, меня так волнуют

Коровы

Кровь на месте

Отломанного рога

Он хоть и полый, в него

Не протрубишь

Но испить из него

Можно

Молоко из мака

Можешь не истончаться, можешь же

Даты на могильном камне близкие

Сколько – тридцать три, тридцать шесть

Жаль

Совсем молодой

Чей камень, не посмотрела

А, так ведь мой

Так ведь мой

* * *

Знаешь, мне тоже страшно

Что я обращусь в эту женщину напротив

Что я мужчиной земляным стану

Или не стану

Никем

Но мужчина тот

Женщина эта

Улыбаются

А я не то что бы

Женщина эта – бабушка, похожа на мою

Ты любил бы меня, если бы я была бабушкой? Ты бы любил меня, как червя или штрих?

А ну да

Что же я спрашиваю

Мне и бабушкой, и червем становиться

необязательно

Можно и так узнать

У нее трость как трезубец

И рубашка в горошек

Она – гроздь негнева

Удивленные верблюжьей шерсти глаза

Ей было, как и мне, чуть больше двадцати когда-то

Когда горели небеса

Когда огонь синел

Она сказала: «состраданье мол»

И мал, и смел, как воробей, и мел, и мелководье

Мальков ловила сланцем

И солнце отражалось выстланным ковром

Ковер из капель, капельниц, коленей

Кольцо на пальце сам догадаешься каком

Штаны-шарниры

Массажный шар по голени

По голой

Ей тоже было двадцать с чем-то, как и мне

И будет

Снова будет

И снова со́ски

Сахарная вата, сланцы

Соски́ и со́ски, и сахарная вата

Соль

И следующая станция – моя

Родной мне стала

Та, на кого я без виденья посмотрела

Нет, дай мне Бог или не-Бог

Ну кто-нибудь, кто есть там

Если есть

Лет в шестьдесят

Быть штрихом

На ее трезубце-трости

И мне не важно

Любил ли, любишь ты меня

Я – червь

На грядке, где морковь растет ее

Она со мной выходит

А ну да, ну да

Конечно

И мы расходимся

Как молнии зубцы

Которые когда-нибудь сойдутся

* * *

«все ангелы говорят по-немецки» —

смешно, что эта фраза

попалась в ленте

именно вчера

всемирная сеть, подобно

мировому духу

все ведает, все знает обо мне

вне стен с подвешенной подковой, вне разливающихся голосов

безгласием, безличием едины

и принцы бриза, и шторма короли

и выгибающееся стекло, как линза,

нечетко выражает, отражает блик

проникновенье в непогоду

прикосновение к лучу

где в центре города песок? или: где центр города?

«это традиция» —

это трапеция,

трапеция с названьем СГИБ,

в себя что сердце мое заключает,

где стороны две параллельны и смотрят, видят знакомые до цвета радужки

черты, видением дыхание заменяют

не знаю я на что склоняется «видѣниѥ», но знаю, что его склоняют,

словно склон

две стороны других не параллельны, они – основы,

но снова: неясно где и когда, сквозь сколько километров и часов

из пункта А в пункт Б – велосипедист

я пешеход, а следовательно, не исчезаю, а следовательно, удел – искать

трапеция осколков и разрывов

0 км/ч

организующая пневма —

самослагающийся стих

освобожденье

раньше срока

как сорока (в прежних стихотворениях ворона, голубь, клест),

падкая на блеск (на белезнящий блик от линзы),

я собираю «эрзац», «антрацит» и да кого же в этом смысле удивит, что то,

что мыслится, что обретает буквенную форму

дороже мне отеческого поцелуя в лоб

но не дороже придорожной капли

я бы могла придумать поцелуй, но капля шире

ей стоит быть

ей стоит столько стоить

Александр Аносов

Родился в 1988 году. Автор нескольких поэтических сборников. Публиковался на сайтах Poluntona и «45-я параллель», а также в журнале «Север» (г. Петрозаводск). Живет в Москве.

НУЛИ И КОРАБЛИ

* * *

так хочется с тобою говорить о чем-то белом.

ich liebe dich – на лебедином,

tan solo tu – на соловьином

(подставь любое).

в твоих руках не тает снег,

в них ножницы – отрежь ненужные слова.

как волосы, они не отрастают,

и эту брешь заполнить можно только снегом.

пустое место, лысина моя

(на лебедином это будет Glatze).

она блестит себе на солнце,

и белым наполняется пространство.

и вот уже закончились слова.

* * *

чем чаще я расстаюсь,

тем больше волос теряю.

самое главное открытие (в любви)

кроется в единственной фразе —

«мне скучно».

и этот бар, не мой ровесник,

и этот книжный магазин,

и кинозалы —

пугающе ненужные

приметы карго-культа.

впрочем, и ты

превращаешься в это же,

в убитый стул, обитый бархатной тканью,

в стишок, который не издаст журнал «зрелость».

вы начинаете терять волосы, – говорит мне врач.

волосы не люди, отрастут.

…орфей не хотел и оглянулся,

а я хожу и оглядываюсь – не ты ли?

(лишь бы не ты.)

* * *

во время пения соловей теряет до 80 процентов веса —

тут впору задуматься, почему у нас с тобой

вместо небесной музыки

эта бедная несовершенная речь,

диафония, молчанка, взаимозависимый флуд.

я тоже хочу, как уцелевший соловей,

сохранив только 20 процентов себя,

чередовать две соседние ноты,

окрыляться и летать,

умножаться на два и делиться

пауками, червями и ягодами.

парность нередко отменяет все музыкальные рейсы,

все эти летучие трели.

быть вдвоем – не терять,

а удваивать вес.

говорят, одиночество развращает,

но еще оно заставляет быть вечным солистом-вокалистом,

звонкой головушкой,

когда эти песни никто не слышит.

и птичьих не жалко,

и человечьих.

мой вес на месте,

так как я молча, без звука, про себя пою

одну и ту же немую песню,

которая не весит ничего.

* * *

Качается, но не тонет.

Девиз в гербе Парижа

с вещами на выход, мой друг.

как будто на другой перехожу корабль,

но это все один и тот же

(качается, не тонет).

со мной

не личные – лишние вещи,

еще немного и полное собрание Плюшкина:

обмылки биографий,

осколки географий,

нисколько фотографий (ты все и так запоминаешь),

чужие сны.

в одном святая Ксения сказала,

что девочку пора бы покрестить.

а мне уже не стоит удивляться

непотопляемости нашей

(святой Андрей не снился).

бритоголовый парень в баре спросил:

«а ты с какого корабля?»

* * *

я как уходящая натура,

не знающая, где дверь,

где выход из парка,

разбитого не для меня (не мной).

даже у трамвайных рельсов

есть начало и конец,

они не ходят кругами,

как поет З.

а я хожу,

и каждый все больше

похож на адский,

вечное возвращение

в одну и ту же точку

(в начало или в конец?).

знай свое место:

«вы находитесь здесь».

трамвай трогается,

чтобы проехать от А до Б и потом обратно.

а я держусь корней,

фонарным столбом,

колоссом стою.

из трамвая выходит женщина,

смотрит на меня и говорит:

– а ноги-то у тебя глиняные.

* * *

сколько еще тайн

скрывает твоя голова

неюная, буйная, странная?

пока я заедаю стресс,

она умножает на десять

разные ужасы мира,

моего и не только.

усидеть бы на стуле,

запомнить бы

запах твоих волос.

что-то уже началось,

похожее на восхождение

на пик Коммунизма,

откуда назад никак —

все в моих руках,

это моя ответственность.

любовь моя, как не отсвечивать,

как отпустить тебя и себя

в непонятное плаванье?

тайна, еще одна тайна

с печальным лицом.

* * *

в раю я буду зверем без души —

«оно мое», как в языке английском.

в шерсти моей неведомые вши,

как мысли, будут громко шевелиться.

и все, уже не обнимать —

передней лапой трудно дотянуться,

а только заднейлевой бок чесать

и райских птиц считать,

чтобы уснуться

в аду, где все еще поет

жива душая голосом Нетребки,

не сливки я снимаю – слепки

с чужого рта, и вот кладу их в рот

звериный, райский, занебесный,

который там не будет говорить

ни на каком из языков известных,

а только скалиться и иногда скулить.

* * *

у этой любви опеваний больше, чем ее самой,

до прощальных слов можно долго

подставлять любые —

обожаю, люблю…

счастье – шутка, посмеемся и будем,

не умирая, каждый четверг обмирать.

это я о себе (у тебя есть другие слова).

у расставания собачья голова

она только смеется и лает.

и я бы загавкал тоже.

когда придется в последний раз

вместе завтракать,

то вместо ай-лав очередного

я из собачьего (прощального) лексикона

достану двойное гав.

Иван Волосюк

Родился в 1983 году в городе Дзержинске (Донбасс) в семье шахтера.

Выпускник русского отделения филологического факультета Донецкого национального университета. Публиковался в журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Звезда», «Нева», «Волга», «Юность», «Новый берег», «Интерпоэзия», «Новый журнал». Стихотворения переведены на итальянский, испанский, французский, болгарский, сербский, румынский языки. Живет в Подмосковье, пишет о литературе для «Московского комсомольца».

…Точно крыша под ногой.

Твардовский

Пела мышка в норке ночью:

– Спи, мышонок, задолбал!

Отнесу тебя нарочно

на Путиловский вокзал.

Ни звонка, ни эсэмэски

там не примет твой айфон.

Я тебя зарою в Пески

до итоговых времен.

Брошу в маленькую ямку

в виде грязного комка,

над тобой поедут танки

безымянной ЧВК.

Я завою, как железо,

под солдатским сапогом,

задеру подол, полезу

по отвалу босиком.

На груди сложивши руки,

рухну с грозной высоты,

все равно у них в фейсбуке[1]

кровожадные коты.

* * *

Забудь о радостях тайги,

проснись османским янычаром

и оставаться не моги

в сугробах белых и печальных.

Мороз едва ли Божий дар,

а кто южней, не носят курток.

Ты можешь в множестве болгар

за своего сойти придурка.

Разденься. Видишь – древний грек

в тебе от бровных дуг до пяток,

а здесь все время валит снег,

и впереди шестой десяток.

Смотри на вечные места:

цветут весь год и манят видом,

хотя Италия пуста —

в любую дверь входи, живи там.

Еще в Словении ты мог

прослыть балканским патриотом,

а здесь замерзнешь, видит Бог,

оставшись жалким стихоплетом.

Когда от Курского пешком

ты шел, снаружи коченея,

кого ты славил: милый дом?

Россию? Лету? Лорелею?

* * *

Мы на мертвых ставили печати,

зарывали череп у крыльца,

нету и следа былой печали

на моем подобии лица.

Вещей гарью наполняя рощи,

мы сжигали их для красоты.

И деревьев грифельные мощи

подступали к нам из темноты.

Задыхался в августе и падал,

путал сновидение и явь.

Спать ложись! Оно тебе не надо,

потаенных писем не малявь.

В настоящем что, дурак, ни делай,

будущее сложится само,

день за днем, неделя за неделей

в стопку госиздатовских томов.

Ты же к этой муке безучастен,

сам составлен из корней и вех,

и твое единственное счастье

вечно быть посмешищем для всех.

Впрочем, с точки зрения музея

мы ничем неотличимы от

чучела оскаленного зверя,

муляжей князей и воевод.

И, пожалуй, главная нелепость

в том, что братья, возвратясь с войны,

приносили драму или эпос,

лирики всецело лишены.

Алексей Зензинов

Родился в 1961 году в Ярославле. Окончил историко-педагогический факультет Костромского государственного педагогического института имени Некрасова и сценарнокиноведческий факультет Всероссийского государственного института кинематографии. Драматург, прозаик, сценарист. Автор публикаций в «Независимой газете», «Новых Известиях», в журналах «Современная драматургия», «Театр», «Новый мир», «Октябрь», «Смысл», «Апология», «Русском журнале».

ОТ ВЕКА ДО ВЕКА

ИСТОРИКО-ФИЛОЛОГИЧЕСКАЯ ПОЭМА

Открываются веки

Просветляются лики

Просыпаются волки

Очищаются звуки

Пробиваются злаки

Умножаются знаки

Приближаются сроки

Расползаются слухи

Разлетаются страхи

Заполняются цирки

Разоряются банки

Выдвигаются танки

Загораются титры

Выдыхаются ветры

Распеваются мантры

Забывается слабость

Набирается скорость

Начинается повесть

1

…И все вокруг такое милое, застойное:

В Пицунду в отпуск или в Крым – кому как нравится.

В два горла ест, в три горла пьет Москва застольная,

Вполуха слушает, вполглаза просыпается.

Не схоронили еще бабку деревенскую,

Уже героям за Афган вручили звездочки.

А наши девочки читают Вознесенского

И примеряют ахмадулинские кофточки.

А за лесами, за горами, за болотами,

За озерцами, за далекими погостами,

В степях, укрытых азиатскою дремотою,

Исполосованных годами високосными,

Лежит страна необъяснимая, бессмертная,

Стрелою скифской устремленная в грядущее,

К своим суровая, к приезжим – милосердная,

В порфирородном византизме всемогущая,

Страна – строка поэмы или повести,

Написанной свободно и стремительно,

Страна – слеза, обида паче горести,

Страна – стена, постройка без строителей.

Страна Муравия, град Китеж или Шамбала —

Где та земля, что потеряли мы заслуженно,

Куда вернуться непогода помешала нам

Иль второпях растраченное мужество?

А там, в Москве, опять на кухнях тужатся,

Высиживая думы прогрессивные.

Пугают ближних катакомбным ужасом

Светильники добра неугасимые.

Под звуки гимна закопали трех товарищей

Секретарей, что были Генеральными,

Ну а четвертый малый, видно, падла та еще,

Нас оживить решил водою. Минеральною.

Нарцисс кубанский, в компромиссах неразборчивый,

Пускает ветры перемен, стыда не ведая,

Сменял Варшавский договор на разговорчики

С Железной леди, теткой Мэгги за обедами.

И вот Тбилиси уже корчится на митингах,

И вот уже ночной Баку гремит погромами.

Во всем виновны эти русские, гоните их!..

И рассыпается в труху страна огромная.

2

В тот год в Пасхальную седмицу,

На день четвертый торжества

Вдруг облетела всю столицу

Многоязычная молва:

Наука выиграла сраженье

С всемирной силой притяженья,

Вокруг Земли один виток

Свершил на корабле «Восток»

Голубоглазый русский парень

С простой фамилией Гагарин.

(Спустя полвека будут петь:

«Гагарин – о! – я вас любила».

Что за немыслимая сила —

С годами ей не ослабеть.)

«Ура, Гагарин!» – «Космос наш!» —

«За Юру выпить хорошо бы…»

Вздохнет французик: agiotage…

Американец скажет: show!

Немедля выдаст чужака

Взгляд на Россию свысока.

Дух наших праздников нежданных,

Размашистых, Европе странных —

Чужим его не уловить

И в колбочке не предъявить.

Страна – семья за стол садится.

Басы оркестров, песни, смех.

Веселье – так одно на всех,

Тут уклоняться не годится.

Пир на весь мир! Салаты, студень,

Грибочки, прочий разносол,

Забыв про сухомятку будней,

Спеши, народ, мечи на стол

Колбаску, пироги, паштеты,

Ватрушки, голубцы, котлеты,

Купаты, сало, бешбармак,

Люля-кебаб, азу, форшмак.

– Погорячей! – Похолодней!

– Побольше перцу! – Пожирней!

Однако же пора разлить

Вино и кое-что покрепче

И легкомысленные речи,

Как по команде, прекратить.

Вопрос, как ревизор, сурьезен,

Как приговор, неотвратим:

Кому в стихах, а может, в прозе

Мы первый тост наш посвятим?

Порядок строгий не расстроив,

Второй тост будет за героя,

Чья слава ярче, чем зарница,

Кто нас заставил усомниться

В недосягаемости звезд.

Но за кого же первый тост?

Мы знали: все за одного

На стройке, в шахте и землянке

И шли с винтовками на танки

За Родину и за него.

Как он теперь – один за всех,

Кто вел этапы и допросы,

Кто, не считая ложь за грех,

Писал безбрежные доносы,

Кто был в ЧК и начеку,

Кого не схватишь за руку.

Культей по культу – в самый раз!

Приходит Реабилитанс.

Охотой к перемене мест

Нас заразил Двадцатый съезд.

И все же, за кого нам пить?

Чтоб не был он оппортунистом,

Авантюристом, сионистом…

Товарищ в штатском, как тут быть?

Мужчина в сером пиджаке,

Загадочно непроницаем,

Сказал, стопарь держа в руке:

«Мы пьем за тех, кого не знаем.

Чей адрес – скрыт, а возраст – тайна,

Кто первый раз в степи бескрайней

Дал старт ракеты в нужный час.

Товарищи! Мы пьем за вас».

И хором грянули: «Ура!»

Студенты и профессора.

Космопроходцы-пионеры,

Вселенной верные сыны

Решили: этот день весны

Началом станет новой эры.

В шарашках грозного наркома,

Созвездий слыша голоса,

Друг с другом даже не знакомы,

Вы штурмовали небеса,

Коль стало тесным поднебесье.

Земля поет: «Христос воскресе!»

«Поехали!» – звучит в ответ.

Баланса радостей и бед,

Что нам принес прогресс кичливый,

Самодовольный, говорливый

Не подводил еще никто.

Познавший много спит не сладко,

Находит прелесть в беспорядке

И не смеется в шапито.

По-русски пили и братались —

Кто на Земле был равен им? —

И в общую судьбу вплетались

Страны, где за столом одним

Буряты, лопари, марийцы,

Евреи, греки, ассирийцы,

Чеченцы, чукчи, осетины,

Карелы, ханты и лезгины,

Мордва, башкиры – всякий рад,

Что у него есть старший брат.

Страна – судьба. В лихие годы

Ты стала мачехой для нас.

Да, жестковат был твой каркас

Неограниченной свободы.

Выходили кривляки

Выползали зеваки

Разругались заики

Загудели погудки

Засвистали свистульки

Зазвенели звонарки

Заплясали плясухи

Закряхтели старухи

Замечтались дурехи

О навеки минувшем

О бесцельно прошедшем

О безвестно пропавшем

3

Кострами взвейтесь, ночи синие,

И до утра останьтесь с нами,

Играя с невообразимыми

Грозы заждавшейся огнями.

Буди нас, «Зорька пионерская», —

Мы сохраним секунды эти,

Прищурясь, как от света резкого,

От звуков горна на рассвете.

По воле старших крепко сбитые

В отряды, звенья и дружины,

Мы держим строй. Страной забытые,

Мы помним все, покуда живы.

В безлюдном августовском лагере

Мы не закрыли смену третью.

Листвою палой, точно флагами,

Дорогу устилая смерти.

На будущее переносится

Армагеддон – игра «Зарница».

Кто, кроме нас, в атаку бросится,

Кто на Донбассе станет биться?

Года, рассыпанные бусами,

Последний вздох на самом старте.

Мы пионеры, а не трусы мы.

Семидесятые, настаньте!

4

Из прошлого не убежать,

Что было где-то и когда-то,

Лишь время, мальчик угловатый

В куртяшечке, подбитой ватой,

Нудится стрелки придержать.

Часы – твой друг, часы – твой враг,

Но как забыть крутой овраг,

Где мы на палках фехтовали,

А после водку разливали

И уплывали, кто куда,

В неназванные города,

В не нареченные места,

А рядом школа, метрах в ста.

Уроки шли тогда в две смены,

Кончались затемно уже.

Толпились Иры, Оли, Лены

В фойе на первом этаже.

Незабываемая сцена,

Хоть смыта белых бантов пена

Волною прожитых годов,

Что не оставила следов

Тех одноклассниц легкоступных,

Что – хоть зови, хоть не зови, —

Необратимо недоступны,

Вне зоны связи и любви.

5

Игорю Дедкову

Шел человек по Костроме,

Упрямо и неспешно,

И всем, кто встретился в пути,

Он говорил: «Конечно».

Конечно, свет сильнее тьмы,

Хоть побеждает реже.

Конечно, надо жизнь менять,

Но наверху – все те же.

А на дворе, а на дворе

Был год семидесятый.

Шел человек по Костроме —

Несломленный, несмятый.

Придут семь бед – готовь ответ,

Как ученик примерный.

И всем, кто встретился в пути,

Он говорил: «Наверно».

Смешон, наверно, идеал,

Но он всего дороже.

Наверно, нас спасет лишь то,

Чего и быть не может.

А на дворе, а на дворе

Был год восьмидесятый,

И пацифисты не нужны,

Зато нужны солдаты.

Шел человек по Костроме —

Литературный критик,

Борец, оратор, полемист,

Не гвоздик и не винтик.

Пускай дороги наши дрянь,

Но мчит прогресса тройка —

Дурак, герой, интеллигент,

Прорабы перестройки.

Москва манит, Москва зовет:

Вернись, сынок, из ссылки.

Что ты оставил в Костроме?

Обиды да могилки.

А на дворе, а на дворе

Начало девяностых,

Тому, кто хочет просто жить,

Живется, ох, не просто.

Нет, не таким мечталось нам

Прекрасное далеко.

Прости, сынок, настал твой срок —

Других не будет сроков.

Шел человек по небесам —

Не ангел-истребитель,

И всем, кто встретился ему,

Он говорил: «Простите».

Шел твердо, воли не давал

Повадкам стариковским…

Шел человек по Костроме,

А лег на Востряковском.

Зазвенели куранты

Заворчали педанты

Загуляли студенты

В заграничных одежках

На горластых пирушках

Да на скользких дорожках

Разбитные молодки

До последней монетки

В роковые минутки

Не уймется гуляка

Шлет приветы разлука

Ошибется наука

6

Силу – слову, слава – слогу,

Грамоте – хвала и честь!

В мире книг хороших много.

Сколько сможешь ты прочесть?

Маркс и Энгельс потрудились,

Сочинили сто томов.

И над ними бились, бились —

И разбились сто умов.

Добиваясь облегченья —

Что терять, кроме оков? —

Мы прервали изученье

Основоположников.

В тишине библиотечной,

Нерушимой, строгой, вечной

Разговор раздался вдруг:

«Ты чего угрюмый, друг?»

– А с чего бы веселиться? —

Друг-приятель отвечал. —

Прочитал я три страницы

Леонида Ильича.

Невеселая дорога —

Тянет в дрему, как назло.

В мире книг хороших много.

Только мне вот не свезло.

Тут какой-то рыжий парень

Хлопнул друга по плечу:

– Ты, Серег, на семинаре

Отвечай, как я учу.

Мол, товарищ Брежнев – сила,

Внес в марксизм громадный вклад

И научные светила

Лишь об этом и зудят.

Говори спокойно, четко,

Делово, без дураков,

И поставит «уд.» в зачетке

Сам профессор Коробков.

Финансисты и юристы,

Педагоги, технари,

Циники, идеалисты —

Знать, учиться вы пришли?

Знанье – сила, слава – Богу,

Первый блин всегда комком.

В мире книг хороших много,

Только часть их – под замком.

Пастернак и Солженицын,

И еще лауреат,

Все, что шлет нам заграница,

А короче – тамиздат.

Ядовитый Мережковский,

Православнутый слегка,

И Довлатов с Алешковским,

Два крутых проводника.

Два Вергилия из ада,

Где окурочек с помадой

Может душу нам спасти

И на волю вывести.

Мир бараков, вертухаев,

Ковырялок и лепил.

Евтушенко отдыхает —

Он на зоне не трубил.

Злые цензоры решили:

Ни к чему тебе, дружок,

Ни Зиновьева «Вершины»,

Ни Аксенова «Ожог».

Этот список отлученных

От словесности родной,

Эмигрантов, заключенных,

Кто в войну, перед войной,

Или «оттепелью» мглистой,

Или в годы немоты

Прибавляли миру смыслы,

Убавляли темноты,

Свято веря в силу слова

И в бессилие оков,

Как у Саши Соколова

В «Школе…», что «для дураков».

Дураки, шуты, юроды —

Псы бездомные свободы,

Обличенья лютый зуд —

Лают, воют и грызут.

Дурака и царь боится.

Что ни слово – головня,

А дурак-то распалится,

Разожжется, разгорится,

А потом вдруг оголится

На людях средь бела дня.

И бубнит, не умолкая,

Крепко двинувшись в уме.

Помнится, жила такая

Шура-дура в Костроме.

Возникала ниоткуда,

Исчезала в никуда,

Наше будничное чудо,

Городская шаболда.

Шура-дура заходила в транспорт,

в магазины,

в парикмахерские, аптеки, столовые

и везде пела одну,

одну и ту же песню:

«Выпьем за Ленина, выпьем за Сталина,

выпьем за русский народ…»

Делала паузу и речитативом добавляла:

«А Ленька Брежнев сам себе нальет».

Пуля – в дуру, ветер – в поле,

Вечер – в хату, смерть – во сне.

От ума – тоска и горе,

Без ума – тошней вдвойне.

Пудрит нам мозги, ребята,

Диссидентская пыльца:

Власть, ты вечно виновата,

Так с тебя и спросится.

Неумело, словно в сказке,

Приближаем смену вех,

Раздирая на повязки

Тишь твоих библиотек.

Собралось хотя бы трое —

Вот уже и «группа лиц»,

А крамолу-то не скроешь

Даже в шорохе страниц.

Очень мы интересуем

Граждан в серых пиджаках —

Что поем и что рисуем,

Что мы пишем в дневниках.

Обманули, припугнули,

Отпустили по домам

Молодые, что взгрустнули?

Повезло, считайте, вам.

Шило – в жопу, лыко – в строку.

В сон – болотные огни.

В мире книг хороших много.

А зачем нам столько книг?

7

Ходить под запретом, внушать беспокойство —

Как много соблазна в рисованных играх.

А правда в наш век – очень редкое свойство,

Но сила не в правде и даже не в книгах.

А сила, наверно, значительно дальше,

Значительно дальше, чем прежде казалось.

Ты помнишь, как радио пело без фальши,

Как мы не считали паденье за слабость,

Встречались ночами, и голос срывался,

Судьбу воспевали латынью и матом,

И каждый из нас ничего не боялся,

И каждый боялся быть просто талантом,

И не было лживых среди нареченных,

Среди вдохновенно отчаянных братьев,

Веселых, небитых, нуждой неученых,

И не было крепче последних объятий…

Ходить под запретом, внушать беспокойство —

Чужие подошвы стирают ступени.

Осталось забытым слепое геройство —

На смену приходит немое терпенье.

8

Не ворон беду предрекает,

Не ворог стоит у ворот,

То август-затейник играет

В немыслимый переворот.

Чекисты воды не мутили,

Не стоили козни – о нет!

Все утро в эфире крутили

Наш самый зачетный балет.

Цепочек дверных кандалами

Звенеть не придется, не трусь.

Не будет Иуды меж нами,

Не будет и «черных Марусь».

Железного Феликса руки

Разъела коррупции ржа,

И дремлет ракетчик, от скуки

Нью-Йорк под прицелом держа.

Намибия с атомной бомбой,

Империя, где твой размах?

Предсказан и Вангой, и Глобой

Союза стремительный крах.

Событий прямая зеркальность —

Наступит лукавый годок,

И Кафкою станет реальность,

И все объяснит парадокс.

Проснемся, а в городе танки.

И скрежет, и грохот, и чад.

Седые москвички-пражанки

«Позор!» – не по-русски кричат.

Не путник влачится уставший,

Не манит к себе темный лес,

То Ельцин, указ подписавший,

На танк живописно залез.

Куда там Алеша Попович

И прочие богатыри.

Виолончелист Ростропович —

Смотри-ка, братишка, смотри, —

Сидит с калашом на коленях,

Пришел защищать Белый дом.

Сменилось одно поколенье,

И вот уже верят с трудом,

Как немец над площадью Красной,

Для смеха разок покружив,

И сам усомнился, что жив,

Как митинг стотысячегласный

Рычал то «Ура!», то «Долой!»,

Как, лоб посыпая золой,

Иль пеплом – кому что удобно, —

Прощенья просить всенародно

У Польши, Литвы и т. д.,

Не зная о скорой беде.

Не Цербер простуженно лает,

Не пишет историк донос

Про станцию Дно Николая,

Про тот горбачевский Форос.

Изменники их окружали,

Иль все это – подлость и блажь?

Империю не удержали,

Сдав Родину, точно багаж.

Поднималась Обида

Забывалась победа

Притаилась засада

Недоступна вершина

Зарыдала кручина

Угасала лучина

Кто угрюмо смеется

Кто не хочет бороться

Кто боится бояться

Ни туда, ни обратно

Ни о том, ни об этом

Ни за тех, ни за этих

9

Сказали: «Низложен!», а он: «Ерунда!

Я сам вас власти лишаю».

Октябрь – и в Россию приходит беда,

Приходит смута большая.

А танки все лупят и лупят по Белому дому.

Ему – импичмент, а он – указ.

И кто ловчее на этот раз?

Позор Руцкому! Ты прав, Борис!

…А рейтинг катится все вниз да вниз.

Позор Борису! Руцкой, ура!

…А узурпатора свергать пора.

И Совет Верховный,

В мятеже виновный

Гнали – разогнали,

Но, прибегнув к силе,

Так и не спросили:

А была вина ли?

Снайперские пули

В окна ли, в толпу ли

Жахнут без заминки.

Некуда укрыться —

И бежит милиция,

Побросав дубинки.

Строят баррикады

Красные отряды:

Власть вернем советам!

А в прямом эфире

Новости плохие:

Армии все нету.

Народ на улицах московских —

Мужчин не видели таковских,

Насуплен лоб, прищурен глаз.

Бойцы, чья опытность с годами

Лишь крепла. Мужики видали

И Приднестровье, и Кавказ.

У Останкино бой!

У Останкино Бог

На секунду отвел глаза.

У Останкино «бах!»,

У Останкино «бух!» —

То гражданской войны гроза.

Демократы, держись!

Коммунисты, вперед!

Те, кто с вами, – не все за вас.

А кто больше врет,

И кто меньше врет,

Как всегда, решает спецназ.

У Останкино «нах…»,

У Останкино «ох…»,

Скорой помощи вой затих.

Отчего же глаза

Ты отводишь, Бог,

От нескладных детей Твоих?

А танки все лупят и лупят по Белому дому.

Увозили их в тюрьму Лефортово —

Тех вождей, что не были вождями,

И Москва, раздорами распорота,

Умывалась мелкими дождями.

10

Вы смотрели в будущее, как в топку,

Ждали ночами ядерного удара,

Импортную синтетику предпочитали хлопку

И жалели, что жизнь пропадает даром.

Вы столетье рубили на пятилетки,

Засыпали в Питере, а просыпались в Казани,

И на минном поле, где взрывы слышны нередко,

Так небрежно вальсировали с завязанными глазами.

Иногда уходили в запои, словно в разведку,

Иногда вас лишали последнего, а также первого слова,

Короли компромисса, посредники, обладатели черной метки

Растворялись в пространстве, когда становилось хреново,

Вы ловили кайф, а получали истому,

Задавать начинали вопросы, собираясь в дорогу:

А зачем мне тот путь, если он не ведет меня к дому,

И зачем мне тот дом, если в нем нету места Богу?

Расширяется зона риска, если часто думать об этом.

Тридцать лет, сорок лет – возраст стойких и бесшабашных.

Смерть, как опытный опер, приходит перед рассветом

И уводит с собой, игнорируя крики домашних.

А когда наступает неожиданно шестьдесят,

Или плюсом еще хотя бы одна десятка,

И однажды утром родные заголосят,

В мире станет чуть меньше надежности и порядка.

11

К первой паре спешили пары.

Не метенные тротуары

К альма-матер студентов вели.

По горе, что звалась Молочной,

Ты спускалась с улыбкой порочной —

Саломея в джинсиках Lee.

Как же звали тебя? Алиса?

Или, может, в честь бабки – Анфиса?

Нет, конечно, я помню – Лариса.

Так по-гречески чайку зовут.

Не была ты волжскою чайкой,

Истеричкою изначально.

Парни в школе тебе кричали:

«Подожди всего пять минут!»

Но ты знала минутам цену,

Ты мечтала ворваться на сцену,

На авось, как в последний бой,

Чтоб не в силах сдержать эмоций,

Сам Владимир Семеныч Высоцкий

Вдруг сказал: «Любуюсь тобой…»

Как непрочны мечты девчонок,

Рэем Брэдбери увлеченных

И театром. А мать не раз

Говорила ей: «Зря ты, что ли,

Отучилась в английской спецшколе?

Поступай-ка, дочь, на иняз».

Чудо-заводь внутри института.

Да, учиться по-своему круто:

На сто девок – два паренька

Орьентации эллинистической,

А не нашей, коммунистической,

Не изобличенных пока.

Институт начался с колхоза.

Бытовая советская проза

Далека от Байрона строк.

Аспирант по имени Саша

Был на целых пять лет постарше,

Преподал ей первый урок.

Не бродить уж нам ночами,

Хоть душа любви полна…

Отбродили и отсмеялись,

Только дальше уже не знались,

Он женатик, к тому ж красив.

Значит, точка, – она решила.

Саломея-Лариса, спляши нам,

Ну а после что хочешь проси.

Все инъязвочки – так их звали —

Беззастенчиво флиртовали

С мужичьем факультетов иных;

Поцелуйчика три вначале,

А потом динамо включали

По примеру девчонок дрянных.

Гименей появлялся позже —

С полуправдою, полуложью,

Простодушный, как пионер.

Замуж шли за местных курсантов,

В скором будущем – лейтенантов,

Что поедут служить в ГДР.

Был приказ ему дан на Запад,

А потом появился рапорт,

Прозвучало слово «Афган».

От Кабула и до Баграма —

Вся военно-походная драма.

Ничего, прорвемся, дружбан.

Он шептал: «Ничего… прорвемся…»

Тот летеха родом из Емсны.

Пули цокали над головой.

Не срамя офицерской чести,

Он вернулся домой «грузом двести»,

Саломею оставив вдовой.

Все смешалось, перемешалось.

Что незыблемым прежде казалось —

Обмануло тебя, не сбылось.

То, на чем держалась держава,

Все традиции, честь и слава

Не нужны теперь, хоть ты брось.

Был культ личности – стал культ денег,

А нужда тебя живо разденет

И не стыдно взглядов косых.

Каждый вечер по расписанию

Предавалась чисто плясанию,

Собирая баксы в трусы.

Блудодейный стрип-клуб «Нирвана»,

Как маяк на краю океана,

Посылает в небо лучи.

Ночь – затейница, ночь – развратница,

Кто не любится – тот спохватится,

Не найдя себе пару в ночи.

Здешний Ирод авторитетный

Со своею рожей приметной

Был известен на всю страну.

Коронован «Дедом Усаном»,

Для него сто гурий плясали,

А запомнил тебя одну.

То Канары, а то Мальдивы,

И везде за ними следили —

Слишком круто Ирод взлетел.

Как известно, ломать – не строить,

Вот и он захотел устроить

Поделенного передел.

Алюминий или алмазы?

Были версии самые разные,

Кто предпринял ответный ход.

Выходили из ресторана.

Снайпер. Выстрел. Всего одна рана —

И брутальный летальный исход.

Все наследство, что Ирод оставил,

Вор в законе, но честных правил,

Раздербанили братья-воры.

Саломее, по их расчетам,

Полагалась одна хрущевка —

И вали-ка ты из игры.

Есть могилка на кладбище дальнем,

Неухоженном и печальном,

Куда ходит одно старичье.

Раз в полгода нелепая бабка,

У могилки кутаясь зябко,

Повторяет имя твое.

Лара-Ларочка, волжская птица,

Как могла ты так ошибиться,

Не отсеять правды от лжи,

Как поверила нелюдям этим…

Будьте прокляты, чертовы дети —

И квартиру отняли, и жизнь.

В том раю, на рай непохожем,

Где нет слов «старей» и «моложе»,

Где архангел поспорил с прохожим,

А потом облака целовал, —

Говорят, смерть была к лицу ей —

Чайки плачут и кони гарцуют,

Саломея-Лариса танцует

Тайный танец семи покрывал.

12

Страна чудес, она же – дураков,

Страна героев и страна ученых,

Бессмыслицу помыслить обреченных,

Чтобы отдать ее на суд веков,

Страна глухих, не слышащих угроз,

Молчальников, чье слово словно жемчуг,

Писателей, придирчивых и желчных,

Свидетелей невыплаканных слез,

Страна советов – всем и никому,

Страна желаний непроизносимых,

Которым мы противиться не в силах,

Идем кто в монастырь, а кто – в тюрьму,

Страна «ноль три» – кому не повезло,

И наказанье Божие – как ласка,

Страна, что куличи святит на Пасху

И все глядит сквозь мутное стекло.

13

Мы влипли в историю.

Намертво.

Не оторвешь.

Как щеголь

московский

споет:

и печалиться не о чем.

В изысканной формуле

прячется

подлая

ложь.

Учись хоть всю жизнь,

а помрешь

обязательно

неучем.

Слова такого

не знали —

«дефолт».

Это о чем вы?

Парусный флот?

Правда, словцо-то

бойкое —

кажется, слышал

на стройке.

Царь Борис

над Россией

завис

тяжелой

похмельной

тучей.

Жди

беды

неминучей!

То не грозный

гром

гремит —

то головушка

трещит.

И Матерь-природа

тоже

остаться

трезвой

не может.

Сеструха

Луна

опухла

с бодуна.

Брателло

ветер

на флагшток

присел —

сам не заметил,

как окосел.

Чтобы день

прошел

не зазря —

подготовить

надо

царя.

– Государь,

до вечера

больше ни-ни.

Боже

вас

сохрани.

Сегодня

пресса

должна отразить

в Великий Новгород

царский

визит.

Царь Борис

мясист,

словно лось.

Челядь

куражится,

множится.

«Где государство

славян

началось —

там со славой

оно

и продолжится».

Безграмотные варяги

нам формулу

власти

вывели:

Порядок

и только

порядок!

Не важно,

кто там

по имени:

Иоанн,

Александр,

Борис,

или даже

вовсе —

Иосиф.

За власть

зубами

насмерть держись,

все

предрассудки

отбросив.

Веришь – не веришь,

давно доказано:

мы с европейцами

разные.

В Европе

юристы-гробокопатели,

в парламенте

скаредном

речи.

У нас

открытый

урок демократии

дает

Новгородское

вече.

Две

толпы

так и прут

по мосту:

с той стороны —

на эту,

с этой —

на ту.

Кто

духом

крепок

и не труслив,

участвует

в поединке.

О чем

они спорили,

донесли

до нас

бересты

простынки:

«Хотим, чтобы нас пожаловали – подати убавили».

Царь Борис

смотрит вниз:

кто там остался,

электорат?

О чем

говорят?

– Народец мелкий,

но въедливый,

привередливый.

Дальше —

пресса.

Кремлевский пул.

– День добрый, коллеги.

Никто не уснул?

Готовьтесь, будет

один

подход.

Всего

три

вопроса,

что волнуют

народ.

Блицинтервью —

и адью!

Домой рванем.

– Ваше величество,

что там

с рублем?

Будет девальвация?

– Не будет девальвации!

Корреспонденты

звонят

в редакции:

– Спросили люди.

Сказал:

«Не будет».

– Твердо

и

четко?

– Четко

и

твердо.

– Сегодня как будто

выглядел бодро.

В пятницу царь

сказал:

никогда!

А в понедельник

пришла

беда.

Дефолт технический —

эффект бомбический.

Платежи отложены,

счета заморожены.

Страна – банкрот.

Что может быть хуже?

Как на Балканах —

натовский десант?

Бедной России

премьер новый нужен.

А главное —

нужен

другой гарант.

В отставку – кабмин!

Центробанк – к ответу!

Какую страну

растащили – расхитили.

Ворам-демократам

прощения

нету.

В последний

вагон

на Север

не хотите ли?

И кроют матом,

единым чохом

Гайдара с Чубайсом,

Хакамаду с Кохом.

Аркадий Гайдар

создал

Кибальчи́ша,

в гудках паровозных

Requiem

слыша.

Егор Гайдар

сам стал

Плохишом,

героем поэмы

«Нехорошо».

Шли к коммунизму

путями

тернистыми,

теперь обещают

дорожки

бархатные.

«Заводы и фабрики —

капиталистам!»

«Земля —

на продажу!»

«Вся власть —

олигархам!»

Новые русские —

визы шенгенские.

Коньяки французские.

Шницели венские.

Пиджаки малиновые

как хвосты павлиновые.

(А где же серые пиджаки?

А им светиться не с руки.)

Разлил шампанское

в приливе чувств.

Еще бутылочку —

и пробка в лоб!

С утра до вечера —

хлоп да упс,

и ночь без устали —

упс да хлоп.

Жизнь удалась —

хоть раз в кои веки-то:

ушел от налоговой,

ушел от рэкета.

Эх, колобок ты мой,

куда ж ты котишься?

Чему печалишься,

о чем заботишься?

Не ждан, не гадан —

встречен панически, —

приходит кризис

экономический.

Петух-заутреник

пропел уж трижды.

В отключке банки,

в горячке биржи.

Людская лава

гневорожденная

течет, милицией

оберегаема.

Безлюдны офисы,

предупрежденные

об инцидентах

предполагаемых.

Рублю изменник,

забыв про стыд,

бегу в обменник —

а тот закрыт.

Вклады

сгорают,

сбереженья —

тают.

Надежды

на завтрашний день —

никакой.

Доллар,

как альпинист

на Алтае,

одну

высоту

берет

за другой.

Шесть рублей.

Девять рублей.

Семнадцать…

Шиной проколотой

рубль

сдувается.

Сто миллиардов

банкнот зеленых

как ветром

сдуло,

как ливнем

смыло.

Зевнет история,

и удивленно

нас

дети

спросят:

что

это

было?

Гореносные дроны

Эталонные дряни

Ежедневные драмы

Заполошные дуры

Не заткнутые дыры

Потаенные думы

Малоросские села

Сбереженные силы

Предрассветные сини

Всенародное диво

Справедливое дело

Мирозданное древо

15

Кто жил в империи, стыдясь такого слова,

Свергал кумиров, предавал вождей,

Копил обиды и прощал их снова,

Чья речь с годами суше и грубей

Становится, как кожа часового,

Забытого навеки на посту,

Кто верил правде зеркала кривого,

Кто по привычке кланялся Христу,

А мог бы Будде или Мухаммеду,

Когда бы глаз имел другой разрез,

Кто не делил страну на «ту» и «эту»,

И кто от Центробанка ждал чудес,

Кто тот безликий или многоликий,

Кто вынес все и вынесет еще,

Кто на Дону слыхал ордынцев крики,

Кого тевтоны ранили в плечо,

Кто с «Вагнером» обнялся под Бахмутом,

Кто будет жить, негладко, как всегда,

Кто постучит в ворота ранним утром

И в тишине услышит слово «да».

16

От западных границ до ледяных морей,

От ковылей степных до Дальнего Востока,

Страна моя, страна, здесь ключ от всех дверей,

Здесь ласково казнят и милуют жестоко.

От сумрачных карел до персианских дев,

От шляхтичей хмельных до внуков Чингисхана,

Страна моя, страна, узнала Божий гнев,

Самой себе лгала и бередила раны.

От стен кавказских гор до снов амурских волн,

От Крымского моста до Балтики штормящей,

Страна моя, страна, ты – новый Вавилон

Или земной удел той Матери скорбящей?

Страна моя, страна, спокойствием своим

Ты всех превозмогла – и половцев, и немцев.

На Третьей Мировой воюет Третий Рим,

Покуда длится век, покуда бьется сердце.

Проза

Даша Молчанова

Родилась в 1990 году в Новосибирске, где и живет сейчас.

Окончила Сибирский государственный университет путей сообщения, факультет мировой экономики и права. Работает редактором социальных сетей в круизной компании. Участвовала в мастерских АСПИР, форуме молодых писателей «Липки», конкурсе молодых писателей «Принцип слова» на Всемирном фестивале молодежи. Прежде не печаталась.

Снег для Дениса

– Денис, ты? – послышалось из-за двери. Голос Веры Борисовны дрожал.

– Я мам, я! – соврал, конечно, а иначе прогонит. А прогонит если – что тогда? Сеня подумать боялся, что станется со старушкой, не раскопай он ее хибарку сегодня.

* * *

Мести начало внезапно, раньше назначенного прогнозом, и сразу так, что мама не горюй: будто весь имеющийся у вселенной снег сосредоточился над поселком и медленно ссыпался ему за шкирку. Местные, привычные к снегопадам, по утрам сдвигали подъездными дверьми плотные сугробы, бочком протискивались в образовавшиеся щели-проходы и пробирались кто куда. Кто в шахту, кто в магазин, кто в школу. А вот Сеня, приезжий, боялся. Как так: не чистить? Заметет же совсем.

– Ай, – отмахивались соседи, – сейчас все ссыплется, тогда трактор и закажем. Чего зря лопатами махать?

Ну ладно пятиэтажки, думал Сеня, под снег не уйдут. Но он жил на границе с частным сектором, а там первый дом – Веры Борисовны.

Вера Борисовна – седая до белизны, глаза черные, с поволокой, – казалась женщиной приветливой. Первый раз Сеня с ней заговорил, когда возвращался с горы (собеседовался с главным инструктором). Таксист тогда высадил неудачно: дальше, мол, сам. И это за шестьсот рублей! Сеня чертыхнулся, вылез, а тут бабуля ползет, обвешанная пакетами из марийки[2]. Помог, конечно: родители так учили. По-другому Сеня не умел.

Дошли до дома, там Вера Борисовна представилась, поблагодарила «соколика», на чай зазывала, но Сеня отказался: недолюбливал воспоминания о прошлом, которые, скорее всего, шли к чаю в комплекте. Не пошел.

А потом так повелось, что дорога его все время с нею сталкивала. То из марийки вместе пойдут, то он идет мимо, а она у забора стоит, будто специально его ждет. Потом оказалось, что не его, а сына своего, Дениса. И так настойчиво она стала про Дениса этого рассказывать, что Сеня даже заподозрил неладное.

Как-то вечером он возвращался с горы, а тут соседка под подъездом курит. Решил поспрашивать:

– А вы Веру Борисовну знаете? Во-он из того домика голубенького?

– Топакову? Кто ж ее не знает? Учительница по русскому, весь поселок выучила, сейчас уже на пенсии. Сыновья мои столько диктантов у нее написали.

– А у нее самой сын есть? Денис? Или случилось с ним чего?

– Почему спрашиваешь? – насторожилась соседка.

– Да она так рассказывает про него, так ждет.

Я даже засомневался: может, нет его давно, а она, ну вы знаете, как это бывает… Забыла от горя.

– А, не-ет, все с ним в порядке. Поссорились они только. Она же учительница не только в школе, но и по жизни. Диктовала ему, диктовала. Лет сорок. Он и психанул на пятом десятке. Просто перестал приходить и на звонки отвечать.

– Ого, вот прям так…

– Вот прям так, да. А все там из-за бабы очередной. Он на ней жениться хотел, а Вер Борисна давай возгудать. Да так, что бабенка та сдриснула с концами. – Соседа хохотнула, затянулась, выпустила дым и продолжила: – Ну там тоже поди разбери, кто прав, кто виноват. С одной стороны, мужика жалко: девки бегут от него, маменькиным сынком дразнят. С другой стороны, ну скажи ты матери, объясни по-человечески, чего ж так пропадать. Ай! Бог им судья! Пусть как хотят, так и живут. Мне че, мне своих на ноги подымать.

Соседка и дальше бы рада была поболтать, да только у Сени уже ноги подмерзли в пластиковых ботинках. И лыжи скинуть хотелось. И пива ноль тридцать три выпить. И спать. Поспешил распрощаться.

А на следующий день снег этот. И еще день. И еще. Сене в кайф: на горе пухляк, правда, учеников было мало, зато сам покатал. А дома снег не радовал: ползешь сквозь сугробы, мало приятного. А еще из окна видно домик Веры Борисовны, да так видно, что почти уже совсем нет: на две трети под снег ушел.

Сходил к ней с лопатой. Только начал снег у калитки откидывать, она на крыльце показалась, отмахивается: придет Денис, расчистит, иди, Сеня, отдыхай. Сеня попытался на своем настоять, так она и вовсе раскричалась. Уходи, надоел, говорит, сына жду. Это впервые было, чтоб она на Сеню голос подняла. У него даже неприятные мурашки по спине пошли. Развернулся, ушел.

А снег не перестает, и все тут. Проснулся Сеня рано утром, за окном еще совсем темно. Посмотрел на часы. До первого ученика времени полно. Посмотрел в окно. Домика уже, считай, совсем не видно. Психанул: взял лопату, пошел. Прокопал тропинку от калитки и начал откидывать снег с крыльца.

В дверь стукнуло. Вера Борисовна вздрогнула, проснулась, прислушалась. Думала, показалось. Но стук повторился. Привстала с кровати, накинула халат, подошла к двери, ну точно: копает.

– Денис, ты?

– Я мам, я!

Сердце сначала защемило от радости, но тут же к горлу подкатил комок обиды. Явился не запылился! И голос такой странный, вроде и знакомый, но уже совсем чужой: так давно не слышала, что и забыла, как он звучит.

– Исчез, не приходишь, на звонки не отвечаешь… – выговаривала она нарочито громко, пока возилась с замком. – Думала, так меня тут и завалит, весной раскопают!

Вера Борисовна толкнула дверь. Это еще что за номер? Снег раскидывал соседский пройдоха, который за ней в последнее время так подозрительно увязался, – сына не было.

– А где Денис?

– Вер Борисна, не придет он. Обидели вы его.

С женщиной любимой рассорили. Вот он и злится, а сказать не может, не умеет: вы не научили. Вера Борисовна ойкнула, одной рукой за сердце схватилась, другой – за дверной косяк. Глаза, черные с поволокой, совсем провалились.

– Вы бы позвонили ему, поговорили. Есть тут у вас телефон? Хотите, с моего позвоним? – глядя на побледневшую старушку, засуетился Сеня, бросил лопату, полез в карман за сотовым. – Диктуйте номер!

– Иди, Сеня, иди, – только и сказала.

* * *

В ту ночь Сеня совсем не спал. Думал: правильно ли поступил. Полез куда не просят, дурак. Еще непонятно, может, хуже сделал. Откопал бы молча, и все. Нет, надо было свои пять копеек вставить.

Стыдно ему было. Не знал, как в глаза Вере Борисовне смотреть. Вот ноги сами и выбирали другой путь домой, чтобы мимо нее не ходить лишний раз. Только из окна вечером глянет: горит ли свет в ее домике. Горит.

А недели через две снова завьюжило. С вечера как начало, к утру – сорок сантиметров. Сеня только глаза разлепил, по веб-камере глянул: подъемники работают. Так первая же мысль – скорее на гору, пока все не раскатали. А следом вторая, уже не такая приятная: что там у Веры Борисовны?

Подошел к окну, глянул: а там мужичок, раскрасневшийся, шапку и куртку скинул и резво так машет лопатой, а старушка рядом – руками: указывает, куда снег кидать. Сеня улыбнулся: ну точно, Денис, снег под диктовку чистит – и пошел собираться на гору.

Наталья Салтанова

Живет в Екатеринбурге. Рассказы вошли в сборники «Пашня 1», «Дама с собачкой XXI век», «Кухни 10–20», «Твист на банке из-под шпрот», печатались в различных журналах. В кинокомпании «Снега» по ее сценарию создан анимационный фильм «Когда завелась невесомость». Участник Писательских мастерских АСПИР (2023, 2024). Автор сценариев, пьес и детских книг. Преподает в Уральском федеральном государственном университете.

Единорог

Стена из ледовых кубов, которая огораживала новогодний городок с горками и каруселями, походила на нижнюю челюсть великана-драчуна с отколотыми и выбитыми зубами. Сверху по периметру ледяной стены от столба к столбу свисали сверкающие гирлянды, скрученные в спирали – огромные клыки верхней челюсти чудовища.

В зимний морозный вечер смотреть на пасть великана, которая заглатывала новогодних людей, лучше из окна квартиры, сидя в тепле, прижимая колени к батарее.

Задула поземка так резко, что звуки песни «Новый год к нам мчится, скоро все случится» отнесло в сторону, возникло затишье. Лариса Петровна притоптывала, радуясь своим валенкам, рядом, почти синхронно с ней, переставлял ноги шотландский пони гнедой масти. Пони был разодет в маскарадный костюм единорога. Витой рог из экокожи с голограммами украшал налобник, по бокам попоны колыхались золотые крылья, гриву и хвост украшали радужные кудряшки, на сбруе сверкали пайетки и стразы. Он был самым красивым единорогом из всех, кто катал детвору вокруг городской елки.

Уже было десять часов вечера и пора было собираться в конюшню, хотя была еще надежда, что не всех детей отправили спать и кого-то родители решили домучить до боя курантов.

Лариса Петровна привычно и быстро сосчитала в уме, что маскарадный костюм пони себя оправдал. Высокий кокошник с гирляндой из разноцветных мигающих лампочек, надетый на теплую ушанку, выручил, издалека привлекал внимание. Лариса Петровна еще подумала, что хорошо бы не платить аренду, а выкупить стойло для пони полностью, как вдруг к ней подбежал мужчина лет пятидесяти и выкрикнул:

– Девушка, мне срочно нужен единорог!

– А мне четыреста тысяч! – раздраженно ответила она. – Мало ли что кому нужно.

– Да вы не поняли, мне надо его сейчас, на Новый год. Напрокат. Ой, это вы, Лариса Петровна?

Вот только этого ей сейчас и не хватало, и почему людям дома не сидится?

– Это я, Геннадий Геннадьевич. Смету опять пришли переделывать? Мою кровь пить?

– Не надо мне вашей крови… Что вы здесь делаете?

– Стою с единорогом!

К ним подошли в обнимку парень и девушка, шапки Санта-Клауса они натянули по самые брови.

– Снегурка, покататься сколько стоит? – заплетающимся языком спросил парень.

– Катаем только детей! – отчеканила Лариса Петровна.

– Тетенька, да моя Зая легкая, как зайка, – настаивал молодой человек.

– Рабочая смена моя закончилась, а другие пони еще катают. – Лариса Петровна старалась быть спокойной и убедительной.

– А я хочу на этом… – заканючила девушка, помпон на ее шапке был розового цвета.

– Ребятки, – вмешался Геннадий Геннадьевич, махнув рукой в сторону елки. – В той стороне лошадка катает. И взрослых тоже… Розовый единорог. Настоящий!

Когда парочка, мягко покачиваясь, стала удаляться, Лариса Петровна спросила:

– Зачем вам Вася?

– Вася? – удивился Геннадий Геннадьевич.

– Единорог, – кивнула она на пони. – Вася.

– Очень приятно. – Геннадий Геннадьевич учтиво поклонился пони. – Уважаемый единорог, могу я вас познакомить с моей дочерью? Она, правда, уже взрослая, тут недалеко бариста работает.

– Ну, все понятно. – Лариса Петровна обняла пони за шею.

– Да что вам понятно? – Геннадий Геннадьевич внезапно расстроился.

– С дочерью хотите помириться. Она в детстве о живом единороге мечтала.

– А если и так? – Геннадий Геннадьевич задрал подбородок. – Вы вот тоже в новогоднюю ночь, без детей и внуков, одна здесь мерзнете.

– Совсем не одна, в отличие от вас, а с единорогом! – Лариса Петровна неожиданно засмеялась и сняла со своей ушанки кокошник. – Ладно, ведите нас к дочери.

Не сговариваясь, они взяли Васю за поводья с двух сторон и не торопясь пошли вдоль нижней ледяной челюсти великана в сторону кофейни. Кончики золотых крыльев единорога покачивались над их головами.

– А вы, Геннадий Геннадьевич, часто ходили в ночное, – утвердительно сказала Лариса Петровна.

– В деревне вырос, – согласился тот и, немного помедлив, заявил: – А вы Васю для внучек купили.

– Тоже верно. Только внучки теперь далеко, – вздохнула Лариса Петровна.

– Что вы еще знаете про меня? – с любопытством спросил Геннадий Геннадьевич.

– Крылья не войдут!

– Крылья?

– Вы хотели Васю в кофейню завести, – улыбнулась Лариса Петровна.

Геннадий Геннадьевич не стал отнекиваться.

– Так, мой кокошник вам на голову. – Лариса Петровна водрузила на вязаную шапку Геннадия Геннадьевича светящийся головной убор. – Теперь ходите под окнами кофейни туда-сюда. А я пойду кофе попью.

В высоком кокошнике с мигающими разноцветными лампочками рядом с единорогом… Геннадий Геннадьевич сам понимал, что производил впечатление местного сумасшедшего.

Из кофейни, обмотанная шарфом и в пуховике, выскочила девушка с яблоком в руке. Не глядя на странного мужчину, она кинулась к Васе:

– Можно, можно, можно я покормлю единорога? Пожалуйста, пожалуйста, это же моя мечта. Вот бы мой папа увидел!

– Я вижу, – сказал Геннадий Геннадьевич и закашлял. Кокошник на его голове качался и мигал огнями.

Вася, громко чавкая, смаковал яблоко. Геннадий Геннадьевич кашлял долго, до слез. Дочь стояла рядом и не уходила, потом сказала:

– Пойдем, приготовлю тебе кофе с пряностями.

Лариса Петровна наблюдала за ними из окна: она вовремя вышла, вернула себе головной убор и мягко забрала поводья из рук Геннадия Геннадьевича.

Когда Лариса Петровна отъезжала от парковки, то бросила взгляд на ледовый городок – сияющий рот великана ей улыбался.

Она припарковала машину поближе к воротам конюшни, вывела из автоприцепа Васю, завела его в стойло. Морщась от звука липучек, которыми крепился маскарадный костюм, она наконец-то сняла с пони блестящую амуницию единорога.

Из подсобки были слышны веселые голоса, сторожа и конюхи не торопили Ларису Петровну прийти к ним отмечать праздник вместе, они знали, что сначала всегда надо позаботиться о друге.

Лариса Петровна напоила Васю теплой водой, затем вычистила его копыта, расчесала гриву и хвост, прошлась щеткой по шее, груди, по всему крупу и по ногам. Она никуда не торопилась, напевая песенку про елочку, положила в кормушку сена, достала из кармана морковку и поздравила Васю с Новым годом.

Только теперь она взяла в руки телефон и, не глядя на пропущенные звонки, набрала номер, чтобы услышать голоса сына, невестки и внучек, чтобы поздравить их по часовому поясу той части России, где они сейчас жили.

В это время Геннадий Геннадьевич в кофейне загружал в посудомоечную машину чашки, протирал витрины. Он не спрашивал дочь, почему она бросила институт и рассталась с парнем. Он рассказывал ей случаи из своего детства, как ходил в ночное и пас коней. Он вспоминал ее, когда она была маленькой. Дочь удивлялась и смеялась.

Полина Михайлова

Родилась в Москве в 2002 году. Alma mater – философский факультет МГУ имени Ломоносова. Стихи и проза публикуются в журналах «Нева», «Новый мир», «Юность», «Идель», «Литегra», «Млечный путь» (Иерусалим), «Южный маяк», «Пролиткульт», «Пашня», «Кольцо А», «Изящная словесность». Победитель секции «Поэзия» семинара-совещания «Мы выросли в России – Урал», издала книжку стихотворений «Ранка на ладони» (2022) по полученному гранту. В 2024-м издала по президентскому гранту сборник рассказов «Топить можно вернуться». Шорт-листер премии гуманистической прозы «ДИАС».

Дина, дом, донор

1

Дина была донором, но донорство не любила.

Ввязалась в донорство так, из-за брата и его несносного костного мозга.

В пункте крови давали печенье «Юбилейное» и кусковой сахар на рифленых пластмассовых тарелках. Заставляли пить чай. На вкус – как детство или больница, приторный. Стены в буфете были обиты какой-то голубой, странной плиткой: с колосьями. Над старомодным чайником висела выключенная кварцевая лампа, о которую бился холодный в любое время года свет. Правый рукав Дина заворачивала заранее – волнистой, разбухшей от помытых рук, юбилейно-печеньевой каемкой.

Младший брат, Лева, болел. Серповидноклеточной анемией: гемоглобин в его крови строился в форме полумесяца. Дина изысканно прозвала его мусульманином. Полтора года назад, когда решились на трансплантацию (мусульманин это обсуждать не любил), проверили сначала сестру. Дина подошла. Раньше Дина боялась крови – и теперь тренировалась: на обычных, десятиминутных, донациях. Чтобы потом – стать братовым донором костного мозга.

– Разве можно не любить то, что делаешь добровольно, – пожимал костистыми плечами желтокожий Лева-мусульманин, – а особенно в твоем деле?

Дина морщила нос, напрягала уголки губ.

– Плевать, – отвечала Дина, – для крови – какая разница?

Во время донаций Дина смотрела видео на YouTube: не длинные, а короткие, те, которые можно листать, пока не защиплет в глазах или не заноет фаланга большого пальца. Вытягивала ноги по горбатой кушетке – морщинистой, как лоб у Дининого папы. Видео, еще видео, еще видео – и уже вынимали иглу. В этот момент – единственный за всю донацию – Дина испытывала легкость: «донорское чудо». Сладостную благодарность сброшенного груза, наглый восторг похудевшего. И, конечно, старалась не думать о тех, кто нуждался в ее крови.

«Жалкие», – думала все-таки Дина.

После донации радость от совершенного Диной донорского чуда рассеивалась, хотелось спать или есть. Словом, быть в таком состоянии, когда не можешь отличить одно физическое желание от другого, утоляя их разом. Тогда Дина пробовала волноваться о чем-то рутинном: ужине (на троих: на себя, брата и папу), домашках в университете, просроченном пропуске в бассейн, подготовке к братовой трансплантации.

Чистотел, который растянулся по бугристой стене – кто-то нарисовал на гараже, напротив больницы, – раздражал Дину. В детстве чистотелом выжигали бородавки.

Папа встречал: на машине скорой помощи. Если его экипаж возвращался на подстанцию или если вызов был недалеко. Ночью папа работал водителем скорой (приезжал под утро, с синим рассветом), а днем – в информационной донорской службе (снимал очереди в пункты переливания крови, придумал логотип для мерча донора на футболке XL, помогал искать героев статей о донорах и реципиентах).

Смуглый и сутулый, папа подходил к Дине; у него на шее смыкались кольца Венеры, а за ушами стоял не вымывавшийся, влажный, соленый запах.

– Устал?

– Очень.

– Гречку или макароны?

Папа громко ел, сморкался, облизывал пальцы. А когда открывался верхний шкафчик и что-то зазвонисто хрустально звенело, папа добавлял врастяжку:

– Ненавижу, эту, работу.

Потом что-то хлопало о стол (папа отдыхивался: «фхаа»), булькало, потом хлопало еще раз, и Лева с Диной выходили из кухни.

Дома играли в «Дом» – игру, которую Лева придумал в детстве. Нужно было выглянуть в окно – там, в стекле, бестелесными голограммами отражались постаревшие от стекольной сероты лица – и найти два любых дома. Хоть близко, хоть очень далеко. Условиться, какой дом чей, и считать, сколько в нем зажжено окошек. А потом – смотря что загадаешь. У кого больше – тому завтра покойная мама купит конфету, у кого больше – тому завтра не идти в детский сад, у кого больше – в школе получит оценку лучше, у кого больше – найдет любовь (как это?), у кого больше – тому не надо завтра на анализы в больницу, у кого больше – у того нет серповидноклеточной анемии (Лева выиграл), у кого больше – тот дольше проживет. С годами желания становились проще (получить от мамы конфету – задача всяко более капризная, чем сходить на анализы, сдавать анализы – действие не вдохновляющее, безличное), с годами щеки у Левы блекли, плечи желтели, а белки глаз принимали цвет шампанского. Сначала, до диагноза, папа говорил, что это из-за переезда в Москву.

Дома восстанавливались Динины с папой силы. Дома смотрели фильмы, кричали друг на друга, ели (один раз Дина съела так много «Юбилейного», что поневоле выбежала в туалет и срыгнула часть). Дине и папе очень важно было оставаться счастливыми: помогать другим проще, когда ты счастлив.

2

– Скажи честно, зачем ты сдаешь кровь? Из-за денег? – донимал мусульманин Дину.

Дина молчала. Мотала головой: мол, нет, и отвяжись. Щурилась от ухоженного июньского солнца.

– А из-за чего тогда? Из жалости?

Какой-то родственник, которого никогда не видели, подарил Леве сертификат в салон тайского массажа. Шли на Левин массаж вдвоем.

От самого четырехколечного фасада у входа в метро вплоть до улицы с массажным салоном прошлой ночью что-то праздновали: весь асфальт был усыпан тонкой дорожкой из конфетти. Красочное и почти не испачканное, оно расщемлялось на кружочки, полосочки и дождины, похожие на цветные капельки крови.

– Лев, бывает у кого-нибудь кровь других цветов? – спросила Дина.

– У мечехвостов вроде. И осьминогов.

– А какая у них?

– Да разная. Голубая. – Лева поддел ботинком светло-синюю капельку. – У таких чудиков, как я, кровь тоже, знаешь ли, не идеальная.

Дина усмехнулась. Подумала, отчего никогда не чувствовала всерьез, что Лева болен. Наедине с собой – что она испытывала по этому поводу? Другое дело, в разговорах с другими: там делаешь сочувственное лицо, говоришь о мусульманине чуть тише, больше молчишь. Представляешь Леву, четырнадцатилетнего, желтокожего; его вычурную щербинку между зубами и галактику блеклых веснушек. Футбольные фанаты болеют за свою команду: болела ли когда-нибудь Дина за брата, за папу? Повезло, что Дина их почти не любит. Тем, кто любит больных, – невыносимо.

– Пришли, – сказал Лева.

Дина ждала час в массажном салоне, ее поили шиповником и кормили сушеным манго; предложили засунуть в ботинки ультрафиолетовый прибор, чтобы их просушить. Дина отказалась. Манго был вкусный, не обваленный в сахаре, а сладкий по-настоящему.

Когда Лева-мусульманин вышел, отдохнувший, но встревоженный, Дина красила губы блеском. Леве налили шиповник в пластиковый кофейный стаканчик. Он взял стаканчик распаренной, масляной рукой.

– Представляешь, – проговорил мусульманин вполголоса и повертел между пальцами ломтик манго, – мне кажется, у нее что-то случилось.

Левины руки были бледными, особенно ногти – как будто бы на каждый палец поочередно нажимали до белоты.

– У кого?

– У тайки, которая делала мне массаж.

– Ну и что?

– Она плакала. Мне на спину капнуло. И руки дрожали.

– Во время массажа?

Двое вышли, перебежали к пристройке напротив, прислонились к шершавой запасной двери под козырьком: Лева решил спросить у тайки, не нужна ли ей помощь. Когда болеешь сам – пытливее к боли других. Прижался точеными лопатками к Дине, ждал нужного момента.

Тем временем тайка остановилась у входа в салон. Сколупнула что-то мизинцем в носу. Выбросила в урну пустую сулею от масла для массажа. Без фирменной улыбки, плосконосая, стояла, переминалась с ноги на ногу. Зажгла сигарету и стала курить. На нее брызгало с кондиционера – и тайка боялась потушить сигарету об эту вымученную капель. Докурив, тайка достала телефон, на него тут же попала капля. То на громкой, то на тихой связи пошли гудки.

Дина смотрела на свои ботинки. На подошве остались приставшие конфетти.

– Что мы тут стоим? Ты подойдешь к ней или нет?

– Шшш, подожди.

Тайка долго говорила по телефону, смотря перед собой растерянно и тупо. Очевидно: она говорила с мужчиной. Тайский язык – высокие крики сытых чаек и плисовый шум волн – сливался с оторопью в голосе.

– Ладно, Дин, пойдем.

Но чайки разбились, шум волн затолкали по раковинам – мусульманин с Диной услышали, что плачет земная женщина: все равно на каком языке.

– Вот видишь! – шепнул мусульманин Дине, еще держа стакан шиповника. – Я же говорю: у нее что-то случилось.

Тайка заметила двоих, спрятавшихся под противоположной крышей. Сделала неопределенный жест руками, похожий на то, как складывают руки азиатской лодочкой при слове «кхотходк хаа́»[3] или «кхопкхункхаа́»[4], и убежала в салон. Секунду спустя она вдруг вспомнилась Дине несчастной и старой. Удивительно, как меняет женщину тревога: в восемнадцать можно запросто выглядеть на тридцать лишь потому, что кто-то бездельный что-то когда-то тебе сказал.

На лоснистом дневном небе прорезался острый серповидный месяц, и Дина вдруг спросила:

– Лев, а у тебя гемоглобин с детства такой формы?

– С рождения.

Они пошли.

3

После массажа Лева-мусульманин был в ужасе.

– Я не позволю, чтобы мне делал массаж тот, кому плохо.

Он выплеснул шиповник на тротуар и смял стакан.

Лева верил: добрый поступок не может совершить человек, который в этом не заинтересован. Расстроен, обижен, озлоблен. В противном случае это будет не благое дело, а просто действие. Подобно – с услугами. Разновидность сглаза: кофе лучше не получать от бариста, который думает о суициде (иначе вместо кофе получишь усталость), амулеты – от носивших их ранее людей с неоднозначной судьбой, массаж – от плачущих таек. Никогда нельзя сказать наверняка, не влиял ли на доброе, гуманное дело какой-нибудь эгоистический толчок.

Дина спорила.

– Хочешь сказать, если я возьму автомат и всех перестреляю, при этом думая о хорошем, это будет добрый поступок? Твоя теория дает сбой.

– А если ты поделишься со мной своим костным мозгом, ненавидя донорство?

От тайского салона поднялись вверх по мощеной улице. Лева утомился. Воздух тяжелел: Дина хотела принять душ. После донаций, спустя три или четыре часа, она тоже всегда шла в ванную. Мылилась – гель для тела пах яблочным штруделем – вспенивала пористые волосы, чесала мочалкой маковки плеч. Смывала с себя запахи больничного чая, спирта; души больных, которые липли к ней со своей немотой и благодарностью; одну тысячу семьсот сорок рублей – компенсацию питания после донации. А если что-то шло не так и губительные мысли все равно приходили в голову, обдавала горячей водой ступни и терла себя, терла, терла. Как много полезного приносит нам душ.

Вечером позвонили из центра гематологии. Дину пригласили на контрольное типирование.

– Скоро будет пересадка. – Папа похлопал Леву-мусульманина по голове, но залез на лоб и Левины бесцветные веки; несколько раз прозвучало отмечавшее звонок из гематологического центра «фхаа» и «фхаа», чавкнула банка с малосольными огурцами.

– Вероятность найти донора: один к десяти тысячам, – не унимался папа, – а у тебя сестра с золотым сердцем и золотой кровью.

Лева-мусульманин несколько раз прошел по комнате. Достал дорожную (дорожно-больничную) сумку, бросил перед собой, встал на нее ногами. В сумке на дне лежал спрей-антисептик и несколько высохших, смятых влажных салфеток. Если с Дининым типированием все будет хорошо, Леву за шесть дней до – отправят на лучевую и химиотерапию. А Дина начнет принимать лейкостим: подхлестывать выход гемопоэтических стволовых клеток. Гемопоэз – это как «кровь» и «творчество», кровь и поэзия.

– Никуда не поеду!

Лева и прежде зарекался делать трансплантацию. Говорил, что если донором будет Дина, он никогда на это не пойдет.

Дина злилась, каждый раз ненужно поправляла волосы, когда Лева об этом напоминал. Папа не реагировал; как только Дина прошла типирование – оформлял документы.

– Ну это же бред, – отзывалась Дина, – глупо верить в то, что через массаж, донорство, прикосновения или кофе можно передавать плохую энергию. В таком случае любые контакты людей можно свести к энергетическому обмену. Хорошее намерение в сочетании с хорошим поступком – чудо.

Один раз Лева застал Дину перед донацией в ванной. В тот день Дина была обиженной и слабой. Она красила ногти, и невысохший лак отпечатался кровавыми пятнами на блузке и на лице. Дина посмотрела на свои подлокотные ямки, провела пальцами по предплечьям и опустила нос в ладошки: «Вот бы эта кровь, – шептала, – вот бы эта кровь…» Дина хотела сказать «убила бы», но сама себя испугалась. Лева знал правду. Лева тогда слышал Дину.

Но ни Дина, ни папа не воспринимали Левин отказ всерьез.

– Ему четырнадцать, – пришлось сказать как-то Дине, – если что, до пятнадцати лет он не может подписывать добровольное информированное согласие или отказ. Федеральный закон. Да, пап?

– Ты права. Дурака учить – что мертвых лечить.

На следующий день, сходив на повторное типирование, Дина вернулась довольная. Все, можно начинать Левину химию, она донор. Она – донор!

Папа собрал Леве дорожно-больничную сумку.

Дина не знала, как себя вести: когда дело доходило до эмоций, она всегда вела себя так, как на ее месте поступили бы другие. Помимо нее, Леве предложили поискать и других доноров – но Дина сразу отказалась. Брат ведь, если не поможешь – случится что-нибудь мерзкое. Когда у Дины спросили, какой способ донации она выбирает, через кровь или через тазовую кость, она выбрала первый, самый распространенный.

Перед отъездом в больницу до утра играли в «Дом». Лева пристал: если выиграет, Дина не будет его донором. Подождут нового донора из регистра (а вдруг). Выиграла Дина. С улицы были слышны крики пьяных, здоровых людей. Пару раз под окнами проезжала папина машина. Ночью квартира остыла: на коврике в ванной – гололед, вода в кувшине – черствая. Лева захотел пить, и пришлось принести ему облупленную, перламутровую чашку. Он пил дробными, куриными глотками. А Дина думала, как скоро будет сидеть в центре крови четыре с половиной часа, как будет вздрагивать трубка из вены в вену (будут забирать кровь; сепаратор отделит гемопоэтические клетки, а остальную кровь вернут Дине через вену в другой руке); и все будут говорить ей, что она молодец, и будут давать ей печенье, и будут заглядывать ей в глаза… а она будет думать только одно: «Поскорей бы в душ».

4

В мире, где можно запросто найти чипсы со вкусом гуакамоле и так неудобно искать донора костного мозга, рисованный чистотел напротив больниц растет удивительно хорошо.

Первого июля врачи-гематологи Городской клинической больницы номер семьдесят семь провели пересадку костного мозга от сестры к брату. От Дины к Леве-мусульманину. Папа в тот день не работал, в ночь – не ездил к нелюбимым пациентам. Собирался грибной дождь, но острый месяц не сходил с неба и был виден из палатного окна.

– Рекомендации после трансплантации, – зачитывала Дина текст брошюры, который Лева выучил наизусть (Дину было плохо слышно сквозь маску), – диета после трансплантации костного мозга должна быть низкомикробной: она исключает из рациона продукты, которые могут спровоцировать инфицирование. Продукты должны быть термически обработаны, овощи – сезонными, йогурты – однократной пастеризации. Избегайте клубнику: она растет близко к земле.

Лева сидел на кушетке, вытянув ноги, пил из стерильной банки прокипяченное пятнадцать минут молоко.

Дина перевернула брошюрку.

– Половая жизнь мужчин после трансплантации костного мозга. Вы можете возобновить половую жизнь, когда количество тромбоцитов превысит пятьдесят тысяч клеток на микролитр. Сперма может изменять свой цвет: коричневый, оранжевый[5]…

– Дин, – перебил папа.

Папа договорился на работе, чтобы у Дины взяли интервью: будет на обложке журнала «ДонорДом». За поиск доноров костного мозга папе платили в три раза больше. На следующий день Дина уже шла мимо тайского салона, где они с Левой-мусульманином когда-то подслушивали за упоительно несчастной тайкой. Дина впервые задумалась: может, она герой? Она вошла, и колокольчик, как в цветочном, запел: «дин, дон, дон».

Дина водила пальцем по креслу, и на нем оставался закругленный след от улитки.

– Как проходила такая многочасовая донация?

– Почему вы стали донором костного мозга?

– Обычно неродственных доноров и реципиентов не знакомят два года: как вы относитесь к тому, чтобы упразднить это требование?

И вопрос, который ввел Дину в ступор:

– Опишите это приятное чувство – отдавать часть себя другому.

А почему оно должно быть приятным? Кто составляет эти вопросы?

Говорили еще о том, как по-разному относятся к человеческой жизни в разных странах; о донорстве в Израиле (страна постоянно тревожится: война или не война, пляж еле-еле загораживает песочным животом полгосударства); о том, что один известный стендап-комик записал подкаст о донорстве (часть Дине дали прослушать, заботливо снимая на камеру ее реакции); почему вокруг пересадки костного мозга так много мифов; что кости никто не отрубает и вообще эта операция очень простая; о том, что в Великобритании за донорство меньше «плюшек»; что пока присваивают звание «Почетный донор», донорство не станет привычкой; что в Сибири какой-то парень из Омского завода полипропилена стал донором костного мозга дважды. Дина не терпела историй про других доноров, но объяснить никому эту неприязнь не могла: не признаться же сразу, что они кажутся ей породистей и честнее.

Дина пересказала интервью Леве-мусульманину; но он почему-то не удивился – ни вопросам, ни комику, ни подкасту. А вдруг спросил, так же бесслышно, как жил и болел:

– Дин, ты меня любишь?

И между его бровями задержалась, как у бегуна, капелька пота.

Дина поправила что-то у себя на коленях вместо ответа.

Лева реабилитировался в больнице три недели. Папа с Диной ходили к нему поочередно или вместе, дома отдыхали от походов. Папа сидел на кухне, спускался с кем-то в бар, смотрел фильмы, смотрел футбол, жевал жвачку, скатывая из нее комки разной формы, расставляя их в ряд, как фигурки из пластилина. Дина делала маникюр (снова сама, в ванной), смотрела видео на YouTube. В общем, жили как на иголках.

Две недели слились в сплошную пугающую однотонность. Видео, еще видео, еще видео – и Лева умер.

5

Трансплантат не прижился. Организм отторг костный мозг донора: и донорские клетки атаковали.

– Статистику? Статистики у меня нет, надо ковыряться… – жужжала конопатая врач, одна из десятков врачей, которые за жизнь касались Левы; она теребила дешевый браслет и раз в полминуты вынимала растресканную земляничную пятку из лодочки-туфли. – Если трансплантацию назначили и ее не сделать, то человек умрет, так как пересадка дает последний шанс. Но после… Пациенты иногда умирают после пересадки. Вам разве не говорили: в случае с серповидноклеточной анемией чем старше пациент, тем тяжелее он переносит восстановление.

Папа вошел в пустую палату. Это был инфекционный бокс – без комнатных растений на подоконниках, без всего того, на чем могла бы скапливаться пыль, с похожей на волшебную палочку бактерицидной лампой. Дина вспомнила лампу в пункте сдачи крови, и печенье «Юбилейное», и плитку с колосьями, и чай. Как это было давно: зачем она все это начинала?

После долгих уговоров спустились в морг. Около входа стоял, весь в мелких царапинках, стеклянный стол с какими-то бумагами. Над столом висели часы – напоминание о смерти. Приблизились к мусульманину. Дина натянула пониже рукава толстовки.

Папа закричал:

– Вы что, Лева жив!

Дина схватила папу за кисть, провела по коридору и плюхнула на холодный стеклянный стол. Это пульсировали папины застылые пальцы. Папа еще долго стоял и смотрел в стол, липко водил по нему, зажмуривался и снова смотрел.

Леву похоронили на Введенском кладбище, рядом с мамой и бабушкой. Дина на кладбище ни разу не была и не знала, как там что расположено.

– В нем твои клетки, – подул в висок Дине папа, когда из автокатафалка вытягивали гроб и хлипкий, на деревянной палочке, портрет; от папы пахло спиртом и кутьей с цукатами.

Дина смотрела на братово тело. Выпавшие ногти, заеды в уголках рта. Взрослый, опухший. Почему в него не вместилась Динина нелюбовь?

Через полчаса после похорон тайский массажный салон прислал семейную скидку. Дина обрадовалась: можно будет сходить. Где-то, в больнице, напротив чертополоха на гаражной стене, выздоравливали пациенты, а в холодильниках хранился оперативный запас эритроцитов – запакованная в пакеты, прогнанная через центрифугу и замороженная Динина кровь.

Все-таки слова лучше поступков: после них не бывает смертей и смешных интервью. Или бывает? Или

Таня Ман

Родилась в Казахстане в семье военного инженера. Выросла в Харькове, окончила Харьковский институт радиоэлектроники, в 1995-м уехала с семьей в Израиль. Программист, живет в Нетании. Повести и рассказы выходили в журналах «Урал», «Байкал» и «Артикль», в сборниках «Пашня» литературной школы CWS.

Швея

Мелкий дождь сеял с утра. Серые скучные облака тянулись по скучному кислому небу, грязные брызги взлетали, поднятые шинами серых машин. Угрюмая толпа промесила город из края в край на работу, солнце проглянуло было, да скривилось и скрылось, и снова – то ли водяная взвесь в воздухе, то ли выхлопные газы, то ли безнадега в суспензии. Вечер подступил, закачался день на краю, вот-вот сорвется. И снова угрюмая толпа месит город – домой, ко всем чертям, к чужому солнцу на своем экране.

Немолодая женщина, худая и костлявая, с лицом узким, как у рыбы-иглы, бежала, покачиваясь под тяжестью набитой продуктами сумки, к остановке. Недлинная уже очередь втягивалась в автобусное нутро, уминаясь с отчетливым хрустом. Машины пролетали мимо, расчерчивая сумерки фарами. Автобус, выдохнув, закрыл двери.

– Стой! – закричала женщина и хлопнула грязный и мокрый автобусный зад, но водитель не внял, а может, и не почувствовал или слишком устал от этого дня, и отъехал, и потерялся в потоке ползущего металла.

– Сволочь! – сказала женщина, и много еще чего сказала, чего не следует повторять, но загадочным образом известно читателю вплоть до корней и приставок.

Полило сильней, опоздавшая зашла под козырек остановки и села. Устроила сумку меж тяжелых ботинок и опасливо глянула на грузного бородатого старика, с закрытыми глазами оплывшего в углу на сиденье. Душок немытой бездомности витал над стариком, но дождь укрепился в своих намерениях, посверкивая в свете фонарей, и следующий автобус, застряв в городских пробках, не обещал скорого избавления.

Зазвонил телефон. Выкопав трубку из недр куртки, женщина ответила.

– Мам, – сказал девичий голосок, – я наушник потеряла. – Молчание. – Я везде искала, – зачастил голосок, – честно, по всем классам прошла и в туалете, и везде смотрела!

– Это новые белые наушники? – помолчав, спросила женщина спокойно, так спокойно, что голос в трубке в ужасе пресек оправдания. – Те, что купили на прошлой неделе за ни хрена себе денег? – продолжала женщина, наливаясь священной злобой. – Что ты молчишь? Я, кажется, спрашиваю: те самые?

– Да, те самые, – подтвердил несчастный голос и захлюпал.

– Ясно, – сказала женщина, отключилась и сунула телефон подальше.

Повисла тишина, мокрая, хлюпающая дождем, как растеряха. Женщина, сжав зубы, раскачивалась на сиденье, уставившись в сгустившуюся городскую полутьму.

– Да чтоб вас всех! – взорвалась она наконец. – Крутишься, крутишься, а всем плевать! Ни спасибо, ни извините – берут, как так и надо, и ноги об тебя вытирают! Кто всем должен – я, конечно! Кто за все в ответе – я, конечно! Кто с утра до ночи работает – я, конечно! А кто мир спасает – тоже я, да ясен хрен!

Злое эхо, отразившись от стеклянного козырька, вернулось, кривляясь:

– Да-на-хрен!

Бездомный в углу всхрапнул. Рыба-игла замолчала было, поджав тонкие губы, но старик и не думал просыпаться. Критически оглядев его курчавую пегую бороду и убедившись, что никто больше не подслушивает в шелестящей тьме, она продолжила:

– Иной раз думаешь: да пошло оно все! Пускай уж сами как-нибудь, без меня. И что? Выбора-то нет. Я ведь Швея. Как разрыв, так и втягиваюсь, а смысла-то и нет! Штопаешь, штопаешь эту реальность, а толку: тут починила, а через минуту глядь – уже вон где порвалось. Да вот хоть сейчас, вон, во-о-он рвется, уже вижу – сейчас меня затянет, ну то…

Мигнул свет. Самый внимательный наблюдатель не заметил бы движения: только что сидела на остановке костлявая тетка, и вдруг – бац! – сидит себе, но слегка по-другому – то была нога на ногу, а теперь вот ноги расставила.

– …чно. Вот, зашила. И что ты думаешь, кто-нибудь заметил и скажет спасибо?

Старик вздохнул, сцепил грязные руки на обширном животе и пробормотал, не открывая глаз:

– Не, не скажет. Слишком ты, Швея, быстрая, кто ж заметит. Только я б на твоем месте радовался.

Он поднял наконец грузные веки; глаза у него оказались огромные, выпуклые, скорбные.

Швея, насторожившись было, расслабилась.

– А-а, Громовержец! Надо же, а говорили – пропал совсем, не появляется. А ты, значит, вон где. В прятки играешь?

– Точно. – Старик скрипнул зубами. – От законников прячусь. Слыхала, небось?

– А то. Зря ты, говорят, того хмыря без суда и следствия шлепнул. Мало ли, что он бомжа разделывал, а вдруг бы до конца и не разделал?

Громовержец помрачнел.

– Смешно ей… – буркнул он обиженно. – Тебе-то хорошо, твори что хочешь, никто и глазом повести не успеет. А мне каково: то девицу непатриотично спасал, то старушке-матушке серийного убийцы душевную травму нанес. И всем плати, понимаешь ли, всем плати!

Помолчали. Подвалил к остановке ненужный автобус, набитый под завязку, открыл двери. Никто не вышел, никто не вошел, никто и не глянул на мрачных героев на остановке. Качнувшись, автобус закрыл двери, уехал. Опустела и улица, нудный холодный дождь прогнал спортсменов и собачников; усталые работники добрались до дома и уселись у телевизора с тарелкой в руках, подростки, пьяно гогоча, унырнули в подворотню.

– Иной раз думаешь: да пошел этот мир! – пробормотал Громовержец. – Как ни сделаешь, все худо выходит. И черт бы с их претензиями, в конце концов, но как подумаешь: а может, и правда, зря я так? Вот давеча один такой, молодой совсем паренек, а я… эх!

– М-да… Ну, работай, может, осторожнее, что ж сразу убивать…

– Как это ты себе представляешь?! – взвился старик. – Молнию вполсилы? Я, по-твоему, что – выбирать могу? Сама-то пробовала прорехи не чинить? Вот пускай реальность дальше рвется, тебе-то что!

– Если бы я могла, – отвечала Швея, – я б давно себе спокойно жила-поживала и в ус бы не дула. Оно ведь само, всегда само происходит.

– То-то и оно, вот то-то и оно…

Блондинка под красным зонтом процокала мимо, отражаясь в светящихся неоном лужах. За нею шел мужчина в черной куртке, капюшон надвинут на глаза.

– Ах ты ж, черт! – Рука Громовержца взлетела, корявая ладонь раскалилась добела. – Твою-у-уж-ма-а-а!..

Молния, сорвавшись с кончиков пальцев, ударила в черный капюшон прохожего. Не издав и звука, мужчина осел на землю, дымясь.

Проморгавшись, рыба-игла в ошеломлении повернулась к хныкающему Громовержцу. Держа на отлете медленно остывающую ладонь, старик стонал и раскачивался:

– Опять, ну опять я это сделал! Зачем, за что убил человека! Да за что ж мне такое наказание!

Слезы побежали по коричневым его щекам, и он зарыдал громко, надрывно, горестно.

– Ну что ты, что ты… – Швея нерешительно тронула сотрясающееся плечо. – Он ведь небось плохое замышлял…

Но старик только отмахнулся: да кто ж поверит! Блондинка давно растворилась в струях дождя. Девчонки-подружки с пудельком на поводке вырулили из-за угла, наткнулись на дымящееся тело и завизжали в две глотки.

– Эх. – Швея нахмурилась. – Ладно. Черт с тобой.

Лицо ее вытянулось еще больше, и тянулось, и тянулось, вот и плечи ужались в линию с ушами, руки, трепыхнувшись пальцами, втянулись в стальное тело, бедра, ноги, ботинки истончились – и вот уже огромная сияющая игла блеснула в свете фонарей. Шелковая алая нить взметнулась из пустоты, продернулась сквозь схлопнувшиеся вместе уши, и Швея, взвизгнув, взялась за дело.

Говорят, ломать не строить.

Распарывать – не штопать, а вдесятеро сложней, думала она. Нашла свежесотканную, едва-едва затвердевшую нить настоящего, поддернула, натянула, едва не ломаясь, еще и еще – и оп-па! – лопнула ниточка, пошла расходиться по реальности узкая стрелка. Тут, думала она, закрепим. Тут сошьем. Не то чтоб гладко, чуток, может, морщит, но все же лучше, чем было.

Запыхавшаяся и довольная, Швея приземлилась на остановке автобуса. Снова цокали по мокрому тротуару каблуки, снова бесшумно крался красному зонтику вослед черный капюшон. Снова воздел Громовержец длань, но в ошеломленных его глазах жило воспоминание о том, что уже не случилось. Молния, треща, как змея, собралась на кончиках пальцев. Багровея от натуги, он дернул плечом – и молния ударила в фонарь. В наступившей темноте человек в черном помчался длинными прыжками вперед, вперед, в мгновение ока догнал красный зонтик. Раз взлетела рука, и другой, и третий. Без звука блондинка упала на землю, и лужа, питаясь красным дождем, все росла и росла; поплыл, качаясь, зонтик. Вынырнули из-за угла подружки с пудельком на поводке, увидали окровавленное тело и завизжали в две глотки. Черный капюшон растворился в струях дождя, как и не было его.

– Ох, боже… – прошептал Громовержец.

– Ох, черт! – рявкнула Швея, утягиваясь щеками, джинсами и грязными тяжелыми ботинками.

Мир замер.

Мир никогда не замечает, как его спасают. Миру, в общем-то, все равно. Это с человеческой точки зрения мир в опасности и надобно его спасти, а миру-то плевать. Как бы ни повернулось дело, а он, мир, продолжится себе дальше, даже не заметив, что кто-то там исчез.

Но, подумала Швея, торопиться не будем. Тут нужно подумать.

Капли дождя висели в воздухе. Тишина и спокойствие воцарились в застывшем миге.

Хорошо бы, подумала Швея, так было всегда. Ничего не сломано, ничего не порвано. Никто не умирает. Правда, и не живет…

Вздохнув, она принялась за работу.

Поддернуть. Ушить. Вставить.

Критически оглядела реальность: морщит. Не самая лучшая ее работа, ну да и не каждый день такое случается.

Мигнули неоновые вывески. И снова: цок-стук, отщелкали каблуки, цок-стук. Снова черный капюшон проплыл мимо освещенного аквариума остановки, и снова взметнулась длань, неуемная, как пожарная сигнализация. Ошеломленный Громовержец смотрел, открыв рот, как третий раз подряд шагает мимо убитый-неубитый убийца. Взмахнув тяжелой сумкой, Швея ударила по воздетой руке, перенаправляя молнию в фонарь. В воцарившейся тьме черный капюшон догнал красный зонтик, взмахнул рукой и замер в недоумении.

Ножа не было. Не было и руки. Пустой рукав вяло свесился вниз.

Уцокала блондинка, растворившись в струях дождя, хихикая и толкаясь вырулили из-за угла девчонки и прошли себе мимо, пуделек пристроился было оросить ногу Черного, да не успел, повиснув на поводке, а несостоявшийся убийца все щупал рукав.

Громовержец отскребся от сиденья.

– Пойду я, пожалуй, – сказал он слабо.

К остановке подошел наконец долгожданный автобус, и, закинув сумку на плечо, Швея пошла к двери.

– Слышь, – крикнул ей вслед Громовержец, – спасибо! Вот честно – спасибо!

Улыбнувшись, она махнула рукой и пошла к свободному месту. Устроила сумку, выудила из кармана телефон, дождалась, пока гнусавый от слез голос дочери ответил обреченно:

– Але…

– Слушай, – сказала Швея и посмотрела в окно на бледное бородатое лицо под черным капюшоном; автобус проплыл мимо, набирая ход. – Кончай реветь. Это всего лишь наушники, черт с ними. Чайник поставь, скоро буду.

Евгений Кремчуков

Родился в Смоленске, сейчас живет и работает в Чебоксарах. Поэт, прозаик, эссеист. Автор книги стихотворений «Облако всех», романов «Деление на ночь» (2019, в соавторстве) и «Волшебный хор» (2023), повестей. Дважды становился финалистом национальной литературной премии «Большая книга» (2020, 2023).

Кто по лесенке приставной

Вспоминая Л. Б.

поднимается ко мне? – осторожно, едва ли не опасливо протискиваясь взглядом за приоткрытые створки – сюда, где ранней весной, пока что рыхловатой, как первый черновик, как чернозем, где квелой этой весной на Благовещеньев день я приехал в деревню продавать наконец дом бабы Ядвиги. Отсюда сверху нам хорошо виден весь участок за домом – размерами по кадастровому паспорту в двенадцать соток. Снег, легший в прошлом году рано, когда бабушка Яся была еще жива, теперь вот неделю-полторы как сошел, оставив по себе лишь влажную землю, в незрячей толще которой уже пошевеливается, наливается, уже начинает сама собою возобновляться корневая, семенная, насекомая жизнь. Торжественно строг и хаотично всклокочен, истов и расхристан природный закон. Ведь подземная тьма одна и та же что для жизни будущей, что для прошлой смерти – государыне-землице возвращаем мы, отчуждая, наших мертвых. Но так же и воздух здесь, в апреле, прозрачен для всех: для умолкнувших и для объявленных, для детей и великанов. Плодовые деревья на участке напоминают, пожалуй, неумелые рисунки, первые эскизы их маленьких, их исполинских ладоней: до времени не обросшие плотью, они черными проволочками тянутся на ощупь к глубокому низкому небу – все эти будущие или бывшие линии жизни, линии сердца, судьбы, воображений, утрат, линии воды и огня, бедствий и странствий, и что еще там бывает в древесной, что бывает там в человечьей участи?

* * *

Хоронить баб Ясю я приезжал в начале октября, а до этого навещал ее изредка, дважды на год – в день рождения и под конец новогодних каникул. Телефона она так и не завела, да и сотовая сеть (одно название) в деревне была настолько ветхой, что казалось, будто сигнал из трубки сдувает легчайшим ветерком; здесь была волость прошлого, минувшего века, отрезанная от внешнего мира, – потому я и наведывался сюда на полдня, не дольше, никогда не оставаясь ночевать. Меня ждали обратно семья и работа, да и баб Ясе, я видел, так было легче: не приходилось переустраивать, пусть и на одну ночь, свой почасовой старушечий уклад. Лет пять-шесть назад у нас с женой мелькнула однажды мыслёнка отвезти к прабабушке детей – как меня самого родители ежегодно на все лето забрасывали сюда в детстве с шести до двенадцати. Сначала, думали мы с женой, на неделю, на пробу – а там уж как пойдет. Но ничего из этого не вышло: какая там неделя, дочка и сын хором отказались уезжать в глухоманье без интернета даже на один день. Я мог бы настаивать – но не стал. Собственно, и баб Яся – уже и в моем тридевятом детстве старая, подслеповатая, колченогая, хоть и державшая еще тогда в хозяйстве коз и кур (черных, вспомнил я, вредных и злющих ко мне коз и бестолковых кур) – нынче едва ли, сказал я жене, управилась бы с нашими шалопаями.

На следующее утро после похорон я привез в унаследованный мной согласно законодательству дом двух словоохотливых женщин из клининга. Дело свое они знали. Забирая вечером уборщиц и многочисленные коробки с бабушкиными вещами, я тщательно проверил оконные рамы, перекрыл воду и газовый вентиль, отключил на зиму электрощиток, приладил на дверь купленный в хозтоварах тяжелый навесной замок. В хозяйстве баб Яси хоть и обнаружились несколько ветхозаветных замочков, однако мне нигде не удалось найти ни одного ключа; входная дверь запиралась у нее только изнутри на хлипкую шпингалетину. Впрочем, брать здесь было нечего – да и некому.

* * *

Объявление о продаже я разместил через шесть месяцев, по вступлении в наследство – сразу как получил документы о праве собственности на дом и землю. Откликнулись быстро. Описание покупателя заинтересовало, фотографии, сделанные мной еще осенью, устроили – и мы договорились с ним на завтрашний полдень посмотреть мой объект недвижимости вживую. Был как раз канун Благовещенья, так что моя жена, искренне верующая во все эти регламенты и правила, отправила меня в деревню загодя – чтобы оставалось время прибраться при необходимости, ну и мало ли что.

Уборка не потребовалась: когда я снял замок и, включая свет, обошел одну за другой все комнаты, дом явился своему промежуточному хозяину чистым и пустым. Не было в нем сейчас ни затхлости, ни свежести, ни холода, ни тепла, ни единого живого звука. Даже половицы не скрипели: то ли срослись за зиму, прижимаясь одна к другой согреться, то ли окостенели. Пустота обосновалась в чулане, лежала на всех полках отживших свое шкафов, ею забиты были антресоли в коридорчике, она заполняла доверху каждый из ящиков, какие я один за другим выдвигал из громоздкого комода и задвигал обратно в пустоту. Дом походил на книгу, из которой высыпались все буквы. Полгода прошло там, снаружи обложки, по ту сторону стен, – или полтысячи лет, не имело значения. Ходики в бывшей спаленке баб Яси стояли, отвердевшие, как аммонит, как будто из них давно до меня, задолго до моего возвращения истекло все время. Я, конечно, уже лет десять как избавился от наручных часов, с легкостью обходясь одними телефонными, но теперь чувствовал себя не вполне уютно. Так бы хоть тикало, хоть постукивало бы что. Само дыхание в доме казалось мне утаенным, подпольным, будто целиком обитым изнутри невесомым, но толстым и плотным войлоком.

Я хлопнул себя по лбу. Сдвинув половик в кухне и откинувши тяжелую крышку, я по узким и медленным ступеням спустился в подпол, о котором и в прошлый раз, и теперь совсем позабыл. Щелкнул выключатель. Внизу в холоде стояли на полочках вдоль стен закрутки – плоды двенадцати соток этой земли и последних баб Ясиных трудов на этой земле. Какие побольше, какие поменьше, банки стояли аккуратными рядами: соленья, варенья, капуста, компоты… Пустых стекляшек, впрочем, на полках было больше. Внизу темнели несколько больших ящиков с картошкой. Ну ее уж я точно домой не потащу, подумал, а вот о закрутках, наверное, надо будет с женой переговорить. Хотя не знаю, как-то ведь и без этого добра обходились. Я выключил свет в подполе и, пригнувши голову, поднялся наверх.

Не раздеваясь, я посидел на стуле в горнице четверть века или около того, и решил выйти на воздух – обошел участок с закрытым на одну щеколду сарайчиком и баней в дальнем конце, оглядел груши и яблони, побродил, неосознанно ища хоть каких-нибудь воспоминаний, по тропинкам между бывшими грядками.

Наливались сумерки. Я обернулся к дому, и мой взгляд вспорхнул к невысокой двустворчатой дверце наверху, под самыми скатами крыши – дверь эта вела на подловку, как называла ее баб Яся. В детские годы мы с Левой и другими сообщниками обустроили под темечком старого дома свой штаб, где часто проводили летние дождливые часы. За две дюжины пролетевших жизней, конечно, немудрено было запамятовать обо всем об этом. И вот вернулось, подумал я, как наяву. Проникала ли туда во дни после нас хоть единая живая душа? – бабушке-то Ядвиге давно уже затруднительно оказалось бы взбираться по приставной лесенке. В иные времена, вспомнилось, тяжелая деревянная лестница лежала здесь внизу, и мы, общими усилиями подняв ее и прислонив к стене меж окон (расчетливо, чтобы нас не спалили из дома), сторожко и быстро поднимались друг за другом по брускам-перекладинам. Там наверху мы кублились, завороженно долго слушали музыку капель по кровле, возводили, шепчась, грандиозные планы до самого неба, играли в ныне всеми позабытые игры – пока не прояснялось, пока солнечный луч в просвете облаков не указывал нам заново уличного направления жизни. Целый мир остался там, и мы расстались с ним навсегда, мы растеряли своих навек, как теряют друг друга по ту сторону смерти. Во дни безотчетного счастья (ну да, не без ребяческих наших забот, само собой, не без сердечных тревог) мы убеждали себя, что никогда не покинем. Но – вдруг показалось мне сейчас – никогда мы не вернемся, знали.

Теперь никакой лестницы у стены я не обнаружил. Вот и шел бы себе тогда спокойно в дом, поужинать, лечь пораньше – так нет, взбрело же в голову, не вытряхнешь!.. После долгих поисков с телефонным фонариком лестница нашлась в глубине сарая. Это была не та деревянная лесенка, что мне помнилась, – другая, новая, сваренная из толстых железных трубок. Ну как «новая» – пыль, паутина, ржавчина. Куртку придется нести в химчистку по возвращении в город. Остановиться, однако, я уже не мог. Пыхтя, дотащил свою находку к дому, приставил, покачал, утверждая концы лестницы на земле и на темневшем вверху карнизе. Проверив перекладины на прочность для своих восьмидесяти пяти кило, я полегоньку, оберегаясь, влез. Скинул крючок с петли – и в какой-то непонятной мне самому, в тайной какой-то надежде приоткрыл дверцы.

Не было здесь ничего. Фонарик на телефоне не пробивал, конечно, тугую темноту насквозь, до дальней стены, но и его малого света оказалось достаточно, чтобы понять, что подловка пуста. Некрашеные доски снизу, две-три вертикальные стойки по центру, стропила и балки крыши наверху – и загустевшее пространство между ними. Ни рухляди, ни памяти, ни следов. Вот и вся история, ничего тут больше для меня не осталось. Переключив на вспышку, я автоматически сделал несколько фотографий этой пустоты – с женой потом поделиться или зачем? – и, придерживая дыхание, спустился вниз. Лестницу я обратно в сарай не потащил, отставил только и бросил здесь же, у стены дома.

* * *

Топить баб Ясину печь я, понятное дело, не решился, да и не стоило оно хлопот из-за единственной ночи. Так что, наскоро съев захваченный из дома ужин, я включил у кровати в маленькой спальне также предусмотрительно привезенный с собой обогреватель и, не раздеваясь, забрался под тяжелое лоскутное одеяло. Во времена до меня здесь была детская комнатка мамы, а затем она стала и моим собственным многолетним летним пристанищем. Не раз в этой самой кровати, отплывая на ней по счастливому билету в ночные круизы, слушал я на дорожку сказки баб Яси. А теперь в стерильно выскобленном уборщицами доме вдруг почувствовал: от чужих призраков избавиться куда проще, чем от собственного. Апрельский день отошел, все улеглось, а спать никак не хотелось. Я покоился один в глубине пустых помещений, и тишина заполняла окружность и окрестность, как в ту долгую ночь, что предшествовала творению; от скуки я попытался было отсчитывать редкие щелчки термостата, то отключавшего, то включавшего нагрев радиатора, но скоро сбился. Легко могло оказаться в темноте, что вовсе и нет далекого шумного города, полного людей и огней; не существует вообще никакого мира снаружи; или не существует, наоборот, никакого меня. Собственно, так оно и было, оставалось только выбрать – даже если не задерживать, как в детстве, дыхания, даже если глаз не закрывать. Мир вернется, а меня не существует, признал я облегченно, и тогда взял карандаши воображения и принялся рисовать во мраке над собой.

Я не слышал там наверху ни голосов, ни хоть сколько-нибудь отчетливых звуков, но явственно ощущал присутствие. Вот теперь надо было, я понимал, очень осторожно. Надо было лежать не шевелясь, застать, не спугнуть. Внутри я подождал снаружи, у крыльца, пока глаза привыкнут к этому новому свету, особенному, ночному. Оставленная мной на земле лесенка стояла прислоненной к стене дома, дверь на подловку была приоткрыта. Помалу поднявшись, легкий и ловкий, двенадцатилетний, заглянул – и они сидели тут вкруг прямо на старых досках, перешептывались изредка, чуть склонившись над тетрадями: одна лицом ко мне, другую я видел в профиль, третья сидела спиной. Девчонки в джинсах, в легких апрельских ветровках. Рюкзаки брошены рядом, раскрытые книжки. Последняя из заговорщиц была, кажется, мне совсем незнакома; вторую – ту, что в профиль, – я почти признавал, но никак не мог ухватить полностью это свое воспоминание: видел где-то прежде, ведь видел уже!.. в альбоме? в рамке на полке комода? – но облик ее вмиг выскальзывал, выпадал, уворачивался от меня. Первая же из них явилась мне сразу, даже прежде, чем она бросила на меня случайный короткий взгляд (я зажмурился под одеялом), – Левина сводная сестра, наша с ним ровесница. Их, как и меня, привозили в деревню на целое лето. Что с ними стало теперь, с ними – с нами со всеми? Ивовые кудряшки были у нее, очи русалочьи, лунная улыбка. Звали ее еще как-то чудно, забылось. Да, конечно, она – она раньше бывала здесь наверху со мной и Левой, а теперь вот вернулась с подругами. Я опасался встретиться с ней глазами – но тревога моя была напрасной: мелькнула, показалось, тень лукавства в уголках ее губ, опустился взгляд, возвращаясь к записям в тетрадке. Думаю, она не узнала меня, через столько лет, вряд ли, а другие просто не заметили. Через сколько лет я украдкой заглянул в написанное ими? – чтобы сообразить наконец-то, что не домашку девчонки там вместе решали, нет, замышляли они совсем другое. На линованных листках – я хотел сказать это вслух, но почувствовал, что губы онемели. Щелкнул рядом термостат, включая радиатор. На линованных листках записан был у них у троих, мне удалось разглядеть на миг даже отсюда снизу, закон сохранения времени.

* * *

Внедорожник остановился у невысокого забора ровно в полдень, припарковавшись рядом с моей машиной. Было солнечно с редкими высокими облачками, и воздух так по-весеннему прогрелся, так торжествовал в нем птичий народец, что все вокруг казалось ласковым и праздничным. Я вышел встречать без куртки, в одном пуловере. Приглушенно, дорого хлопнули дверцы внедорожника. Покупатель, кряжистый и вместе с тем франтоватый, глянцевый, был немногим старше меня, но выглядел гораздо более основательно. Приехал он со спутницей, видимо, женой. «Я пытался наперед позвонить для верности, – сказал, протягивая мне руку, – но у вас тут до нашей эры. Похоже, вообще не ловит». Я смутился было, но он тут же обернулся к женщине, продолжая: «Копеечное дело, подключим, если что, безлимит через тарелку – даже разницы не заметишь». Он взглянул на массивные часы на запястье, запахнул короткое пальто. «Ну что, – сказал энергично, – посмотрим владение?»

Покупателя звали Сергеем Николаевичем, был он цепок, уверен и быстр – но не тороплив. Меня слушал вполуха, осматривая все, что казалось ему важным, взыскательно и самостоятельно. Даже если вдруг живо интересовался чем-то – обременениями, окрестностями, соседями, водой, газом, – он коротко кивал, как будто сам себе, и переключался, едва только я переходил к избыточным, по мнению будущего хозяина, подробностям. Жена его отстраненно молчала и, похоже, была равнодушна к моей экскурсии. Она то и дело зачем-то – видимо, по привычке, – поглядывала, скучая, на экран телефона. Мы обошли весь участок, и я краешком мысли отметил, что железная моя лесенка лежит на земле у стены, ровно так, как я оставил. На постройки Сергей Николаевич даже не взглянул, хотя я называл ему и баню, и сарайчик. Когда я предложил покупателям пройти в бабушкин дом, чтобы далее осмотреть все внутри, выпить чаю, он откликнулся: «Да, документы там глянем. Сам домик ваш нам без разницы, все равно это сносить и новый ставить. А чай долго, спасибо, мы поедем потом».

В документах его все устроило. «Надо бы вообще-то, – сказал он, – сделать скидку за то, что уходят дом и земля вот так вот быстро, это большая редкость, без хлопот и волокиты», – но я, насупившись, отказался хоть сколько-нибудь уступать. Да, наверное, и мог бы – потому что цену в объявлении выставлял я для начала с запасом процентов в двадцать от той, на которую мы с женой были в принципе согласны. Мог бы, но не стал. «Ладно, легко, – с готовностью произнес Сергей Николаевич, – не вопрос, не будем тетю мять. Все равно у нас уже на завтра в десять сорок запись к нотариусу, устроит? Тогда по рукам. Только если что-то вам надо отсюда, на память, все дела – забирайте, пожалуйста, сегодня».

Коротко взглянув на лежащую передо мной на истертой клеенке матово-черную визитку нотариуса, я ответил: «У меня давно здесь ничего нет».

* * *

Когда они уехали, я еще раз обошел помещения – обе спаленки, горницу. Остановился над крышкой подпола на кухне, поколебавшись, махнул небрежно рукой. Я вышел из дома и зачем-то опять полез на подловку. Как зачем – проститься. «Прощай» – это значит «прости меня», ведь так? Воздух под крышей к обеду прогрелся, в лицо мне пахнуло теплом и еще каким-то странным, почти неуловимым ароматом. Солнечным днем все пространство здесь ясно просвечивалось до самых дальних уголков. Я сел и устроился поудобнее, прислонившись спиной к подпиравшему конек крыши столбу. Несколько десятков лет просидел я так, видя и видя через распахнутые дверцы чистое, пустое апрельское небо, которое незаметно затянуло облачностью, и оно, потускнев, стало теперь белесым и близким, – несколько десятков лет, пока не тренькнул у меня в кармане джинсов телефон. Я вздрогнул, как будто моя приставная лесенка чуть качнулась, прогибая карниз под тяжестью ступившего на нижнюю перекладину человека. «Ну как встреча? Договорились?» – писала, оказывается, жена. Я взглянул на индикатор уровня сигнала: здесь наверху, пусть и совсем слабенькая, но сеть все-таки была. Я огляделся, на минуту отложив телефон в сторону, и вдруг увидел. Буквы возникали одна за другой на тусклом экране за распахнутыми створками двери, иногда некоторые из них исчезали, сбиваемые возвращавшимся курсором; на их месте тут же появлялись другие. Мир рос и менялся вместе с ними. Кто-то уже давно поднялся по лесенке ко мне наверх. «Посмотрели. Сказали, немного еще подумают», – написал я жене. Потом удалил из телефона снятые вчера фотографии, все равно их никому не покажешь, никому их все равно не объяснишь. Осторожно – только навернуться мне сейчас не хватало – спустился, оттащил лестницу на ее место в сарае и пошел собираться в город, к семье. Там же дети наверху, словно оправдываясь, ворчливо рассуждал я, по одной поднимая из подпола банки с квашеной капустой и аккуратно расставляя их в принесенных из багажника клетчатых баулах. Разве можно сносить? Там же дети.

* * *

Часто говорят – думал я по дороге домой, будто беседуя с невидимым пассажиром на заднем сиденье, даже в зеркало непроизвольно поглядывал, – часто говорят так: «мне посчастливилось быть знакомым с тем-то»; или, например, «мне посчастливилось быть там-то тогда-то». Однако – неслась моя мысль над убегающим назад асфальтом – я тут сообразил, что любые дополнения, или обстоятельства, или как их еще, в обороте этом избыточны, необязательны, случайны. Понимаешь, важно только одно – что в начале. Мне посчастливилось быть.

Выехав с деревенского проселка, я сразу позвонил Сергею Николаевичу, извинился и сказал, что завтра у меня не получится к нотариусу, что мне нужно время. Трубка молчала, и я представил, как сейчас он загибает-разгибает один за другим пальцы, считая про себя до десяти или до скольки там советуют психологи. «Сколько?» – глухо спросил он наконец. Смеркалось, вдоль трассы включились фонари. Крупными яркими птицами пролетали они над машиной.

«Не знаю сколько, – сказал я. – Сколько у меня его есть».

Мария Косовская

Прозаик, сценарист. Лауреат XX Международного Волошинского конкурса, победитель литературного конкурса имени Сергеева-Ценского. Автор повести «Козлиха» и сборника рассказов «Смотри, как я ухожу».

Соавтор (автор текста) серии детских книг в жанре нон-фикшен «Приключения Тима». Рассказы и повести опубликованы в литературных журналах «Пролиткульт», «Формаслов», «Знамя», «Литературная учеба», «Сибирские огни», «Бельские просторы», «Гостиный двор» и др.

Просто друзья

Алиса лежала в темноте и слушала. Он храпел. Не громогласно и раскатисто, а тихо и жалостливо, даже тоскливо. Он посапывал и будто о чем-то просил.

«Он и в этом как баба, – с раздражением думала она. – И чего он так часто дышит? Как какой-нибудь французский мопс. Хотя мопсы, кажется, не бывают французскими, французские – это бульдоги. Но какой же он бульдог… Гарик Бульдог Харламов… Черт! Три часа ночи. Спать осталось четыре. На работе буду вареная, как пельмень. Бесит! Скотина. Вроде ничего не делает, а хочется придушить».

Она сползла с кровати и, стараясь громче шлепать босыми ногами о линолеум, пошла на кухню, звякнув, достала кружку, налила из фильтра воды, попила, хлопнула холодильником и специально уронила на пол стальной ковшик. Сбегала посмотреть в комнату – спит. Даже позу не поменял.

– Вот сволочь!

Алиса склонилась, всматриваясь в лицо. Насупленные во сне брови, ржавая с седыми прожилками борода и вытянутые губы, он будто что-то сосал: соску или материнскую грудь.

* * *

Когда она только влюбилась в Пашу, то думала, что у него самое красивое в мире лицо. В нем, казалось ей, соблюден баланс: детскость и мужественность. Такие лица долго не стареют, а с возрастом ребячливое выражение превращается в открытое, даже благородное, как у ее отца, с которым она недавно встречалась. Алиса была удивлена, что он так молодо выглядит для своих лет. Таким же, наверное, будет и Паша. Еще недавно, разглядывая его, она думала: «Милый, как же я тебя люблю!» Прошло чуть больше полугода, точнее шесть месяцев и две недели, и ей назойливо видится, как она накрывает его лицо подушкой, встает сверху коленями и давит, давит, не чтобы убить – такая смерть бывает только в кино, а просто выплеснуть раздражение.

Как произошел такой поворот в чувствах, она не знала. Паша ничего плохого не делал, даже наоборот: он был лучшим в ее жизни мужчиной, и когда Алиса рассуждала здраво, понимала, что с ее характером другого такого не найти: работящий, терпеливый, добрый и, главное, с нормальным чувством юмора. Но потом на нее находил новый приступ отвращения.

Подобное случалось не первый раз. Все прошлые отношения Алисы заканчивались потому, что она начинала ненавидеть мужчину просто за то, что он есть, что находится рядом и намерен остаться надолго. Ночью Алиса просыпалась от того, что ей хотелось брыкаться, лишь бы спихнуть лежащего рядом человека, который дышит, пахнет и существует так близко, что у нее начинается паника от того, что он своим телом слишком нагревает в квартире воздух.

* * *

– Беспричинное эмоциональное напряжение – очевидный признак травмы, – гипнотически ласково объясняла психолог Наталья.

– Откуда она взялась?

– В детстве вас, возможно, чем-то обидел отец. Или вы видели, как он обижал мать, хотели за нее заступиться, но боялись. Страх и злость никуда не делись. Они аккумулировалась в подсознании. И когда у вас начинаются серьезные отношения, вы перекладываете эти эмоции на своего партнера. Мужчина срабатывает как триггер, включается детский бунт против отца.

– Почему я не помню ничего такого? В смысле, как он обидел меня.

– Возможно, воспоминание вытеснено. Или оно стало настолько бледным, что не воспринимается как травмирующее. Но на уровне подсознания оно такое же, как было.

– Что же делать?

– Постарайтесь прямо сейчас его вспомнить. Как оно выражается? Что вы чувствуете?

Алиса вспомнила Пашу, его растерянное ищущее лицо, просящий взгляд, которым он смотрел на нее каждый вечер, когда ложился в кровать, – и к горлу ее подступила тошнота.

– Получилось? Теперь подумайте о прошлом. Вам десять лет.

– Нет.

– Девять?

– Мне семь.

– Хорошо, семь. Что вы помните?

– Родители ругаются, а я смотрю.

– Что происходит?

– Мама орет на папу. Он замахивается и дает ей пощечину.

– А вы?

– Я хочу подойти.

– И что сделать?

– Ударить его.

– Чем?

– Ногой.

– Покажите как.

– Вот так. – Алиса выкидывает вперед ногу в розовой кроссовке.

– А еще что?

– Еще хочу его оттолкнуть.

– Покажите как.

– Так!

– Хорошо. Отлично.

– А еще я хочу его укусить. Показать?

– К сожалению, наше время кончилось. – Наталья посмотрела на свои белые элегантные смарт-часы, потом с вежливой улыбкой на Алису, и той стало стыдно за то, что она только что лягалась и размахивала руками перед совершенно чужим человеком.

* * *

Алиса пришла домой, села на табуретку за кухонный стол и задумалась. Стемнело, но она забыла, что надо включить свет, и сидела в темноте. Она всматривалась в себя, разыскивая в ощущениях, в памяти или эмоциях свою травму. «Квик-квик», – щелкнуло под окнами, и к груди прилил жар. Алиса узнавала по звуку сигнализации Пашину машину. Сейчас он войдет, она встретит его и прямо на пороге скажет: «Нам нужно поговорить!» Она знала, он ненавидел эту фразу, но ей хотелось начать ссору с первых слов.

Заиграла мажорная мелодия звонка – танец Феи Драже из балета «Щелкунчик». Ручка шваркнула вниз, еще два раза.

– Да иду я, иду, не надо дергать!

Дверь открылась. Алиса быстро посмотрела на Пашу и отвела глаза.

– Классно выглядишь, – весело сказал он.

– Зачем ты говоришь неправду? – вздохнула она и подумала: «Боже, как тяжело».

– Я в книжке по психологии прочел. Название еще такое у нее смешное. «Не нюнь». – Паша разулся, повесил на вешалку куртку.

– Идиотское название. – Алиса, выдвинув вперед острый подбородок и сутулясь, пошла на кухню. – Ну и что ты прочел?

Паша послушно шел за ней.

– Мне понравилась там одна практика. Или лучше, наверное, сказать «прием». Называется «динамический комплимент». Если кто-то из коллег или близких становится слишком… – он замялся, – ну… раздраженным, его надо хвалить.

– То есть врать?

– Почему врать? Поддерживать. Человек просто вымотан неврозами или нестабильными состояниями. Ему не хватает энергии. Вот и все. – Он уселся и с таким воодушевлением уставился на Алису, что ей захотелось двинуть ему кулаком в лицо.

– Спасибо, конечно, но тебе это не поможет.

– Мне и не надо помогать. Я сам могу тебе помочь. Хочешь?

– Чем?

– А какая у тебя проблема?

Алиса так тяжело вздохнула, будто на ней в этот момент лежала ответственность за судьбу мира.

– Проблема в том, что просто ты не тот человек.

– Просто? В каком смысле «просто»?

– «Просто» – это слово-паразит.

– Ничего не понял. Просто ты не тот человек. А что значит «тот»?

– Тот – это тот самый, суженый-ряженый. Единственный и неповторимый.

– Каждый человек в своем роде неповторим.

– Вот именно. И мне нужно найти именно того неповторимого, который идеально подходит мне. И это не ты.

– Ты меня бросаешь?

– Зайку бросила хозяйка! – передразнила она. – Ты что, зайка?

– Ты хочешь унизить меня? Или поругаться?

– Ничего я не хочу… Я просто думаю, что ты не тот человек, который мне нужен.

– И что же мне теперь делать?

– Не знаю…

Паша резко открыл холодильник, с дверцы посыпались магнитики с рисованными человечками и милыми надписями, которые он так любил покупать. «Я не странный, я эксклюзивный», «Ты – причина моего счастья», «Пусть все сбудется». Паша не стал их поднимать, а достал из холодильника «докторскую» и презрительно захлопнул дверцу. Потом молча взял нож, доску и стал мстительно резать колбасу.

– А-а-а! Черт!

– Что? Порезался?

На зеленый пластик доски капнуло красным и тут же забурело.

– Могла мне дать нормально поужинать, прежде чем начинать это? – Он бросил колбасу и нож. Его губы дергались.

Он сел на табурет и положил голову на ладонь, будто та стала слишком тяжелой.

– Прости, – виновато сказала Алиса. – Мне тоже сложно. Видишь, как меня кроет в последнее время. Я даже к психологу ходила.

– И что он сказал? – Паша поморщился от боли.

– Что дело во мне.

– Капитан очевидность. Сколько ты ему заплатила?

– Это она.

– Похер.

– Не злись. Ты – хороший. Очень хороший, правда.

– Динамический комплимент?

– Что? Нет! Правда. Я хотела бы, чтобы у нас получилось. Потому что ты лучший из всех… но… я не могу, просто не могу.

– От меня-то что надо? Уйти?

– Давай останемся друзьями…

Не глядя на нее он встал и вышел.

В спальне скрипнула дверца шкафа, что-то звякнуло, грохнулось на пол, посыпалось. Алиса сидела на стуле, подогнув под себя колени. Ноги затекли. По икрам ползали колючие льдистые муравьи. Нижняя часть тела все больше немела. Лицо горело. В грудной клетке крутилось что-то похожее на смерч, который всасывает в свое бессмысленное коловращение всякую раздражавшую когда-то Алису чепуху: разбросанные комиксы, немытые ботинки, испорченную красной футболкой дорогую блузу, засохшие чайные пакетики и лицо отца, молодящееся, с ровно подстриженной бородкой. «Стоп! – сказала себе Алиса. – Давай подумаем. Допустим, у меня действительно есть травма. Допустим, я злюсь, что отец бросил маму, что ушел и перестал со мной общаться. Допустим, я помню, как мечтала, что вырасту и его убью. Но как это понимание мне поможет? Ведь мой отец – не Паша. Паша – это не мой отец. Подсознание, ты слышишь? Не надо перекладывать травму с одного на другого».

Алиса прислушалась к себе. Смерч, кажется, затихал, когда она за ним наблюдала. Наконец все успокоилось, замерло и медленно стало раскручиваться в другую сторону.

В комнате снова что-то упало. Алиса встала, сделала шаг, но пол вдруг выскользнул из-под ног и приблизился к лицу. Она еле успела выставить перед собой руки и, больно задев плечом табурет, грохнулась под холодильник.

– Что случилось? Что с тобой? – Паша прибежал испуганный, начал ее поднимать.

– Ноги, – хохотала Алиса. – Ноги затекли, не ходят.

– Ты ударилась? – Он усадил ее на стул и ощупывал плечи, руки, спину. – Все цело? Ничего не болит?

– Нет. Только плечо немного…

– Так не больно?

– Нет. Нет. – Она хохотала.

– Перелома нет?

– Да нет же, нет. Отстань!

– Ладно! – Он будто вспомнил о чем-то, затвердел лицом.

– Что ты там делаешь? – примирительно спросила Алиса.

– Собираю вещи.

– А-а-а. Понятно. Ну ок.

Он встал и ушел. Алиса мысленно пошла за ним. Неужели он сейчас соберет свои дурацкие футболки, разношенные водолазки, старые джинсы и уйдет? «А компьютер? – подумала вдруг она. – На чем же я буду смотреть кино?»

Эта мысль неожиданно ее огорчила. Алиса аккуратно поднялась на ноги и сначала проверила, может ли идти. Шаг, другой, третий. Она медленно, осторожно переставляя ноги, пришла в комнату. Села на кровать и смотрела, как он застегивает сумку, из которой торчит гриф укулеле. У Алисы жалобно щелкнуло что-то в груди, а глаза заволокло слезами.

– Паш?

– Что?

– Мы же друзья?

– Не знаю.

– Я хотела бы с тобой общаться по-дружески. У нас так много общего. И я обожаю твои шутки.

– Угу… – Паша отодвинул стол, чтобы вытащить из системника провода. – Что мне сделать? Пошутить?

– Куда ты сейчас поедешь?

– Тебе-то что?

– Поздно уже. Давай завтра? А сейчас, может, посмотрим серию «Друзей»? Когда Моника надела на голову индейку.

– Да пошла ты, – с плохо скрываемой нежностью сказал он.

– Хорошо. Я пошла… А ты глуп. И вот мы встретились, два таких идиота.

– Че это я глуп?

– Потому что веришь глупым псевдопсихологическим книжкам.

– А ты веришь психологам, которые тебе не помогают.

– Да вроде немного помогло.

– Не заметно.

– Включишь сериал?

– Кстати, индейку на голову сперва надел Джо. – Паша вставил обратно штекер в монитор, который тут же приветливо вспыхнул. Открыв браузер, Паша выбрал из списка избранного сайт friends-online.

– Про индейку это какой сезон?

– Пятый. Кажется, седьмая серия. Или восьмая.

– Восьмая.

Они сидят на разных концах кровати и смотрят.

«Какой же день благодарения без нытья Чендлера?»

«Еще индейки, мистер Чендлер?»

«В этой жизни! Фиби!»

Алиса начинает похохатывать, незаметно подползая к сидящему на краю Паше.

«Это тот раз, когда у Джо голова в идейке застряла?»

«Что?»

Алиса кладет руку Паше на поясницу и незаметно нюхает его плечо. Пахнет топленым молоком и каким-то цветочным, почти женским парфюмом.

«Все, знаю! Фиби, ты тяни. А я как можно шире раздвину ноги».

Паша хохочет, откидываясь назад. Алиса подтягивает под них подушку.

«Да, да, ты собиралась отдать ему свой цветок».

«Моника, выучи уже слово “секс”. И пока я не забыла, эту штуку у парней не стоит называть малышом».

– А если бы я назвала малышом, как бы ты отнесся? – спрашивает Алиса у Паши.

– Попробуй.

– Как там твой малыш? – Алиса опускает вниз руку.

– Ммм.

– Ого! Такой большой!

«Хватит уже про дни благодарения, давайте лучше про рождество».

– Слушай, разве друзья так делают? – шепотом спрашивает Паша.

– Только очень хорошие друзья. Можно я поцелую его?

– Ну не знаю… Если только по-дружески.

Они пропустили финал серии и даже эпизод, где Чендлер впервые признался Монике в любви, когда у нее на голове была индейка, хотя это была любимая сцена Алисы. По экрану ползли титры… Началась другая серия. Алиса лежала на Пашином плече и накручивала на палец волосы на его груди.

– Кажется, меня отпустило, – сказала она.

– Знаешь, а мне нравится, что мы теперь друзья.

– Почему?

– Если у меня появится девушка, ты же, как друг, порадуешься за меня?

– Ты серьезно?

– Вполне.

– Да пошел ты.

– Сегодня я уже никуда не пойду. Давай еще серию – и спать.

26.12.2023

Бахытжан Канапьянов

Поэт, прозаик. Живет в Алма-Ате.

Автор книг поэзии и прозы, вышедших в разных странах.

Лауреат Государственной премии Казахстана, международных премий Антона Дельвига и Фазиля Искандера.

Амга Иссык-Куля

С разрешения Бахытжана Канапьянова «Юность» публикует фрагмент его исторической повести «Тамга Иссык-Куля», посвященной судьбе японского военнопленного Второй мировой войны Мияно Ясуши.

В годы Первой мировой войны, когда многих жигитов из горных аилов по указу царя забрали на тыловые работы, в этих местах был страшный голод. Многие снялись с мест и отправились в поисках лучшей доли по ту сторону Небесных гор, в Синьцзян, где в районах Кашгара, Карачи, Акчи и Арала по берегам Кокшаала жили их соплеменники. Они вместе с китайцами, тибетцами, казахами, дунганами и уйгурами в прошлые годы приходили с караванами, чтобы навестить своих дальних родственников, живших на берегу Иссык-Куля. Так вблизи Пржевальска образовались поселения Китай, Ирдык и Челпек, где с прошлых веков обосновались кыргызы, родом с той стороны Небесных гор, а также дунгане и калмыки, принявшие ислам.

И всех их потряс голодомор, люди умирали тысячами, оставляя голодных своих многочисленных детей плачущими, с безумными глазами слоняющимися по пустым, безлюдным базарам Каракола – Пржевальска, Жеты-Огуза и Тамги. А если дети умирали на руках у обессиленных родичей, то матери с воем рвали на себе волосы и исходили безудержным плачем. И с этим воем и плачем по ночам перекликался заунывный, леденящий душу и сердце, вой одичалых собак и волков. Они бились между собой, выхватывая из лап друг друга трупы умерших от голода аильчан, которых люди даже не могли предать земле. Это было великое бедствие 1915–1916 годов.

Большинство приозерного люда, снявшись со своих мест и не совершив последнего поминального аса по усопшим, отправились по ту сторону Небесных гор. Среди уходящих в основном были старики, женщины и дети, ибо почти все молодые жигиты находились где-то далеко, в Западной России, на тыловых работах вблизи фронта.

Редкая живность, включая лошадей, была съедена уже после перевала Сары-Муйнак, а им надо было пройти и реку Арабель-Суу, и еще не один перевал, чтобы где-то уже за перевалом Бедель выйти наконец к дальним родичам, жившим в Акчи и Карачи, что расположены в Синьцзяне.

Среди уходящего рода-племени был старый охотник, родом из этих мест, и имя его было Бедель, в честь последнего перевала этого невыносимого пути-странствия.

Он решил проводить своих соплеменников до границы с Китаем, так как только он знал эти тропы и эти труднопроходимые места. Он запрещал одичалым странникам жечь зазря самодельные факелы, потому что на высоте свыше трех тысяч и более метров не было ни деревьев, ни прочей растительности, а эти факелы нужны были людям, чтобы отгонять ночных хищников – волков. Свой последний патрон охотник Бедель истратил еще на подходе к Сары-Муйнаку, пристрелив заблудившегося козленка-теке. Затем ставил у с урочьих нор петли, и, поймав двух сурков, заставил людей обмазывать лица сурочьим жиром, чтобы они смогли спастись от студеного, ледяного ветра. Но и мяса сурков, которое люди ели почти сырым, не хватало, чтобы набраться сил двигаться дальше.

И среди них были маленькие брат с сестрой, Меиркул и Айгуль, родители которых умерли от голода еще там, в долине Иссык-Куля. И с ними была только старая бабушка, которая, накрыв их своим чапаном, медленно двигалась вслед за остальными аильчанами.

На безымянном перевале люди выдохлись, теряя свои последние силы. Они уже были на грани людоедства, с безумным взором уже поглядывая на мальчика Меиркула, считая, что девочка, если выживет, может со временем выйти замуж и принести потомство, а значит, их семейный очаг не погаснет в новой, неведомой жизни, во имя которой и бредут они все туда, за небесные горы.

Старуха чувствовала что-то неладное и все крепче прижимала к себе внучонка. Но и она свалилась с ног и легла неподвижно среди снегов и черного камня. Маленькие Меиркул и Айгуль плакали над своей покойной бабушкой. А одичалым людям было не до этого. Они уже решились на этот безумный шаг. И тут Меиркул поднял голову и вскрикнул: – Бедель-ата, вон там, видите?!

На выступе невысокого предгорья, вцепившись намертво своими кручеными рогами, наклонив головы и качая ими из стороны в сторону, на фоне ясного холодного неба стояли два архара. Это был некий знак небес – во имя спасения мальчика Меиркула!

Старый охотник Бедель, взяв веревку, не спеша, крадучись, пополз против горного ветра, чтобы архары не учуяли его запаха, и в одно мгновение связал ноги каждого из них.

После долгого привала, когда люди пришли в себя, прогревшись на своем последнем костре и подкрепившись бульоном и мясом архара, которое дало им силы на последний переход, старый охотник Бедель попрощался с ними и забрал с собой мальчика Меиркула, окутав его старым чапаном бабушки. Долго стояли Айгуль и Меиркул, обнявшись, на краю пропасти. Стояли молча, без слез, и каждый своей уже недетской душой понимал, что расстаются навсегда, потеряв свою старую и добрую бабушку, которая все-таки довела их до спасительного перевала.

А старый охотник Бедель, который жил отшельником в ущелье, чуть выше моренных озер, строго-настрого наказал, чтобы приютили Айгуль среди дальних родичей ее рода-племени, живущих в Акчи, доставили младшую сестренку Меиркула целой и невредимой. Затем, взяв заднюю часть архара, он повел мальчика в сторону своей сторожки.

Так мальчик Меиркул стал жить в теплой сторожке Беделя, питаясь тем, что мог принести с охоты этот старый охотник, известный на всю горную округу своей меткостью и ловкостью. Этим охотничьим навыкам он стал учить и маленького Меиркула. А потом по всем горам и степям Кыргызстана была установлена советская власть, и маленький Меиркул с осени до весны учился в детдоме-интернате, приезжал на каникулы к старому охотнику Беделю, а летом целыми месяцами пропадал в ущельях, помогая Беделю и учась у него тому, что познал за свою долгую жизнь старый охотник. И когда старый охотник Бедель умер у себя в сторожке, Меиркул, уже молодой человек, в канун своего призыва в армию похоронил Беделя на высокой горе вблизи Кара-Сая и провел, как положено, ас среди горных жителей этого края.

* * *

На время войны Меиркула оставили в пограничных войсках, учитывая его навыки охотника и доскональное знание этих труднопроходимых мест. А после войны он, демобилизовавшись, продолжил свое охотничье ремесло, иногда спускаясь в долину для сдачи шкур подстреленного зверья – волков, архаров, лисиц, зайцев и сурков.

Меиркул, как бывший пограничник, продолжал дружить с погранотрядами, да и сами пограничники доверяли ему; границы тогда, в предвоенные и послевоенные годы, были еще пока условными, особенно высоко в горах, где Меиркул, благодаря старому охотнику Беделю, знал каждую тропку, можно сказать, каждый камень на своем пути. Но были у него и свои секреты – и от пограничников, и от горных и приозерных жителей. И про эти тайны и секреты он никому не расскажет, разве что покойному охотнику Беделю в случайном сне или когда позовет его в свою небесную жизнь. Но это будет не скоро, думал охотник Меиркул, сидя у костра вблизи своей сторожки. Его охотничий пес Акдаул, виляя хвостом, стоял рядом, чутко прислушиваясь к взмаху крыла далекого грифа или шороху горного щебня на звериной тропе.

Меиркул часто спрашивал старого Беделя о своей сестренке Айгуль. Ему никогда не забыть, как прощались они после того, как их бабушка умерла на этой самой горной тропе.

Старый охотник Бедель отмалчивался, нехотя говорил, что жива его Айгуль и скоро Меиркул узнает, в каком из аилов по ту сторону Небесных гор она сейчас обитает.

И незадолго до своей кончины старый охотник поведал Меиркулу, что жива его сестренка, недавно вышла замуж за одного местного кыргыза. Она ткет текеметы и ковры из шерсти горных овец и коз, а также вместе с другими женщинами аила валяет белоснежные кошмы с орнаментом.

Меиркул, уже после смерти Беделя, наконец-то встретился с сестренкой Айгуль. Это была незабываемая встреча! Он через свои, только ему известные охотничьи тропы добрался до Акчи и нашел юрту Айгуль, у которой уже было четверо детей, и она вся сияла от счастья, когда ее муж чабан Оморкул зарезал барашка в честь прихода Меиркула.

До ранних сумерек проговорили в ту ночь Айгуль и Меиркул. Вспоминали свою старую бабушку и все, что было связано с их далеким детством. На прощание Айгуль подарила Меиркулу небольшой молитвенный коврик, сотканный ею самой, и спросила, верит ли Меиркул во Всевышнего.

Меиркул улыбнулся и покачал головой…

* * *

Акдаул навострил уши. Послышалось далекое конское ржание и цокот копыт. Через некоторое время три всадника подъехали к сторожке Меиркула и спешились.

Меиркул встал и степенно, по-восточному поздоровался с каждым. Два военных всадника ему были незнакомы, а знатного табунщика Усена он узнал сразу.

Меиркул, отогнав лающего Акдаула, пригласил приезжих в сторожку, где уже закипала шорпо, бульон из мяса горного козла вместе с вареной картошкой. Для таких приезжих гостей у Меиркула всегда была поллитровка «Главспирттреста», да и сами гости, зная обычай гор и степей, никогда не приезжали с пустыми руками, особенно когда посещали одинокую мазанку-сторожку охотника Меиркула. Спички, соль, пачка ароматного чая, мешочек муки или проса, кусок конской колбасы-шужук, патроны, даже связка хвороста или дров – все годилось в хозяйстве одинокого охотника Меиркула, ибо знали люди, что все эти нехитрые припасы пригодятся не им, так другим случайным посетителям этой сторожки. И чего-чего, а кружку горячего чая, стопку водки и пиалу мясного бульона они всегда получат из рук охотника Меиркула.

Но эти всадники были угрюмы и неразговорчивы. Был угрюм и знатный табунщик Усен, который с насупленным видом выставил на маленький круглый столик бутылку белоголовой.

Все молча стали вечерять. Меиркул разлил горячий бульон-шорпо по пиалам и подал гостям, а Усен ударом о донышко бутылки выбил пробку и налил каждому по чарке, не забыв себя. В печи тепло и уютно потрескивали хворост и дровишки, которые опытный Меиркул заблаговременно завозил с нижних предгорий.

– Все так же живешь – один-одинешенек? – нарушил молчание Усен.

– Почему один? С Акдаулом, – ответил Меиркул, улыбаясь в усы, и кинул преданной собаке кость. Она схватила ее на лету и, довольная, улеглась в своем углу, вылизывая и обгладывая кость горного козла.

– Слушай, Меиркул, дело такое. Исчезла моя дочь Чолпон, и вместе с ней исчез один военнопленный японец. Уже почти месяц ищем. Ты, случаем, никого здесь, среди своих гор, не видел?

– Вроде бы никого, – помолчав, ответил Меиркул. – Чабаны приходили на дальние сырты, скотоводы уводили высоко в горы яков, жигиты охотились в дни Первомая на лисиц и сурков. Да я и сам охотился в районе Беделя. Вот и все. Нет, Усен, не видел я никого.

– Мы завтра с утра пораньше обойдем эти твои перевалы. Поможешь нам, Меиркул?

– Какой разговор. Конечно, помогу.

– А сегодня, если не возражаешь, заночуем у тебя. Устали с дороги, с самого раннего утра верхом на конях.

– Буду только рад. Каждый, где сидите, там и ложитесь. На всякий случай дам вам два тулупа, чтобы ногам было тепло, а то к утру майский холод дает о себе знать.

Военные стрелки, выпив по пиале крепкого чая, стали укладываться, проверив своих коней и предусмотрительно уложив свои короткие винтовки-карабины слева от себя. Меиркул и Усен вышли из сторожки на ночной хрустальный воздух.

– Ты все сказал, Меиркул? – спросил вполголоса Усен, чувствуя, что охотник что-то утаивает от него или не хочет говорить при военных, которые, разморенные долгим конным переходом и выпитым спиртным, погрузились в глубокий, но чуткий сон.

– Почти все, Усен…

– И что же ты скрываешь? Говори, Меиркул.

– Завтра покажу, а лучше, чтобы ты и твои стрелки сами увидели, а я только проведу вас туда.

– Они живы, Меиркул?

– Не знаю, Усен, не знаю. Знаю, что их костей там нет.

– Где это там, Меиркул? – холодея сердцем, спросил Усен.

– Внизу, в пропасти, где разбилась их лошадь.

– Ты поведешь нас туда, Меиркул?

– Да, Усен, только я это сделаю случайно, невзначай, чтобы не подумали органы, что я знал об этом и не сообщил куда следует.

– И больше тебе нечего сказать, Меиркул?

– Нечего, Усен, нечего. Ложись спать. Завтра, еще до солнца, я разбужу вас, чтобы повести туда.

Усен долго не мог заснуть. Он понимал, что из-за исчезновения дочери будут неприятности и у него, и у его сына в будущем. Чолпон уже заочно исключили из комсомола, и военная прокуратура в связи с исчезновением военнопленного японца возбудила уголовное дело. Усену, конечно, плевать на будущие награды, которые ему никогда уже не получить. Лишь бы дали и дальше пасти табун, да чтобы никаких пятен не легло на его семью. С другой стороны, он переживал за свою дочь – где она, жива ли она и что ей надо от этого японца? Неужели не хватает в Тамге своих жигитов и парней?! Нет, что-то недоговаривает этот Меиркул, что-то скрывает. И, тяжело вздохнув, он наконец лег спать под мерный храп своих путников.

А охотник Меиркул действительно скрывал от всех и в первую очередь от Усена все то, что произошло в тот памятный день, когда он на дальнем перевале увидел замерзших и продрогших Чолпон и пленного японца Тосиро. Он усадил их на своего коня и повез к своей сторожке, а Акдаул все лаял и лаял, стоя над пропастью. Опытному охотнику Меиркулу все и так было понятно: лошадь провалилась в ущелье и разбилась о прибрежные камни бурной горной речки.

Меиркул два дня отпаивал их целебными травами, горячим бульоном, скрывая от чужого взгляда их местонахождение. И молодость взяла свое. На третий день Чолпон готова была идти дальше от родимых мест, где ей не разрешают соединиться с ее возлюбленным, милым ее сердцу Тосиро. А он продолжал бредить, но медленно все же стал выходить из плена горной простуды.

В день их ухода из сторожки Меиркул повелел снять верхнюю одежду, включая японский френч Тосиро и его кепи-картуз, а также камзол Чолпон, ее сапожки, ботинки Тосиро и ткань с цветами вишни, бывшее кимоно. Из рассказа Чолпон он уже знал обо всем, что с ними произошло, и понял, что назад дороги нет. Сказал только: «Ждите меня и никому не открывайте дверь» – и ускакал на своем коне, прихватив с собой мешок с одеждой беглецов.

Спустившись по ущелью, где были останки коня, которого уже наполовину обглодали голодные за зиму волки, Меиркул разбросал одежду, да так, чтобы ее не унесла бурная вода горной речки. Где в запруде, где придавленная речным камнем, эта одежда вместе с останками коня должна была свидетельствовать о гибели беглецов. Меиркул понимал, что не сегодня, так завтра приедут к нему особисты и будут выпытывать, что и как. Поэтому он, опытный и хитрый охотник, решил пойти на этот шаг. И еще решил, что поможет беглецам перейти границу по тому самому пути, которым сам не раз ходил по ту сторону Небесных гор.

На обратном пути он подстрелил двух сурков и в сторожке, разделав их, приготовил мясные запасы на долгий путь. Затем снарядил беглецов по-походному, дав лисьи малахаи, телогрейки, широкие ватные штаны и на ноги небольшие валенки с двойной войлочной подошвой, в них неслышен шаг и они незаменимы для любого охотника.

– И кого вы там найдете? – глядя на веселую от счастья Чолпон, спросил Меиркул.

– Не знаю, дядя Меиркул, но мне с Тосиро совсем не страшно.

Весельчак Тосиро после горячего бульона согласно кивал головой, также надев малахай и ватные стеганые штаны.

– Вот адрес моей сестренки Айгуль, она живет в Акчи. Она и приютит вас, и найдет для вас работу.

– Ой, спасибо, дядя Меиркул.

– Возьмите с собой два каравая хлеб-бочу[6], он долго не портится, несколько кусков мяса сурка, курт, а снега на том последнем перевале еще хватает. Так что в этом небольшом котелке будете варить мясо, дров там, конечно, нет. Вот вам таблетки сухого спирта. – Меиркул высыпал в ладонь Чолпон горсть больших белых таблеток, каждая величиной с пятак. – Положите две-три таблетки на сухой камень, и из камней сделаете подставку для котелка. Поняла?

– Поняла, дядя Меиркул.

– Да, не забывайте мазать лица и руки сурочьим жиром, чтобы не обморозить на лютом горном ветру. Ну, это я все покажу в дороге. Сама объяснишь своему японцу все, что я тебе сказал. Чолпон повернулась к Тосиро и, помогая мимикой и пальцами, произнесла несколько японских слов.

Тосиро радостно засмеялся и, наклонившись, стал двумя руками трясти руку Меиркулу.

– И последнее, – помолчав, добавил Меиркул, вынимая из сундучка спичечный коробок и две-три папиросы. – Спрячьте подальше и храните в сухом месте. Это анаша. Это на самый безысходный и крайний случай. Если волки, бандиты или китайские солдаты с той стороны… Одним словом, выкурите по одной папиросе, все же легче будет… И Меиркул забил папиросы наркотическим зельем.

– Не надо, дядя Меиркул, – испугалась Чолпон.

– Бери, бери. В крайнем случае продадите в Акчи на базаре. А теперь пора в путь.

И Меиркул, усадив Чолпон на своего коня, пошел рядом с Тосиро, который в лисьем малахае, в телогрейке и ватных штанах мало чем отличался от горных кыргызов…

После перевала Бедель Чолпон спешилась и крепко-накрепко обняла Меиркула.

– Спасибо, дядя Меиркул. Я вас никогда не забуду.

Тосиро тоже обнял охотника Меиркула, а затем сложил ладони в почтительном поклоне.

– Береги ее, слышишь меня, японец, – улыбаясь в усы, воскликнул Меиркул и стал наблюдать, как беглецы уходят по горной тропе на ту сторону Небесных гор.

На обратном пути Меиркул спустился в ущелье, где разбилась лошадь Чолпон, и убедился, что все лежит так, как задумал он. Только цветы на ткани кимоно были еле видны, смытые бурной водой горной речки.

А через десять дней ему привез весточку от Айгуль один чабан, живший в Кара-Сае, сказав при этом, что с той стороны приходил к ним в Кара-Сай один жигит на похороны своего единственного родича, слепого старца Акмата, он и передал это письмо, которое предназначалось лично для охотника Меиркула. Меиркул щедро угостил чабана мясом и распил с ним бутылочку водки. А когда чабан уехал, он раскрыл письмо и ничего не понял, так как оно было написано рукой Айгуль по-кыргызски, но арабским шрифтом. И только сбоку письма также по-кыргызски, но только русскими буквами было написано рукой Чолпон: «Дядя Меиркул, спасибо, все в порядке».

«Молодец, что не подписала своим именем», – подумал предусмотрительный Меиркул о Чолпон и спрятал в потайное место это письмо от Айгуль.

* * *

Рано утром Меиркул разбудил Усена и сопровождавших его всадников. И после спешного чая они отправились в сторону перевала Бедель. Подъезжая к тому самому ущелью, Меиркул глазами показал Усену, чтобы он повел стрелков туда, а сам чуть отстал от них.

И когда подъехал туда, где уже спешились Усен и военные, то сделал удивленные глаза и зацокал языком:

– Да, от коня почти ничего не осталось.

– А вот и одежда японца, – воскликнул один из стрелков.

– А вот женский камзол, – добавил другой.

На глазах Усена выступили скупые мужские слезы.

– Скорей всего, они оба разбились, сидя на лошади, и их тела отнесло течением.

– А может, волки загрызли, – не стесняясь присутствия Усена, рассуждали стрелки.

– Все может быть.

Усен наконец пришел в себя и хрипло сказал Меиркулу:

– Я с одним стрелком поеду в Тамгу. И завтра привезу следователя. А вы будьте здесь на охране и обойдите ближайшие места. Может, что-то и найдете…

Когда они уехали, Меиркул отправил стрелка спать в сторожку, а сам, взяв с собой Акдаула, остался на ночь в горах, держа ружье поперек седла и вглядываясь в темные выступы гор на фоне ясного лунного неба.

На следующий день ближе к обеду приехали верхом на конях два особиста и вместе с ними Усен. Они, тщательно осмотрев и сфотографировав останки лошади и найденные вещи беглецов, занесли все это в протокол.

Спустя два дня по Тамге пролетела весть, что Чолпон и военнопленный японец Тосиро разбились, упав вместе с лошадью в пропасть, там, высоко в горах, где сырты и моренные озера.

Таким был официальный вердикт расследования этого дела. Старший особист, не забыв запросить личное дело охотника Меиркула, убедился, что биография бывшего пограничника безупречна и чиста. Имеет две медали и продолжает дружить с пограничниками. И начальник погранотряда подтвердил, что Меиркул часто им помогает при переходе труднопроходимых горных мест.

Бабушка, узнав о гибели своей любимой внучки, лишилась рассудка. И ее в то лето часто видели на берегу Иссык-Куля. Она брела вдоль берега с безумным взглядом своих выцветших глаз, с растрепанными волосами и шептала сама себе:

– Чолпон-жан, зачем ты надела на себя мой погребальный саван. В чем я теперь отправлюсь на тот свет?

Усен не выдержал и однажды, поймав свою безумную мать, связал ее и увез на грузовой машине во Фрунзе, в психиатрическую больницу, где она завершила свой земной путь.

Бигельды Габдуллин

Родился в 1955 году в Казахской ССР, окончил Литературный институт имени A. M. Горького. Писатель, литературный критик, журналист. Президент казахского ПЕН-клуба.

Мараль

С разрешения Бигельды Габдуллина публикуем фрагмент его романа «Мараль» о казахстанском журналисте, оказавшемся в заключении. Вот что говорит о нем сам автор: «О несправедливостях в судебной системе, об ужасах тюремных застенков написано немало книг, но я хочу рассказать не столько об этом, сколько об абсурдных тяжбах, о СИЗО как о порождении бесчеловечной беззаконности и системы подавления людей».

Неожиданный звонок

Прибыв в фитнес-зал, Хан получил ключи от шкафа и с предвкушением не торопясь раздевался. В последние годы он особенно полюбил занятия спортом, плаванием, с годами тело требовало все больше внимания, и Хан, твердо вознамерившийся жить очень-очень долго, бережно к нему прислушивался.

Он уже собрался в зал, когда зазвонил мобильник.

– Это Жумабаев Хангельды Жумабаевич? – зазвучал в трубке уверенный голос молодого человека. – Вас беспокоят из департамента Национального бюро по противодействию коррупции по Алматы из Антикоррупционной службы. Вам надо сегодня к трем часам прибыть к нам. Пропуск заказан.

Нацбюро? Хан, растерявшись, опустил на лавку полотенце, которое уже залихватски закинул на плечо. Что от него могло понадобиться Антикоррупционной службе? Он даже не госчиновник.

– Нет, я не могу сегодня. Давайте завтра в три, – ответил он на неожиданное предложение абонента.

Еще сам этого не осознавая, он пытался оттянуть время. Только не сегодня, пусть завтра – пусть будет хоть немного времени собраться с мыслями, может, кому-то позвонить, посоветоваться.

– Нет, – мягким, но не терпящим возражений, а оттого еще более страшным тоном ответил неизвестный молодой человек. – Это безотлагательно, так что ждем в три. – И сказал он все так, будто точно знал, что имеет на это право. Он давал указания и понимал: его послушаются. «Ну, началось!» – сказал себе Хан, садясь в машину. Как бы все внутри этому ни противилось, пришлось ехать к зданию Нацбюро, которое находилось по улице Жибек жолы.

Теперь Хан сознавал, зачем за ним следили и фотографировали: удостоверились, что он находится в городе, и тогда позвонили.

Пока ехал в Нацбюро, начал набирать номера больших чиновников, с которыми недавно встречался в Астане.

Увы, ни один из них не отвечал. Мало того, не брали трубки и их помощники, советники и другие подчиненные. Будто разом весь город вымер.

И тогда он вспомнил слова бизнесмена о том, что Алдамжаров задерживает известных людей лишь с позволения президента.

Генпрокурору, спикеру Мажилиса, помощнику президента, понятное дело, не хочется лезть на рожон, защищая его, раз все согласовано с главой государства.

Хан понимал причину их молчания, реально представил себя на их месте и пришел к выводу: в этой ситуации они бессильны, от них теперь не стоит ждать никакой поддержки. Набрав воды в рот, они будут ждать: куда повернет колесо фортуны – туда вильнут и они.

В здании городского Нацбюро Хан бывал раньше, даже многажды. Последние два раза приезжал этим летом по делу Айтказы Сатаева, председателя Союза журналистов, который был обвинен в мошенничестве и уклонении от уплаты налогов. Дело было явно сфабрикованным, выглядело как политический заказ, и Хангельды искренне хотел помочь другу, которого знал с юности. Они учились на одном факультете, жили в общежитии КазГУ, вместе работали в студенческом строительном отряде, да и потом трудились бок о бок в журналистике.

Хангельды, когда все это началось, специально летал в Астану, встречался с тогдашним руководителем Аппарата президента РК Арланом Сейфуллиным. Тот звонил Алдамжарову, чтобы Хану предоставили возможность встретиться с Сатаевым, уже находившимся под домашним арестом в Алматы. К сожалению, Сатаев не воспринял его советы, точнее, не осознал того, что его ждет в будущем. Хуже того, когда Хан с известным юристом Амиром Бисенбаевым прибыл к нему домой для беседы, желая помочь, Сатаев даже не удосужился выйти на балкон. И все равно за день до своего ареста Хангельды выступил в его защиту.

Информационное агентство в тот день опубликовало короткий материал, предполагающий, что причиной ареста и Сатаева, и Жумабаева стали «властные разборки», а учитывая близость второго к власти, команда начать дело против него поступила с самого верха – якобы потому, что Жумабаев переступил кому-то дорогу.

Однако сам Хан ничего этого не знал, потому что, приехав к зданию Нацбюро, телефоны и портфель оставил в машине, после чего налегке зашагал к зданию «ненавистного ведомства».

Сдав удостоверение личности, он вместе с сопровождающим поднялся на верхние этажи, где располагался кабинет начальника.

– Посидите здесь! – строго указали ему на диван в приемной.

Внешне Хан выглядел спокойным, но в его душе закрутился целый ураган переживаний: зачем вызвали, в чем будут обвинять, что его ждет?

«Спокойно, спокойно! За мной нет никаких финансовых нарушений, я им не нужен, дело в чем-то другом», – попытался он утешить себя и как бы между прочим огляделся по сторонам, чтобы удостовериться в наличии камер. И не ошибся, камера из-под потолка внимательно разглядывала его немигающим глазом.

«Ну, тем более, выше голову, раз такое кино снимается», – сказал он себе, приняв достойную позу на диване.

Между тем время шло. Десять минут, пятнадцать. Тишина. И это была такая тишина, в которой можно услышать даже биение сердца. В коридорах никого. При этом дверь приемной прикрыта. Конечно же, начальник играл на нервах Хана, наблюдая, как тот ведет себя на «сковородке».

Когда наконец дверь приемной открылась, секретарша молча указала на кабинет начальника. Хан внутренне подобрался и вошел, готовясь увидеть знакомого чиновника, с которым неоднократно встречался по делу Сатаева.

Но за столом восседал опереточной важности незнакомый ему человек невысокого роста. Чиновник имел потное землисто-серое лицо – его нетрудно было бы изобразить, если бы Хану дали бумагу и карандаш. Выражение его, как молния, все выжгло в душе – столько ненависти и в то же время холодного безразличия Хан редко ощущал в жизни по отношению к себе.

Хан поздоровался. Чиновник не только не подал ему руки, но даже не ответил на приветствие. Он был здесь хозяин, царь и бог. И мог делать все. Те мелкие, ничтожные людишки, которые входили в этот кабинет, попадали в его руки, кем они были в прошлой, задверной жизни, уже ничего не значило. Тут власть принадлежала ему.

Помолчав, хозяин кабинета сухо произнес:

– На вас заведено уголовное дело. Вам надо срочно лететь в Астану. Вот авиабилеты. Вылет в 17:40. Обратный билет – с открытой датой. Скорее всего, последним рейсом вернетесь обратно.

Внутренности ухнули вниз, в спине похолодело, Хан разом почувствовал и жар в голове, и ледяной пот на руках. Как? За что?

– Постойте! Объясните толком, о каком уголовном деле вы говорите?

– Летите. Там все и объяснят, – отрезал чиновник. И даже не поднял головы.

И вот этот отсутствующий жест напугал Хана больше всего, именно от этого спокойного, канцелярского безразличия холодный ужас сковал параличом. Будто поделать уже ничего нельзя и судьба его решена.

Хан в этот миг стал словно бы ниже ростом и даже как будто легковесней и старше своих лет.

В те дни в Алматы стояла благоприятная, теплая погода. Термометр показывал около четырнадцати градусов, а ему было холодно.

Подъезжая к зданию Нацбюро, Хан на всякий случай глянул на телефон и поинтересовался погодой в Астане. Там стоял жуткий холод – двадцать семь градусов мороза.

– Раз надо так срочно лететь в Астану, давайте я заеду домой, переоденусь, – внезапно осипшим голосом с трудом выдавил он из себя. – Я одет почти по-летнему. Вы же видите, плащ тонкий, летние туфли… – проблеял он и со стыдом поймал себя на почти заискивающем тоне, каким обычно просители говорят с важным, сановным человеком.

– Зачем? – отмахнулся начальник – теперь уже в полной мере начальник, от этого маленького человечка зависело все: жизнь, судьба Хана. Молодая жена, дети. – Вас до аэропорта отвезут на машине, в Астане встретят. Поздно вечером вернетесь домой, – как бы обнадеживая, все тем же равнодушным голосом, в который физически не сумел добавить теплоты, проговорил чиновник.

Тут же набрал чей-то номер и приказал:

– Занесите его телефоны и портфель!

«Да, дело принимает крутой оборот, – подумал Хан. – Он знает даже о том, что мои телефоны и портфель оставлены в машине».

Скоро сотрудник занес его вещи. Начальник строго посмотрел на своего подчиненного и в приказном тоне бросил:

– Все! Уводите! Его срочно ждут в Астане! Действуйте строго по инструкции!

О, как при этом лоснилась и сияла его морда, Хану даже показалось, будто с надменного лица каплями сочится желчь, как жир из баранины. Он сделал свое дело – и лучился покоем и довольством.

Чиновник торжествовал, ликовал, ведь он задержал «крупного государственного преступника». Дальше он Хана уже не видел, тот перестал для него существовать.

В те минуты Хана так и подмывало назвать секретаршу крысой, а к случайному начальнику пришить эпитет «мерзкий», и он с трудом себя удерживал от этого искушения. Как писал великий Данте, «они не стоят слов, взглянул – и мимо».

Срочный вылет в Астану

Вскоре в сопровождении трех бравых офицеров Нацбюро Хана вывели на улицу. Уже с их позволения он подошел к своей машине и с телефона водителя Саттара сообщил жене: «Ажекеня, я срочно вылетаю в Астану, вернусь сегодня! Целую! Оставил Саттару свое обручальное кольцо. На всякий случай!»

В легковушке Хана устроили на заднем сиденье. Справа и слева расположились сопровождающие, и они двинулись в аэропорт. «Телефоны можете отключить!» – мягко, но в приказном тоне произнес один из них.

В VIP-зале ожидания ему предложили чай. Но Хану уже было не до чая, он, не в силах остановить себя, то и дело принимался топтаться на месте, сжимать и разжимать руки, нервически притоптывать ногой – в общем, делать все те конвульсивные повторяющиеся движения, которые выдают человека, пребывающего в крайней степени возбуждения.

Наконец, сели в самолет. На борту, как всегда, оказалось немало знакомых, в том числе его друг Амир Бисенбаев, известный в стране юрист, адвокат, который сидел прямо впереди. Хан кивком, улыбаясь, здоровался, стараясь не подавать вида, что летит в качестве подневольного, а с обеих сторон у него сопровождающие: ни сделать лишнего движения, ни поговорить!

Когда подлетали к Астане, к нему обратился Амир Бисенбаев:

– Ханеке, у тебя есть транспорт?

Хан промолчал, не зная, что ответить. А Амир смотрел на него недоуменно и не мог понять, в чем дело.

Тогда за Хана ответили его «друзья»:

– Дорогой, нам дальше ехать – в Караганду!

Трудно сказать, догадался ли друг о незавидном положении Хана или нет. Но подать знак не было никакой возможности.

В Астане у трапа их ожидали еще двое мужчин. Сели в «тойоту» и резво помчались в город. На улице стоял пронизывающий мороз. Только тронулись, как начались беспрестанные звонки на телефоны сопровождающих. «Едем, едем. Самолет задержался», – отвечал за всех старший.

Недавно тут выпал обильный снег с дождем, потом ударил мороз, поэтому был сильный гололед. Естественно, по пути в город образовалась пробка. А ехать им предстояло не на левый берег Ишима, который ближе к аэропорту, а на правый.

Минут через двадцать вновь раздались звонки – это коллеги из центра беспокоили сопровождающих Хана. Состоялся тот же разговор. «Да, торопятся ребята», – поморщился Хан.

Вечер был туманным и промозглым. Долго ехали по скользкой трассе, где каждый водитель сквозь пар от передних авто пытался пойти на обгон. По обе стороны правительственной трассы мелькали засыпанные снегом деревья, по встречной полосе, рискуя, пролетали опаздывающие. И их машина, затертая среди разноцветного стада автомобилей, двигалась со скоростью пешехода. Хан начинал мерзнуть, ерзал, прижатый двумя бравыми офицерами, которые время от времени переругивались со своими коллегами по поводу задержки.

У Хана в голове роились невеселые мысли о том, что он ни в чем не виноват и ему совершенно, абсолютно не в чем признаваться! Может, еще все обойдется, может, ошибка, может, он ответит на их вопросы и последним рейсом вернется домой!

Темно-синим поздним вечером город Астану продувало насквозь. Правое окно машины было приоткрыто, и Хан чувствовал дыхание природы. Ветер казался стерильным, а обледенелое дорожное покрытие отражало красные огни светофоров.

За время езды Хан сильно продрог, еще бы, в летних туфлях, в легком костюме, в плаще.

Где-то через полтора часа они наконец-то добрались до здания Национального бюро по противодействию коррупции – так официально называлось это зловещее ведомство.

Здравствуй, Нацбюро! Задержание?!

Они вошли внутрь, долго получали пропуск, и Хан всем своим нутром сразу почувствовал неладное, на него повеяло дыхание неволи. Суровые на вид автоматчики в бронежилетах буднично несли свою службу, несмотря на поздний час, в пропускном пункте толпились какие-то люди, ему было невдомек, что это чьи-то адвокаты, ждущие своих клиентов, и печальные граждане, внезапно вызванные на допрос.

Хана поразила безразличная, казенная медлительность здешних служак, с которой они оформляли ему пропуск. Вся эта процедура больно отзывалась в груди и в то же время вселяла мимолетную надежду: все это дурной сон, может, и впрямь удастся улететь сегодняшним поздним рейсом…

И вот Хан уже шел в сопровождении конвоира, который командовал, куда следовать в лабиринте многочисленных кабинетов.

Вошли в лифт. Конвоир нажал на кнопку четвертого этажа.

Несмотря на поздний час, чувствовалось, работники только сейчас вошли во вкус, по коридорам деловито сновали молодые люди. Вот какой-то паренек, где-то им виденный, рассеянно кивнув, обронил Хану: «Салем!»

– Сюда, – указал конвоир, показывая на кабинет с открытой дверью.

Вошли.

За столом сидел молодой человек лет тридцати, в очках, нескладный, долговязый, без особого блеска мысли в глазах.

Судя по нетерпеливому выражению лица, он сильно ждал этой встречи, чтобы скорее начать допрос.

– Садитесь, Хангельды Жумабаевич, – несколько волнуясь и растягивая слова, тихо произнес хозяин кабинета. Он указал на стул. – Присаживайтесь.

Хан сел, напряженно вглядываясь в лицо человека, и тот, кивнув, представился:

– Меня зовут Хасен Сабиров, я старший следователь Следственного департамента Нацбюро. – Потом он по бумажке скороговоркой произнес следующее предложение: – Вы подозреваетесь по уголовному делу досудебного расследования № 1 60000131000060 по статье 194 часть 3 пункт 2 УК РК.

– Я даже не понимаю, о чем речь! Дайте я хоть запишу… – сказал Хан.

– Не стоит, – перебил следователь, не поднимая головы. – Скоро вы эти цифры запомните на всю жизнь. Вы в своей газете публиковали негативные материалы в адрес руководителей госорганов для получения государственного заказа. Факты подтверждаются заявлением руководителя управления внутренней политики акимата Южной области Раисой Трухамбетовой и другими данными. Вы задержаны.

В его словах Хан распознал злорадство, словно вся внутренняя гниль этого довольно молодого человека сразу проступила наружу, и испытал странное чувство, щеки его запылали огнем. На миг он ощутил себя рыбой, которую, сняв с крючка, выбросили на горячий песок. Казалось, он сойдет с ума от этих абсурдных обвинений, казенной речи сопляка-следователя, выдавливающего из себя явно чужие слова.

«Может, это мне приснилось? – подумал Хан. – Мне шестьдесят один. Я известный в стране журналист, создал четыре популярных СМИ. Депутат. Состоятелен. Имею три ордена, несколько международных наград. Перед моей газетой и порталом трепещут чиновники-коррупционеры. И задержан как вымогатель. Не может этого быть!»

До сих пор он вызывал в людях положительные эмоции. Им многие интересовались, уважали, кое-кто, конечно, завидовал, как же без этого в жизни. Успешный человек без завистников – такого не бывает! С ним многие хотели завязать знакомство, дружить. С него брали пример в школе, в армии, в университете. Он имел влияние на вицепремьеров, министров, акимов областей. Всегда старался держать слово.

С детских лет Хан ставил перед собой большие цели. Добивался их и стремился еще выше. Он постоянно получал доказательства того, что является одним из лучших в своей сфере, что многим необходим как воздух. Порой гордился тем, что его причисляли к разряду self-made man – людей, которые сделали себя сами. А теперь какой-то несмышленыш, не умеющий связать двух слов, но облеченный властью карательного органа, некой аурой превосходства, дает ему знать, что все не так.

В его глазах не было ни злобы, ни отвращения, ни презрения в чистом виде. Ему по службе нужно только четкое исполнение поручений начальства. Это Хан понял позже.

Именно по этой причине слова следователя «вы задержаны» стали для него громом средь ясного неба.

Несмотря на звон в ушах и туман в голове, Хан почувствовал, как овладевшее им отвращение к этому слюнтяю сперва тихо распространяется по телу, а потом просачивается глубоко внутрь, вызывая в душе ярость и презрение.

Следователь Сабиров вежливо попросил его сдать портфель со всем содержимым, сотовыми телефонами, деньгами, кредитными карточками, часами.

В общем, Хан отдал все, кроме одежды, хотя по лицу Сабирова было видно, что он с удовольствием, была бы возможность, отнял бы и ее.

И тогда Хан со всей отчетливостью вдруг понял, что началась его тюремная биография, состоялся мгновенный переход из одной жизни в совершенно другую.

Когда везли сюда, он еще чувствовал себя свободным человеком, задержанным по недоразумению. Теперь, с началом глупого и непрофессионального допроса следователя, который говорил по-простецки, по бумажке, он понял, что отправится не домой к жене и детям, а прямиком в камеру. Уж если финполовцы вцепились в него, как клещи, то не так просто от них отцепиться.

«Ну что же, будем бороться и доказывать!» – заверил он себя, не понимая еще, насколько это наивно и бесполезно.

– Верните мне мои телефоны, хочу сообщить жене о задержании, – твердым голосом попросил следователя Хан.

Сабиров ехидно рассмеялся.

– Да разве заключенным разрешаются телефонные разговоры?

– Я еще не заключенный! – настойчиво произнес Хан.

– Вы имеете право лишь на один звонок. И только с моего телефона.

– Хорошо! Но я не помню номера жены. Дайте на минутку мои телефоны, надо узнать.

Следователь открыл дверцы сейфа, куда успели перекочевать личные вещи Хана, и временно вернул ему мобильник.

Соединившись с женой, Хан спокойным голосом – ах, как тяжело это далось! – объяснил ей:

– Радость моя, я задержан финполом. Нахожусь в Астане. Надо срочно найти адвоката. Сообщи об этом коллегам и Амиру Бисенбаеву. Кстати, я с ним летел в одном самолете. Ладно, целую! Не переживай!

В Алматы Хана задержали внезапно, поэтому вполне естественно, что его портфель был набит различными бумагами, вплоть до документов Международного писательского клуба.

Началась муторная работа по описи каждой бумаги, каждого предмета. Следователь скрупулезно заносил в протокол название предмета, его регистрационный номер, содержание каждого листа. И эта муть продолжалась почти до двенадцати ночи.

После полуночи усталый следователь передал его в распоряжение конвоиров, чтобы они доставили задержанного в ИВС – изолятор временного содержания.

Александр Масякин

Родился в Тамбове, гимназию окончил в Ростове Великом. Учиться поступил в Псково-Печерскую семинарию. Если все сложится благоприятным образом, то будет священником.

Божья коровка, полети на небо…

Вообще детский садик я люблю. Особенно борщ, он такой красный, и в нем все красное: и картошечка, и капустка. Дома такой готовить не умеют. Бабуля варит только щи, в них плавает вареный лук… Фу, какая гадость!

– Бабушка, я банку с божьей коровкой возьму Лизе показать?

– Возьми, Димочка. А Татьяна Александровна ругаться не будет?

– Не будет. У нее на столе целый аквариум стоит, я же не ругаюсь.

Бабуля заулыбалась и закрутила крышечкой с дырочками банку, в которой сидела свежепойманная божья коровка.

– А что, Лиза твоя невеста? – поинтересовалась бабушка.

– Ну да, я, когда вырасту, на ней женюсь.

– А что тебе в ней нравится? – спросила она.

– Она красивая. У нее лицо в очках.

Бабушка засмеялась:

– Она очки, что ли, носит?

– Ну да, у нее очки красные, как борщ в садике.

Я не знаю, что так сильно рассмешило бабушку, но очки Лизы всех приводили в восторг, все просили их примерить. А Лиза менялась: давала померить очки за конфеты. Еще Лиза умела громко читать стихи, и ее за это хвалила наша воспитательница.

– Может, лучше на Сонечке женишься, она такая добрая, – предложила бабушка.

– Бабуль, у Сони уши как у Чебурашки. Вот придем мы жениться, а тетенька спросит: «А согласны вы жениться на Чебурашке?!» И все засмеются. Бабуля закрыла рот полотенцем, и только подрагивающие плечи выдавали, что она смеется.

Когда я пришел в садик, то позвал Лизу и показал ей банку с божьей коровкой.

– Ой, что там такое интересненькое? Бусинка? – спросила Лиза.

– Нет, это божья коровка! – гордо сказал я.

– Фу, она может испачкать руки, – скривила лицо девочка. – А конфеты есть?

Я покачал головой.

– У меня есть! – выкрикнул Степа.

– Степа, у тебя от конфет уже все лицо красное! – возмутился я.

Но Лиза не обратила внимания на мои слова. Она сняла свои красивые очки и стала меняться на конфеты.

Я поставил банку с насекомым на подоконник, а сам пошел посмотреть, как Степа мерил очки.

Я злился сначала на себя за то, что взял банку с божьей коровкой: лучше бы взял конфет, тогда бы мы с Лизой ели конфеты и весело играли.

Потом я злился на Степу, что он кормит Лизу неправильными конфетами, от которых и у нее будет красное лицо.

Потом я злился на Лизу: конфеты можно каждый день есть, а божью коровку не каждый раз получается поймать.

Потом я злился на божью коровку: вот чего она вчера не спряталась за листочек, а сидела спокойно на скамейке, где мы присели с бабушкой после садика. Если бы не она, Лиза играла бы со мной, а не со Степой.

На прогулку я вышел, опустив голову вниз. Я не стал брать за руку никого в пару, поэтому меня взяла за руку Татьяна Александровна.

– Что ты, Димочка, невесел, что ты голову повесил? – проговорила артистическим голосом воспитательница. – Сегодня твой любимый борщ на обед будет.

Я не стал ей отвечать, но подумал, что и борщ я теперь любить не буду: он такой же красный, как щеки у Степы.

Потом я увидел, как банку с божьей коровкой несет Соня. Я вынул руку из руки Татьяны Александровны и подошел к девочке.

– Зачем ты взяла мою банку? – громко спросил я.

– Она такая красивая и, наверное, очень есть хочет, – сказала Соня, глядя на божью коровку. Я забрал у нее банку и пошел вперед.

Через некоторое время она меня догнала. У нее в руках были зеленые листочки.

– Можно ее покормить травкой? – спросила она и улыбнулась.

Почему я никогда не обращал внимания, как улыбается Соня?!

Она улыбалась так, как и моя мама, когда будила с утра и говорила:

– Просыпайся, котенок, солнце уже высоко!

Я открутил крышку с дырочками и подставил банку Соне. Она аккуратно сложила туда листочки. Через несколько минут божья коровка залезла на самый верхний листок.

Вот так некоторое время мы смотрели на нее, а она на нас из-за стекла.

– Смотри, она ничего не ест. Она грустит о своей семье. Давай ее отпустим? – предложила девочка.

Я согласился. Достал насекомое и отдал Соне.

Божья коровка ползла по ее ладони, а потом забралась на пальчик.

– Божья коровка, полети на небо, там твои детки кушают конфетки… – запела Сонечка.

Через некоторое время божья коровка выпустила крылышки и полетела, а мы побежали за ней.

– Эй, Димка, иди ко мне, – громко, как будто рассказывает стихотворение, позвала Лиза.

– У меня нет конфет, – сказал я.

– Иди поиграй со мной. А конфеты завтра принесешь.

Я представил, как приду жениться, а тетенька спросит:

– Лиза, согласна ли ты выйти замуж за Диму, но конфет у него нет?

А она такая скажет:

– Если нет конфет, значит, замуж – нет!

И все будут смеяться.

Я взял Соню за руку и повел ее на качели.

Чем выше я раскачивал Соню, тем громче она смеялась.

И я подумал: придем мы жениться, а тетенька спросит:

– А согласны вы жениться на Чебурашке?!

И я скажу:

– Согласен!!! Чебурашка – это вообще-то положительный герой.

И Соня мне улыбнется маминой улыбкой.

Софья Симонова

Родилась в Саратове.

Трижды была финалистом Всероссийского литературного конкурса «Класс!» и на третий раз наконец-то стала победителем. Трижды конкурсный рассказ был выбран для публикации в журнале «Юность».

С 2024 года – студентка журфака МГУ.

«Когда я переехала, оказалось, что родной город держит крепче, чем я думала, держит уголками домов, песочных замков, дырявых ступенек, взятых из библиотеки книг – уголками моего детства, которые невозможно ничем заменить.

Москва большая, но в ней трудно дышать, в Москве есть река, но ее не сравнить с родной Волгой, в Саратове все близкие и все близкое, но иногда ведь нужно приближать и совсем далекое?»

Ройка

Однажды я проснулась с чужим сердцем, оно отчаянно билось о ребра, солнечное сплетение, пыталось дорваться до чего-то чуть ниже лопатки. Бледное солнце тускло стекало по плотным шторам, омывая комнату. Учеба, учеба – плохо помню, когда последний раз долго гуляла на улице, разговаривала с кем-то дольше двух минут. Зачем? Лучше дома окунаться в шелест тетрадей, думать, думать, а потом умолять, чтобы не думалось. Это мой последний год в школе и, может быть, в этом городе. По ночам будущее изводит, сводит с ума, а одиночество поджидает в зеркале, в отражении, которое уже давно совсем на меня не похоже. «Я, я, я! Что за дикое слово! Неужели вон тот – это я?» Я не Ходасевич, не Пастернак, не Ахмадулина, но я говорю их словами, задаю себе их вопросы, мучительно пытаюсь найти свои ответы. Все чаще чувствую, что грань стирается, какая-то важная, жизненно необходимая грань, линия между мной и ими, между настоящим и далеким прошлым, живым словом и мертвым. Вдруг необъяснимая потребность в воздухе, нужно открыть окно: ледяной порыв, свист, холод уже не приводит в себя.

– Дочь, ты куда?

– Скоро вернусь, мам!

Хлопнули двери квартиры, лифта, подъезда, калитки, под ногами вязкая каша, напоминающая «Дружбу» из школьной столовой, только вместо изюма попадается непонятно откуда взявшийся щебень. Скоро весна, ноги стремительно ступают по дороге, пытаются подстроиться под темп идущей рядом женщины, ритм музыки, доносящейся из развалившейся десятки, грохот машин, разбивающих колесами хлипкий снег. Пивные, табачки, шаурмичная на углу – отличное окружение для школы, да и половина учеников, стоящих на учете в ПДН, не лучшая компания для учебы. Я тоже здесь училась, но вскоре перевелась ближе к центру, вот и сейчас так хочется куда-то к Волге, к огням проспекта.

Мороз обжигает горло хлеще мятной жвачки, скоро остановка, как обычно в спешке оставленные размокшие коробки из-под фруктов пахнут отчаянием и, может, немного скисшим молоком. Трамвай не ходит по расписанию, остается только стоять и ждать, слушать автомобильные гудки, крики детей, бормотание взрослых и бесконечные разговоры, которые затуманивают мысли, разговоры людей, не похожих друг на друга, не похожих на меня. Что у меня может быть с ними общего? Из размышлений вырывает скрипучий диалог старушек:

– …Да, эти совсем развалились уже. Говорят, скоро даже тройку нашу выкорчуют.

– Да ты что, Галь!

– Губернатор, вот, обещает скоростной, новый! Только вот когда? Ломать – не строить.

Как «выкорчуют»? Почему «выкорчуют»? Вынимаю из кармана телефон, набираю, по запросу выскакивает первая новость: «В Саратове готовятся к реализации проекта скоростного трамвая с 20 февраля. Во время реконструкции путей закроют маршруты № 3…»

Сегодня 19-е, неужели это последний раз? Подходит трамвай, к горлу подходит ком, кажется, что в окне рядом с моим неестественно детским лицом сквозь дымку пара проявляется еще одно – мамино, будто именно в этом вагоне я поехала первый раз, когда-то больше десяти лет назад. Вхожу, встречаюсь с угрюмыми, замершими в скорби лицами. У нас в городе вообще не улыбаются, иногда хмурятся, ухмыляются, но ту южную, веющую запахом моря и пахлавы, улыбку не встретишь. Вот, качаясь, подходит кондуктор, и эта грузная сердитая женщина в цветной жилетке вызывает у меня приступ нежности, ностальгии по времени, когда сиденья были выше, солнце – ярче; помню, меня мама поднимала на руках, чтобы я посмотрела на надпись под потолком. Ведь трамваи у нас не саратовские, все они приезжают из самых разных концов страны: Москвы, Петербурга, Перми, – это видно по тем железным прямоугольникам почти под крышей. Еще там есть год: этот 1990-го, а я видела совсем новый – 2004-го, наверное, стал не нужен в большом городе и его, словно старого циркового медведя, привезли к нам доживать свой срок.

Первая остановка – торговый центр, здесь всегда входит слишком много людей, серые лица, черные куртки. Вдруг тишину вагона наполняет звон детского голоса, маленькая с черными волосами, румяными от мороза щеками девочка что-то увлеченно рассказывает маме, задыхаясь, повторяя несколько раз, пыхтя забираясь на ступеньки, перебирая пальцами завязки на шапке. Все в вагоне хмурятся, одна особенно сердитая бабушка с морщинами около бровей смотрит почти враждебно, а мама, уставшая, с синяками под глазами, мама улыбается, по-настоящему улыбается, и морщинки у нее, как лучики, появляются в уголках глаз. Мне тоже улыбаться вдруг хочется, смеяться, жмурясь от слепящего солнца, и вот я ниже сантиметров на пятьдесят, в ладони не телефон, а теплая мамина рука, я сижу в летнем раскаленном трамвае, болтаю ногами, болтаю о том, как меня не любит воспитательница в детском саду, как я «прихожу в сад утром, а ухожу – голодная», в кулаке с гордостью сжата горячая мелочь на проезд. Из лета 2010-го меня вытаскивает весьма безобидный вопрос девочки:

– Мама, кем ты хотела стать в детстве?

– Художницей.

– А почему не стала? А станешь?

С уставшего лица женщины сползает улыбка, потом идет череда оправданий про неприбыльность, объясняемую в количестве шоколадок, советы родителей, потом молчание. Угрюмая бабушка, ухмыляясь, смотрит в окно, девочка с широко открытыми глазами – на поникшее лицо мамы.

– Ну, а ты ему чо?

– Нет, ну я ему и гофорю: ефли ты меня фейчаф брофиф, я ф тобой… кхм… носиться тут не буду, out of sight out of mind, Борь. – Интеллигентный разговор двух девочек лет четырнадцати заметно затрудняется пережевыванием булок, купленных в соседней пекарне.

«Первая Дачная» – вторая остановка на моем маршруте. Мы с подругами любили заходить за пирожными после танцев, обсуждать драмы, длившиеся с летних лагерей, посмеиваться над видео с котами, ловить момент, чтобы вовремя подкинуть опавшие листья для фоток. Где те девчонки сейчас? Я не виделась с ними уже тысячу лет, у каждой своя жизнь, драмы, комедии, весь театральный репертуар. А эти девочки пока смеются вместе, шепчутся, оглядываются, вдруг одна обращается к третьей, зарывшейся носом в шарф; та не отвечает. Интересно, о чем она думает? Может, о том, что проходить «Недоросля» третий раз – это уже слишком? Или о том, как съест дома отложенный с вечера сырок? А может, все-таки о том, будут ли они так болтать спустя пять, десять лет?

– Машенька, опять ты пропала! Ало, мы горим, трамвай перевернулся, Аннушка уже разлила свое масло! Наша остановка, Маш!

Удаляющийся хохот, растерянный взгляд, угрюмое молчание, занавес, выход на поклон.

– …Да плюнь ты на нее вообще, забудь, она просто старая грымза с комплексом неполноценности и проблемами с мужем, если он у нее вообще есть… я про мужа, конечно.

– Саш, ты не понимаешь, это же тройка по контрольной…

– Тройка и тройка, в универе это у нас будет «удовлетворительно», так что удовлетворись и думай лучше о том, как мы будем крутыми московскими тетками. Нет, я тебе правда говорю, у меня там у знакомой подруга живет, там вообще все по-другому! Сдадим ЕГЭ на все сотки и уедем…

Яркие губы, руки в кольцах, пресловутые черные куртки, из рюкзака в значках торчит помятый учебник по русскому за десятый класс. По лицу удавом ползет ненавистная ухмылка. Подумать только, и мне еще год назад все казалось таким возможным, простым, мечты были мечтами, а не целями, экзамены – чем-то далеким и несбыточным. Дышалось проще, учебники были легче, хотя кто носит учебники в одиннадцатом классе? Остановка. Подруга бодро спрыгивает со ступеньки, девушка остается одна, перебирает в руках провод от наушников, смотрит на пол, в окно, на спинку кресла впереди. Так ли возможно отсюда выбраться? Поручень, сетка царапин на стекле, оранжевый жилет, шапка с завязками, красный шарф. Гул ветра, стук колес, шуршание пакетов, дыхание. Трудно дышать, больно дышать, виновато-страшно. Пять предметов, четыре звука, три ощущения – дыхание квадратом, должно помочь, никогда не помогает. По-моему, некоторые произошли не от обезьян, а от рыб, потому что задыхаться в трамвае без дверей – то, что может пошатнуть теорию эволюции, но пока пошатывает только меня.

Скоро проспект, один поворот, второй. Интересно, а всем хочется обратно? Колет где-то между пятым и шестым ребрами, я поднимаюсь с сиденья, поворачиваю голову. Из исписанного временем запотевшего стекла на меня смотрит незнакомая девушка, ее волосы не вьются, а уныло лежат на сгорбленном под сумкой плече, глаза… глаза напоминают о чем-то, что-то, кого-то. Оглядываюсь, это конечная, вагон пуст, водитель вышел покурить, кажется, опять обесточило. Никого, только отпечатки ребристых подошв и чья-то варежка на сиденье напротив. Схожу по ступенькам, впереди томно приволакивает ноги хмурая бабушка, сегодня мой любимый дом, принадлежавший какому-то купцу, не улыбается мне бликами на окнах, а хмурит шиферные брови. Птицы, рано прилетевшие с зимовки, отчаянно кричат на тополях. Иду, в голове что-то из «Записных книжек» Довлатова: «Печаль и страх – реакция на время. Тоска и ужас – реакция на вечность». Глаза девушки в окне, уставшей женщины, девочки с шарфом, школьницы с наушниками. Разный цвет, форма, разрез, но один страх, страх перед временем, неизвестностью будущего и необратимостью прошлого.

Бабушка садится на скамейку около храма, солнце весело играет бликами, прохожие недовольно жмурятся, а она… она прикрывает глаза и улыбается, покрытое сеткой морщин лицо смягчается, я смотрю вверх, облака раскинулись веером, открывая бескрайнее небо. По-настоящему весеннее солнце. О чем она думает? Жалеет ли о прошлом, боится будущего? Ответ читается даже сквозь изрезанные старостью веки. В груди растекается что-то теплое, что-то мое. Скоростной трамвай может укоротить нити времени, изрезать их чугунными колесами, но нити судьбы – они ему не подвластны. Мамина рука, горячая мелочь, опавшие листья, вагон трамвая – узелки на память, но ведь будет что-то еще. Трамвай сменится на метро, мелочь на проезд – на карту-тройку, а я… я иду. Сквозь веки проникает весеннее солнце, омывает широкую улицу, я знаю, так было и будет. Может, и люди в черных куртках знают?

Дмитрий Данилов

Родился и живет в Твери. Учится в школе с углубленным изучением немецкого языка и имеет уровень В1. В свободное время рисует или читает, также увлекается физикой. Рекомендует всем читать Агату Кристи и Стивена Кинга, считает их гениями своего дела.

Игра

Скутер, дорога, кювет.

В больницу я попал как раз к вечернему обходу. Доктор взял меня за подбородок, внимательно посмотрел в самые зрачки, сказал:

– Сотрясение. Вставать нельзя. Категорически.

Слышишь? – И обернулся на стон с соседней кровати. – Крепитесь, Михаил. – Он положил руку на плечо изможденному, небритому мужчине. – На ночь обезболивающее. – Это уже медсестре.

Едва медики вышли, дверь приоткрылась, и на пороге появился бледный старик в ветхом балахоне с карманами.

– Крышечки есть? – задал он странный вопрос.

Я не знал, что ответить. Сосед по палате молчал. Старик скрылся, словно растворился в желтом луче. Через стеклянное окошко двери бил из коридора назойливый свет. Прямо в глаза. Он до тошноты усиливал головокружение и вызывал жажду. И в то же время обещал помощь: кто-то же его зажег.

В сумрачном гулком коридоре баррикадой высился пост медсестры. Пустой. На конторке – тарелка с конфетами. Леденцы. Кисленькие. Освежают. Я прихватил несколько штук про запас и взял курс на яркую лампочку. Наверняка она перед ординаторской. Спрошу, где тут кулер.

Я все шел и шел. Коридор показался мне нереально длинным. Я уже отчаялся дойти до огня, как вдруг очутился в освещенной нише. В ней за шахматным столиком сидел тот самый старик в балахоне, что заглядывал в палату, и сам с собой играл в шашки пробками от пластиковых бутылок.

– Сыграем? – предложил он мне.

– На что?

– Да хоть на конфеты. – Старик зачерпнул из кармана и высыпал на столик горсть леденцов.

– Идет. – Я положил рядом с собой несколько таких же.

Старик был откровенно слаб в игре, и я несколько раз поддался. Все-таки старость надо уважать. Пожал напоследок старику руку, какую-то бестелесную, словно оболочку, наполненную воздухом, и пошел спать. Хоть какое-то отвлечение от самоедства.

– Слышь, парень, – окликнул меня в палате хриплый голос. – Водички не будет?

– Я Влад. Леденцы подойдут?

– Дай, сколько не жалко, дяде Мише.

Я положил все, что были, в горячую руку.

– А ты куда выходил, Влад? Уж не в шашки ли играть?

– Угадали.

– Ничья? – Дядя Миша зашуршал фантиками.

– Выиграл. КМС как-никак.

– Невелик что-то выигрыш.

– Выигрыш старику оставил. Тому самому, который крышечки искал.

– Кондратию, значит.

– Сидорычу.

– Это его так зовут – Сидорыч. А на деле-то он Кондратий.

– Подпольная кличка, что ли? – усмехнулся я.

– Вроде того. Послушай, что скажу. Не перебивай только. Мне ведь еще пятидесяти нет. Я здоровый, состоятельный мужик. Был. Приключилась со мной какая-то хрень. Грыжа, будь она неладна, с осложнениями всякими. Полгода по больницам, несколько операций перенес, а лучше не становится. Устал я от боли, от беспомощности. Обузой для семьи стал. Все деньги на меня уходят. Жена уже нашу квартиру на продажу выставила. Так вот, старик, с которым ты играл, – Кондратий в том смысле, что он смерть. С ним можно не только на конфеты играть. Понимаешь? Ходят слухи, можно и на жизнь. Поставь на кон мою, а? Вдруг выиграешь?

– А если проиграю?

– Ну хоть не задаром помру – семью спасу. Отгорюют они по мне и будут жить дальше, не пойдут по миру.

Бред какой-то про этого Кондратия. Старик как старик. Сидорыч, словом.

Следующим вечером я снова выигрывал у старика конфеты, подгадывая удобный момент. Предложить – не предложить? Согласится – нет? Примет за сумасшедшего? А как смотреть в глаза дяде Мише? Как сказать ему, что не смог, спасовал? В ушах звучал его жалобный голос: «Что тебе стоит? КМС как-никак». И зачем я про КМС заикнулся? Не было бы его – не было бы скутера, и с Кирой ничего бы не случилось, и со мной тоже. И было бы все по-прежнему: школа, мой шахматношашечный клуб, ее индийские танцы, мои турниры, ее концерты. А теперь я боялся узнать, как Кира, потому и про телефон ни у кого не спрашивал. На скутере Кира сидела за мной и по логике не должна была пострадать больше меня. Но это только по логике.

Я глубоко вздохнул, решаясь, но старик меня опередил.

– А не повысить ли нам скуки ради ставку? – Он пристально посмотрел на меня.

– Согласен, – выдавил я.

– На что играем?

– На жизнь.

– На кого ставишь?

– На дядю Мишу.

– На того, с грыжей?

Я кивнул.

– А я на Петра Львовича, с инфарктом. Знаешь такого?

– Нет.

– Тебе легче.

В этот раз поединок затянулся. Старик перенял некоторые мои приемы и упорно сопротивлялся. Но все же я выиграл. Пожав невесомую руку, вернулся в палату. Дядя Миша спал, похрапывая. Жаль, ведь я хотел поделиться с ним одной мыслью.

Утром меня разбудил звук дребезжащей тележки, на которой нянечка развозила завтрак «неподвижным» больным.

– Я сам. – Дядя Миша сел на кровати и переставил тарелку с тележки на тумбочку.

– И то, – ласково улыбнулась ему нянечка, а мне погрозила пальцем: – Не велено тебе выходить. Я с удивлением наблюдал, как еще вчера боящийся пошевелиться сосед за обе щеки уплетал овсянку.

– Вкуснотища! – Он облизал ложку. – Спасибо тебе, парень. Я твой должник. Трудно было?

– Так себе, – покачал я ладонью. – Я вот что придумал…

– А кого проиграли? – перебил меня дядя Миша.

– Не помню. Инфарктника кого-то.

– Ты не расстраивайся. Его, может, еще спасут. Если вовремя спохватятся. У нас знаешь какие доктора? О-го-го! Строгие. Дотошные. И звания имеют. И…

– Да я не расстраиваюсь. – Теперь уже я перебил дядю Мишу. – Я вот что придумал…

– Ты это брось, – постучал дядя Миша ложкой по пустой тарелке. – Повезло раз, и больше не искушай судьбу. Говорят, Кондратий хитер. Ищет, кто его заменит. А заменит тот, кто сам сдастся и проиграет собственную жизнь.

– Ерунда, – отмахнулся я. – Кто ж самого себя проигрывать будет? Хотя… Короче, ко мне это не относится.

Ну не хочет дядя Миша знать, что я придумал, и не надо. Кажется, я теперь знаю, как все исправить. Едва не вприпрыжку побежал я на сестринский пост узнавать про телефон. С воодушевлением выслушал замечание о нарушении постельного режима и помотал головой в знак того, что она больше не кружится. Позвонил родителям. Отчитавшись о хорошем самочувствии, спросил про Киру. Новости были плохими. С момента аварии Кира не приходила в себя.

– Все будет хорошо, – пообещал я родителям и, прежде чем они успели мне что-то ответить, попрощался с ними.

В нетерпении я грыз ногти и поглядывал за окно. Скорей бы вечер! Дождавшись, когда загорится огонек в конце коридора, я направился к двери. Путь мне загородил дядя Миша, худющий, но уже побритый.

– Не пущу. – Дядя Миша с трудом стоял на подрагивающих ногах, а рукой не столько перекрывал дверь, сколько опирался о косяк. – Не знаю, что ты там придумал, но остановись, пока не поздно. Береженого сам знаешь.

Признаюсь, дядя Миша был так убедителен, что я лег в кровать. И мне приснилась авария.

Луч фары пронзает темноту. Мы с Кирой летим на подаренном мне скутере по шоссе. Родители расщедрились на шестнадцатилетие и присвоение КМС. Дорога теряется в небе. Мы несемся навстречу громадной белесой луне. Мелькают по обочинам желтые фонари. Кира раскинула руки. В них бьется на ветру купленный для сари розовый шелк.

Борзый конь хорошо,

И ишак хорошо,

И олень хорошо.

Мотоцикл лучше! —

горланим мы.

Переднее колесо тряхнуло. Мы отрываемся от земли. Парим несколько секунд. Даже не успеваем испугаться. Все. Конец фильма. Последнее, что я вижу, – лежащая навзничь Кира с прикованным к луне восхищенным взглядом. Я хочу броситься к ней, но не могу пошевелиться. Тело весит целую тонну.

Еле двигаясь, по миллиметру вытаскиваю себя из плоти, встаю с кровати. Тело остается лежать под одеялом, а я медленно иду к мерцающему в конце коридора свету. Потому что я знаю, как помочь Кире.

– Ставлю на Киру, – сажусь я напротив старика.

– А я на Влада, – улыбается он во весь щербатый рот. – Знаешь такого?

Сердце куском льда падает куда-то в низ живота.

– Мы так не договаривались, – отшатываюсь я от стола.

– А мы вообще ни о чем не договаривались. – Он протягивает мне два кулака с зажатыми в них крышечками. – Отказ от игры будет твоим поражением.

Мы играем. Смерть ставит мне ловушки одну за другой. Я вытираю ладонью вспотевший лоб, но влаги не чувствую.

– Ты пойми, я здесь не один десяток лет. – Своей болтовней старик мешает мне сосредоточиться. – Надоело, сил нет. В печенках уже эта больница. Хочу на простор. По телевизору про Бермудский треугольник показывали. Корабли там, самолеты пропадают. Вот где раздолье-то! Туда бы. Или в горы к альпинистам.

– А космос не привлекает? – Я передвигаю крышечку бесчувственной рукой и создаю комбинацию, которую еще не использовал в игре со стариком.

– Пусто там. А в космическом корабле такое же замкнутое пространство, как и здесь. Экипаж всего несколько человек. Не разгуляешься.

Вот он – поворотный момент игры. Всего один ход – и либо я выигрываю жизнь Киры и проигрываю собственную, либо выигрываю свою и…

Я стискиваю зубы и переставляю шашку.

– Ну, я пошел, – поднимается из-за стола старик. Он протягивает мне руку для пожатия, а другой собирает крышечки в карман. – Пригодятся еще. А ты беги, может, успеешь.

Я срываюсь с места. Хотя какой в этом смысл? Бежать необыкновенно легко. Тело невесомое. Я почти не касаюсь пола. Кажется, ускорение придают мне не ноги, а страх.

Подлетаю к палате, когда из нее выходят врач и медсестра. Едва успеваю отскочить от распахнувшейся двери.

– Вставал-вставал, – тараторит медсестра. – Я сама видела.

– Я же запретил. – В голосе врача слышна досада. – С мозгом шутки плохи. Зовите санитаров. Пойду оформлять.

Я слышу, как в палате звонит телефон. Вхожу. Взять, не взять?

– Дядя Миша, – показываю на телефон глазами, избегая смотреть на укрытое с головой тело на моей кровати.

– Эх, парень… – Дядя Миша снимает трубку, слушает, шумно дыша, а потом треснутым голосом говорит: – Нет его. Совсем нет. Умер. – И обращается ко мне: – Какая-то Кира вышла из комы. Просили передать.

К горлу подкатывает комок. Я показываю дяде Мише большой палец.

– Крышечки-то есть? – Он откручивает от бутылки синенькую.

– Первая, – шепчу я и отправляюсь в конец коридора, где в нише горит свет.

Анастасия Савостикова

Живет в Спасске-Рязанском. В этом году окончила Спасскую среднюю школу. Поступила на педагога-психолога в РГУ. Любит произведения Веры Камши и Сергея Лукьяненко.

Если бы не катастрофа

Часы небоскреба-колонны, подпирающего скальный массив над городом, показывали 18:32. До активации ночного режима оставалось чуть больше часа, но дело в клинике не должно занять много времени. Найти детское отделение и нужную палату в нем было несложно. Дверь легко поддалась: моего визита ждали.

Саша сидела у окна, закутавшись в теплую шаль, а на полу ее пятилетняя дочка сосредоточенно строила что-то из кубиков. У нее были светлые, как у матери, волосы, светло-голубые глаза, своим цветом напоминавшие утреннее небо на старых картинах, и очень бледная кожа. В подземных городах было мало хоть немного смуглых людей (посещение солярия мог себе позволить только очень обеспеченный человек), но ее бледность была нездоровой, явно болезненной.

– Здравствуйте. – Девочка первой заметила мое появление и теперь с любопытством разглядывала униформу.

Я присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

– Здравствуй. Как тебя зовут?

– Надежда. А вы работаете с дверками, которые ведут на поверхность? – Девочка серьезно уставилась на меня, ожидая ответа.

– Доченька, иди пока в игровую. Я немного поговорю с дядей, а потом мы вместе поиграем во что-нибудь. – Голос Саши, прервавший разговор, прозвучал серо, измотанно, но девочка не стала капризничать и послушно вышла из палаты, бросив последний любопытный взгляд уже из-за двери.

Мы некоторое время молчали. Последняя наша встреча, встреча-прощание, произошла больше семи лет назад, но казалось, что с того дня прошла целая жизнь. Мне вспоминалась улыбчивая и яркая девушка, которой когда-то была Саша, вспоминались дни, проведенные с ней, вспоминалась первая юношеская симпатия, которой не суждено было во что-то перерасти.

– Сколько ей осталось? – тихо спросил я, прерывая затянувшееся молчание.

О том, что маленькая Надежда серьезно больна и врачи не в силах ей помочь, я догадался еще тогда, когда читал Сашино письмо, но только сейчас начал осознавать глубину ее отчаяния.

– Врачи говорят, что не больше двух месяцев. – Она неосознанно теребила угол шали, а после сжала его в руке. – Прости, что вот так взяла и написала. Мне просто не к кому больше обратиться.

– Все в порядке. – Я был не против ее письма и хотел бы помочь, но совершенно не понимал, что могу для этого сделать.

Саша ненадолго закрыла лицо руками и замолчала, будто подбирая слова.

– Надежда давно уже мечтает увидеть настоящие небо и звезды. Ей осталось совсем немного, а ты работаешь в Центре управления дверями (гермозатворами – хотел поправить я, но промолчал), которые ведут на поверхность, и я подумала… – Она прерывисто выдохнула. – Знаю, это слишком дерзкая просьба, но, может, есть какой-то способ ненадолго вывести ее на поверхность? – Саша замолчала, ожидая моего ответа.

Я тоже молчал. В последние пятьдесят лет никто из нашего города не покидал подземелье, да и протоколы, определяющие возможность выхода, точно не включали в себя случаи, хоть отдаленно похожие на этот. Однако я не чувствовал себя вправе отказаться сразу, не предприняв никакую попытку. Пожалуй, стоит поговорить с начальником Центра – может быть, что-то и получится.

– Сделаю все, что смогу.

* * *

Четырежды пропищал замок, оповещая об успешном снятии блокировки, жалобно взвизгнула тяжелая дверь, и я вошел в здание Центра.

Стены в холле и коридоре пестрели многочисленными пейзажами, развешанными работниками в первые годы жизни под землей. Проходя мимо них, я с трудом подавил заворочавшееся в груди колючее раздражение. Эти бесполезные пылесборники давно пора было выбросить, а на их место поместить что-нибудь действительно полезное – те же правила по технике безопасности, например, – и все другие сотрудники были с этим согласны. Все, кроме действующего начальника. Михаил Иванович был одним из немногих людей, заставших жизнь на поверхности и доживших до наших дней, и, как все они, имел неразумную привязанность ко всему, что связывало его со счастливым прошлым. Первая и последняя попытка снять картины закончилась тем, что разъяренный от гнева Иваныч так разбушевался на горе-редизайнеров, что и они, и все остальные работники решили оставить злополучные пейзажи в покое ради собственной безопасности.

Добравшись до нужной двери, я как всегда трижды в нее постучал, прежде чем войти. Начальник сидел за привычным столом в компании аккуратных стопок полуважных бумажек, которые, как мне думалось, давно научились создавать свои всевозможные копии – иного объяснения тому, что объем документации никогда не уменьшался при серьезнейшем трудоголизме их заполнителя, у меня не находилось.

Цепкий взгляд серых глаз остановился на мне, и сквозь их привычную суровость мелькнули теплые искры.

– Ну, здравствуй, сынок, – проговорил он с едва заметной улыбкой. – Проходи, чего стоишь, как неродной.

Я послушно вошел и устроился на стуле напротив, игнорируя прозвучавшее обращение. У многих пожилых имелась странная привычка обращаться к молодым как к своим детям, и лучшим вариантом было просто не обращать на это внимания.

– Здравствуйте, – ответил я, думая, как увести разговор в нужное мне русло. И вдруг без обиняков выпалил: – Михаил Иванович, у меня к вам просьба.

Просить такого принципиального человека, даже имея его расположение, пойти на явное нарушение протокола – значило получить отказ, но и не попытаться было нельзя.

– Тут такое дело: у моей подруги дочка, маленькая еще, болеет, и врачи говорят, что шансов у нее нет. А она очень хочет увидеть настоящие небо и звезды. В протоколах такие случаи не предусмотрены, но, может, можно что-то сделать? – Я перевел дыхание и замер, ощущая на себе суровый взгляд Иваныча.

– То есть ты предлагаешь мне нарушить один из основных протоколов? – произнес он медленно вмиг лишившимся теплоты голосом.

Отступать было поздно, но и выдавить из себя хоть слово под тяжелым взглядом я просто не мог. Иваныч в мрачной задумчивости молчал, и каждая секунда этого молчания тянулась бесконечно долго.

– А пошло оно все к черту! – вдруг почти выкрикнул Иваныч, резко ударив кулаком по столу. – Будь неладны эта общечеловеческая могила и идиоты, из-за которых мы тут оказались. Так и подохнем здесь, как кроты.

– Спасибо вам, – выдавил я прерывающимся голосом, пытаясь унять подскочившее от неожиданной смены настроения Иваныча сердце.

Такие вспышки у него случались не слишком часто, но каждая оставляла о себе яркое воспоминание, особенно у тех, кто был их причиной.

– Сколько, говоришь, этой девочке лет?

– Пять.

– Совсем еще кроха. Эх, жизнь… – Старик с какой-то горькой печалью и отвращением отпихнул в сторону лежащий перед ним документ. – Будут ей звезды! Приводи ее сюда в воскресенье вечером. К этому времени и нужные гермозатворы проверят, и спецкостюмы для выхода приготовят.

– По какому маршруту мы пойдем?

– Я вас сам поведу, – сказал старик и, опережая мой вопрос, продолжил: – Осточертел мне этот могильник – сил никаких нет. Хоть перед смертью выберусь из него на звезды посмотреть.

* * *

В назначенный день я и Надежда появились в Центре. Иваныч встретил нас, уже переодевшихся в спецкостюмы, у первого гермозатвора, и между ним и девочкой сразу установились отношения, делающие их похожими на деда и внучку. Всю дорогу они шли, держась за руки, Надежда то и дело спрашивала что-то, а Иваныч отвечал с непривычно мягкой улыбкой. Наконец последний гермозатвор открылся, и мы оказались на поверхности.

Надежда и Иваныч замерли, глядя на темное небо, на ярко-желтые пятнышки звезд, на медленно расползающуюся полосу света на горизонте, и их лица выглядели так, словно они были свидетелями величайшего чуда. Старик даже поднял девочку на руки, чтобы ей было лучше видно. Я же, глядя на бледную луну, не мог отделаться от суеверного ужаса: слепое, холодное, равнодушное небо… Сколько опасностей кроется в нем для человечества, меньше века назад жившего под ним, совершенно неприкрытым и беззащитным?

Окинув взглядом давно погибшую траву, пару жалких голых кустарников, я почувствовал, как на меня накатила новая волна неуютного отвращения и непонимания. Это по этому так тоскуют все, кто застал жизнь на поверхности? Как можно желать возвращения в этот уродливый и страшный мир, когда в городах под землей есть все для спокойной и безопасной жизни?

Казалось, что прошла целая вечность, прежде чем датчики спецкостюмов запищали, оповещая о низком уровне кислорода. Пора было возвращаться.

Иваныч и Надежда чуть задержались, а после с явной неохотой стали спускаться к гермозатвору, постоянно оглядываясь на небо. Я же с радостью покидал оказавшуюся такой жуткой поверхность земли. Никогда еще не испытывал я такого облегчения, как в момент, когда мы наконец вошли в пограничную часть подземелья и поверхностный гермозатвор с тихим шипением закрылся, отрезая нас от опасностей верхнего мира.

– Теперь и умирать не страшно, – сказал Иваныч, глядя на меня одновременно и печально, и радостно, и так, будто хотел найти в выражении моего лица ответ на какой-то вопрос.

Не знаю, что он там увидел, но блестящие искры в его глазах померкли. Я молча пошел дальше, проигнорировав укоризненный вздох. Какое мне дело до мнения состарившегося чудака?

Оставшийся путь Иваныч нес уставшую Надежду на руках и рассказывал ей обо всем, что помнил о жизни до катастрофы.

* * *

Прошло чуть больше двух месяцев. По странному стечению обстоятельств Надежда и Иваныч умерли практически одновременно. Заключение врачей – острый инфаркт. И вот я сижу за его столом, разбирая скопившиеся документы. Работники исполняют мой первый приказ: снять все картины, изображающие земные пейзажи, и заменить их действующими инструкциями по технике безопасности.

Арина Баяндина

В жизни Рина Баяндина, а пишет под псевдонимом Артур Баяндин. 16 лет. Живет в «сибирской Атлантиде» – городе Бердске Новосибирской области. Увлекается изучением гуманитарных наук и рисованием: создает рисунки на коже (аквагрим и хна), расписывает стены и одежду, пишет пером. Состоит в театральной студии, любит работать с публикой, занимается в студии тележурналистики. И по заветам Джона Фаулза коллекционирует книги.

Бог из атомного реактора

Как хорошо и спокойно знать, что боги есть. И как страшно понять, что они уже здесь.

Терри Пратчетт. Пирамиды

[НАЧАЛО ВВОДА]

[НАЧИНАЙТЕ]

Так! Давай, железяка, без лишних слов, у меня нет времени. Я – Демиург, совершенно гнусный, хорошо хоть не гнусавый. Душа моя не потемки, но лучше бы никто в нее не глядел. Хотя я тоже ее в глаза не видел, потому смело делаю вывод, что она не предусмотрена. Жизнь моя была скучной, ведь болтание в вакуумной баланде и перемешивание с туманностями, как со специями, нельзя назвать даже существованием. Так и пошел бы на галактическую макулатуру, чтоб сингулярность не загрязнять (у нас же космическая экология, все дела), а тут – бац! – «удача» с профессией. Работа у меня сложная, зарплата маленькая, выгорания на огонек залетают, всякое бывало. Правда, сейчас дела с карьерой у меня идут в карьер. Начну издалека…

Однажды я устроил маленький хаос миру, мне вверенному. Верхние Боги даже зубами-метеоритами заскрипели от ярости, когда увидели, что наворотили мои нечестивые (условные) руки. У одного из них аж Бетельгейзе в перстне взорвалась, настолько он накалился от гнева. Так я и вылетел со свистом, как пробка от шампанского, с уровня творца и, ударившись о звездный плинтус, стал надзирателем, или, попросту говоря, нянькой. Но если бы только это…

Меня решили «немного» проучить. Мой наставник, что предпочел прохлаждаться среди вольфрамовых морей и водородных песков, а не работать на неблагодарные вселенные, передал мне совершенно уродский мир. Скажете, мне под стать? Как бы не так! Я, по сравнению с тамошними аборигенами, вообще милейшее создание. Ничего общего у меня с этими «людьми» нет! Здешние антропо-кто-там не способны испытывать жалость, сострадание и так далее. Я сначала не поверил, а потому проверил. Сел смотреть за небольшой войнушкой и ждать от моря погоды. Дождался только осознания, что вверили мне уродов, к коим жалость испытывать грешно. Теперь понимаете, почему я их ненавижу? Ненавидел, по крайней мере…

[ФИКСАЦИЯ РЕЧИ-1]

[ДАЛЕЕ]

До сих пор не могу понять, как мои аборигены дожили до индустриальной эпохи. Если не вру, именно эмпатия сделала из обезьяны человека. Впрочем, не переживайте – телевизор уже работает над обратным процессом. Кхм, простите.

Все в их мире серое, склизкое и противное, как бетон и дождь. По-настоящему яркие там – только реклама да случайно взорвавшийся атомный реактор, ставший мне съемной квартирой со всеми удобствами. Наверное, вокруг моего нового дома так и летает золотой Левиафан, в пятом с половиной энергоблоке плавают желтые подводные лодки, на крыше крутится, как флюгер, радиовышка, да периодически загораются ториевые фейерверки. Красиво…

Только не надо обвинять во всем меня! Я же не демиург в полном смысле, чтоб упрашивать их, будто неразумных, мол, спички детям не игрушка! Как вымрут больше чем наполовину, так поумнеют. А как быть, если вся моя задача заключалась в ничего не решающем наблюдении? Лишь когда происходящее начинало принимать невеселый масштаб, мои возможности были поистине фантастическими: представляете, я мог сообщить по струне времени Верхним Богам о катастрофе, и те, если им медным звоном отгремит этот мир, соизволят стереть его в порошок. Прекрасно, не так ли?

[ФИКСАЦИЯ РЕЧИ-2]

[ДАЛЕЕ]

Да, к чему это я… По-настоящему все началось тогда, когда меня вызвали «наверх». Я уж думал, меня собрались перетереть в туманность или отправить на галактическую помойку, но все оказалось куда проще и сложнее одновременно. Сказали, что соизволят соскрести меня с космического кафеля, если я заставлю хотя бы одного жителя вверенного мне мира почувствовать сострадание. Моему возмущению не было предела. Это же невозможно – у них по умолчанию функции нет! Не предусмотрено! А мне в ответ только: «ничего не знаем, раз по умолчанию, значит, есть возможность обратного включения, сиди и работай, нам нужен мир, а тебе – статус творца». Пришлось возвращаться в реактор, по дороге пиная от досады всякую мелочь. Интересно, сколько по дороге я разрушил поясов астероидов?

Уже дома я крепко задумался, да так, что затылок неприглядно открылся и лениво зевнул, намекая на пропущенные световые годы сна. Стратегий было много, но все они посыпались землей и уверенно похоронили сами себя. Тяжело, когда обсудить не с кем. Теперь уж точно не с кем…

И тогда я замер, ощутив, как в моей голове хром загорелся всеми оттенками синего, извещая о прозрении. Я ведь должен был пробудить сострадание хотя бы у одного из этих органоидов? Так что мне мешало утянуть оного к себе в реактор, путем нехитрых экспериментов выбить из него сочувствие, а затем бежать к моим начальникам-самодурам, сверкая голубыми гигантами в глазах? Звучало настолько просто, что даже сложно.

Тогда я с грацией танка на барханах вылетел из трубы реактора и рванул в ближайший город. Пожалуй, избавлю вас от рассказа, как прошли поиски идеального кандидата на роль жертвы сострадания. К тому же зачем нужен поиск, если можно просто тыкать воображаемым пальцем по считалке в случайную очередь? И вот на глаза мне попался молодой, совершенно серый недочеловек. Как я мог удержаться от того, чтобы поддать ему Шекспира? Взмах выдуманной рукой, и вот он уже прожеван пространством и плавает в радужной трубе моего дома.

[ФИКСАЦИЯ РЕЧИ-3]

[ДАЛЕЕ]

Честно… Сплошное невезение с этой гуманитарной миссией. Первые пару вечностей он сидел, как дурак, в цветастой луже, с открывшимся от удивления позвоночником. У меня только череп зевает, и то ненадолго, а здесь полтела распалось… Почему-то мысль о ремонте званого гостя разозлила меня даже шибче его равнодушия, и я плеснул на него каплями иприта. Надо же было его в чувство привести! А то просидел бы всю встречу с видом блаженной рыбы, а я бы так и остался в их захолустье нянькой. Ткань закономерно начала гнить и сгорать. А он сострадания даже к себе почувствовать не мог!

Очухался, конечно. Куда б он делся. Намаялся с ним страшно. Сначала доказывал на его вопли, что их законодательные акты – просто длинные анекдоты, статья за растворение в пространстве не предусмотрена, а значит, я – существо неподсудное. Затем пытался донести, как хорошо сопереживать, на что получил резонное «и что?». Показывал котят в коробках на улице, впечатлительных беременных животных, слезы и прочее (разумеется, все воображаемое, я ведь не изверг), а ему хоть бы что! Я уже и сам рыдать начал. Только и успевал взрываться о воду цезий из моих глаз, а этот гаденыш только сильнее злился. «Чего тебе от меня надо, чего тебе от меня надо» – и так по кругу. И я не выдержал! Как гаркнул на него, что хочу убраться на задворки вселенной от их мышиной возни, что пригодны они только на перетирание в звездную стружку… А он на меня смотрел, смотрел…

[МОЛЧАНИЕ БОЛЕЕ 5 С]

[ЗАПИСЬ ВОЗОБНОВЛЕНА]

[ДАЛЕЕ]

…молчи, железка.

Так вот, он все смотрел, как вдруг выдал: «А чем ты лучше нас? Лечишь мне за сострадание, а сам просто ищешь место под солнцем, или что тебе ближе. Сам-то нас не жалеешь. А мог бы! Мы же такие бедные, несчастные, друг по другу не страдаем! Чем ты лучше-то?»

Я его слушал, слушал – и вдруг понял, что все, у меня из уха вулкан свистит, так я зол. Занес ладонь, да эту мелочь, как муху – бац! – и обратно, через слои мира, в очередь вытолкнул. В самый конец, между прочим. И вроде уже тишина, вроде бояться нечего, а все равно грызла… ну, не совесть, а прилипшая к груди черная дыра.

Сейчас, конечно, думаю, что мог поступить иначе. Приказ Верхних Богов выполнить по чести демиурга, аборигена этого как-то обойти, попрощаться как следует… Впрочем, чего рассуждать – был бы Творцом, носил бы планету в серьге. Меня все равно отправят за 101-й световой год, а там уж мои расщепленные остатки ищи-свищи. Не вышел из меня демиург.

А, и еще…

[ФИКСАЦИЯ РЕЧИ-4]

[ЗАПИСЬ ЗАВЕРШЕНА. ОТПРАВЛЕНО В ДЕПАРТАМЕНТ ПО ДЕЛАМ ДЕМИУРГОВ-НАДЗИРАТЕЛЕЙ]

[ОБЪЕКТ ОТПРАВЛЕН НА ЧИСТКУ, ПРИГОВОР ОБЖАЛОВАНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ]

[ВНИМАНИЕ, МИР-1745 ИЗМЕНЕН: ОПЦИЯ «СОСТРАДАНИЕ» ПОДКЛЮЧЕНА]

[ЗАПИСЬ СОХРАНЕНА ОТ: 167.000.000.000 ГГ]

Былое и думы

Моника Слодзиан

Профессор Национального института восточных языков и цивилизаций, известная переводчица, благодаря которой французы прочли книги Юрия Трифонова, Юлиана Семенова, Фазиля Искандера и многих других. «Юность» публикует фрагмент ее воспоминаний о посещении Ясной Поляны, встречах с Федором Абрамовым и дружбе с дочерью Ильи Эренбурга.

«Кто лучше пишет – я или Солженицын?»: отрывок из воспоминаний переводчицы Моники Слодзиан

В двадцать лет, продолжая учебу в Сорбонне и на курсах переводчиков, я вышла замуж за физика Жоржа Слодзиана. Через два года родился наш сын Орелиан. Моему мужу предложили работу на год в Калифорнии, в Станфордском университете, и мы отправились туда с трехнедельным сыном. К тому времени я уже получила диплом, но решила продолжить изучение русского языка. Мой педагог в Станфорде Жак Позин, русский еврей, женатый на американской медсестре, удивлялся, что я решила продолжить изучение русского в США. В тот год муж ездил на месяц в командировку в Японию и взял нас с Орелианом. В Японии уже начался экономический бум, в магазинах было изобилие всего. Продавщицы, ни разу не видевшие раньше европейского ребенка, забирали Орелиана у меня из рук и уносили, чтобы поиграть. В Японии я использовала свободное время для изучения искусства икебаны и получила диплом цветочного искусства. А еще с Орелианом на руках посещала театр кабуки.

В Станфорде у меня появилось много американских приятельниц. Они ничего не делали, только бродили по магазинам. Как-то позвали меня в магазин купальников. У меня уже был купальник, и я, выросшая в пиренейской деревеньке, не понимала, зачем покупать второй. А американки говорили: «Как же, это новая коллекция! Надо обязательно купить!»

Знакомые моего мужа, среди которых были нобелевские лауреаты, удивлялись тому, что я хорошо готовила и приглашала их домой на обеды: их жены готовили каждый день одно и то же или покупали полуфабрикаты и их разогревали. Мне повезло, что я родилась в скромной семье, где женщины готовили дома. Моей бабушке и маме хорошо удавались традиционные французские блюда из мяса и овощей и супы.

* * *

После первой поездки в США в 1966 году я посетила Советский Союз. Прилетела в Москву, а потом поехала в Ясную Поляну, в места Льва Толстого. Контраст между США и СССР был разителен. В СССР я почувствовала свободу, и мне было лучше, чем в США. Если в США обязательно требовалось приобрести купальник из последней коллекции, то в Ясной Поляне я запомнила женщину, которая, решив искупаться в озере, просто сняла платье и поплавала в трусиках и лифчике.

<…>

Защитив дипломную работу, я стала ассистенткой в Сорбонне, одновременно окончив при ней курсы переводчиков. Часто заменяла моего педагога – профессора Леона Робеля, близкого друга Луи Арагона и Эльзы Триоле, переводившего поэтов-футуристов и Геннадия Айги. Каждый год я сопровождала студентов, ездивших по обмену в Институт Мориса Тореза. Там познакомилась с профессором-лингвистом и переводчиком Виктором Юльевичем Розенцвейгом и впоследствии останавливалась дома у него и его жены Анны. Она была хирургом и в годы войны оперировала раненых. Виктор Юльевич очень любил Францию, бывал в юности в Париже, но потом ему запретили выезжать за границу из-за сестры-разведчицы – Елизаветы Юльевны Зарубиной.

* * *

В начале семидесятых годов я решила написать дипломную работу по произведению Абрамова «Вокруг да около». В нем описывается жизнь деревни, которая мне близка. И тогда одна московская приятельница сообщила мне, что во французском издательстве «Альбин Мишель» готовится издание книги Абрамова «Две зимы и три лета», открывавшей «русскую серию». Мне очень хотелось ее перевести, я нашла координаты ответственной за отдел русских переводов Люси Катала-Галинской и написала ей, но она мне ответила, что у них уже есть переводчица.

Муж Люси – Жан Катала, французский журналист, работавший до войны в Эстонии, в 1941 году был интернирован, несколько месяцев провел в заключении, а потом на долгие годы остался в Советском Союзе как сотрудник французской миссии и пресс-атташе посольства Франции. Параллельно Жан писал и переводил российских и советских авторов. Несмотря на то что из-за перенесенного в детстве полиомиелита у него парализовало ноги, он был дважды женат. Второй союз, с Люсей, был основан на большой любви.

После того первого разговора с Люсей я смирилась с тем, что мне не доведется перевести Абрамова. Но спустя некоторое время она перезвонила и сообщила: отрывок, переведенный утвержденной переводчицей, их не устраивает, ей явно чужда деревенская реальность, так что я могу браться за работу. Я приступила к переводу, который в последующем вышел во Франции под названием «Хроника Пекашино», и поехала в Ленинград, чтобы познакомиться с Абрамовым. Остановилась дома у него и его жены Людмилы Владимировны – волевой женщины с очень сильным характером. Каждое утро Федор Александрович спрашивал меня: «Моника, кто, по-вашему, лучше пишет – я или Солженицын?» Я дипломатично отвечала: «Я выбрала для перевода вашу книгу, а не книгу Солженицына». Тогда и поняла, насколько писатели ревнивы и не любят, когда «их» переводчик знакомится с коллегами: Федор Александрович не выпускал меня из дома на встречи с другими писателями. Но, конечно, показал мне Ленинград, и мы съездили на Финский залив, где Абрамов жарил на пляже шашлыки. Погода в тот день выдалась ужасная, было очень холодно, я продрогла, но Федор Александрович остался доволен. Еще он взял меня на свое выступление на Кировском тракторном заводе. И что меня удивило – текст его выступления заметно отличался от того, что он говорил дома. Возможно, автоцензура? Федор Александрович взял меня также на вручение ему Ленинской премии. Абрамов воевал, после ранения служил в военной контрразведке, в СМЕРШе, и некоторые коллеги-писатели его сторонились и побаивались. А я его запомнила хорошим и добрым человеком. Он очень дружил с Владимиром Солоухиным. И однажды взял меня с собой на встречу с ним. Они, как два заговорщика, говорили о будущем России, встреча носила почти конспиративный характер. Мне их идеи показались разумными.

<…>

Затем я перевела для издательства «Прогресс» Ефима Эткинда, Фазиля Искандера и Сергея Залыгина. В семидесятые годы я работала во французском издательстве «Сток»; занимаясь подбором книг русских авторов, я прочла практически всех современных советских авторов, писала рецензии, и меня попросили поехать на Книжную ярмарку в Москву. Там я лично познакомилась со многими писателями, творчество которых мне уже было хорошо знакомо. У одного из книжных стендов у меня украли сумку. Через несколько часов я обнаружила ее в целости и сохранности на кровати в номере моего отеля. Я поняла, что сотрудники КГБ сфотографировали мою записную книжку и вежливо ее вернули. После окончания Книжной ярмарки я приехала во Францию, и тут у меня опять похитили сумку! В этот раз я нашла ее в комиссариате полиции. Ничего не пропало, просто французские секретные службы тоже решили сфотографировать мою записную книжку с адресами и номерами телефонов.

В тот период я познакомилась с Ириной Эренбург. Она пришла в «Сток», мы разговорились о переведенном мною Искандере, и она сказала: «Как только приедете в Москву, приходите ко мне». Я так и сделала, и мы стали друзьями. Она хотела, чтобы я написала книгу о ее отце. Она его обожала. Она обожала и маму, но та рано ушла из жизни. Хотя она хорошо отзывалась и о второй жене Эренбурга. Ирина совсем молодой потеряла во время войны мужа – поэта и писателя Бориса Лапина. Осталась вдовой без детей, и Илья Эренбург предложил ей удочерить девочку Фаню Фишман. Эта еврейская девочка с Украины чудом выжила во время массовых расстрелов украинских евреев, и ее привезли в Москву к Эренбургам. Думаю, что Ирина не была полностью готова к материнству: красивая, деятельная, окруженная поклонниками, она не могла заниматься ребенком.

ЗОИЛ

Алексей Варламов

Писатель и публицист, исследователь истории русской литературы XX века. Доктор филологических наук, профессор МГУ, ректор Литературного института имени А. М. Горького. Автор множества книг, лауреат ряда литературных премий, в числе которых «Большая книга», «Студенческий Букер», Премия Александра Солженицына и Патриаршая литературная премия.

Где-то, когда-то

О единственном романе поэта, литературного критика и журналиста Владимира Ермакова

Владимир Алексеевич Ермаков издал свой первый и – увы – последний роман в 75 лет за несколько месяцев до внезапной смерти, последовавшей 2 июля этого года. До той поры он был хорошо известен в профессиональных литературных кругах как поэт, эссеист, журналист, литературный критик и публицист, издавший немало книг в самых разных жанрах, лауреат нескольких литературных премий, в том числе Горьковской, некогда существовавшей при журнале «Литературная учеба». О Ермакове высоко отзывались Лев Аннинский и Владимир Толстой, Павел Басинский и Евгений Водолазкин, Михаил Кураев и Валентин Курбатов. Каждый год мы встречались в Ясной Поляне на писательских встречах, и Владимир Алексеевич неизменно выступал с докладом – высокий, худощавый, очень внимательный, говоривший необыкновенно умные, я бы даже сказал, заумные вещи, которые было не всегда легко понять, и не всегда они казались мне интересными. И вот оказалось, что многие годы он писал роман, и назвал его несколько претенциозно: «Где-то когда-то за целый век до конца истории». Я взял эту изящно изданную книгу с собой в самолет, когда летел в Якутию, и начал читать, с трудом продираясь сквозь первые вязкие главы, но по мере того как самолет поднимался все выше и наконец занял эшелон, я погрузился с головой в чтение и обо всем позабыл.

«Где-то когда-то…» – это история жизни и любви поэта Ивана Вольнова, от лица которого ведется повествование. Действие происходит в Орле и его прекрасных окрестностях в наши дни, так что перед нами классический современный роман с героем, интригой и очень напряженным сюжетом, в котором чего только нет: авторских рефлексий, воспоминаний, суждений и рассуждений на литературные темы, а кроме того, исчезновений, нападений, преследований, поединков, шпионских тайн, и все это не намешано для подогрева читательского интереса, но выглядит весьма органично и неожиданно. Начинавшийся как едва ли не автофикшен, как роман воспитания, опус Ермакова то и дело менял форму и, покуда самолет забирался дальше на север, становился детективом, боевиком, триллером, что его вовсе не портило, а придавало ему обаяния. Неторопливое, несколько затянутое повествование первых глав ускорилось сразу же, как только появилась женщина, в которую герой с первого взгляда влюбляется, и она отвечает ему взаимностью, но вскоре из его жизни загадочным образом исчезает, оставив странное послание на столе и флешку с опасным содержанием. Я хотел еще немного почитать и уснуть, но какое там спать, когда Алиса пропала и нужно было обязательно ее найти!

За иллюминатором мелькнула быстрая ночь, встало солнце нового дня, Иван с друзьями отправился на поиски своей возлюбленной, и действие романа покинуло реальное земное измерение, переместившись в… Тут я не знаю, как точнее определить этот, как сказали бы ученые люди, хронотоп, но вторую часть автор назвал «Лукоморье», расположил за Калиновым мостом и населил ведьмами, чертями, русалками, лешими и богатырями, так что взрослый солидный текст на глазах превратился в литературную сказку, в русское фэнтези. Герой подобно пушкинскому Руслану искал пропавшую любимую, сталкивался с соблазнами и испытаниями, потом появилась еще одна прекрасная дама, перед которой он не устоял, и все это не казалось искусственным, надуманным, а странным образом насыщало роман новыми смыслами и даже каким-то азартом. Никогда я не играл в компьютерные игры, но подозреваю, что именно так, по законам компьютерной игры, и построен ермаковский роман, и мне нравилась эта игра. Она была веселая, в меру сложная, умная, красивая, но ею авторский замысел не исчерпывался, а вел все дальше и выше, в третью часть, которая называлась «Иномирье». Здесь фэнтези превратилось в научную, а может, и нет, фантастику с гуманоидами, которые уже давно то ли просто следят, то ли аккуратно вмешиваются в ход человеческой истории, вызывая озабоченность земных компетентных органов. Меньше всего я ожидал такого поворота сюжета от серьезного провинциального философа-наставника, каким воспринимал Володю Ермакова, но когда мы пересекли полуостров Таймыр и на 362-й странице романа вдруг возник Аркадий Стругацкий, оказывается, не умерший, но перемещенный инопланетянами в околоземное пространство, все встало на свои места.

В юности я, как и миллионы людей в нашей прекрасной стране, зачитывался Стругацкими, размышлял о прогрессорах, искал социальную сатиру и философские прозрения, но потом это увлечение ушло, а у Ермакова оно, вероятно, осталось. И читая посвященные братьям страницы в междуречье Енисея и Лены, я снова и снова думал о человеке, с которым мне ужасно хотелось бы теперь поговорить, ибо развлекательный остросюжетный роман, который держал мое читательское напряжение и не давал уснуть, стал окончательно диалогичным, обращенным лично ко мне. Компьютерная игра обернулась реальностью наших дней – суровых, трагичных, о чем и предупреждал нас автор. Солнце поднималось все выше, заливая светом бесконечную тайгу, и я вдруг понял, что в долготе и в тишине своих дней, своих орловских раздумий Ермаков угадал, узнал, понял про всех нас что-то очень важное и частично эту тайну в романе открыл, а частично унес с собой. Я физически ощущал, как мне его не хватает. Это было ужасно грустное впечатление, которое сосуществовало в моем сердце с чувством вины, благодарности, сожаления и любви. А он продолжал насвистывать свое неказистое «где-то, когда-то…», и было печально, что скоро все кончится – и этот роман, и этот полет, и что настанет август и мы впервые не встретимся в Ясной и я не смогу его обнять и поблагодарить.

Иван Родионов

Литературный критик, блогер, редактор. Родился в 1986 году в г. Котово Волгоградской области.

Публиковался на порталах «Год литературы» и «Горький», в журналах «Новый мир» и «Юность», в «Российской газете» и «Литературной газете» и еще в двух десятках СМИ. Автор книг «сЧетчик. Путеводитель по литературе для продолжающих» (2020) и «На дно, к звездам. Заметки об отечественной литературе 2019–2021 годов» (2022). Обладатель премии «_Литблог» (2021) от «Большой книги» за лучший книжный блог года и премии «Гипертекст» (2023). Член Большого жюри премий «Национальный бестселлер» (2021), имени В. Катаева (2022, 2023) и «Ясная Поляна» (рабочая группа, 2022, 2023). Член жюри номинации «Выбор блогеров» премии «Лицей» (2022, 2023).

Три новых сборника: проза, поэзия, критика

По-настоящему выдающиеся, если не сказать гениальные книги отдельных авторов – хоть романы, хоть стихотворные сборники, – как правило, фиксируют литературные прорывы, переходы к новому, неизведанному, послезавтрашнему. Хорошие концептуальные коллективные сборники, в свою очередь, фиксируют надвигающееся, ближайшее, актуальное в самом прямом смысле этого слова. Даже если в них рассказывается о поэтах, умерших в девяностые. Или если они посвящены вероятному будущему литературы, создаваемой авторами в связке с искусственным интеллектом. Все равно сборники, ввиду их мультиавторности и объединенности общей темой или концепцией, в конечном счете больше говорят именно о настоящем и его вызовах.

О трех таких сборниках сегодня и пойдет речь.

«МЕХАНИЧЕСКОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО. 15 РАССКАЗОВ, НАПИСАННЫХ ВМЕСТЕ С АЛИСОЙ НА YANDEXGPT», СБОРНИК. «АЛЬПИНА.ПРОЗА», 2024. 288 с.

Что общего у двух популярных сегодня литературных тенденций – автофикшена и текстов, созданных при участии искусственного интеллекта? Игровая вовлеченность читателя в разрешение некоей авторской загадки.

Читая тот же автофикшен, мы зачастую не знаем, где именно писатель полностью стер грань между прямым высказыванием и вымыслом/преувеличением. Не видим швов. Хотя для полного вовлечения в текст нужно принять, что все написанное – истинная правда, а дистанция между автором и рассказчиком, субъектом и объектом – минимальна. Как говорится, хочешь – поверь, хочешь – проверь (но как?). С текстами, написанными совместно с ИИ, все в каком-то смысле честнее и нагляднее. Хотя вопросы, предложенные читателю, не только не снимаются, но, напротив, множатся.

Сборник «Механическое вмешательство» – кажется, первый отечественный эксперимент подобного рода. Да, отдельные авторы (например, Павел Пепперштейн) уже писали книги в соавторстве с ИИ. Но такого рода опыты носили скорее перформативный характер. А здесь – пятнадцать известных авторов, каждый из которых выбирает такой способ взаимодействия с нейросетью, который ему наиболее близок художественно. Если обобщить, таких способов наберется три:

1. ИИ – один из героев повествования или важная сюжетная деталь (рассказы Рагима Джафарова, Хелены Побяржиной и др.). Соответственно, общение с таким героем напрямую берется, так сказать, из нынешней нейрореальности. Это наиболее традиционный и прикладной способ сотрудничества писателя с ИИ.

2. ИИ по заданию прозаика пишет часть текста, то есть становится именно автором (рассказы Шамиля Идиатуллина, Ислама Ханипаева и др.). В этом случае уже появляются те самые загадки. Какие именно эпизоды написаны нейросетью? Как формулировал задачу автор-человек? Редактировал ли он текст, созданный ИИ, и до какой степени? Как правило, рассказы подобного рода оставляют несколько психоделическое послевкусие: сюжет и стилистика отчетливо странны. А читатель так и не поймет, как именно взаимодействуют ИИ и писатель, где начинается первый и заканчивается второй.

3. Особый поджанр сборника – «давайте я расскажу, как мы с ИИ писали историю и что из этого получилось» (Ксения Буржская, Яна Вагнер, Татьяна Толстая и др.). Главная интрига таких текстов заключается в том, смогут ли нейросеть и человек полноценно понять друг друга. Их диалоги и детали взаимодействия могут быть уморительно смешными, как в «Проходных дворах» Татьяны Толстой, или как бы непреднамеренно пронзительными, как в «30–70» Яны Вагнер. Читателю в таких случаях предлагается поболеть за нейросеть – поймет ли, дожмет, дорастет до соавтора?

Дает ли сборник «Механическое вмешательство» ответ на один из актуальных вопросов, волнующих литературное сообщество: сможет ли нейросеть написать хорошую книгу? Пожалуй, дает. Ответ прозаичен: нет, не может. В текстах сборника, где ИИ подчеркнуто субъектен, он портит повествование, а авторы-люди это дело выравнивают или обыгрывают. ИИ в подобных случаях или совсем сентиментально недотёпист (в тех же «Проходных дворах»), или начисто лишен художественного вкуса. Так, в рассказе Яны Вагнер автор-повествователь вводит сильную деталь («наступило 33 января» – речь идет об аномальных земных температурах), а ИИ в ответ нудит: нет, в январе 31 день.

В тех же рассказах, где ИИ растворен в повествовании, доминирующими интонациями остаются человеческие. Каким бы ни был «процент вовлеченности» нейросети в тексты, опытный читатель ни с чем не спутает умную иронию Идиатуллина, нервическую напевность Некрасовой или сердитую горячность Захарова.

Впрочем, возраст ИИ-писателя еще детсадовский – кто знает, как оно будет дальше?

«УЙТИ. ОСТАТЬСЯ. ЖИТЬ. ТОМ ТРЕТИЙ», СОСТАВИТЕЛИ БОРИС КУТЕНКОВ, НИКОЛАЙ МИЛЕШКИН, ЕЛЕНА СЕМЕНОВА. «ВЫРГОРОД», 2023. 448 с.

Третий том комментированного альманаха-реквиема по безвременно ушедшим русскоязычным поэтам посвящен авторам, умершим в девяностые годы. Литературный критик Ольга Балла в предисловии к изданию справедливо отмечает, что авторы, представленные в книге, принадлежат к двум поколениям. При этом все они ушли из жизни, когда им не было и сорока, и в этом видится в том числе и некоторая зловещая рифмовка с девяностыми как с временем бесприютности и распада.

Что объединяет авторов, чьи стихи представлены в сборнике?

Во-первых, цветущая эклектичность стилей и поэтик, ими избранных.

Право же, когда будущий (или нынешний, кто знает) Борис Кутенков со товарищи будет составлять антологию поэтов, писавших, допустим, в десятые, потенциальный читатель удивится, насколько много схожих авторов там будет. Будто вышли из одной шинели и направления – даром что советской инерции, как и советской цензуры, давно нет. У русской поэзии, оборванной в девяностые, было множество развилок: тут и влияние хорошего советского, и горячее неконъюнктурное антисоветское, и переоткрытая религиозность, и подлинная неподцензурность, и работа с рок-поэзией… И невыносимо жалко, что все это достаточно быстро оборвалось.

А во-вторых, это последние поколения, стихи которых в большинстве случаев воспринимаются совершенно серьезно, без постмодернистского и тем более постиронического прищура. Тексты авторов, представленных в антологии, часто посвящены темам боли и смерти, наполнены эсхатологическими предчувствиями – причем без романтизации и украшательств. Напротив – образы колючие, непричесанные, а то и голые. И при этом такой, казалось бы, преувеличенной степени отчаяния – безусловно веришь. Что спустя пять-десять лет, уже в нулевые, станет ситуацией почти невозможной:

Радость пряжу пьет

Найденных песен

Череп помят, помят

Лей кровь щек и десен

Видишь —

Время идти чувствовать плеск весен.

Александр Пурыгин

Рухнула утопия,

Хоть на стенку лезь,

Рядом мизантропия,

Черная болезнь.

Владимир Голованов

Какой я человек, если после рождения

Я был мертвецом,

Но вздохнул мозгом воздух,

Так же, как водку в 13 лет,

И, видно, не похмелился.

Владимир Кокарев

Конечно, третий том антологии «Уйти. Остаться. Жить» не претендует на энциклопедическую всеохватность описания даже в рамках означенных времени и темы. Кто-то посетует, что в сборнике не представлен тот или иной автор, кому-то будет мало текстов какого-либо поэта… Однако задачи тотального каталогизирования перед составителями сборника и не стояло. Эта книга скорее срез – и поэтовремени, и времени просто. И это уже немало.

«ШКОЛА КРИТИКИ: СБОРНИК СТАТЕЙ О ЛИТЕРАТУРЕ И КИНО», СОСТАВИТЕЛЬ АНАСТАСИЯ ТОЛСТАЯ. МУЗЕЙ-УСАДЬБА Л. Н. ТОЛСТОГО «ЯСНАЯ ПОЛЯНА», 2024. 228 с.

Это уже второй сборник, составленный из работ участников Школы критики в Ясной Поляне: первый выходил год назад. На сей раз критические тексты разделены на два «потока» – литературный и кинематографический. Что неудивительно: теперь в Ясной Поляне обучают и кинокритиков.

Литкритическая часть издания состоит из разного рода статей и даже интервью, а собственно рецензия на отдельную книгу в сборнике всего одна. Темы и даже стили авторов очень разные – но в цельную картину их тексты удивительным образом вполне складываются. И разноцветье становится букетом.

Так, писатель Евгений Кремчуков, размышляющий о сотрудничестве и соперничестве писателя и нейросетей, создает лирическое эссе. Анна Пестерева, в свою очередь, помогает сегодняшним и будущим исследователям очень актуального нынче вопроса о литературе поколения тридцатилетних: она берет интервью у писателей-миллениалов (Екатерины Манойло, Рагима Джафарова, Аси Володиной, Ромы Декабрева, Веры Богдановой, Ислама Ханипаева), где задает им вопросы о феномене поколения, их книжных предпочтениях и влияниях. Денис Лукьянов размышляет о женских образах в разномастном современном худлите, Екатерина Иванова анализирует популярный в наше время жанр автофикшена.

Темы и авторы, повторимся, совсем разные. Ан отойдешь на некоторое расстояние, прищуришь глаз – и собирается единая картина из проблем и вызовов, стоящих перед современным литературным процессом.

Контрапункт ряда представленных сборнике текстов кинокритиков – препарирование штампа, разоблачение псевдоглубины или мистификации, деконструкция общепринятых клише. Ниспровержение сомнительных основ, в общем, – всегдашнее дело молодых, неистовых и неравнодушных. Достается сомнительному картонному киноразнообразию и пресловутому «расширенному представительству» (Анастасия Черникова) или даже инерционной индустрии вообще (Виктория Перепечина). Однако, как говорится, не зоилом единым – кинокритики отмечают и важное положительное. Например, визионерство великих режиссеров (таких как Миядзаки или Кустурица), а также ярких отечественных дебютантов (Роман Васьянов, Алиса Ерохина, Малика Мусаева). Хватает в сборнике и аналитических статей, разбирающий тот или иной аспект кинематографа и его истории – от современной ситуации в мировом и русском хорроре до феномена голливудских просоветских фильмов во время Второй мировой.

Владимир Толстой, один из организаторов и вдохновителей школ критики, в предисловии к сборнику, наряду с многочисленными положительными моментами, отмечает разность профессионального уровня авторов. Это справедливо. Однако окололюбительских текстов в книге совсем мало – буквально два-три. Да и те вовсе не плохи. Важнее другое: с одной стороны, сборник собрал авторов очень разных, палитра мнений очень пестра, а с другой – книга все-таки вышла цельной, концептуальной. Хорошо иллюстрирующей как современное состояние литературы и кинематографа, так и, собственно, и самой критической отечественной мысли.

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Полынь вместо елки, Гудвин вместо Деда Мороза: книжные новинки

КАРОЛЬ МАРТИНЕЗ, «СШИТОЕ СЕРДЦЕ» (PHANTOM PRESS)

В семье героини-рассказчицы по наследству от матери к дочери передается волшебная шкатулка, которую необходимо открыть ровно в срок, чтобы получить магический дар: у одной это будет волшебная игла, способная превратить тряпку в прекрасное платье и пришить тень к телу, у другой – волшебный голос, позволяющий почти «транслировать» сказанное в чужие головы. Но открой шкатулку раньше срока – жди беды, забудешь все заклинания, которым учила мать, а ее – ее мать, и далее… Главная героиня, рассказывающая историю темных и дивных чудес, историю своей семьи, нашла в шкатулке перо, бумагу, чернила – и сразу поняла, какова ее миссия. Теперь она будет вспоминать жизнь своей матери, бежавшей из родного селения с маленькими детьми; матери, всегда бывшей в чьей-то власти и однажды вкусившей свободы вопреки всем: и друзьям, и врагам.

«Сшитое сердце» – магический реализм в историческом сеттинге, или, вернее сказать, красивая притча, где количество невероятностей, вплетенных в бытовые события, зашкаливает. Речь не только о шкатулке и ее волшебном даре: тут есть повитухи, чья магия действительно работает, герои, потерявшие собственную тень, дети, рожденные похожими на птиц, мужчины, в помешательстве возомнившие себя петухами, и смерть, притворившаяся женщиной, ищущей красное платье. Работая с несколько усеченным вариантом семейной саги – большая часть романа посвящена матери рассказчицы, и лишь финал – ее дочерям, – Кароль Мартинез использует весьма простую структуру. Сперва читатель наблюдает за героями в закрытом, обособленном пространстве небольшой испанской деревни, где – во многом благодаря изолированности – возможно все волшебное и невероятное; после начинается сюжет-дорога, постепенно приводящий героиню из привычного, пусть и враждебного маленького мирка в мир большой и опасный. С одной стороны, такой подход помогает не потеряться в ажурном слоге, похожем на кружева, созданные волшебной иголкой и волшебными же нитками; с другой – иногда сюжет слишком замедляется, и, отвлеченный красивостями, начинаешь скучать.

Автор, однако, работает с текстом не только на сюжетном и стилистическом уровне, но и на символическом: в книге много отсылок как к литературном канону – допустим, к рассказу По о смерти в красной маске, – так и к алхимически-мифологическим категориям: так, например, многие сцены с «заклятиями» могут напомнить о магическом сборнике «Малый ключ Соломона», а весь текст пронизан символами двойственности. Здесь есть две повитухи – набожная и суеверная, два петуха – черный и красный, два глобальных этапа в жизни героини, два повторяющихся типа женщин – смиренные (покорные) и вольнодумные (распутные). Даже в самом начале романа особенно подчеркивается эта двойственность. Героиня-рассказчица пишет: ее мама и бабка были так близки, что научились шагать нога в ногу, синхронно. Но все стилистические красоты «Сшитого сердца» и символы, которые приятно расшифровывать и трактовать, – это лишь особый, ненавязчивый язык, на котором Кароль Мартинез призывает читателя к диалогу. А поговорить она хочет о женской судьбе в разные исторические эпохи, о социальной несправедливости, о человеческой глупости, трусости и самонадеянности, от которой не спасут никакие чудеса. В конце концов, любые незаписанные истории, заклятья и хранимые в голове секреты, пишет рассказчица, – женская доля. Но что будет, если решиться поведать о них миру? Читатель держит в руках плод такого решения.

«Злая волшебница перерезала нить, соединявшую его волю с его желанием, обрекая добиваться того, чего он не желал, и отворачиваться от того, что любил. Мальчик терзался. Стоило ему чего-то захотеть – и его начинало лихорадить, он не мог встать с постели, но когда ветер желания переставал раздувать паруса его души, разворачивалась его воля. И тогда он мог драться с братьями за обладание тем, что в его глазах не имело ни малейшей ценности, или без всякой радости, играя в бабки с деревенскими мальчишками, добывать гору костяшек. В играх, не забавлявших его, он был непобедим и, набрав от скуки кучу ненужных трофеев, рассыпал их вдоль дороги. Все местные дети ходили, глядя себе под ноги в надежде отыскать блестящие костяшки, разбросанные этим странным Мальчиком-с-пальчик.

Этот ребенок часто испытывал сильнейшую потребность укрыться в округлых и мягких объятиях старшей из двух служанок. Ему хотелось бы спрятать свое детское тело между ее тяжелых грудей, раствориться в их тепле. Он мысленно впитывал нежную влажность бархатистой плоти. Эта женщина вся была – колыбельная и сладость. Желание мучило его, раздирало утробу, у него кружилась голова, но он не осмеливался приблизиться к дивному телу».

ОЛЬГА ПТИЦЕВА, «РЭМ» (POPCORN BOOKS)

Новый роман Ольги Птицевой – приквел «Там, где цветет полынь». История Рэма, второстепенного героя, который, оказавшись в экстремальной ситуации – отец-тиран погибает, мать в реанимации, сознание бабушки замутнено, – соглашается на игру с таинственным стариком Гусом. Рэм должен принести ему три «подарочка» – вещицы, взятые у людей, которые умерли определенным образом. Рома-Рэм помечен полынью и чувствует чужую смерть; вместе с Дашей, еще одной «полынной», он отправляется на этот жуткий и эмоционально непростой квест ради исполнения желания, обещанного Гусом, – но как это изменит их жизни: к добру или к худу?

«Рэм» закономерно продолжает «Там, где цветет полынь» и тематически, и сюжетно: перед читателем вновь темный сказочный сюжет в духе «найди то, не знаю что, и получи приз» (и три подарочка, и сам образ Гуса глубоко символичны в контексте фольклора), переиначенный в антураже мистических российских реалий. Ольгу Птицеву уже смело можно называть певцом российской хтони во всей ей красоте: автор погружает читателя в гипнотический (за счет ритмизации и детализированной мерзости) мир грязных подъездов, железнодорожных путей, грубых воротил, полупомешанных и обреченных; герои, оказавшись в этой по-настоящему маргинальной, токсичной для всякого здорового рассудка атмосфере, не видят иного выбора, как обратиться к потустороннему, и старик Гус, этот универсальный образ то ли дьявола, то ли русского авося, укорененного в культе смерти, является тут как тут. С момента принятого решения потусторонне преследует героев в каждой бытовой мелочи.

Рома-Рэм сломлен прежде всего внутренне, корень его бед внутри семьи, и в этом смысле новый роман отклоняется в иную сторону, нежели более социальная «Там, где цветет полынь», осмысляющая проблему бездомных в широком смысле слова. Такая мистическая метафора переживания социальных и психологических потрясений отчасти наследует гоголевской традиции, построенной на стыке бытового и потустороннего: нет лучшего инструмента, чтобы расковырять засохшую корку на ранке российской реальности, реализм здесь оказывается бессилен. «Рэм» – книга жесткая и, пожалуй, более взрослая, чем «Там, где цветет полынь» (сравнение вновь неизбежно): и за счет мужской оптики, и за счет более зрелого опыта героя, и за счет более отягощающих жизненных обстоятельств. Наблюдая за становлением Рэма, читатель видит, как меняются его жизненные ориентиры. Но это как раз происходит далеко не благодаря потустороннему, а благодаря, во-первых, внутреннему самоанализу, к которому это потустороннее подталкивает, а во-вторых – сближению с другими «полынными» (и психологическому, и, чего греха таить, физиологическому). Итого получается бодрый, жесткий и местами пугающий психологический триллер, пронизанный неуловимым духом мрачного экспериментального кино нулевых, который можно читать совершенно в отрыве от «Там, где цветет полынь» – и получить массу темного удовольствия.

«Она должна была отшатнуться, швырнуть в него ответное оскорбление и гордо уйти в закат. Но Варя осталась стоять, задрав дрожащий подбородок. На шею она повязала легонький шарфик, весь в мелкую ромашку. Под ним наливались багровой синевой отпечатки злых пальцев. Такие же и на запястьях, но их Варя спрятала под тонкой курточкой. Истерзанные беззубым ртом Цынги губы она припудрила, на место выдранного клока волос зачесала локон из косого пробора. И стояла теперь перед Рэмом чистенькая, свеженькая, отчаянно гордая, но он-то все видел. Он сам умел отлично скрывать ненависть к телу: прятать синяки под одеждой, кривить усмешку, будто не губа перебитая не слушается, а сам он весь из себя ироничный герой. Но унижение воняет так же сильно, как смерть. Горечь пережитого копится в теле, тело дрожит и кренится, через пробитую броню в нутро заливается раскаленный металл ненависти к себе. Развязок такого сюжета не сосчитать, но каждая заканчивается рыхлым суглинком, бьющимся о деревянную крышку гроба.

Как было уйти от нее – дрожащей, униженной, избитой? Рэм хотел бы, да не смог. Так и остались стоять. Не приближаясь, но и не расходясь».

ТАТЬЯНА ЛАКИЗЮК, «ПОД ПОКРОВОМ ТИШИНЫ» («ПОЛЫНЬ»)

Помните красивые советские киносказки в антуражных декорациях, с характерными королями, их советниками, принцами и простым людом? Новый роман Татьяны Лакизюк – омраченный вариант такой сказки; не теряя всей фактурности и атмосферности, он насыщается человеческим злом, негативом, а потому короли кажутся не карикатурно-забавными, а карикатурно-мерзкими. Крис – девушка, которой приходится притворяться парнем и никому себя не раскрывать; даже влюбленность – не повод открыть правду. Все потому, что в королевстве – в нем давно что-то прогнило – зачем-то отлавливали девочек ее возраста. Что с ними делали – непонятно. Зачем ловили – тоже. Но так случается, что, ввязываясь в череду стремительных событий, Крис оказывается в плену у королевы и короля… и узнает много нового: о власти, мире, себе. Что делать теперь? Как не перестать верить в себя? И может ли оказаться, что старые сказки – не просто пережитки прошлого?

Перед читателем яркий пример классической и во многом сказочной истории о становлении: тут есть и некая «избранная» героиня, попавшая как раз в касту «девочек запрещенного возраста», и легенды о таинственном волшебном народе, которые, естественно, свяжутся с основным сюжетом, и черта очень характерных антагонистов, а в противовес им – набор ярких второстепенных персонажей: одни помогают спрятаться в монастыре, другие – сбежать. Вместе с Крис, главной героиней, читатель попадает в неприятности (даже в плен к жуткому королю!) и пытается разгадать тайны этого мира, от которых остались лишь осколки услышанных в детстве сказок. Однако есть в первой части дилогии «Под покровом тишины» то, чего и сказки, и подростковые фэнтези-романы обычно лишены: глубокая проработка социально-политического мира выдуманного государства, который напрямую влияет на происходящие.

У Татьяны Лакизюк получилась фэнтези-антиутопия: тут, правда, в отличие от классики жанра, ловят не тех, кто не согласен с системой правления нового короля; этот «отбор» происходит по более таинственному, присущему фэнтези признаку, который читателю и предстоит разгадать. К тому же еще один важный вектор текста – это хитросплетение политических интриг, где всё, что транслировали «в народ», окажется неправдой; или, скажем так, несколько искаженной правдой. Итого получается интересный и бодрый микс из романа взросления, приключения и антиутопии с элементами гримдарка, обещающий много загадок.

«И вот Крис снова ощутила себя той девчонкой – жалкой, одинокой, всеми покинутой. Никого у нее нет. Няня умерла, Стэйн погиб, Агнетта предала, Лейф неизвестно где. Вот так всегда. Стоит ей к кому-то привязаться, начать верить, как судьба обязательно отвесит щедрую оплеуху.

– Няня права. Никому нельзя верить. И я должна быть сильной. Ведь у меня есть я. И ради себя я должна жить.

Подняв факел, она храбро шагнула прямо в смердящую жижу.

– Ведь эти громилы же как-то прошли, – прогнусавила Крис, зажимая нос рукой, – значит, и я пройду.

Чувствуя, как вонь разъедает глаза, Крис шла наугад, надеясь, что везение или интуиция ведут в правильном направлении. Каждый звук сопровождался чавканьем и каким-то кровожадным причмокиванием. Словно пол пробовал ее на вкус, оценивая, насколько съедобен этот неизвестный объект.

– Чавкай-чавкай. Подавишься, – прошипела Крис, пытаясь напускной храбростью немного успокоить бешено колотящееся сердце».

ЕКАТЕРИНА СОБОЛЬ, «АРТЕФАКТОРЫ. ОСТОРОЖНО, ДВЕРИ ОТКРЫВАЮТСЯ» («ЧЕРНЫМ-БЕЛО»)

Таня живет в небольшом городе, помогает сестре, работает работу и учится на архитектора – а это не так поэтично, как может показаться. Однажды она сбегает, как ей кажется, от маньяка, и натыкается на дверь, странно сияющую голубоватым оттенком. Думает, спрячется в чужом гараже, но попадает… в необычное место. Это вроде бы Санкт-Петербург, а вроде и нет: город изолирован, тут нет электронной почты и мессенджеров, зато есть таинственная Стража и артефакты, которые падают из спонтанно открывающихся дверей. Через одну такую Таня и провалилась. Проблема в том, что никто никогда не приходил из-за дверей. Все только пропадали за ними. И пока за Таней приглядывает Антон, потерявший маму и видящий в героине шпионку, она понимает, что почти буквально стала Элли из «Волшебника изумрудного города» (просто Тотошка у нее невидимый). Где искать ответы, как вернуться домой? Правильно – нужно найти Гудвина. Проблема в том, что тут он – бизнесмен и руководитель банды плохих парней, которые, в отличие от Стражи, продают артефакты за огромные деньги. Но желания он готов выслушать… и, может даже, выполнить. Не бесплатно, конечно.

Новый роман Екатерины Соболь – первая часть трилогии – это крепкий сплав из городского фэнтези и приключения с элементами боевика, где обыгрывается сразу несколько тропов и реалий. В центре всего, как понятно, «Волшебник изумрудного города», на котором этот текст завязан весьма крепко, но автор просто пускает изумрудную пыль в глаза читателю, подает все с шиком-блеском, использует знакомые архетипы героев, чтобы у романа появилась двойное дно. Да, «Осторожно, двери открываются» – весьма классическая история о «возвращении домой», но она обогащена не только необычным сеттингом, не паразитирующим на мифе Петербурга, а выстраивающим свой собственный поверх его, но и харизматичными персонажами: от таинственного дельца-Гудвина до руководителя местной почтовой системы.

Первый роман трилогии – бодрое приключение, где читатель вместе с героиней получает ответы на главные вопросы: как работают артефакты, какой эффект у «шалунов», зачем Стража раздает артефакты бесплатно, да еще и «по заявкам», почему Таня может закрывать таинственные двери голыми руками, хотя другие не могут делать этого вообще? Екатерина Соболь развешивает много ружей, некоторые из них пальнут в конце книги, некоторые – в следующих частях, где градус эпичности событий и ответственности героев обещает расти и расти. Автор, впрочем, приоткрывает не только волшебные, но и психологические двери: дает одним глазком заглянуть в трагедии героев, подглядеть за их внутренними состояниями, чтобы догадаться, что движет их действиями: почему Таня так желает заработать побольше денег и готова на авантюры, а Антон – заботливый, но слишком уж ершистый? Одним словом, Екатерина Соболь наколдовала зачарованный клубок из множества разноцветных ниточек – сюжетных, отсылочных, реальных и выдуманных – и кинула его на дорожку из желтого кирпича. Куда он прикатится? И герои, и читатели узнают это, лишь последовав за ним, преодолев все испытания. Только слишком велик шанс уснуть на маковом поле соблазнов, посаженных лично садовником-Гудвином – теневым хозяином странного, потустороннего, как о нем говорят местные, Санкт-Петербурга.

«В нашем городе три музея, и этот был самым маленьким и веселым: какой-то мужик просто отвел пару комнат в доме под свою винтажную коллекцию. Он рассказывал нам забавные истории про экспонаты, потом разрешил немного с ними поиграть, а сам ушел на кухню пить чай с нашей учительницей. Из всех экскурсий моей унылой школьной жизни эта была лучшей. Мальчишки тут же облепили стол для настольного футбола, а мне понравилось маленькое устройство, на экране которого волк из старого мультика пытался собирать в корзину падающие на него яйца, чтобы они не разбились. Остальные играли вместе, но я уже тогда считала, что дружба – опасная штука, которая заканчивается разбитым сердцем, поэтому уединилась в старом кресле и ловила яйца в корзину, пока не пришло время уходить.

И вот сейчас, глянув на экран устройства, которое вручил мне странный парень в странном дворе, я ожидала увидеть волка с корзиной, но на экране горела надпись угловатым ретрошрифтом: “улица Чайковского, 22”. Я поводила пальцем по экрану. Ничего не изменилось. В таком винтаже интернет искать бесполезно, так что я сунула коробочку обратно парню в руки. У меня появилась новая теория: они тут снимают фильм, а эта штука – реквизит».

МАРИНА ЧУФИСТОВА, «ЙАЛКА» («АЗБУКА»)

Сюжет этого романа даже слишком хорошо упакован в аннотации. Йалка – вроде обычный парень, а вроде нет. Он из народа нуоли, все представители которого покрыты шерстью, а еще они носят маски (которые при утрате можно вновь получать в отделении «Госуслуг»), скрывающие пустоту на месте лица. Чувствуете, как метафора уже начинает овеществляться? Йалка мечтает быть стендап-комиком, но дела как-то не клеятся: он подтягивает навык в театральной студии, делает наброски смешных (и не очень) шуток, живет у друзей, любит принимать холодную ванну, как учили родители и дед, тоже нуоли. И в вихре повседневной жизни, где все привыкли к лохматому нуоли, живущему бок о бок с людьми, Йалке предстоит сделать самое главное – найти себя. Для молодости задача – сложнее некуда.

Роман Марины Чуфистовой, попавший в длинный список премии «Лицей» 2024 года, – это, безусловно, история о поиске себя, и в этом смысле здесь есть все маячки «литературы взросления»: сепарация от семейных традиций, попытки понять свое место в мире и даже первые любовные коллизии – с любовью у нуоли, правда, отдельная история. С другой же стороны, все это – просто прикрытие, потому что «Йалка» – психологическая, неспешная проза, сосредоточенная прежде всего на внутреннем мире персонажа, который, как уже было замечено, являет собой овеществленную метафору. Перед читателем роман об инаковости любого рода. Делая «чудесное» и отчасти «уродливое» абсолютно привычным для социума, Марина Чуфистова предлагает поразмышлять не о том, как некто инаковый встраивается внутрь враждебного к нему окружения, а о том, как он пытается примириться с самим собой: вдруг спокойное и дружелюбное отношение окружающих – ловушка, морок?

Книга написана нерасторопно, отчасти даже убаюкивающе. Здесь нет как такового внешнего сюжетного движения; все движение – внутреннее, оно реализуется в размышлениях и переживаниях героев. Это, очевидно, автору и требовалось, ведь «Йалка» – прежде всего полуволшебное, хоть и ни на шаг не отступающее от реальности, блуждание по психологическим лабиринтам. Текст достаточно ритмизирован, но при этом очень сдержан стилистически, и это, пожалуй, главный его недостаток: книга, несмотря на фантастическое допущение, получается слишком блеклой, отчасти даже амфорной; форма его водяниста, непостоянна. Но, может, в этом-то и вся соль: показать, как фантастическое легко может встроиться в обыденное – настолько, что покажется скучным и самому себе, и окружающим; от такой скуки по отношению к себе и страдает главный герой. Будущему комику такое тем более непозволительно – и трагедия удваивается. Разрешить ее может только хорошая шутка – вот только получится ли у Йалки ее написать?

«Мне не хотелось уткнуться лицом в живот Элины. И даже если б хотелось, я бы не стал. Кто станет утыкаться в живот малознакомому существу? Психопат? Или просто одинокий до боли в затылке? Элина жила с мамой в доме барачного типа. Это низкие дома на несколько хозяев. Неудивительно, что она хочет переехать в Москву. Мы подошли к самой обшарпанной двери. А может, мне так только казалось. Элина просто помахала мне рукой и вошла. Даже не возилась с ключами и замком. Дверь не была заперта. Рискну предположить, что она такая старая, что все замки там давно не работают. В таком же доме жил Серега с мамой. Может, все еще живет.

Пожелав Элине спокойной ночи, я решил пойти посмотреть. Обогнув дом, я оказался в темном проулке. Горело только одно окно. Что там, за занавесками? Может, это окно Элины? Наверняка. Я ускорил шаг».

КОЛЛЕКТИВ АВТОРОВ, «ЗИМА НА ПОЛЫННОЙ УЛИЦЕ» («ПОЛЫНЬ»)

Как и хэллоуиновский сборник от авторов «Полыни», «Зима по Полынной улице» объединена единственной темой – новогодним и рождественским волшебством, и каждому автору удалось трактовать это по-своему: и сюжетно, и стилистически. Рассказы здесь – некоторые, как всегда, встраиваются во вселенные романов писателей, дополняя выдуманные (и не очень) миры, – так или иначе осмысляют тему чудесного: будь то чисто человеческое проявление доброты или нечто волшебное, мистическое, а то и вовсе философско-религиозное.

А. Райнер обрисовывает бурлящую волшебную закусочную с кентаврами и пикси; Юлия Шляпникова рассказывает добрую историю с нотками мистики из детства главной героини своего романа «Наличники»; Катерина Ромм предлагает отпраздновать аналог Рождества в мире «Флориендейла»; Снежана Каримова работает с норвежской мифологией и показывает мир заботливых духов одного лодочного сарая; Татьяна Лакизюк дарит читателям рассказ, возвращающий в детство и к тому же встроенный в тетралогию «Хроник Драгомира»; Вика Маликова балуется с белорусской мифологией, тизеря свой грядущий роман; а ваш покорный слуга, тоже ставший одним из авторов сборника, работает с рождественской и отчасти метамодернистской притчей – кто-то должен быть добавить текстам чуть-чуть здорового душнильства! Но если отставить шутки в сторону, то, как итог, получается поднимающий настроение и дарящий надежду на лучшее сборник, рассказы которого предпочтительно растягивать на несколько заходов. Принимать как лекарства от хандры – по одному-два в день.

ВЛАДИМИР БЕРЕЗИН, «СНТ» («АЗБУКА»)

Помните, как в «Иронии судьбы»: типовые дома типовой застройки? Такие же типовые в России и дачи, но не в плане архитектуры, а в плане внутреннего наполнения и поведенческих паттернов их обитателей, то есть нас с вами; дача, вообще, – неотъемлемая часть национального мифа, и Владимир Березин это прекрасно понимает. Потому и «СНТ» – большая мозаика из разных кусочков культурного кода и узнаваемых архетипов, неизменно связанных с дачей как с неким типизированным – если не полумистическим – пространством. Здесь собраны разные типажи, образы и, что важно, истории, но все они одинаково фактурны: то времена Сталина вспоминают, то какой-то седой профессор проклинает всех соседей, то о ежах в лесу говорят, то о таинственных «повестках», из-за которых исчезают дети. Мистическая составляющая в «СНТ» порой ощутима, но по большей части – весьма иллюзорна. Это мистика образов, пустых разговоров, слухов, суеверий; не гоголевская, не булгаковская, а… бытовая, «дачная».

«СНТ» – развернутое размышление, подхватывающее за знаменитой чеховской фразой: «Дача и дачники – это так пошло, простите…»; времена характерных помещиков с их подневольными душами (порой мертвыми) позади, но на смену им приходят дачники, становящиеся столь же яркими метафорами русского национального характера. Впрочем, «СНТ» – как раз попытка нащупать эту самую «русскость». Объяснить, в конце концов, как, подобно описанным Владимиром Березиным героям, русский человек, если следовать Достоевскому, «со всеми уживается и во все вживается». Сюжетное движение здесь вторично, а вот детальность и пристально внимание к микроисториям – первично.

«Сыну пришла повестка. Это слово выплыло из прежних времен, забытое, но не исчезнувшее.

Теперь оно стало символом родительского ужаса, но ужас прошел все требующиеся стадии – неверие, гнев, апатию и принятие. По всей земле так было уже пару лет, пора бы и привыкнуть. Никакой истерики не хватит на два года.

Стояла пасмурная погода, день будто и не начинался, поэтому старик думал, что до вечера станет длиться это безвременье, а утренние сумерки перейдут в ночные. Из окна тянуло не холодом, а сыростью, мокрым снегом, дымом с далекого комбината и каким-то сладким химическим запахом с лакокрасочной фабрики. И тут зазвенел звонок – требовательно, как контролер».

КОЛЛЕКТИВ АВТОРОВ, «НЕ(ЧИСТЫЙ) МИНСК». ПИСАТЕЛИ ШУФЛЯДКИ

Первый сборник белорусского литературного сообщества молодых авторов «Шуфлядка писателя» – это амбициозная и более чем удачная попытка мифологизации Минска: города, которому, в отличие от многих других столиц, не хватает собственного локального литературного мифа. Какой самый простой способ обрести его? Правильно, пустить на улицы чудеса разного рода – от старых кондитерш, таинственных ночных такси и русалок до украденного времени, ловцов звезд и бабушек с волшебными сумочками.

Каждый автор сборника – для многих публикация в нем стала дебютной – по-своему осмысляет тему «волшебного Минска»: зачастую это волшебство в духе магического реализма, где почти иллюзорные, неотличимые от реальности чудеса то ли случаются, то ли нет (и уже упомянутых ловцов звезд ищут по объявлениям, но ищут ли, и ловцов ли?); в другом случае это либо игра с волшебным антиквариатом, либо тексты, построенные на локальной мифологии, сближающиеся с городским фэнтези в духе «Никогде» Нила Геймана. Несмотря на неоднородность – некоторые истории более игровые, некоторые же, наоборот, с большим упором на психологизм, – все рассказы пронизаны верой в лучшее и каким-то неуловимым светом, а оттого напоминают то ностальгические истории Кира Булычева, то магический реализм Макса Фрая из сборника о городе Вильнюсе. Так или иначе, Минск, разукрашенный полетом авторской фантазии, поворачивается к читателю передом – и играет совершенно новыми красками.

СВЕТЛАНА ФРОЛОВА, «БЕЗ ПАМЯТИ» («ПОЛЫНЬ»)

Главный герой дебютного романа Светланы Фроловой однажды случайно попадает в волшебный мир, где не помнит почти никаких деталей земной жизни, а звать себя просит… Великом. Велика находит Тим – эльф, который сразу говорит: чужаков из иных миров тут особо не любят, все из-за инцидента давностью в две тысячи лет, когда один такой наворотил дел и чуть не устроил войну. Но Велик очень хочет домой, и Тим решает помочь. Для этого нужно купить дорогой кристалл, так что Велику ничего не остается, как стать сотрудником таверны одного гнома – надо то напитки приготовить, то к пекарю сходить, то блевотину троллей вытереть. При этом необходимо сохранять в тайне свое происхождение… А в темном подземелье тем временем проводят таинственные кровавые ритуалы; алхимики мучают фей. Хочется ли Велику выпутываться во все это? Нет. Придется ли? Да.

«Без памяти» – подростковое авантюрное фэнтези, написанное живо и с огромным зарядом иронии. Мир Светланы Фроловой разнообразен на представителей множества рас – от эльфов до вампиров, – и в этом его прелесть для читателя и беда для местных жителей, которые уже были на пороге войны на почве «расовой нетерпимости». И никто не хочет, чтобы такое повторилось. Но все политические интриги и закулисные игры здесь идут фоном: автор сконцентрирована на Тиме и Велике, злоключения которых порой напоминают удалые сюжеты о Томе Сойере и Гекльберри Финне. Благодаря живости слога, правдоподобности диалогов и понятным конфликтам, присущим подростковой прозе, «Без памяти» читается влет и вызывает милую улыбку – здесь хватает и «стекла», и комедийных ситуаций. Вот, например, может ли Велик завести девушку в волшебном мире, раз уже давно пропал из реального? Та еще дилемма! Перед читателем, по сути, умело и с любовью обработанный сюжет о пути героя и поиске себя; в непривычных обстоятельствах – новом мире – все проблемы только обостряются, общаться с самим собой приходится активнее и настойчивее, иначе происходящее сложно отрефлексировать. Кто знает: вдруг, как и кэролловской Алисе, выдуманный мир станет Велику роднее собственного? Деконструируя троп попаданчества и канон «цветастого» эпического фэнтези (даже сам мир, порой напоминающий вселенные видеоигр, будто пронизан доброй авторской иронией к жанру), Светлана Фролова превращает роман в наполненное психологизмом приключение, от которого целевой, юный читатель получит огромную массу эмоций, а взрослый улыбнется и вспомнит собственные подростковые проблемы, которые теперь, по прошествии лет, кажутся столь незначительными.

«Навыки, привитые при подготовке на факультет Боевой магии: осмотрительность, недоверие, проницательность, – боролись сейчас с любопытством, желанием помочь попавшему в беду. К тому же Тим, сам не понимая почему, доверял незнакомцу. Он прикрыл глаза, представил Лиру – его личную совесть, – подумал, что бы она сделала на его месте? Она помогла бы чужаку, она всем и всегда помогала. А он, Тим, подшучивал над ней. И вот теперь Лира уехала. Есть крошечная надежда, что он понял все правильно и вскоре найдет ее.

А что… Что, если это испытание Богини? Если я помогу чужаку, Лунная Богиня смилостивится, поможет мне найти Лиру и получить одобрение отца?!

Тим вздохнул и принял решение: ради Лиры! Он подошел к парню, протянул руку и представился:

– Привет, я – Тим!

Парень скривился от боли, взял протянутую ладонь и встал. Его все еще покачивало, и он схватился за плечо Тима».

ИРИНА ДРУЖАЕВА, «ПУШИСТАЯ ИСТОРИЯ, ИЛИ РОЖДЕСТВЕНСКОЕ ЧУДО» («ИД МЕЩЕРЯКОВА»)

Когда-то крыса Шурша жила дома у пожилого хозяина в тепле и уюте: он даже разрешал ей помогать с новогодней елкой! Но потом хозяин исчез, а Шуршу выкинули на улицу. Она коротала дни в канализации, но недавно ее затопило. Теперь Шурше предстоит переиграть дворовых кошек, найти новый дом и спасти маленького котенка. Однако Шурша загадала самое-самое заветное желание рождественской звезде. Сбудется ли оно? В канун Рождества возможно всякое!

«Пушистая история» – добрая зимняя сказка с яркими иллюстрациями Анны Борисовой, написанная, с одной стороны, очень бодро, с погонями и даже драками, а с другой – очень трогательно, с вниманием к внутреннему миру героев-животных. На деле же за волшебной приключенческой историей спрятаны рассуждения о жизни бездомных, или, если смотреть более глобально, о социальном отчуждении: только оказавшись вне дома, вне привычного социума, Шурша стала несчастной. Впрочем, это, безусловно, будет прочитано взрослым читателем. Ребенок поймет историю на более простом уровне – книга Ирины Дружаевой прежде всего учит взаимопомощи, добру и вере в чудеса, которая особенно необходима в непростое время бешеной современности.

МАРИНА КЛЕЙН, «ЭВЕНДИНЫ. МАГИЯ ВОЗДУШНЫХ СТРУН» («ЭКСМО»)

Сюжет фэнтези Марины Клейн, как и положено литературному сериалу, стремительно развивается в двух плоскостях: личностной и социально-политической. Главная героиня, служанка, оказывается вырвана из привычной, уютной, устоявшейся атмосферы и вместе с новым мужем перебирается за границу – пространство для нее новое и неспокойное, населенное страшными (или так их привыкли воспринимать?) существами, которых здесь мало кто может контролировать. Но новая некомфортная «среда обитания» становится для героини спасительной, потому что открывает глаза и на собственную природу, и на происходящее вокруг в глобальном смысле.

«Эвендины» написаны в традиции приключенческого фэнтези, смысловое ядро которого – поиск себя и попытка примириться с собственной природой. Вопреки приметам литературного времени, Марина Клейн не слишком мучает читателя хождением по «стеклищу», однако оставляет место и для драмы, и для юмора. Да и в целом главная особенность книги, наверное, в ее сбалансированности между динамикой, психологизмом, геополитикой и фактурностью – ничто не перевешивает, а потому читатель органично переключает фокус внимания с одного на другое: то смотрит на красивое убранство замка, то подслушивает чьи-то разговоры, то наблюдает за политическим экшеном. Более того, роман вышел очень атмосферным – за счет, опять же, сбалансированного обилия деталей и характерных для фэнтези-сеттингов реалий (платьица, уроки с наставниками, замки, будуары). Да и в целом текст навевает воспоминания о фэнтези-романах нулевых с их особой атмосферой. К тому же здесь установлено множество ловушек для читателя: ждут разнообразные сюжетные твисты, к которым можно подготовиться, если начать анализировать происходящее. Но так вовлекаешься в сюжет и умело встроенные в него описания, что тонешь в атмосфере, а потому во время каждого поворота немножко вздрагиваешь и коришь себя: «Черт, все же к этому шло! Как я не заметил?»

«Жизнь в Предгорье и правда оказалась очень спокойной – во всяком случае, для Эни. Труднее всего было привыкнуть к тому, что теперь ей не надо работать с утра до ночи. Дни неожиданно оказались очень длинными. Дел хватало, но Эни привыкла работать руками, а не головой, и перестроиться было непросто.

Она занималась с Кристиной чтением и письмом, что продолжало даваться ей легко – уже через неделю удалось взяться за книгу. Читая легенды, знакомые по рассказам Лирди, Эни чувствовала себя странно: с одной стороны, все повторялось почти слово в слово, с другой – в письменной форме знакомые сюжеты казались совершенно иными. Они звучали в голове ее собственным голосом, будто теперь она сама рассказывала их, и вызывали новые мысли и образы.

Но куда больше, чем само чтение, ей нравился процесс учебы. Поэтому она захотела выучить еще и чужой язык – те сложные символы, которые попались ей на глаза в первый день в библиотеке. Оказалось, их написал Юст».

МИХАИЛ ТЕВЕРОВСКИЙ, «ЗАГОНЯЯ ОВЕЦ» («ОБЛОЖКА»)

«Сразу чувствовалось, что в этом деле замешано нечто более извращенное, более зловещее» – эта цитата из текста весьма емко и метко описывает роман Михаила Теверовского. Студент журфака смотрел кино дома у девушки, а потом стал свидетелем ее же зверского убийства – прямо в квартире; преступник, очевидно с психическими отклонениями, затеял таинственную игру. Ну и, понятно, он не ограничивается одним убийством.

Доктора, журналисты, детективы, соседи, дающие показания, допросы свидетелей (с диктофонной записью!), таинственные письма в полицейский отдел и психология преступника: в этом романе собраны все образы, необходимые для полного погружения в атмосферу классического детектива. Роман «Загоняя овец» обещает читателю то, что он уже видел, с поправкой на необычную авторскую манеру повествования, некоторые неожиданные решения и новые интриги. Собственно, показать нечто узнаваемое, как минимум на уровне базовой сюжетной формулы, – и есть главная функция любого детектива. Перед читателем в первую очередь увлекательный, почти киношный сюжет, где, как в лучших примерах классики жанра, приходится постоянно думать: как связаны убийства, в чем мотивы странного преступника, что же будет дальше, кто – следующая жертва? Это упражнение для мозгов, однако, не убивает сюжетного куража. Скорее наоборот. Получается этакий ТВ-сериал, перенесенный на страницы романа. Не стоит ждать от книги особого упора на психологизме – она не об этом. Это чистый жанр (в лучшем из смыслов), хорошая беллетристика, которая, несмотря на стилистические шероховатости, найдет своего читателя из любителей пощелкать загадки. Возможно, тексту не хватает нетипичных, ярких, «хулиганистых» героев – но, с другой стороны, возможно, автор и планировал одеть свою историю в более «строгий костюм». Поэтому фанатам классических детективов попробовать стоит обязательно, а вот читателям, любящим игры с жанром и его реконструкцию, стоит быть аккуратнее.

«Детективы спустились в приемную, где ожидали конца операции по смене швов, анализируя рассказанную им Стивеном версию. Они решили зацепиться за возможную версию о том, что Оливер Худ был нападавшим. Том Зоредж считал, что нужно напрямую допросить его, чтобы его не успели предупредить, но Чойс и Роунс хотели сначала поговорить с Алсу Наварр, для того чтобы подкрепить рассказанный Стивеном конфликт свидетельством со стороны девушки. Посоветовавшись и взвесив все “за” и “против”, они все же решили пообщаться сначала с Наварр. Примерно через полчаса, к ним подошла медсестра, которая провожала их до больничной палаты Стивена чуть ранее, и сообщила, что новая операция прошла успешно и что с ним теперь работает Элис, чтобы успокоить его и привести в чувство. Детективы поблагодарили ее и уже собирались уходить, как Зоредж попросил буквально секундочку подождать его и догнал уже отошедшую от них медсестру».

АННА АЛИЕВА, «КАЛЛГИРА. ДОРОГА ПРАХА» («ЭКСМО»)

Первая книга трилогии «Каллгира» – это роман-дорога в антураже, можно сказать, образцового темного фэнтези: здесь в достатке и неприятных телесных описаний, и физических страданий, и мрачных тюремных подвалов с не менее мрачными и отвратительными обитателями, и ложек, воткнутых кому-то в горло; одним словом, с канонами жанра – в том числе с неоднозначными, вроде неприятными, а вроде глубоко травмированными героями, – автор работает как следует. И в то же время перед читателями большой квест, действие которого разворачивается в постапокалиптическом мире. Да, «Дорога праха» – фэнтези, но здешний мир существует на обломках былого, где люди воевали «не топорами и мечами», а ракетами, которые можно было запустить одной кнопкой. Отсюда и некий технологический синкретизм: вроде бы классический антураж средневековья с, допустим, постоялыми дворами (гостиницами) у большой дороги здесь встречается с мотоциклами. И если в сюжетном плане Анна Алиева разыгрывает весьма ожидаемые карты – постепенно стягивающийся клубок политических интриг и столь же постепенное осознание главного героиней, наемной убийцей, что она ввязалась в нечто большее, чем планировала, то сеттинг очень выделяется на фоне других текстов в этом жанре – как минимум в российском сегменте.

Местами напоминающая Аберкромби, местами – Никола Имса, «Дорога праха» – не только кинематографичное, наполненное действиями и диалогами повествование. Это история о борьбе с внутренними демонами (что тоже весьма привычно для темного фэнтези), голод которых растет: виной тому достаточно мрачные внешние обстоятельства. Все герои здесь успевают не просто, как говорят, «поесть стекла», а пройтись по нему босиком; но только такая шоковая терапия поможет им лучше понять себя и окружающих. К финалу трилогии – уж тем более. Единственное, где читатель может по-настоящему увязнуть, – это авторское мироустройство, которое раскручивается постепенно и, с одной стороны, только нагоняет интриги, а с другой – отвлекает от персонажей и событий.

«Сколько прошло с момента, как стрелы перестали долетать до корабля? Казимира не знала. Кажется, она пару раз потеряла сознание. Тело поняло, что все позади, можно расслабиться, и боль рванула, как из прорванной плотины – плечо, ноги, руки, ребра, сломанный нос, гудящая голова, мелкие порезы и раны серьезнее.

Сейчас она сидела… наверное, в чьей-то каюте и смотрела на свою трясущуюся правую руку. В плече еще дергало от боли, но остальные раны притупляли это чувство. Слишком много очагов, мозг не фокусировался на одном.

Чужая кровь уже запеклась на ладони Казимиры. Чьи-то пальцы поймали ее, остановили, чуть сжали, но аккуратно и заботливо, проверяя, нет ли травм. Ясмина.

Точно, в свите Валлета теперь есть медик. Самое лучшее решение Казимиры… с тех пор как она сбежала из тюрьмы».

ЮЙ СЫ, «ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА» («ЭКСМО»)

В дебютном романе Юй Сы основу сюжета составляет классический конфликт долга (к тому же свалившегося внезапно) и личного желания: юная императрица Мин Сянь, всегда любившая рисование больше политики, вдруг буквально в один день становится императрицей, и весь двор кружится вокруг нее, пытаясь использовать в своих целях. Вот только любовь к рисованию никуда не пропадает – да и всю ответственность тоже нельзя переложить на других. Динамика этого внутреннего конфликта и движет всем повествованием, пока на фоне плетутся дворцовые интриги. «Золотая клетка» – с одной стороны, очень заземленный в плане динамики политический триллер, а с другой – психологический роман в азиатском сеттинге, где юная героиня, как и водится, проходит путь взросления; бурлящая вокруг жизнь двора, порой раздражающая Мин Сянь, все равно кует ее характер. Все это, естественно, сдобрено огромным количеством нюансов, за которыми читателю необходимо внимательно следить, как за руками фокусника: ведь любое, даже самое благородное действие при дворе может нести двойной подтекст; это – знаки светского общества, прикрывающие порой дурные намерения.

Автор – востоковед и переводчик по образованию, и это в романе чувствуется весьма двояко. Текст очень фактурен и плотен, прописан с любовью к деталям культуры, на которых ставится особый акцент, чуть замедляющий повествование, но делающий его «слаще» и интереснее. Есть, однако, у этого и обратная сторона: порой складывается ощущение, что востоковед в Юй Сы побеждает писателя, и текст – мимолетно, но все же, – становится похож на научно-популярную статью о жизни восточного императорского двора. Это нисколько не затрудняет чтение, но все же делает роман идеальным выбором скорее для тех, кто к теме тепло дышит: либо уже разбирается, либо наконец хочет разобраться.

«Семь дней после Нового года были лучшим временем для Мин Сянь. Двор был распущен на праздники, и императрица могла просыпаться чуть позже, спокойно завтракать, а после разбора докладов заниматься тем, что ей действительно нравилось, – рисованием.

Большую часть этих “выходных” Мин Сянь провела, копируя раз за разом каллиграфию Ван Сичжи. Ее кисть легко скользила по бумаге, и настроение у нее было приподнятое. Она запретила всем чиновникам беспокоить ее в эти дни, и только вдовствующая императрица постоянно требовала Мин Сянь к себе, чтобы на что-то пожаловаться, что-то у нее попросить или просто составить ей компанию».

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Художник, архитектор, контрабандисты и котики: рекомендации для детского и подросткового чтения

Новогодние каникулы – время для отдыха и семейного чтения. Мы подготовили для вас подборку отличных детских и подростковых книг для разного возраста и разных интересов – для чтения в каникулы и не только.

УЛЬЯНА БИСЕРОВА, «ТАРАКАН ИЗ РУАНДЫ» («АБРИКОБУКС»)

Цитата: «“Инъези”. Таракан. Грязное, презираемое насекомое. Так вооруженные головорезы, выступающие за установление главенства хуту, называли тутси – всех без разбора. И считали, что поступать с ними надо так же, как с насекомыми, – изловить, прихлопнуть, раздавить без всякой жалости и вымести поганой метлой – прочь, прочь!»

Для кого: подростки от 12 лет и взрослые, которые не боятся сложных тем в литературе – и мировой истории, любят размышлять над прочитанным и обсуждать книги.

О чем: очень трогательная, грустная, но жизнеутверждающая история об огромной силе, которая скрывается в хрупкой девочке, пережившей величайшую трагедию – потерю своей семьи. История Оливии Каремера вымышлена, но основана на документальных событиях. Ульяна Бисерова, известный детский писатель, которая до этого писала в основном фантастику, выступила в неожиданном для себя амплуа – эта история абсолютно реальна. Гражданская война в Руанде долгое время оставалась на периферии внимания европейского континента – далеко и «локально», в то время как в этой страшной резне, случившейся летом 1994 года, погибло не менее миллиона человек. Главная героиня повести – двенадцатилетняя Оливия – хуту по отцу и тутси по матери, но чуть более похожая на мать. Все детство она растет в любящей семье и мире, в котором никто не задумывается о том, к какой этнической группе ты принадлежишь, в стране, язык которой изобилует поговорками и «создан для гимнов и песнопений, торжественных и прекрасных, как пылающее закатное небо». Но однажды все стремительно меняется. Сначала дети в школе – главные флюгеры общественных изменений – начинают шептаться за спинами друг друга, а потом приходят зверства и разбой. И Оливия остается одна, оказавшись в католическом колледже Святого Сердца в Монреале, где каждую ночь она будет просыпаться с криками от кошмаров, которые не оставляют ее ни на минуту. «Таракан из Руанды» – история о том, что иногда человеку приходится против собственной воли выбирать сторону в чужом конфликте, потому что если ее не выберешь ты, решение примут за тебя. О том, что даже в самом черном дне найдется хотя бы одна счастливая минута. А еще о силе человеческих воли и характера: не всегда то, что нас не убивает, делает нас сильней, но если жизнь продолжается, продолжается и надежда.

МАКСИМ КРОНГАУЗ, «ПИШЕМ СКАЗКИ С МАКСИМОМ КРОНГАУЗОМ» («АСТ»)

Цитата: «Я сказал, что сейчас прочитаю сказку, а слушатели должны будут отгадать, на какую русскую народную сказку я опирался. Или иначе: на какую сказку будет похоже то, что я расскажу. Я поменял в ней героев и даже тему, но какие-то очень важные вещи сохранил».

Для кого: дети от 6 лет и все, кто любит рассказывать истории, хочет разобраться в том, как устроены сказки и кому не дает спокойно спать безудержная фантазия.

О чем: известный лингвист Максим Кронгауз написал простое, понятное и увлекательное руководство по смысловым и композиционным блокам известных народных сказок: «сказочный механик» раскручивает «Колобка», «Теремок», «Репку» и другие истории на составные части, чтобы показать читателям, как они устроены. И если изучить и понять это устройство, можно легко написать множество собственных историй по традиционным сказочным канонам. Из этой книги читатели узнают, как футбольный матч между Россией и Бразилией связан с Колобком, паром, больше напоминающий Ноев ковчег, – с Теремком, можно ли отправить Василису Премудрую в другую сказку справляться с проблемами вместо Ивана-Царевича и нужен ли трем поросятам английский язык. После прочтения невозможно перестать придумывать, комбинировать сказки и выполнять задания из книжки – в общем, идеальное времяпрепровождение для новогодних каникул.

ВИКА КОЗЛОВА, «МОЙ ДЕДУШКА – ПРИЗРАК» («ПОЛЯНДРИЯ»)

Цитата: «На фотографиях мой дедушка все время смеялся или хотя бы улыбался, он корчил рожи, дурачился, держал маму и бабушку, свою жену, за руки или за плечи. Я однажды видела своего дедушку мертвым, но никогда – таким живым».

Для кого: дети от 6 лет и взрослые, которые не знают, как говорить с детьми о потере близкого человека.

О чем: у Симы умирает дедушка, и ей поначалу кажется, что они с мамой приняли это известие нормально. Сделали то, что полагается делать в таких случаях, вернулись домой и продолжили жить своей обычной жизнью. Но потом оказалось, что самые сильные чувства и переживания могут настигнуть позже, когда, казалось бы, «все» позади. Просто когда ты ребенок, твоя психика справляется с этим чуть иначе, чем психика взрослого человека. И горевание – это не всегда слезы: Сима наблюдает, как ее мама становится все более безразличной, аморфной, словно и сама – неживой. Ее больше не интересует, как дела у дочери в школе, бардак дома и множество вещей, которые еще совсем недавно были очень важными. К тому же Сима подозревает, что дедушка не совсем умер, а превратился в призрака и увлек внучку в очень странный мир, который способна увидеть только она одна. Очень добрая и светлая история Вики Козловой на сложную и грустную тему иллюстрирует простую евангельскую мысль о том, как важно, сохраняя память об ушедших, позаботиться о живых – тех, кому наши помощь и участие действительно необходимы: «иди за Мною и предоставь мертвым погребать своих мертвецов». В сложных, трагических ситуациях важно, чтобы кто-то оказался взрослым и подумал о близких. Иногда этим взрослым оказывается как раз ребенок.

ЕВГЕНИЙ РУДАШЕВСКИЙ, «ПОЧТОВАЯ СТАНЦИЯ РАТСХОФ. ПРИЮТ КОНТРАБАНДИСТА» («КОМПАСГИД»)

Цитата: «Головоломка, названная лабиринтом мертвеца, оказалась слишком сложной. Гаммер нашел в интернете десятки спорных решений, ни одно из которых не привело к сундуку, если только какой-нибудь ушлый охотник не выкопал его втихаря. Никто не мешал тому же юристу Новакаускасу воспользоваться смертью Смирнова и присвоить спрятанное им золото. Многие вообще подозревали, что эта история – обыкновенный розыгрыш».

Для кого: подростки от 12 лет и взрослые, любящие детективы, приключения, динамичные истории с множеством загадок. Особенно уже прочитавшие первую книгу серии – «Лабиринт мертвеца».

О чем: компания молодых людей из Калининграда отправляется в Болгарию на поиски приключений. Вернее, родным они говорят, что поваляться на пляже и навестить тетку одной из героинь, иначе кто бы их отпустил. Но на самом деле покоя им не дает запутанная и так до сих пор и не разгаданная история, начавшаяся с одной почтовой открытки в прошлой книге и продолжившаяся открытием целого любительского детективного агентства. Дело в том, что Оля, одна из главных героинь, увлечена посткроссингом – переписывается с людьми со всего света, а у ее родителей в Калининграде небольшой магазин открыток и сувениров. Ребята выяснили, что сокровища весьма экстравагантного калининградского богача, о котором они узнали еще в прошлом романе цикла, – не обман и не выдумка, и следы к ним ведут в болгарские горные пещеры. Евгений Рудашевский – писатель, путешественник и искатель приключений – настоящий амбассадор активного образа жизни и узнавания нового. В его книгах для читателей открываются целые миры: цивилизация майя, народы тундры, жизнь в тайге, сибирский шаманизм, Амазония, древний Кенигсберг, теперь вот – Болгария. Тот случай, когда вместе с сопереживанием героям новое узнается легко, с удовольствием – и запоминается мгновенно и навсегда.

АНДЖЕЛА ЛЕОН, «ЛИНА. ПРИКЛЮЧЕНИЯ АРХИТЕКТОРА» («ПОЛЯНДРИЯ»)

Цитата: «Она понимает, что самое важное уже есть: все эти люди встречаются здесь и наслаждаются этим местом! Не нужно ничего сносить, ведь фабрика – часть истории этого квартала. Ее нужно только расширить. И вот Лина проектирует театр, столовую, выставочное пространство, лаборатории, и даже реку, и даже камин!»

Для кого: для детей старше 5 лет, которые хотят узнать, что делает архитектор, и рассмотреть вместе с родителями яркие и красивые картинки.

О чем: в основе этой книги – биография Акиллины Бо (Лины Бо Барди), бразильского архитектора итальянского происхождения, которая оказала важнейшее влияние на продвижение социокультурного потенциала архитектуры. Лина родилась в 1914 году, когда началась Первая мировая война, и умерла в 1992 году, на ее глазах совершались важные мировые события. Она уехала из Италии Муссолини в Бразилию, почувствовала, что это то самое место на Земле, где ей хочется жить, но и там далеко не всегда было просто и все получалось. И тем не менее талант и огромное желание заниматься любимым делом оказались способными творить чудеса: она проектировала музейные комплексы с мировым именем, коллекционировала произведения искусства, создавала дизайн мебели – а главное, никогда не боялась экспериментировать и умела наслаждаться жизнью. В этом смысле построенный ей SESC POMPEIA – абсолютное воплощение ее характера, место, где люди разных интересов и достатка могут проводить время по своему желанию, и всем найдется занятие по душе. Яркая книга о маленьком человеке на фоне большой истории, теории малых дел, которые по прошествии лет оказываются делами поистине огромными.

КЬЯРА ЛОССАНИ, МИКАЭЛЬ БАРДЕДЖА, «САЛЬВАДОР ДАЛИ. ГОЛУБОЙ БЕРЕГ» («ПОЛЯНДРИЯ»)

Цитата: «На полотнах Дали преображается все! Помнишь, однажды он нарисовал тебя с крыльями? Чего же ты ждешь? Отмахивайся от дурных слов, прогоняй унылые мысли, будь к ним беспощаден! А затем выбирай, кем ты хочешь быть – скалой или птицей!»

Для кого: для всех, кто хочет лучше понять творческий метод Сальвадора Дали.

О чем: собрались как-то оцелот, осел, курица, носорог, лебедь, конь и муравьед, чтобы выяснить, что за беспредел происходит на картинах Сальвадора Дали. Что за странные сюжеты рождены были его фантазией и почему они должны в этом участвовать. Если у вас или вашего ребенка тоже возникают такие вопросы, эта книга – для вас. Прекрасно иллюстрированная – с отсылками ко всем основным работам мастера, – она кратко и очень доступно рассказывает об основных этапах биографии художника, особенностях его авторской манеры и принципах, которым он следовал в искусстве. Следя за разговором животных, читатель узнает, как интерпретировать те или иные образы на картинах Дали, в какое время и в качестве реакции на какие события они появились, и вообще – как «читать» картину, когда она не просто отражает действительность, но становится настоящим гимном человеческой фантазии.

ШАРЛОТТА ИНДЕН, «ДОРОГОЙ САНТА! ИСТОРИЯ ВОЛШЕБНОЙ ПЕРЕПИСКИ» («АЛЬПИНА.ДЕТИ»)

Цитата: «В будущем году я загадаю желание, чтобы белым медведям жилось лучше. И кенгуру. И нам всем, страдающим от изменения климата. Но в этом году я просто радуюсь моему рождественскому подарку. Да, я его уже получила, а ведь еще два дня до Рождества. Но папа не утерпел и рассказал нам. Так он радовался своей новой работе».

Для кого: для детей младшего школьного возраста и всех, кто верит в Деда Мороза.

О чем: Люси учится в пятом классе, она недавно переехала в Германию из Англии и немножко грустит по этому поводу: когда часто переезжаешь, не успеваешь завести друзей. Конечно, у нее есть старшие брат и сестра, но это же не то же самое. И есть родители, но мама часто занята, а папа в последнее время сильно грустит из-за работы и даже ездит к психологу. В общем, на новом месте не очень-то весело, но одно открытие, совершенное девочкой, намекает на то, что все может измениться. Потому что ее сосед – сам Дед Мороз, хоть и не признается в этом. Но у него есть белые волосы и борода, зычный голос и домик, выходящий одной стороной на лесную полянку. Поэтому она решает написать ему письмо, рассказать, что она его рассекретила, и попросить его выполнить ее самые заветные желания: чтобы папа не грустил, в школе появились подруги, наконец, чтобы пошел снег – потому что какие рождественские чудеса без снега? Волшебная повесть о любви, принятии и вере в чудеса вопреки обстоятельствам.

ЕВГЕНИЯ РУСИНОВА, «ВСЁ ПРО МОЕГО ПАПУ» («СТРЕКОЗА»)

Цитата: «Вот папа и придумал, что если бы я был героем истории о пиратах, то я был бы сундуком. И я на него немного обиделся за это. Какой я сундук? Я же вылитый Черная борода – только без бороды, конечно. И волосы у меня светлые. Но это неважно. А вот он – сундук! Шкатулочка с сюрпризами. Никогда не знаешь, что в нем хранится. С моим папой точно не соскучишься!»

Для кого: для любителей книг в духе «Денискиных рассказов» и «Однажды Катя с Манечкой» – для семейного чтения с детьми дошкольного возраста и самостоятельного чтения младших школьников.

О чем: истории про мальчика Артема и его папу, с которым не заскучаешь, потому что приключения ждут их буквально на каждом шагу: то на надувной кровати с горки поедут, то вместо подарка маме на день рождения бутерброд с колбасой в сумку подбросят, то вообще в космос улетят. И интонация у книги правильная, искренняя – та самая, которой дети верят, без снисхождения и маскируемого высокомерия. В общем, будет очень весело, смешно и динамично, никакой скучной морали и поучений – книжка, от которой становится хорошо и радостно и детям, и взрослым.

НАТАЛЬЯ КЛЮЧАРЁВА, «МОЯ ВООБРАЖАЕМАЯ КОШКА» («КОМПАСГИД»)

Цитата: «Но аллергии этого показалось мало. Она росла и ветвилась, как зловещее черное дерево. И постепенно захватила и всех остальных зверей. Мама стала безудержно чихать в конюшнях и цирках, задыхаться в зоомагазинах и на выставках собак. В общем, к тому времени, как мы с сестрой родились, у нас уже не было ни малейшего шанса на домашнее животное. Разве что рыбки. Но…

– Рыбки не будут тебя любить, – вздыхает мама. – А ты ведь именно этого хочешь».

Для кого: для детей от 6 лет и всех, кто любит животных и мечтает о питомце.

О чем: история, рассказанная девочкой, которая живет с мамой, папой и младшей сестрой. С сестрой не то чтобы мирно, но тут уж ничего не поделать: на ком-то же надо им оттачивать навыки социального взаимодействия. Героиня мечтает о домашнем животном, лучше всего кошке, но у мамы сильнейшая аллергия буквально на всех, поэтому мечта остается неосуществимой. До тех пор, пока в их жизни не появляется черная кошечка, словно свалившаяся с неба. С этого момента начинаются настоящие приключения – с надеждой и радостью, отчаянием и злостью. Но главное – как в любой волшебной сказке (а разве появление кошки в этих обстоятельствах не чудо?) – все, конечно, закончится хорошо. И даже маминой аллергии не останется ни единого шанса. Потому что любовь всегда побеждает.

Павел Пономарёв

Родился в 1997 году в городе Лебедяни Липецкой области. Окончил факультет журналистики Воронежского государственного университета.

Публиковался в журналах «Знамя», «Юность», «Наш современник», «Сибирские огни», «Подъем» и др. Автор книги публицистики «Со-бытие. Дневник молодого человека» (2020).

Игра в литературу, или заигравшееся поколение

Очерк одного из победителей международного конкурса для молодых журналистов имени Юрия Щекочихина «Молодые о молодых»

ОТЦЫ И ДЕДЫ

В 2018 году в журнале «Подъем» вышел мой очерк «Пусть услышат наши “Голоса” (Жизнь молодой литературы Черноземья)». Тогда что-то необычное произошло в литературной жизни Воронежа: десяток молодых, почти юных авторов – поэтов, прозаиков – объединился для одного общего (как им казалось) дела – литературы. Случилось это спонтанно, стихийно, но, наверное, ожидаемо для Воронежа.

Сложно сказать, почему это случилось именно в Воронеже, именно тогда. Все дело, кажется, в самих людях. Двадцатилетние поэты, краем памяти заставшие прошлый век, перекинули мостик в век нынешний. Удержались за край, приготовившись к прыжку. (В вечность?)

А здесь их ждали «старики». Об этом Сергей Попов, в литературе сегодня известный как поэт из Воронежа поколения восьмидесятых, говорит: «В новейшей литературной истории Воронежа прослеживается – если глядеть с малоотрадной высоты прожитых лет – поколенческий провал. Есть представители старшего возраста. Есть единичные талантливые авторы, которые или вот-вот достигнут полувековой отметки, или не столь давно миновали этот рубеж. Затем – примерно на полтора десятилетия – пауза. И потом уже – можно говорить о более-менее молодых. И далее – о совсем молодых. Таким образом, “поколение отцов” по сути дела отсутствует. А более старшие – позволю себе некоторую временну́ю натяжку – это “поколение дедов”. Ну а внуков, как известно, любят больше, чем детей…»

Почему так произошло? Почему время выбило из новейшей истории, литературы практически целое поколение? И отыгралось на следующем.

«Время существует для человека, а не человек для времени», – заметил однажды Пастернак, а Цветаева развила эту мысль в эссе «Поэт и время»: «Быть современником – творить свое время, а не отражать его».

А на деле, выходит, – обратное?

Литературные имена из Воронежа шестидесятых-восьмидесятых – это А. Прасолов и А. Жигулин, Ю. Гончаров и Г. Троепольский, В. Кораблинов и В. Песков… Список можно продолжить. На филологических конференциях научные умы Воронежа тех лет: А. М. Абрамов, В. П. Скобелев, В. А. Свительский, Т. А. Никонова – высвечивали классиков: от Достоевского и Чехова до Маяковского и Бродского. И пусть еще не громко, но уже уверенно начинали вспоминать другие фамилии: Бунин, Платонов, Мандельштам…

В восьмидесятых в Воронеже рождается «Лик», которому суждено было стать, наверное, самым известным в городе поэтическим клубом. Так совпало – лучшие годы «Лика» пришлись на перестройку. И это, конечно, не случайно. И это – опять возвращение к принципиальному вопросу: время образует человека или наоборот?

Девяностые и нулевые – будто провал, провисание в жизни литературного Воронежа. Канат, на который свалилась балка (страна в это время повсеместно была усеяна такими балками). Да и десятые, кажется, особенно никак себя не проявили. Кажется, что только к их концу что-то началось предчувствоваться – как будто духота перед грозой. Или это мне только кажется? Может, сам пытаюсь в этом себя уверить? Но таковы мои ощущения, когда вспоминаю эти крайние два-три года литературной жизни в Воронеже 2010-х – семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый…

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЛАНДШАФТ

В 2017-м я и мои друзья-поэты Вася Нацентов, Сережа Рыбкин, Аман Рахметов и другие пришли в литературную студию «Современник». Ее все эти годы благополучно ведут в Воронеже поэт Зоя Колесникова и прозаик Сергей Пылев.

В мае того же года в той же компании (плюс еще Катя Макушина, Эля Пархоц, другие – они попали в «Современник» еще раньше) пришел в «Кубаневку» – в областную юношескую библиотеку им. В. М. Кубанева. Там нас приняли и поняли.

В то время мы – Вася Нацентов, Сережа Рыбкин, я – постоянно куда-то ездили вместе: Елец, Москва, Переделкино, Химки, Сочи, Тверь, Петербург… Литературные семинары, конкурсы, школы… Входили в литературный мир – не всегда доброжелательный и однозначный, но всегда – многообразный. Полярность эстетик и вкусов – это не пугало, но заставляло задумываться и искать свое место, свою позицию – свою, в конечном счете, поэтическую речь.

Было ощущение того, что литературный Воронеж – молодой литературный Воронеж – перерождается.

При этом в нем благополучно уживались Союз писателей России и Союз российских писателей, мирно сосуществовавшие друг с другом, выпускавшие книги, проводившие литературные встречи…

Платоновский фестиваль искусств, «Мандельштамфест»…

Союз российских писателей при этом – ближе к воронежской прогрессивной интеллигенции, к Воронежскому камерному театру с его тогдашним руководителем Михаилом Бычковым.

За Союзом писателей России – областные совещания молодых литераторов, литературная премия «Кольцовский край»…

Таким был воронежский литературный ландшафт тех лет.

ПОТЕРЯННОЕ ПОКОЛЕНИЕ

Поздним осенним вечером в центре Москвы – в Молодежном центре при Заиконоспасском монастыре на Никольской улице – мы (Вася Нацентов и я) сидим в компании Андрея Тимофеева и других москвичей-литераторов: Яны Сафроновой, Жени Декиной, Алины Пожарской, Гриши Шувалова…

Тогда нам устроили «проверку»: на литературном семинаре разобрали наши стихотворные подборки. По камешкам. И сказали:

– Хочется отметить редкую для нынешних поэтов уверенность, бодрое уверенное чтение. Не идите на поводу у себя и у слова.

– У себя на поводу идти не надо, а у слова – необходимо, – возразил Вася.

– Принятие такой доктрины – сужение, – сухо подвели итог нашему семинару. Но кто-то – то ли в нашу защиту, то ли чтобы разрядить обстановку – добавил: – Очень хорошее оправдание пришло вам в голову, ребята, но так уже до вас утверждал Бродский: поэт – орудие языка.

Это были в большинстве своем люди – поэты, меньше прозаики – того самого поколения девяностых-нулевых. Люди, которых в свое время не хватило в Воронеже. А они между тем стекались с окраин страны в столицу, оканчивали Литинститут и улучали свою минуту.

Тогда, в 2017-м, на очередном съезде Союза писателей России показали презентацию о современном состоянии СПР. Один из слайдов – блин в виде статистики по составу Союза – был особенно выразителен: доля молодых авторов (18–35 лет) составила четыре процента. Доля писателей среднего возраста (36–50 лет) оказалась солиднее – одиннадцать процентов. Все остальные, как вы понимаете, – те, кому за…

Как-то так повелось, что в Воронеже нас изначально стал опекать именно Союз писателей России. Хотя это не значит, что мы не попали в объектив Союза российских писателей. Я часто тогда повторял: Воронеж – город демократичный. Главным критерием оставался талант.

Вспоминаю показательную ситуацию. Июнь 2018-го, предпоследний день Платоновского фестиваля искусств в Воронеже. У памятника Андрею Платонову – традиционные выступления воронежских поэтов. Представители двух региональных отделений главных писательских союзов – двух равнозначных, но противопоставленных друг другу восприемников некогда единого писательского «цеха» – объединились в единой творческой программе.

…Когда в ноябре семнадцатого года после московского семинара мы втроем спускались в метро (нам с Васей – на Казанский и в Воронеж, Тимофееву – домой), Андрей на прощание сказал:

– Парни, мы здесь, в столице, надеемся на вас там, в Воронеже, – если у нас получится расшевелить молодых, то и старики за нами потянутся. А вместе мы что-то можем.

Прошло полгода. В мае 2018-го в Воронеже на очередном областном Совещании молодых литераторов один из мастеров по прозе – председатель Совета молодых литераторов Союза писателей России Андрей Тимофеев – объявил, что в Воронеже открывается региональное отделение Совета молодых литераторов.

ВСТРЕЧИ НА КУБЕ

Мы – и в первую очередь Вася Нацентов, который тянул нас, воронежцев, за собой, в «большую литературу», – были инфицированы иглой поэзии.

Вася, возглавивший областной Совет молодых литераторов, задавал и ритм, и планку, и моду – литературные. Вася формировал свой, а заодно и наш художественный вкус. Сережа Рыбкин и я его поправляли. Постоянно ссорились и соглашались. В общем, жили бессистемно, но выглядели органично.

Может, я идеализирую. Может, это юношеский романтизм. Ощущение, подаренное дружбой, любовью… Поэзией. Но сколько ни обсуждал потом это с остальными ребятами, все время находил с их стороны подтверждение собственным ощущениям.

Кем мы только не называли себя за эти годы: наше условное лито было и «Голосами», и «Молодыми»… Потом стало областным Советом молодых литераторов. Но это нас не сделало системой – и слава богу! Над нами не стояли департаменты, требовавшие отчеты и «план мероприятий на текущий квартал». И у нас был свой – общий, один на всех – угол в Воронеже – в библиотеке Кубанева. Мы не выдумывали «форматы» – мы просто собирались «раз в две недели / два раза в месяц» (для нас – устойчивое сочетание) на нашей «Кубе» («Куба» – что-то из шестидесятых) и говорили о поэзии. Обсуждали стихи друг друга, дискутировали и спорили, пели и пили, жили и писали. И были счастливы и свободны – теперь я в этом абсолютно уверен.

Все это был один сплошной «неформат».

«Неформат» – значит, «не-формально»: наш иммунизированный поэзией организм самосохранился от формальностей.

Если спросить, как проходили наши «встречи на Кубе», не смогу дать стандартный для всех встреч ответ. Каждая – по-разному. Семинары и разборы стихов (за образец взяли модель занятий в Литинституте) перемежались с творческими вечерами, презентациями, встречами с приглашенными гостями. За эти годы в гостях у нас были Боря Кутенков, Коля Милешкин, Лена Семенова (царствие ей небесное), Костя Комаров, Ксюша Аксенова, Полина Корицкая… Для узкого поэтического круга имена знакомые. До сих пор с какой-то метафизической теплотой вспоминаются наши вечера памяти Окуджавы, Бунина, Прасолова…

К нам приходили многие. Оставались не все: может, отталкивала оголтелая идейность (дружба, поэзия, литература – «единомышленничество», не всеми понятое и принятое); может, пугала порой бескомпромиссная позиция по отношению к творчеству (и своему, и чужому) – строгость к и в поэзии. Имитация же поэзии – стихотворчество, графомания – то же, что ошибка врачей: дорого обходится обществу. Сегодня, когда человека пишущего найти легче, чем непишущего, эта проблема стоит особенно остро. В этом смысле истинное искусство и показательная (допустим даже, публицистическая) шелуха стоят сегодня (к сожалению или к счастью) рядом: на одной полке уживаются Пушкин и детективная беллетристика, Тарковский и кулинарные рецепты, Чухонцев и советы огороднику-садоводу. Да – это и счастье (сколько всего – бери, не хочу), и беда нашего времени: неподготовленный, несформированный читатель подавится таким литературным обилием. Что, в общем-то, характерно и для современной отечественной поэзии: бесконечность имен, течений, направлений, форм, подходов… Все это обязывает читателя (о писателе не говорю – по умолчанию) уметь отделять зерна от плевел.

ЗАИГРАЛИСЬ…

Катя Макушина и Аман Рахметов, Эля Пархоц и Кристина Маркова, Аня Ковалева и Ваня Белоусов, Катя Ступникова и Паша Сидельников, Вова Кузьменко и Наденька Третьякова, Настя Картавцева и Антон Шамраев (простите, кого забыл) – те, кто все эти годы был с нами. Со мной. Некоторым из них удалось вырваться за границы регионального литпроцесса и, например, опубликоваться в «Знамени», «Новом мире», «Юности», услышать добрые и нужные слова на тех же «Липках», войти в лонг или даже в шорт Волошинского фестиваля, премии Казинцева, «Русского Гофмана» и т. д. Нет, все это, конечно, – не столько литература, сколько ее процесс (хотя и немаловажный). Но… Но а кто-то просто продолжает писать стихи – без публикаций, премий и конкурсов. Просто писать.

Молодой писатель – одна из самых незащищенных социальных категорий граждан (если таковая вообще существует, в чем я не уверен). Ему надо задумываться не просто о том, где работать и как прокормить себя (и больше – семью), но еще о том, как и когда писать. Нет такой профессии – «писатель». Членство в союзе не дает социальных гарантий. Премиальный процесс – дело удачи, случая, знакомства, медийности и далеко не всегда только писательского труда.

Но если молодой человек действительно заинтересован в литературе, то он найдет литературу даже там, где ее нет, – он ее сделает сам. Как мы в Воронеже. Хотя мы шли не по асфальту, а по вполне удобренному чернозему. Это сделали наши учителя – поколения даже не «отцов» наших, а «дедов». Литературных. Которые всегда наставляли нас: «Почитай отца своего и мать». И мы почитали – читали и чтили. Поэтому когда в 2022 году, после открытия воронежским департаментом культуры Литературного молодежного центра, мы «в рамках его работы» провели встречу, носившую показательно-пафосное название «Отцы и дети – диалог поколений», – сложилось впечатление, что в литературном Воронеже нет привычного конфликта отцов и детей.

Но разве это плохо? Вроде бы вполне здоровая ситуация.

Однако конфликт поколений – это, по распространенному мнению, процесс естественный и даже обязательный.

И вдруг, представьте, – в Воронеже этого процесса нет.

Парадокс?

Патология?

Человек – существо предельно странное и капризное: есть проблемы – плохо; нет проблем – еще хуже.

Но проблема-то есть – и она заключается в ее отсутствии.

Мы собрались, чтобы поговорить предельно честно и откровенно. Но не все «отцы»/«деды» пошли на эту откровенность. Кто-то прикрылся грехами прошлого (не спорю – надо помнить историю, чтобы не повторять ошибки молодости, но разговор шел все-таки о сегодня, а не о вчера); кто-то (из деликатности? из доброжелательности?) сгладил углы; а кто-то эти проблемы просто надумал – придумал. (А разве надо решать выдуманные проблемы? Ведь их на самом деле нет.)

С нашей стороны все оказалось еще тяжелее: наше поколение было в меньшинстве. Не потому, что на нас обрушились надуманные проблемы (да и не обрушался никто на нас – не ругали даже). А потому, что из пары десятков молодых талантливых литераторов Воронежа на встречу пришло меньше половины из них. Высказалось – половина от половины.

Не нашли время? Скорее, смысл.

Испугались? Наверное, просто не поняли, о чем говорить.

Отсюда вопрос – а вообще была ли нужна эта встреча? Может, нашему поколению просто нечего сказать? Может, оно устало от всех этих совещаний, семинаров, перформансов, батлов, центров? От этой большой (но серьезной ли?) игры в литературу?

«НО ПОРАЖЕНЬЯ ОТ ПОБЕДЫ…»

И все же поговорить тогда стоило. Хотя бы для того, чтобы лишний раз понять и подтвердить: кесарю кесарево, слесарю – слесарево, а писатель должен писать. Каждый день садиться перед чистым листом бумаги (реальным или виртуальным – какая разница?) и беседовать с ним. По пять страниц в день – так учил меня профессор воронежского журфака Лев Ефремович Кройчик, и я исправно и регулярно нарушал заповедь учителя. Потому что тратил себя на советы литераторов и литературные центры – на все, что угодно, только не на настоящую литературу. Литературу, а не литературный процесс.

А в это время Вася Нацентов, который работал в банке, писал повесть (оказывается, и работая в банке, можно писать, и не только стихи, но и прозу); Сережа Рыбкин, который и сегодня работает в банке, ехал на семинары журнала «Знамя» (вместе с Васей); Настя Картавцева выпускала новую книгу стихов; а Паша Сидельников возвращался из армии – в литературу.

В какой-то момент меня осенило: для литературы не обязательно наличие Литературного молодежного центра, Совета молодых литераторов и даже – Союза писателей.

А что нужно?

Много воли и немного времени.

Много сил и немного возможностей.

Много честности и немного правды.

Что еще?

Вера – одна.

Дружба – одна.

Любовь – одна.

(Возможны исключения.)

И тогда можно увидеть все небо в алмазах.

Для меня, для Васи, для Сережи теперь где-то в прошлом Совет молодых литераторов и Литературный молодежный центр. Мы не так часто выступаем и читаем стихи на публику. В декабре прошлого года мы с Васей вышли из Союза писателей России (и да – написали заявление о приеме в Союз российских писателей). Молодой – молодежный – воронежский литпроцесс оказался в руках других молодых – тех, кто еще продолжает играть в литературу. А мы – нет, не выиграли. Мы, видимо, – выросли.

МЕЖДУ РЫБКИНЫМ И НАЦЕНТОВЫМ…

Сережа Рыбкин – последний осенний лист, сорвавшийся с ветки и ухватившийся за плечо прохожего:

не сорвать, а жалеть этот лист

если дерево снова искрится

издавая то шорох, то свист

от прекрасного не-бытия

мне наверное негде укрыться

Лист – живой, каждая прожилка его пульсирует на раскрытых ладонях. «Можно я притворюсь одиноким плечом», – спрашивает Рыбкин. Это – «чтобы листья жалеть», «будто их никогда до меня не жалели».

А, наверное, правда – пожалел их однажды один Мандельштам, и стоит теперь ему в Воронеже памятник (сам Воронеж – как памятник Мандельштаму), укрытый благодарными, легшими под ноги листьями «в центральном парке на стыке улиц», где кормит птиц одинокий поэт – Сергей Рыбкин. Он караулит прохожих – чужих. Вот сейчас бы выхватить из толпы родную душу, и отсюда – в лес, в Боровое, в этот воронежский микрорайон (воронежское Переделкино), где живет Рыбкин, – на стыке города и леса, нечастых прохожих и регулярных электричек. «Вдали от людей». (Так называется его первая книга стихов, вышедшая в Воронеже в 2020-м.)

Но остается только перелистывать книгу – «перекликаться с листвой на ветках». Ведь и лист – «неизбежно один».

Он сорвется.

И белым парусом, «прямиком в непрерывное небо», полетит. «От у-ста-ло-сти». Уставший? А может, отсюда – в лермонтовский «край далекий»?

Наверное, так должно было случиться: презентация «Вдали от людей» прошла в 2021-м в октябре – месяце, из которого соткана поэзия Рыбкина. Это – и начавшийся листопад, и «Пастернаково небо», и ожидание снежных хлопьев, которые обожгутся об еще не остывшую землю… и – желто-болезненный свет чужих окон. Через эту желтизну, через боль и боренье продирается Рыбкин, ведомый памятью, где лежат пересушенные в саду листья, будто сухофрукты, из которых (из сухофруктов, конечно) сделан бабушкин компот:

Все реже и мельче живу – обернулся назад

и сил не хватает вернуться обратно,

но мама зовет и «Сереня» кричит через сад,

чтоб вместе идти в неизбежно холодное завтра.

…Говорить о стихах Васи Нацентова тяжело. Не потому, что о них уже сказали, кажется, все современные классики: так, на обратной стороне обложки его книги «Лето мотылька» – комментарии Геннадия Красникова и Натальи Ивановой, Алексея Алехина и Максима Амелина… Говорить о стихах Васи мне тяжело потому, что это – стихи друга. Почти мои стихи. Мои – по составу крови. По общему корню, из которых они произросли.

Эпиграф Бориса Слуцкого: «Мы жили весело и плохо…»

А мы хорошо и грустно

живем.

Зреет бабье лето.

Вот росчерк крыла и крыши

застряли в моем окне.

В который раз приходится к слову, к месту, ко времени Цветаева: «Любить свой век больше предыдущего не могу, но творить иной век, чем свой, тоже не могу: сотворенного не творят и творят только вперед».

И все же, все же… Мелодия мешается с остывшим воздухом, сменяется другой, но все еще звучит. И синицы ведут за руку музыку:

Любовь и речь любовь моя и речь

короткими глотками

Мы, конечно, выросли.

Выросли из традиции.

Пошли от корней.

Но так случилось в русской поэтической традиции: почвенничество органично переплелось с символизмом, лирика – с эпосом, традиция – с авангардом…

Фет, Тютчев, Блок, Георгий Иванов, Мандельштам, Пастернак…

Шестидесятники (Евтушенко, Окуджава) и тихие лирики (Рубцов, Соколов… Прасолов?).

СМОГ (Губанов, Кублановский) и метареализм (Седакова, Жданов).

Полистилисты (Еременко) и поэты исчезающего «я» (Гандлевский, Кенжеев)…

Так примерно можно очертить круг имен и направлений, на которые сегодня ориентируемся мы.

Круг достаточно условный – охватить все и вся в этом случае нереально.

И как уже, наверное, понятно, круг этот похож на бурлящий котел – столько оттенков, приправ и специй растворяется от его паров в воронежском поэтическом воздухе.

Но при всем этом котел – единый сосуд.

Со своей микросредой, в которой готовится основное блюдо.

Вкус у него – специфический, эстетический (я бы даже сказал – эстетствующий).

А чувство насыщения приходит от слова – лирического высказывания. Выговорения.

Ну вот – кажется, выговорились.

Мария Фадеева

Книжный обозреватель, писатель, журналист. Родилась и выросла в Удмуртской Республике в городе Можге, живет в Ижевске. Пишет рецензии для порталов «Прочтение», ReadRate, Teatr To Go. Училась в литературных мастерских CWS, рассказы публиковались в «Пашне», «Прочитано», Psychologies.

Роман-сказка о женской солидарности: Кароль Мартинез, «Сшитое сердце»

Превью: метафорическая сказка о тяжелой женской доле, связи поколений и судьбе, где жизнь представляется как некий путь в поисках себя и обретения дара.

Литературный дебют французской писательницы Кароль Мартинез – не то семейная сага, не то притча – стал настоящей сенсацией в стране. В основу романа легла полубиография-полусказка о Фраските Караско – испанской переселенке, бабушке писательницы, послужившей прототипом главной героини.

«Сшитое сердце» – это история о женщине, бежавшей от мужа-деспота, после того как он проиграл дом, имущество и собственную жену на петушиных боях. Оставшись без крова и денег, будучи беременной, Фраскита пересекла пустыню, в одиночку воспитала пятерых детей, потеряла сына на войне и выдала замуж трех дочерей, кроме одной, пожелавшей остаться свободной. Всю жизнь Фраскита сталкивалась с ненавистью, завистью окружающих, терпела тяготы и лишения, боролась за себя и своих близких. Несмотря ни на что, она продолжала быть верной своему дару, который получила в наследство от матери вместе с загадочной шкатулкой. Вещицей, сохранившей в себе опыт нескольких поколений женщин ее семьи, переходящей по наследству от матери к дочери и во многом определяющей судьбу каждой из них.

Рассказчица Соледад, чье имя буквально переводится как «одиночество», – средняя из дочерей Фраскиты. Веря в сакральный смысл данного ей имени, она решает никогда не выходить замуж. Постарев и утратив молодость и красоту, героиня наконец решается открыть ту самую шкатулку. Дар, который таится внутри и ждет своего часа, воплощается через вещь. Фраските в ее время достались игольница, набор ниток всех цветов и дар шитья. Однажды она даже сшила сердце для Святой Мадонны и, по словам Соледад, своими руками скроила жизни собственных детей. Соледад находит внутри бумагу, чернила и перо. Ее дар – облекать слова в художественные образы, придавать им смыслы. Она использует его для того, чтобы рассказать историю матери, и дождавшись ночи, садится за письмо. Через эту практику Соледад переосмысляет судьбу Фраскиты и свою собственную жизнь и пытается простить мать – за то, что та, выбрав ей имя, обрекла дочь на жизнь без любви.

Глобально история Соледад – это рассказ о том, как жизненный опыт наследуется из поколения в поколение, как паттерны, стратегии поведения, пристрастия и слабости передаются от матери к дочери. Как они формируют нас, как раскрываются в течение жизни в разных обстоятельствах и что с этим «внутренним багажом» можно делать. Каждая женщина в семье Фраскиты, получив свой дар, учится с ним жить, распоряжаться им. Дар может стать как ценностью, так и проклятьем, но не всегда с помощью него можно обрести счастье. Фраскита, используя свой талант шитья, создавала платья невероятной красоты, могла соединить человека с его собственной тенью и даже оживить растерзанного бойцовского петуха, наложив швы. Ее вышивка, сотканная из золотых и серебряных нитей, светилась и залечивала раны, все, что творили ее руки, было настолько прекрасно, что люди из зависти обвиняли ее в сделке с дьяволом, нарекли ее ведьмой и возненавидели. Всю свою жизнь Фраскита самостоятельно добивалась справедливости и отстаивала свободу. Ее судьба – пример того, что не стоит полагаться только лишь на дар или талант, во многом нашу историю пишем мы сами. Наш выбор и те усилия, которые мы приложим, определяют в итоге, можем ли мы обрести свое счастье.

Сегодня литература находится в поисках новых форм и форматов, чтобы поговорить о вечном, ценном и важном так, как еще никто этого не делал. Так, многие современные авторы и писательницы, для того чтобы осмыслить реальность, обращаются к жанру магического реализма и к сказкам. К примеру, британская писательница Шан Хьюз, в прошлом году попавшая в лонг-лист Букеровской премии, в романе «Перл» по-своему переосмысляет отношения с матерью, которая бросила ее в детстве, пытается простить ее и обрести снова. Эту идею о поисках метафорической матери писательница обыгрывает с помощью магии жанровых приемов, вплетая в текст фольклорные мотивы кельтского народа. Среди отечественных авторов можно вспомнить Евгению Некрасову. Через призму русского фольклора она также переосмысляет темы дочерне-материнских отношений, размышляет о связи женщин в поколении, о человеческих отношениях в целом.

Кароль Мартинез признавалась, что, берясь за текст, хотела написать «нечто между сказкой и романом». Поначалу книга не привлекла особого внимания критики и прессы, даже издатель отнесся к ней с пренебрежением, не рассчитывая на успех. Зато читатели встретили роман-сказку с неожиданным интересом, запустили «сарафанное радио», обмениваясь восторженными отзывами. В итоге текст, опубликованный в 2007-м, стал литературной сенсацией во Франции, одной из самых обсуждаемых книг года и впоследствии получил шестнадцать литературных премий.

Подобно героине своего романа, сплетающей из нитей невероятной красоты и силы полотна, вышивая узоры, окрашивая ткани мира в яркие краски, Кароль плетет свой текст из метафор и смыслов, аллегории, инверсии. Это дает возможность по-разному интерпретировать одно и то же высказывание, позволяя каждому читателю найти здесь что-то для себя. Такие книги всегда очень ценны, их можно использовать даже для своего рода самотерапии. Роман помогает задать себе нужные и правильные вопросы, разобраться в личных переживаниях через рефлексию семейного опыта. Это возможность снова обратиться внутрь себя, к своим корням, к историям женщин, которым мы многим обязаны, и увидеть привычное иначе.

«Матушка, мне надо поднять из глубин погребенный мир, чтобы вплести в него твое имя, твое лицо, твое благоухание, чтобы потерять там иглу и забыть о желанном поцелуе, которого я так от тебя и не получила! Мне надо тебя убить, чтобы я смогла умереть… наконец».

Примечания

1

Facebook принадлежит компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной в РФ.

2

Марийка – супермаркет «Мария-Ра».

3

Извините (тайский):

4

Спасибо (тайский):

5

Брошюра НМИЦ гематологии «Трансплантация костного мозга: что нужно знать пациенту?».

6

Пшенично-ржаной хлеб.

Content

Журнал «Юность» № 12/2024

Поэзия

Дмитрий Воденников

Маргарита Шилкина

Александр Аносов

Иван Волосюк

Алексей Зензинов

Проза

Даша Молчанова

Снег для Дениса

Наталья Салтанова

Единорог

Полина Михайлова

Дина, дом, донор

Таня Ман

Швея

Евгений Кремчуков

Кто по лесенке приставной

Мария Косовская

Просто друзья

Бахытжан Канапьянов

Амга Иссык-Куля

Бигельды Габдуллин

Мараль

Александр Масякин

Божья коровка, полети на небо…

Софья Симонова

Ройка

Дмитрий Данилов

Игра

Анастасия Савостикова

Если бы не катастрофа

Арина Баяндина

Бог из атомного реактора

Былое и думы

Моника Слодзиан

«Кто лучше пишет – я или Солженицын?»: отрывок из воспоминаний переводчицы Моники Слодзиан

ЗОИЛ

Алексей Варламов

Где-то, когда-то О единственном романе поэта, литературного критика и журналиста Владимира Ермакова

Иван Родионов

Три новых сборника: проза, поэзия, критика

Денис Лукьянов

Полынь вместо елки, Гудвин вместо Деда Мороза: книжные новинки

Татьяна Соловьева

Художник, архитектор, контрабандисты и котики: рекомендации для детского и подросткового чтения

Павел Пономарёв

Игра в литературу, или заигравшееся поколение Очерк одного из победителей международного конкурса для молодых журналистов имени Юрия Щекочихина «Молодые о молодых»

Мария Фадеева

Роман-сказка о женской солидарности: Кароль Мартинез, «Сшитое сердце»

Примечания