Журнал «Юность» № 01/2025

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Кира Грозная

Поэт, прозаик, редактор, издатель, журналист. Окончила РГПУ имени А. И. Герцена по специальности «психолог», кандидат психологических наук. Печаталась в журналах «Юность», «Дружба народов», «Звезда», «Нева», «Аврора», «Урал», «Новая юность», «Зинзивер», «Перископ» и др. Член Союза писателей Санкт-Петербурга, Союза журналистов Санкт-Петербурга и ЛО. Автор шести изданных книг. Лауреат литературной премии имени Н. В. Гоголя в номинации «Шинель» (2018), премии правительства Санкт-Петербурга в области журналистики в номинации «Лучшие публикации в городских печатных СМИ» (2019), фестиваля авторской песни «Покровский собор» в номинации «Поэзия» (2024). Финалист Всероссийской премии искусств «Созидающий мир» («Проза», 2020) и Всероссийской литературной премии имени А. И. Левитова («Проза. Мастера», 2022). Живет в Санкт-Петербурге.

МЕЖДУ ПЕТЕРБУРГОМ И МОСКВОЙ

* * *

Едва успев на поезд свой ночной —

Транзитный, непрестижный, запыленный, —

Я возвращалась из Москвы домой

В коробочке купейного вагона.

В оконное дрожащее стекло

Глаза неспящих пялились устало.

Пространство растекалось тяжело

Вокруг несущегося в ночь состава.

Так гулко, продираясь сквозь туман,

Мчал поезд через пустоши и степи,

Что волновался предок мой, цыган,

Стуча мне в сердце, как Клааса пепел.

В поездках жить – не по теченью плыть,

Но иногда на долгом перегоне

Ты вдруг перестаешь собою быть:

Никто, нигде… лишь ночь – и ты в вагоне.

В который раз, спасая и губя,

Москва не отпускала от себя.

Лежала тихо я – меня качало,

Как на пруду оторванный листок

Качает равнодушный ветерок,

Которому нет дела до финала.

* * *

День за окном. В тревожном полусне

Покачиваюсь, но не на волне,

Не в узком яле с бортиком овальным, —

В купе, на нижней полке откидной,

Где Муза вьется мухой надо мной.

Соседи спят, стишки резвятся, а

Нелепый поезд Петербург – Москва —

Дневной, обычный, почему-то спальный —

Везет меня, но не на острова,

До них потом лететь еще дня два.

Выглядываю в щелку между штор

(Соседи спят – темно, закрыт обзор

Окрестности глухой провинциальной)

И вижу непарадный, но живой

Мир между Петербургом и Москвой.

Я от зимы, как от тюрьмы бегу,

Для моря рифмы-силы берегу,

Но заоконный вид неидеальный

И этот промежуточный итог

Важны не меньше, вот в чем суть дорог.

Мир повидать – не поле перейти:

Все, что увидишь на своем пути,

В нескорый поезд к станции финальной

С собой возьмешь, едва вкатив в вагон.

И тихо мимо поползет перрон.

* * *

Лето, Москва, одиночество. Тридцать

Градусов, сонная лень.

В мареве душном здесь негде укрыться,

Желт и безжалостен день.

От Поварской до Арбата прогулки,

Видимо, стали нужны,

Если в груди отзывается гулким

Звоном твоей тишины

Каждый мой шорох и вздох, губ движенье.

– Может, и я здесь нужна? —

Спросишь с надеждой и ждешь – дуновенья,

Вздоха… Молчит тишина.

Что, ж, промолчи, а я выпью твой холод

Вместе с тоскою своей,

Дымных надежд и возможностей город,

Рай, барахолка, музей.

Лучше молчи, я ведь тоже не знаю

И не гадаю, что там,

Лишь без раздумий в поток твой бросаюсь.

Лето, Москва, духота.

Время меня упекло в оболочку,

Что герметично тонка.

Как никогда, я теперь – одиночка,

Ты – мой сигнал маяка.

Как никогда, я сильна и двужильна,

Хоть и слаба моя плоть.

Смотришь, прищурясь: не слишком ли жирно —

Просто перемолоть?

Знаю, еще полюблю и твой холод,

Что после лета придет…

Лето, Москва, одиночество. Сорок

Девять мне стукнет вот-вот.

* * *

Меня поставили на паузу,

Когда октябрь пришел в Москву,

И с той минуты я живу,

Забыв Арбат и парк у Яузы,

И небоскребы, и проезды,

И закоулки, и подъезды,

Куда скользили светотени,

Дразнясь, с витиеватой улицы,

Когда я провожала день и

С недоумением петербуржца

Отыскивала дно столичное,

В довольстве сытом – грусть болотную,

В широких арках – подворотни,

В помпезно-праздничном – обычное.

И вот теперь живу в кармане я,

Неделя за неделей тянется, —

Хорошее напоминание

О том, что в никуда и канет все:

В больничный тихий коридор,

Что розов, вымыт и нестрашен,

В нестыдный личный разговор

С интерном-парнем, чуть постарше,

Возможно, сына моего,

Во врачеванье-колдовство,

В покой приемного покоя,

В реанимационный ад —

Единственный портал назад,

В блаженный сон, и все такое.

В Москве богатство с красотой,

Рука в руке, по паркам бродят,

Так только осени златой

Доступно выглядеть в природе,

И так лирично напевать

О том, что пауза закончится

На этот раз, и наплевать,

Когда Творца мелок источится, —

Нам ни к чему об этом знать,

Нам в этой паузе комфортно,

И гармонично, и курортно,

Жаль, начинаю забывать

Спонтанный наш пикник у Яузы, —

Меня поставили на паузу…

БАЛЛАДА О БУМЕРЕ

Посреди Москвы в жаркий день в авто-яндекс-прокате

Не нашлось машины попроще, а ехать надо.

Я в аренду взяла Черный Бумер. «Не лучше ли на самокате, —

Ныл мой разум, – ты вспомни Хонду, привезенную из Канады…»

Нет уж, дудки, – сгинь, призрак прошлого! Виртуальный Сим-Cим, откройся!

Не разверзся асфальт, гром не грянул, никто не умер,

Когда я, на раз-два разобравшись с переключателем и коробкой,

Увела с Тверского бульвара пригревшийся Черный Бумер.

Что ж, теперь расскажи, моя Хондочка, – как тебе на том свете?

Смотришь ли на меня с небес необъятной Северной Свалки?

Ты скорее меня бы представила в кабриолете,

В коробчонке, в набитом болтами ведре, в катафалке,

Чем в таком вот – непоцарапанном – чуде рассекающей по планете,

по Москве, где от жара – марево, как в Каире,

Где я скрылась в гостеприимной чужой квартире

От чугунных проблем, что другую бы раздавили…

Но сегодня я, переполненная участьем

И заботой строгих своих, и посторонних даже,

Оторвавшись от всех, в арендованном VIP-экипаже

Открываю дороги Москвы – разве это не счастье?

Так давай, мсье Мустанг, догоняй улепетывающее лето,

Разметавшее планы, а мне подари надежду,

Что назад не летит бумеранг – в проводах запутался где-то,

Что закончится сон и что скоро будет, как прежде…

Но «как прежде» не будет. Ничему нет обратного хода.

Не о том ли урчал мотор полукровки-Пегаса?

Десять лет назад я разбила вдребезги свою Хонду.

А сейчас – арендую Бумер для клиентов премиум-класса.

* * *

В Москве водятся свои призраки, а ты думала – только в Питере,

на Петроградской, в доме, отмеченном литерой,

в сером особнячке, фасад которого вытерла

кожаной курткой, прижатая к стенке разлюбленным мальчиком,

тысячу лет назад уже ставшим призраком

места и времени, ауры и настроения

города, где обитают твои привидения.

Но теперь есть и в Москве у тебя свои призраки,

а у них – крючки и приманки, почти как у питерских:

помеченная крестиком плитка на станции Киевская —

чтоб ты застряла здесь, напиталась местом и временем,

кабачок, из которого не уйти, хоть он и закрывается,

старый ржавый фонарь, что к полуночи загорается,

проступившие в чашке кофейной символы твоего имени.

А старик, хозяин питейного заведения,

рад, похоже, и сам побеседовать с привидением:

заперев за другими калитку, вина подливает, расспрашивает,

подпирает дубленую щеку, смолкает, уставившись в прошлое —

в мрак двора, где уснули покрытые плесенью семидесятые,

где белеет беседка и тлеют кусты диковатые,

от луны и от фонарной подсветки потусторонние, синие.

ПЕТЕРБУРЖЕНКА – МОСКВЕ

Не ждала, не гадала, а здравствуйте:

Словно тонкая кружевная вязь,

Между нами сплелась загадочная

Необъяснимая связь,

Родилась из жаркого марева,

Натянулась струной, но не лопнула в дождь, —

Ты все видишь, призрак нежданный мой,

Раз улыбку-радугу шлешь.

Не впитала твой дух с рождения,

Не скучала и не болела тобой,

Да и ты мое появление

Принимаешь, как мегаполис чужой

Принимает пришлого – нехотя-снисходительно,

Не спешишь обнять, исследуешь не спеша, —

Но вдруг стало все в тебе удивительно:

Мне открылась твоя душа.

Здесь лежит мне неведомая территория,

Твои тяжбы-склоки – история не моя,

Но отныне ты – моя акватория,

Оберег в чехольчике и маяк,

И, пока горяч привокзальный кофе, сладок сон в гранд-экспрессе

И Арбату к лицу нежнейшая акварель,

Пусть сквозь толщу нестройных бульварных песен

Прорывается твоя изумительная свирель.

Лето-осень 2022 года

Дмитрий Данилов

Родился в 1969 году. Московский прозаик, поэт, драматург. Лауреат премии «Ясная Поляна» (2022, за роман «Саша, привет!»), премии Андрея Белого (2019, за драматургию), премии «Золотая маска» в номинации «Лучшая работа драматурга» (2018, за пьесу «Человек из Подольска»).

ЛОТ ОГЛЯДЫВАЕТСЯ

Лот и жена его

Бредут подальше

От Содома

Сказано Лоту

Не оглядывайся

Не смотри

На проклятый город

Но ему трудно

Он то и дело

Делает движение головой

И жена Лота

Говорит Лоту

Нет! Не оборачивайся! Нельзя!

Сказали ведь тебе

Ну ладно, говорит Лот

И они идут, идут

И Лот не оборачивается

Но ему все время хочется

Обернуться

Жене его трудно идти

Она тяжело дышит

Пыхтит

Она такая, как бы сказать

Лишенная привлекательности

А Лот думает

Хороший ведь город

Хороший ведь был город

Хорошо в нем жили

Удобно так, хорошо, комфортно

Все услуги были

К нашим услугам

Все нормально работало

Хорошо все было, удобно

В нашем родном Содоме

Не хочется уходить

Лот делает

Движение головой

И жена его страшно орет

Нет, нет! Нельзя! Не оборачивайся!

И они бредут дальше

По этой страшной пустыне

Бредут, бредут

И Лот все-таки оборачивается

И смотрит на город

На сияющие небоскребы

Полные ясного света

На эстакады

На потоки машин

На мчащиеся сверкающие

Поезда

На уютные районы

Тихого центра

На новостройки делового квартала

На новые огромные дома

Спальных районов

Все это такое красивое

Светлое

Так жаль все это покидать

Реклама бежит

С крыши на крышу

Самолет заходит на посадку

И красивый закат

И гаснущее небо

И миллионы огней

И жена Лота говорит, бормочет

Ну, это, эх, э…

Лот смотрит на жену

И жена еще хочет сказать

Что-то

Хрипит, пытается сказать что-то

И медленно застывает

Она медленно застывает

Становится неподвижной

Твердой

И превращается

В соляной столб

А Лот подходит

Трогает ее

Тычет рукой

В ее твердость

Смотрит еще некоторое время

На сверкающий, сияющий Содом

На то, как светлая электричка

Останавливается на станции

Стоит некоторое время

Потом продолжает движение

И исчезает в туннеле

Лот тяжело вздыхает

И идет дальше

Туда, по пустыне

Ему еще долго идти

Лот идет по пустыне

А за его спиной

Сияет огнями

Красивый, прекрасный город

Славный, прекраснейший город

Лучший город Земли

Лучший город Земли

Лучший город Земли.

2024

АДАМ

Я помню

Почему-то я помню

Как Адам был в раю

Я помню

Как Адам был в раю

Как ему было легко

Не как нам

Как ему было легко

Свободно

Как он нарекал имена

Давал названия

Живым тварям

И мертвым предметам

Тоже живым

Это было легко, интересно

Рай сиял тихим светом

И было нормально

Это было нормально

Животные ластились

Подходили к руке

Реки спокойно текли

Без водоворотов и омутов

Не было наводнений, цунами

Не было печали и воздыхания

Не было болезней и смерти

Не было зла

Адаму было легко, интересно

Интересно жить, познавать

Нарекать имена

Материя была

Легкой, податливой

Все вещи сами все делали

Как было нужно Адаму

Не надо было ничего преодолевать

Адам не запутывался

Рукой в рукаве

Не скакал на одной ноге

Пытаясь попасть другой ногой

В штанину

Шнурки у него не развязывались

Не было у него шнурков

Штанин, рукавов

Не мучился он со всем этим

Еды – сколько нужно

Сколько нужно – всего остального

Как при коммунизме

Но не так, не так

Все хорошо было, нормально

А потом перестало

Стало плохо

Это другая история

Это уже другая, наша

История

Почему я помню все это

Почему же я помню все это

Это блаженное состояние

Эту божественную беззаботность

Это вот, когда все есть

И ничего не нужно

Когда ты легок, чист, светел

И нарекаешь имена

Всем вещам

Почему я все это помню

Это очень странно

Давно ведь все это было

Очень давно

А вот, вот

Почему, когда что-то роняю

Когда проливаю вино из стакана

Когда забываю кошелек и ключи

Когда спотыкаюсь и падаю

Почему каждый раз

Вспоминаю Адама

И говорю внутри себя

Зачем же ты так

Так-то оно все и ничего

Можно со всем этим жить

Привык уже

Но почему же я помню все это

Все это Адамово житие

Как легко ему было и славно

Как он двигался легко и свободно

Как у него ничего никогда

Не болело

Как вокруг его головы

Тонкое свечение мерцало

Как ему было легко, хорошо

Беззаботно, безболезненно, смело

Как ему было в кайф

Зачем я все это помню

Хрен его знает

Почему-то помню

И все время висит в голове

Этот вечный вопрос

Почему

Потому

Помни

Живи и помни

И мучайся

Этим воспоминанием

Пусть колом стоит

У тебя в голове

Этот вечный вопрос

Почему

И нет на него ответа

Но с этим можно жить

Вот и живи

И не задавай вопроса

Зачем, почему

Просто так

Все это просто так

Такая игра

Если хочешь

Живи с этим

Тебе же не так уж и плохо

Жить

Другим значительно хуже

Вот и ладно

Довольствуйся этим

А что будет дальше

Посмотрим

Поживешь – увидишь

Говорит Господь

И становится как-то спокойно

Не то чтобы хорошо

Но спокойно

Пусть так все и будет

Ну раз уж все так

Раз ничего нельзя сделать

Спокойно, говорит Господь

Спокойно, не парься так сильно

Не так уж все плохо

Правда ведь?

И, кажется, улыбается

И Адам неожиданно

Тоже улыбается

Неподвижной холодноватой

Вечной улыбкой

И мне на некоторое время

Становится

Действительно хорошо.

2024

Проза

Игорь Малышев

Родился в 1972 году в Приморском крае. Живет в Ногинске Московской области. Работает инженером на атомном предприятии. Автор книг «Лис», «Дом», «Там, откуда облака», «Корнюшон и Рылейка», «Маяк», «Номах». Дипломант премии «Хрустальная роза Виктора Розова» и фестиваля «Золотой Витязь». Финалист премий «Ясная Поляна», «Большая книга» и «Русский Букер».

Тяжело в театре без шокера

То, что Ившин был сволочью, каких поискать, знал каждый в театре.

– Сначала искусство, потом все остальное.

Жизнь – гумус, на котором произрастает искусство, – повторял он регулярно.

У него, к слову, не видел один глаз. Когда-то в юности он играл в ТЮЗе, над сценой взорвался фонарь, а юный Ившин имел несчастье посмотреть вверх… Актер с бельмом вместо глаза – не самая востребованная в искусстве фигура, и он переквалифицировался в режиссера. При этом очень любил на новогодних представлениях играть пиратов, а однажды даже снялся в роли Кутузова в историческом документальном сериале.

Премьера «Юрьева дня». У Терского и Алчевой сцена затяжной семейной ссоры. С битьем стаканов, рукоприкладством, прощаниями, прощением. «Юрьев день» – комедия, но сложная, по сути, трагикомическая. Терский и Алчева и в действительности, не по роли, муж и жена. Накануне они поссорились, на спектакль пришли выхолощенными и высушенными до состояния половых тряпок, неделю пролежавших на горячей батарее.

– …Юрий Григорьевич, я вам реально готова в рожу вцепиться.

– Я к вашим услугам. Только не забудьте, завтра совещание у зам. главы правления банка. Он не оценит кровавые полосы на моем лице. И вы можете остаться без обещанной собольей шубы на Новый год…

Ха-ха, хо-хо. Но нерва нет ни малейшего. Полное равнодушие и усталость друг от друга.

Ившин бесится.

В глубине сцены открытое окно, оттуда доносятся звуки города, смех, невнятный говор прохожих.

Ившин вспоминает, что у Терского аллергия на тополиный пух.

Я и сам присутствовал при той сцене, когда мы об этом узнали.

Договорились попить пива в кафе «Под зонтиками». Пришли. Видим Терского с распухшим, практически до величины банана, носом и красными кроличьими глазами.

– Что с тобой?

– Раньше бы сказали – «сенная лихорадка». Теперь – аллергия на цветение растений, – говорит он и обводит вокруг себя руками.

Всюду летают огромные хлопья. Начало июня – цветет тополь.

Мы берем пиво, пьем, стараемся не улыбаться, глядя на распухшее, ставшее похожим на верхний шар снеговика с бананом вместо носа, лицо Терского. Хорошо проводим время, шутим, немного издеваемся друг над другом и общими знакомыми. Терский, обычно душа любой компании, и тут стремится выйти на ведущие роли, но слезы и безбожно гундосый голос стреноживают его порыв. Терский раздражен, Терский закипает.

И тут из динамиков, висящих над нашими головами, раздается бодрое: «Тополиный пух, жара, июль…»

Терский не выдерживает, бьет с размаху кружкой о стол, так что расплескивается пиво.

– И песни-то какие-то паскудные!

Встает и уходит.

Мы больше не в силах сдерживаться, хохочем ему вслед…

Ившин проходит за сцену, включает на мобильнике «Тополиный пух» «Иванушек». Вроде как часть городского шума.

Терский узнает песню, даже проявляет подобие интереса, но реагирует вяло.

Ившин знает, что воздействовать надо именно на Терского, он здесь генератор эмоций, он обвиняет свою сценическую жену в неверности. По сценарию он носитель взрывчатого вещества.

Ившин – максималист. Для него лучше оглушительный провал, чем «никакой» спектакль. «О, если б ты был холоден или горяч! Но поскольку ты тепел, то изблюю тебя из уст моих, – не раз орал он на репетициях. – Вы читали Библию, дегенераты?»

Ившин не приемлет «теплого».

– Из-за чего ссорились вчера Терский и Алчева? – бросается Ившин к гардеробщице Зинаиде – нервному центру и концентратору сплетен нашего театра.

– Так, Герман Давидович, Терский думает, что у Алчевой роман со Скопцовым.

– А у них и вправду роман?

На Ившина страшно смотреть.

– Герман Давидович, только я вам ничего не говорила… – умоляет Зинаида, и ее знойно-хнойные волосы колышутся от страха, будто змеи медузы Горгоны.

– Говори, убью! – Даже незрячий глаз режиссера мечет молнии.

Ившин достает из кармана шокер и трещит разрядом перед лицом гардеробщицы.

– Там сложно все, – взвизгивает Зинаида, закрывая глаза и отворачиваясь от голубой змейки перед глазами.

– Но не без причины подозревает?

– Не без причины.

Ившин бросает несчастную гардеробщицу, бежит к охраннику Коле, сидящему возле «рамки» при входе.

Коле шестьдесят, Коля большой и вечно усталый, но Ившину с его кавказским темпераментом удается его взбодрить.

– Быстро в такси и Скопцова мне сюда!

– Я не знаю его адреса, – оправдывается Коля.

Герман Давидович трещит перед ним шокером.

– Хорошо, сейчас узнаю.

Коля звонит костюмеру Насте, которая тайно, хотя об этой тайне знает весь театр, вздыхает по Скопцову.

– Десять минут у тебя, иначе пойдешь стройку охранять! – кричит ему вслед Ившин.

Антракт вместо пятнадцати минут длится полчаса. Наконец Скопцова привозят, и спектакль продолжается.

Во втором акте продолжается сцена ссоры Терского с Алчевой. Продолжается так же вяло, как и начиналась.

Возможно, это самая долгая и скучная сцена семейного скандала в истории мирового театра.

Терский и Алчева вяло пикируются. А в это время Ившин вытаскивает за сцену Скопцова. Тот не понимает, в чем дело. Его прическа, только вчера из барбершопа, взлохмачена. Ившин чуть не пинками загоняет его в пространство меж кирпичной стеной и задником.

– Говори… Нет, пой: «Я люблю вас, Ольга».

Алчеву зовут Ольга.

– Я плохо пою, – сдавленным шепотом отнекивается Скопцов.

– Убью, гад! – может быть, даже излишне громко шепчет Ившин. – Пой!

Скопцов слышит голос Алчевой и начинает догадываться, в чем дело.

– Не буду. Я не в голосе, – протестует он.

– Уволю с волчьим билетом, бездарь, – шипит коброй Ившин.

– Увольняйте, – после паузы решительно заявляет Скопцов.

Ившин бьет его шокером.

– Пой, сволота!

Шокер совсем слабый, актер быстро приходит в себя, видит перед переносицей змейку разряда и слышит угрожающий треск.

– Я люблю вас, Ольга, – робко начинает он.

– Громче.

Скопцов подчиняется. Голос его все яснее выделяется на фоне городского шума. Терский узнает певца.

– Я люблю вас, Ольга!..

– Прочувствованно! – шипит над ухом Скопцова Герман Давидович. – Уволю за профнепригодность.

– Гад вы, Герман Давидович, – шепчет в ответ Скопцов и поет: – Я люблю вас, Ольга!

Терского будто током ударило. Он поворачивается к Алчевой, кидает в окно стакан, с грохотом переворачивает стол, на котором тот стоял.

Комедия исчезает, остается чистая трагедия и драма.

Алчева падает в кресло, кричит в ответ, хватается за виски, роняет голову на подлокотник.

Терский опускается рядом на колени, берет супругу за руку, шепчет утешительные слова, вызывает скорую, снова берет за руку…

На следующий день Алчева является на репетицию, и на ее предплечье темнеют синяки – отпечатки пальцев Терского.

– У вас, кажется, завтра «Бесприданница»? – спрашивает Ившин, кивая на темные пятна. – Загримируйте, сделайте милость.

Потом мы пили с ним коньяк, он смотрел в небо, широко открывающееся в огромных окнах его кабинета главного режиссера.

– Жаль, он не убил ее сразу после спектакля, а лучше прямо на сцене, – с сожалением говорил Ившин. – Они даже не подали на развод.

– Жизнь – всего лишь гумус для искусства. Сдохнет все, искусство вечно.

Изгнание богов зимы

Однажды летним полднем я уснул возле улья, стоявшего на задворках бабушкиного огорода. Я любил спать там. Запахи меда и воска, доносящиеся от разогретого июльским солнцем улья, жужжание трудолюбивых насекомых, казавшихся мне похожими на неких мохнатых добрых зверьков, навевали дремоту и добрые сны.

Пчелы никогда не кусали меня. Бывало, они садились мне на ладони, лицо, шею, но никогда не жалили, а, чуть потоптавшись, улетали.

Я уснул, и мне приснился странный сон.

– Однажды, – начал рассказ голос, похожий на гул, исходящий от висящего на дереве роя, – в некоем улье рабочие пчелы, глядя на трутней, ведущих беззаботную жизнь, возмутились и отказались работать. «Чем мы хуже этих бездельников?» – сказали они и отказались летать по округе в поисках цветов-медоносов, отказались носить в улей пыльцу и нектар. Да, не все пчелы захотели стать трутнями, осталась кучка тех, кто продолжал собирать нектар, кормить матку и подрастающих пчел, но их было так мало, что пропитания улью не хватило и до начала декабря, когда снега замели пчелиный дом по самую крышу.

В семье начался голод. И вот когда казалось, что улей обречен, боги зимы обратились к вымирающей семье:

– Вы хотели жить праздно и беспечно, и у вас почти получилось. Но если вы хотите остаться в живых, вам надо сделать выбор, и, мы думаем, он будет прост.

Глаза богов зимы, синие, холодные, смотрели в леток и каждую щелку рассохшихся досок улья. От этих взглядов последние искры жизни замирали в пчелиных тельцах, и лед выступал на опустошенных сотах.

– Чего вы хотите от нас, безжалостные боги зимы? – спросили последние живые пчелы выстуженного улья.

– Мы хотим, – и глаза их, глядящие в леток и щели дощатого домика, загорелись, будто ледяные свечи, – чтобы вы отныне делали свои гнезда не в ульях, а в человеческих сердцах. Мы хотим, чтобы всякому, кто пустит вас в свое сердце, вы несли все самое холодное, бесцветное и беззвучное, что найдете. Несите лед, иней, все потерявшее цвет, запах, тепло.

Пчелы согласились, и зима пощадила их.

Сердца человеческие – ульи, и есть те, что наполняются запахом и медом цветов, солнцем, светом луны и звезд, плеском волн, шумом дождя, духом разбуженной ливнем земли, песней птиц над рекой. Но есть и те, что похожи на ледяные оболочки яблок, когда яблоко сгнило и вытекло. Пустое, красивое и холодное свидетельство того, что здесь когда-то билась жизнь.

– Вы будете вылетать и возвращаться через глаза, уши и рты тех людей, в которых поселитесь, – сказали многоглазые многоголосые боги зимы. – Вы будете трудолюбивы. Так трудолюбивы, как не были даже перед тем, как позавидовали трутням. Вас не будут видеть обычные пчелы. Вы будете вечно голодны, вечно истощены, вечно несчастны и неутомимы. Это плата за бессмертие.

И пчелы согласились. Ведь никто не хочет умирать.

– И что же, много на свете людей, чьи сердца заселены этими новообращенными пчелами? – спросил я во сне.

– Неважно, – ответил голос, рассказавший мне эту историю. – Сначала посмотри на себя, нет ли их улья в твоей груди.

Я проснулся, и дикая мысль закралась мне в голову. А что, если обычные пчелы не кусают меня потому, что не видят во мне живого? Что, если я обитель тех мертвых пчел и потому для пчел живых кажусь камнем, сухим деревом или комом снега?

Что, если я давно не человек?

Я существо, если даже и не очень здоровое, то глубоко втайне от окружающих.

Известно, что самурай должен постоянно фантазировать на тему своей смерти. Представлять свою гибель от меча, ножа, стрелы, удара молнии, холода, воды, земли… Всего, что может причинить смерть.

Я не самурай, но вряд ли какой самурай столько фантазировал на тему собственной смерти, как я. Помимо типичных самурайских вариантов гибели, я представлял, как гибну под колесами поезда, разбиваюсь в самолете, умираю от самых разных ядов, кислот, щелочей. Я воображал, как умру от удара током, ремонтируя розетку в доме, как на меня упадет оборванный провод высоковольтного кабеля и в считаные секунды превратит в уголь. Я чрезвычайно живо представлял себе, что значит быть раздавленным дорожным катком, разлететься на чипсы, будучи затянутым в двигатель самолета, погибнуть под винтом океанского лайнера.

Единственное, чего у меня не получалось, – это представить себе, каково быть насмерть зажаленным пчелами, ведь меня ни разу в жизни не кусала пчела.

Я обожаю играть со смертью. Я залезал на высоковольтные опоры и смотрел на стрекочущие, будто цикады, в вечернем воздухе провода, по которым струится невидимо ток в сотни тысяч вольт и сотни ампер. Я часами стоял возле скоростных трасс, зная, что, если сделать всего один шаг, любая из мчащихся со скоростью сто двадцать – сто сорок машин превратит меня в неряшливый красный комок.

Да, я не очень здоров. А тут еще этот сон возле улья.

Я знаю, в каких отелях окна открываются настежь даже на самых высоких этажах, помню все таблетки, которые при бесконтрольном употреблении могут привести к грустному итогу.

Сон о ледяных пчелах озаботил меня и погрузил в тоску. Я много думал, прислушивался к звукам в груди, прижимал ладонь. Раздобыл стетоскоп и слушал биение своего сердца. Представлял иней у себя внутри, морозные веточки сосудов, ледяную шерсть мускулатуры, похожие на обледенелую мозаику легкие…

Фантазия – часто очень злая муза.

Нет, я не планировал ничего плохого. Но однажды взял бидончик с керосином, коробок спичек и пришел на огород, недалеко от того улья, где увидел сон.

Вечерело. Закатное небо еле заметно ворочалось красным и серо-черным, перемешивая цвета, как художник, желающий получить некий, непонятный нам оттенок.

Трещали кузнечики, они всегда так упоительно «поют» на закате, словно пытаются добрать чего-то, что не успели взять в течение дня. Звенели первые комары, эти вечные антиподы пчел. Цвиркали в кустах вечерние птицы. Было грустно, как всегда бывает по вечерам. От улья слышался еле заметный гуд, семья готовилась ко сну. Наверное, размещаясь на ночлег, пчелы продолжали обмениваться дневными впечатлениями. Может, обсуждали внутриульевые слухи и сплетни. Может, объяснялись в любви, все же любой сон – это маленькая смерть, надо привести в порядок неотложные дела, а что может быть неотложней любви?

Мне пчелы были интересней, чем я им. Я их видел, наблюдал за ними, но сам для них словно не существовал.

Я вылил на себя бидончик керосина. Облил всего, с ног до головы, лил медленно, аккуратной пахучей струйкой на волосы, плечи, грудь, спину… Сухими оставил только кисти рук. Только их.

Потом сел в высокую, по пояс, траву, пахнущую вечером свежестью, пьянящей и едва ли не ощутимой на ощупь. Прохладный травяной строй встал вокруг меня.

Я достал спички и, вымокший до корней волос керосином, принялся по одной зажигать их.

– Хорошо, а как еще я должен поступить с тем ульем, что у меня вместо сердца? Ведь только сжечь, правда? Этот лед растопит только огонь.

Это была все та же «поза», с какой я протягивал пальцы, будто на фреске Микеланджело, к высоковольтным проводам, с какой я часами простаивал на обочинах скоростных шоссе.

Я зажигал сухими руками спички, смотрел, как они горят, и когда огонь начинал жечь пальцы совсем уж невыносимо, бросал их в опасной близости от своих сочащихся керосином кроссовок. Спички светили из травы, напоминая лесной костер в миниатюре, и гасли, а я зажигал следующие и следующие.

И вот когда небо усыпали, словно синюю ткань вышивка, звезды, когда казалось, что не спят только комары, козодои и я, откуда-то прилетела пчела, пролетев в опасной близости от горящей спички, села на мою ладонь и ужалила. Сквозь меня словно прошел заряд, который я мог бы получить на высоковольтной вышке. По спине, шее, ребрам прошлись жесточайшие щипцы, прихватившие и выкрутившие каждое мышечное волокно. Я чудом удержал горящую спичку и поэтому видел, как, шевеля лапками все слабее и слабее и повиснув только на увязшем в моей ладони жале, умирает пчела.

Спичка обожгла мне пальцы, я бросил ее в траву, где лежал десяток искореженных трупов ее товарок. Стряхнул с некоторым содроганием с руки тельце пчелы. Поднялся, чувствуя, как пропитанная керосином одежда, впитавшая, помимо того еще и вечерний холод, липнет к телу. Запах керосина в остроте закатных запахов стал особенно ярок и резок. Он, ожив, убрал запахи черноземного разнотравья.

В кроссовках хлюпало.

– Идиот… Какой же идиот… – клял я себя, идя к пруду.

Коробок я швырнул в ближайшие кусты, и он, проверещав сверчком, сгинул там.

Не раздеваясь, вошел в воду, после прогулки в мокрой одежде похожей на парное молоко. По воде плыл туман. То и дело плескала рыба, и звук этот в ночной тишине был громким, как оклик.

Когда я возвращался домой, меня колотила дрожь – смесь действия утреннего холода и недавней близости пропитанной керосином одежды к корчащимся в пламени спичкам. И где-то тут, сотрясаемый дрожью, я вдруг почувствовал, что в груди у меня обычное человеческое сердце, а не покрытый инеем кокон, из которого вылетают через глаза, уши, рот невидимые пчелы. Нет, там что-то совсем не особенное, совсем обычное, теплое, мягкое, нежное, как щенок, котенок, дыхание ребенка, что-то простое, как цветок пустырника или малек. Не ледяное, нет, не пустое, не бесцветное. И не надо фантазировать о его гибели. Не надо.

Только правду

Он ревновал ее постоянно. И она, надо сказать, постоянно давала для этого поводы. Задерживалась на работе, уходила к подруге посидеть, а потом внезапно присылала сообщение, что останется у нее на ночь, и не отвечала на звонки до самого утра. Придя домой, говорила, что отключила у телефона звук и спрятала его в сумку.

Он не верил. Укладывал спать дочь, трясущимися руками выключал свет и не спал всю ночь.

Она приходила наутро с кругами под глазами и ложилась спать. Дочь, проснувшись, прибегала к ней в кровать и играла в игры на ее телефоне, где в мессенджере были отмечены непрочитанные сообщения, а на значке с трубкой красовались цифры от пятнадцать до пятидесяти. В зависимости от того, сколько раз он звонил ей за ночь.

– Только звук не включай, – говорила мать дочери и засыпала.

Дочка некоторое время играла, потом телефон падал из ее рук, и она засыпала рядом с матерью.

Он сидел на кухне под работающим телевизором, смотрел на свои сжатые в замок руки.

На плите стоял чайник, и из его носика бил в потолок матовый поток раскаленного пара. Кухня напоминала парилку, но он не замечал этого. Вдыхал, крутил шеей, подкоркой ощущая, что тяжело дышится, но не делая ни малейшей попытки понять почему.

Обычный чайник выкипает примерно за три часа.

Дочь просыпалась первой, проходила на кухню, выключала газ, прижималась к руке отца.

– Я выспалась, – говорила и снова шла играть в телефон рядом с матерью.

Потом просыпалась она.

– Какая духота, – говорила. – Наверное, к грозе.

Поправляла ослабевшей рукой волосы, моргала, залипая с закрытыми глазами. Не зевала. Она вообще не умела зевать.

Приходила на кухню, приподнимала чайник. В чайнике оставалось воды ровно на одну чашку. Заваривала себе кофе. Смотрела в окно. Сразу за окном была помойка, но дальше с высоты седьмого этажа открывался вид почти бесконечный на реку, многоэтажки и лес сразу за ними. Лес не кончался нигде и продолжался до самого горизонта. Она знала, что за горизонтом лес не кончается тоже.

Он начинал будничные расспросы: «Где была? С кем? Почему не отвечала на звонки?»

Она отвечала. Всегда одинаково. Он выучил все ответы и все равно спрашивал, не мог не спрашивать.

В конце допроса произносил фразу, в которой из года в год не менялось ни буквы, ни интонации:

– Почему же мне кажется, что ты врешь?..

Потом он обычно поднимался и уходил из кухни. А она, пожав плечами, допивала в тишине, телевизор она выключала, свой кофе.

Но однажды, когда он в очередной бесконечный раз произнес свою неменяющуюся фразу, она остановила его:

– Хочешь, я поклянусь, что отныне всегда буду говорить тебе правду?

– Чем поклянешься? – не оборачиваясь, но остановившись, спросил он.

– Жизнью дочери.

Дочь сидела у нее на коленях и ловила бегающих по экрану телефона мышей.

Он молчал и не поворачивался.

– Хочешь, я поклянусь жизнью дочери, что буду отныне говорить тебе только правду?

– …И ничего, кроме правды, – едко закончил он за нее.

Одежда его в одно мгновение словно вымокла холодным потом.

– Хочешь?.. Только правду… Всегда… Здоровьем и жизнью дочери…

Он стоял, и ему казалось, что она должна видеть, как вдоль его позвоночника, скрытого частично майкой-алкоголичкой, по шее, щекам, затылку бегают мурашки.

– Нет, – сказал он. – Не смей. Ты чудовище.

– Я всего лишь хочу поклясться, что отныне буду говорить тебе только правду.

Дочь выключила телефон и откинулась на грудь матери. Подняла руки, обняла ее сзади за шею.

– Нет. Не клянись. Не надо. – Он ушел по коридору и исчез за поворотом.

– Не надо! – донесся его отчаянный крик.

Саша Добрый

Родился в Тамбове, гимназию окончил в Ростове Великом. Учиться поступил в Псково-Печерскую семинарию. Если все сложится благоприятным образом, то будет священником.

Семья

– Семья у нас хорошая, хоть и неблагополучная. Мама работает грузчиком, папа – начальником.

Больше всего я люблю есть вермишельку. Это такая вермишелька, которую водой заливают. Но заливать ее водой иногда не получается, могут отобрать, поэтому я ее грызу.

Самая любимая игра – змейка на кнопочном телефоне бабушки. Да, у меня есть бабушка и дедушка. Дедушка работает киллером, и бабушке не нравится, что он постоянно приносит работу домой. А бабушка не работает, ей некогда. Она наш бомжатник убирает.

В садик меня водят, чтобы дома не видеть. На улице я не гуляю, если меня там увидят, то заберут в детский дом сразу.

– Садись на место, Дима. Спасибо, что ты подготовил подробный рассказ о своей семье, – задумчиво сказала воспитатель и быстро вышла из группы, перепоручив нас нянечке.

Примерно через час прибежала мама. Вид у нее был встревоженный. Такое было один раз, когда у меня была температура и ей позвонила воспитатель, чтобы меня забрали домой. Потрогав лоб ладошкой, я понял, что температуры у меня нет. И мама меня не забрала сразу, а куда-то ушла с воспитателем. Когда она вернулась, то подмигнула мне и сказала:

– Собирайся домой, бродяга!

Я не знал значения этого слова, но понял, что оно хорошее, ведь мама произнесла его очень ласково. А еще я был просто счастлив не спать в обед.

По дороге мама зашла в магазин и купила «к чаю». К «чаю» в этот раз было много: печенье, конфеты, эклеры, рулетики и фрукты. Потом она позвонила бабушке:

– Мам, приходите с папой на чай. У вашего внука был сегодня дебют в садике. Он удивил не только воспитателя с нянечкой, но и заведующую и психолога своим выступлением.

Я был горд, мне показалось, что я даже подрос на два сантиметра. Мама пригласила бабушку и дедушку на чай торжественно, как на мой день рождения.

Я не стал переодеваться в домашнюю одежду, догадался, что мне опять надо будет пересказать рассказ о семье для бабушки и деда. Так же, как было со стихом про Деда Мороза, который мама просила рассказывать не один раз всем нашим родственникам.

Когда пришел с работы папа, мама сказала ему, чтобы готовил попкорн – будет весело.

Ого, подумал я, еще и попкорн будет, наверное, кино смотреть станем, как в кинотеатре, только всей семьей.

Все собрались за праздничным столом. Мама достала чайный сервиз с цветочками. Папа налил всем чаю.

– Ну, начинай, – скомандовал он.

Я выпрямил спину и начал:

– Семья у нас хорошая, хоть и неблагополучная.

Мама работает грузчиком, папа – начальником.

Мама одобрительно мне улыбнулась. Папа хохотнул. Дед оторвался от газеты и внимательно стал слушать. Бабушка искоса посмотрела на маму. Пока я рассказывал дальше, про вермишельку, бомжатник и детский дом, бабушке, наверное, стало жарко: она покраснела и стала вытирать лицо кухонным полотенцем. Деду было весело, он хохотал, а когда я назвал его киллером и добавил, что он берет работу на дом, из его глаз брызнули слезы. Он вытирал их руками и говорил:

– Правильно, Димка, так и говори, что дед у тебя киллер и что нередко тащит работу домой.

– Да, Александр Иванович, ваша карьерная лестница пошла вверх, из дилера в киллеры, – смеялся папа.

Маме тоже было весело. Она повторяла слова «грузчик», «бомжатник», закрывала лицо ладонями, смеялась и качала головой.

Не смеялась одна бабушка, это, наверное, потому, что у нее нет настоящей работы, как у других. Потом она стала торопить деда домой, хотя он сопротивлялся, но когда ему собрали с собой «для чая», пошел на выход. На прощанье дед обнял меня крепко-крепко и сказал:

– Ты, Димка, у меня самый любимый внук! Завтра куплю тебе ружье, и мы будем стрелять по мишеням.

Когда мы остались втроем за столом, папа спросил:

– Димон, а почему у нас мама грузчик?

– Пап, мама, когда приходит с работы, рассказывает, как она устала весь день мешки таскать.

– Сын, мама весь день мешочки с деньгами носит, инкассация называется. Поэтому ее профессия называется «кассир», а работает она в Сбербанке.

Из разговора с папой я понял, что если кто-то таскает мешки с деньгами, то это не простой грузчик, а кассир.

– А я догадалась, почему наша семья неблагополучная, – добавила мама. – Так моя мама говорит про твою коллекцию пустых бутылок из-под вина, которые ты отовсюду тащишь. Да, надо не забыть переложить «доширак» повыше на полку, а то у нас в доме грызун завелся.

– Дим, а почему ты решил, что тебе на улице гулять нельзя, что в детский дом заберут? – поинтересовался папа.

– Бабушка говорит, что мне одному гулять на улице нельзя, увидят – сразу в детский дом заберут.

– Ну что, Димка, тогда пошли гулять с мамой, со мной тебя точно никто никуда не заберет.

Мы вышли на улицу и побрели вдоль домов.

– Димка, а кто тебе сказал, что мы водим тебя в садик, чтобы дома не видеть?

– Это девочка сказала, которая к нам в гости приходила с тетей Наташей, когда я ей в свой микроскоп не дал посмотреть.

Мама улыбнулась мне, и мы зашли в магазин. Мама выбрала себе мороженое, а я взял киндер. Она развернула мороженое, и мы пошли в парк. По дороге нам встретился мамин директор с работы.

– Здорово, Дим Димыч! – сказал директор мамы и пожал мне крепко руку.

– Здорово, Бродяга! – четко выпалил я и посмотрел за одобрением на маму.

Наверное, мороженое было холодным, потому что в этот момент мама закашлялась.

– Это вы, Анатолий Викторович, еще рассказ про нашу семью не слышали, – оправившись от кашля, сказала мама директору. – Ну-ка, Димка, расскажи!

Я выпрямил плечи и начал:

– Семья у нас хорошая, хоть и неблагополучная. Мама работает грузчиком, но не простым, а кассиром…

Бесценный подарок

Последнее время в нашей семье стали происходить странные вещи. Так, например, оставленная на огне банка сгущенки стала в итоге не начинкой в вафельных трубочках, а шоколадной кляксой на потолке кухни. Потом мама вместо зубной пасты густо выдавила мне папин крем для бритья. Я не стал возражать и почистил этим составом зубы. Зубы не стали белоснежными, как в рекламе пасты, но огромные мыльные пузыри, которые легко надувались ртом, приводили меня в восторг.

Мама, увидев мыльное шоу, смотрела на меня широко раскрытыми глазами и не могла понять, как это так у меня получается, пока не заметила открытый тюбик у себя в руке.

С папой тоже происходило что-то странное. Каждое утро он отвозил меня в садик на автобусе. Но в этот раз, когда подъехал автобус, папа забежал в него и уехал один. Я стоял на остановке и думал, что, наверное, сегодня могу не ходить в садик и что папина очередь спать после обеда. Но папа вернулся через пару минут и долго извинялся, что забыл меня на остановке.

Затем в доме стали появляться новые вещи, точнее, папа собрал двухъярусную кровать, чем вызвал у меня неподдельную радость. Днем я мог играть на втором этаже, а вечером ложился спать на первом.

Бабушка с дедушкой принесли банки с квашеной капустой, закатанные помидоры и огурцы.

Как-то вечером все собрались за столом, даже торт купили, тут я подумал, что у кого-то день рождения, и стал ждать, когда воткнут свечи и поздравят именинника.

Но мама наклонилась ко мне и сказала:

– Саша, у тебя будет старший брат.

Я посмотрел на плоский живот мамы и подумал, что вряд ли тут может поместиться старший брат…

Потом посмотрел на банки с квашеной капустой – не сезон…

К окну я не пошел, аистов у нас никогда не было…

Остался один вариант: старшего брата купят в магазине. Версия мне подходила, и я спросил:

– Денег хватит на старшего, а то, может, младшего сначала купите?

Все засмеялись. Я не оценил их веселья и подумал: они как-то безответственно подходят к такому важному приобретению.

Меня забрали из садика после обеда. Когда я зашел домой, на кухне сидел мальчик: беловолосый, курносый, да еще с маленькими веснушками по лицу. «Денег, наверное, было не так много», – предположил я. В моем представлении старший брат однозначно должен выглядеть иначе: черноволосый высокий мальчик с мускулистыми руками, в черных очках, такой, чтобы во дворе его боялся драчун Владик.

Но я не показал своего разочарования. И имя Максим меня вполне устроило.

Я притащил ящик с игрушками на кухню. Максим вытащил паровоз и ловко собрал железную дорогу, используя все детали (не как папа). Теперь паровоз не просто поехал кругами, а смог перебираться через установленный мост. Когда я переводил стрелки, он попадал на запасной путь, а останавливаясь на вокзале, давал гудок.

Мой старший брат оказался волшебником! Я обнял его со спины, а про себя подумал, что, наверное, родители отдали все деньги, которые у них были, а может, еще и в банке взяли, чтобы купить самое лучшее, что было в этом магазине.

Вечером, гуляя на улице, Максим раскачивал меня на качелях, потом я катался на горке, а он играл в футбол со взрослыми ребятами. Когда Максим пошел кататься на велосипеде, ко мне подошел Владик и спросил:

– Кто этот мальчик, который качал тебя?

– Это мой старший брат Максим, – не без гордости в голосе ответил я.

– Двоюродный? – не унимался Вадик.

– Самый родной, – уточнил я.

– И где же вы его взяли?

– Купили в магазине. – Мне уже начал надоедать этот разговор.

– В магазине не продаются. Вы его, наверное, из детского дома взяли, куда сдают плохих и ненужных детей, – кривляясь, выпалил он.

Я взял камень и со всей силы стукнул им Владика по голове.

Он завыл и побежал к своей маме, я – домой. Там залез на второй ярус кровати, накрылся одеялом, уткнулся в подушку. На подушке появились мокрые пятна. Мне было душно и страшно. Злость, тревога и еще какие-то нехорошие чувства разрывали меня на маленькие кусочки.

В комнату зашла мама:

– Что случилось?

Я не мог ей ничего ответить: слезы душили горло, звуки не могли вырваться наружу.

Мама достала меня с кровати, посадила на колени и стала качать. Она больше не спрашивала: понимала, как мне плохо. Немного успокоившись, я спросил:

– Мам, а разве вы Максима не в магазине купили?

– Максим живой человек, он не может в магазине продаваться, – просто ответила она.

– Тогда Вадик сказал правду, вы его из детского дома взяли, куда сдают плохих ненужных детей?!

– Это Вадика, наверное, взяли из такого места, куда сдают бездушных глупых детей, – непедагогично сказала мама. – У Максима погибла мама, и мы все вместе решили, что тебе просто необходим такой хороший, добрый и умный старший брат. А в детский дом попадают детки, которые по каким-то причинам потеряли родителей, им стараются найти семьи, где их будут любить.

Я успокоился и подумал, что, наверное, будущим летом мы обязательно поедем на море, раз такой хороший старший брат нам достался совершенно бесплатно.

Мир Зафар (Зафархон Едгорович Мирсолиев)

Путешественник, писатель и режиссер, родился более полувека назад в СССР, в Таджикистане, в городе Яване. Автор книг «Воин Идущий к Солнцу», «Режиссер» и других.

Посох дервиша

История восьмая

Мастер Ёдгор, главный герой рассказов современного таджикского писателя Мир Зафара, имеет литературных родственников по меньшей мере по двум линиям. Первая – это Ходжа Насреддин, полюбившийся русскому читателю благодаря замечательной книге Леонида Соловьева. Вторая – это, пожалуй, честертоновский патер Браун. Подобно ему мастер Ёдгор уверенно расследует самые загадочные преступления. Говорю о литературных параллелях потому, что они лишь подчеркивают оригинальный и самобытный характер коротких рассказов Мир Зафара. Рассказы эти написаны простым и ясным языком – русским: предлагаемые читателю тексты – не перевод. Может быть, поэтому в них сквозит восточный акцент, придающий повествованию особую прелесть.

Евгений Водолазкин

Глава первая

Мастер Ёдгор сказал мне: «Учеба – это работа. Детский мозг в школе созерцает, размышляет, создает новое. Новое сравнивает с прежним опытом. Новый опыт запоминает. Это есть работа мозга. Чтобы мозг ребенка отдохнул, он должен научиться смеяться. Что такое смех мозга, вы узнаете в чайхане Маруфа, который готовит, печет, продает самсу на базаре Четверг, у южного входа, рядом с аркой царицы Тахмины. Завтра идите на базар. Семь дней будете работать помощником Маруфа. За семь дней вы должны понять, что такое смех мозга».

На следующий день, рано утром, я пошел на базар в чайхану Маруфа. Самса – это печеный пирожок с мясом и луком. Как пирожки могут быть связаны со смехом мозга, мне было неясно. Чайхана была маленькой: состояла из кухни и зала. На кухне стояли столы для изготовления теста, рубки лука и мяса. Печь из глины находилась на улице. В зале было шесть маленьких резных топчанов. Мастер Маруф выдал мне фартук. Сказал: «Я готовлю самсу. Моя жена готовит чай. Твоя работа – разносить чайники с чаем. Убирать в зале. Сидеть у стены. Следить за чистотой».

Семь дней я вставал в три часа утра. Бежал на базар. В чайхане Маруфа выпивал пиалу чая, затем начиналась утренняя работа. Я носил воду из водоема, в чан для самовара. Подметал зал, убирал топчаны, вытряхивал дастарханы. Мыл чайники, пиалы, миски. Смотрел, как месит тесто мастер Маруф. Смотрел, как рубит мясо и лук ученик Тук. С четырех часов утра носил посетителям чаши с самсой. В перерыве мыл чашки, чайники, пиалы.

Первый день работы открыл мне тайну вкусной самсы Маруфа. Все дело было в его многослойном легком тесте. Тридцать килограммов теста месились, раскатывались, складывались и снова месились. Сначала тесто было размером с одеяло. После трех складываний стало размером с наволочку. После этого из наволочки нарубались шестьдесят четыре квадрата, в каждый из которых вкладывалась начинка из мяса, лука и пряностей. После лепки самсу прикрепляли к стенкам глиняной печи. Через полчаса были готовы шестьдесят четыре пирожка, которые таяли во рту и давали силу на многие часы работы.

Чайхана Маруфа работала без остановок, как водяная мельница на реке Заравшан. Рано утром чайхана кормила дехкан, которые привозили в город свежую зелень, лук, перец. Затем кормила водоносов, носильщиков с тележками, продавцов лепешек. Затем в чайхану приходили обитатели караван-сараев. Затем приходили кузнецы, портные, сапожники.

Все посетители приветствовали друг друга. Садились на топчаны. Ели самсу. Пили чай. Благодарили Аллаха. Уходили. Во время еды одни люди молчали. Другие рассказывали новости. Третьи рассказывали смешные истории. Смешные истории были простыми, но вызывали бурный смех. Я тоже хохотал от души. Чайхана заканчивала работу в три часа дня. Я возвращался в школу. Омывал тело. Кушал обед. Садился за столик. Записывал истории дехкан, водоносов, носильщиков, портных, нищих. Это были истории из жизни.

Эти истории были простые, как кувшин. Это истории были глубокие, как кувшин. В первые два дня я записал историю о том, как Хасан искал корову; историю о том, как Курбан ходил к гадалке Сати, которая нашла его сапоги; историю о том, как Саттор чинил глиняный забор; историю о том, как Абдулла пошел в селение Норак, а попал в селение Афтоб; историю о том, как Али нашел в арыке золотую монету; историю о том, как тетка Гульнара не узнала мужа своей дочери; историю о том, как Раджав женился в третий раз; историю о том, как девушка Бахор нашла мужа на крыше дома. За семь дней работы у меня набралось сорок пять историй. Каждая история была маленьким приключением.

Последняя история была про Саида и его быка. Ее рассказал кузнец Усман. Дехканин Саид пахал землю. На середине поля его бык остановился. Саид кричал на быка. Говорил с быком. Умолял быка. Бык уперся. Стоял, как скала. У Саида были большая семья и один бык. Поэтому Саид берег быка. После долгих уговоров Саид сел рядом с быком. Задумался. Потом решил узнать, почему бык не хочет пахать поле. Саид взял кетмень. Стал рыть яму. На глубине метра нашел котелок с пятью золотыми монетами. На эти деньги Саид купил двух молодых быков и новый плуг. А старого быка подарил бедному дехканину Ахмеду.

Я долго думал, почему истории из чайханы вызывают бурный смех у слушателей. В медресе, где я учился, мулла Рашид рассказывал нам истории из жизней царей, героев, мудрецов. Это были мудрые и поучительные истории. Они давали знания о праведной жизни. Эти истории пахли дворцами, библиотеками, книгами. Истории чайханы Маруфа были простыми. Эти истории пахли землей, потом, базаром. Эти истории давали знания о людях. Вопрос был в другом. Почему эти истории дарили радость?

Через сутки размышлений я понял. Эти истории были – другими. Первое. В одно мгновение истории Маруфа уводили мозг из мира чисел в мир дехкан, ремесленников, в мир базара. Второе. Истории Маруфа были смешными. Третье. Истории Маруфа были знакомы детям.

Истории чайханы научили меня трем правилам обучения детей. Первое правило. Передавать знания детям нужно интересно. Второе. Закреплять знания по теме лучше всего интересной историей. Третье. Каждая тема урока должна быть тщательно продумана и превращена в увлекательное путешествие. Я записал свои мысли в тетрадь, лег на курпачу и мгновенно уснул.

Глава вторая

Громкий стук в ворота школы прервал мою утреннюю молитву. Я побежал открывать. Пока я отпирал засовы, во двор вышли мастер Ёдгор и тетя Биби. Я открыл дверь, и во двор вошел вестник из отряда стражей порядка. «Мир вашему дому, мастер Ёдгор. Меня прислал командир Гани. На пустыре отшельников нашли тело мертвого дервиша. Командир Гани просит вас прийти на пустырь». Вестник ушел. Мастер дал мне знак. В своей комнате я накинул на плечо рабочую суму. Через пять минут мы прошли улицу Гончаров и через базар Четверг направились в район Табиб.

Базар просыпался. Пахло водой, зеленью, горячими лепешками. Через западные ворота базара мы вышли в район Табиб, где жили целители, лекари, банщики, алхимики, собиратели трав и корней. По улице Банщиков мы вышли на пустырь Отшельников. Это была небольшая пустынная пыльная площадь, окруженная невысокими глиняными стенами. Вдоль стен сидели старики, давшие обет молчания. Все выходы с пустыря были перекрыты стражами порядка.

В центре пустыря лежало пять мертвых тел. Недалеко от места преступления стоял командир Гани. Я посмотрел на мертвые тела и понял, что на пустыре произошла смертельная схватка. В центре схватки лежало тело дервиша с кинжалом в спине. Вокруг него лежали четверо наемных убийц с пробитыми головами. Мастер Ёдгор поприветствовал командира Гани. Командир сказал: «Мастер Ёдгор, чтобы не поднимать паники, судья Шам приказал убрать тела с пустыря. У вас десять минут, чтобы осмотреть место преступления. Схватка произошла в три часа ночи. Рядом были отшельники и безумный Лала. Отшельники молчат. Лала спит. Свидетелей нет. У меня один вопрос – за что был убит дервиш?»

Мастер Ёдгор выслушал командира Гани. Кивнул головой. Мастер стал осматривать следы преступления. Я стал изучать пустырь Отшельников. Он был огорожен невысокой стеной и имел три выхода. Первый выход вел на базар. Второй выход вел к реке Тара и в район Вахши. Третий выход вел к реке Зара и к району Хафиз. За пустырем Отшельников возвышалась древняя крепостная стена, у которой примостился глиняный домик юродивого Лалы. Сам Лала проснулся. Он сидел на камне и играл с кошкой. На пустыре вдоль треснувших стен сидели отшельники, давшие обет молчания. Это были старики с лицами деревянных идолов. Это были идолы, чьи глаза видели прошлое и будущее. Старики видели то, что находится за порогом смерти. Я задумался. Мои мысли прервал резкий шорох. Я очнулся и осмотрелся.

Мастер Ёдгор рывком вытащил из спины дервиша кинжал. Бережно перевернул тело дервиша. Посмотрел на лицо. Срезал суму. Вытащил из сумы миску для подаяний, тыкву-горлянку, платок с лепешкой, четки. Осмотрев вещи, снял с тела пояс. Пощупал его. Затем достал из пояса круглый медный знак и осмотрел его. Накрыл тело дервиша своим чапаном. Сказал командиру Гани: «Дело государственное. Это знак тайной службы правителя Сомони. Дервиш был разведчиком. Он следил за кем-то? Кто-то узнал его. Его отравили, и он это понял. Попытался бежать от врагов, но за ним началась погоня. Из его горла пошла кровь. Дервишу удалось выбежать с базара на пустырь, но здесь его ждала засада. Произошла схватка, и разведчик убил четверых врагов. А потом получил удар ножом в спину. Дервиш погиб в бою. Достойная смерть. Тела можно убирать. Я продолжу следствие. Если будут новости, то учитель Ракиб сообщит вам о них».

Мастер пошел к базарной арке. Я последовал за ним. Внезапно мастер остановился и сказал мне: «Армия, наука, искусство. Семья, вера, школа. Все это – работа. Каждая работа имеет свои инструменты. Какого инструмента не было у дервиша?» Я сказал: «В его суме была чаша для подаяний, тыква-горлянка с водой, четки, половина лепешки в платке». Лицо мастера почернело от гнева: «Я не спрашиваю, что у него было. Я спросил – чего у него не было! Учитель Ракиб, вам семнадцать лет. Вы мужчина. Вы учитель. Вы учите детей. Научитесь не смотреть, а видеть! Научитесь не слушать, а слышать!» Мастер быстрым шагом пошел на базар. Я побежал следом.

Впервые я видел мастера в гневе. Мозг мой раскалился от мыслей. Я размышлял: «Чего не было у дервиша? Какого инструмента не было у дервиша? Дервиши бродят по дорогам. Славят имя Аллаха. Исцеляют людей. Танцуют свои солнечные танцы с посохами». На ходу я громко сказал мастеру: «Мастер Ёдгор, у дервиша не было с собой посоха». Мастер остановился. Лицо его стало светлым. Мастер сказал: «Правильно, учитель Ракиб. Схватка произошла в три часа ночи. Дервиш бежал на пустырь со стороны базара. Возможно, кто-то что-то видел?»

Было шесть часов утра. На базаре это время первой пиалы чая. В это время пекари шли отдыхать, а продавцы лепешек начинали свою работу. Все площадки между торговыми рядами, шатрами, лавками были убраны, подметены, политы водой. Пахло яблоками, грушами, виноградом. Мастер Ёдгор шел по базару. Приветствовал знакомых. Говорил с торговцами о здоровье семьи, ценах на муку, хвалил товары. Я шел следом, внимательно осматривая все вокруг. Мы обошли большие ряды, где продавали хлопок, ткани, оружие, инструменты, зерно, муку. Прошли длинный ряд, где продавали глиняные печи для изготовления лепешек, печи для готовки самсы, печи для готовки жареного мяса. Прошли ряд, где продавали громадные кувшины-хумы, чаши, чайники, пиалы, миски. На каждом углу базара были кузницы, где мастера ковали лопаты и кетмени. Мастер останавливался возле каждой кузницы. Внимательно осматривал готовый товар. Через час мы по периметру обошли весь громадный базар. Я удивился. Мои прогулки занимали три часа.

Глава третья

Во время обхода базара мастер Ёдгор вежливо опросил трех базарных сторожей. Все они сказали, что ничего не видели и ничего не слышали. Мы вернулись на место, откуда начали обход базара. Рядом с аркой, под полосатым навесом, сидел старик в тюбетейке и пил чай. Рядом со стариком стояли корзины с вишней. Связки черенков для кетменей и лопат. Мастер подошел к старику. Поклонился. Сказал: «Мир вашему дому, хранитель мудрости и столп веры. Не слышали ли вы ночью какой-либо шум?» Старик допил чай. Отставил пиалу в сторону. Начал говорить: «Мир вашему дому! Мое имя бобо Калон. Дом мой в селении Заргар. Селение находится на горе. Всю свою жизнь я пахал землю. Выращивал пшеницу. Теперь продаю черенки для лопат и вишни. В нашем селении растут самая сладкая вишня и самая вкусная земляника. Мне восемьдесят лет, и в последнее время мои ноги начали уставать. Поэтому порой я ночую на базаре. Вчера ночью меня разбудил шум. Я проснулся. Надел чапан. Вышел из-под навеса. Все было тихо и спокойно. Возможно, это шумел ветер. Возможно, это пробегали ночные демоны. Возможно, это была ваша коза». Мастер поклонился старику. Мы пошли дальше. Я оглянулся. Старик бобо Калон продолжал свой рассказ.

После обхода базара мы пришли в чайхану Саида. Сели на топчан рядом со старым чинаром. В чайхане Саида завтракали, обедали, ужинали учителя. Мастер Ёдгор был здесь почетным гостем. Помощник Саида тотчас расстелил дастархан. Принес два чайника чая, две пиалы, две горячие лепешки. Мастер показал Рустаму одну ладонь. Рустам убежал. Вернулся с подносом, на котором была миска шурпы, тарелка пирожков с мясом и луком, три отварных яйца. Поставил поднос передо мной. Рустам убежал. Я съел все. Мастер пил душистый зеленый чай. Смотрел на бегущие прозрачные воды арыка. Когда я закончил трапезу, мастер сказал мне: «Учитель Ракиб, бегите в район Суда. Там найдите командира Гани и передайте ему, чтобы его люди увели с базара юродивого Лалу. Затем его люди должны распустить на базаре слух, что ночью дервиш подарил Лале золотой динар. После этого возвращайтесь в школу. Ночью нас ждет опасная работа».

Глава четвертая

Я побежал в район Суда. Нашел командира Гани. Передал ему слова мастера и вернулся назад. Мастер сидел на топчане. Я сел рядом. Мастер сказал: «Сейчас пообедайте и ложитесь спать. Вечером мы пойдем в дом Лалы и будем ждать врага, который убил дервиша-разведчика. Враг силен, хитер, умен, но он совершил ошибку. Теперь он должен убить Лалу. Мы остановим преступника. Учитель Ракиб, вы должны будете изображать юродивого Лалу. Лала человек худой, высокий, стройный. Вы похожи на него. В темноте враг примет вас за юродивого. Остальное я сделаю сам». Мастер ушел в свой дом. Тетя Биби принесла мне миску лагмана, чашу жареного мяса, поднос с пирожками, чайник чая, пиалу, сладости. Слова мастера встревожили меня. Я съел все блюда. Съел все сладости. Съел весь арбуз. Выпил чайник чая. Пошел в свою комнату, прилег на курпачу и мгновенно уснул.

Вечером меня разбудила тетя Биби. Я умылся, сел на топчан. Стал ждать мастера Ёдгора. Наступили сумерки. Пришел мастер. Дал мне одежды с дырами и заплатами. Я переоделся. Мастер осмотрел мой наряд, подал потайную лампаду и два факела. Мастер сказал: «Окно комнаты Лалы видно с пустыря Отшельников. Когда появится враг, зажгите факел и помашите рукой. На пустыре этот знак будет ждать командир Гани». Скорым шагом, проходя проулками и переулками, мы вышли на пустырь Отшельников. Тихо пробрались в пустой домик юродивого Лалы. Домик имел вход без двери, окно без стекла, пол без ковра. Мастер показал рукой на лежанку в углу комнаты. Я лег на лежанку. Замер. Мастер спрятался за чинарой. Наступило время тревожного ожидания.

Глава пятая

Наступила ночь. Я лежал на подстилке. Слушал звуки темноты. В полночь я услышал стук колотушки базарного сторожа. В два часа со стороны караван-сарая донеслось пение ночных гуляк. В три часа ночи стали слышны звуки колес арбы, на которых дехкане из дальних селений привезли на базар зеленый лук, укроп, молодой перец. В четыре часа ночи шум усилился. Шум шел от площади Казны, где дехкане продавали свой собранный урожай перекупщикам. Ночь стала растворяться. Запахло росой. Подул утренний ветерок. Я подумал, что враг уже не придет. Я решил, что враг разгадал замысел мастера Ёдгора, и именно в это время у дверей дома Лалы раздался глухой звук, и в проеме двери появился сам враг. Я увидел глаза смерти.

Тело мое сжалось. Волосы стали дыбом. Рот мгновенно высох. Раздался свист. Удар мастера Ёдгора сбил врага с ног. Я вскочил. Выбежал из домика. Мастер и враг били друг друга ногами и руками. Коленями и локтями. Позабыв обо всем, я бросился на спину врага. Получил страшный удар ногой в живот. Я отлетел к дереву. Вспомнил о факелах. Бросился в домик. Враг преградил мне путь. Передо мной мелькнула сталь кинжала. В это время мастер прыгнул высоко вверх и в падении нанес врагу раскалывающий удар по голове. Враг замер. Из его рта хлынула кровь, и враг рухнул лицом в пыль.

На шум схватки прибежал командир Гани. Вслед за ним примчались солдаты. Гани дал знак, и солдаты тотчас окружили место схватки. Командир перевернул тело. Посмотрел в лицо мертвого врага. «Это Кайрок. Один из помощников главаря Корда. Банда Корда уже много лет грабит караваны на шелковом пути. Теперь все становится ясно. Дервиш-разведчик искал логово банды Корда. Кайрок убил дервиша. Теперь Кайрок мертв. Как узнать, где логово банды Корда?»

Мастер Ёдгор посмотрел на восходящее солнце. Показал рисунок на руке Кайрока. Там были нарисованы две розовые рыбки. Мастер Ёдгор сказал: «Это пятый убийца, о котором говорил мститель из долины Явана – учитель Парвиз. Командир Гани и учитель Ракиб, следуйте за мной. Я вам покажу, ради чего наемные убийцы гнались за дервишем». Мастер Ёдгор направился к проходу, который вел на базар Четверг. На базаре мастер подошел к навесу бобо Калона, который торговал черенками для лопат и кетменей. Старик бобо Калон сидел на своем месте и пил зеленый чай. Мастер поприветствовал старика. Затем сказал командиру: «Все случилось вчера ночью. В чайхане Самада один из банды Кайрока узнал в дервише солдата тайной службы правителя Сомони. Кайрок понял, что дервиш имеет при себе сведения о банде Корда. Кайрок приказал своим помощникам убить шпиона. Дервиша отравили иглой с ядом. Дервиш понял это и побежал с базара в сторону района Суда. Везде его встречали убийцы. Тогда дервиш побежал на пустырь Отшельников. Во время бегства дервиш сумел спрятать свой посох. На пустыре произошла схватка, на шум которой прибежал ночной дозор. Кайроку пришлось скрыться. Кайрок понял, что у дервиша не было посоха, и на другой день начал поиски. На базаре убийца услышал новость, что дервиш дал юродивому Лале золотой динар. Кайрок решил, что посох хранится у юродивого. На рассвете, когда спорят дехкане и перекупщики товаров, Кайрок пришел в дом Лалы, чтобы убить юродивого и забрать посох. Остальное вы знаете».

Мастер Ёдгор замолчал. Потом вытащил из связки черенков посох дервиша. Внимательно осмотрел его со всех сторон. Посох состоял из ствола и набалдашника в виде головы льва. Мастер отвертел набалдашник. Перевернул посох, и из ствола на землю упала свернутая грамота. Мастер развернул свисток. На нем был нарисован шелковый путь, отмеченный тайными знаками, числами, буквами. Мастер передал свиток командиру Гани и сказал: «Передайте свиток судье Шаму. На свитке обозначены места, где скрывается банда Корда. Дело закончено. Учитель Парвиз отомщен».

Яван – Петербург, 2023 год

Яна Верзун

Писательница и журналистка, резидентка Дома творчества Переделкино. Автор романов «Зависимые» и «Музыка в пустом доме», организатор проекта «Люди читают рассказы». Живет в Санкт-Петербурге.

Спасение утопающих

Мы сидим на диване и смотрим в стену. По обоям ползут голубые стебли неизвестного мне растения. Сплетаются напротив окна и упираются в пожелтевший потолок. Наташа спрашивает, в каком районе Петербурга я живу. Я называю район, и она уточняет, далеко ли это от Смоленского кладбища. Наташа пришла ко мне с небольшой просьбой и хочет понять, стоит ли ее озвучивать, ведь если я живу далеко от Смоленского кладбища, просьба не имеет смысла.

До кладбища мне двадцать минут пешком. По Чкаловскому проспекту до Большого проспекта Петроградской стороны. По подземному переходу на Тучков мост. Выйти на набережную Макарова, двигаться вдоль вонючей реки Смоленки и выйти около ворот кладбища. Это если пешком и если погода хорошая. Обычно там всегда ветрено и пыльно. Иногда можно встретить наркоманов. На такси минут восемь, через мост Бетанкура, по Уральской улице, мимо «Ленты» и музея кукол. Просьба подруги меня не обременит, потому что времени у меня вагон, шататься по городу я обожаю, а друзья должны помогать друг другу.

Я рассматриваю шторы, на которых растут цветы.

Наташа разжимает маленький кулачок и протягивает мне сложенный квадратом листок бумаги. Из кухни доносится голос моей мамы, который предлагает нам чай. Мы не хотим пить, мы хотим молчать, смотреть в пол и убивать время.

Я хочу спросить у своей бывшей лучшей подруги, почему она такая худая. Руки Наташи полупрозрачные, похожи на руки моей шестилетней дочери. Я хочу спросить про морщины, паутинками расползающиеся по лицу молодой женщины. Я хочу сказать, что мне очень жаль Наташиного мужа, ведь я знаю, что он военный и уже два года живет не дома, а там. Но я молчу, потому что не хочу знать ответов.

Мама приносит чай, и на какое-то время в комнате становится тепло. Вместе с чайником и чашками мама приносит запах теста, капусты, пирожков. Она спрашивает, почему мы сидим как неродные, а мы ведь и правда неродные, хотя все свое детство я мечтала быть Наташиной сестрой.

Мама уходит, и Наташа спрашивает, много ли храмов в Петербурге. Она сама никогда там не была, да и вообще из Сибири не выезжала. Я говорю, что храмов и соборов очень много, но ведь я не верующая, поэтому посещаю их исключительно в туристических целях. Два раза была в Казанском соборе, три – в Исаакиевском и один раз в церкви святой блаженной Ксении Петербургской. Мне нужны были свечи для вечеринки, я шла мимо и купила свечи в церкви – цена там ниже, чем на маркетплейсах. У той вечеринки был особый запах.

Я вспоминаю, как однажды сильно болела с похмелья. На улице было минус пятнадцать, но я все равно пошла за вином и, чтобы согреться по пути, заскочила в католический собор с острой крышей. Там было тепло и тихо. Я присела на ступеньки. Меня тошнило. Потом я услышала шаги сверху, кто-то положил руку на мою голову и сказал «Бог любит тебя». Похмелье буквально испарилось.

На листочке, который лежит на полосатом диване между мной и Наташей, написаны два слова, я вижу буквы, когда на них падает свет из коридора. Это мама закончила с пирогами и решила прибраться. На самом деле она хочет подслушать разговор, всегда так делает. Наташа спрашивает, нравится ли мне жить в таком большом и опасном городе. Ведь Петербург стоит не на болоте, а на костях мертвецов. Глаза Наташи округляются, она берет меня за руку и смотрит чуть выше моих глаз. Петербург – город грязи, греха и смерти, говорит она. Почему же я там живу? Я злюсь и сжимаю ее маленькую хрустальную ладонь так сильно, что хрустят кости. Мне нравится этот город, я живу там, потому что могу там жить, а ты, Наташа, так и осталась в провинции.

Она закрывает глаза и поправляет платок на голове. Шепчет что-то, наверное молитву, а потом говорит, что хочет попросить у меня прощения. Но это потом, а сейчас она просит рассказать про мой Петербург.

Я все еще злюсь, но говорю, что там много воды. Я живу в двух шагах от Малой Невы. Рядом с Лазаревским мостом. Через этот мост каждое утро я иду в сторону заброшенной лодочной станции, сажусь на лавочку, над которой висит табличка «Водный клуб», и пью кофе. Чайки беззвучно орут над старыми лодками, голодные и нервные. Иногда я кормлю их батоном из «Хлебника», но чаще не обращаю внимания.

Я замолкаю и снова упираюсь взглядом в ковер, по которому летают ласточки. Вспоминаю, что это я подарила маме ковер, взамен того, на который пролила банку зеленки, когда рисовала на теле дочери карту звездного неба – ветрянка, лето, температура под сорок. Наташа медленно сползает с дивана и садится на колени. Прямо на ласточку. Она смотрит на мои колени и шепчет «прости». Я давно простила, но не забыла, точнее забыла, но сейчас вспомнила.

Нам с Наташей было по восемь, и мы недооценили течение. Рядом с нашим домом есть озеро, маленькое и глубокое. Неосторожные дети гибли в нем ежедневно: мы читали об этом в газете «Городские известия». Читали не мы, а наши мамы, но мы знали, что озеро опасное, хотя на вид самое обычное. Голубое и искристое. Тем летом мы с Наташей решили устроить пикник на берегу. Взяли пледы, упаковку сока и печенье. Сразу все съели, поиграли в «слова» и «города», а потом пошли купаться. На мне был розовый в горошек купальник, который уже выцвел с прошлого сезона. Я была ниже, но толще Наташи, а еще я была смелой и пошла в воду первой.

Знакомые нам дети тоже погибали в озере. Мой одноклассник, Наташин троюродный брат. Мы понимали опасность воды, поэтому решили купаться у берега. Я не помню, как случилось так, что подводное течение ухватило меня за ногу и потянуло вниз. Я не умела плавать и сразу пошла на дно. Наташа умела плавать и хотела меня спасти, но начала тонуть сама. Чтобы выжить, она держалась за мою голову как за спасательный круг. Когда я почти утонула, кто-то взрослый, проходящий мимо, прыгнул в воду и вытащил меня. Наташа тогда просто ушла домой, оставив меня и взрослого ждать скорую помощь. Она поскорее хотела увидеть свою маму.

Наташа стоит на коленях и просит прощения. Она не хотела и одновременно хотела утопить меня – это состояние похоже на слом реальности, когда ты делаешь и не делаешь что-то одновременно, потому что не это все правда и неправда тоже. Я прошу Наташу подняться, проливаю чай прямо на нее, наклоняюсь, она такая легкая, как пушинка. Я усаживаю Наташу на диван. Беру листочек, раскрываю, читаю. Обещаю обязательно сходить на Смоленское кладбище, найти часовню и положить записку поближе к иконе.

Когда Наташа стоит в дверях, мама протягивает ей пирожки, завернутые в полотенце. Пирожки теплые и ароматные. Наташа благодарит маму и целует ее руку. Со мной она не прощается.

В Петербург я возвращаюсь через неделю. Первым делом иду гулять по любимым дворам, где из окон первых этажей всегда воняет перегаром. Я обязательно встречу пару бездомных и поговорю с ними. Дам алкашу на бутылку. Зайду в кофейню за айс-латте и банановым кексом, поснимаю на телефон кошек, деревья и свое отражение в луже. Нагулявшись по району, я вспомню про записку. Погода хорошая. Пешком я пойду в сторону Тучкова моста, чтобы свернуть направо, обогнуть Неву, набережную Макарова и выйти к реке Смоленке.

Последний раз я была здесь прошлой осенью, в депрессии. Тогда я два месяца подряд плакала и курила сигареты, которые воровала у мужа. Теперь я курю свои. Зачем-то звоню маме. Отправляю фотографию кладбищенских ворот. Номера телефона Наташи у меня нет, и я прошу маму передать, что исполнила просьбу.

Но на кладбище я не захожу.

На набережной реки Смоленки я выкуриваю половину сигареты и достаю из сумки записку. Все это время я носила ее с собой. Я знаю, что муж Наташи не вернется оттуда, куда уехал защищать Родину. Оттуда никто не возвращается, как не возвращается хорошее за хорошие поступки. Я бросаю записку в воду и жду течения. Но Смоленка тихая река, и листок бумаги с именем и фамилией Наташиного мужа зависает на поверхности мутной воды. Я фотографирую мост и уток под ним, потом вызываю такси до Василеостровского рынка и уезжаю. Над зеркалом в машине болтается иконка, а по стеклам ползут пыльные червяки. Я закрываю глаза, потому что очень устала.

Ева Реген

Прозаик, редактор, журналист. Делает с коллегами литературное медиа «Фальтер». Сочиняет с трех лет, пишет с семи.

Совершенство

По улице ходит кругами двадцатилетний пацан. От него так и веет двадцатилетием. Он рассказывает по телефону, как угостил пивасом выдающегося человека.

Этот пацан совершенно точно не торопится умирать, покуда водятся в Петербурге выдающиеся люди.

Приезжает ночное такси. Я сажусь и вяло схожу с ума от мигрени, пока радио делает ужасную музыку. Под нее и танцует безумный город – город людей, которые хотят жить.

Во мне тоже играет ужасная музыка.

* * *

Весна – это гадость, которая липнет к ботинкам. Собачье дерьмо, которое кипятится на солнце.

Но бывает, среди этой гадости случается что-то красивое. Красивое – это то, что не пахнет дерьмом.

Я готовлюсь к свиданию, будто оно меня может спасти.

Я чищу ногти и средний палец зубным порошком, чтобы убрать табачный налет.

Расчесываю волосы, сбивающиеся в колтуны из-за анемии.

Замазываю круги под глазами тоналкой. Рисую стрелки – они делают мой темный взгляд загадочнее и глубже.

Протираю рваные вансы.

…Мы сидим на скамейке в Таврике и тянем вино.

Он спокойный. Он думает, что говорит. Я так не умею.

И вроде бы гадость вокруг. И новости тоже гадость. Но он замечает, что есть и хорошее в мире: весна и моя кислотная куртка.

Накатив, я прячу холодные руки. Мы идем греться в бары.

Мы оба гадкие. Пьем, как скоты, до беспамятства. Но в сравнении с тем, что к нашим ботинкам липнет, мы ничего.

Он касается моих плеч, а потом – моих длинных волос, которые будто река.

Он хочет меня. Что, в общем, гадко – но все-таки мило.

Я устаю болтать. Он берет меня за руку и говорит:

– Ты переживаешь.

Меня очень давно за руку не брали. Я смотрю на него иначе (точнее, боюсь смотреть).

Сбывается поцелуй, который мы ждали оба. Поцелуй вырывается из меня, как может вырваться неосторожное слово.

Держась за руки, мы молча идем по вечернему вечеру.

Он, разумеется, предлагает пойти к нему.

– Я серьезный человек. Я не тот, кто спаивает женщин, чтобы…

Наутро я умиляюсь, увидев на подоконнике «Мы» Замятина (универсальная книга для подоконника).

– «Серьезный человек», – передразниваю я его.

– Ну, значит, несерьезный.

Он приносит пепельницу и говорит:

– Надеюсь, еще увидимся.

Я смеюсь. Мне смешно потому что.

Он обнимает меня.

– Я тебе понравился?

– Да. А я тебе понравилась?

– Да.

* * *

Марсово поле – точнее, Майское поле – и беспросветная ночь.

Он целует меня, как в кино. Великолепный ракурс с любой стороны.

Меня до этого не целовали на скамейке. Я видела только, как это у других.

Я чувствую нежность момента.

Смотрю в небо и вижу, как пролетает дрон. Я запомню его, потому что такой момент.

Я рассказываю, что у меня большая собака. Что не знаю, как избавляться от трупа, когда умрет.

Он предлагает спросить у прохожего с псом, как тот будет его хоронить.

Я смеюсь.

Но момент собирает манатки и валит.

Постепенно меняется воздух и это лицо.

Я не знаю, в чем дело. Я надеюсь, он просто устал.

Вызываю такси. А в машине кричит ужасная музыка. Кричит, что я больше его не увижу.

Прошу сбавить громкость.

Дерьмо.

* * *

Я выучила этот особенный взгляд.

Он всегда одинаковый. Я вижу в этих глазах: растерянность и желание.

У меня есть мгновение власти. Смеяться как ведьма, пить из бутылки. Я – неприемлемое совершенство в этот момент. Осталось попробовать анекдот про поручика Ржевского.

Еще я могу умолчать. Притвориться кем-то таким, у кого формально все ок. Я никогда не встречала подобных людей, поэтому собираю эту персону сама. У нее нормальное прошлое. И как следствие – она курит меньше, чем я.

Случайные люди помогают мне прикурить, покупают бухло, спрашивают, как пройти до Большой Морской или еще какой-нибудь улицы.

Я знаю их цель.

Любое проникновение в женщину начинается с аккуратных прикосновений. Не знаю, где они научились, это общее место: им – все откровеннее трогать, мне – допускать это или не допускать.

Иногда я сдаюсь. Потому что мне одиноко. И тоже вообще-то хочется чего-то такого.

Виновата моя бесовщина. Я, в конце концов, не в себе.

Я совсем не в себе. Я надеюсь, появится кто-то, кто захочет меня узнать.

Я вспоминаю моменты, когда:

– меня целовали в голову и в висок;

– брали за руку и вели по вечернему вечеру;

– обнимали так нежно, что не хотелось других состояний.

Это дает сил держаться. Подсказывать путь до Большой Морской и любых других улиц.

Но иногда сил нет. Иногда я просто беру и плачу.

Парень в метро задает вопрос, в порядке ли я.

Я вижу эти глаза. Говорю, что в порядке. Хотя запомню его доброту навсегда.

Я кружу по ночному проспекту. Я плачу.

Я ни разу не видела, чтобы кто-то кого-то любил. Наверное, людям любить просто нечем. Но чувствую: мой фантомный орган разбит.

Осколкам не поздоровится тоже.

Но я буду снова смотреть в глаза.

Любоваться чужим умом. Узором, из которого он состоит. Как правило, там все запутано, но прекрасно.

Я существую ради красоты – порой невыносимой.

Наивная, как дитя. Желающая объятий. Выдыхающая стоны. Словно не было всех этих лет.

Это значит жить.

Рим

Я просыпаюсь, иду в ванную и понимаю, что пора бы подстричься. Пью утренний кофе. Звонит телефон. Я отвечаю на звонок:

– Non ho tempo. (У меня нет времени.)

А затем:

– Arrivo. (Сейчас приеду.)

Вижу зеркало в коридоре и вспоминаю, что пора бы подстричься. Делаю пометку в блокноте.

Еду на обед в город. Встречаюсь в кафе с человеком и снова пью кофе. После обеда захожу в туалет. Смотрю в зеркало и вспоминаю, что же мне нужно сделать.

Выхожу на улицу. Смотрю в витрину. Поднимаю руку, чтобы пригладить волосы.

Звонок. Я отвечаю на звонок.

Еду в другое кафе. Встречаюсь с другим человеком и пью другой кофе.

Выхожу на улицу. Звонок. Витрина. Кладу трубку. Поднимаю руку, чтобы пригладить волосы. Звонок.

Повторяю как заведенный:

– Non ho tempo. Arrivo. Non ora. Arrivo. (Нет времени. Сейчас приеду. Не сейчас. Сейчас приеду.)

Покрываюсь испариной. Делаю сотую пометку в блокноте.

Звонок. Мне угрожают. Говорят, что я старый и грустный, а всякому человеку следует быть веселым и молодым. Как обычно, я отвечаю:

– Non ho tempo. (У меня нет времени.)

А затем:

– Ho da tagliare i capelli. (Мне нужно подстричься.)

И еду домой.

Дома я решаю принять ванну. Я опускаюсь в ванну. А далее следует такая сцена.

Я лежу в операционной. На мое лицо надевают маску. На шее делают надрез и отделяют голову. Голову пакуют в морозильный контейнер и самолетом отправляют в Россию. Контейнер открывают в парикмахерской. Голову ставят на столик и наконец подстригают.

Марк Розовский

Художественный руководитель театра «У Никитских ворот», режиссер, драматург, сценарист, народный артист Российской Федерации, автор 26 книг. Долгие годы работал в журнале «Юность», где был заведующим отделом сатиры и юмора.

На работу в «Юность» меня, недавнего выпускника факультета журналистики МГУ, принял Валентин Катаев. Мне было поручено редактировать отдел сатиры и юмора «Пылесос», обновить авторский актив, что я и сделал, пригласив на последние страницы журнала никому тогда не известных Горина, Арканова, Славкина, Панкова, Хайта, Курляндского и других – с их первыми в жизни публикациями. Вместе с художником Оффенгенденом придумал Галку Галкину – вымышленный образ (наподобие Козьмы Пруткова), от симпатичного лица которого «Юность» боролась со своими литературными – и не только! – недругами.

Печатался и сам. К примеру, моя пародия на школьное сочинение «Бабизм-ягизм в наши дни» вызвала поддержку самого Корнея Чуковского, написавшего статью в «Литературной газете» под названием «Баба Яга и урок словесности» о проблемах преподавания литературы в советской школе.

Незабываема была поездка в Ленинград, где мы, троица молодых писателей-сатириков – Арканов, Горин и я, – выступали на вечерах «Юности» (встречах с читателями) в тысячных залах наравне с «властителями дум» – поэтами и прозаиками – Евтушенко, Ахмадулиной, Слуцким, Окуджавой, Аксеновым, Искандером… Это было время так называемого шестидесятничества, то есть время рассвобождения общественного сознания, разрыва с эпохой сталинщины, время молодых и юных… Период застоя наступил позже, когда надежды обернулись иллюзиями, но «Юность», как стойкий оловянный солдатик, продолжала держаться до последнего. Желание изменить жизнь к лучшему, собственно, и есть то, что мы называем гражданственностью, действенной любовью к родине.

Конечно, сегодняшняя «Юность» другая, потому что и время другое, да и мы изрядно постарели, многие из тех времен шестидесятники переместились в мир иной. Но смею верить, что и сегодняшний журнал с тем же названием остается близок нынешней молодежи, ищет новые дарования, передает им эстафетную литературную палочку. Жизнь продолжается, родная мне «Юность» по-прежнему жива!

Именно поэтому я возобновляю сотрудничество с «Юностью», отчетливо, впрочем, понимая, что в одну реку не вступают дважды. Риск!..

Моя джаз-поэма «Посвящение Джобсу» предназначена изначально для театральной сцены «У Никитских ворот», это стихи для музыки в первую очередь и потому специфичны. Однако их чтение и прочтение в нотах, надеюсь, вызовет интерес прежде всего у молодых читателей-зрителей-слушателей, прекрасно знающих, кем для них и для всего человечества был некто Стив Джобс – изобретатель первого в мире компьютера, человек великий и противоречивый, что никак не умаляет его величия. Творец, изменивший, преобразивший мир. Итак, для вас звучит «Посвящение Джобсу»!

Посвящение Джобсу

Шоу-джаз-поэма. Музыка Дмитрия Толпегова

С разрешения автора мы публикуем фрагмент джаз-поэмы.

Полная версия будет доступна на сайте «Юности».

№ 1. Вступление

Джобс. Я не ангел, не Бог, не владыка

Этих ваших пустотных миров.

Я к тому же весьма нездоров

И желал бы жить тихо, без крика…

Мне всего лишь любовь к совершенству

Доставляла огромнейший кайф.

Я кипел, чтоб кипела май лав,

Не терпящая импотентства!

Говорят, я какой-то там гений.

Что ж, действительно, мне удалось

Сделать то, что другим не далось.

Я не гений, без всяких сомнений.

Но уж вы меня, люди, простите:

Я вам чудо чудес подарил.

Вашу жизнь исказил, изменил…

Вы теперь по-другому летите!

Вы теперь по-другому живете.

Мой компьютер – сначала был шок.

Он ведь в будущее прыжок.

Вы находитесь на повороте.

№ 2. Компания

Хор. Мы компания хипповая,

Ко старенью не готовая,

Нам любовь нужна без блуда,

Как говаривал нам Будда,

Наш наставник и учитель:

Сядьте в тишине, молчите,

И придет к вам озаренье,

Каждый человек – свеченье

Издает, пока живет.

Дух его – всему оплот.

Смысл не в суетном круженьи,

А лишь в самопостиженьи.

Счастье при любой погоде.

Будь свободен в несвободе.

Лишь терпение и труд

Все зло мира перетрут.

Свет разлит в твоей природе,

Ты для вечной жизни годен!

№ 3. Умные вещи

Хор. Умные вещи стакан и бутылка,

Банка, тарелка, ложка и вилка…

Заслуживает аплодисментов горячих

Тот, кто придумал кожаный мячик.

А вот самописка и карандаш.

Изобретателю премию дашь?

По пыльной дороге шагать смог

Обыкновенный солдатский сапог.

А вот калоши нужны для болота.

Их ведь тоже придумал кто-то!

Книга, свеча, потом лампа и ваза…

Слава изобретателю унитаза!

Мы утонули в море вещизма.

Кто изобрел вас, лопата и клизма?

Кто нам придумал галстук и фрак?

Кто-то – каблук, а кто-то – тюфяк.

Мы разлеглись на складном на диване,

Другие сидят в тепленькой ванне!

Кто-то нам все это взял и устроил,

Труд наш украсил, отдых утроил.

Сделал наш быт превосходно-удобным.

Даже гробы теперь бесподобны!

Вещи бесчисленны. Каждая – шок.

Даже обычный цветочный горшок.

Автора знает каждая штука.

Однако, друзья, никакая наука

Нам не поможет узнать имена

Тех, кто опережал времена.

Быть первее самых первых,

Никогда не быть вторым.

Тут нужны и ум, и нервы…

Стойкость – сила. Слава – дым.

Тихо, без большого шума, —

Назовем его – герой: —

Кто-то вешалку придумал.

Виселицу – другой.

Кто-то кепку, кто-то шляпку

Первым в мире нацепил.

Кто-то часики на лапку

Ремешочком закрепил.

Хочешь взять в любой аптеке

Аспирин иль стрептоцид,

Значит, кто-то прокумекал,

Из чего он состоит.

Самолет или подтяжки —

Результат больших затрат

Мозговых бессонниц тяжких…

Триумфальный результат!

Кто такой «изобретатель»?

Он посланник от небес.

Молний яростный метатель,

Божий человек иль бес?!.

Кто изобрел тебя, колесо?

Бочку, телегу, весло и лассо,

Щетку, ведро, солонку, буфет

И, наконец, нам родной интернет?

Кто разработчик и автор машин,

Сделанных в калифорнийской тиши?

Изобретатель и потребитель,

Поцеловаться сейчас не хотите ль?

Соберите в кулак свои нервы.

Вот он!.. Первый!

Первый! Первый!!!

№ 4. Представление продукта

Джобс. Персональный компьютер марки «Макинтош»

В прошлое – нож. Как в масло вхож.

На рынок. На рынок! На рынок

Самых диковинных суперновинок!..

Хор. Год 1984-й. Январь.

Каждая божия тварь

Отныне может сделаться пользователем повсеместно.

На всем земном шаре становится тесно

От обилия светло-серых ящиков

В любой комнате, в каждом пространстве и помещении.

Заказчиков… заказчиков… заказчиков…

Рост потряс. Восхищению

Нет границ. Ценители самые строгие

Ахнули от прорыва в новые технологии.

Джобс. Финальная конструкция «Мак»

Содержит 128 килобайт в виде

Шестнадцати чипов по 64 килобит, но

Имеется возможность расширения

До 512 килобайт за счет распайки

Шестнадцати разъемов, куда можно

Устанавливать чипы емкостью 256 килобит

Вместо заводских микросхем. Понятно? Понят-но?

Хор. Мы вас поняли, но не совсем.

Не могли бы вы популярно объяснить

Вашего продукта мотивы?

Джобс. У «Макинтоша» лучшие рыночные перспективы.

Компания «Эпл», производящая «Макинтоши», – это сила.

И эта сила яблоко надкусила!

Хор. Надкушенное яблоко – знак соблазна.

Рожденное чисто, не будет грязно.

Верую. Нет на свете непостижимых тайн.

Джобс. Делаем: интерфейса новый дизайн.

Хор. Чудо-ящик, клавиатура, экран,

Мышка, кнопка… Работай, баран!

Джобс. Первоначально семейство «Макинтош»

объединит платформы, созданные

на базе процессоров «Моторола»,

затем мы заменим их на более мощные

«Ай Би Эм», затем «Интел»… затем…

затем… затем… затем…

Хор. Надкушенное яблоко соблазна знак.

Компьютером овладеет каждый дурак.

Делаем быстро машину машин.

Джобс. Этой машиной мир сокрушим.

Хор. С виду усталый, сутулый и тощий.

Вылитый бомж. Хоть сегодня – в утиль.

Из неуемных. Придумщик и спорщик

С задницей, где полыхает фитиль.

№ 5. Начало

Хор. Мама – немка, сириец – папа.

Тебя бросили, крошку-стартапа.

Знали б, пара, кого они кинули.

Никогда б от себя не отринули.

Но нашлись в Калифорнии добрые

Люди, верьте, весьма бесподобные.

Они взяли приемыша в дом к себе

И поверили в мозг его особи —

Еще в школе он стал вундеркиндом.

С интеллектом чудным и завидным.

Электроника. Математика. И мышление систематика.

Независимость личных суждений.

Гений? Гений. Без всяких сомнений.

Джобс. Начинали три друга в простом гараже.

Жара. Работаем в одном неглиже.

Нам по душе ветерок и сквозняк.

Кто самый умный?.. Конечно, Возняк!

Возняк. Ах, Стив!.. К чему нам эти счеты?

Ты главный среди нас конструктор и мотор.

Я кайф испытываю от ручной работы…

Свободно мы творим, без всяких шор.

№ 6. Создатели

Джобс. Здесь исправить, там добавить,

Тут додумать, там убрать,

Припаять и переплавить…

Переделав, показать!

Хор. Сделаем все честь по чести.

Ночь. Неделя. Месяц. Год.

Мы – компания. Мы – вместе.

Есть движенье – есть доход.

Джобс. Мы пока что не в убытке.

Продается наш товар.

Снятся золотые слитки —

Значит, будет и прогар!

Хор. С каждым днем мы круче, круче…

Всех обставим. Все решим.

Джобс. Если мы продукт улучшим —

Доберемся до вершин.

№ 14. Думай иначе

О деньгах не думай —

Будешь жить богаче.

Говори короче,

Думай – иначе!

Конь успеха хуже

Старой доброй клячи.

Торопиться вредно,

Думай – иначе!

Если кто ударит,

Дай немедля сдачи.

Осторожность – кредо,

Думай – иначе!

Отдыхать не стоит.

Труд твой, Джобс, ишачий.

Так ишачь, усталый…

Думай – иначе!

Духа мощь и сила.

Ты в науке – мачо.

Равных тебе нету,

Думай – иначе!

Только в безнадеге

Прячутся удачи.

Твой девиз прекрасен:

Думай – иначе!

Нету нерешаемой

Ни одной задачи.

Думай! Думай, парень,

Думай – иначе!

<…>

№ 39. Любопытно умереть

Джобс. В черном круге светит точка и подмигивает мне.

Шар земной висит несчастный у кого-то на ремне.

А с Луны упали люди скопом, все до одного,

И хохочет голос дикий: «И-го-го!» да «Го-го-го!»

Припев. Хорошо бы наконец-то поумнеть,

Разобрать мое устройство, посмотреть…

Очень любопытно умереть.

И узнать бы, что такое смерть!

Мир прекрасен – это точно, это нам легко признать.

Я хотел бы сдвинуть звезды, чтоб суметь их целовать.

В помутившемся сознании еще больше вас люблю…

Умираю. Не скорбите. По себе я сам скорблю.

Припев.

<…>

№ 41. Ода

Секрет содержится в безрадостном труде:

Непостижимое постичь мечтают люди.

Да будет NEXT всегда, везде…

Концовки в бесконечности не будет!

Припев. Хвала безумцам, бунтарям, смутьянам.

Тем, кто всегда некстати, невпопад…

Им правил нет. Завидуйте фонтанам!

Их брызги во все стороны летят!

Вперед! В обход! Левей! Правей!

Движение – это NEXT – а ты его рулящий…

NEXT! NEXT! – доктрина жизни всей.

Не останавливайся, к небу восходящий!

Припев.

Даша Берег

Окончила Омский государственный медицинский университет и девять лет отработала врачом. Сейчас занимается литредактурой и гострайтингом в сфере нон-фикшен, пишет статьи для бренд-медиа. Лауреат всероссийского семинара молодых писателей «Мы выросли в России» в номинации «Проза» (2022). Победитель «Новой фантастики – 2024». Публиковалась в журнале «Рассказы». Дебютный роман «Три времени в бутылочном стекле» в 2019 году вошел в шорт-лист премии «Электронная буква».

Кусто

У нас было два пакетика сухой лапши, литровая бутылка колы, фигурка Робокара, наполовину заполненная жвачками, и куча разноцветных карамелек, разбросанных по карманам. Я не знал, что из этого пригодится, поэтому взял все.

Утром мы съели последний пакетик быстрокаши на двоих, посмотрели серию «Щенячьего патруля» и немного поссорились из-за шапки. Вообще-то шапка была моя, но в последнее время Федька стал торчать по всему красному и незаметно присвоил ее себе. Мама называла ее «шапочка Кусто». Тогда, давно. Когда папа еще жил с нами.

– Дай шапку Кусто.

– Не дам, – сказал Федька, обкусывая уголки ногтей.

Он всегда так делал, когда нервничал или залипал перед теликом. Ногти у Федьки уже давно больше похожи на шматы мяса, чем на ногти.

– Это моя шапка. А ты даже не знаешь, кто такой Кусто.

– Ты тоже не знаешь.

– Я знаю! Это крутой черный певец.

Конечно, я только предполагал. Раньше у нас в гостиной висела картина с певцом Бобом Марли в смешной разноцветной шапке. Я не знаю, что он пел, но папа говорил, что Марли очень крут. Может быть, у всех крутых певцов есть яркие шапки. Когда папа ушел, он забрал картину с собой.

После ухода папы мама почти перестала разговаривать. Я ходил в школу, потом пинал балду, а в шесть вечера шел встречать маму на остановку, и мы вместе забирали Федьку из садика. Дома мама варила нам макароны, а потом ложилась в спальне перед теликом и выходила только утром, когда снова нужно было ехать на работу. В субботу и воскресенье мама лежала целый день. Иногда я пристраивался рядом и пытался что-то рассказать, но она не обращала на меня внимания. По телику показывали, как куча противных людей, называющих себя пекарями, соревнуется в приготовлении тортов. От этого мне хотелось есть, и я уходил к Федьке. Мы смотрели мультики, строили города из лего или играли в мяч на улице. Раз в неделю мама заставляла себя купить продукты, но почти ничего из них не готовила. Я научился жарить яичницу, ну а с сухой лапшой и кашей мог справиться даже Федька.

Так прошел сентябрь. В будни все было терпимо – школа, друзья, нормальная еда в столовке. Уроки со мной теперь делал Федька – правда, он не умел читать и писать, но сидел рядом и делал вид, что проверяет тетради. Но вчера, в очередную октябрьскую пятницу, я понял, что еще одних выходных с пекарями не выдержу. И я задумал путешествие.

Разобравшись с шапкой (я просто отобрал ее у Федьки на правах старшего), мы собрали рюкзак в дорогу. Папин самокат я зарядил еще с вечера, а для мамы в холодильнике оставил вчерашние макароны. Напоследок я написал записку и положил на стол, а потом заглянул к маме. Шторы она не открывала, и в спальне было темно, как вечером, только телик мигал белым огоньком. В нем заливали шоколадной глазурью большой торт и смеялись. Мама смотрела на этот торт не моргая, словно он был самым главным в ее жизни.

– Ну, мы пошли, – сказал я.

– Ага, – сказала мама, не отрываясь от телика.

И мы отправились в путь.

– Ты сказал ей, куда мы поехали? – спросил Федька, когда мы вытащили самокат на улицу.

– Она бы все равно не услышала. Я оставил записку.

– Надо было написать в ватсап.

– Мама забыла оплатить интернет и мобилки, ты же помнишь.

Федька насупился. Ему не нравилась идея с путешествием. За месяц, что мама лежала в спальне, он привык зависать на мультиках. Часто у них были даже одинаковые выражения лица, только мама смотрела пекарей, а Федька – щенков, спасающих мир.

– Давай бабу Лену предупредим, что приедем?

– Денег нет на телефоне, ты забыл?

– Ты меня бесишь.

– Ты меня тоже бесишь.

Я разозлился. Мы и так потеряли кучу времени на сборы, а теперь еще и Федькин гундеж.

– Мы поедем сами! – заорал я. – На самокате! Потому что мы взрослые, понял?!

Федька подтянул доставшуюся ему шапку на уши и, всхлипнув, залез на самокат. Я встал сзади и оттолкнулся ногой. Путешествие началось.

Дорогу до дачи бабы Лены я знал хорошо. Мы были там много раз, в основном с папой, потому что баба Лена – папина мама. Наша мама с нами ездила редко и говорила, что баба Лена – надменная стерва. Мне на даче нравилось. Там пахло костром, ползали всякие жуки, а на втором этаже дома хранились зачетные старинные вещи. Сезон подходил к концу, но я был уверен – баба Лена будет на даче все выходные. Тут-то мы и нагрянем.

От нашего дома до выезда из города – две автобусные остановки. Мы проехали их незаметно, словно на обычной прогулке, да и вокруг все было обычное – серые пятиэтажки, хмурые люди, переполненные мусорки возле скамеек. Потом город кончился, и я окончательно понял: все по-настоящему. У нас получилось.

Я осторожно вел самокат по утоптанной тропинке вдоль трассы. Нас обгоняли машины, было шумно, но мы ехали в тишине. Я не мог это объяснить, но словно весь мир в это время смотрел своих пекарей, а до нас никому не было дела, и мы ехали рядом с оживленной дорогой, но в полном одиночестве. Все вокруг состояло из цветных кусков, как шапка Боба Марли. Светло-голубое небо. Оранжевые листья на пятнистых березах. Желтые поля вдалеке. Серая трасса. Картинки менялись, как в калейдоскопе, а потом складывались обратно. Воздух был сухим, но пахло почему-то мокрой землей.

Федькина голова доходила мне почти до плеч. Он насупленно молчал, крепко сжимая нижние ручки самоката. Перчатки надеть мы не догадались, и руки заметно подмерзали. Вчера вечером, с трудом согласившись на путешествие, Федька просился поехать на автобусе и гундел. Но мне хотелось доехать до дачи самостоятельно, как взрослый. Или как свободный, я точно не знал. Внутри самого себя мне все было ясно, но слов, чтобы это выразить, я подобрать не мог.

Я знал, о чем думает Федька – что мама уже прочитала записку, одумалась и запрыгнула в машину, чтобы скорее нас ловить. Федька и согласился-то ехать только поэтому – он был уверен, что мама остановит нас раньше, чем мы доедем до дачи. Но ему только пять, и он не понимает простых вещей – например, что папа забрал не только картину с Бобом Марли, но и машину, и мама теперь ездит на автобусе. А самое главное – мама не заметит записки. Она не заметила даже, что мы ушли.

Федька увидел впереди заправку и запросился пописать. Мы закатили самокат вовнутрь, и пока в туалете было занято, стали разглядывать витрину с выпечкой. Розовая глазурь на пончиках напомнила мне о маме, и я загрустил. Федька в нетерпении приплясывал. Вкусно пахло кофе, совсем как раньше у нас дома по утрам, и я подумал, что неплохо было бы попить чего-нибудь горячего. В кармане как раз валялось несколько десятчиков, на чай должно было хватить. К началу учебного года мама обещала сделать мне карту, но из-за ухода папы, видимо, забыла.

– Мальчики, а вы здесь с кем? – спросила женщина в темных очках, наблюдавшая за нами, пока готовился ее кофе.

– Наша мама в машине, там, – ответил я, стараясь придать голосу уверенность.

– Но там только моя машина, – возразила женщина, показывая на улицу.

Там действительно стоял только черный джип.

Теперь уже все продавцы обратили на нас внимание. Ситуация складывалась нехорошая. Я молча схватил Федьку за руку и потащил к выходу.

– Мальчики! – раздалось вслед, и мы припустили ходу.

– Туалет, – жалобно пропищал Федька, но я затащил его на самокат и помчался вперед.

Теперь мне, наоборот, казалось, что все люди вокруг бросили свои дела, и смотрят только на нас, маленьких человечков на большом самокате, и тычут пальцами.

Минут через пять все же пришлось остановиться – несчастный Федька пружинил ногами и скулил. У дороги сидел какой-то дед с ведрами, но выбирать уже не приходилось. Мы побежали в кусты.

– Вы откуда такие, мужички? – спросил дед, когда мы, довольные, снова вышли к дороге.

В ведрах у него были большие коричневые грибы, прямо как с картинки.

– С города, – ляпнул подобревший Федька.

– Далеко город-то.

– Мы на крайней остановке живем, – быстро ответил я. Надо быть поосторожнее с этими взрослыми. – Едем к бабушке на дачу.

– Молодцы! А мамка-то вас не затеряет?

– А она целый день в постели лежит, – снова ляпнул Федька.

Дед щелкнул себе по горлу и вопросительно посмотрел на меня. Я знал, что означает этот жест, но сделал вид, что не понял. Про глазурь, пекарей и папу тоже объяснять не хотелось.

– А не желаете ли отобедать, мужички? Я как раз собирался. – Он кивнул в сторону своего рюкзака и, не дожидаясь ответа, поманил нас рукой. Я знал, что нельзя соглашаться на приглашения незнакомцев, но есть хотелось очень сильно. Дед достал из рюкзака термос, хлеб, яйца в пакетике и маленькую кастрюльку. У Федьки загорелись глаза.

– Зовите меня дед Сергей. А вас как величать?

В кастрюльке оказалась вареная картошка с маслом. Я не знаю, что на меня повлияло – то ли вкусный запах еды, от которого скручивало живот, то ли удаленность от города с кучей взрослых и проблем, но я впервые почувствовал себя в безопасности. Мы тоже представились и приступили к обеду.

Картошка была еще теплой и крошилась во рту в ароматную кашу. Мы разламывали яйца и клали их сверху на хлеб, запивая сладким чаем из термоса. Я давным-давно так вкусно не ел.

– Дорогая штука, – показал дед Сергей на наш самокат.

– Это папин. Мама сказала, что папу утащили русалки, но на самом деле он ушел к тете Наташе, маминой сестре. А у нее нет хвоста, – сказал разомлевший от еды Федька.

– Двоюродной сестре, – зачем-то уточнил я, словно это могло как-то выгородить папу.

– Дед Сергей, а русалки бывают?

– Ох, мужички, чего только в этом мире не бывает!..

На прощание он завернул нам в газету два самых больших гриба.

– Для бабушки вашей. Белые грибы.

– Они же коричневые, – возразил Федька, но я пнул его по ноге.

От нашей лапши дед Сергей отказался, но взял пару карамелек. Мы помахали ему на прощание и поехали дальше.

Планируя путешествие, я знал, что заряда самоката не хватит на весь путь, и надеялся успеть доехать хотя бы до дачной развилки. Но все случилось намного раньше, и наша карета, как в сказке, превратилась в тыкву. Мы как раз проезжали маленький поселок Дружино, когда самокат противно запищал и встал.

Дружино выглядело совсем не дружелюбно. Люди здесь были такие же хмурые, как в городе, только одеты хуже, и пахло почему-то навозом. Федька снова загундел и слез с самоката. Тут из калитки на нас шумно выбежала стая гусей. Мы хором заорали и бросились в кусты.

– Самокат свой хоть подберите, – басом сказала проходящая мимо девчонка.

На вид ей было лет десять, так же как и мне. Она смело шикнула на гусей, и те разбежались в стороны.

– Тоже мне, – лениво добавила она и пошла дальше.

Мне стало стыдно, и я показал ей в спину фак.

Дальше мы пытались ехать сами, но самокат был тяжеленный. Пришлось катить его рядом. Не знаю, как у Федьки, но у меня гудело все тело. Но наше невезение на этом не кончилось: уже на выходе из Дружино мы прокололи шину, а вокруг стало вечереть. На часах было пять двадцать. Куда делся весь день? Наверное, так бывает у взрослых, когда они ходят на работу. Но до дач во что бы то ни стало нужно было добраться до темноты, и я решил срезать путь через поле.

Мы грызли карамельки и молча тащили самокат через сухую траву. На разговоры уже не было сил. Обрыв случился неожиданно. Я успел ухватить Федьку за руку, но самокат полетел вниз. Точно, тут же была местная помойка, только на машине мы всегда подъезжали к ней с другой стороны. На дно ямы сваливали всякий мусор – разломанные стулья, коробки, теперь и ручка нашего самоката загадочно поблескивала в сумерках.

Федька полез было за ним, но я его остановил:

– Опасно!

– Но папа будет ругаться…

– Папа нас бросил! – заорал я вдруг.

Я и сам до конца этого не осознавал, пока не сказал вслух. Папа к нам больше не вернется. Не важно, куда он ушел – к русалкам или тете Наташе, важно то, что наша семья развалилась, как стул на этой помойке, и от нас больше ничего не зависит.

– Неправда! – закричал Федька в ответ и разревелся.

Мне стало стыдно: я забрал у него шапку, заставил ехать куда-то целый день и чуть не уронил в яму. Но я не стал показывать ему фак, а обнял и прижал к себе. В первую очередь для того, чтобы он не увидел моих собственных слез. Кто-то из нас должен был оставаться сильным.

Дачи были совсем близко – я слышал лай собак вдалеке и видел дымок от труб. До́ма в полутьме спальни на торты медленно сползала шоколадная глазурь. Во всем мире мы с Федькой были абсолютно одни.

До дачи мы добрались уже затемно. В домике горел свет, и я подумал, что даже не заготовил для бабы Лены внятного объяснения.

– Грибы ей подарим, – напомнил Федька и взял меня за руку.

Мы вошли в дом.

За столом рядом с бабой Леной сидела мама. Она была в домашней пижаме, тапках и старой олимпийке, в которой раньше бегала по утрам. Увидев нас, мама закрыла лицо руками и заплакала. Федька, моментально забыв все обиды, бросился ей на шею.

– Мамочка, а мы видели гусей! – прокричал он ей в ухо, а мама начала его тискать и качать, как маленького.

Потом она подняла глаза на меня и просяще протянула мне руку.

При виде этой руки пекари сразу показались мне страшным сном, и будто не было никогда ни темной спальни, ни тортов, ни сухой лапши. Я тоже обнял маму и начал рассказывать про деда Сергея, а она плакала, и смеялась, и целовала нас в щеки.

Домой баба Лена нас не отпустила и постелила в комнате на первом этаже. Мама с Федькой вырубились моментально, словно у них, как у самоката, кончился заряд. А я попросил у бабы Лены телефон, чтобы загуглить про Кусто. Мне сразу высветилась картинка с морщинистым дедом в красной шапочке, чем-то напоминавшим деда Сергея. Оказывается, Кусто не был черным певцом, но был еще круче – он погружался на дно океана и исследовал там всяких рыб и затонувшие корабли. Может быть, даже видел русалок, кто знает.

Я посмотрел пару видео про «Подводную одиссею» и отдал телефон бабе Лене. Она неподвижно сидела за кухонным столом, глядя на грибы деда Сергея. Уютно потрескивала печка. От стола пахло засаленной клеенкой, но этот запах напоминал мне о времени, когда мы приезжали сюда всей семьей, и тоже был уютным.

– Грибной суп, что ли, сварить на завтрак? – спросила баба Лена, не поворачиваясь в мою сторону. – Ты любишь грибной суп?

– Не люблю.

– Вот и я не люблю…

Чуть позже я залез под одеяло к маме с Федькой. Они были теплые и пахли домом. Во сне мама обняла меня рукой и прижала к себе. Уже засыпая, я представил, что океан на всей планете вышел из берегов и вода затопила и дорогу, и дачу, а мы втроем оказались в воздушном пузыре. Вокруг нас плавали рыбы, русалки, было холодно и тихо, а мы вращались потихоньку в нашем пузыре на самом дне.

Когда-нибудь до нас доплывет отважный капитан Кусто в красной шапочке и вытащит наружу. Спасет.

Обязательно спасет.

Былое и думы

Игорь Дуардович

Литературовед, поэт, художник, критик, журналист и эссеист. Родился в 1989 году. Директор редакции журнала «Вопросы литературы». Член Союза журналистов России. Стипендиат Министерства культуры РФ (2014, 2015). Биограф и исследователь творчества Юрия Домбровского.

Создатель, первый редактор и колумнист критической интернет-рубрики «Легкая кавалерия» (12 критиков говорят о современной литературе). Автор, составитель и редактор книги «Как мы читаем?» (2021).

В 2024 году вышла первая поэтическая концептуалистская книга под названием «Пустая книга», состоящая всего из одного стихотворения. Книга существует не только в печатном, но и в зин-варианте (сделана руками автора).

Как в нем смешались пять кровей

Глава из первой биографии писателя Юрия Домбровского

Моему деду А. М. Бочкареву

Домбровский очень гордился своим прадедом по отцовской линии и всем рассказывал его историю. История о том, как тот, кто не был польским патриотом, помогал полякам во время восстания против русского императора, за что был сослан в Сибирь, а затем, уже в ссылке, получил свою пышную фамилию, очевидно, в честь самого Ярослава Домбровского, архитектора и одного из лидеров того восстания. Но важнее всего в этой истории была национальность прадеда, который, по словам правнука-рассказчика, был цыганом и таборным вожаком.

Знающий историк удивился бы: как интересно, он помогал полякам, в то время как сами поляки обходились с цыганами жестоко?

Дело в том, что прадед был кочевым цыганом, а Польша, которая тогда находилась в составе Российской империи и, словно по иронии властителей, именовалась Царством Польским, была не лучшим местом для кочевья. В отличие от остальной России, кочевые цыгане там были вне закона. Их преследовали, сажали в тюрьму, за их поимку давали награду, и полиция свирепствовала.

Известный случай произвола – задержание в 1861 году цыганки Эльжбеты Дутлоф с четырьмя маленькими детьми, которая отошла от своего жилья в деревне всего лишь на полверсты, чтобы купить хлеба. Она не кочевала, а батрачила, однако это вовсе не волновало стражей порядка. Они были жадны до денег, ради чего даже грудного ребенка описали в бумагах как взрослого цыгана. Мать и ее дети оказались в тюрьме. Спустя несколько лет на местном кладбище была похоронена девочка Франсиска: она умерла в заключении[1].

Выходит, бизнес и ничего личного? Прадед снабжал повстанцев крадеными лошадьми.

Гадать об этом нет смысла, потому что в действительности такого прадеда не существовало, а настоящий прадед писателя никаким цыганом не был, да и жил он намного раньше – на момент польского восстания 1863 года ему было уже далеко за шестьдесят. Правнук-рассказчик оказался вовсе не правнуком, а только рассказчиком. Зачем-то ему потребовалось модифицировать прошлое своей семьи, и он придумал, что он цыган…

Ощущение иной крови и даже преувеличение ее наличия не было редкостью для писателей: Пушкин любил подчеркивать свое африканство, по-разному обыгрывалось свое внеположение русскости у русских эмигрантов. Но примеры есть не только в отечественной литературе. Например, в Англии: Джойс, Шоу, Бернс, Скотт. Одни в противовес своей английскости подчеркивали наличие у них ирландской крови, другие – шотландской, а Байрон так и вовсе с концами убежал в Италию и Грецию. Отыскивать в себе иную кровь означало находить генетический повод для противопоставления себя наличной действительности, и в этом смысле цыгане – нация, еще с романтических времен противопоставленная цивилизации и порядку, – как нельзя лучше подходили Домбровскому. Или не совсем так? На самом деле смысл мифа Домбровского был не противопоставить себя действительности, а как раз вписать себя в нее…

«Цыганство» – это один из первых и главных неоспоримых мифов писателя, в который еще при его жизни не очень верили. Друзья относились со скепсисом к истории его происхождения, впрочем, как и ко многим другим историям, которые он рассказывал, потому что кое-что знали о нем: «выдумщик и фантазер».

«Услышав впервые из уст Домбровского о его цыганских корнях, я подавил улыбку. Вдоволь наслушавшись тюремно-лагерного трепа, давненько пришел я к выводу, что зэки врут покруче, чем рыбаки и охотники. Врут не все, не всегда, однако же, образуя в России мощный народный пласт, и не случайно, а по мотивам историко-социально-психологическим. Согнутым в три погибели необходим реванш. Как в глазах счастливчиков, кому до сих пор везло проскакивать мимо тюряги, так и в собственных, потускневших. Униженным и оскорбленным надо оставаться личностями.

Загремев в лагерь, молодой лейтенант, как правило, жаждет себе присвоить звание капитана. А хорошо бы майора. Командир полка раз-другой нечаянно вспоминает, что приходилось командовать корпусом. А отсидев пяток или семь-девять годков, начинает в это твердо верить. И не пробуй его опровергнуть»[2].

Но о каком реванше может идти речь в случае с Домбровским, какая может быть аналогия со звездами на погонах, это же цы-га-не? Тем не менее критик и публицист Марлен Кораллов, тоже бывший сталинский узник, хорошо знал, о чем говорит. Кроме того, он имел с Юрием Осиповичем родственные связи[3], а значит, знал не только об особенностях его фантазии, но и о его семье и его корнях.

«В своей кепке-восьмиклинке он выглядит, будто один из “Острых козырьков”…». Алма-Ата. 1935 год

Другой мемуарист, Николай Кузьмин, прочитав эссе Домбровского «Цыганы шумною толпой…», где как раз рассказывается этот миф, не поверил не только в саму историю, но и в то, что это текст Юрия Осиповича, настолько неожиданным для него оказалось «цыганство»: «Не Домбровского перо. <…> Настоящий Домбровский написал бы абсолютно по-другому. <…> Воля ваша, но от всей истории так и шибает мифом, красивой, но неловко выдуманной легендой. Однако кто же автор всех этих несуразностей (назовем их так), по-видимому, предназначенных для вящего расцвечивания жизненной канвы скончавшегося писателя?»[4] Хочется прибавить: действительно, зачем было писать длинное эссе о своей цыганской крови, давая ей своеобразное обоснование, если можно было заявить об этом в паре четверостиший?

И все-таки автором эссе был сам Юрий Осипович, еще при жизни окруживший себя туманом разнообразных легенд, естественно, не без посторонней помощи, а потому недоверие Кузьмина понятно: столько мифов, что даже реальные вещи начинают казаться выдумкой. К слову, автор настоящей книги не раз испытывал этот «эффект Домбровского» на себе.

Юрий Осипович существовал среди мифов, где ему было интересно, весело и комфортно, однако посторонний мог легко заблудиться в этом тумане. Воспоминания хранят не только ответы, но и множество сомнений, вопросов, версий и предположений. Домбровский, повторим, был гениальный рассказчик, так что всегда оставалась мысль: а вдруг и правда?.. Причем, думается, даже у него самого. Юрий Осипович был искренен, абсолютно искренен даже тогда, когда говорил неправду, потому что сам в нее верил.

Видя, например, как во время прогулки он радуется при встрече цыган, заговаривает с ними и проявляет особенную нежность к их детям, невозможно было усомниться в его искренности, и цыгане, в свою очередь, воспринимали его как своего. Подкреплял он свою мифическую национальность даже хиромантией, гадал по руке, и предсказания его, что интересно, сбывались.

Маленький Юрий Осипович с родителями

Невозможно согласиться с Н. Кузьминым и хотя бы гипотетически представить, что эссе «Цыганы шумною толпой…» мог написать не Домбровский, учитывая не только многие достоверные детали, например то, что ребенком писатель гостил с родителями в Самаре у бабушки и дедушки – на малой родине его матери, но и подлинное мастерство писателя, с каким он описывает многое. Эссе начинается с яркого детского воспоминания об увиденном на дороге таборе, который впечатлил его настолько, что эту картину он пронес с собой через всю жизнь: «Больше такого табора, – писал Домбровский, – во всей его классической законченности и красе мне видеть уже не пришлось. Но вспоминать его приходилось по разным поводам частенько». Это было лето 1913 или 1914 года, последние предвоенные месяцы, Домбровскому было четыре или пять, а на другой день, по его словам, он узнал о том, что он правнук цыгана.

«…Отец позвал меня. <…> Я влетел в кабинет шумно, радостно и вдруг осекся: на отцовском кресле за письменным столом сидел… старик с сизой бородой и серьгой в ухе. Перед ним стоял стакан чая, но он что-то не трогал его, а, положив руки на подлокотники, в упор смотрел на меня. Я до сих пор помню этот взгляд – серьезный и ласковый, кудри и желтое неподвижное лицо. Это очень большая редкость у цыган – неподвижное лицо. Но и это я понял много-много спустя. А сейчас я, просто ошалев, стоял и смотрел. Таких гостей у нас еще никогда не водилось.

– Ну вот, – сказал отец, – вот и мой наследник.

Лицо старого цыгана… как будто никак и не изменилось. Только что-то с глазами произошло, они стали еще ближе и ласковее. Но это была суровая, степная ласка, совсем не то, что изливалось из глаз моей матери или бабушки, когда я был хорошим мальчиком и все меня за это любили.

Цыган посмотрел и медленно сказал:

– Наша кровь, наша, сразу видно: курчавый, черный, быстрый, – он слегка повернулся к отцу, – тоже, наверное, адвокатом будет»[5].

Детские воспоминания о таборе и встрече со стариком-цыганом, скорее всего, реальные, но что если спустя годы, когда Домбровский стал называть себя цыганом, одно как бы само собой наложилось на другое (диффузия реальности и вымысла), и получилась эта более-менее достоверная история? В действительности же старик лишь сравнил шустрого мальчика с цыганенком, а отец тогда же рассказал сыну то немногое, что знал о прадеде, опираясь на семейные предания.

Те же предания, а также слухи стали содержанием вышедшей как раз в то время книги «Евреи в Иркутске» (1915) – в ее основу легли устные рассказы очевидцев и опросы родственников. В этой книге прадеду была посвящена отдельная глава, кроме того, он упоминается в ней на многих страницах. Там говорится, в частности, что его осудили за участие в Польском восстании 1830–1831 годов, то есть еще в самом первом восстании, тогда как в 1863 году было второе, и это оно упоминается в истории о «цыганстве», говорится также, что в означенных событиях он участия не принимал и был осужден по доносу кого-то из недовольных родственников жены, которую бросил. Кроме того, в качестве изначальной фамилии, якобы впоследствии русифицированной, указана фамилия Домбровер[6].

Настоящий прадед писателя, действительно, был не цыган, а еврей, но фамилии своей он никогда не менял. Звали его Янкель Шевелич Домбровский, родился он в 1797 году в городе Юрбурге (ныне Юрбаркас) в Литве. Тогда это была не страна, а губерния в составе Российской империи. Он действительно был сослан под Иркутск, но только не в 1863 году, а на тридцать лет раньше, в 1833-м, то есть, повторим, еще после первого восстания поляков, правда, лошадей он не крал и с повстанцами дел никаких не имел, сослан он был не за революцию, а за нарушение черты оседлости, даже временный выезд за пределы которой для евреев был осложнен: «…за самовольную отлучку за границу, – гласил приговор, – и тайный возврат в Империю, наказав при Полиции посредством ее служителей пятью ударами плетьми, сослать в Сибирь на поселение»[7].

Как видно, кое-что правдивое в истории о прадеде-цыгане все-таки было: польское восстание, арест и ссылка, и даже то, что он кочевал, можно перевести как метафору «отлучки». Возможно, что и конокрадство возникло здесь не случайно и как-то связано с конфликтом прадеда с родственниками в Литве, допустим, с теми же родителями жены: пока зять вел себя безответственно, находясь в странствиях, их дочь умерла, оставив двоих детей, которых он тоже бросил; забота о внуках в итоге полностью легла на их плечи.

Как писали в той же книге «Евреи в Иркутске», именно по причине конфликтов с семьей и обществом немало евреев попадало в Сибирь в те годы. Например, любопытна и показательна история некоего Гершена Ермановича, который, оказавшись в ссылке, специально сделал так, чтобы его приговорили за конокрадство:

«…Молодой Ерманович под влиянием окружающих переменил свое еврейско-польское облачение на европейское. Возмущенный таким вольнодумством старик-маркитант[8] начал хлопотать о том, чтобы сына Гершена сослали в Сибирь. Обращаясь к начальству, он просил: “Коли мой сын переменил свой кожух еврейский, то сошлите его на Сибирь”. Старику удалось добиться своего, и Гершен Ерманович очутился в Канске. По прошествии нескольких лет старик Симха одумался и начал хлопотать, чтобы его сына вернули из Сибири. Но оказалось, что Гершену в Сибири живется лучше, чем жилось ему при отце на родине. И вот, чтобы остаться в Сибири, Гершен Ерманович устроил так, чтобы ему было предъявлено обвинение в… конокрадстве. Устроить это по тем временам было не трудно. Молодого человека судили и по приговору из Канска сослали в Нижнеудинск Иркутской губернии.

Этот случай нельзя считать типичным. Но известно, что в прежнее время в Сибирь попадало вообще много людей, которые не могли оставаться в России просто в силу беспокойного нрава, ставившего их в резко враждебные отношения с родной средой. И при патриархальном укладе старой еврейской семьи, при свойственном ей консерватизме, российское еврейство в прошлые годы выбрасывало из своей среды и отправляло в Сибирь немало людей, единственная вина которых заключалась в том, что они более или менее резко отличались от окружающих»[9].

Однако вернемся к прадеду. С его слов, целью «отлучки» было обучение еврейским законам. Так ли это было на самом деле или здесь имела место, например, какая-то романтическая история, мы уже не узнаем, однако за восемь лет, а именно столько длилась его «отлучка», он побывал во многих европейских городах и странах, в частности в Англии, в Лондоне, где научился английскому, за что в ссылке ему дадут прозвище Яков-англичанин. Таким образом, прадед не кочевал, а путешествовал, жил и учился в Европе. И тогда же за границей необходимость заработка подтолкнула его к купеческим занятиям, знакомство с которыми определило всю его дальнейшую судьбу.

Но вот его приговорили и отправили в Сибирь. Оттуда в Литву Янкель Шевелич уже не вернется, но не потому, что пропадет в ссылке, напротив, Сибирь откроет блистательные возможности проявить себя и использовать заграничный опыт. Постепенно он начнет новую жизнь, найдет новый дом, наконец, у него появится другая семья и еще дети. Применив предпринимательские навыки, полученные в Европе, за двадцать лет он добьется немалых успехов в торговле, сколотит состояние, обрастет связями и обретет влияние, а его имя и отчество будут русифицированы, и так он станет Яковом Савельевичем. Понятно, почему после окончания ссылки, когда ему дадут разрешение на переезд, вместо того чтобы вернуться в Литву, он выберет все тот же Иркутск, куда переселится и где будет оставаться до самой смерти.

Сегодня одна из улиц города называется проездом Якова Домбровского, что говорит о выдающейся роли прадеда писателя. Яков Савельевич был человеком, который сделал себя сам. От ссыльнопоселенца и ограниченного в правах представителя национального меньшинства он проделал путь до купца 1-й гильдии и первого по времени богача-еврея. Владелец заводов и фабрик, торговых лавок, домов и золотых приисков, а еще меценат, создатель и многолетний глава иркутской еврейской общины, он и по образу жизни, и в морально-этическом плане был далек от «цыганства», несмотря на первоначальную тягу к странствиям[10].

Судьба Юрия Осиповича, его правнука, окажется не менее яркой, пусть и с совершенно другими итогами, и тем не менее есть любопытные совпадения в их историях, мистически настроенные люди назвали бы их родовой кармой, но об этом мы еще поговорим позже, как и о различиях, которые на фоне совпадений выступают еще сильнее. Но что мы увидим в итоге, помимо судеб двух родственников, разделенных временем, предка и потомка? В лицах прадеда и правнука мы увидим два века и две страны. Одно отразится в другом, как в кривом зеркале.

Был забавный случай, когда девятнадцатилетний Юрий Осипович, еще не зная, как ему быть с его кровями, указал в студенческой анкете в соответствующей графе национальность, вовсе не существующую на планете, разве что порожденную лексиконом эпохи как нежизнеспособное чадо: «интернациональную». Если не считать этой юношеской ошибки, а также пары других документов, то национальности Домбровского, как правило, существовали в его жизни порознь, и никогда они не встречались сразу все вместе, пока исследователи и мемуаристы не обратили на них внимание. Перечислим все национальности, и реальные, и вымышленные, так или иначе засветившиеся в его биографии: русский, еврей, поляк, цыган, татарин.

О татарских корнях, однако, до сегодняшнего дня известно не было, поэтому статья Марлена Кораллова, того, кто впервые написал на тему происхождения, называлась «Четыре национальности Юрия Домбровского»[11].

Увлекшись этой темой, Кораллов развил своеобразную гипотезу, как и почему менялись национальности писателя. В период сталинских репрессий Домбровского неоднократно арестовывали. Кораллов обратил внимание на то, что в разных уголовных делах он был записан по-разному. Якобы в первый раз, будучи еще необстрелянным узником, он честно указал, что он еврей, в другой раз, уже ориентируясь в политической ситуации, он скрыл свое еврейство и назвался поляком[12], и только в середине 1950-х годов, с началом оттепели, он стал называться русским и только русским, что было, по мнению Кораллова, «воистину справедливо», потому что «иудейские ортодоксы устанавливают национальность дитяти не по отцу, а по матушке».

Я. С. Домбровский, прадед писателя

Вслед за Коралловым было высказано мнение об «убежденном “русачестве”» пятидесятых, якобы имевшем у Домбровского ту же природу, что и окуджавское намерение вступить в партию в 1956 году: Россия после оттепели свернула с правильного пути, и поэтому Юрий Осипович перестал называть себя русским, вдруг сделавшись цыганом[13]. Русские и цыгане, таким образом, противопоставлялись по аналогии с советскими и несоветскими/антисоветскими людьми или диссидентами. Но почему Домбровский просто не сделался обратно евреем вместо того, чтобы выдумывать цыгана? Он вовсе не был иудейским ортодоксом, поэтому мог установить национальность и по отцу. Получается, что Домбровский не только перестал называть себя русским, но и снова умолчал о том, что он еврей. В итоге предположения об «убежденном “русачестве”» звучат так же нелепо, как и мысли о русофобии или об антисемитизме, хотя в последнем писателя обвиняли.

Кораллов не видел уголовных дел Домбровского и не читал их. Он был знаком с ними лишь косвенно, а потому не мог знать, что в первый раз молодой и доверчивый Юрий Осипович указал на самом деле обе свои национальности – и по отцу, и по матери, то есть записал себя не только как иудея, но и как русского, а во второй раз поляком его сделали работники госбезопасности, а не он сам, якобы чтобы скрыть, что он еврей. Понятно, зачем им это было нужно, и не понятно, почему, по мнению Кораллова, быть поляком в СССР в конце тридцатых годов было безопаснее, чем евреем, хотя тогда куда безопаснее было бы назваться русским, тем более что это была правда. Нет, если бы Домбровский и правда учитывал политические обстоятельства, тот же раздел Польши, то «полячество» ему было совсем ни к чему.

Не видел документов и автор предположения об «убежденном “русачестве”», а документы все опровергают: практически во всех бумагах на протяжении жизни Домбровский именовал себя русским и даже однажды, как раз в связи с пониманием обстановки, отрицал еврейство. Продолжал он оставаться русским и после того, как Россия, едва только ступив на ровную и светлую дорогу хрущевской оттепели, вскоре сошла с нее.

Л. А. Крайнева и И. Г. Домбровский, родители писателя. 1908 год

Конечно, Домбровский знал, что никакой он не цыган, но до самого конца как будто сомневался и хотел это «цыганство» в себе найти. Судя по всему, эти поиски привели его к татарским корням и второму прадеду. Его родная тетя и сестра матери Вера Алексеевна Крайнева отвечала на его вопросы в одном из писем:

«А татарская кровь в нас есть. В чем-то она должна проявляться, и я нахожу, что мои скулы это и есть гены от Чингисхана.

Твой дед Алексей Николаевич (в других источниках Васильевич. – И. Д.) Крайнев говорил, что “татары самые честные люди”, но сам он был абсолютно честен, хотя и русский. Моя честность и порядочность, наверное, и от папы, и от мамы собраны. А вот что мы от дворянства получили, не знаю. Ведь твоя прабабка из дворянской семьи (мама моей мамы). Она воспитывалась в институте благородных девиц. Была очень хорошенькая, музыкальная барышня, но бедная (из разорившихся дворян). На Самарском балу увидел ее дед мой – Лолий Юноев и… она стала его женой»[14].

В воспоминаниях Вера Алексеевна писала также о том, что предки ее деда и, соответственно, прадеда Домбровского Юноева были крещеными татарами, а сам Юноев был священником. В остальном информации о татарской крови писателя несравнимо меньше, чем о еврейской. Зато из процитированного фрагмента письма становится понятно, что более всего интересовало Юрия Осиповича – это была вовсе не кровь (история рода), а человеческие качества, национальные и сословные, якобы этой крови свойственные. Те же качества его волновали в цыганах, подтверждение которым он искал в русской литературе.

Стоит внимательнее прочесть эссе «Цыганы шумною толпой…», чтобы оценить глубину, значение и на самом деле политически положительный смысл этих поисков. Если бы патриоты внимательно читали Домбровского, они могли бы на основе этого эссе выдвинуть собственную гипотезу, правда, не менее абсурдную, чем русофобская, – о «цыганстве» Домбровского как об антизападничестве. В эссе Домбровский показывает не просто значение цыган для русской литературы, но и разницу отношения к ним в России и на Западе, делая на этом акцент, в частности, с его слов получается, что настоящие цыгане были возможны только в России и в русской литературе – и все это в противовес их несвободе на Западе, чья литературная классика создала лишь их ложные образы.

«Но русские цыгане жили все-таки в иных условиях. Поэтому те ценнейшие национальные качества, которые присущи всякому народу, в том числе и цыганскому, выступали здесь с большей свободой, особенно ярко это вырисовывалось на фоне их социального бесправия и гражданского пренебрежения. И вот на ложь частную и общественную, на маскарад чувств сверху и темноту снизу, уголовную лирику и романтику, – словом, на цыганщину (выделено мной. – И. Д.), – великая русская литература ответила тем, что показала миру настоящую человеческую красоту этого угнетенного и стираемого с лица земли народа, в котором человеческие достоинства <в западной культуре> даже и не предполагались…»[15]

И заканчивается эссе забавным удивлением англичанина-слависта, который никак не мог понять, какое России дело до цыган, народа, не самого многочисленного в нашей стране? До и после революции их было в десять раз меньше, чем в Испании, или в Румынии, или во Франции, и тем не менее именно в России был создан первый цыганский театр «Ромэн», – так почему? На это Юрий Осипович отвечает визави, что это «исходит из всей сущности русской литературы».

Это и есть самое важное – сущность русской литературы и, стало быть, культуры. «Цыганство» никак не противоречило и никогда не противостояло ничему русскому, мысль эта абсурдная, наоборот, оно было органично вплетено в нашу культуру. Как писал тот же Кораллов, и в этом оказался прав, «…для Домбровского “цыганство” – это позиция. Политически взвешенная. Выстраданная нравственно. Подтвержденная золотым веком русской литературы, творениями Пушкина, Достоевского, Лескова, Толстого, Горького…»[16]. Продолжим эту мысль: это важно понять, дело не только в жизненной позиции, но и в позиции в литературе, не менее, а может, даже более важной для писателя. Как раз ее он и обозначал в рассуждениях и выводах о значении «цыганской темы» и в своем мифе. Это и были его золотые майорские или, лучше, генеральские звезды на погонах – реванш, взятый у самой жизни перед лицом нелегкой судьбы, а также у более успешных и обласканных системой собратьев по перу, многим из которых он помогал в творчестве. Иначе говоря, цыганом Домбровский был не только в жизни, по убеждениям, но и в искусстве – по преемственности, – это была его ориентация на высокую традицию, на русскую, подчеркнем это, а не советскую классику. И не случайно вопрос крови стал особенно волновать его в середине 1960-х годов, когда ему было за пятьдесят. Это был тот момент, когда он начал подводить промежуточные жизненные и творческие итоги. В поздние годы, когда он думал о своем месте в литературе (занятом или еще не занятом, но уже намеченном), и возник его миф о происхождении, и тогда же было написано упомянутое эссе.

И вот здесь появляется Пушкин… появляется так ярко и интересно, как нигде больше у Домбровского. Связь с золотым веком подкрепляется через связь с Пушкиным, которую Юрий Осипович ощущал всю жизнь, едва ли не на уровне рукопожатий: еще ребенком он якобы видел свидетеля живого классика. И цыгане – это как раз в первую очередь про Пушкина. Но осмелимся предположить большее: если бы не Пушкин, быть может, никакой мифической национальности и не возникло бы, во всяком случае, на эту мысль наводит то самое эссе. Как раз в нем Домбровский описывает старика, который видел великого поэта. Об этом старике отец ему сказал: «Пушкин говорил с ним, как с тобой». О национальности свидетеля несложно догадаться: он был с сизой бородой и серьгой в ухе. Это был тот самый старик, который сравнил его с цыганенком.

Обладая выразительной наружностью и крупными чертами лица, Домбровский внешне и правда походил на цыгана. Но где в нем этого было больше, в черных ли, как вороново крыло, волосах, растущих буйной копной, посреди которой, словно рог, торчал вечный вихор, или во внушительном упрямом носе и такой же упрямой нижней губе, или, быть может, в глубоко посаженных серых глазах под тяжелыми бровями, всегда направленных на собеседника? На одной из фотографий взгляд у молодого Домбровского, уже побывавшего в сталинских застенках, особенно пронзительный. В своей кепке-восьмиклинке он выглядит будто один из «Острых козырьков» – банды из популярного телесериала, если не сказать, что он похож на героя Киллиана Мерфи – Томаса Шелби, предводителя цыганской мафии.

Но где настоящие цыгане и где английские пэйви – ирландские кочевники, просто обитатели передвижных домиков, иногда собирающиеся в таборы? Наконец, где Юрий Осипович и где бандиты, хотя его молодость, еще задолго до того, как он стал знатоком и ценителем римского права, не обошлась без хулиганских приключений.

Однако судьба писателя складывалась таким образом, что кочевнические ассоциации должны были возникать сами собой. Жизнь его была полна скитаний, суровых испытаний и лишений: длительное отсутствие постоянной крыши над головой, гостиницы и переезды из комнаты в комнату, из города в город, не говоря уже о тюрьмах. Его изгойство, начавшееся еще в семье, проходит красной нитью через столкновение с насильственной системой, через конфликт с государством, для которого он всегда был личностью неудобной и подозрительной, а заканчивается изгойством в мире литературы. Уже приближаясь к концу жизни, обретя стабильность, дом и угол, Юрий Осипович писал другу, вспоминая тяжелые тридцатые годы: «Трудно было быть тогда более несчастным, молодым, нищим и беззаботным, чем я. Только мы, цыгане, и можем совмещать эти три (получается, четыре. – И. Д.) несовместимости!»[17].

Итак, Домбровский был русским и евреем с татарской примесью, а «цыганство» – это миф. С этого мифа следует начинать разговор о его биографии, им же следует его заканчивать.

Разве может быть у цыгана, героя романтического, обыкновенная, бытовая смерть?

Сандра Мясникова

Родилась в Москве, окончила Литературный институт имени Горького как переводчик с финно-угорских языков. Печаталась в газетах и журналах «Московская правда», «Семь дней», «Она», «Мурманский берег» и других. Автор двух книг прозы: «Женщина на земле» (1997), «Детки не растут на ветке» (2011). В 2024 году издала книгу о своей матери, поэтессе-шестидесятнице Тамаре Жирмунской «Поэт не может умереть». Член Союза писателей Москвы и Союза писателей XXI века.

«Мы – вечная нежность друг друга»

Об одной дружбе писателя Юрия Казакова

Имя прозаика Юрия Казакова я еще в детстве услышала от своей мамы, поэтессы-шестидесятницы Тамары Жирмунской.

Мама говорила примерно так: «Мой сокурсник Юра пишет прекрасные рассказы. Почитай их, доча. Например, “Голубое и зеленое” или “Артур – гончий пес”. Или “Маньку” – это о почтальонше на Севере. Юра этот рассказ мне обещал посвятить. Почитай, это же прелесть!» – настаивала мама.

Она всегда говорила о Юрии Казакове в возвышенных тонах. И лицо тоже становилось возвышенным. А голос – певучим.

Помню, что я вообще-то крайне неодобрительно относилась к маминым воспоминаниям о ее прославившемся сокурснике.

Есть же папа!

Большой, красивый, заботливый и шерстистый.

Он рядом.

Возит летом из душной Москвы меня к бабушке в Молдавию, кормит там вкусными персиками, учит плавать в Черном море в Коктебеле.

Что-то в маминым словах о ее талантливом сокурснике меня настораживало.

Я понимала, что это не только студенческая дружба, а может быть, и любовь. Студенческая любовь.

На первых порах – в детстве – я была решительно против Казакова! Потом прочла его рассказы – и что-то в моей душе переломилось.

Мне было лет тринадцать, когда мама прочитала мне вслух «Во сне ты горько плакал». Рассказ этот меня просто пронзил.

Дмитрий Голубков, приятель Казакова и мамы, часто заходил к нам в гости на улицу Горького. С моей мамой его роднило многое: совместный интерес к творчеству Евгения Боратынского, бескорыстное служение литературе, демократическая направленность взглядов, общие друзья. Вспоминаю: Голубков был всегда какой-то грустный, бесприютный, озабоченный тяготами своей жизни. Но чувствовалось, что мама симпатизирует этому странному человеку. Выслушивает, старается поддержать, напоить чаем, подкормить.

И вдруг в 1972 году – оглушительное известие: Дмитрий в состоянии депрессии покончил жизнь самоубийством.

Мама очень переживала. «Какое горе, – восклицала она, – Юра Казаков тоже в отчаянном состоянии, он не только что не смог помочь соседу и другу преодолеть усталость, отчаяние и отвращение к жизни, но еще и снабдил его патронами к охотничьему ружью, из которого Дмитрий Голубков в тот роковой день и выстрелил. Выстрелил себе в рот.

Прямо в поселке академиков “Абрамцево”».

В 1977 году Юрий Павлович написал рассказ «Во сне ты горько плакал», где противопоставляет мир детства, мир своего единственного сына Алеши и трагический уход из жизни Дмитрия Голубкова. Поэтический взгляд на детство сына и смерть друга и собрата по перу. Детство и самоубийство.

В те годы я впервые задумалась о том, что же такое самоубийство – то есть добровольный уход из жизни. Знала я, конечно, стихотворение Евтушенко «Елабужский гвоздь» о Марине Цветаевой, помнила и звонкий вопрос, прозвучавший в этих стихах: «А отчего она самоубилась-то? Вы ведь ученый, вам легче понять». И концовка стихотворения Е. А. врезалась в память: «Есть лишь убийства на свете, запомните. Самоубийств не бывает вообще».

Помню точно, что Дмитрий Голубков как раз всем своим видом напоминал ученого, и вдруг – добровольный уход из жизни? Почему?

Этот же вопрос задавал себе в рассказе Юрий Павлович. И, казалось, не находил на него ответа.

А рассказ получился ошеломляюще пронзительным, жизнеутверждающим, в нем, казалось, громогласно звучит и христианская заповедь «не убий» – в том числе и «не убий» самого себя…

Когда мне было лет четырнадцать, к нам в гости в отдаленный московский район Текстильщики (кстати, и улица такая есть – 11-я улица Текстильщиков) заявилась мать нынешнего классика, «автора нежных дымчатых рассказов»[18] – златоустая (как ее называла моя мама) Устинья Андреевна Казакова. Наши мамы о чем-то оживленно беседовали в большой комнате. Потом Устинья Андреевна заглянула ко мне.

– А… цыганочка-молдаваночка – чего прячешься? Выходи! Я твоей маме гостинцы привезла. Еще из Парижу. – Устинья Андреевна как-то особенно смачно произнесла название этого города. – Юрочка был там в одно время, я их и припасла для такого… особого случая… – Устинья Андреевна сделала паузу. – …Для мамы твоей, – нашлась У. А. и приветливо улыбнулась.

Стала доставать из сумки: духи «Мисс Диор» в серой коробочке, какой-то металлический поясок для платьев, тортик для нашего чаепития. Сели чай пить на кухне.

Просидела у нас тогда У. А. часа три. Рассказывала о том, что брак ее сына с новой Тамарой – по фамилии Судник – рухнул: сына Алешу пришлось отдать. «Как тяжело и одиноко Юрочке», – сетовала она.

«Тамарочка, Юра вас до сих пор любит!» – уже у порога вырвалось у У. А.

Устинья Андреевна мне тогда скорее понравилась, чем нет. Но, пожалуй, показалась героиней Салтыкова-Щедрина.

О визите несостоявшейся свекрови тогда никто, кроме нас с мамой, не узнал. Папа мой как раз очень вовремя в командировку уехал.

Устинья Андреевна всегда к моей маме очень тепло относилась. Мечтала о такой невестке. В день свадьбы с моим папой утром неожиданно нагрянула в гости к моим будущим бабушке и дедушке на Горького. Что называется, интуиция сработала. Со своим неизменным восклицанием, тогда, видимо, произнесенным впервые: «Выходите замуж за Юрочку! Он любит вас!»

Мои будущие бабушка, мама и дедушка нежданную гостью приняли, выслушали, обомлели и благоразумно умолчали о том, что бракосочетание мамы с моим папой назначено на сегодня же, на вторую половину дня.

Мама вышла тогда замуж за моего папу; через три года Юрий Павлович женился на Тамаре Судник, девушке из хорошей семьи, родом из Белоруссии.

Сначала в нашей семье родилась я, через четыре года у Казаковых родился сын Алеша.

Дружба и любовь, как я понимаю, между моей мамой и Юрием Павловичем длились всю жизнь.

Юрий Павлович написал маме 54 письма, включая телеграммы. Мама бережно хранила их в отдельном большом конверте. Хранила прямо у сердца, что называется. Когда мама тяжело заболела ковидом и я, после всех ее осложнений, решилась выполнить последнее желание мамы и 16 ноября 2021 года привезла ее обратно на родину из Германии, я взяла только самое-самое важное для нее. Разумеется, стопка писем Казакова, преодолев расстояние в более чем 3000 километров, вместе с мамой вернулась в Москву.

Теперь мамы нет со мной на этом свете, но письма и рассказы Юрия Павловича я могу читать и перечитывать, удивляясь особенному таланту человека, которого помню почти с самого детства.

Есть что-то мистическое в том, что Ю. П. в рассказе «Во сне ты горько плакал» говорит о том, что хотел бы, чтобы его сын на всю жизнь остался непосредственным, чистым, десятилетним… Те, кто близко знают Алешу, могут подтвердить – мечта писателя сбылась… Алексей живет в своем мире, это порядочный и добрый человек. Он не от мира сего, этакий Алеша Карамазов – как в свое время метко подметила моя мама, пообщавшись со взрослым Алешей уже после ухода в мир иной своего друга Юрия Павловича.

Прожили Казаковы восемь лет и разошлись.

Дружба же моей мамы и Юрия Павловича длилась, как я уже говорила, всю жизнь.

Тамара Михайловна по-женски ревностно относилась к этому, претендовала на роль Тамары номер 1 – первой и единственной. Вычеркивала имя моей мамы из воспоминаний своего покойного супруга, не давала ходу сюжетам в передачах и фильмах, в которых участвовала моя мама, как первая любовь, как сокурсница Ю. К.

Господи, да кто осудит ее? Какой тяжелый крест всю свою жизнь она несла! Какой верой, любовью и безграничным терпением надо было обладать, чтобы быть и прекрасной матерью сложного неординарного Алеши, и прекрасной вдовой выдающегося прозаика современности Юрия Казакова, для увековечения памяти о котором она делала все возможное и даже больше.

Когда моя мама решила принять крещение, а было это осенью 1981 года, именно Устинья Андреевна стала ее крестной матерью. Крестным отцом – известный писатель, создатель нашумевшего в свое время романа для молодежи «Человек из Калькутты» Роберт Штильмарк (в крещении Роман).

К принятию крещения мама относилась очень серьезно. Ей было уже 45 лет. Незадолго до этого Юрий Павлович вместе Устиньей Андреевной посадил мою маму в свой «москвич», и они поехали в храм Новой Деревни (рядом с подмосковным Пушкино). Так Казаковы познакомились с отцом Александром Менем, к которому мама ездила уже больше года. Оказалось, что отец Александр очень ценил талант Юрия Казакова, особенно проявившийся в его мистическом рассказе «Кабиасы». А Роберт Штильмарк был высочайшего мнения об отце Александре Мене, читал его книги и проводил прямую линию от Владимира Соловьева через блестящую плеяду русских богословов и философов рубежа XIX–XX веков – к отцу Александру. Я почти цитирую здесь мамину повесть «Нам дана короткая пробежка» – мне кажется, что лучше мамы и не скажешь.

С момента окончания Литинститута прошло уже четверть века, но так вышло, что людей духовно ближе, чем Казаковы, для участия в таком ответственном шаге, как крещение, у мамы не было.

Кто мог предположить тогда, что Юрию Павловичу оставалось жить чуть больше года? Есть странное совпадение в том, что и отец Александр Мень, и Юрий Павлович покинули наш грешный мир в одном и том же возрасте – 55 лет. Одного убили одним взмахом и, вероятно, саперной лопаткой. Другой убивал себя целенаправленно – страдал известной русской болезнью, и болезнь эта в конце концов добила его.

В последние свои годы Юрий Павлович много болел. Полуслепая Устинья Андреевна самозабвенно ухаживала за ним. Уж чем она его кормила, где добывала продукты, что ела сама – бог весть. Может быть, получала от Союза писателей вожделенные продуктовые пайки – точно не знаю. Сейчас многие идеализируют время «развитого социализма», забывая (или не зная), что и с продуктами было туговато, и надеть было особенно нечего, и почти все нужно было «доставать».

Раза три мама посылала меня поухаживать за Юрием Павловичем. Жил он тогда с матерью на Новинском бульваре, вблизи американского посольства.

Как-то весной мама и Юрий Павлович поговорили по телефону, и я услышала зычный голос в трубке: «Твоя дочка щи-то с грибами готовить умеет?» «Умею!» – звонко отозвалась я, подбежав к трубке. «А грибы сухие у вас есть, Юрий Павлович?» – спросила я. По рассказам мамы, ее сокурсник и многолетний друг жил на даче в Абрамцево, любил ходить по лесу, охотиться. Дичился цивилизации. «Нет, грибов нет. Съели все! – басила трубка. – Поезжай на Палашевский рынок, возьми у матери мой номер телефона, посмотри, какие сухие грибы есть в продаже, и позвони мне, хорошо?» – «Хорошо, Юрий Павлович!» Я хотела услужить и Юрию Павловичу, и маме. Мне было почти восемнадцать, и я уже понимала, что такое любовь.

У нас с мамой никогда друг от друга секретов не было. «Ты – это моя часть», – говорила мама. И я ощущала, что это именно так.

В тот день я поехала на рынок, увидела, что на Палашевском продают грибы трех сортов – белые по пять рублей за килограмм, подосиновики по три рубля и сыроежки по рублю. «Какие купить?» – спросила Казакова по телефону. «Купи по рублю! Мы не миллионеры», – сейчас же получила ответ. Еще прикупила квашеной капусты. Картошка у Устиньи Андреевны имелась. Как готовила щи, уже не помню. Помню только, что и аромат, и суп – очень понравились Юрию Павловичу.

В следующий раз мама послала меня за раками; этот дефицит выбросили в продажу в буфете Дома литераторов на улице Герцена. Кто-то сказал об этом Юрию Павловичу, а раков он весьма любил. Немедленно позвонил нам в Текстильщики. «Я хожу плохо, – жаловался тогда Юрий Павлович маме. От волнения он сильно заикался. – Диабет у меня. Дочку свою срочно за раками пошли в ЦДЛ, Тамархен, договорились?»

Смоталась я тогда в ЦДЛ. Все купила. Привезла. Ароматных раков, сваренных в видавшей виды кастрюльке, Юрий Павлович – да и Устинья Андреевна – восприняли восторженно!

Казаковы, помню, тогда на обед и в благодарность накормили меня треской с картофельным пюре, а раки – так… на заедочку…

Уже в коридоре заметила на себе внимательный взгляд Юрия Павловича.

Оделась к Казаковым я, конечно, в самое лучшее. Папин двоюродный брат пару лет назад женился на француженке – познакомились они не без участия моего папы, который был переводчиком, на улице Горького, где мы в это время жили. С оказией мне в Москву прислали укороченные вельветовые брючки и свитер с люрексом. Это был тогдашний писк моды.

«Это что, теперь такие штанишки, типа шароварчиков, в моде?» – спросил меня мамин друг, всматриваясь в мой внешний вид. Он носил очки, но я видела, что он еще и прищурился.

Покосился и на мои серебряные сережки. «Больно длинные… Учить уроки не мешают?» – хохотнул автор «Голубого и зеленого».

«На мать похожа! – констатировал Казаков, выдохнув и точно отогнав от себя такие-то тяжелые вспоминания. – Заезжай еще. Не дай нам с матерью с голоду погибнуть».

«Нет, конечно, Юрий Павлович».

«Матери – кланяйся!»

«А я Ленина видела! – сказала как-то У. А. – Да, самого Ленина!

Шла с фабрики своей, а он на площади выступал. И говорил все по делу, главное. Я остановилась, послушала его, но надо было дальше бежать. Нянькой я тогда подрабатывала, к дитю спешила».

Колоритная была женщина.

Да, с продуктами было туговато, но именно в то время я была безмерно счастлива и влюблена в сына знаменитого поэта и барда Булата Окуджаву. Сына звали тоже Булатом, а домашнее имя было – Буля. Мы с Булей дружили с самого юного возраста. Родители не придумали ничего лучшего, как устроить нам символическую помолвку в литературной Мекке – легендарном Коктебеле. Было нам по десять лет. После помолвки я влюбилась в Бульку еще сильнее.

В восемнадцать лет наша дружба переросла в нечто большее. Не знаю, как Буля, а я была в него влюблена без памяти и со свойственным мне романтизмом и горячностью души готова была тотчас же выйти за него замуж. Мои чувства к Буле длились лет двадцать, не меньше. О нем я в свое время написала рассказ. Он дважды напечатан. Вначале хотела назвать его «Сын памятника», а потом передумала и назвала так: «Ты, я и собака Сольвейг». Сольвейг потому, что она ждала всю жизнь своего Пер-Гюнта, а я долгие годы жила нашими отношениями с Булей.

Что и говорить: глубину чувств и способность любить я безусловно унаследовала от своей матери.

Булат Шалвович и Юрий Казаков были знакомы и почти дружны с незапамятных времен. Еще до того, как оба стали знамениты. Такие дружбы – еще до общенародной славы – вдвойне ценятся.

Где-то в коридорах ЦДЛ Булат Шалвович подарил Юрию Павловичу свой недавно вышедший роман «Путешествие дилетантов». А может быть, и сборник стихов – кто теперь может сказать об этом в точности?

Однажды, а точнее 25 ноября, я пришла домой и нашла на кухонном столе записку следующего содержания: «Доча, обедай без меня. Есть что-то интересное для тебя. Книжка Юры для Булата, подписанная им самим. Он в военном госпитале в Красногорске. Нужно передать, не затягивая. Вечером позвоним Окуджавам вместе».

Попасть в гости к Окуджавам? Боже, я так мечтала об этом! Булька, надо ему отдать должное, всегда был со мной очень нежен, предупредителен, но никогда не приглашал меня к себе в гости в присутствии родителей. Это было табу. Но любил повторять свою коронную фразу: «Только ты и мои родители, а больше у меня никого нет». А еще он называл меня деткой, малышечкой, приучал к классической музыке, которой сам жил, и я уже готова была себя вообразить будущей женой великого композитора. «Береги себя… Для будущего. Еще немного побереги», – многозначительно просил Булька.

Ольга Владимировна обрадовалась звонку мамы, пригласила меня в гости 29 ноября и сказала по телефону, что хочет, чтобы я была у них в «гостях долго-долго». Услышав о причине визита – книжке Юрия Павловича с его автографом, – воскликнула: «Батюшки, как это порадует Булата!»

В эти дни я вела дневник, что позволяет быть точной и в датах, и в эмоциях. Ведь прошло целых 42 года!

27 ноября я вернулась от репетитора, который готовил меня для поступления в институт, и услышала, что мама с кем-то оживленно разговаривает по телефону. Шнур у телефона был длинный, мама прошла из большой комнаты на кухню, и я услышала, как она говорит: «Юрик, хорошо, я завтра к тебе приеду. Что тебе привезти? Неужели ничего? Но как же так? Я все же хочу тебя чем-то домашним порадовать».

«Мама на кухне. Говорит со своим Казаковым, значит, поужинать я пока не смогу», – подумала я и прошла в свою комнату, хлопнув дверью.

Включила телевизор.

По телевизору пела Анна Герман.

Покроется небо пылинками звезд,

И выгнутся ветки упруго…

Тебя я услышу за тысячу верст,

Мы – эхо,

Мы – эхо,

Мы – долгое эхо друг друга…

А дальше было еще пронзительнее:

…И мне до тебя, где бы я ни была,

Дотронуться сердцем не трудно.

Опять нас любовь за собой позвала,

Мы – нежность,

Мы – нежность,

Мы – вечная нежность друг друга.

Тут в комнату вошла мама.

«Какая прекрасная песня! – сказала она. – Этой песней Юра попрощался со мной», – прибавила тихо и вышла из комнаты.

Ужинать мне расхотелось, и мыслями я была уже далеко. В следующем дне, в гостях у своего любимого – Були Окуджавы.

Наконец-то, свершилось!

Точно Юрий Павлович Казаков, явно симпатизирующий мне, посылает меня на смотрины в семью жениха.

«У нас с Тамархен юношеская любовь не получилась, пусть хоть у вас с твоим Булей получится…» – точно слышала я зычный голос Казакова.

29 ноября я поехала с книжкой Юрия Павловича в гости в знаменитое семейство. Высокий дом в Безбожном переулке. Сейчас, кстати, он называется Протопоповский. Открыла дверь Ольга Владимировна, тут же вышел Булька, и прибежала любимица семьи – спаниель Тяпа. Квартира начиналась с обширного по размерам холла. Здесь же – овальный стол для гостей. Вся квартира была завешена картинами знаменитых художников. Бросалось с глаза обилие семейных фотографий, сухих и свежих цветов.

«Буля, ты оставишь мне Сашу поговорить или заберешь к себе в комнату?» «Заберу Сашу к себе», – отозвался Булька. И забрал: я наконец-то увидела комнату Були, его фортепьяно, скрипку, флейту, книжную полку. Но не с книгами, а с кассетами – место, где мой друг изволит почивать.

«Помнишь?» – Булька взял какой-то маленький предмет с фортепьяно, открыл ладонь и показал мне собачку, вырезанную из кости, – мой подарок, мой «знак верности», как я тогда сказала.

Я подарила его весной этого же года, когда мы подросли и возобновили наши встречи. «Не обижайся, когда я исчезаю, – вдруг сказал Булька, – я пишу музыку к детскому спектаклю по заказу фирмы “Мелодия”. И целиком занят этим. Если есть свободная минута, я иду гулять с Тяпой и всегда звоню тебе из ближайшего автомата. Тяпа – свой человек. Никогда не выдаст», – пошутил Булька тогда.

«Только, пожалуйста, не выходи замуж, подожди! Уж пять-то лет тебе еще точно можно не волноваться». «Нет, года три», – поправила я Булю. Нам было по восемнадцать.

Тогда девушки рано выходили замуж, и я почему-то была уверена, что в двадцать два года уже точно должна стать замужней дамой. Так, кстати, и получилось.

Вечер у Окуджав прошел очень хорошо. Я подарила книжку Юрия Павловича, передала письмо от него; сели чай пить. Втроем. Дожидались Булата Шалвовича с концерта.

Ольга была удивительно хороша, совершено не постарела: волосы светло-русые, голова вся в заколочках и гребешках, глаза оживленные, сильно подкрашены. На ней милое платьице в рюшах, длинные серьги из старинного серебра, по-моему, грузинского происхождения.

Вскоре пришел «взрослый» Булат. Пожал мне руку, сказал, что очень рад видеть. «А я думал, вы кино по видео смотрите», – сказал нам Б. Ш. Видеомагнитофон тогда был только у избранных. Семейство Окуджав, конечно, к ним принадлежало (что было полностью справедливо).

«Зачем нам кино? Мы смотрим на Сашу. Такая красавица стала», – выдала вдруг вслух Ольга Владимировна. Булька в ответ одобрительно засмеялся. И только. Он ничем не выдал нашей тайны, а она состояла в том, что мы с ним давно встречаемся.

Взрослый Булат пил чай и всем интересовался. Чем занимается мама? Нет ли затруднений? Как Юрий Казаков? Помогли ли ему в госпитале? Они диабет, наверное, лечат. В какой институт я собираюсь поступать? Рассказала коротко о своем желании стать переводчиком с финноугорских языков. В 1983 году именно эти языки открывали свою кафедру в Литературном институте.

«Мы живем очень уединено. Булат Шалвович на даче в Переделкино, только раз в неделю приезжает в Москву за продуктами. Мы живем с Булей и Тяпой. Буля готовится поступать в Мерзляковское училище при Консерватории. Его аранжировки – очень современны и необычны; я думаю, что из него вырастет гениальный композитор, – с надеждой произнесла О. В., но он будет подписывать свою музыку как Антон, а не как Булат…» «Потому что два Булата Окуджавы для музыкального мира – это слишком много!» – подхватил мысль матери Булька.

Кажется, он впервые за вечер подал свой голос.

…Принимали меня на просторной кухне в красных тонах. Под красным же абажуром. Запомнилось, что на абажуре висел нежнейший букетик сухих роз. Во всем чувствовалась рука Оли. Со вкусом, но без роскоши. Накормили бутербродами с вкусным сыром, финской салями, и я впервые в жизни попробовала варенье из фейхоа. Вкусное и необычное.

Вспоминали наше с Булькой детство, помолвку, разные дома творчества, куда родители нас вывозили на каникулы, общих знакомых.

Было тепло и весело.

Вдруг я взглянула на часы. Надо же. Уже половина двенадцатого. Срочно домой! Хорошо, что папа в командировке, а мама все знает о моей давнишней любви к Буле и о том, что именно сейчас я в гостях у Окуджав, и для нее это свято.

Я стала прощаться. «Булат Шалвович и Буля отвезут тебя домой!» – тоном, не терпящим возражений, заявила Ольга Владимировна.

«Да-да, конечно!» – в унисон ответили оба.

«Буля, запиши Сашин телефон. Мы позвоним. Буля принадлежит музыке, никуда не ходит, но вам с ним наверняка всегда интересно пообщаться, ведь вы дружите с детства», – заключила Ольга Владимировна.

Мы обнялись с Ольгой, и втроем, нет, даже вчетвером, то есть с милой Тяпой, спустились к машине Булата Шалвовича.

Взрослый Булат сел за руль, рядом пристроилась Тяпа, а мы с Булькой сели на заднее сиденье автомобиля. Ехали по Садовому кольцу, через Таганку. Довезли до самого подъезда. Булат Шалвович несколько раз сказал, что ему очень приятно меня отвезти именно до самого дома. Уже у подъезда Булька положил свою ладонь на мою и несколько раз красноречиво и благодарно, как мне тогда показалось, сжал ее.

Удивительно, но именно в тот вечер, когда я побывала в гостях у Окуджав, друг маминой юности и ее студенческая любовь Юрий Казаков внезапно скончался в военном госпитале города Красногорска.

Мамино чуткое сердце ее не обмануло: Юрий Павлович действительно попрощался с мамой словами той самой песни в исполнении несравненной Анны Герман – «Мы – вечная нежность друг друга».

На дворе 2024 год. Недавно мы отметили 100-летие Булата Шалвовича Окуджавы – пацифиста, который хоть и воевал, но всегда писал об ужасе и ненормальности войны.

Вдова Булата Шалвовича, энергичная и по-прежнему красивая Ольга Владимировна, много лет руководит музеем своего супруга в Переделкино, где он жил последние годы.

Сын Булата Шалвовича мой друг Буля восемь лет назад вместе с семьей покинул Россию и уехал на родину предков в Грузию. Хоть он и женился в сорок семь лет, но все успел, слава богу, у него красивые и удачные сын и дочь.

Юрий Павлович Казаков стал очень востребован, хотя покинул этот мир сорок два года назад. По его рассказам ставят пьесы и спектакли, его книги переиздают и раскупают.

Моя мама в прошлом году отошла к Господу.

Верю, что души поэтов бессмертны и они общаются в других мирах, более совершенных, чем этот наш… грешный… Где снова рвутся бомбы и снаряды, где люди угрожают друг другу, забыв о любви и самых что ни на есть человеческих чувствах.

Мир переболеет. Должен переболеть. Так уже бывало в истории.

А эхо любви? Нежность, вечная нежность друг к другу – она проходит сквозь бури и уходит в бесконечность, ибо Бог есть любовь, и Он – вне времени.

Максим Артемьев

Журналист, литературный критик. Родился в Туле.

В 1993 году окончил Тульский педагогический институт имени Л. Н. Толстого.

Кандидат психологических наук, доцент. Последние двадцать лет живет и работает в Москве. Автор книг «Как работает Америка», «Гюго» (в серии «ЖЗЛ») и др.

Как устроено стихотворение у Бродского

Предлагаем вашему вниманию отрывок из нового эссе Максима Артемьева «Как устроено стихотворение у Бродского». Предыдущее эссе «Бродский как учитель» вышло в 2007 году в журнале «Стороны света».

Первым подступом к данной теме стала моя статья «Бродский – математика поэзии» («Вопросы литературы», № 5 за 2024 год). В ней я проанализировал увлеченность поэта математическим жаргоном и инструментарием, которым принадлежит ведущая роль в его творчестве. Но математикой «предсказуемость» поэта не исчерпывается. При регулярном чтении стихов Бродского бросается в глаза частая повторяемость используемых им приемов и излюбленных слов и выражений. Причем в массе своей эти слова имеют свою специфическую область употребления, не связываемую обычно со стихотворством.

Например: «Потому что пространство сделано из коридора и кончается счетчиком». Прозаический оборот «потому что» в поэзии придает содержанию «приземленный» характер и кажется чем-то свежим, удачной находкой. Но – «потому что больше уже ничего не будет», «потому что природа вообще все время», «потому что, не будь добра, они бы не существовали», «потому что губы смягчают линию горизонта», «потому что им больше не во что превращаться», «Потому что становишься тем, на что смотришь, что близко видишь», «потому что падаль – свобода от клеток» и т. д. Такие «потому что» у Бродского повторяются 56 раз.

«Потому что» в контексте, используемом Бродским, претендует на некий утвердительный вывод, философичность, выступает как оформление бытовой логики, несет в себе назидательный посыл. Мир подчиняется неким тайным законам и принципам, которые обыватель не видит и не замечает, но поэт-тайновидец открывает их своему читателю – «потому что снится уже только то, что было», «потому что прибой неизбежнее, чем базальт», «потому что плотная ткань завсегда морщит» и т. д.

Потому что Бродский «тормошит», как выразился А. Солженицын, время и пространство, эти термины занимают ведущее место в его поэзии. «Пространство» используется 136 раз. «Вглядись в пространство!», «Тело обратно пространству», «всякая точка в пространстве есть точка “a”», «ни пространство, ни время для нас не сводня», «Веко хватает пространство, как воздух – жабра», «И пространство торчит прейскурантом. Время создано смертью» и т. д.

«Время» и однокоренные с ним – 368 раз. «Вычесть временное из постоянного нельзя», «Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии», «роль материи во времени – передать все во власть ничего», «обнаружить сходство временного с постоянным и настоящего с прошлым». Только оборот «ибо время» используется 3 раза – «ибо время в обрез», «ибо время – область фраз», а еще «Ибо в наше время сильные гибнут», «Ибо в чистом времени нет преград» и «Ибо вечность». Также два раза соотношение – «Цвет есть время» и «цвет времени и бревен».

И вот вывод поэта, сопрягающий излюбленные слова: «Время больше пространства. Пространство – вещь. Время же, в сущности, мысль о вещи. Жизнь – форма времени». Как подметил Солженицын, «вещь» относится к любимым словам у Бродского – 207 раз. Абстрактные понятия дополняют «пустота» – 54 раза и «вакуум» (тут уже переход от метафизики к физике) – 12 раз. «Пустота, поглощая солнечный свет на общих основаньях», «Теперь представим себе абсолютную пустоту. Место без времени», «этика – тот же вакуум, заполняемый человеческим поведением», «как вакуум внутри миропорядка». Связанные с понятием времени существительные «календарь» – 39 раз, «Но той недели нет в календаре», «смущать календари и числа», «циферблат» – 26 раз, «лишних дней циферблата пасть», «Цифры на циферблатах скрещиваются». «Будильник» – 8 раз, «будильники, завернутые в платья», «обеспечивает восход надежнее, чем будильник». «Ходики» – 7 раз, «ходиков тик-так».

Поэт жонглирует временными понятиями: «Вчера наступило завтра, в три часа пополудни. Сегодня уже “никогда”, будущее вообще», «чтоб обернуться будущим, требуется вчера», «шум, сумевший вобрать “завтра”, “сейчас”, “вчера”», «За сегодняшним днем стоит неподвижно завтра», «завтра не может быть также плохо как вчера», «Вчера наступило завтра, в три часа пополудни. Сегодня уже “никогда”, будущее вообще», «Для возникшего в результате взрыва профиля не существует завтра», «вчера от завтра отличая», «настоящему, чтоб обернуться будущим, требуется вчера», «Жизнь в сущности есть расстояние – между сегодня и завтра». «Что для него “потом”, важнее, чем “теперь”, тем паче – “тогда”!» При этом у него «вчера» и «завтра» – по 10 раз, «сегодня» – 41 раз. То есть его основная позиция – это «сегодня».

Понятие времени у него разделяется на «прошлое» (37 раз) и «будущее» (67 раз). «Прошлому не уложиться без остатка в памяти, что ему необходимо будущее», «предохранял там от будущего и от прошлого», «Помесь прошлого с будущим», «сходство прошлого с будущим». Иногда вводится «грядущее» (50 раз) и «настоящее» (21 раз) – «Былое упоительней грядущего», «минувшим и грядущим», «союз с былым сильней, чем связь с грядущим», «В нашем прошлом – величье. В грядущем – проза», «вид борьбы минувшего с грядущим», «не о грядущем, но о прошлом», «удушьем минувшего с грядущим», «нет грядущего, но всегда есть настоящее», «грядущему не позволяя слиться с прошлым», «паря в настоящем, невольно парит в грядущем и, естественно, в прошлом», «настоящего с прошлым», «Два прошлых дают одно настоящее», «Ни в настоящем, ни в будущем. Тем более – в их гибриде». Есть еще «прошедшее» (9 раз) – «забивая гвозди в прошедшее, в настоящее, в будущее время», «Живем прошедшим, словно настоящим, на будущее время не похожим», «сказуемое, ведомое подлежащим, уходит в прошедшее время, жертвуя настоящим». То есть у Бродского прилагательные времени переходят в грамматические категории. Поэтому я здесь при подсчете не разделяю «прошлое» и т. п. на существительные и прилагательные.

«Возраст» – 22 раза. «В известном возрасте просто отводишь взор от человека», «В определенном возрасте время года совпадает с судьбой», «В определенном возрасте вы рассматриваете красавиц», «Мужик в этом возрасте знает достаточно о судьбе», «По возрасту я мог бы быть уже в правительстве». «Эпоха» – 24 раза. «Конец прекрасной эпохи» – название стихотворения, «это было эпохой скуки и нищеты», «Гражданин второсортной эпохи». «Четверть века» – 4 раза. «С опозданием минимум в четверть века», «Четверть века назад ты питала пристрастье», «Четверть века спустя, я слышу», «Четверть века спустя, похожий на позвоночник».

Месяца предстают у Бродского в виде школьного дневника наблюдений за природой – «Вторая половина февраля. Смотри-ка, что показывают стрелки». Это отражается и в календарных названиях стихотворений – «С февраля по апрель (цикл из 5 стихов)», «Суббота (9 января)», «Шиповник в апреле», «Стихи в апреле», «Июльское интермеццо (цикл из 9 стихов)», «Июль. Сенокос», «Дождь в августе», «Август», «Октябрьская песня», «Иския в октябре», «Декабрь во Флоренции».

«Во мгле январской», «безмолвствует за окнами январь как бык», «бушует январь», «гремит за окнами январь», «Когда гремит за окнами январь», «Январь. Нагроможденье облаков», «не зря пейзаж весь январь молил раз дошло насчет даровых белил». Налицо противоречие январских наблюдений у поэта.

«В феврале мы, рты раскрыв, таращились в окно на звездных Рыб», «февральских оттепелей свет», «В феврале лиловеют заросли краснотала», «В феврале чем позднее, тем меньше ртути», «Февраль короче прочих месяцев и оттого лютее», «цвет Атлантики в середине февраля».

«Дождь широких улиц льется над мартом», «С порталов март смывает хлопья сажи», «Холодный март овладевает лесом», «Март на исходе, и сад мой пуст», «Март – черно-белый месяц», «Март на исходе. Радостная весть: день удлинился».

«Полуапрель и полуслякоть», «Апрель, беги и кашляй», «склонясь через ограду, глядит в нее худой апрель», «апрельский свет», «апрельская морось», «Один апрель во всем разбудит страсть, разбудит страсть и шум в ветвях разбудит», «Апрель. Страстная. Все идет к весне».

«Греми, как майский гром».

«Намного больше солнца, чем должно быть в июньских листьях», «Дрозды кричат, как вечером в июне».

«Июльскою ночью в поселке темно», «застилает, как туча в июле», «В июле склонность флоры к разрыву с натуралистом», «Колокольчик дрожит под пчелою из улья на исходе июля», «Пестроту июля», «Луна светила, как она всегда в июле светит», «Конец июля прячется в дожди», «утро в июле мусолит пальцем пачки жасминовых ассигнаций», «Душный июль! Избыток зелени и синевы», «шелест вечнозеленых денег, непрекращающийся июль», «Помрачненье июльских бульваров», «Жарким июльским утром температура тела падает».

«Август – месяц ласточек и крыш» (повторяется дважды в разных стихотворениях), «Месяц замерших маятников (в августе расторопна только муха в гортани высохшего графина)», «прелым воздухом августа».

«Сейчас сентябрь, потом придет зима», «на рассвете в сентябре… чуть моросит», «чувствуешь все чаще в сентябре», «Во вторник начался сентябрь. Дождь лил всю ночь», «Теперь сентябрь. Передо мною – сад. Далекий гром закладывает уши. В густой листве налившиеся груши как мужеские признаки висят», «Кончится лето. Начнется сентябрь. Разрешат отстрел».

«Вижу я в твоих ветвях октябрь», «октябрьский воздух в форточку течет, к зиме», «Уже дома пустеют до зари, листва – внизу, и только ветер дует, уже октябрь», «А все октябрь за окном шумит, и переулок за ночь перемыт», «неясный свет октябрьской зари не заполняет мерзлые предместья», «Ведь в октябре несложней тосковать, морозный воздух молча целовать», «заря чуть кивает из сумрачной рани золотой головой октября, утопающей в мокром тумане», «Брожу в редеющем лесу. Промозглость, серость. Уже октябрь», «когда интересуешься Весами, горящими над морем в октябре», «пахнет апофеозом звука, особенно в октябре», «Октябрь – месяц грусти и простуд», «Октябрь. Море поутру лежит щекой на волнорезе. Стручки акаций на ветру, как дождь на кровельном железе», «Заморозки на почве и облысенье леса, небо серого цвета кровельного железа. Выходя во двор нечетного октября, Ежась». Отметим связь октября и кровельного железа.

«В окно летит ноябрьский снежок», «Ноябрьским днем, когда защищены от ветра только голые деревья, а все необнаженное дрожит», «Ноябрь. Светило, поднявшееся натощак, замирает на банке соды в стекле аптеки».

«На этот раз декабрь предвосхитил ее февральских оттепелей свет», «в морозной декабрьской мгле», «В декабрьском низком небе».

У Бродского одновременно со светским есть и дореволюционный, религиозный календарь – «Страстная», «Рождество», 25 раз (четырежды в названии, и есть в первых строках), «не следовало в ночь под Рождество», «Рождество без снега, шаров и ели», «Пасха», 6 раз, «гонимой льдинами на Пасху».

Очень важна для Бродского тема климата и погоды. Название стихотворения – «Примечание к прогнозам погоды», «погода» и производные упоминаются 21 раз. «В каждом из нас сидит крестьянин, специалист по прогнозам погоды», «Меня упрекали во всем, окромя погоды», «погода там лучше, когда нам худо», «круглый год, независимо от погоды», «сообщенья о погоде».

«Климат» – 9 раз. «Есть в этом климате шансы захвата трона», «Из одних примет можно составить климат», «окликал и жаловался на климат», «Чем банальнее климат… тем будущее быстрей становится настоящим», «Что выживает, кроме капризов климата?», «климат в царстве справедливости будет носить характер умеренного».

«Всюду – жертвы барометра», «Вот почему в конституции отсутствует слово “дождь”. В ней вообще ни разу не говорится ни о барометре», «обвиняет природу в преступленьях термометра против нуля», «Упавшие до нуля термометры», «чем больше времени, тем холоднее. Звезды как разбитый термометр», «диктор твердит: циклон», «Метеопрогнозы твердят».

«Ветрено» – 18 раз. «Нынче ветрено и волны с перехлестом», «Ветрено. Сыро, темно. И ветрено», «в ветреной части» – повторяется трижды в «Приливе», «ветреным ясным днем», «Ветреный летний день» – повторяется четырежды с первой строки в «Сидя в тени».

«Температура» – 12 раз. «Температура, как под мышкой, тридцать шесть» (и – «температура твоя была тридцать шесть и шесть»), «Скорость пули при низкой температуре», «как уступка энергии низкой температуре», «переменная облачность, капризы температуры».

«Холод» – 130 раз. «Холод ценит пространство», «Пока ты пела и летала, похолодало», «Хрустит капуста в полях от холода», «В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре, чем к холоду», «Холодно, и задувает в щель», «В холодное время года нормальный звук предпочитает тепло гортани». Бродский признается, что «Я не способен к жизни в других широтах. Я нанизан на холод, как гусь на вертел».

«Оледененье» – 7 раз. «В речитативе вьюги обострившийся слух различает невольно тему оледенения» (синтез погоды и музыки), «Пахнет оледененьем. Пахнет, я бы добавил, неолитом и палеолитом» – перекидывается мостик к доисторическим эпохам, – «в эпоху оледененья, до эволюции».

«Ледник» – 7 раз. «С высоты ледника я озирал полмира», «я не враг равнин, друг ледниковых гряд». «Морена» – 4 раза. «Как морена вне ледника», «всюду маячат морены и сталактиты».

«Полюс» – 11 раз. «Полюса создают планету», «На полюсе лает лайка и реет флаг». «Полярный» – 7 раз, в том числе в названии стихотворения «Полярный исследователь». Это дань арктическим и антарктическим эпопеям его детства и юности, хотя отметим, что пингвины и белые медведи у него не упоминаются ни разу.

«Облачность» – 5 раз. «Нас губит низкая облачность и, как сказано выше, дождь», «низкая облачность может вправду смутить пилота», «низкая облачность снимает с планет ответственность».

«Облако» – 110 раз, важнейшее для Бродского метеорологическое явление, названия стихотворений «Проплывают облака» и «Облака», несколько раз в первой строке, «кучевое облако в чистом небе», «Облака вроде ангелов – в силу летучей тени», «облака проплывают как память о бывшем стаде», «Облака шли над морем в четыре яруса», «нельзя вступить в то же облако дважды», «если бы птицы пели и облака скучали».

«Дождь» – 119 раз, «ливень» – 7 раз. Бродского можно назвать и поэтом дождя, «Этот ливень переждать с тобой», «на дворе будет дождь и слякоть», «лучше, когда мелкий дождь зарядит», «дождь – единственное, что напоминает Гегеля», «Под напором дождя акация становится слишком шумной». «Накрапывать» – 3 раза, «постоянно накрапывает, точно природа мозгу хочет что-то сообщить».

Почвоведение, популярная наука в молодости Бродского, «Суглинок» – 3 раза, «Тень вжимается в суглинок». «Подзол» – 3 раза, «чернозем» – 2, «Как подзол раздирает бороздою соха», «смешанным лесом и черноземной зоной».

«Песок» и однокоренные – 77 раз, либо песок пустыни, либо прибрежный, «то шуршит песок, пустыни талисман», «убедишься в этом, песком шурша», «набегаешь волной на песок где-нибудь в Петергофе», «волна набегает порой, как на лоб морщины, на песок», «На песок набегают с журчаньем волны», «зарывается в мокрый песок», «звука ее паденья в мокрый песок».

Лицом к лицу

Денис Лукьянов, Ольга Птицева

ДЕНИС ЛУКЬЯНОВ

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

ОЛЬГА ПТИЦЕВА

Писательница, поэтесса, преподавательница школ литературного мастерства CWS, Band. Авторка романов для молодых взрослых. Суммарный тираж больше 150к экземпляров. Уверена, что миром правят истории. Адептка пригородных электричек и бытовых мелочей. Сотрудничает с издательствами Popcorn Books, «Поляндрия NoAge», «Альпина. Проза», сервисом «Яндекс. Книги», резидентка Дома творчества Переделкино. Роман «Там, где цветет полынь» стал основой для одноименного сериала.

Ольга Птицева: «Желание объяснить человеческую жестокость потусторонним – наш культурный паттерн»

Ольга Птицева – автор разножанровых романов. В 2023 году у писательницы вышли антиутопия, психологический триллер и сиквел мистического романа «Там, где цветет полынь», экранизированного сервисом KION. Поговорили с Ольгой и выяснили, почему потустороннее – идеальный паттерн российского сознания, как изменились современные антиутопии, насколько выматывают поездки по книжным фестивалям и каково работать с большим количеством издательств одновременно.

– Ты автор многих издательств: «Альпина. Проза», «Поляндрия NoAge», Popcorn Books и не только. Упрощает это жизнь автора или усложняет?

– Я тут всегда дурацки шучу, что я – литературная полиаморка! У каждой книги, особенно если автор пишет разножанровую прозу, должно быть свое издательство, куда текст подойдет. Я очень ценю, что и мои издатели, и моя агентка Галя Бочарова спокойно относятся к тому, что я заканчиваю проект и говорю: «Так, ребята, я хочу вот эту книжку издать там-то. Я вас всех очень люблю, но сейчас буду попробовать в это издательство». Есть в этом какая-то смысловая концептуальность. Здорово, когда книга органично встает в портфель издательства и хорошо смотрится со всеми другими текстами этой редакции. В то же время такой подход помогает перемешивать аудитории. Я знаю, что есть костяк моих читателей, которые пойдут за мной куда угодно! Включая, может быть, даже условную жанровую редакцию «АСТ». Кто знает, что ударит мне в голову в следующий раз? К тому же мне всегда любопытно знакомиться с лояльной читательской аудиторией разных издательств и смотреть, найдем ли мы точки пересечения. В такой «многоиздательской» ситуации я вижу большую писательскую свободу и очень благодарна всем, кто меня поддерживает на этом пути. Здесь много коммуникативных сложностей. Становится больше проектов и редакторов. Часто все происходит одновременно. Сейчас у меня несколько параллельных релизов: бумажное издание «Края чудес» выходит в «Альпине. Прозе», «Рэм», продолжение «Там, где цветет полынь», – в Popcorn Books, а еще мы приступили к редактуре продолжения «Двести третьего дня зимы». Есть планы поработать дальше с моим дорогим сервисом «Яндекс. Книги». Мы уже задумывались о новых проектах на 2025 год. Какая это масса коммуникаций! Я очень благодарна агентке Гале, потому что она берет на себя большую их часть: все, что связано с договорами, логистикой и прочее.

Так что, если коротко: разные издательства – это интересный путь! Мне самой очень любопытно, к чему это приведет. А вдруг мы объединимся в одного большого монополиста?

– В мегахолдинг, да-да!

– В мегахолдинг, который будет бороться с другим мегахолдингом! И про это Netflix снимет какой-нибудь байопик.

– Прозвучало практически как «Годзилла против Конга». Ты перечислила кучу проектов, которые реализуются сейчас. Чем больше проектов, тем больше писательская ответственность? Ты ее ощущаешь?

– Да, это как в том анекдоте: пойдешь на бал, когда разделишь вину и ответственность и переберешь вину и ответственность! Я работаю не просто с историями, а со смыслами. Писательство – формирование ценностей и передача их в пространство, где они начинают жить свою жизнь, как-то откликаться или не откликаться у аудитории. Я сама читаю много разных текстов. Понятно, что и для меня это тоже не всегда приятный процесс: это встреча с чужими ценностями и чужим голосом. В этом ключе я чувствую особую ответственность за собственные книги. И в то же время прекрасно понимаю, что не всесильна – никакой я не демиург. Поэтому несколько отделяю от себя то, что происходит с романом после завершения работы. И несколько месяцев, которые новинка готовится стать книгой из моей рукописи, – хорошее время для сепарации от нее, потому что поле читательских интерпретаций бескрайне, любое слово может быть понято другим человеком как угодно. Есть мой опыт, есть моя точка зрения, бэкграунд, психологическое состояние. А есть мои читатели, и они – абсолютно другие люди. Понятно, ответа на вопрос «Что же хотел сказать автор?» не существует. Я до сих пор не всегда уверена, что я хотела сказать. Да и хотела ли что-то.

– У тебя недавно вышел «Край чудес» в качестве аудиосериала в «Яндекс. Книгах» и в «Альпине. Прозе» в виде бумажной версии. Это переиздание, текст сильно пришлось переработать. При этом я знаю, что не все проекты ты готова переделывать. «После огня» пока точно не собираешься переиздавать. Как ты определяешь, что готова переделывать, а что нет?

– Это примерно как смотреть свои фотки со времен, когда ты неловкий подросточек с дурацкой прической. Дилогия «После огня», вышедшая в «АСТ: Mainstream» в далеких-далеких 2015–2016 годах, была моей первой ступенькой. Стилистическая, художественная и сюжетная редактуры могли быть лучше. И этичный, гуманный, осторожный, профессиональный редактор мог сделать эти книги лучше, но в итоге этого не произошло. Мне с моим не повезло. Получился ученический текст. Я восхищаюсь коллегами, у которых первая книга выходила классная, сформировавшаяся. В то время я, правда, и сама была весьма юная. Тексты получались очень романтичные, поэтичные, метафоричные. И от той девочки до меня мне сегодняшней – огромный путь. Пересечений не осталось. Просто не представляю ситуации, в которой я была бы готова вернуться к этим текстам и что-то с ними сделать. Я считаю, что роман «Там, где цветет полынь» был по-настоящему моим дебютным, а «После огня» – это такая тренировочка, почти как растяжечка. Возможно, этому не нужно было становиться книгой. Но тут я к себе несправедлива. Как-то заглянула на LiveLib и увидела, что дилогия живет: люди до сих пор пишут какие-то разборы, анализируют поступки героев, рисуют фан-арты. Это ужасно трогательно, но возвращаться к тексту я не готова.

– Мы с тобой сегодня уже начинали говорить про «Двести третий день зимы». Я бы сказал, что он демонстрирует новый формат антиутопий, где фокус сделан на внутреннем мире героя, а не на страшном социальном мире будущего. Как думаешь, это так?

– Я для себя разделяю антиутопии на два вида. Первый связан скорее с жанром научной фантастики: там автор досконально прорабатывает систему мира, его правила, законы, историю. Часто это техногенные антиутопии, где смысл технического прогресса свелся к уничтожению свободы отдельно взятых людей. С другой стороны, есть антиутопии-метафоры, в которых ситуация давления строя над свободой человека – скорее фон. И главная задача автора – поговорить о том, как человеку в этом живется и как он пытается себя сохранить. Для меня в работе над романом главным ориентиром была книга «Полиция памяти», вышедшая в «Поляндрии NoAge». Там мы не знаем предысторию происходящего с героями, зато досконально разбираемся с тем, как им живется в наступивших обстоятельствах. Такой подход интереснее, потому что мне довольно сложно читать техногенные антиутопии, но ужасно интересно смотреть и думать, как живется человеку в тоталитарном антиутопичном строе. Поэтому работа над «Двести третьим днем зимы» и над продолжением, «Весной воды», которую мы сейчас редактируем, – это работа именно над рефлексией героев, а не над тем, как они оказались в мире вечной зимы. Кому-то из читателей это понравилось, а кто-то продолжал задавать вопросы: но как же так, зачем правительству все это, как не рухнули все общественные системы? Я блаженно улыбалась и говорила: «Я не нашла ответа». Может быть, вы найдете, тогда и поговорим. Просто мне было важно совсем другое.

– Ты часто говорила в интервью, что та самая метафора вечной зимы – это очень хороший образ, или паттерн, если угодно, который отзывается в нашем культурном коде. А какие еще образы или нарративы ты бы выделила?

– В целом – нечто потустороннее. Такое, что до конца невозможно сформулировать, оно не обращается в материальное чудище. То есть, условно, это некая сила, влияющая на сознание людей, превращающая их в жестоких, плодящих ненависть и насилие существ. Здесь мне на ум приходит «С ключом на шее» Карины Шаинян и «Последний день лета» Андрея Подшибякина. Это хорошие примеры историй, где существует некая хтоническая сила, сводящая всех с ума, и из-за этого люди ведут себя жестоко. Как будто вот такие образы заложены в нашем культурном коде. Когда происходит что-то очень жестокое, особенно в большом масштабе, сразу хочется найти причину таких действий. Нам сложно верить, что люди сами по себе могут быть настолько жестокими друг к другу. Становится очень страшно. Мы задаемся вопросом: как так вышло? Мы ведь все были маленькие, любили собачек и кошечек, хотели, чтобы мама держала нас на ручках. Как такой человек, допустим, спустя 30–40 лет мог стать насильником? Наверное, его свела с ума какая-то хтоническая сила. Желание объяснить человеческую жестокость потусторонним – наш культурный паттерн.

– Какое-то время назад в писательском комьюнити было горячее обсуждение двух тем. Во-первых, современные романы становятся меньше в объеме, и это не есть хорошо. Во-вторых, авторы слишком много ездят на выступления и фестивали, отчего перестают быть на сто процентов писателями. Начнем с первого. Все твои романы весьма компактны. Объем как-то влияет на текст?

– Я помню это обсуждение! Оно мне показалось странным. В таких случаях обычно я думаю: вам реально больше не о чем поспорить? Мне объемы романа абсолютно без разницы. Главное, чтобы читать было интересно. И чтобы хватило места истории. Я всегда думала, что как раз пишу слишком цветасто и объемно, и лучший путь улучшения таких текстов – это как раз их высушивание. Мне нравится, когда книги получаются не такими большими, тогда смысл становится более сконцентрированным. Но если роман, например, смыслово большой, пусть он и будет большой. Если поменьше, пусть будет лаконичным! В процессе работы над текстом про это нужно минимально думать. Главное слушать себя и аудиторию. Да и в целом, если помыслить культурологически, мы ускоряемся во всем. Нам нужен быстрый дофамин. Наверное, поэтому короткие тексты заходят чуть лучше.

Мы сейчас говорим, и я вспоминаю детали того скандала, о котором ты упомянул. Укор был в сторону того, что писатель хочет побыстрее закончить книгу, чтобы потом надеть красивое платье и поехать на фестиваль. Вот это меня тогда задело! Я считаю, что хейтить писателей за их желание побыть публичными – несправедливо. Большую часть моих сил сейчас забирают путешествия, рабочие командировки в том числе, и не всегда это суперприятное времяпрепровождение. Когда обнаруживаешь себя в ночном поезде Краснодар – Ростов или Ростов – Волгоград и думаешь о том, что твое лицо стало жутко прыщавым от смены воды шесть раз за неделю, то, согласись, это не похоже на приятный бон вояж. Скорее на довольно сложную работу. Такой хейт – некоторая мизогиния. Мне тогда хотелось сказать: «Ребята, давайте мы не будем бить друг друга ногами хотя бы за это. У нас есть куда более серьезные темы для розни».

– Второй мой вопрос как раз был про твои поездки. Насколько они выматывают и выбивают из писательского ритма? Или, наоборот, заряжают?

– Сейчас я взяла паузу. Поняла, что лето было слишком насыщенным. Надо немного отдохнуть. В конце концов поработать с текстами не в аэропортах и на вокзалах, а дома. Но поездки – это в первую очередь огромное количество поддержки, получаемой в процессе. Встречи с читателями – счастье. Невероятно: иногда впервые можно приехать в незнакомый город, а у тебя там вдруг целая семья! В поездках у меня появилось огромное количество друзей. А команды независимых книжных – это просто лучшие люди Земли. Недавно я была в Калининграде на заседании феминистического книжного клуба. Мы разговаривали про «Двести третий день зимы». Это было невероятно ценно и очень радостно. Еще успела вместе с литературным критиком Максимом Мамалыгой съездить в Краснодар поддержать погорельцев из книжного магазина «Чарли». Это все про жизнь внутри книжного комьюнити, и я это очень ценю. Все мои командировки дают мне много сил и радости, а еще я получаю огромную обратную связь. А потом я вижу, как мои тексты выходят в топ продаж тех независимых книжных, где я была в гостях, и понимаю, что это все правда работает на аккумуляцию людей, союзников и единомышленников.

– Мы сегодня с тобой вспоминали много твоих книг. Какие из всех написанных считаешь самыми экспериментальными, необычными?

– У меня есть один странный текст. Повесть на «Литресе», «Фаза мертвого сна». Когда я до сих пор вижу какие-то отзывы на него, то думаю: «Боже, он правда еще где-то доступен!» В целом мне кажется, что все мои эксперименты в итоге находят своих читателей. Мне это очень лестно, приятно и ценно. В ближайшем будущем выйдет несколько рассказов в разных сборниках. Мне проще экспериментировать на небольших форматах. Хотя «Край чудес» именно в виде литературного сериала для меня тоже был большим экспериментом. Концептуально и композиционно текст сильно менялся по ходу переработки его в литературный сериал. К тому же это была еще и командная работа, потому что меня очень поддерживали и Ксения Грициенко, и Елена Васильева из команды «Яндекс. Книги».

– Мы в самом начале говорили об Оле образца «После огня» и Оле нынешней. Ты, допустим, лет 5 назад, и ты сейчас: это два разных человека, писателя?

– В 2019 году я довольно громко и со скандалом ушла из редакции «АСТ: Mainstream». Мы с моими дорогими коллегами объединились в «Ковен Дур», окололитературный подкаст, и начали его активно записывать. Выпустили первый сезон, где в своей абсолютно хулиганской манере рассказывали о том, как сложно живется молодому начинающему автору, особенно если он попадает в жернова монополиста. И мне кажется, что мы делали революционную штуку: предлагали коллаборации всяким литературным ребятам, ходили в гости к Галине Юзефович и ели там пирог, записывали подкаст. Чего только не делали! Это было абсолютно рок-н-ролльно, и я вообще не представляю, откуда у нас были силы, потому что мы писали книги, делали театрализированные встречи с нашими читателями, и все своими силами! Одновременно с этим раз в неделю публиковали выпуск «Ковена Дур». Короче говоря, мы были очень крутыми ребятками. Ездили друг к другу в гости, ходили в театр, носили красивые платья, пили красное вино. Было очень-очень много сил и желания. А еще непонимание, как эти желания реализовать. Кожа была лучше, мешки под глазами были меньше, здоровья было больше. А еще, мне кажется, мы были довольно драматичными драма-квинами. Все казалось нам таким максималистичным. Сейчас я, наверное, куда более спокойная и прагматичная. В общем, уравновешенная. Если говорить именно с писательской точки зрения, то в те годы я писала и издавала «Там, где цветет полынь» и как раз нащупывала свой голос. Мне тогда очень хотелось выходить в независимых издательствах, быть частью молодой, активной, любящей свое дело команды. И конечно, я даже подумать не могла, что в итоге так все и сложится! Что будут ковид, закрытые границы. Что мир схлопнется и станет столь стремительно меняться прямо у нас под ногами.

Кажется, моя карьера за пять лет стала такой, о какой я мечтала в 2019 году. Конечно, тут хочется убрать все «но» и сказать: как здорово, что так все сложилось. Но это такие «но», которые не убираются, к сожалению.

Мария Фадеева

Книжный обозреватель, писатель, журналист. Родилась и выросла в Удмуртской Республике в городе Можге, живет в Ижевске. Пишет рецензии для порталов «Прочтение», ReadRate, Teatr To Go. Училась в литературных мастерских CWS, рассказы публиковались в «Пашне», «Прочитано», Psychologies.

Яна Летт: «Наверное, так происходит с любой вымышленной реальностью: когда ты придумал достаточно деталей, она сама подсказывает тебе, что делать»

Писательница Яна Летт рассказала о том, как вырастить фэнтези-вселенную из крохотной зацепки и что поможет не устать от текста, когда работаешь над серией.

Как создаются книжные вселенные? Писательница Яна Летт, автор трилогии о «Перепараторах» – фэнтези-истории, по масштабам сравнимой с мартиновской «Песнью льда и пламени», – находит сюжеты в повседневных мелочах. Поговорили о том, как из крохотной зацепки вырастить фантастический мир, о любви к «Хроникам Нарнии» и романам Чайны Мьевиля. О том, как писателю сохранить интерес к собственному тексту, когда «играешь вдолгую», и с энтузиазмом дойти до финала.

– Кажется, что сейчас очень многие авторы бросились писать фэнтези. Сюжеты так или иначе повторяются, а к каждой новой книге все проще и проще подобрать референсы. Я сама, как книжный обозреватель, в основном специализируюсь как раз на русскоязычной фэнтези-литературе. Очень часто, когда читаю новинки, на которые собираюсь писать рецензию, ловлю себя на мысли, что «а вот это я уже где-то видела». Как автору не повторяться и написать что-то свое, уникальное? Остались ли еще какие-то нетронутые темы, тайные закрома с идеями?

– Мои студенты периодически приходят ко мне с этим вопросом, что, вот, автору на ум пришла какая-нибудь замечательная идея, очень его воодушевила, но он, исследуя вопрос, обнаружил, что похожую книгу уже написали. Где-то повторяется концепт, где-то используются схожие сюжетные линии, архетипы героев. И что же теперь делать? Мне кажется, что в такой ситуации не нужно быть чрезмерно требовательным к себе, потому что, как еще древние греки выяснили, сюжетов существует ограниченное количество. И сюжеты, и архетипы, и темы повторяются, это нормально. Если мы предложим трем разным авторам написать роман по аннотации Анны Карениной, например, мы, скорее всего, получим три абсолютно разных текста, где поднимаются совсем разные темы, по-разному интерпретируются одни и те же сюжеты, по-разному расставлены акценты.

Например, тот же «Гарри Поттер», который не так давно потряс мир и перевернул литературу с ног на голову, в принципе, не то чтобы говорит нам о чем-то новом. Темы жизни и смерти, материнской любви, сама идея школы волшебства или избранного героя – там же нет ничего нового, абсолютно. Все это уже было. Но прелесть в том, как именно автор сумела это пересобрать, что она в это вложила. Или, например, Донна Тартт. Когда я с огромным наслаждением читала ее «Щегла», то все время думала: «Вот здесь “Дэвид Копперфильд”, а вот тут “Гарри Поттер”». Там же отсылка на отсылке и отсылкой погоняет. Но это не делает роман менее великолепным, наоборот. То, что мы узнаем какие-то образы, видим, как она с ними играет, как она по-новому смело их интерпретирует, задает дополнительную глубину, которой не было бы, если бы мы о них не вспоминали.

– Согласна, мне самой очень нравится, когда автор раскладывает «пасхалки» в тексте. Кажется, это очень сближает тебя как читателя с самим автором. Думаешь, что, вот, он тоже в теме, понимает меня, его тексты цепляют больше.

– Здесь очень хочется произнести слово «постмодернизм» и поговорить о том, что мы все равно в той или иной мере берем какие-то культурные коды и компоненты дискурса и складываем их в новые пирамидки, и нам от этого никуда не деться. В любом случае, если что-то действительно воодушевляет, не стоит так легко это отбрасывать. Имеет смысл выяснить, есть ли книги уж очень похожие на то, что вы хотите написать, чтобы потом не расстраиваться из-за неизбежных сравнений. Допустим, вам очень хочется написать книгу про вампиров. Подумайте, что же такого будет в этой книге, чего про вампиров еще не было сказано. Можно идти от того, что уже есть, не пытаться изобрести что-то совершенно уникальное, а скорее подумать над тем, как по-новому можно интерпретировать уже существующее. Как бы кощунственно это ни звучало, важно не столько содержание истории, сколько то, как именно мы ее будем рассказывать.

– Где ты сама берешь сюжеты для своих произведений? Как тебе приходят в голову эти образы, идеи, герои?

– У меня было очень по-всякому с разными моими текстами, но в конечном счете все сводилось к вопросу, какие книги мне нравятся читать и чего мне не хватает. Это довольно заезженный ответ, но да, я всегда пишу книги, которые мне хотелось бы прочитать самой.

Так случилось с «Миром из прорех». Я давно собиралась написать про постапокалипсис. Мне очень нравится его эстетика, нравится постапокалиптика, но казалось, что классных фильмов или комиксов на эту тему гораздо больше, чем книг, которые хотелось бы читать. И так совпало, что в тот момент мне очень хотелось поучаствовать в одном писательском конкурсе. При объявлении темы организаторы говорили о том, что в этом сезоне они очень заинтересованы в историях про выживание. И я подумала: «Ну, все к одному, надо писать про постапокалипсис». Нужно было придумать что-то оригинальное, интересное. Я стала изучать все возможные постапокалиптичные сеттинги, разную литературу на эту тему, в итоге пришла к задумке фантазийно-электрического апокалипсиса. Подумала, что такого вроде бы не читала, и мне понравилась эта идея, история сразу начала складываться в голове. Так родился концепт «Мира из прорех».

– То есть идея приходит из личного запроса. А что дальше, как именно она разворачивается?

– Обычно это какой-то очень маленький образ, крохотная зацепка, которая потом набирает обороты и разрастается в полноценную концепцию. Первые ростки сеттинга и герои появляются примерно в одно время. То есть в момент, когда придумалось фантдопущение, опорные точки будущего мира, тогда же рождаются и герои. Я сразу знала, что герои «Мира из прорех» определенно должны быть книжными детьми, по крайней мере один из них.

С «Препараторами» вообще была забавная история; все началось с картины в музее. Мы ездили в Хвалынск, это маленький город на Волге, и я зашла в музей Петрова-Водкина; там проходила выставка современной художницы. На одной из картин была изображена цветущая поляна, четыре белые арки, и под ними проходят люди. Это выглядело как-то нереально; с одной стороны, напоминало празднование, что-то вроде танцев у майского шеста, но с другой – эти четыре арки, белые, ничем не украшенные, казались сделанными из кости. Меня этот образ очень зацепил, я не запомнила ни имени художницы, ни названия картины, но все время об этом думала.

Следующие несколько месяцев я была просто одержима. У меня довольно быстро сложилась концепция про Стужу, про биопанк, про то, что части тел животных должны быть основой цивилизации. Я пару месяцев думала над тем, какие именно это должны быть животные, думала про многослойность Стужи. Дальше была очень большая и скрупулезная работа, конструирование, фантазирование и прочее. Но началось все с картины.

– А с другими твоими романами так же?

– Думаю, да. Если я проанализирую остальные свои книги, то обнаружу, что в них все тоже началось с какой-нибудь очень маленькой детали. Например, когда я бралась за «Историю семи Дверей», у меня мелькнула мысль, что было бы забавно написать сказочный путеводитель по московскому метро. Мне в детстве очень нравилось там находиться, и детских книжек именно про Москву мне встречалось очень мало. В самом деле, что интересного может случиться с ребенком в Москве? Обычно все происходит в деревне, в лесу. Москва будто бы не очень сказочное место, и мне остро захотелось исправить эту несправедливость, добавить что-то волшебное, то, что я сама на тот момент ощущала и в метро, и в знакомых мне привычных локациях. С этого все началось.

– Кажется, что в Москве очень много страшных вещей, которые могут случиться с ребенком.

– Да, мы действительно привыкли думать, что этот город – место, где ребенку лучше соблюдать осторожность. Безусловно, это так, но существует и другая сторона. Например, недалеко от Арбата, рядом с метро «Баррикадная», есть лестница, по которой можно подняться к высотке, и там всегда пахнет свежеприготовленной едой, но непонятно, откуда этот запах идет. Я давно это заметила и уже позже подумала, что, скорее всего, туда выходит вытяжка какого-то ресторана. Но когда я была юна, мне казалось, что под этой высоткой живут гномы и они все время что-нибудь готовят. Мне хотелось рассказать об иной Москве, показать, что сказочному есть место в большом городе.

– Каждый писатель в первую очередь заядлый читатель, «книжный червь». И так или иначе многие приходят в письмо через чтение.

А есть ли у тебя книга, после которой ты решила стать писателем? Или автор, который стал для тебя идейным вдохновителем?

– Мне очень нравится этот вопрос. Я всегда однозначно вспоминаю, после какой книги у меня впервые возникла мысль, что можно в будущем попробовать написать что-нибудь свое. Это были «Хроники Нарнии» Клайва Льюиса, которые мне посоветовала прочитать моя учительница русского языка и литературы. Точнее, она посоветовала моей бабушке купить мне эту книгу, потому что я была еще маленькая. Бабушка купила «Нарнию» и подарила мне, и я просто погрузилась в этот мир. Это было что-то совершенно невероятное. Я до сих пор помню свои эмоции во время чтения «Покорителя Зари», «Серебряного Кресла» и, конечно, первой части, которая называется «Лев, Колдунья и Волшебный Шкаф». Это было не первое мое знакомство с фэнтези. На тот момент уже читала первую и вторую части «Гарри Поттера», которого тоже очень любила, и «Властелина колец», и много чего. Но почему-то именно «Хроники Нарнии» положили начало мыслям о том, чтобы придумать что-то свое. Помню, после них я действительно пробовала написать что-то в тетрадочке.

– Интересно, почему именно «Хроники Нарнии», чем они так тебя зацепили?

– Может быть, потому, что Клайв Льюис удивительно здорово описал те эмоции, которые мне хотелось испытать. Я помню момент, когда одна из героинь услышала или увидела что-то удивительное, и там было написано: «и радостная боль пронзила ее сердце». Я прочитала это предложение, и потом перечитывала снова, и снова, и снова. И думала, вроде бы такие простые слова, но как здорово он назвал это чувство. Может быть, в этом и дело, а ведь, кроме того, есть еще и чудесный волшебный мир, который так здорово описан. И при этом достаточно неподробно, чтобы у тебя была возможность заполнять пробелы. Тогда, наверное, я впервые задумалась над тем, как Льюис это делает, и с этого все началось.

– Есть ли у тебя любимые авторы или истории, к которым ты часто возвращаешься, когда «не пишется» или просто так?

– Вообще я очень люблю читать, в детстве это было мое основное времяпрепровождение. У меня было много любимых книг, которые я сотню раз перечитывала. Например, «Три мушкетера» и «Поющие в терновнике». И это все шло вперемешку: и фэнтези, и не фэнтези, и классическая литература, и приключения. И «Дон Кихот», и «Робинзон Крузо», и «Собор Парижской Богоматери», и другие книги, в том числе по школьной программе, которые воодушевляли не меньше. В общем, довольно классический набор человека, который любит читать и которому повезло с хорошей домашней библиотекой. Но именно «Хроники Нарнии» сработали таким образом, что мне захотелось писать самой.

– Как человек, которому всегда не хватает времени в сутках, выскажу одно популярное мнение. Кажется, что чтение должно быть полезным, не в том плане, что «давайте читать селф-хелп-литературу», а в том, что от этой книги должен быть обязательно какой-то «выхлоп». Например, я часто читаю книги, на которые собираюсь писать рецензию или которые пригодятся мне для матчасти в моей собственной истории. А как это происходит у тебя? Читаешь ли ты для удовольствия?

– Да. Я окончила филологический факультет и после этого стараюсь читать только для удовольствия. Те, кто учился на филфаке, меня поймут. Каждый семестр нам выдавали списки для чтения: один – с отечественной, другой – с зарубежной литературой, и еще третий – с критикой. Один из списков по зарубежке был на семи печатных страницах. Очевидно, что невозможно прочитать все эти тексты за один семестр, но я каждый раз честно пыталась это сделать. Это было увлекательно, но очень тяжело. Учеба на филфаке многое мне дала, без нее мой читательский опыт был бы менее богатым.

Однако после окончания универа я решила, что мне нужен читательский ретрит, перезапуск. Примерно год читала все, что не могла себе позволить во время учебы. Нила Геймана, Стивена Кинга, другие книги, на которые не хватало времени. Сейчас читаю регулярно, для меня это часть писательской работы, и прекрасная часть. Когда ты не можешь писать, можно читать и просто говорить себе, «это часть моей писательской работы / я работаю». В среднем я читаю от одной до шести книг в месяц, в зависимости от количества страниц, сложности текста и наличия свободного времени. Хорошие книги очень меня воодушевляют. Например, сейчас читаю фэнтези «Сага о Видящих» Робин Хобб, получаю колоссальное удовольствие от темпа, от того, как движется сюжет, и думаю: «О боже мой, я хочу так же! Это так вдохновило бы меня на “Препараторов”, если бы я их еще не написала».

– Как выбираешь книги в этом случае, есть ли у тебя своя система, подход?

– К выбору книг я стараюсь подходить достаточно разнопланово, читаю и классическую, и современную, и русскоязычную, и зарубежную литературу – по настроению. В процессе пытаюсь избегать профдеформации, не думать о том, как этот текст построен и почему это сделано так, а не иначе. Но, разумеется, это происходит, не осознанно, а скорее само собой, как естественная часть творчества. Ты читаешь, смотришь на чужие структуры и приемы, впитываешь их и начинаешь придумывать что-то свое, заимствовать и накладывать на собственные замыслы. Мне кажется, это самый лучший способ научиться писательству.

– Ты автор уже двух циклов, первым был «Мир из прорех», сейчас ты работаешь над финальной частью трилогии о «Препараторах». Что помогает поддерживать в себе интерес к своей истории на протяжении всей работы над книгой? Ведь, например, когда ты пишешь серию, это же очень долгий процесс. Я сама как автор постоянно сталкиваюсь с проблемой, что тексты просто не дописываются. Как научиться играть вдолгую?

– Мне кажется, с писательством так же, как и с любым долгосрочным интересом, – к книгам, к людям, к другим занятиям. Бывают моменты взлетов и падений, бывают моменты затишья и, наоборот, пиковые моменты, когда увлеченность обостряется снова. Цикл – это всегда не один год работы, «Мир из прорех» я писала минимум три года, и работа над третьей книгой шла очень тяжело. То же самое происходит и с «Препараторами», на них уже сейчас суммарно ушло четыре-пять лет. В процессе ты все время находишься в этом мире, с этими героями, думаешь о них. Невозможно так долго работать над одним текстом и не терять интерес совсем.

До этого ты спрашивала о том, работаю ли я над несколькими задумками одновременно. Такое действительно бывает. Более того, до определенного времени я занималась обычно двумя текстами параллельно. Например, первая часть «Мира из прорех» писалась одновременно с «Историей семи Дверей», вторая – вместе с «Отсутствием Анны». Это на самом деле было очень удобно: допустим, у тебя есть настроение писать фэнтези, и ты пишешь фэнтези. А сегодня, если такого настроения нет, переключаешься на психологический триллер.

«Препараторы» в этом плане оказались гораздо более требовательными, они не терпят конкуренции. Если в начале работы над первой частью я еще отвлекалась на другой роман, «Пустую», то сейчас так не получается. «Препараторы» не дают мне заниматься ничем, кроме их истории. Конечно, какие-то идеи приходят. Сейчас я обдумываю концепт другого будущего романа и время от времени записываю в блокнот какие-то мысли по этому поводу, но все равно чувствую, что пока с ними не закончу, я не буду полностью свободна для каких-то других проектов.

К вопросу о том, как воскресить интерес к тексту и поддерживать его в процессе. Если давать какой-то универсальный совет, то здесь, наверное, поможет то же, что и при выгорании на учебе или работе. Нужно просто отстать от себя на время, позаниматься чем-то другим, отдохнуть и не тянуть из себя жилы, а потом потихонечку снова возвращаться к тексту. И начинать с воспоминаний о тех моментах, которые тебя изначально зацепили, зажгли тот самый интерес. Перекидывать какие-то мостики к тому состоянию, которое заставило тебя взяться за эту историю в прошлом. Думать про героев, слушать музыку, которая в прошлый раз сопровождала мысли о них. Рано или поздно этот энтузиазм возвращается.

В целом, мне кажется, это естественное положение дел, что в начале процесс идет на таком высоком творческом подъеме. Постепенно работать становится сложнее, но на финишной прямой, я на это очень надеюсь, энергия будет снова бить ключом.

– Сейчас мы, творческие люди, хотим успеть все и сразу, побыть и книжным критиком, и блогером, и журналистом, и писателем, и поэтом, и так далее. Ты, как я знаю, помимо работы над книгами, преподаешь литературное мастерство. Как тебе удается встраивать писательство в свою жизнь и балансировать между работой и творчеством одновременно?

– На данный момент у меня нет другой постоянной работы, кроме писательства. Сейчас мой график выглядит примерно так: по шесть-семь часов в день я пишу или думаю над тем, что буду писать, и так пять-шесть дней в неделю. Как я уже говорила, «Препараторы» не дают совмещать себя с чем-то другим. Возможно, причина в том, что они сами по себе довольно разноплановые. Когда я пишу линию Унельма, или линию Омелии, или эпизод про Сорту и Эрика Строма, то получаются разные истории с разными настроениями, локациями, участниками и так далее. То есть разные линии как бы сами по себе отвечают за переключение от одного к другому. Условно, если я настроена серьезно, то могу написать что-то про Строма или Сорту, если у меня более легкомысленное настроение, то скорее возьмусь за Унельма. Конечно, иногда я преподаю, веду лекции, занимаюсь какими-то другими вещами, которых требует от меня реальный мир. Но у меня достаточно гибкий график и нет работы с нормированным рабочим днем, условно с девяти до шести. В этом смысле я, можно сказать, отключила отвлекающий фактор, и это большое везение. Если бы я сейчас должна была еще где-нибудь работать, то текст занял бы очень много времени, и даже не знаю, насколько у меня хватало бы сил.

– Хочется поговорить немного о «Препараторах». Они сейчас на слуху, к изданию готовится третья книга цикла. Откуда взялась идея «Препараторов»? Как ты конструировала этот мир?

– Работать над «Препараторами» одно удовольствие. Сложность только в том, что это отнимает практически все время и силы. С момента, как я накопила достаточно внутреннего знания про этот мир, все пошло будто бы само собой. Я начинаю думать про какие-то отдельные аспекты, например, как выглядела бы свадебная церемония или настольная игра, или как звучали бы поговорки, а дальше текст пишется сам. Наверное, так происходит с любой вымышленной реальностью: когда ты придумал достаточно деталей, она сама подсказывает тебе, что делать.

– Мир «Препараторов» необычный, завораживающий и, на мой взгляд, хорошо продуман детально. Насколько тебе сложно было работать с этим миром? Изучала ли ты какую-то матчасть для этого?

– Некоторые моменты приходилось прорабатывать. Довольно много времени заняла работа с языком и неймингом. Для усиления ассоциаций с холодом мне хотелось использовать названия и отдельные корни слов из скандинавских языков. Я консультировалась с подругами, которые знают норвежский, шведский, что-то искала сама. Например, Кьертания от «кьер» – «болото». Почти все имена персонажей тоже что-то значат: Эрик – первый среди равных, Стром – энергия, Иде – идея. Сорта – «черный» с норвежского, а в книге Гасси объясняет, что Сорта – это «черный» с древнекьертанского языка. Миссе – ошибка, Унельм в переводе с финского «мечта», ну и так далее. Что-то брала из немецкого, те же самые «снитиры» – это дословно «снежные звери». Языковой вопрос был самым масштабным в плане предварительного исследования. Я не учила скандинавских языков, и пришлось довольно много изучать, подбирать по звучанию и прочее. Но это отдельное колоссальное удовольствие – придумывать такие штуки.

– Я очень люблю такие штуки, когда авторы зашивают в имена символы, дают отсылки к образу, к контексту. Сама часто использую эту фишку в своих текстах. И только если читатель въедливый, он заглянет в «Википедию», узнает, что значит это слово, и все поймет.

– Да, я тоже ужасно люблю такие моменты в чужих текстах и сама люблю это делать. Но в «Препараторах» в этом плане возникла проблема с названиями снитиров. Периодически я думала, зачем мне описывать того или иного зверя слишком подробно, ведь очевидно же, что Хаар похож на зайца, Вал – на кита, Бьеран – на медведя. Но потом, когда читала рецензии, оказалось, что не все понимают эти отсылки и, как ты говорила, не каждый полез в «Википедию». Кто-то захочет пойти по следу из хлебных крошек, которые ты оставишь, кто-то не захочет, но твоя задача как автора – сделать так, чтобы все, кто решил отправиться в путешествие, получили удовольствие независимо от выбранного маршрута.

– Что тебя вдохновляло – книги, сериалы, музыка? Я, например, для себя нашла очень много отсылок к «Игре престолов». А что на самом деле тебя подпитывало в работе над этой историей?

– «Игра престолов», безусловно, один из референсов, но, как ни странно, не в плане Стены – я уже постфактум отрефлексировала, что в «Препараторах» такая ассоциация есть, – больше в контексте структуры. Мне хотелось написать фэнтези, в котором будет действовать множество фокальных персонажей и их линии пересекутся. В первой редакции первой книги «Препараторов» было семь фокальных персонажей. Кроме Эрика, Сорты, Омилии, Унельма и Миссе, были главы от лица Аделы Ассели и ее мужа Рамрика. Так что в этом плане, да, это полифония, как и у Мартина.

Еще один референс – это романы Чайны Мьевиля. Он считается родоначальником нового жанра weird fiction и главой писательского направления «новых странных». Мне очень нравится его миростроение, и когда я думала над биопанковским миром Кьертании, то во многом вдохновлялась текстами Мьевиля, который позволяет себе придумывать совершенно безумные штуки и в это погружаться, углубляться и подробно с наслаждением описывать. Это основные референсы, но сейчас, когда мы вспомнили «Хроники Нарнии», думаю, что не обошлось и без их влияния. Первое, с чем ассоциируется новый мир, – холод и белый снег. Такой образ выглядит правдоподобно.

– Как случился мэтч с издательством NoSugar Books? Я слышала эту удивительную историю от Елены Яковлевой, главного шеф-редактора импринта. Хотелось бы услышать ее от тебя. Как вы нашли друг друга?

– Да, это была забавная история. Сначала мы познакомились с Леной Яковлевой, но тогда импринта NoSugar Books еще не существовало.

Мы впервые встретились на Южноуральской книжной ярмарке, участвовали в одном круглом столе, посвященном теме возрастного рейтинга в литературе. Мы сразу очень сдружились и с Леной, и с другими участниками обсуждения и после той же компанией переместились в кулуары. Позже мы с Леной пару раз пересекались на разных мероприятиях.

И как-то раз, когда я только начинала вынашивать план «Препараторов», в московском метро мы совершенно случайно столкнулись, разговорились, и речь зашла о том, что здорово было бы вместе сделать какую-нибудь книгу. Я рассказала про идею «Препараторов», Лена предложила встретиться, выпить кофе и обсудить. Собственно, так и сложилась наша совместная работа над текстом.

– Недавно в издательстве «Вимбо» вышел аудиоспектакль по первой части цикла «Зов ястреба». Как тебе такой опыт работы над аудиоспектаклем? Принимала ли ты участие в его записи? Понравился ли тебе самой результат?

– Честно скажу, что не была фанатом аудиокниг, относилась к ним довольно прохладно. У меня было несколько попыток сблизиться с этим форматом, но, наверное, не повезло с текстами, с которых начала. За время работы над спектаклем я изменила свое мнение, отношение, потому что многое узнала о самом процессе. Это был потрясающий, очень интересный опыт. Спасибо большое команде «Вимбо», Михаилу Литвакову и другим прекрасным людям, которые работали над проектом. Меня активно вовлекали, давали участвовать в записи и высказывать мнение, в том числе при выборе саунд-дизайна. Я вообще впервые узнала о том, что существует саунд-дизайн и как он работает. И мне очень повезло с актерами: и Лиза Янковская, и Артем Быстров, и Настя Шумилкина, и Настя Скорик, и Александр Гаврилин – все просто замечательно попали в характеры персонажей.

Позже я пришла в гости к «Вимбо», чтобы послушать финальные отрывки. Мне включили последнюю страницу первой книги в записи, и это было настолько здорово сделано, до мурашек. Слушать собственную книгу вместе с командой тех, кто приложил к этому руку, – совершенно непередаваемые ощущения. Вот ты сидишь в комнате, где много людей, и все они заняты проектом, который ты придумал. Когда видишь, что идет масштабная работа, что другие, как и ты, тоже воодушевлены и заинтересованы в крутом результате, это безумно вдохновляет. Надеюсь, что многие для себя откроют мир «Препараторов» благодаря аудиоверсии. Мне кажется, что она получилась достойной, интересной, глубокой и даже по-новому раскрыла текст.

ЗОИЛ

Анна Токаренко

Окончила аспирантуру филологического факультета Российского университета дружбы народов. Преподаватель русского языка и литературы СУНЦ МГУ имени М. В. Ломоносова. Литературный критик. Участник Школы критики имени В. Я. Курбатова. Член рабочей группы (2023, 2024) и член жюри номинации «Молодость» (2024) литературной премии «Ясная Поляна». Участник литературной резиденции АСПИР (2024).

Девочки с севера в литературе янг-эдалт

Возросший интерес к Северу, его природным красотам и культуре проявляется не только в тренде на путешествия: к этой теме все чаще обращаются современные российские писатели, в том числе авторы книг для «молодых взрослых». Наряду с историями, в которых суровый северный колорит становится важной составляющей инициации и взросления мальчиков, все чаще появляются произведения, где в центре внимания оказываются юные героини, живущие за полярным кругом. Особый интерес вызывают книги с этнической составляющей, опубликованные в последние несколько лет: «Пожиратель ищет Белую сову» Евгения Рудашевского, «Кубырь Кубырок» Маши Сандлер и «Солнце в силках» Марины Сычевой.

Повесть Евгения Рудашевского «Пожиратель ищет Белую сову» («Компас-Гид», 2022), принесшая писателю победу в «Книгуру-2022» и вошедшая в длинный список номинации «Молодость» премии «Ясная Поляна – 2024», погружает читателя в жизнь племени эскимосов. Время мифологизировано: кажется, что действие происходит в первобытном обществе, хотя – и это важно – нас от происходящего отделяет не так уж много зим.

Несмотря на то что главная героиня Анипа – Белая сова – еще подросток, у нее есть муж, и, чтобы ему понравиться и казаться старше, она стойко терпит боль и наносит на лицо полоски-татуировки. Анипа, в обязанности которой входит забота о младшем брате Матыхлюке и помощь в стойбище, мечтает «съедать и изнашивать то, что дают море и тундра, а когда придет время, пригласить свободную душу – родить ребенка. Разве нужно что-то еще?» В размеренную, подчиненную природным циклам жизнь северного народа аглюхтугмит – когда-то большого, а теперь состоящего всего из нескольких семей, – вмешиваются страшные пожиратели за Черной горой. Они источают зловонный запах, мешают прокормиться, потому что истребляют животных и рыб, пугают хозяев Верхнего и Нижнего миров. Что хуже всего – пожиратели высасывают из людей душу, их жертвы – червецы – «не помнят родства, забывают собственное имя, в звучании которого раньше оживали их дальние предки».

Рассказы о деяниях предков, устройстве мира, сказки и предания – то, что не дает пасть духом в тяжелые времена. Анипа остро ощущает эту связь с природой и родом, позволяющую не чувствовать себя одинокой, ведь даже Белой совой ее назвали в честь прапрабабушки, пожелавшей переродиться: «Они произносили одинаковые слова, надевали неизменные одежды, смеялись общим смехом, а после смерти продолжали жить в схожих телах». Поэтому нужно во что бы то ни стало сберечь это от пожирателей, которые охотятся за памятью: «Сами от голода все позабыли, а в наших душах – история: кем мы были, где жили, что видели». Девочка стремится выяснить, кого именно так все боятся и какие тайны скрывают от нее, а узнав, должна будет принять судьбоносное, по-настоящему взрослое решение.

Рудашевский бережно относится к этнографическому материалу и культуре другого народа: традиции, фольклор, особенности быта аглюхтугмит переданы так, что, узнав больше о жизни на далекой Чукотке, читатель не может не сопереживать героям, борющимся с голодом и противостоящим различным угрозам, в том числе угрозе потери самоидентичности, не может не восхищаться их умением ценить то, что преподносит судьба, и находить малейшие поводы для радости.

Не только Белые совы не те, кем кажутся, но и пожиратели и сама повесть тоже: в начале притворившаяся фэнтези, она оказывается до прозрачности льда реалистичной, а финал обрушивается снежной лавиной, придавливает героев и читателей сложными вопросами, ставит перед выбором.

Если Рудашевский почти документально воспроизводит быт эскимосов, то Маша Сандлер в темной сказке «Кубырь Кубырок» («Волчок», 2022), вышедшей в финал «Книгуру-2021», не привязывает повествование к конкретному месту или историческим реалиям, передавая универсальные представления жителей Севера об устройстве мира. Например, «гонь-огонь», дух-хозяин очага, тесно связан с жизненной силой человека, поэтому его постоянно подкармливают и, разговаривая с ним, узнают судьбу, передают просьбу другим божествам.

Главная героиня Лиска, считающаяся сиротой, вместе с назваными братом и сестрой вынуждена пережидать холодную зиму вдали от людей, у ритуального Синь-камня. Скрашивает пребывание в «схоронке» предание о Кубыре Кубырке – медведе-оборотне, ушедшем из родных мест в поисках лучшей доли. Не он ли бродит возле их скромного жилища? Может, и сама девочка с этим связана: как-то ей сказали, что «мать прижила ее от медведя под лесным кустом». Чтобы избавиться от страшной гнуси – ломыги, что так походит на человека, Лиска, умеющая говорить с пламенем и ворожить, проводит обряд, который открывает ей семейные секреты и взамен требует страшной платы.

Лишившись опекунов и сама взяв ответственность за младших, юная героиня вынуждена рано повзрослеть, чтобы противостоять враждебному окружению. Сандлер с помощью гиперболизации усиливает чувство одиночества девочки, подчеркивая ее хрупкость перед многочисленными угрозами. Опасность исходит и от природы («ветер дул так сильно, что несколько раз спихивал Лиску вниз, больно толкая в грудь ледяным кулаком»), и от переменчивых богов («Корни бога-сосны вылезают из земли, как змеи толщиной с Лискину голову»), и от страшного ломыги, непонятно какому миру принадлежащему («Огромный, выше самого высокого мужика в их деревне, выше кривых береговых березок»). Пронизывающий холод осязаемо передает ощущения ребенка, оказавшегося без поддержки взрослых, выражает его желание «прижаться к тому, что защитит и накормит», согреет любовью, поделится своим внутренним гонь-огнем.

Темнота полярной ночи соответствует тональности сказки: Лиску калечит дикий зверь, ее близкие оказываются на Той стороне. «Лиса в силке» – это не только название главы о драматичном поединке человека и животного, но и метафора трудного перехода девочки во взрослую жизнь: Лиска сама зажата в силках долга, обстоятельств, судьбы, промерзлого острова, своего маленького «жила», даже кадка для купания оказывается для нее тесной. Чтобы выбраться из замкнутого круга, нужно узнать тайну рода – и в этом помогают умершие близкие. В повести Рудашевского тоже немало смертей, например, дедушки и бабушки Анипы. Но даже ушедший из жизни человек все равно связан с прошлыми и будущими поколениями, как связаны зимой белыми нитями небо и земля, – обе героини в этом не сомневаются.

Хотя финал книги Маши Сандлер сложно отнести к классической жизнеутверждающей развязке, Лиска определяет свое место в мире, наконец ощущает сопричастность роду. Историю Кубырка, отправившегося в поисках счастья в чужие земли и потерявшего себя, она сначала видит со стороны, затем примеряет, точно старую малицу – одежду из оленьих шкур, и все-таки сбрасывает: «Дом там, где твои люди».

Главная героиня этнического фэнтези Марины Сычевой «Солнце в силках» («МИФ», 2024), как и Лиска, может общаться с огнем и всем сущим. На создание истории, основанной на якутском фольклоре (здесь «в силках» оказывается уже солнце – один из основных символов национальной культуры), по словам автора, ее вдохновила песня «Шаман» группы «Мельница»: в книге действительно будут и танцы с бубном, и «олень о семи рогах», и даже – это уже из песни «Пикника» – «крыло из-за плеча». Сычевой органично удалось украсить арку героя мифологическими декорациями: стоит пробраться сквозь лексические заросли на первых страницах, как привыкаешь к обилию незнакомых слов и с интересом ждешь новых обозначений реалий быта, имен богов и духов.

Юная Тураах и ее друг детства Табата вступают на путь шамана, но два «ойууна» не могут жить в одном улусе. После череды трагических событий Тураах, чьим покровителем стал Великий Ворон, необходимо покинуть родные места, а через несколько лет вернуться ради спасения близких. Главной героине придется путешествовать по Трем мирам, бороться с демонами-аббасами, людским недоверием и страстями в собственной душе.

Участь шамана предполагает отречение от привычного уклада жизни и отказ от прежних желаний: «Удагайка. О такой судьбе Тураах не просила никогда. Она мечтала совсем о другом. Не о собственной юрте, муже и детях, как сулила мать, а о жизни охотника». Меняются отношения с семьей и соплеменниками: соседи, считая девочку причиной обрушившихся бед, делают ее «чужачкой», изгоем, мать начинает страшиться силы дочери.

В «Кубыре Кубырке» тоже есть образ избранницы богов и духов – старая Уйка-колдуйка: «Согнутая до земли, грязная, как земля, а в седые косы вплетены невестины алые ленты. Говорили в деревне, что в невестин день как раз и пришел к Уйке дар понимать бога-сосну. Была девчонка – невеста лесного человека, стала колдуйка – невеста лесного бога».

Примечательно, что Маша Сандлер одновременно с повестью публикует рассказ «Комоедица» («Волчок», 2022) – своеобразную предысторию героини, которой еще в детстве волей высших сил суждено было оставить мысли о привычной девичьей судьбе и пережить людское неприятие: «Все замолчали, а Уйка вдруг заревела по-медвежьи: громко, низко, так что ее рык слышен был наверняка и на том берегу реки, и в глубине леса. “Ты – это я”, – кричала Уйка внутри себя, а наружу вырывался только рык». Тураах после болезненной «перековки», дарующей ей возможность в буквальном смысле обрести крылья, уже не в силах противиться новой составляющей своей сущности: «Пусть и не такая это судьба, о которой она мечтала, но и она может оказаться полной приключений».

Обиды на родителей и окружение постепенно уступают место чувству долга и приятию своей роли посредника между миром людей и духов, а это сопряжено с постоянной душевной работой. На шаманке-удагайке лежит большая ответственность за равновесие в мире, а его трудно достичь, если в сердце есть место обиде, зависти или другим темным чувствам. Эту нравственную составляющую роли отмечает Ольга Христофорова в книге «Мифы северных народов России» (2023), тоже вышедшей в «МИФе»: «Также шаман получает наставления морального свойства: не хвастаться (силой, амулетами); не отказывать в помощи нуждающимся; камлать только тем, кому это действительно необходимо; не использовать дар на пользу себе или во вред другим».

Подобное гармоничное отношение к миру: природе, племени, самой себе – свойственно героиням трех этнических северных историй.

Не брать больше, чем тебе нужно, благодарить за все, что имеешь, видеть душу в каждом создании, будь то дерево, птица или заблудший человек. Избегать неприкаянности, не отрываться от своих корней, чувствовать себя важным звеном в цепочке поколений, ценить дружбу и любовь.

И конечно, быть решительной и смелой, слушать сердце и идти по пути, который оно подсказывает.

Сергей Сызганцев

Книжный обозреватель, журналист. Родился в 2000 году в Мегионе, живет в Тольятти. Выпускник кафедры «Журналистика» Тольяттинского государственного университета и магистратуры «Литературное мастерство» Высшей школы экономики. Финалист премии «_Литблог», резидент Дома творчества Переделкино, участник Форума молодых писателей «Липки». Публиковался в «Годе литературы», «Горьком», «Афише Daily», 63.ru. Ведет телеграм-канал «Записки Книжного Странника».

Не как у Донны Тартт. Университетский роман в русскоязычной прозе

Работа над статьей частично проходила в Доме творчества Переделкино

За рубежом жанр университетского романа (campus novel) очень популярен. Только за последние три года появилось больше десятка книг об институтах и элитных школах – от классического «кампусного» романа до популярной «дарк академии». Среди них – «Сюжет» (2021) Джин Ханфф Корелиц, «Девятый дом» (2021) Ли Бардуго, «Шестерка атласа» (2022) Оливи Блейк, «Вниз, сквозь ветки и кости» (2023) Макгвайр Шеннон, «Вавилон» (2023) Ребекки Куанг, «Пардес» (2023) Дэвида Хоупена и другие.

В русскоязычной литературе университет встречается не так часто. За последние три года на рынке появилось только несколько произведений, связанных с университетом или студенчеством: «Не говори маме» (2021) Саши Степановой, «Протагонист» (2022) Аси Володиной, «Течения» (2024) Даши Благовой, «Черная изба» (2024) Наталии Колмаковой и Анны Луневой. Тут уже можно заметить некоторую особенность: если за рубежом университетские романы пишут авторы разного возраста (от мастодонтов вроде Джона Уильямса до молодых успешных писателей вроде Мариши Пессл), то в России авторы университетского романа в основном принадлежат к поколению тридцатилетних.

Можно сказать, университетский роман в России развивается как будто параллельно с зарубежным, выбирая при этом самостоятельный, уникальный путь. Интересно разобраться в этом жанре и узнать, из чего он конструируется и чем отличается от своего западного собрата.

ЧЕМ ИНТЕРЕСЕН ЖАНР УНИВЕРСИТЕТСКОГО РОМАНА?

Читателю часто интересно читать о том, что он сам пережил. Здесь университетский роман схож с другим – воспитательным. Литературовед Александр Люксембург пишет о «воспитательном университетском романе»: «Среда, в которой формируется личность героя… та естественность, с которой педагогические и философские идеи входят в его жизнь, придают университетским романам воспитания особые, специфические свойства. <…> Образование, получаемое центральными персонажами, оказывается существенным фактором становления их личности». Другими словами, во время чтения университетского романа мы вполне можем узнать и примерить на себя некоторые моменты, которые переживают герои. Во время чтения мы как бы заново садимся за парту или готовимся к лекции вместе с персонажами и смотрим на знакомое окружение со стороны.

Еще одно важное свойство университетского романа – он очень герметичный, поскольку его действие происходит преимущественно в стенах кампуса. Изолированность всегда создает очень хороший сеттинг и возможности для неочевидного развития драматургии: герметичность сужает область повествования, а замкнутое сообщество, сформированное по довольно случайным признакам, позволяет показать разнообразие характеров и их последующее столкновение (поэтому, к слову сказать, так популярны герметичные детективы). Кроме этого, пространство университетского городка часто изолировано от внешнего мира: герои живут в сельской местности, где погода и природа могут играть важную роль в построении художественного мира или создании саспенса. «В университетском романе, как и в пасторали, всегда присутствует некий элемент занимательной условности, бегства от обыденной жизни», – пишет литературовед Ольга Анцыферова.

Пространство университетского кампуса представляет собой академическую микросреду, которая может служить для истории дополнительным, интеллектуальным фоном. Герои университетских романов подолгу засиживаются в одних и тех же кабинетах, слушают лекции, вступают в интеллектуальные споры, так что к концу книги мы и сами уже не хотим покидать полюбившиеся локации и расставаться с некоторыми персонажами, особенно если речь идет не об отдельном романе, а о книжном цикле.

Наконец, для молодежной аудитории жанр университетского романа чаще всего ассоциируется с «темной академией» (dark academia) – эстетикой поколения нулевых, которая идеализирует учебный процесс. Она появилась в начале 2010-х, когда интернет-пользователи с помощью специально подобранных изображений создавали «лук-буки» и «мудборды» на конкретную тему. Причина подобного тренда – потребность реабилитировать гуманитарные науки в эпоху цифровизации. Позже, во время пандемии коронавируса, когда вузы перешли на дистанционный режим обучения, «темная академия» возвращала интерес к очным занятиям. К постам в социальных сетях, посвященным этой эстетике, прикрепляли обработанные изображения старых книг, пергаментов, гусиных перьев, фотографии статуй, картинных галерей, сводчатых потолков и книжных стеллажей. Тренд «темной академии» также выражается в предметах одежды преимущественно в спокойных тонах, которые передают сдержанный и возвышенный стиль академической среды.

Исследователи отмечают, что эстетика «темной академии» лежит в основе одноименной субкультуры. «Приверженцы этого течения читают классику, стремятся выглядеть как студенты Оксфордского университета и проводят вечера за философскими беседами», – пишет журналист Степан Горский в «Афише Daily». Другой автор, Елизавета Литовская, отмечает, что на формирование «темной академии» повлияла и популярная культура: «Представители “эстетики” “Dark Academia” вдохновлялись героями фильма “Общество мертвых поэтов” и персонажами романов Д. Тартт “Тайная история” и М. Л. Рио “Словно мы злодеи” – студентами элитных частных университетов Новой Англии, изучавших классическую литературу и древние языки».

На волне популярности «темной академии» как глобального эстетического тренда некоторые авторы (в основном молодые) стали писать художественные книги с элементами этой эстетики. Действие этих текстов происходит в закрытых высших учебных заведениях, наставником часто выступает харизматичный преподаватель, центральным элементом оказывается тайна (например, убийство одного из героев), а студенты интересуются гуманитарными дисциплинами: античностью, литературой, историей, театром.

ТАЙНЫ «ТЕМНОЙ АКАДЕМИИ»

Говоря об американских университетских романах, нельзя не упомянуть «Тайную историю» (1992) Донны Тартт, которая совершила своеобразную революцию в жанре. С одной стороны, Тартт использовала некоторые сюжетные коллизии «Возвращения в Брайдсхед» (1945) Ивлина Во: рамочная композиция, студенты, ностальгия, патетический стиль повествования. С другой – добавила в сюжет элемент тайны и постмодернистскую игру с античностью. В итоге у Тартт получился университетский триллер, граничащий с перевернутым детективом, где герои проводят древнегреческий обряд, а потом убивают своего однокурсника.

Сплав остросюжетной литературы с интеллектуальной выделил «Тайную историю» среди других университетских романов конца XX века, которые, по сути, переживали кризис и, казалось, уже не могли предложить ничего нового, используя одни и те же сюжетные коллизии: кафедральные интриги, любовные отношения между преподавателем и студенткой, дилемму академической свободы и политкорректность.

Надо отметить, что Тартт сама обучалась в вузе, во многом похожем на тот, который описывает в своем романе, – Беннингтонском колледже. Ее одногруппниками были будущие известные писатели – Брет Истон Эллис (собственно, ему и посвящена «Тайная история») и Джонатан Летем. Эллис вспоминает о «чаепитиях», которые устраивала Тартт в колледже: «Чаепития были не в моем стиле, но иногда я приходил. У нее [Донны] был шкафчик с выпивкой. Она была малюсенькой, но могла перепить кого угодно. <…> Сложно было узнать ее по-настоящему». Вполне вероятно, что идиллическая замкнутость, интеллектуальный и эстетический декаданс, а также самобытный академический мир «Тайной истории» были скопированы с кампуса Беннингтона.

Многочисленные подражания «Тайной истории» позволяют выделить ключевые принципы, по которым строится жанр университетского романа конца XX – начала XXI века: молодой человек из семьи среднего достатка каким-то образом поступает в престижный университет и знакомится с местной элитой. Герои ведут богемный образ жизни и стремятся постичь непостижимое в гуманитарных науках, пока их одержимость тем или иным способом не приводит к трагедии. Из последних произведений, которые были вдохновлены «Тайной историей», – «Словно мы злодеи» (2017) М. Л. Рио и «Пардес» (2020) Дэвида Хоупена. У Рио герои учатся в престижной академии искусств на театральном факультете и ставят исключительно Шекспира, у Хоупена – старшеклассники еврейской школы, которые хотят постигнуть мудрость Талмуда и увидеть Пардес – райский сад.

«Тайная история» – одна из книг, которыми вдохновляются поклонники эстетики «темной академии». И хотя в самом названии направления стоит отсылка к академической среде, в «темную академию» записывают очень многое, даже те книги или фильмы, которые вообще не связаны ни с университетом, ни с образованием, например «Грозовой перевал» Эмили Бронте или «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда. Поэтому для понимания определения «темной академии» важно уточнить, что под ним подразумевается и чем это направление отличается от университетского романа.

Основной элемент «темной академии», без которого история будет обычным университетским романом, – это наличие тайны. Под тайной может быть все что угодно – от секретного входа в логово василиска в магической школе из цикла «Гарри Поттер» (1997–2007) Джоан Роулинг («поттерианна» в целом – яркий пример «темной академии») до убийства студентами своего однокурсника из той же «Тайной истории». Основное действие концентрируется вокруг разгадывания этой тайны или, наоборот, ее сокрытия.

Второй обязательный элемент «дарк академии» – это отчаянное желание героев познать тайны мироздания, стремление изменить себя, приблизиться к божественному или самому стать богом. Литературный критик Галина Юзефович в рецензии на роман Дэвида Хоупена «Пардес» отмечает: «…почему нельзя просто взять и рассказать историю о том, как пять (шесть, семь) юных людей так страстно друг по другу упоролись, что кого-нибудь обязательно порешили? Потому что… просто друг по другу на одной только гормональной тяге так не упорешься. То есть гормоны очень важны, но надо иметь еще и какой-то максимально эзотеричный предмет, пьянящий мозги и вынуждающий делать странное вместе с теми, кому напекло голову тем же самым. И чем лучше автор знает и чем сильнее любит лежащий в основе повествования предмет, тем больше шансов, что темная романная химия выплеснется за пределы текста и захлестнет читателя».

Можно сказать, что современный зарубежный университетский роман делится на два подвида: собственно университетский роман и то, что принято называть «темной академией». Вот их черты.

Собственно университетский роман:

• относится к интеллектуальной или к производственной прозе;

• рассказывает о буднях преподавателей и студентов;

• сюжет строится вокруг критического рассмотрения профессиональных стереотипов, запретных любовных связей, социальной и политической повестки;

• университет – иерархическая модель общества, где сталкиваются между собой студенты и преподаватели разных национальностей, интересов, жизненных принципов и т. д.

«Темная академия»:

• представляет собой сплав жанровой и интеллектуальной прозы;

• повествует о разгадывании или сокрытии какой-либо тайны и стремлении превзойти собственные возможности;

• главные герои – студенты, которые попадают под влияние харизматичного преподавателя, часто подталкивающего их на своего рода эксперимент;

• университет – декорация, на фоне которой разыгрывается академическая трагедия;

• сюжет строится по расхожей структуре.

За свою относительно краткую историю жанр университетского романа практически не вышел за пределы американской и британской литературы. Впрочем, есть и некоторые исключения, которые все же позволяют сказать, что университетский роман развивается и за пределами США и Великобритании – это «Читая “Лолиту” в Тегеране» (2003) американской писательницы иранского происхождения Азар Нафиси и «Американха» (2013) нигерийки Чимаманды Нгози Адичи.

Теперь, когда у нас есть представление о зарубежном университетском романе, самое время поговорить о русскоязычном, обозначить его характеристики и проследить, как он формировался.

СТУДЕНЧЕСКИЙ РОМАН

У нас дела обстоят немного по-другому. Как мы помним, западные университеты часто находятся в сельской местности, которая отделяет академическую среду от внешнего мира. Большинство кампусов российских вузов расположены в черте города, поэтому такой изолированности у нас просто нет. Но все-таки в русскоязычной прозе есть много книг, которые рассказывают не столько об университетском городке, сколько о жизни студентов и преподавателей. Это позволяет определить новый жанр – роман о студентах.

Все началось с расцветом реализма в середине XIX века. Исследователь Анна Сперанская отмечает: «Они [писатели] стремились отображать действительность максимально точно и близко к историческим реалиям, поэтому отечественная литература дает множество конкретно-исторических деталей существования студенчества: учеба, быт, настроения, межличностные связи, отношения между профессорами и студентами». Авторы обращают внимание на внешний вид студентов, манеру говорить, социальный статус и контекст, в котором происходит действие.

Студентов показывают и в стенах учебных заведений, например, в «Кадетском монастыре» (1880) Николая Лескова о жизни Первого петербургского кадетского корпуса, и вне академической среды, как в рассказе Антона Чехова «Студент» (1894), где сын дьячка, учащийся духовной академии, рассказывает нищей вдове и ее дочери про евангельский сюжет. Позднее в текстах русскоязычных авторов можно наблюдать целую галерею студентов – мечущихся, сомневающихся, решительных и не очень: Родион Раскольников, Иван Карамазов, Петя Трофимов, Евгений Базаров…

Активно о студентах в литературе начали писать в послевоенные годы XX века, когда высшее образование в Советском Союзе стало более доступным. Роман Юрия Германа «Дело, которому ты служишь» (1957) и повесть Василия Аксенова «Коллеги» (1960) рассказывают о студентах-медиках. В этих книгах учащиеся – это будущие специалисты, поэтому особое внимание уделялось их профессиональным качествам. В период оттепели выходило очень много произведений не только о студентах и студенческой жизни, но и преподавателях. В романе Ирины Грековой «Кафедра» (1978) показаны университетские будни преподавателей и студентов математической кафедры технического вуза; сатирические портреты героев и официальные планерки, часто заканчивающиеся сплетнями и шутками, напоминают черты западного университетского романа 1950-х годов. В 1985 году Валерий Осипов публикует роман «Факультет журналистики», продолжающий традицию произведений Германа и Аксенова и рассказывающий о будущих журналистах, которые во время практики набираются опыта и взрослеют.

После распада Советского Союза уровень высшего образования ожидаемо на время упал. Многие вузы лишились государственного финансирования, появилось много коммерческих университетов. Больше не было четких указаний, каких специалистов нужно готовить, и вузам пришлось самостоятельно изучать рынок и формировать новые образовательные программы.

Упадок и неопределенность в студенческой среде того времени показал Алексей Иванов в своем романе «Общага-на-Крови», который был написан в 1992 году, а опубликован гораздо позже – в 2006-м. Книга рассказывает о студентах, живущих в общежитии, которых обвиняют в самоубийстве соседки; молодых людей исключают, и теперь они вынуждены слоняться по разным комнатам, скрываясь от комендантши. Во многом, прописывая героев «Общаги…», Иванов ориентировался на творчество Достоевского: несуразный образ «бедных студентов» тут как будто бы распадается на несколько частей – на каждого из персонажей, а гнетущая атмосфера студенческого общежития дополняется неискупленной виной, которая, словно вирус, распространяется вокруг и отравляет жизнь других действующих лиц.

В романе Иванова есть все, что представляет собой студенчество: долгие разговоры о смысле жизни, ночные посиделки с водкой, игра на гитаре и чтение стихов, вражда с комендантшей и друг с другом. «Студенты изображаются как люди, с одной стороны, бесправные, безденежные, бесприютные, с другой стороны, циничные, нахальные, развращенные, пьющие и гулящие, не отличающиеся умственными способностями», – пишет исследовательница Оксана Ильина. Общага в романе Иванова – это мрачное, гнетущее место, которое никак не отпускает героев. В отличие от университета, в ней нет никакого порядка и иерархичности. Комендантша общаги Ботова – власть только формальная, на деле она не очень отличается от бунтующих и пьянствующих студентов, которые с каждой главой теряют человеческое обличье (в финале главный герой по прозвищу Отличник видит в друзьях «вурдалаков», застигнутых врасплох «за поеданием человеческого мяса»). Замкнутая, грязная, прокуренная общага наделяется монструозными чертами, это плотоядное потустороннее существо, которое, как отмечает литературный критик Константин Мильчин, «поглотит тебя и не подавится».

«Общага-на-Крови» Алексея Иванова примечательна еще двумя вещами. В романе показаны неидеальные студенты, лишенные всяких моральных норм, без которых не обходилось ни одно произведение о советской молодежи. Еще Иванов вводит студенческое общежитие в хронотоп русскоязычного университетского романа. Общага становится не просто основным местом действия, а своеобразной границей, которая разделяет знакомую герою атмосферу дома и пока чуждую ему студенческую среду. Это маргинальный мир, в котором есть свои правила, и герою (как правило, первокурснику) нужно научиться их соблюдать: самому готовить еду, дежурить по кухне, делить комнату с новыми друзьями или врагами, пройти через своеобразный обряд посвящения в виде алкогольных или наркотических вечеринок. В общежитии герой заново пересобирает самого себя и смотрит на мир уже по-новому.

В начале XXI века книг о студенчестве тоже пишется немало, большинство из них – развлекательные. Это «Студенческий билет» (2006) Ивана Кондратьева о студенте, который приехал из Новосибирска поступать в Московский гуманитарный институт, «Осторожно! Злой препод» (2012) Александры Модунц о буднях преподавателя математики, продолжение «Похороните меня за плинтусом» – «Хроники раздолбая» (2013) Павла Санаева, где Саша вырос и поступил в Суриковку.

В конце 2010-х годов к теме студенчества обращаются авторы самых разных возрастов. Здесь можно вспомнить книги «Душа моя Павел» (2018) именитого Алексея Варламова – о наивном юноше, который поступает в МГУ, но попадает на полевые студенческие работы, «Муха имени Штиглица» (2019) молодой писательницы Арины Обух – студенческие зарисовки учащейся Мухинского училища и, наконец, «Протагониста» Аси Володиной и «Течения» Даши Благовой, упомянутые в самом начале.

ИЗОЛИРОВАННОСТЬ КАК СОСТОЯНИЕ ДУШИ

Часто героями студенческого романа становятся именно абитуриенты или студенты-первокурсники, которые окончили школу и только вливаются во взрослую, самостоятельную жизнь. Наивный Пашка из романа Алексея Варламова «Душа моя Павел» уезжает из родного закрытого советского городка в Москву и поступает в МГУ на филолога; тихий Никита из «Протагониста» Аси Володиной участвует в телевизионном шоу для абитуриентов и поступает в престижную столичную академию; порывистая Настя из «Течений» Даши Благовой покидает родные Минеральные Воды, поступает в МГУ и заселяется в студенческое общежитие.

Этих героев объединяет еще одна особенность: временами они закрываются от внешнего мира, предпочитая свой, наиболее приветливый и безопасный. Закрытый военный городок у Варламова – это олицетворение советских достижений в самом светлом их представлении; для Пашки родной город и его жители – это образец честного труда и благородства, поэтому, находясь на пыльных полях картошки вместе с грубоватыми старшекурсниками, он мыслями возвращается на родину. Герои романа Володиной до самого финала носят метафорические маски, как бы притворяясь другими людьми – лучшими версиями себя. Настя у Благовой первое время чувствует на себе враждебность общежития и во время каникул возвращается в родные Минеральные Воды, как бы убегая от проблем. Если в зарубежном университетском романе изолированность – это необходимая декорация для академической трагедии, то для отечественного студенческого романа – это состояние души персонажей, островок мирной и спокойной жизни.

Еще одна черта студенческого романа, которая присуща западному университетскому роману, – это авторы с преподавательским опытом работы или те, для кого академическая среда играет в жизни значимую роль. Ася Володина некоторое время преподавала в университете эстонский язык; Даша Благова училась в МГУ и, как ее героиня, жила в студенческом общежитии; Алексей Варламов – ректор Литературного института имени Горького.

Третья особенность студенческого романа – это абстрагирование от академической среды. Она в них – только удачный фон для более сложной и объемной истории, связанной с обучением лишь отчасти. «Душа моя Павел» Варламова рассказывает в первую очередь о том, как студент Пашка, свято верующий в непогрешимость советской власти, посреди пыльных картофельных полей узнает о ее обратной, неприглядной стороне. «Протагонист» Володиной – об ответственности за свою жизнь на примере семьи и друзей первокурсника Никиты, который на первых страницах романа совершает самоубийство. «Течения» Благовой – о том, как аполитичная первокурсница Настя к концу романа обретает гражданскую позицию на фоне протестов десятых годов.

Наконец, большинство студенческих романов написаны молодыми писателями – исключение, пожалуй, составляет лишь Алексей Варламов и Александр Архангельский, автор «Бюро проверки». Ася Володина, Даша Благова, Арина Обух, Алексей Поляринов, написавший роман «Риф» (2020), где одна из сюжетных линий разворачивается в американском университете, – всем этим авторам чуть за тридцать. Интерес молодых писателей к теме образования и студенческой жизни можно объяснить желанием рассказать об индивидуальном опыте взросления и самоидентификации.

Можно сказать, что студенческий роман развивается параллельно с зарубежным университетским романом, однако они достаточно сильно различаются. Вот чем именно:

• зарубежный университетский роман существенно популярнее русскоязычного благодаря более высокой ценности высшего образования, многовековой истории вузов и замкнутому академическому сеттингу;

• изолированность для зарубежного университетского романа – необходимая декорация академической трагедии, для отечественного – состояние души персонажей;

• герои зарубежного университетского романа – чаще всего профессора, реже – студенты, а русскоязычного – в основном студенты;

• пространство университетского кампуса играет большую роль в зарубежном университетском романе, а в русскоязычном частым местом действия служит студенческое общежитие;

• акцент в зарубежном университетском романе стоит на разрешении профессиональных конфликтов, а в русскоязычном – на индивидуальности героя, на его взрослении и самоидентификации.

Перемены и вызовы времени последних годов позволяют предположить, что у русскоязычного университетского романа есть все шансы на своеобразную модернизацию. Ковидные ограничения, глобальная цифровизация, развитие искусственного интеллекта служат удачной основой для академических историй – сиюминутные и необратимые изменения в мире часто становится испытанием для многих студентов и преподавателей.

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Приключение на двадцать минут, но с последствиями: книжные новинки

ЕВГЕНИЯ САФОНОВА, «БЕЛАЯ КОРОЛЕВА» (LIKE BOOK)

Однажды та, кого мы бы назвали Гердой, потеряла своего Кая – неродного брата, в которого была влюблена. Его забрала та, кого мы назвали бы Снежной королевой, – одна из фейри. Но она готова дать Герде шанс. Если девушка сможет прийти в ее владения и забрать Кая с его согласия, он будет свободен. Герда получает волшебный компас и клянется не говорить ни с кем, кроме тех, на кого тот укажет. Она встречает Чародея, отказывающегося называть свое настоящее имя, и продолжает путь с ним – в его жизни та, кого мы назвали бы Снежной королевой, тоже сыграла не последнюю роль. Впереди – опасности, но, что важнее, встречи; встречи, меняющие понимание не только коварных – коварных ли? – планов королевы фейри, но и себя самих. Как видите, сюжет «Белой Королевы» пересказать можно весьма компактно. Однако все дело здесь далеко не во внешнем движении, а во вставных историях, замедляющих текст, метафорах и мастерской стилизации.

Новый роман Евгении Сафоновой – словно волшебный сундучок, сделанный из фрагментов других сундучков (утка в зайце, яйцо – в утке, и далее по схеме): получившаяся мрачная сказка работает благодаря деконструкции сказочного же канона и новому прочтению (с большей долей психологизма) классических персонажей: от Золушки до красной Шапочки и Румпельштильцхена. Все это к тому же связано кельтской мифологией, легендами о фейри, в которых Евгения Сафонова знает толк – уже не первым романом показывает, что копает до первоисточников. Но все же, если посмотреть шире, «Белая Королева» – развернутая метафора жизни после внутреннего коллапса, и не важно, чем он был вызван: внутренним, потусторонним или социально-политическим. Герои Евгении Сафоновой – все те, что рассказывают сказки главной героине, – топчутся на хрустальных, режущих ступни осколках собственных судеб: одни теряют любимых, другие – семью, третьи – себя. Чтобы как-то примириться с болью, они обращаются к чудесам – проблема лишь в том, что любое чудо может оказаться темным. Как узнать, что это: злые происки фейри или последствия собственных решений? Ведя Герду через все стадии горя, заставляя проживать чужие печальные истории, Евгения Сафонова все же приводит ее к свету: пусть он ранит и слепит до боли в глазах. Такова его природа. Это свет прозрения, знания. Он спасителен – и губителен для тех, кто не способен примириться с правдой.

Евгения Сафонова, помимо прочего, прекрасный стилист. «Белая Королева» – текст великолепно ритмизированный; такой прием помогает загипнотизировать читателя, вогнать его в необходимое, мрачное настроение. Бывают романы-эмоции, а бывают те, что транслируют определенное психологическое состояние, – этот как раз из таких. Следя за приключением героев, читатель постепенно растворяется в напевности вставных рассказов и теряется в мороке фейри. Чувствует всю боль персонажей, слышит звон каждого разбитого сердца – и в конце концов выходит к свету. Ослепит ли он его или заставит пробудиться?

«Ты была так прекрасна, когда я впервые узрел тебя – у меня и сейчас не хватит слов, чтобы описанное соответствовало истине. Ты будто явилась из всех песен, что я любил; из тех снов, что я не видел, но мечтал увидеть; из книг, что тогда я еще не читал.

Ты вернула мне голос, когда мир хотел оставить меня немым.

В твоем белом дворце вечность ледяными осколками стелется под ноги. Перебирая эти осколки, будто они могут сложить ответы на вопросы, что когда-то так меня мучили, я чувствую себя богаче, чем когда-либо в мире людей.

Пока моя память о прошлом жива, я запишу то, что еще помню. Ты подарила мне место подле тебя и твоего трона, чтобы я пел тебе, – а мои песни рождались из боли, оставшейся среди смертных вместе с прежней жизнью.

Я рад, что отринул ее.

Да только лучшие песни рождаются из боли, хотим мы того или нет».

ДАРИНА СТРЕЛЬЧЕНКО, «НЕ БОЙСЯ МЕНЯ» («СТРОКИ»)

У Саши в жизни все не так просто: она рассталась с парнем, учится на журфаке и пытается попасть на стажировку в крутую компанию. А еще Саша вечно, как говорится, «загоняется»: рефлексирует об отношениях, которые теперь в прошлом, оказывается недовольна то внешностью, то своим творчеством. Подруга советует ей скачать приложение для онлайн-знакомств. Изрядно выпившая Саша соглашается и понимает, что… приложение создано для флирта и секса без обязательств. Но это еще полбеды. Вскоре незнакомец начинает писать сообщения садистского характера. Он не останавливается. Более того, кажется, следит за Сашей в реальной жизни. И всегда где-то рядом. Можно ли от него спастись? Да и… нужно ли? Или даже такое внимание – самое извращенное – вскоре вызывает зависимость?

Новый роман Дарины Стрельченко, как водится, написан на стыке жанров: с одной стороны, это мистический триллер об интернет-сталкере с садистскими наклонностями (или, если угодно, об интернет-маньяке, почти невидимом, слившимся с сетью и приложением для знакомств), будто продолжающий тренд гремевшего сериала «Олененок». С другой – это роман взросления, где становление героини – стажировка в престижной компании и учеба на журфаке – осложнено онлайн-преследованием. Впрочем, до последнего непонятно: действительно ли сталкер всегда рядом с Сашей, как он заявляет, или это – простая уловка? Дарина Стрельченко уже не первый раз обращается к мистике; не первый раз ее герои доходят до грани помешательства. В «Не бойся меня» Стрельченко использует безотказные приемы, постепенно становящиеся частью ее авторского метода. Во-первых, большое место уделено ритмике текста. Сообщения маньяка – что реальные, что застрявшие в голове главной героини, – создают эффект капель воды, медленно падающих в закрытой комнате: доводят до предела, оголяя нервные окончания читателей. Во-вторых, в тексте важны вкусы и запахи – они, почти всегда резкие, зачастую неприятные (от фисташкового латте до духоты метро), сгущаются, обволакивают и капельками кислоты оседают на тех самых оголенных нервах, вызывая еще большее неприятное возбуждение – как от ощущения нарастающей опасности. И именно на постепенно растущем у Саши и читателя чувстве тревоги построен весь текст. Сюжетно роман раскачивается достаточно долго; можно было бы сказать, что «Не бойся меня» – этакое «Психо» на современный лад, но первую половину текст слишком зависает в бытовых деталях. Арка условного «взросления» мешает событиям разогнаться. Кажется, тексту стоило быть максимально adult, уходить от линии взросления. Это пошло бы ему на пользу. В любом случае, чем дальше – тем выше ставки. Тем страшнее за Сашу – и за себя.

«Не бойся меня» – роман в первую очередь о борьбе с внутренними демонами. Имя им – Боязнь Быть Несовершенным Во Всем. Не важно, что тебя не устраивает – внешность или результаты творческих экспериментов. Рано или поздно демоны материализуются. Какую форму они примут – неясно; быть может, окажутся неуловимыми сталкерами-маньяками. Работая прежде всего с внутренним миром героини, Дарина Стрельченко как бы выворачивает его наизнанку: и все тревоги Саши оказываются спроецированы на мир вокруг нее. Как там говорят? Мысли материальны. Вот и происходящее можно назвать плодом этих навязчивых мыслей. Роман компактно помещается в формулу, сказанную героем-маньяком: «Страх и эйфория»; именно это – две главные и, казалось бы, несовместимые эмоции, которыми пропитан роман. Химическая реакция – смертельна. Ведь смесь эта, столь обожаемая сталкером и столь отторгающая обычных людей (ведь она противоестественна), оказывается горючей, легко воспламеняемой. И приводит к пожару. Прежде всего – внутри.

«Я делаю еще несколько попыток отвлечься. Несколько упражнений на концентрацию внимания – естественно, на другом предмете. Встаю, ухожу, наливаю чай. Возвращаюсь.

Память против меня. И ты против меня. Я сам против себя, и мне сложнее обычного справиться с воспоминаниями этим вечером.

Часы показывают начало пятого, и за окном вот-вот рассветет, когда я закрываю ноутбук и сажусь на диван. Проходит минута, другая, третья. В квартире надо мной что-то падает, звенит будильник, а затем кто-то бежит, стуча по полу шлепанцами. Я открываю глаза, вдыхаю и выдыхаю. Встаю. Включаю ноутбук. И аккуратно отклеиваю с экрана стикер. Закрываю глаза, считаю до десяти, ни на что не надеясь. Открываю глаза и узнаю́, что тебя зовут Саша. Саша Тернова.

Саша.

Ты в ловушке.

И я в ловушке.

Все».

НАТАША ПУЛЛИ, «МАЯК НА КРАЮ ВРЕМЕНИ» («ДОМ ИСТОРИЙ»)

На первых страницах романа главный герой, Джо Турнье, понимает, что позабыл всю жизнь, кроме последних нескольких часов. В клинике выясняется, что он – раб богатого господина (в альтернативной реальности, где Франция победила в Наполеоновских войнах, рабство – дело нормальное), хотя многие принимают его за одного из террористов. И вот герой получает открытку, которая ждала его почти восемьдесят лет. На открытке – маяк. Проблема в том, что построили его совсем недавно. Получив вольную, спустя время – уже подрастает его дочка – Джо отправляется на этот маяк и… попадает в прошлое, где за ним начинается настоящая охота. А он начинает охоту на собственную память.

В новом романе Наташа Пулли не изменяет себе и действует по заранее заготовленному сценарию: помещает несколько отрешенного от мира и общества героя (в данном случае – из-за потери памяти) в альтернативно-исторические события, где ему приходится узнавать много правды как об окружающих, так и – в большей степени – о себе. На этот раз, правда, временные линии – обе альтернативные – находятся сразу в двух плоскостях: в настоящем, в мире победившей Франции, и в прошлом. Тут-то, впрочем, знакомые кирпичики текстов Пулли и приобретают новый окрас, выбиваясь из общей стены – такой монументальной пинкфлойдовской The Wall – авторского творчества. Альтернативно-исторический фон в этот раз становится для автора не просто красивой декорацией, а самоцелью. В этом романе много геополитики. Она здесь – чуть ли не главной герой. «Маяк на краю времени» – книга о том, как от решений властителей мира ломаются судьбы, порой – их собственные. В этом контексте трагедия Джо Турнье отходит на второй план. Втянутый в ворох событий (хочется процитировать «Доктора Кто»: «временно-шременных событий»), он становится просто красивой шахматной фигуркой в руках автора; что уж говорить о второстепенных персонажах. Вроде бы Пулли и выписывает их максимально подробно, и оставляет за каждым огромную слепую зону, постепенно позволяя читателю заглянуть в прошлое персонажей, понять их трагедии – через письма или воспоминания, – и сопоставить все сюжетные ниточки, но только… Персонажи все равно ощущаются лишь пешками в большой игре. Хотя, может, такова и была задумка? Предположим, что да. Но тогда из повествования сильно выбивается финал, где личностное намеренно преобладает над геополитическим. Складывается ощущение, что изначально Пулли хотела разнести The Wall на маленькие кирпичики, деконструировать собственный метод, поиграть с читателем… а в итоге пожалела его. Возможно, зря.

«Маяк на краю времени» выдержан в лучших традициях мистических детективов в историческом сеттинге. Тут вам и ключевые для понимания событий эпистолярные фрагменты, и случайные встречи, оказывающиеся неслучайными, и несколько больших загадок, на которых строится весь сюжет: от таинственной открытки с маяком до подлинной личности главного героя. И конечно, все это сопровождается ненавязчивой и грамотно сделанной стилизацией. Книга «съедается» влет, да только вот искушенный читатель раскроет главную интригу уже где-то на первой трети романа. Слишком она покажется очевидной. Опять же, интерпретации – коварная ловушка, ведь и в этом можно углядеть намеренный прием. Вновь – деконструкцию.

Потрясающе продумавшая очаровательный и пугающий альтернативный мир, где господствует жестокая Франция (жонглировать историческими сеттингами автор настоящий мастер), Наташа Пулли будто бы сама застряла в какой-то временной ловушке. Так и не смогла решить, чего ей хочется больше – порассуждать о судьбах людей и судьбах мира с помощью фантастического допущения или же просто написать увлекательный психологический роман. Не смогла выбрать, если угодно, между большой литературой, заставляющей читателя рефлексировать, и качественно сделанной беллетристикой, заставляющей переворачивать страницы. И в этой авторской неопределенности, холодным морским ветром сквозящей из-за кирпичиков текста, главная проблема романа. Впрочем, если не обращать на это особого внимания – удел обозревателя погрязнуть в анализе, – от сюжета получаешь весомое удовольствие. Будто проводишь время за просмотром фильма (Пулли всегда весьма кинематографична), которому тут же хочешь поставить все десять звездочек на «Кинопоиске». Правда, после долго ходишь и рефлексируешь, так ли поступил. Чем больше всматриваешься сквозь туман времени, тем больше замечаешь маленьких несостыковок.

А дьявол, как известно, в мелочах.

«Большинству людей трудно воскресить в памяти свое первое воспоминание – за ним приходится тянуться, как за банкой на верхней полке, – но для Джо это проблемы не составляло. Ведь первое, что он помнил, произошло через неделю после того, как ему исполнилось сорок три.

Он сошел с поезда. Да, именно это стало его первым воспоминанием, а вот второе труднее поддавалось определению. Это было тягостное, зловещее чувство, будто все вокруг в порядке вещей, жизнь идет своим чередом, но вместе с тем что-то явно не так.

Было раннее утро, стоял страшный холод. Черный паровоз со свистом испускал пар прямо у Джо над головой. Платформа возвышалась над путями всего на пару дюймов, и двойные поршни колес были на уровне его пояса. Джо находился так близко, что слышал, как над топкой кипит вода. В уверенности, что паровоз вот-вот накренится, он отступил подальше».

ТАНЯ ВАН, «РАСКОЛОТАЯ ДУША» («ПОЛЫНЬ»)

Некогда таинственный английский художник прошлого века, известный как Скарабей, перед смертью обратился к египетской магии и заключил часть своей души в картину. Эту картину почти сто лет спустя на блошином рынке Питера приобретает студентка художественной академии. С тех пор с ней творятся странные вещи; еще более странными становятся ее новые рисунки. Женя, главная героиня и младшая сестра обладательницы картины, тоже хочет стать крутой художницей – но все идет не так. Постоянно подстегиваемая мыслями о таланте сестры, она волей-неволей впутывается в мистическую историю. Женя подмечает жутковатые вещи, видит сны со скарабеями. И теперь хочет во всем разобраться. Что же происходит? Кем же был загадочный Скарабей? И настолько ли таинственна главная тайна ее сестры – или всё куда проще?

Этот роман – особенно открывающие сцены – кажется большим оммажем гоголевскому «Портрету»; впрочем, и выдержан он в стилистике мистической истории, где ничему верить нельзя. То какие-то незнакомцы цитируют Брюсова на улицах, то из картин идет кровь, то тени шагают по квартирам… Или все это кажется слишком впечатлительной и запутавшейся в себе героине? Переносясь из Лондона прошлого века в современность, читатель оказывается во вполне светлом Питере людей искусства, где на каждом шагу – то выставки, то уютные книжные. Но Таня Ван всегда стоит рядом с тревожным звоночком – тихим, чтобы только намекнуть читателю, – и иногда, подобно услужливому швейцару, звенит в него – то есть вплетает в привычные картины города нечто инородное. Постепенно текст будто бы сгущается, становится все более меланхоличным: краски Питера тускнеют, исчезает всякий намек на уют, а герои все глубже погружаются в параноидальные состояния, все сильнее зависят от мистики и видений. Слишком много тайн всплывает на поверхность. Не столько оккультно-египетских – личных.

В «Расколотой душе» большой акцент сделан на бытописи, и из-за этого динамика текста, на первых страницах кажущегося пейдж-тернером, весьма спадает. Все самое интересное начинается ближе к концу романа; это издание – его первая половина, так что продолжение, как говорится, следует. «Расколотая душа» – текст кросс-жанровый: это и арт-детектив, и, само собой, мистика, и роман взросления. Здесь важна не столько разгадка всех тайн, сколько внутренний рост Жени – именно ее мировосприятие и задает манеру всего повествования. Но от такого обилия жанров история несколько размывается: то условная детективная линия слишком отходит на второй план, то мистическая составляющая звучит чересчур неслышно, будто за стенкой. И, подобно кубриковской крови из раковины, резко вырывается наружу в конце. Но то – яркий аккорд перед продолжением. А дальше читателю будет видно.

«Нарисованные глаза становились проводниками в потусторонний мир. Но художник не замечал магии – так сильно его поглотило творчество.

Прошло не менее пяти кропотливых дней, прежде чем картина была закончена и художник с трудом накорябал в правом нижнем углу: “Скарабей”». Но, завершив работу, мастер не отложил египетскую кисть и не убрал краски.

Несмотря на его тяжелое и рваное дыхание, несмотря на смрад, что витал на чердаке, поглощенный ненавистью, художник сильнее сжал кисть. Он вдавил ворс в черную краску, поднял руку над законченной работой и разделил правую и левую часть лица египетским символом Анх. Он словно поставил на картине печать: ровно посередине нарисовал магический крест, символизирующий бессмертие. Над бровями появилась горизонтальная черная линия, меж глаз пролегла вертикальная, с петлей на конце, Т-образная фигура, увенчанная сверху кольцом».

КЕЙТ СОЙЕР, «ОСТОВ» («ДОМ ИСТОРИЙ»)

Рут живет обычной жизнью молодой англичанки: ходит в бары, встречается с родителями на Рождество, болтает с подружкой. И однажды влюбляется в Алекса – думает, вот оно, ее счастье. Да только оказывается, что у Алекса есть семья, но он бросает беременную жену ради Рут, перебирается к ней и не упускает ни одной возможности заняться сексом. Первое время все близкие Рут возмущены сложившейся ситуацией, но постепенно они принимают Алекса, да только вот… готова ли героиня продолжать отношения? Теперь, похоже, поменялось что-то в ней. Такой же для нее Алекс, как во время первого знакомства? В ком проблема: в ней, в нем, в окружающих? Сбегая от всего мира и тревожных новостей, Рут отправляется в Новую Зеландию, где ее и застает катастрофа, после которой землю покрывает белый пепел, а все человечество погибает. Неужели на этом – конец истории? Да нет же. Рут и ее новый знакомый Ник успевают спрятаться в туше выброшенного на берег кита и выжить, а позже делают из его костей жилище. Теперь им приходится выживать и искать новых людей, но главное… разбираться в себе и друг в друге. Может ли настоящее счастье наступить после конца света?

И правильно ли это – полюбить человека, о котором ничего не знаешь и с которым осталась одна – или нет? – на всем свете? Что теперь этично, а что – нет? Может быть, море подскажет ответы.

Подобно тому, как главные герои спрятались в туше кита, «женский роман» спрятался в «Остове» в брюхе постапокалипсиса: один жанр одевается в костюм другого и постоянно водит читателя за нос. Кейт Сойер чередует фрагменты жизни Рут до катастрофы и после и, по сути, показывает читателю, что парадоксальным образом настоящее счастье – любимого мужчину и детей, – Рут обретает не в идеальном мире современности, где рядом – друзья, семья, да к тому же удобства цивилизации, а в покрытом белым пеплом мире катастрофы. Просто потому, что счастье не приходит извне: для того чтобы поймать его – а оно, поминая Метерлинка, всегда подобно синей птице или, может статься, синему киту, – нужно прежде всего примириться с самим собой, копнуть несколько глубже базовых потребностей: «есть», «пить», «влюбляться, как в кино», «заниматься сексом». Если дистиллировать сюжет «Остова», то получится базовая структура того самого «женского» романа – поиск пресловутого женского счастья (оно может быть разным), просто в нетипичном для классического сюжета сеттинге, как у Мадлен Миллер в «Цирцее» или Элоди Харпер в «Доме волчиц» – их мифологический и исторический сеттинг лишь облекает все ту же историю в иную форму. Но Рут, в отличие от героинь этих романов, нужно не просто шагнуть через себя и принять, что прошлая жизнь была лишь игрой в счастье, радостным диснейлендом, где под масками мультяшных героев – уставшие люди; Рут нужно шагнуть за порог привычного мира. Катаклизм – финальный импульс в становлении героини.

Однако если «женскую» часть романа Кейт Сойер прорабатывает досконально и детально – так, что читатель практически подглядывает за интимной (не только в сексуальном смысле) жизнью Рут, – то к постапокалиптической будто бы относится слишком халатно. И дело не в том, что феномен таинственной катастрофы не объясняется: то ли это химическое оружие, то ли природный катаклизм, то ли ядерная бомба. Это как раз очень грамотный ход, чтобы не смещать акценты. С первых строк понятно, что все это – просто необходимая метафора, а не цель рассказчика. Однако из-за слишком большого количества так называемых таймскипов мы смотрим на Рут и Ника то спустя год после катастрофы, то спустя пять лет, то спустя десять, – повествование становится слишком скомканным. Читатель не успевает проникнуться отношениями героев и понять их так же полноценно, как, допустим, успевает с лихвой понять пусть и токсичные, но все же отношения Рут и Алекса. Потому «большая и светлая любовь» на фоне умирающего мира кажется слишком… поспешной, а некоторые поступки героев то слишком героическими (изнуряющий ручной труд, собственный огород на морском берегу), то слишком нереалистичными – таковы, например, чересчур легкие в описанных условиях роды главной героини или накачанный за счет того самого физического труда торс Ника. Хотя питались герои первое время, мягко говоря, не очень: найденными консервами да водорослями. Все эти элементы отлично работают в рамках «женского» романа, но слишком бросаются глаза в «постапе».

«За последние дни в Окленде Рут посмотрела больше новостных выпусков, чем за весь прошлый год. Дикторы с паникой в глазах как могли старались предоставить информацию, которой у них просто не было. Сообщения, поступавшие из Европы, ясности не вносили. С лица земли исчезали целые города, но никто не знал, что именно произошло. Известно было одно: в результате какой-то катастрофы все живое и неживое было истреблено. Бедствие невиданного размаха, не имевшее аналогов в истории».

Примечания

1

Ficowski J. Cyganie w Polsce. Dzieje i obyczaje. Tower Press, Gdańsk, 2000. С. 24.

2

Кораллов М. Антиконтра. История «сталинского» зэка. М.: Логос, 2014. С. 258.

3

Был мужем троюродной племянницы.

4

Кузьмин М. Алма-Атинская повесть. М.: Граница, 2010. С. 259–260.

5

Домбровский Ю. Цыганы шумною толпой… // Вопросы литературы. 1983. № 12. С. 189–190.

6

Войтинский Вл. С., Горнштейн А. Я. Евреи в Иркутске. 2-е изд., испр. Иркутск: Востсибкнига, 2021. С. 290–291.

7

Домбровский Яков Савельевич <2022> // Иркипедия. URL: http://irkipedia.ru/content/yakov_savelevich_dombrovskiy_ocherk_zhizni (дата обращения: 12.12.2022).

8

Мелкий торговец съестными припасами, напитками и предметами солдатского обихода при армии в XVIII–XIX веках.

9

Войтинский Вл. С., Горнштейн А. Я. Евреи в Иркутске. С. 103.

10

Читайте статью о Я. С. Домбровском на сайте «Иркипедия» (см. в сносках выше).

11

См.: Информпространство. 2006. № 3. URL: https://www.informprostranstvo.ru/N3_2006/lica_3_2006.html (дата обращения: 09.02.2023).

12

Кораллов писал: «1939-й – это поворот на дружбу между Гитлером и Сталиным. Это раздел Польши, заглот Прибалтики» (см.: М. Кораллов. Антиконтра. С. 256).

13

Быков Д. Цыган. Юрий Домбровский // Советская литература. Расширенный курс. М.: ПрозаиК, 2014. С. 201.

14

Из неопубликованных писем В. А. Крайневой из архива вдовы К. Ф. Турумовой-Домбровской.

15

Домбровский Ю. Цыганы шумною толпой… С. 201.

16

Кораллов М. Антиконтра. С. 259.

17

Домбровский Ю. О. Письма Каратаеву М. К. 1965–1966 гг. // ЦГА Казахстана. Ф. 1011. Оп. 1. Ед. хр. 557. Л. 6.

18

Так назвал его в своих стихах его современник и друг Евгений Евтушенко.

Content

Журнал «Юность» № 01/2025

Поэзия

Кира Грозная

Дмитрий Данилов

Проза

Игорь Малышев

Тяжело в театре без шокера

Изгнание богов зимы

Только правду

Саша Добрый

Семья

Бесценный подарок

Мир Зафар (Зафархон Едгорович Мирсолиев)

Посох дервиша История восьмая

Яна Верзун

Спасение утопающих

Ева Реген

Совершенство

Рим

Марк Розовский

Посвящение Джобсу Шоу-джаз-поэма. Музыка Дмитрия Толпегова

Даша Берег

Кусто

Былое и думы

Игорь Дуардович

Как в нем смешались пять кровей Глава из первой биографии писателя Юрия Домбровского

Сандра Мясникова

«Мы – вечная нежность друг друга» Об одной дружбе писателя Юрия Казакова

Максим Артемьев

Как устроено стихотворение у Бродского

Лицом к лицу

Денис Лукьянов, Ольга Птицева

Ольга Птицева: «Желание объяснить человеческую жестокость потусторонним – наш культурный паттерн»

Мария Фадеева

Яна Летт: «Наверное, так происходит с любой вымышленной реальностью: когда ты придумал достаточно деталей, она сама подсказывает тебе, что делать»

ЗОИЛ

Анна Токаренко

Девочки с севера в литературе янг-эдалт

Сергей Сызганцев

Не как у Донны Тартт. Университетский роман в русскоязычной прозе

Денис Лукьянов

Приключение на двадцать минут, но с последствиями: книжные новинки

Примечания