Журнал «Юность» № 03/2025

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Иван Удальцов

Родился в 2002 году в Москве. С отличием окончил факультет международной журналистики МГИМО МИД России. Многократный победитель и лауреат всероссийских и международных олимпиад, стипендий, конкурсов в области филологии и истории. Автор двух книг стихотворений, ряда научных публикаций, участник всероссийских и международных научных конференций.

* * *

…А на пятый день, когда утром мы вышли на палубу,

Большой скалистый архипелаг раскинулся слева по курсу.

«Это, —

Рассказывал нам красивый улыбчивый лейтенант,

Приосанившись и заложив за спину руки в белоснежных перчатках, —

Это и есть знаменитые

Острова неисполненных обещаний.

Тот, что ближе всего,

Солитьюд по-английски зовется,

А на местном наречии – Онима.

Там однажды поймали большого

Человека-слона. Представляете?

С хоботом, в шкуре,

Но с достаточным разумом. Впрочем,

Он был болен и скоро скончался.

Да и мы не задержимся здесь».

Он говорил, и соленая влага

Оживляла его красивое улыбчивое лицо.

Ближе к вечеру стало очень прохладно.

* * *

Главная трудность

В обороне воздушных замков:

Под конец они тают.

Растворяются

Прямо у тебя за спиной,

Недвусмысленно

Исчезают у тебя под ногами.

Как же так, —

Кто-то мог бы воскликнуть, —

Нельзя!

Ведь незыблема мощь бастионов,

Ведь надежна

Грозных башен надменная твердь!..

Ведь…

Кто-то мог бы воскликнуть,

Но ты,

Наш священный герой в пыльных латах,

Наш последний герой,

Претерпевший две тысячи битв

И врагов истребивший без счета, —

Да, ты! —

Ты не должен впадать в малодушье:

Ты с начала всё знал,

И, всё зная, вступил снова в битву.

В обреченном бою оправдай неизбежность победы.

Проза

Светлана Швейкина

Родилась в Орловской области. Окончила филологический факультет ОГУ имени И. С. Тургенева. Живет в Подмосковье.

Выпускница курсов Band.

Копирайтер. Пишет рассказы и стихи. Сейчас работает над романом о трех поколениях женщин. Воспитывает двоих детей.

Щёлок

Гошина роза должна была быть нежно-розового, почти пудрового цвета, как с этикетки мыла фабрики «Свобода», бабушка берегла его для купания, а руки мыла хозяйственным.

Саженец быстро дал новые побеги. Веточки и листья с красными, как кровеносные сосуды, прожилками постепенно становились зелеными, и на их концах появлялись бутоны. Я с нетерпением ждала цветов.

– Когда тебе мать наконец подстрижеть? – ворчит бабушка, внимательно высматривая тлю на новой розе.

– Хочу длинные, чтобы прически делать, – говорю я, провожу рукой по волосам и радуюсь, что их скоро можно будет собрать в хвост.

Я недавно посмотрела по телевизору конкурс «Варвара краса – длинная коса», там были девочки с длинными волосами и среди них выбирали самую-самую. У победительницы были волосы почти до пола. В финале папа ей сделал прическу, которую назвали «Обманщица». Волосы как-то спрятали под косу, проходившую вокруг головы, и получилось каре. Помню, даже ведущий воскликнул: «А где волосы?» И теперь я представляла, что смогу сделать такую же, когда отрастут мои.

– Не смеши мои коленки! – Бабушка прищуривается и растирает между пальцами зеленую точку. – Отращиваеть она… Что там отращивать? Три пера? И те как гусями щипанные. Фу! – Ба вновь давит тлю. Цокает и беззвучно ругается. – Вот у мене две косы были, с руку каждая.

С недоверием смотрю на бабушку. Для меня ее слова о косах ничего не значат. Я привыкла видеть ее голову с проплешинами и редкими, черными, вперемежку с седыми волосами, зачесанными гребнем назад, как делают мужчины, когда стесняются своей лысины.

– Ладно, у Тайки тоже три пера, – не отрываясь от куста, продолжает бабушка, – но она хоть кудрявая. А ты вон – под солому крытая.

Жажда возвращает меня в настоящее. Протягиваю руку и нахожу бутылку воды. Движением большого пальца откидываю крышку и делаю глоток. В салонное зеркало вижу, как мотоциклист объезжает пробку, лавируя между машинами. Улыбаюсь своему отражению, асимметричной стрижке и короткому затылку. «Да, ба, совсем не три пера, но сейчас мне нравится так».

Бабушка почти не вспоминала свою мать, только когда приходилось к слову. Иногда называла ее старой бабкой.

Я долго не могла представить, как она выглядела, потому что даже на могиле не было фотографии: там стоял простой крест с завитками на концах, сваренный из трубы, и железное надгробие.

Еще реже она говорила о старшей сестре и никогда не называла ее имени, во всяком случае, при мне. Девушка умерла во время войны от туберкулеза. Бабушка тоже болела, но ее организм оказался сильнее.

– Муська – вылитая Аксинья, – говорила мама после очередного спора с бабушкой. – И чем старше становится, тем больше на нее похожа. Бабка вечно ее цепляла: «Тебе нужно было мужиком родиться. Какая ж ты баба? Ни пол нормально помыть, ни еду вкусно приготовить. Сестра твоя – вот хозяйка!» А вообще Муська внешне на мать очень похожа. Мне кажется, Аксинью это даже раздражало. Она часто старшую дочь вспоминала, говорила: «Моя красавица».

Перескакивая с одной мысли на другую, обращаю внимание на маршрут: навигатор показывает, что пробка скоро закончится и можно будет ехать быстрее. Делаю еще глоток и убираю бутылку в подстаканник.

Розовых кустов у бабушки было немного. В основном алые, бордовые и бледно-розовые. Бутоны-луковки появлялись в конце мая и распускались в махровые чаши в начале лета. Мне всегда нравилось, когда на ветке их было несколько, – готовый букет, который мне вряд ли дадут срезать, но за которым так радостно наблюдать.

Когда-то для меня стало открытием, что у розы пять чашелистиков, словно кто-то собрал пальцы в щепоть и прячет внутри что-то очень важное. Со временем из-за них робко появляются первые бархатные лепестки. Они плотно жмутся друг к другу по спирали, как страницы свернутого в трубку журнала. И вот уже в завитках можно увидеть капли росы, а в солнечный день – пчелу, которая бережно жужжит у самой сердцевины, перебирая лапками.

Кажется, что я сама была этой пчелой: аккуратно прикоснуться к лепесткам, наклониться и вдыхать тонкий сладкий запах розы, раствориться в нем. Трогать шипы на стеблях, острые, похожие на кошачьи коготки.

– Тьфу ты! Веник забыла. – Бабушка стоит в серых галошах на босу ногу с ведром мутной жидкости в руках. – Принеси.

Я бегу в сарай, нахожу у входа веник с короткой ручкой, обмотанной лентами из старого платья. Здесь же стоят открытый чугунок с золой и сито.

– Ба, а что это? – Отдаю бабушке веник и показываю на ведро.

Она несколько минут молчит, всматриваясь в мутную воду, словно пытается увидеть свое отражение.

– Щелок с мылом. Тля его не любить, а розам еще и удобрение. – Бабушка идет в сторону нового куста, я – за ней. – Где-то муравейник, не могу найтить. – Она перехватывает ведро в другую руку. – Муравьи тлю разводють, если сейчас запустить, то бутоны начнуть отваливаться и роза загнется.

Я сажусь на корточки у розового куста. Маленькие бледно-зеленые ромбики с паутинчатыми лапками, как чешуйки еловых шишек, плотно перекрывая друг друга, облепили один из бутонов. Замечаю отдельные точки на стеблях и листьях розы:

– Ба, какие они противные, буэ! – зажмуриваюсь и трясу головой.

Мне кажется несправедливым, что такой красивый цветок могут загубить какие-то насекомые только потому, что их много.

Бабушка ставит ведро на землю, опускает в него веник. Наклоняется над кустом и аккуратно давит тлю пальцами.

– Принесла же вас нечистая. А ты что стоишь? – поднимает на меня глаза бабушка. – Лейку с водой принеси. Раздавить-то я их раздавила, теперь смыть надо.

Я зачерпываю воду из стоящего у края палисадника корыта. За день вода успела согреться, и на фоне вечерней прохлады очень приятно опустить туда руки.

– Много не таскай – грыжа будеть! – кричит мне бабушка с другого конца.

Лейка, большая и тяжелая, неудобно трется об ноги, и мне приходится сильно наклоняться в противоположную сторону, вытягивая руку почти параллельно земле, чтобы иметь возможность идти.

– Я же сказала, много не наливать! – ворчит бабушка, забирая у меня воду. – Вся в Тайку, хоть кол на голове теши – она свое!

Опускаю голову, переводя взгляд на мокрые сандалии.

– Еще и ноги промочила, да? Что за беда с тобой!

Бабушка аккуратно отряхивает розовые побеги, берет лейку и, словно, купая ребенка, бережно поливает листья и бутоны водой. Затем надевает резиновые перчатки, торчащие из накладного кармана полинявшего платья. Берет веник и щедро опрыскивает куст уже из ведра.

– Вот так… хорошо, – шепотом, растягивая слова, говорит бабушка. Оглядывает растение и выливает немного раствора под корень. – Бери лейку. Другие тоже нужно полить.

Скорая помощь со звуком сирены приближается по встречной полосе. Вместе с остальным потоком смещаюсь вправо, освобождая пространство в центре дороги. Провожаю машину взглядом в боковое зеркало и вспоминаю глупую шутку: «Если уж попасть под машину, то под скорую». В детстве это казалось безумно остроумным.

Уже поздним вечером сижу за массивным кухонным столом, придвинутым длинным краем к подоконнику. Сверху он покрыт старой клеенкой, шершавой на ощупь, с порезами в нескольких местах. Мои ноги упираются в тумбу под столешницей, куда бабушка убирает посуду и хлеб. Мне неудобно, и я подгибаю одну ногу под себя. От эмалированной тарелки поднимается сладко-сливочный пар молочной лапши, рядом лежит горбушка простого белого хлеба. Остывая, молочный суп начинает покрываться пленкой, которую я не люблю. Есть я не хочу и делаю вид, что лапша очень горячая. Потом ее можно будет вылить в кошачью миску.

– И все-таки нужно сказать Тайке, чтобы тебе подстригла. – Бабушка сидит напротив и задумчиво смотрит в окно. Ее локти лежат на столе, а пальцы собраны в замок. – Не нравится мне эта туча́, как бы не пришлось снова розы опрыскивать.

Она на минуту поворачивает ко мне голову и снова переводит взгляд в окно:

– Что ты не ешь? Горячо? В коридор снеси, там быстрее остынеть.

Я отказываюсь от ее предложения и продолжаю возить ложкой в молоке и вермишели. Кухню освещает только одна лампочка без плафона в центре потолка. Тусклый свет рассеивается, превращая оконные стекла в полупрозрачное зеркало. Я вижу бабушкино задумчивое лицо, свои неровно отрастающие после прошлой стрижки волосы, отражение лампочки под потолком, темное небо с лоскутами плотных серых облаков и очертания большого палисадника, где мы несколько часов назад опрыскивали розы от тли.

Повисающую между нами тишину чуть слышно разбавляет радио. Приемник стоит в бабушкиной спальне на столе. Дверной проем комнаты закрыт тяжелыми шторами и выходит прямо на кухню. Два мужских голоса ведут неспешную беседу на «Радио России», но я не могу разобрать о чем.

Несколько раз ложкой зачерпываю молоко и выливаю его в тарелку, внимательно наблюдая за бабушкой. Вижу, что слова словно застревают в ее горле. Я знаю эту тишину и жду, когда начнется рассказ.

– Пип, пип, пип… Московское время двадцать часов… – раздается на радио.

– Бам, бам, бам… – вторят настенные часы с маятником в гостиной.

Сигналы точного времени возвращают бабушке голос:

– Вот же ж бываеть. Мы со старой бабкой раньше сами мыло варили и для купания, и для рук. Чистым щелоком стирали. Не было ни шампуни, ни порошка. – Бабушкин голос звучит монотонно и глухо.

Для меня это что-то про магию. Представляю ее над булькающим котлом в остроконечной шляпе, как ведьму из диснеевского мультика. Еле сдерживаю смех и делаю вид, что поперхнулась, но бабушка этого не замечает.

– Золу водой заливали, отстаивали, и получался щелок. Потом топили жир, какой был. Перемешивали со щелоком и – на огонь. – Ба странно усмехается. – Мыло как творог сворачивается, когда нагреваешь. А там снять, пересыпать солью, и можно собирать. Делов-то… – Голова бабушки повернута к окну, но она как будто не видит, что там происходит. – А тогда почему-то не смогли… – Бабушка молчит несколько минут, поджимает губы и с шумом выдыхает. – После войны уже было. Решили купить на рынке. – Машинально трет ладони друг об друга, будто моет руки. – Уж не знаю, что они там намешали, может, щелока слишком много, тогда-то у нас с матерью волосы и вылезли… Что только не делали, но гуще не растуть…

Бабушка снимает гребень, проводит им по редким волосам, снова крепит на затылке и поворачивается ко мне:

– Чего не ешь? Остыло уже.

Я неохотно начинаю есть холодную лапшу, снимаю желтоватую пенку и отодвигаю на край тарелки. В моей голове много вопросов, но вместо того, чтобы задать хоть один, я рассматриваю бабушкино лицо.

Серые глаза смотрят одновременно насмешливо и настороженно, от них стрелами к виску расходятся морщины. Чуть провисшие веки, бесцветные брови, лоб в мелких бороздках, резко очерченные щеки, редкие жесткие волосы над верхней губой и на подбородке. «Тогда-то у нас волосы и вылезли» – эхом звучит в голове и повисает огромной пропастью, которую мне нужно как-то перейти.

– Туча́ ушла. Теперь только через пару дней розы опрыскивать. – Ба улыбается одними губами, как маленькая девочка, которую неожиданно похвалили. Эта стыдливая улыбка, будто взятая взаймы у другого человека, иногда появлялась на лице мамы. – Зацветуть.

Продолжая следить за дорогой, вспоминаю, как случайно спустя несколько лет после того разговора нашла черно-белую фотографию, спрятанную в шкафу. На ней – девушка вполоборота: приподнятый подбородок, яркие брови, большие глаза, прямой нос, густые волнистые волосы, собранные в толстые тугие косы, спокойно лежащие на плечах, и такая знакомая улыбка пойманного врасплох человека.

Дарья Земцовская

Родилась в 1991 году в Северодвинске. Окончила журфак Московского государственного университета печати. Более десяти лет работала с коммерческими текстами как пиарщик и колумнист, обучалась на курсах в школах «Хороший текст», BAND и CWS.

В настоящее время развивает свой блог в «Телеграме» «Даша, которая пишет» (более 5000 читателей) с ироничными заметками о материнстве и не только. Живет в Москве.

Тыква

Лена лежала на боку в темной комнате, в огромных трусах, напоминающих подгузник. Тело затекло и болело, она не чувствовала ногу и руку, от неудобной позы замкнуло шею и гудела голова. Рядом лежал похожий на пустой кожаный мешок ее живот. Грудь разливалась жгучей болью от соска до подмышки. Но сильнее всего свербела между ног свежая рана, о которой она ни на минуту не могла забыть. Думая о ней, Лена представляла кратер вулкана. Она так и говорила: не «я родила», а «я взорвалась». И то, что от нее осталось, теперь мучительно болело.

Лена была заложницей. И не только потому, что за шторами блэкаут она уже несколько недель не видела дневного света. Ее сосок крепко сжимал маленький беззубый рот дочери. Лена не могла освободиться, потому что та сразу же начинала кричать. Если дочь не ела или не спала – она кричала. Днями и ночами. Когда-то на Лену кричала мама, потом начальник, а теперь дочь. И от этого крика хотелось сбежать. Хотя бы дойти в конце концов до туалета.

За неделю до родов муж сделал жене подарок – огромную плазму, которую он повесил напротив кровати. Цвета были такие яркие, что все происходящее на экране казалось абсолютно нереальным. Изо дня в день Лена смотрела один и тот же сериал, пыталась следить за сюжетом, периодически проваливаясь в сон. Красивый рыжеволосый мужчина в килте все время скакал на лошади, оголяя мускулистые бедра. Он то и дело кого-то убивал.

Дочь зашевелилась. Маленькая ручка сдавила грудь, а губы плотнее сжали сосок. Лена почувствовала острую, обжигающую боль. К горлу подступили слезы. Она физически ощущала, как у нее отнимали тело, по кусочку, словно резали, и больше всего на свете ей хотелось вернуть себе этот чертов сосок. Насовсем.

Мужчина в килте посадил испуганную женщину к себе на лошадь. Лене нравились яркие рыжие волосы героя, которые так красиво блестели на экране. Она потянулась свободной рукой за телефоном, чтобы уточнить имя актера.

Шотландия восемнадцатого века, путешествия во времени… Лена медленно двигала экран вниз, к отзывам. Держать телефон одной рукой было очень неудобно.

«Взяли на роль такую старуху…»

«Ее портит нависшее веко, неужели нет денег на операцию…»

«Она выглядит как его мамочка…»

Женщины на форумах в один голос кричали, что веки актрисе нужно отрезать. Лена снова посмотрела на экран плазмы. В это время рыжеволосый мужчина уже развязывал тугой корсет героини, и сквозь тонкую ткань сорочки отчетливо вырисовывалась слегка приунывшая грудь. Телефон неловко выскользнул у Лены из рук, и в комнате раздался громкий плач младенца.

* * *

Раньше в жизни Лены было почти все, чего она пожелает. Карьера успешного маркетолога, дорогой кондиционер для белья и одежда с «Алиэкс-пресс». «Кухня на районе» привозила завтраки и ужины, кофе она пила исключительно в дрип-пакетах, а на волосы и лицо наносила трехступенчатый корейский уход. На работу Лена ездила на такси, чтобы не застудить ноги, которые она смело оголяла даже в минус. Оплачивала квитанции на свет и воду не глядя, поскольку так и не разобралась в этих бесконечных столбиках с загадочными аббревиатурами. В конце концов, в жизни столько интересного, кроме ХВС и ГВС.

И все-таки для полного счастья ей чего-то не хватало. Пытаясь заглушить звук тикающих часов в голове, Лена каждую ночь выпивала два бокала каберне совиньон и листала фотографии потенциальных партнеров в приложениях для знакомств. Свайп влево, свайп вправо. Главное не ошибиться. Но она ошибалась много раз, ведь пальцы предательски затекали. И однажды, свайпнув «не туда», Лена познакомилась с Гришей. А еще через год – родила от него.

Младенец родился в январе, после двух дней мучительных схваток, которые в акушерстве называют патологическим прелиминарным периодом. На потугах, чувствуя, как голова ребенка никак не прорвется через ее зажатое от страха тело, Лена истошно закричала, что хочет умереть. На шум сбежались врачи из соседних боксов, с чаем и печеньем, они равнодушно глядели на нее, словно на экспонат за толстым стеклом музея. «Тут все понятно, рожать не умеет».

Но Лена не умерла. На следующий день она с Божьей помощью дошла до душа, где наконец-то смогла прикоснуться к тому, что когда-то было ее промежностью. Через пару дней она, ребенок и муж были уже дома. А еще через два дня Лене стукнуло тридцать. Сидя на одной ягодице, чтобы не порвать швы, прижимая капустные листья к груди, Лена смотрела на сиротливый кусочек торта на тарелке и думала только об одном: «Успела».

Раньше Лена думала, что женщины после тридцати превращаются в тыкву. Но она ошиблась – женщины после родов превращаются в тыкву. Следующие две недели ей было больно ходить, а от недосыпа голова плыла, словно оторванная от тела. Каждый день она пыталась дойти хотя бы до кофейни и каждый день с позором и в слезах возвращалась домой, потому что дочь начинала орать. Орала она постоянно, днем и ночью. Ночи Лена все же ждала больше – вместе с ней с ребенком прыгал муж. Но утром он целовал ее в лоб и исчезал за дверью, на которую она потом смотрела целый день, как брошенная собака. Там, за дверью, осталась вся прошлая жизнь – офисные будни в надушенной блузке, перспективы повышения до руководителя проектов, йога по средам и пятницам, бранчи с коллегами, свидания с загадочными тиндерменами, посиделки с пивом у друзей. А главное – возможность взглянуть на себя в зеркало и порезаться о собственные скулы.

Теперь Лена старалась в зеркало не смотреть. Но она хорошо видела свой живот, по которому белыми линиями растекались растяжки. Почему-то Лена была уверена, что живот должен был исчезнуть сразу, а он болтался перед ней, мягкий, как желе. Куда это вообще может исчезнуть?

В свой день рождения она помыла голову под крики дочери, которую, не придумав ничего лучше, просто положила рядом в ванной на пол. Между мыльными пальцами застревали клочья волос. По ногам стекали сгустки крови. Вода обжигала трещины на сосках. Дочь кричала все громче и громче, и Лена представляла, как с волосами и кровью смывает себя всю, до конца.

Лена злилась на мужа. В своих самых черных мыслях она говорила ему все, что думает.

– Ты изуродовал меня. Я тебя ненавижу.

Он был рядом в роддоме. Он приносил и менял судно. Он вставал по ночам, готовил завтраки по утрам. Он на раз-два менял подгузники и придумывал незатейливые колыбельные. Он любил ее и любил их дочь. Он был такой хороший, но это ни фига не помогало. Лена злилась еще сильнее. Он как будто был создан быть папой, а она… Лене казалось, будто он обманом затянул ее в эту игру, а у нее недостаточно очков, чтобы пройти на следующий уровень.

* * *

– Тебе бы сходить куда-нибудь, Ленка. Отвлечься.

– Да куда я пойду? У нас даже молокоотсоса нет.

На следующий день муж вернулся с большой коробкой. Это был двойной электронный молокоотсос, который мог даровать Лене свободу. Засовывая грудь в силиконовые воронки, она морщилась от боли. Молоко шло медленно. Очень медленно. В первый вечер она нацедила каких-то пять миллилитров, которые в отчаянье вылила в раковину.

А еще через пару дней Лена впервые с начала беременности натягивала на себя тонкие черные колготки. Под капроном заметно бугрился целлюлит – раньше его почти не было, а теперь с ней жили еще пятнадцать килограммов. За колготками последовало красное платье на запах в мелкий белый горошек – единственное, что садилось на ее новые формы и хотя бы чуть-чуть скрывало живот. От платья чувствовался еле уловимый запах старых духов – табак и ваниль, как из прошлой жизни. Волосы высушила феном. Сразу нанесла тональник, без крема. Он давно закончился, а заказать новый не было ни времени, ни сил. В ванной она долго разглядывала лицо, как будто увидев впервые. Отечное, уставшее – оно казалось безжизненным, чужим, старым. Хуже всего выглядели веки. Они словно набрали воды и свисали так, что Лена физически ощущала, как тяжело держать глаза открытыми. Ресницы решила не красить – старая тушь все равно уже высохла.

Лена поцеловала дочь на прощание. На руках у отца та мирно лежала и смотрела как будто в никуда, мимо матери. Когда дверь закрылась, Лене на секунду представилось, что она уходит от них навсегда.

– Как у вас тут хлебом пахнет, – радостно сообщил таксист.

– Да, у нас тут хлебопекарный завод. – Лена пристегнулась.

– А я уже хотел вас съесть…

Она попыталась разглядеть лицо водителя в зеркале заднего вида, но там мелькал только ровный ряд белоснежных зубов. И неожиданно для себя назвала не адрес кафе, где ее ждала подруга, а знакомого бара. Лена смотрела в окно, в котором сквозь капли на стекле проступал любимый город. Можно ли открыть? Не спрашивая, она нажала на кнопку, и мокрый снег посыпался в салон. То ли от холода, то ли от страха сердце Лены пропустило удар.

Сколько часов она провела в этом баре, разглядывая лица мужчин напротив, в поисках «того самого». Сколько мартини фьеро выпила. И еще свежо было воспоминание, как каких-то десять лет назад именно здесь она залезла на барную стойку и качала бедрами под благодарные аплодисменты первокурсников Бауманки. Сегодня она пришла сюда в новом статусе – жены, матери. Теперь у нее был секрет. Она родила нового человека, новую женщину. Лена и сама не могла до конца в это поверить.

Людей было мало. Все-таки будний день и время еще не позднее. Лена аккуратно залезла на высокий стул у барной стойки и испуганно уставилась в меню. Швы между ног болезненно натянулись. Мысли прыгали, и она еще не понимала, зачем приехала, зачем поменяла адрес. Бармен, мускулистый парень с татуировками на лице, смотрел на нее с любопытством, как-то неприятно разглядывал. «Каберне совиньон, пожалуйста». Лена словно слышала себя со стороны.

С первым глотком вспомнила день, когда узнала, что беременна. Лена даже не думала, что такое может случиться с ней, с ее телом. Есть женщины, которые созданы быть матерями. Они всегда вроде бы были где-то рядом, но оставались ею не замеченными: эти скучные жены коллег с уставшими лицами, которым обычно совершенно нечего сказать. Если какая-нибудь из ее подруг становилась мамой (таких было немного), она обычно исчезала бесследно. И как-то страшно, да и по правде не очень интересно было узнавать: как оно там?

И вот две полоски. И чувство ужаса и страха, нестерпимое желание отмотать все назад. Она не была готова. Лена точно знала день и час зачатия: они с Гришей были немного пьяные. Природа, шашлыки и безудержное желание съесть друг друга. Их близость казалась абсолютно сакральной. Гриша сказал: «Пофиг, давай сделаем ребенка». А давай! Когда она размышляла о своих яичниках и матке, ей казалось, все это уже давно не рабочие инструменты, вышедшие из строя без регулярного техобслуживания. Лена хорошо помнила, как, попав в больницу с разрывом кисты, то и дело слышала слово «старородящая». Она не сказала об этом Грише. В глубине души она знала, что у них ничего не получится.

Но у них получилось. С первого раза.

Колокольчик над дверью зазвенел, и Лена вздрогнула. Рядом шумно приземлился парень с блестящими рыжими кудрями. Лицо с идеальной мраморной кожей. На рукаве черной замшевой куртки еще блестели поразительно четкие снежинки. Он бросил рюкзак под стул и начал бить ладонями по стойке словно от нетерпения. «Бармен, наливай». Парень без конца болтал и смеялся. Его кудряшки тряслись и мерцали на свету, как новогодние огоньки. Переливались от коричневого к почти красному. И даже пространство вокруг него радостно подрагивало.

«У нас все хорошо, не переживай». Эсэмэска от мужа должна была пристыдить, ведь она ни капли не переживала. Наоборот, Лена чувствовала, как тепло разливается по телу от горла до поясницы. И с каждым глотком ощущала себя чуть больше собой, в привычном месте, в знакомой обстановке. Может быть, весь этот кошмар ей просто приснился? Может быть, она не превращалась в тыкву?

«Вы одна?» Рыжий обращался к ней. В глазах искрился смех, а в уголках губ сложились морщинки, и было сложно понять: ему за двадцать или за тридцать. Лена почувствовала, как во рту пересохло и язык потяжелел. Через полчаса она уже знала о нем почти все: работал в маркетинге, придумывал слоганы для машинного масла. Играл в группе, ну это так, хобби. Квартиру снимал с актрисой и поваром, души не чаял в своем коте по кличке Бильбо. Еще один фанат «Властелина колец». Из тех людей, кому нравилось потрепаться, неважно с кем. Он болтал и болтал, а Лена, хмелея, постепенно теряла суть разговора, любуясь этой вибрирующей энергией, которой постепенно заряжалось все вокруг. Но не она. Он был как праздник, в котором она не могла принять участие, оставалось только наблюдать. Лену не покидала мысль, что они герои того самого сериала: она рядом с ним слишком нелепая, слишком старая. Одним словом, тыква.

Ей очень сильно захотелось потрогать его волосы. Можно? Лена коснулась мягких невесомых кудрей, пальцы проскользнули в них, как в теплую мыльную пену. Пару лет назад она пошла бы за ними на край света, ну или хотя бы до рюмочной, куда он сейчас собирался. Лена знала этот сюжет наизусть. Сначала села бы с ним в такси и сама не заметила бы, как его рука проникла под ее расстегнутое пальто. Дома с любопытством разглядывала бы его красивое тело. Утром сфотографировала бы курящим на балконе через запотевшее стекло – на ее старой квартире всегда сильно топили. Это было бы очень кинематографично. А потом он бы постепенно исчез из кадра, как и многие другие до него.

– Это моя дочь. – Сама не зная зачем, Лена достала телефон и показала ему фотографию утопающего в зимнем конверте младенца.

– Она прекрасна, – улыбнулся рыжий.

– Моя дочь, – повторила Лена и почувствовала, как на тонкой ткани платья проступило молоко, и от зарождающегося чувства стыда кожа на лице вспыхнула.

Что она здесь делала? Сбежала в надежде, что наконец-то поймет, как склеить прошлое с настоящим? Но этот разрыв, как и рана у нее между ног, продолжал кровить.

Швы натянулись. Кажется, она действительно себе больше не принадлежала. И ей вдруг очень сильно захотелось скорее оказаться дома.

Прямо с порога Лена ощутила знакомый запах дочери – молоко с медом. Муж спал, скрючившись в неловкой позе. Кое-как запеленутый ребенок сопел в метре от него, обложенный подушками. На полу – тряпки, подгузники, бутылочки с недопитым молоком. На экране плазмы продолжал скакать на лошади рыжеволосый мужчина в килте. В этой неуютной обстановке было столько нежности и столько жизни. Совсем другой жизни, к которой Лена пока не могла почувствовать себя причастной.

Она разделась, легла, прижалась животом к теплой спине мужа.

– Лен, ты?

– Если я отрежу себе веки, ты будешь меня любить?

– Лен, какие веки? – И еще через пару секунд: – Конечно, буду.

Ибрагим Шаов

Родился в Майкопе. Кандидат юридических наук, доцент.

Преподаватель Адыгейского государственного университета. Публиковался в литературных журналах «Сибирские огни», «Дарьял», «Литературная Кабардино-Балкария», «Южный маяк». Финалист литературной премии «Гипертекст» (2024); длинный список Международной премии имени Ф. Искандера (2024).

Старый друг

Рассказ

В больших супермаркетах мне почти всегда не везет с покупательскими тележками. То скрипит, как старая подвода, то криво едет и лихорадочно бьет колесом. И еще бывает пластиковая ручка измазана чем-то липким. Современные люди, вышедшие на охоту за едой, – существа торопливые и малоопрятные.

Казалось бы, сменить тележку проще простого. Отставь в сторонку и возьми другую. Но не так все просто. Я лучше буду мириться с ее недостатками и демонстрировать остальным, что дефекты тележки не столь значительны, чем признаю ошибку в выборе. Это как со сварливой женой, пилящей мужа на протяжении лет этак тридцати. Живешь по привычке, мучаешься втихомолку, но не разводишься, доказывая окружающим, что все у нас в порядке: она занимается хозяйством, воспитывает детей, в то время пока я хожу на охоту и добываю мамонтов. С виду все прекрасно. И хотя дети давно выросли, живут отдельно и перед глазами уже маячит долгожданная пенсия, да и с женой мы чаще неприязненно молчим, чем говорим, но я все равно не разведусь и радости вам не доставлю. Не дождетесь. М-да… Видимо, нелепое сравнение жены с магазинной тележкой – это предел моих творческих способностей.

В этот раз, можно сказать, повезло. Мне досталась с виду новая, блестящая заводским серебром красавица. Я радостно ухватил ручку обеими руками, вытянул тележку из цепких железных недр ей подобных и покатил в сторону товарных рядов, манящих изобилием.

Мне улыбнулась удача, и я почти победил. Почти. Потому что хоть эта нержавеющая гадина не скрипит и едет ровно, но мелко вибрирует, отчего неприятно дрожит ручка и зудят ладони. Должно быть, у одного из колес бракованный подшипник или их просто забыли смазать. Но факт остается фактом – мне по-прежнему не везет с тележками.

Я свернул в бакалею, чтобы купить сахар, чай и кофе – главные составляющие трудовых будней работников умственного труда. С утра кофе, в обед сладкий чай, к концу рабочего дня снова кофе, в промежутках перекур – и пора домой. В магазине было немноголюдно. Только я и еще несколько редких покупателей. Навстречу мне, с такой же тележкой впереди, катился одинокий мужчина примерно моего возраста. Завидев меня, он едва заметно кивнул лысеющей головой и прищурил глаз. Из приличия я кивнул в ответ. Незнакомец тут же расплылся в улыбке и ускорил шаг. Надо же. По всей видимости, мы знакомы.

– Неужели это ты? – радостно воскликнул мужчина метров за пять до меня.

– Да! Я – это я, – как-то по-детски пролепетал я, пытаясь узнать незнакомца.

– Сколько ж мы не виделись?! – окончательно сближаясь, выкрикнул пока еще не опознанный мужчина.

«Пациент, скорее всего», – подумал я, ругая себя за плохую память на лица. Я – хирург, мне привычнее видеть внутренние органы человека. По ним я без труда опознаю каждого, кто прошел через мои руки.

– Лет тридцать! Не меньше, – радостно воскликнул незнакомец.

«Тридцать? Что-то он слишком жизнерадостен для больного!.. Тю ты… Та-а-ак… Это кто-то из моих одноклассников! В этом году как раз тридцать лет окончания школы», – подумалось мне.

– Наверное тридцать, – уже более уверенно ответил я.

– А ты совсем не изменился! – похвалил он меня.

– Ты тоже! – соврал я, оглядывая располневшего одноклассника с редеющими рыжими волосами. «Точно Генка! Эх, Гена, как же тебя потрепала жизнь! Один нос остался, да и одет невзрачно», – подумал я. И почти сразу вспомнил его кличку Ржавый. Он с детства был огненно рыж, с веснушчатым, точно обсыпанным ржавчиной лицом. Учился Генка неважно. Помню, как на уроке природоведения его спросили, куда деваются мухи зимой. Он долго думал, прислушиваясь к классу, а потом, воспользовавшись моей подсказкой, ляпнул, мол, улетают на юг. Конечно, его подняли на смех.

– Как там твои детки? У тебя же старший мальчик и младшенькая девочка? – неожиданно спросил он.

«Та-а-ак, стоп! Откуда ему известно про детей? Ведь я женился только после института. Значит, это не Генка. Хорошо, что не назвал его по имени», – прикинул я в уме. Одновременно с этим образ одноклассника Генки как-то размылся, распался на частицы и исчез. Передо мной вновь возник незнакомый мужчина.

– Да нормально. В медицинском учатся, – рассеяно ответил я, тщетно силясь вспомнить собеседника.

– По твоим стопам, значит, пошли! Династия, – обрадовался он.

«Выходит, он знает, что я врач», – промелькнуло в голове.

– А как твои? – осторожно поинтересовался я, слов но не беседовал, а играл в морской бой.

– Все прекрасно. Отучились, работают. Дочка недавно обрадовала внуком. Но врачами не стали, хоть я и хотел, чтобы они выбрали нашу профессию, – с грустинкой в голосе ответил незнакомец.

«Фух, пока непонятно, “ранил” или “убил”, но попал! Получается, у него есть дети и он тоже врач! Стало быть, коллега. Елки-палки, как я сразу его не узнал?! Это ж наш реаниматолог Сан Саныч. Мы когда-то давно работали в одной больнице. Он на третьем этаже, а я на втором. Даже пару раз встречались семьями. Он послал по пьяни главврача, и его попросили на выход», – вспомнил я.

– Ну, ничего! Наша работа – не сахар. Совсем замордовали отрасль. Протоколы лечения меняют каждый год. Писанины прибавилось, только и поспевай. Так что не горюй, может, оно и к лучшему. Уверен, твои добьются успехов на выбранном поприще, – ободряюще подытожил я.

– Надеюсь, – разводя руками, ответил Сан Саныч и добавил: – Ты чего здесь? За продуктами?

– Ага, я часто сюда захаживаю. Живу неподалеку.

– Не знаю, как за такими ценами угнаться? Все страшно подорожало, – возмутился Сан Саныч.

– Особенно в последнее время, – согласился я.

– Мы-то с тобой закаленные, а вот за детей страшно. Не привыкшие они. Помнишь, как в общаге перебивались с хлеба на воду? Зато весело было! Я наши студенческие деньки вспоминаю с теплом. А ты?

В этот раз вместе с вопросом исчез реаниматолог Сан Саныч, который был старше меня на десять лет и никак не мог учиться со мной в одной группе.

«Как неудобно получается. Это мой однокашник по медухе, а я его не признал. Хотя неудивительно, ведь двадцать пять лет минуло с той поры. То-то я смотрю, лицо знакомое, но вот имя не вспомню. Он похож на моего одногруппника Максима, но Макс разбился на машине лет десять назад. Не мог же он восстать из мертвых, чтобы сходить в магазин за продуктами. Не-ет, это не он. Тогда кто?» Я вновь нырнул в чертоги памяти, словно где-то там, на глубине, затерялась древняя амфора с запечатанным внутри именем.

– Студенчество – лучшая пора в жизни! – согласился я с моложавой готовностью.

– Ведь все успевали! Первая любовь, рассветы, гулянки в промежутках между учебой. Спорт, в конце концов… Ты, кстати, смотрел вчера, как наши сыграли? – спросил однокашник.

– Обижаешь. Я с тех пор ни одного матча не пропустил. Скажу тебе по секрету, и на дежурствах посматриваю, – негромко проинформировал я старого друга.

– Дружная у нас была компания. Серега, Ванька, Марат. Вот бы повидаться всем вместе, – мечтательно сказал однокашник.

– Да, было бы неплохо, – радостно ответил я, хоть и не помнил Марата.

– Давай обменяемся номерами? – предложил студенческий друг.

– С удовольствием!

Я достал телефон, однокашник продиктовал номер, я тут же ему набрал, и он зафиксировал мой. Записывать имя я не стал, просто пометил «однокашник» и тут же сунул трубку в карман.

– Не забудь передать мое почтение супруге! – немного склонив голову, сказал пока безымянный однокашник.

«Его звали Миша. Точно Миша. Хотя нет, у Мишки уши были торчком, а у этого как приклеенные. Вот незадача. У меня с именами всегда было плохо. Хоть тесты на деменцию сдавай! А может, Паша? Нет, у нас вообще не было Павлов», – продолжил я в уме поиски подходящего имени.

– Конечно, передам! – ответил я, понимая, что сказать жене, от кого конкретно прилетел привет, не получится. – Ты тоже своей передавай!

– Нина, к сожалению, ушла. Почти десять лет назад. Онкология. Она часто тебя вспоминала, особенно перед смертью. С добром, конечно. Ведь ты тогда нам здорово помог… Пришлось самому поднимать детей, а после я так и не женился, – тяжело вздыхая, печально сообщил он.

– Да ты что! Сочувствую, мой друг! Я и не знал.

И ведь никто не сообщил, – возмутился я напоследок, хотя даже примерно не представлял, почему его жена Нина меня помнила и благодарила. – Если нужна помощь, можешь на меня рассчитывать…

– Спасибо тебе за поддержку! Я уже отошел, пережил, переболел, – не дав мне договорить, ответил он.

– Ну, контакты теперь у нас есть. Будем на связи. – Я откатил в сторонку тележку, шагнул навстречу старому другу и обнял его.

– Поговорили так, будто вчера расстались. Вот что значит настоящая дружба, – едва не прослезившись, пробормотал однокашник.

– Мне в рыбный, – похлопывая по плечу друга, сказал я.

– А я уже на выход. Набрал полную тележку. Дети обещали быть, – ответил он.

– Тогда до встречи! – сказал я.

– Увидимся, – откликнулся старый друг.

Мы крепко пожали руки, взялись за тележки и пошли в разные стороны. Сделав с десяток шагов, я обернулся и посмотрел ему вслед. Он, будто почувствовав на себе мой взгляд, приостановился и тоже оглянулся. Наши глаза встретились, мы еще раз внимательно всмотрелись друг в друга и все поняли. Через мгновение он улыбнулся и махнул рукой, я радостно кивнул в ответ и, подхватив тележку, двинулся в рыбный отдел, размышляя по пути о том, что судьба не просто так послала мне этого незнакомца. Надо непременно созвониться в эти выходные. Не верю я в то, что слепой случай мог случайно свести траектории наших тележек в одну точку. Кстати, о тележке – вибрация-то ушла, и ручка больше не дрожит. Значит, сегодня не такой плохой день и мне все-таки повезло.

Андрей Никоноров

Родился в 2002 году в городе Жуковском. Выпускник МГИМО. Победитель Всероссийского литературного конкурса «Класс!». Сотрудник «Редакции Елены Шубиной» и пресс-службы книжного фестиваля «Красная площадь».

Белый, белый день

Я всего лишь тень, той, что не сбылась Белый, белый день. Черный, черный наст.

Соня Касатова

– Думаю, если чувствуешь скорую смерть, постучаться к соседям по лестничной клетке все же не очень навязчиво.

– Ну, как тебе сказать…

Дверь открыл заспанный мужик в семейниках и майке – классика, вырвали из ложа.

– Саня, ты чего? Полвторого.

– Ген, ты не пойми меня неправильно, но тебе не нужна какая-нибудь помощь?

Гена потер глаза и приоткрыл рот. Он щурился, всматриваясь в лицо соседа, – то ли силясь понять, что Саня от него хочет, то ли стараясь привыкнуть к тусклому подъездному свету. Зеленые стены, серые коробки датчиков, вечный запах кошачьей мочи. Жестоко по отношению к проснувшемуся. Слишком враждебная среда.

– Не понял, Сань.

– Слушай, ну мне до смерти нужно сделать какое-то доброе дело.

– Досмерти?

– Нет, до смерти. Я, кажется, скоро окочурюсь.

Гена оперся локтем о дверной косяк, потряс головой. Сны у Гены в последнее время были веселые: вчера ему приснилось, что он, стоя ногами на ободке унитаза, серфит по волнам районного пруда. Одна волна все высится и высится, а потом накрывает неудачливого серфингиста с головой. В мутном прудике обильная флора и фауна, какие-то причудливые водоросли, изредка плавают обреченные, словно уже жареные окуни. Гена сперва решился пояснить им, что те живут только в проточной воде, да не стал. Пускай себе плавают.

Локоть поехал, Гена еле удержался на ногах.

– Что тебе нужно, говоришь, Сань?

– Да добро тебе сделать, добро!

– А-а-а… Ну, будь добр – дуй отсюда, ладно?

В глубине пруда Гену встретил Посейдон, внешне напоминавший участкового топлес, вручил Гене свидетельство о смерти и отправил сохнуть на поверхность, в заросли тростника.

– Так как она тебе сказала?

– Что-то типа «Ты хоть что-то хорошее совершил в жизни?».

– А ты?

– А я без понятия, совершил или нет. Мне пиво пить нравится. Кино люблю смотреть, скандинавское. Вот недавно глянул «Белый, белый день».

– Думал, что про водку?

Майская ночь интересна тем, что свет есть всегда. Сначала до полуночи солнце никак не может зайти. Потом часа на полтора зажигаются фонари, а если повезет – луна, как у Куинджи, освещает дворы, панельки, всякое такое. Саня стремился помочь небесным светилам, освещая свою морду огонечком сиги, а землю – фонариком на мобильнике.

В два начнет светлеть. В четыре рассветет. И тогда Сане каюк.

– Слушай, а ты не вылезешь из меня, как Веном?

– Ты дебил? Я только в твоей голове.

– Ладно… И что нам делать?

Саня сидел на лавочке и мерз. Кто знал, что девушка его реально проклянет, да так, что какая-то потусторонне-библейская хрень залезет к нему в башку и начнет убеждать в неминуемости смерти. Причем, важно заметить, на трезвую.

– Ну, Сань, если без дураков, жизнь у тебя реально тупая. Ни хрена ты никому хорошего не сделал…

– Так ведь ну и плохого не сделал!

– Аргумент. Но либо ты за пару часов совершишь что-то чудесное и, как мученик, попадешь в рай, либо просто сдохнешь.

* * *

Дворы спальных районов во тьме похожи на корневища деревьев – запутанные, искореженные, через которые неудобно и страшно переступать. В детстве Саня думал, что каждая костлявая лапа корня схватит его за лодыжку и утащит куда-то под дерево, в адское царство. Там его будут ждать семь подземных королей, гномы и золотые горы. Реальность оказалась проще: во вскопанном и огороженном лентами участке двора мрачнели канализационные трубы.

По тишине разлетелся звук шаркающей подошвы – кеды, задевая мелкую крошку на асфальте, куда-то шли, торопливо и боязно.

– Александр, ну это ваш шанс, – подбодрил голос в голове.

Саня пошел на звук. Шаги учащались. Дворы жались друг к другу, и, чтобы попасть от ближайшей полночной автобусной остановки вглубь квартала, приходилось почувствовать себя сказочным героем. Вот двор с живой водой, потому что тут спокойно и тихо, вот с мертвой, потому что там на лавочке какая-то компашка – ну совершенно точно консилиум маньяков, а вот чан с теплой водой, после которой можно выпрыгнуть омолодившимся. Или постаревшим. В случае этого района.

* * *

Соне предстоял первый из указанных чанов.

Когда боковым зрением она заметила силуэт, вылезший откуда-то со стройплощадки, уже, грешным делом, прокляла всю миграционную политику государства. С пустой проезжей части, в небольшой проход между припаркованными холодными машинами, она юркнула на тротуар. Обернулась – силуэт за ней. Перспектива впереди – как коридор из фильма ужасов: темная дорога, справа редкие островки освещенных подъездов. Около одного моргала лампочка. Соня шла все быстрее.

Саня нагнал ее у светлого участка.

– Девушка! Девушка, вас проводить?

Соня, пошатываясь, развернулась. На минуту она потеряла равновесие, рукой оперлась о спинку скамейки и плюхнулась на самый край.

– Я буду кричать!

– Зачем?

– Вы хотите меня изнасиловать! Убить! Ограбить!

– Нет, вы что. Я, наоборот, хочу вам помочь. Проводить, например, до дома.

От девушки сильно пахло спиртом. Сильнее всего существенную степень алкогольного опьянения выдавал взгляд – немного потерянный, блуждающие глазки. Соня щурилась, пытаясь сфокусироваться на Сане.

– Зачем тебе мне помогать?

Саня сел рядом.

– Да умру я скоро, представляешь.

– Соври про какой-нибудь рак, – посоветовал голос.

– Рак у меня, жить недолго осталось. Решил внести в жизнь хоть какой-нибудь смысл.

– Ого! Достучаться до небес.

– Технически небеса до меня достучались, но концепт в целом верный… Вот, короче, хочу что-то хорошее сделать.

Соня откинулась на спинку, закрыла глаза. В голове возник улыбающийся крокодил Гена, мультяшный персонаж, который одевался точь-в-точь как дед Сони, в красное коверкотовое пальто и матерчатую кепку-восьмиклинку. Морда лица деда вытянулась, став похожей на крокодилью, и он, пустив соответствующие слезы по судьбе своей внученьки, заунывно запел: «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете. В голубом вертолете».

– Кажется, мы с тобой где-то пересекались.

В голубом вертолете.

* * *

Она уехала от Миши около восьми вечера: дальше электричка, душное метро с металлическим запахом ладоней, вышла, не доезжая северной конечной. Саша приехал в Москву ненадолго, ночевал в пустой квартире друга. Соня согласилась переночевать вместе.

Быт чужой квартиры: пыльные полки, мокрые полотенца в стиралке, стопки книг и признаки жизни – помятый плед на кровати. «Однушка», самая обычная. Узкая прихожая, тумбочка, на которой лежали ключи. Из прихожей видно кухню. Хотя так назвать язык не повернется. Барный столик в полметра шириной и два стульчика. Комната с двуспальной кроватью. Узкая, даже тесная ванная с душевой и всего двумя тюбиками: зубная паста и шампунь три в одном. Квартира одинокого человека.

Саша приехал чуть раньше, и Соня застала включенный ноутбук. Саша занимался Скандинавией, всегда держался напряженно и меланхолично – так предмет изучения проникает в характер. На ноуте была открыта статья. Кажется, он говорил, что изучает саги.

Взгляды и молчание. Иногда улыбки. За окном темнело, в балконное стекло ветками упиралась береза, как будто склоняя для поцелуя руку. Выходили, курили – дым сигареты обжигал края языка, с непривычки Соня хотела кашлять. Курила она не в затяг, курила так, киношно.

– Забавно очень… В скандинавской мифологии, – после этой фразы, в общем-то, говори любую муть и вся будет реалистична, – есть такая штука, фюльгья.

– Фигня?

– Можешь называть фигней, ага. Короче, что-то типа души, ангела-хранителя, дословно переводится «идущая по следу». Она собой представляет занимательную штуку – существует сама по себе, может являться в чужие сны… Но при этом душа, привязанная к одному. И выглядит либо как зверь, либо как красивая девушка. Только сам владелец ее не видит.

– Да, и правда, фигня еще та.

– Согласен. Но знаешь, когда хозяин может увидеть свою душу?

– Ну?

– Перед смертью.

– Своевременно.

– Так-то оно так, но ты подумай, как красиво получается: если любовь – это найти родственную душу и ее разглядеть, то смерть придет и у нее будут твои глаза.

– Главное взглянуть ей в глаза, разрыдаться и никогда не умереть.

– Не знал, что ты так хорошо знаешь поэзию.

– Этих двоих грешно не знать, Саш.

Саша отводил взгляд, потому что грешно было не только не знать стихи, грешно было находиться здесь. Грешно было смотреть на ее волосы до плеч: белые, как цветы жасмина, как тополиный пух. На плечи – острые, особенно если ставит на стол локти и слегка склоняет голову.

Соня пыталась поймать Сашин взгляд, чаще ловила повернутую боком, опущенную голову. Или глаза, внимательно изучающие люстру. Люстру изучать не стоило: два плафона, пластиковая шапочка.

К четырем утра с кровати, минув банки с пивом – вернее, уже без него, – они переместились на кухонный пол. Постелили плед, бросили подушку. Ноги не получалось вытянуть – маленькая, маленькая кухонька. Сашу трясло то ли от холода, ползущего из форточки, то ли от волнения. Он гладил Сонины руки, спину, плечи, боясь, боясь идти дальше. Белая кожа. Духи: не то кофейные, не то сливочный ликер. Рассветало.

Соня тоже дрожала – от касаний. Саша обнимал ее, гладил, с ним было тепло, и, кажется, он ее любил. Успокаивала себя мыслью, что с ним ей нежно и тепло, что это настоящая любовь, а там – привычка, ошибка, да что угодно, потому что так быть не может.

Она уехала от Миши около восьми вечера, до этого проведя с ним в постели все утро. Миша держал ее за волосы и шею, хватал за талию и бедра. Саша – едва касался. Сони было две.

В кухонном окне светало – белый-белый день.

* * *

Соня открыла глаза. Ее полночный спутник все еще ждал спасения.

– Знаешь, сейчас было бы очень хорошо выпить еще… И спать… Тока магазины все закрыты.

– Не все.

– В смысле?

– Идем за мной.

«Дельта» была островком гуманизма среди бездушных магнитов и пятерочек. Здесь алкоголь продавали без паспорта круглые сутки, всем униженным и оскорбленным. Хотелось бы однажды составить список душ, спасенных милейшей продавщицей Зинаидой, которая из раза в раз все равно не переставала конспирироваться.

Конечно, только избранные знали, что здесь ведется торговля из-под полы. И Саня даже задумался, что вся его жизнь нужна была ради двух таких моментов: чудесным образом через кореша войти в список доверенных лиц магазинчика «Дельта» и купить этой несчастной полуночнице бутылочку вина. И вот думай: а можно ли такой жизнью быть довольным?

Зинаида молча сидела за прилавком, полностью отдав свое внимание политическому шоу в экранчике телефона. Голоса умных, громких дядек облетали этот ларек с миллионом газировок, чипсов, с парой затаренных мутным пивным пластиком холодильников. Голоса пролетели и мимо Сани с Соней.

– Здравствуйте! – начал Саня.

Зинаида молча кивнула. Парочка осматривала прилавок с вином.

– Есть недорогое. «Молоко любимой женщины».

– Эдип обнаружен.

– Почему?

– Грудным молоком детей кормит мать, тебя же девушка не станет…

– Ну да, какое-то странное название… Зато оно в прикольной голубой бутылке. – Саня указал на выделяющееся среди «Алазанской долины» и урожаев Крыма вино. – Я помладше был, всегда мечтал, что вот купишь вино в такой бутылке, и оно тоже будет синим.

– А на деле какое?

– На деле белое.

– Радуйся, значит, без пищевых красителей.

И без канцерогенов.

Саша многозначительно взглянул на девушку – отыгрывать роль нужно было до конца.

– Ой…

Зинаида, памятник эпохи (от памятника в ней была статичность и безразличие к мимо текущей жизни), игнорировала присутствие покупателей.

– А можно нам вон то вино?

– Молодой человек, продажа алкоголя с восьми утра до одиннадцати вечера запрещена.

– Наоборот.

– Не важно, оговорка не выступает источником международного права.

Саня стушевался и почесал лоб.

– Зинаида, но вы же всегда мне продавали. И Гене продавали.

– Да я вас вообще первый раз вижу. И вообще, ничего у нас в неположенное время не продается. Всего доброго.

Саня почувствовал, как дрожат его руки, как постепенно тусклый магазин уходит в зеленое. Звуки политиков становятся глуше, но гульче, складываются в свинцовый шар, вытягиваются, попадают пулей в живот – чтобы больно, но жить можно. В этом мареве видит, как перегибается через прилавок Зинаида, как с ней сорокой тараторит Соня. Саню тянет к земле, но вместо почвы – пусть даже и зыбкой – кафель магазина, грязный после сотни ног. Сборный запах дешевых продуктов утягивает на дно ларька.

Под руку, вроде даже аккуратно, его берет Соня, и зелень магазинной лампы растворяется темнотой ночи. Холодный воздух приводит в чувства, как и холодная вода, а теледяди сменяются многоголосьем птиц спальных районов. Как бы Саня хотел научиться различать птиц по голосу.

– Вот это ты актер, конечно! Здорово!

– Чего?

– Ну она так твоего припадка испугалась, что бутылку нам всучила. Я сказала, что это ты с похмелья сейчас откинешься.

– Я не играл. И в похмелье ты разбираешься плохо.

Отойдя, пошатываясь, от «Дельты» во двор, Саша сел на лавочку. Детская площадка пахла новым прорезиненным покрытием. Над панельками начинало тихонечко светать, и очертания горок, лазалок и причудливых фигурок животных даже в ночи казались вычурно яркими: желтыми, зелеными, красными.

– Это ты, дружочек, начал умирать, – вынес вердикт голос.

– То есть это сейчас за доброе дело не засчитается?

– Почему, засчитается. – Соня села рядом, погладив его по плечу.

Из дамской сумочки на скамейку друг за другом вышли: кошелек, перцовка, упаковка пластырей и швейцарский ножик. Повезло, подумал Саня, что против него это не использовалось. В швейцарском ноже отыскался штопор.

Вино неплохое. На вкус фруктовое, сладкое. Прекрасно сочетается с немного сливочными духами Сони и свежестью окраинного утра.

Саня сплюнул в клумбу кровью. Соня пила из горла.

– Так ты правда, что ли, скоро того?

– Ну, типа. Дай пригубить, – утерся Саня и потянулся к бутылке.

Он потянулся к бутылке, но будто передумал и не стал пить.

– Ты его любишь, скажи?

– Да, можно сказать, что люблю. – Соня смотрела на небо.

Черемуха и уголок пятиэтажки играли в перетягивание облака. Дом побеждал и засасывал его в темноту своего прямоугольника.

– А меня?

– И тебя.

Вокруг детской площадки какой-то гений насажал жасмина: чудесно, что тополиный пух и цветение жасмина совпали по времени. Теперь у детей сначала должен оказаться полный рот горьких пушинок, а потом разболеться голова. Такая плата за первый месяц тепла.

– Может, тогда мне лучше пойти?

– Домой?

– Нет, в смысле – совсем.

Она достала сигарету, щелкнула зажигалкой. В перерывах между тягами по-женски отводила руку, подставляя запястье бледному свету фонаря.

– Ты знаешь, это все так странно – как будто меня существует сразу несколько и тебя сразу несколько. Когда нужные «я» и «ты» встречаются, все хорошо и спокойно, а когда неправильные – тишина и неприкаянность дебильная. Идешь, как ежик в тумане: «Лошадка!»

– Было бы хорошо, конечно, если бы нас было несколько. – Саша поднялся.

Холодало, а он, как дурак, вышел в шортах. Хотя кто знал, что Сирожиддин откажется от заказа, а следующее такси ждать десять минут.

– Было бы хорошо, – усмехнулась, затушила сигарету о зеленый бок мусорки, оставив пепельный шрамик. – Да что ты знаешь о хорошем? Ты хоть что-то хорошее сделал мне, сделал? Ты говоришь, говоришь, смотришь по углам, отводишь свой сраный взгляд и еще так многозначительно молчишь, как будто самый многозначительный человек на планете. Говно ты на палке, понял?

Саша понял. В общем-то, он делал много, но вряд ли имело смысл сейчас препираться. Он смотрел на Соню. Тушь потекла, прямо осенняя слякоть на белых кроссовках. Несколько капель сползли по щекам и упали на лавочку. Когда тебя две, одна явно должна умереть. Но вместе с ней умрет и часть второй.

В тихий двор заехал желтый седан, замер и стал недовольно бурчать двигателем, как будто это он ждал десять минут.

– Твое.

Соня взяла сумку и молча пошла к машине. Клетчатая кофта надулась от порыва ветра, свободной рукой Соня пыталась прижать ее к животу.

Исчезла за хлопнувшей дверью. Мотор откашлялся, фары загорелись красным. Спустя пару секунд во дворе снова стало тихо. Саша поднял голову, пытаясь найти среди темных окон свое.

Не нашел. Значит, оно его не ждет и можно померзнуть еще немного. Достал наушники, ткнул на последнюю добавленную песню и закрыл глаза:

«Когда все это кончится? Я постоянно лгу».

Соня сидела прямо за водителем, плакать уже не хотелось. За эстакадами светало, в наушниках та же самая песня, что включил Саша. Она ему и посоветовала.

«В моей большой песочнице нет места никому».

Надо было поцеловать его на прощание.

«Нет места никому».

Нет места никому.

– Распиваем?

Синий и красный маячки беззвучно закрались во двор за «Дельтой», как делали уже много раз. Если ночь совсем безрыбна, нерадивых алкоголиков всегда можно схватить здесь, почти что дома, тепленьких и сонных.

– Распиваем.

– Зато честно. – Инспектор присел на лавочку рядом с Саней. – По какому поводу распиваем?

– Отмечаем скорую смерть. – Соня слабо улыбнулась.

– Да ладно вам, – вмешался второй полицейский, вышедший с водительского места и только перешагнувший через заборчик на площадку. – Протокольчик, обезьянник. Как комарик.

Только тогда Саня заметил, что полицейские абсолютно одинаковые. Разве что у одного родинка под правой ноздрей, а у второго – под левой.

– Нет, просто у Сани рак и жить ему осталось где-то неделю.

– Как это печально, – в унисон отозвались блюстители.

Саня поник. Он пытался выпросить у голоса в голове, что ему теперь делать: сейчас ведь заберут в участок, разлучат с Соней, а уже светает. Там, в участке, он и ляжет. Никому не принесший счастья.

Голос предательски молчал.

– Что хоть пьете? Боже, немецкое вино…

– А вы прямо гурман, – хихикнула Соня.

– Ну, не гурман, но в вине уж явно побольше вашего понимаю. Все свое детство мы с братом…

– А вы братья? – Саня протер глаза.

– Сестры, – вмешался другой полицейский.

– Все свое детство мы с братом провели в небольшом местечке под названием Самара́ во Франции, где наша матушка воспитала нас в духе христианской культуры, назвав Петром и Павлом и привив любовь к прогулкам в виноградниках.

– Какое название местечка чудесное, волжское.

– Нет-нет, уверяю вас… Как вас, к слову?

– Я Саня. Это Соня.

– Так вот, уверяю вас, гражданин Саня, что речь идет именно что про Францию. В гористом уголке Прованса расположились три городишки: Апт, Гуль и Руссийон. Где-то между ними безмятежно пряталась и наша вилла. Блаженны детские годы. Но полно. Теперь наш долг блюсти законы.

– И вы, – вновь вступил Павел, – эти законы нещадно нарушили. Распитие алкоголя в рассветное время, да еще и в одиночестве.

– Ну, хотите – арестовывайте. Мне уже наплевать, ребята, мне недолго осталось.

Полицейские переглянулись. Сидящий на лавочке Петр резко поднялся и принялся ходить по площадке из стороны в сторону.

– Я же тебе говорил, брат, что вот мы охраняем границы дозволенного, а границы здравого смысла никто не охраняет, и потому на свете такая суета. Взгляни на этих молодых людей. Милейшая пара, которая вынуждена ютиться на скамейке морозным утром, поскольку нормы морали не позволяют им выпивать открыто на городских улицах, а тяжелые жизненные события не позволяют остаться дома. А мы заладили.

– Мы не пара, – ответил Саня.

– Какая разница, в общем-то. Мы люди опытные, умеем разглядеть, в чьих глазах горит любовь, а в чьих потухла.

– Да что бы вы знали о любви, ребята?

Саша поднялся с лавочки, взял в руки бутылку и поплелся к карусели. Встал на нее одной ногой и, отталкиваясь, поехал по кругу. Мир вертится, вертятся дома, деревья, два полицейских, севших по обе стороны от Сони.

Резко затормозил и поставил на карусель вторую ногу, пытаясь удержать равновесие.

– Я, может, любил в жизни один раз, но зато как. Мне, понимаете, вот эти всякие домики венецианские, вот этот всякий плющ, окошко, мне это не надо. Настоящая любовь на стыке! Когда вы встречаетесь вместе ночами, чтобы ее парень не понял, и говорите до утра, и ты держишь ее руки. Окрыленный, счастливый. А потом она уезжает, и ты, чтобы занять пустоту, начинаешь делать миллион вещей. И если на следующий день она с ним увидится – ты будешь горд, ведь она в том же платье, что и вчера, а, значит, не была дома.

Саша снова начал отталкиваться от земли, раскрутив карусель в противоположную сторону.

– И вот на этом стыке и живешь, когда достаточно счастлив, чтобы идти дальше, но с надломом, чтобы не тратить жизнь напрасно, а что-то делать. У меня бывает иногда чувство: хочу сесть, держа сигарету указательным и средним, мизинец и безымянный загнуть, оттопырить большой, сидеть, курить, и чтобы меня как будто сбоку кто-то снимал, вот, мол, что с людьми делает любовь, томительное ожидание, ожидание счастья. И вся жизнь – поход в тумане, попытка не разбить лоб об углы.

Саня не договорил, поскольку голова закружилась и он рухнул с качелей на прорезиненное покрытие. Полицейские сидели молча и думали. Пели птицы. Соня подошла к упавшему и села рядом. Положила его голову себе на колени и гладила волосы, отряхивая от резиновой крошки.

– Хватит уж вам, – робко помешал им Петр. – Давайте до дома довезем и без штрафов всяких.

– А еще лучше проводите девушку сами, гражданин Саня.

Саня посмотрел на Соню. Она улыбалась. В рассветной дымке неба ее волосы казались пепельными, чуть темнее облаков и чуть светлее выси.

– Я не буду тебя провожать, ты сама улетишь.

– Мой любимый вид коммуникации – выстроенный на цитатах из песен, так что давайте мы вас все же развезем. – Петр хлопнул ладонями по коленкам и поднялся.

* * *

В патрульной машине оказалось намного теплее, чем на улице. Ехали медленно, Соня с Саней держались за руки. Павел повернулся через плечо:

– Музыку включим, не помешает?

– Пожалуйста.

Петр, одной рукой держа руль, что-то щелкнул в телефоне и отдал свою дубинку Павлу. Зазвучала песня «Пилота», полицейские запели.

– В небе глаз широка печаль! Проводи меня…

Запели, как и подобает двум мужчинам средних лет, исполняющим русский рок: мимо нот, срываясь на крик, но зато вкладывая всю душу.

– Мне поможет твоего окна свет вернуться издалека…

Петр отстукивал ладонями по рулю, Павел переоборудовал дубинки в барабанные палочки.

– Времени мне подари, Господь! Чтоб черпать с колодца.

Павел, как очень резвый голубь, качал головой вперед-назад.

– Мыслей светлых свод, да дорога вьется!

Дорога и правда вилась. Город просыпался: одинокие дома, во дворах холодно горели автоматы с водой. Встречные машины не попадались, по пустынной дороге плелась патрульная машина, сверкая в такт музыке проблесковыми маячками.

– Скорая мигнет огнем, дернет с места. Да поманит кружевом вечная невеста…

Его память абсолютно перемежалась с воображением: сплетенья рук и деревянные лавочки, мерное гудение холодильника на кухне квартиры друга и окуни в пруду – все путалось, шло кувырком, машина закручивалась в подзорную трубу, в сверток бумаги, которую сворачивают, чтобы прихлопнуть муху. Маячки не то скорой, не то Павла и Петра добавляли белой кутерьме в голове Сани инфернальные оттенки синего и красного. Соня держала его руку, и это оставалось единственной вещью, удерживающей на земле, не дававшей торнадо закрутить и унести его голову-воздушный-шарик к тому единственному облаку, которое дому не удалось сожрать.

– Что сказать я должен был, Господь? Все напутал. Дай хотя бы повидать следующее утро…

– Остановите…

Петр дал по тормозам. Саша вывалился из машины на тротуар и лег, распластав руки. Соня сидела, облокотившись на открытую дверь. Павел с Петром вышли, присев рядом.

– Совсем тяжко? Вроде ж даже не допили на двоих. – Павел аккуратно забрал из руки Сани бутыль с остатками вина, из которой немного вылилось на асфальт, поставил рядом.

Бутылка цокнула донышком.

– Тяжко, ребят. Боюсь за ваш салон.

– А тебе точно от алкоголя? Может, тебя в больницу нужно? – спросила сонно Соня.

– Не переживай, – ответил Саня.

С помощью полицейских он приподнялся, зацепил бутылку и переместился на ступеньки хлебного магазина. Тот еще был закрыт, но совсем скоро начнется рабочий день.

– Отвезите ее домой, а потом, если по пути будет, за мной заходите, ладно?

– Хорошо, гражданин Саня. Пусть мы всегда страдаем от нашего гуманизма, но все же ты нам как-то приглянулся.

– Соня, оставишь номер?

Пальцы стучали мимо клавиш с цифрами, приходилось задеревеневшим большим жать на «стереть». С горем пополам записал. Номер определился сам – «Соня». Чудеса в решете.

Машина тронулась. Соня пообещала, что будет ждать звонка, полицейские пообещали вернуться через пару минут – жила Соня недалеко.

* * *

– Ну что, пора? – уточнил Саня у голоса.

– Ну, типа.

– И все мое добро свелось к бутылке вина?

– Да нет. К тому, что ты вовремя ушел.

* * *

Солнце пыталось пробиться сквозь затянувшую небо полупрозрачную дымку. Лучи пронизывали кроны, рассеивались, и асфальт под деревьями белел, как изображения на старой пленке. Цвела черемуха, цвел жасмин. Пеплом летал тополиный пух. Ветер то подносил его к самой земле, то подхватывал кверху.

Казалось, будто солнце сжигает действительность, но не было огня – сплошной белый дым. Саня закрыл глаза – темным-темно, по векам изнутри плавают фиолетовые и причудливые круги, овалы, скользят полоски. Как будто пытаешься рассмотреть воду под микроскопом. Саня крепко зажмурился и решил аккуратно нащупать бутылку вина. Он закинул ее вертикально вверх, но по горлышку стекла только пара капель.

Саня лег на ступени. Саша лег на ступени. Их ребра болезненно упирались в его – нет, так долго не пролежать. Поскорее бы приехали Павел и Петр, а то развалился тут на входе в хлебный, скоро пойдут первые трудяги, начинать свой рабочий день.

Белый, белый день.

Владимир Лидский

Окончил ВГИК, сценарнокиноведческий факультет. Поэт, прозаик, драматург, историк кино.

Автор романов «Русский садизм», «Избиение младенцев», «Сказки нашей крови», повестей, рассказов, сборников стихов, киноведческих книг.

Лауреат Русской премии (2014, 2016), премий «Вольный стрелок: Серебряная пуля» (США), Премии имени Алданова (2014, 2015, США), «Арча» (Киргизия), премий журналов «Знамя» и «Дружба народов», премий имени Бабеля, имени Левитанского, имени Ф. Искандера, «Антоновка. 40+», премии нижегородского литературного фестиваля «Данко», конкурса имени Короленко, драматургических конкурсов «Баденвайлер» (Германия) и «Действующие лица», финалист «Национального бестселлера», Премии Андрея Белого, Бунинской премии, Волошинского конкурса, лонг-листер «Русского Букера», премии «НОС» и др.

Проклятие простофили

…граф вскочил, завопил, выставив руки, запричитал, заплакал, забился в истерике, но ассистент, словно не слыша, держал ружье против лица соперника и тяжело сопел, – набычившись, смотрел в лицо Мулера и сопел, – как бык, готовый кинуться на тореадора, – не убивай, сказал Мулер, я тебе еще сгожусь, – но пан Войтек сопел и дрожал в пароксизме мести, едва сдерживая себя, а Мулер, разглядев кровь на руках, стал машинально отирать руки, пытаясь стереть кровь, взял белье и медленно отирал руки, но не вытирал, – размазывал, и такой запах крови стоял округ, что обоих мутило и головы их рвались от отчаяния; пауза все длилась и Мулер уже хотел отойти, видя, как ружье дрогнуло, опустившись, но пан Войтек заметил это, поднял ствол, вновь уставил его в лицо визави и прижал пальцем крючок спуска… дело было, как случается, из-за бабы, той самой, которая с простреленным животом лежала уже возле Мулера, не дыша, – виноват был Мулер, потому что дам он любил больше дела, а дамы, чего уж там, любили его, – Давид Мулер владел фотографией, которую основал в Лиде его отец аж в конце того века, в котором был изобретен дагеротип, – отец отца, то есть дед Давида, был химик и как раз занимался дагеротипами по уже известным человечеству схемам, но процесс был настолько дорог, что дед лишил семью средств и едва не пустил жену с детьми по́ миру; габай просил деда бросить химию, ребе просил бросить дагеротипы, заняться, что ли, торговлей, открыть лавку хоть скобяных изделий или продавать муку, но тот не хотел муки, не мечтал гвоздей, а только химикатов, реактивов, разных жидкостей, порошков и не пойми чего ради получения нестойких изображений сожителей и соплеменников, – так от него и осталось с десяток мутных картинок, на которых чинно сидели какие-то канувшие в бездну истории лидчане, – картинки ныне в Минском областном краеведческом, да две, говорят, в Лидском музее, – я не видел, мне сказывали, верю, впрочем, где же еще? – Давидов дед передал страсть Давидову отцу, и Давидов отец, не будь дурак, поставил дело как следовало быть: добыл ростовых денег и арендовал флигелек с крышей из стекла, пристроенный к «Гранд-отелю» Беньямина Ландо – на Виленской, недалеко от костела, и так его прибрал, то есть флигелек, что он засиял невиданной красой: дальнюю стену занимал задник, изображающий гладь моря с пальмами на берегу, пред ним стоял ампирный столик, рядом со столиком – римская ваза с кариатидами, разумеется, псевдоримская, на окнах – тяжелые шторы темного золота, на одной из стен – бронзовый канделябр со свечой, а на полу – ковер, изображающий траву; в прихожей была конторка с образцами тисненых паспарту, где юный Давидик брал заказы; конторская суета была ему невмочь, потому, способствуя отцу, стал он прибиваться к делу и, поднаторев, добился места копировщика, то есть печатал фотографии, и заодно делал подсобную работу – монтировал фоны, бутафорию, двигал мебель, камеру, менял объективы и даже чистил зимой стеклянную крышу после обильных снегопадов; позже Давид стал ретушером и с удовольствием правил отцовы негативы; тут он считал себя художником и знакомым дамам говорил гордо: я художник, а скоро стану фотографом, – и стал – по смерти отца; похоронив отца, а вскоре мать, перенял студию и уже водил дружбу с Беньямином Ландо, с другими пафосными панами Лиды и даже с городским старостой Леоном Висмонтом, который приходил запечатлеть себя ради истории веков, – являлся на съемки с дочкой Беатой семнадцати годов, красавицей, на которую Давид сразу глаз и положил, – вздыхая по ней, думал: чужого поля ягода, не по зубам будет, хороша, мол, Маша, да не наша, и эта Беата на него даже не смотрела, да зато другие смотрели, и он утешился, потому что ему, может, и не важно было, кто именно смотрит, а другие смотрели да поощряли – взглядом, прикосновением, вздохом, и так смотрели, что сердце ухало, томясь, и все тело томилось, сжигая в томлении разум и один только ориентир оставляя слепым чувствам: ладони парня делались влажными, мысли расслабленными, голос приобретал бархатные нотки и весь вид его говорил о стремленье обольстить, подчинить, завладеть, и женщинам это нравилось, – они специально приходили в студию, чтобы увидеть Давида, перекинуться словом и отдаться в его мастеровитые руки; став полноправным хозяином студии, завел он особую манеру общения с дамами: сажая их в кресло, поворачивая так, сяк да еще эдак, невзначай касался их рук, поправлял пряди волос под шляпками, разглаживал складки платьев и осторожною ладонью выпрямлял их слегка ссутуленные спинки; дамы млели под его нежными руками, краснели и смущенно опускали ресницы, а он, чувствуя власть, снова вертел их под камерой, кружился вкруг штатива, не давая опомниться, – ставил свет, менял объективы, ходил туда-сюда в поле съемки, завораживая, гипнотизируя этим ритуальным танцем, и дамы в изнеможении ощущали приливы счастья, порой буквально, а он все не мог успокоиться, танцевал, вертелся, снова и снова ставил свет, поправлял прядки, складки платьев, трогал пухлые ручки и наконец, взволнованный, завершал процесс, сделав снимок… дамы, облегченно вздохнув, в крайнем возбуждении покидали студию, чтобы спустя время явиться вновь за впечатлениями; мужчин и детей он не обхаживал, в них был модельный интерес, не более того, но женщины… женщин он обожал, и многие женщины обожали его; за съемочным павильоном была у Давида каморка, где он поставил кровать, повесил над ней сиреневый полог, а в углу поместил украшенный резьбою столик, на котором всегда были фрукты, фужеры и бутылка с вином, – здесь он принимал ангелочков, которые благоволили ему; место было тайное, дамам не резон было болтать, а сам Давид и вообще был не в интересе; в 1909-м поехал он в Германию, бросив женщин, – в Шарлоттенбург к Адольфу Мите, который только вернулся из Египта; три месяца Давид постигал в его фотомеханической школе азы цветной фотографии, надеясь сразить новыми навыками не только Лиду, но и Минск, а может, чем черт не шутит, даже Петербург, не зная, впрочем, что Петербург уже и сражен известным маэстро Прокудиным-Горским; Мите так любил Давида, что снабдил его чертежами камеры для цветной съемки, обучил всем тонкостям процесса, и вскоре нагруженный бесценным багажом знаний ученик благополучно возвратился в Лиду, где, как говорил классик, начал продолжать работу, неизменно сочетая ее со своими романтическими устремлениями; тогда и поступил к нему в качестве ретушера пан Войтек, с которым Давид сдружился, и вместе они не только работали, но и отдыхали, а у пана Войтека была жена, прекрасная Божена, которая всегда с интересом глядела на Давида, думая при этом свою думу, – Давид же уделял ей внимание постольку поскольку, потому что она до поры не снималась у него и он не имел возможности поправить ее локон и коснуться руки, да и муж постоянно был при ней, когда они ездили на пикники в пущу или гуляли по Виленской; в активе, точнее, в пассиве значился у Божены неудачный брак с кол лежским асессором паном Гржымой, акушером и кандидатом медицины, который был проводником в этот свет безмерного количества лидских младенцев, – специалистом доктор был отменным, да сгубила его со временем ксенжицувка, в просторечии именуемая бибером, то есть банальным самогоном, издавна выгонявшимся в Подляском воеводстве, откуда, кстати, и был родом пан Гржыма, так любивший хлопнуть стаканчик пятидесятиградусной, что теченье дней превратило его постепенно в безумного старика с трясущимися пальцами, который не то что ребенка изъять был не в состоянии, а и просто ложку даже у рта держать не мог; что уж говорить о супружеском долге! бедная жена его ходила голодом, словно бездомная сучка, хотя и сучка находит себе иной раз кобелька; словом, пан Гржыма с годами дошел-таки до ручки, то есть до психушки, где и помер, избитый санитарами, – вследствие сердечного удара, сведшего его в конце концов на католическое кладбище; безутешная вдова поплакала на его могилке час-иной, да и вышла вскорости за пана Войтека, а пан Войтек был художник, который застал даже Андриолли, давшего ему в Литве ряд уроков; в Лиде написал Войтек портреты Висмонта, его жены, дочки, начальника полицейского управления Збычевского, протоиерея Кояловича и раввина Рейнеса, ему платили деньги, и он с тех денег жил, но в начале десятых лидчане потянулись в фотостудию Давида, потому как дешевле, быстрее да и модно, – клиенты, особливо дамы, стояли к нему в очередь, студия его была известна, составляя конкуренцию даже кинотеатру «Эдисон» в то время, когда в нем шел знаменитый «Зигомар», – господин Мулер процветал, а пан Войтек по то время, напротив, утратил вес, кураж и прозябал, потому что лидские богачи уже обзавелись портретами, перестали заказывать портреты и тоже переключились на фотографические снимки; тогда пан Войтек и поступил в студию Давида… а куда было деваться? – так он закопал талант художника, завещанный ему Андриолли, и он потом думал, то есть, я хочу сказать, пан Войтек думал, много лет спустя, что старый Давид должен ему по гроб жизни, и получилось буквально – по гроб, потому что он же и довел его до гроба, которого, впрочем, не случилось, ведь труп Мулера валялся в пуще на потеху росомахам, пока они его не разобрали, оставив только обглоданные кости; дело было так: в сорок втором, восьмого мая, немцы вывели несколько тысяч человек из гетто и направили на бывший советский полигон километрах в трех от Лиды; сопровождали колонну полицаи, среди которых был и Войтек; немцев было мало – немцы неохотно марались, предпочитая всю грязную работу взвалить на других, и вот пан Войтек, идя в хвосте колонны, делал зачистку: всех отстающих, отчаявшихся, обессиленных убивал – молча, сосредоточенно и деловито, – просто подымал свой МР-40 и буднично стрелял, словно совершая обычный ритуал, к которому давно привык, притершись, – так шел он, постреливая и посвистывая, а в рядах последних несчастных тащился фотограф – смотреть на него было тяжело: багровое лицо, перекошенный рот, полные ужаса глаза… сердце его рвалось от боли, и он еле шел, готовый вот-вот пасть, но шел, влача бедное тело из последних сил, шел последней дорогой, конца которой не было, да и не могло же быть, ибо дорога и была финалом, – шаг его медлил и он уже отстал от колонны, – с трудом дыша, хватал ртом воздух, силился дышать, но как дышать, коли сердце рвется? а пан Войтек, застыв возле, внимательно смотрел на страдальца, и волна мстительного чувства накрывала его – сладкого, сладострастного, готового перейти в восторг; Давид стал, взялся́ за сердце, и тут ноги его подвели – качнувшись, он рухнул и лежал, глядя в сосны над головой и мучаясь страшной болью… ножи, кинжалы и какие-то гвозди вонзались в грудь, разрывая сердце, и он думал: тьма, тьма, тьма накроет сейчас его плотным пологом, и тьма эта навсегда, у нее нет края, границы, и за окоемом тьма, и везде тьма, и этот бесконечный космос тьмы пребудет с ним всегда, и сам он станет тьмой, пустотой, в которой нет ни вздоха, ни смысла, в которой нет ни жизни, ни смерти, нет ничего… Войтек стоял над ним, и Давид видел его сапоги, слышал запах дегтя и, тяжко дыша, ждал… пан Войтек стащил с плеча автомат, прихватил его… Простофиля, сказал фотограф, сипя… помни о Простофиле, помни… пан Войтек поднял автомат, приставил его к голове Давида, но передумал, сместил дуло и выстрелил – пуля попала ему в низ живота, и медленная вязкая кровь вышла наружу сквозь холщовину штанов… пан Войтек плюнул, стараясь попасть в Давида, уперся в него ногой и сильным пинком отправил тело в подлесок, кинул автомат на плечо и побежал за колонной; время остановилось, но Давид слышал спустя время – спустя остановленное время – звуки взрывов, автоматных очередей, хорового воя и матерных проклятий, а потом все стихло, – закрыв глаза, упал он в небытие и сквозь тьму прозрел Божену, которая сидела в старинном резном кресле против огромной фотографической камеры, а он, стоя спиной к камере и вполоборота к псевдоримской вазе с золотыми кариатидами, поправлял Божене локон, выбившийся из-под кружевной накидки, и деликатной ладонью фиксировал ее статную спинку, слегка склоненную ввиду некоторого дамского смущения; она краснела, бледнела и, пытаясь сдержать дыхание, робко взглядывала на Давида; он хлопотал возле нее, поправлял платье, сторожко касался пухлой руки и просительно взглядывал в глаза, она – млела; она любила приходить в студию, как будто навестить мужа, сидевшего в темной лаборатории или в приемной за глянцевой конторкой, – перекинувшись с ним парой слов, шла в павильон, где священнодействовал мастер, садилась в углу и смотрела: ей нравился этот неуклюжий медведь, полноватый, исполненный арис тократической спеси, галантный, предупредительный, но и хамоватый, напористый, дерзкий, – все в нем восхищало ее, а когда она садилась против камеры, он начинал обольщать ее, и делал сие безукоризненно, – едва выдерживая его настойчивый взгляд, наглый, агрессивно-призывный и вызывающий, проникающий в самую душу ее, в самую ее суть, она думала: Матка Боска, когда? когда же наконец? – втроем гуляли они берегом Лидейки, входили в развалины замка и сидели на камнях, помнивших князя Гедимина, смолян Юрия Святославича и повстанцев Костюшки, а она все думала: когда? но он, казалось, не замечал ее тихого вопроса, напротив, обхаживал других, а женщины слетались в его студию, как птички слетаются студеною зимою в место явления хлебных крошек, насыпаемых щедрой рукою домовитого хозяина; некоторых дам он рано или поздно вводил в каморку с кроватью; не трогал лишь учениц гимназий, хотя и им оказывал ненавязчивые знаки внимания, о которых девочки, взрослея, хранили светлую память, ведь то был первый мужчина, известный покоритель сердец, который по достоинству мог оценить – и оценивал – прекрасные черты расцветающих роз, – в его руках они загорались и рдели, сидя в резном кресле с горящими сердцами, а он – двумя пальцами подымал девичьи подбородки, поворачивая лица к свету, поправлял прически, с благоговением подвязывал тесемочки шляпок и призывно заглядывал в глаза… о-о, это был мужчина! и пришел день, когда Божена зашла-таки в тайную каморку и легла в благоухающую цветами постель, – они любили друг друга, не зная судьбы, и в воздухе еще не было гари, а лишь легкий аромат химикатов, духов и свежего пота, но судьба, не спрашивая, вошла… она вошла с двустволкой наперевес, вошла, выбив дверь, и стала пред ними грозным укором; Божена поднялась и, закрывшись бельем, с ужасом смотрела на мужа, медленно поднимающего ружье, – уперев приклад в плечо и едва одолевая отчаяние, он выстрелил! – белье Божены протекло алым, под потолком сгустилась пороховая вонь, – Божена рухнула, а Войтек сдвинул ружье, усмехнулся и положил палец на крючок спуска; фото…

…граф вскочил, завопил, выставив руки, запричитал, заплакал, забился в истерике, но ассистент, словно не слыша, держал ружье против лица соперника и тяжко сопел, – набычившись, смотрел в лицо Мулера и сопел, – как бык, готовый кинуться на тореадора, – не убивай, сказал Мулер, я тебе еще сгожусь, – но пан Войтек сопел и дрожал в пароксизме мести, едва сдерживая себя, а Мулер, увидев кровь на руках, стал машинально отирать руки, пытаясь стереть кровь, взял белье и медленно отирал руки, но не вытирал, – размазывал, и такой запах крови стоял округ, что обоих мутило и головы их рвались от отчаяния; пауза все длилась и Мулер уже хотел отойти, видя, как ружье дрогнуло, опустившись, но пан Войтек заметил это, поднял ствол, вновь уставил его в лицо визави и еще надежнее прижал пальцем спусковой крючок…

– не убивай, снова сказал Мулер, и тогда Войтек опустил ствол… страх сковал его, – держа ружье в ослабевшей руке, он помялся и с тоской в голосе спросил: куда же ее теперь? – тетю Софию надо, сказал Мулер, икнув, тетя София мертвецов воскрешает; тетю Софию привел пан Войтек, – она вошла, взглянула, поморщилась и сказала: в землю и никак иначе, – нет, сказал пан Войтек, нет, тетка София, вы же подымаете мертвецов, – как, сынок? сказала тетя София, как я подыму мертвеца? – вы же подымали! не верил пан Войтек, – я – нет, сказала тетя София, Господь наш Иисус Христос подымал… в землю, повторила она, иного не будет, – а пес? спросил пан Войтек, вы же мертвого пса воскресили, – байки, сказала тетя София, тяжко вздохнув, городские легенды и ничего более… в землю, повторила она, другого пути у нас нет, – тетя София знала дело и помнила, что клетка происходит от клетки, но что делать, если клетки погибли, а разложение белка – необратимый процесс; пан Войтек ушел за повозкой, и благо уже сгущалась ночь; вдвоем сообщники сгрузили тело, уселись, хлестнули лошадь и отправились в пущу, где на крыльце дома ждала их Свидариха; нет, сказала Свидариха, нету такой травы, – что же теперь? спросил Давид, – в землю, сказала Свидариха, – а восстань-трава? вспомнил Давид, – восстань-трава для живых, сказала Свидариха, а здесь мертвое, да еще с дырой в животе; помоги, бабушка, взмолился пан Войтек, век буду за тебя молить – вон омут, сказала Свидариха и простерла руку, – вода возьмет, скроет, заговорит, и заговор будет на века; Давид с Войтеком взяли Божену и положили в омут, – она поплыла, не пошла ко дну, но вдруг омут взялся́ огнем, – хороша ли я вам, господарики? спросила Свидариха, – все даром, да мой дар не будет вам впрок, – тут за ее спиной стала Божена, прозрачная и колеблемая ветром; Давид с Войтеком в ужасе ступили назад; черта вам в помощь, сказала Свидариха, ступайте до Простофили, мастера оловянных дел, сей просветит вас да наставит, обрадуетесь, чай; и они пошли; Простофиля был пуговичник, лил пуговицы и по воскресеньям торговал их; название имени получил он своею простотой, ибо пуговицы давал за мизер и бесценок, – будучи равнодушным к деньгам, жил просто, почти нищим, но лидчане боялись его, как Свидарихи, грозы и Господнего гнева; Простофиля был сухой, тощий, высокий, копченый, да и пах коптильней; на дворе стоял у него горн, рядом – пень горелый да изложница, здесь лил он олово, днями проводя досуг в обнимку с металлом, вот к нему, к Простофиле, и направила вещая старуха, думая дать убийцам избыть грех смертоубийства; утром друзья-соперники прибрались, огладились, наваксили сапоги, подвязали галстуки и двинулись; Простофиля не повел их против ожидания до хаты, а заставил стоять возле остывающего горна, поставил и сказал: вот этому, который убил, вечное олово, а этому, который способствовал убийству любострастием своим, быть съедену дикими зверьми, а чего вы хотели? – ты был собой, сказал он пану Войтеку, а ты был – довольным собой, сказал он Давиду, по делам вашим и будет вам, и ушел, а пан Войтек говорит Давиду: и тебя все-таки убью, все одно душу губить, признаешь вину? – фотограф был виновен, для чего мучил дамские сердца? ему ведь утеха, а Божене – смерть, и говорит: признаю́, – откупился он после фотостудией, но пан Войтек лелеял ненависть свою, и далее лелеял, а потом вышло так: сначала было гладко, и пан Войтек, хорошо зная фотографию, зарабатывал деньги, но позже в городе открылись иные салоны, а Давид же ушел, дамы и перестали приходить; пан Войтек кипел, но денег кипение не давало, надо было работать, а нет! вот он и озлобился, – мыкался, мыкался, и вдруг новая напасть – ушла Польша, пришли Советы, студию и отжали, государственной стала студия, и советские теперь уже граждане являлись туда за дежурными снимками ради паспортов, пропусков и иных удостоверяющих бумаг; пан Войтек все кипел и надумал пойти к Лизе-Малине, которая славилась своим искусством гадания, обретенным, как сказывали, в 18-м веке в Академии гадания в Палермо, – как это могло быть, никто не знал, человек же не может от рождения жить двести лет, но байки о Лизе-Малине знала вся Лида, тем более что в тридцать шестом она преподавала в училище «Гадание и иллюзион», где все способы гадания были ею передаваемы радивым школярам, – мало кто, впрочем, научился, тут же талант нужен, а у Лизы-Малины был талант, у нее было звериное чутье, подкрепляемое картами, костями, перьями, камнями, книгами, ложками, воском, кофе, стеклами и зеркалами, костями и ногтями, ржаными хлебцами и рисовыми зернами, кровью забитых животных и огневой водою, заговоренною Свидарихой, – она гадала на всем, даже на покойных, и всегда, всегда ее предсказания сбывались; вот к ней-то и пришел Войтек, а она говорит: на роду писано тебе завидовать, на роду – ненавидеть, и ведь ты не католик, ты отпавший, – ко мне явился, к Свидарихе ходил, мы же на противной стороне от Бога, а тебе теперь и к Святому Причастию не подойти, а ну, говори: есть ли Бог? – нету, говорит Войтек; раскину-ка я карты, говорит гадалка, и взялась за карты, а потом говорит: нет, карты не подмога, тебе ж только на крови гадать… дай руку мне! пан Войтек дал, Лиза-Малина взяла, извлекла из воздуха опасную бритву, да как резанет пана Войтека! – ведьма! – вскричал Войтек, схватившись за руку, из которой хлестанула кровь, – не во гнев тебе будь сказано, сказала Лиза-Малина, Бога ж нет, стало быть, и души у тебя, касатик, нет, а души нет – бессмертия нет, пресуществуешь в олово и останешься оловом навек, – нет! ужаснулся Войтек, не хочу, не хочу, не хочу! не верю! – ладно, сказала Лиза-Малина, – карты не обманут, не веришь, так давай карты, – кинула карты, а там король трефовый! – покровитель, сказала Лиза-Малина, радуйся теперь: вот жена твоя, за блуд убиенная, – и червонную даму достает, а вот блазнитель ее, обворожитель и смущатель, – и валета треф мечет, – видишь, ты с ним масти-то одной, да он, пожалуй, душу еще и не утратит, не убивал же, а ты под чертогом черных мастей стоишь и по втором пришествии не восстанешь, пустота тебе во веки веков! – тут Войтек проснулся и вспомнил нерадостное: сидя вчера в студии, он думал о грядущем, и тут вошел человек в зеленом френче, густо пахнущий лошадьми, сверкающий очочками, – сняв фуражку, сказал: ключи и документы, будьте любезны! – пан Войтек обомлел: ни слова в сторону, ни обиняка, ни намека, дай ключи и дело с концом! как так? – я из городского совета, сказал человек, сверкнув очками, ключи, мол, и документы! – и положил руку на кобуру, висящую у пояса, – пан Войтек дал, взял шляпу, плащ и, торопясь, ушел… все съела советская власть, пустила пана Войтека по миру, вот он и осерчал, а потом прошло менее трех лет, и он надел белую повязку на черный рукав, взял МР-40 и стал третировать лидчан, – из тех, кого третировал, никто не выжил, а когда немцев поперли, он вильнул, быстро слинял, сменил шкуру и осел в Минске, где легко пропасть, но сначала он лейтенанта милиции убил, – встретил его лейтенант в Новопрудцах, где можно было ховаться по причине разорения местечка, – здесь летом сорок первого взорвался склад с боеприпасами, разнеся многие строения, – лейтенант встретил пана Войтека и спросил удостоверяющих бумаг, а у него нету ничего, вот он и попался; делать нечего, вынул пистолет и всадил пулю милиционеру в лоб, а еще ехал раз солдат демобилизованный к востоку, заплутался в Лиде, пан Войтек его и зацепил, пойдем, дескать, в Новопрудцы, там у меня и поночуешь, хлеб есть, лучок, колбаса и водка, закусим и заснем, тот солдат доверчивый побрел вслед за пастухом, да и пропал: хотел его Войтек на финку посадить, а потом думает: гимнастерку попорчу же, пригодится мне, и – тоже застрелил, как милицейского лейтенанта, – встал ночью, обмотал руку с пистолетом тряпкой и выстрелил солдату в голову; отер кровь, раздел, присвоил обмундирование, бумаги, медали снял и метнулся в город Минск, а там с документами – лафа, пошел на завод, работал, но устал быстро и как-то думает себе: я же художник, найду фотографию, вернусь к профессии, и нашел, поступив в студию «Декаданс», которая еще до революции была; сначала карточки делал – бром-портрет, хромпортрет, стекла проявлял, а потом и сам зачал снимать, когда старый фотограф на пенсию ушел, – вот он так снимал, снимал, сидя на зарплате, на хороший счет стал, передовик, новатор и ударник, Девятого мая всякий год в чужую гимнастерку рядился, чужою кровью добытые медали цеплял и ходил гоголем по Минску, лыбился и цветочки тискал, – хорошо устроился, ветеран же, но пришел как-то к нему в студию старик – сухой, тощий, высокий, копченый и пахнущий коптильней, – сними, говорит, меня, фотограф, желаю потомкам дать представление о моем изумительном обличье, не красив ли я? – пан Войтек обомлел, а тот говорит: помнишь про олово али уж забыл? быть тебе пуговицей, никто не спасет! – и захрюкал, как вепрь, – Войтек смотрит, в ужасе выпучив глаза, и сло́ва не в состоянии сказать, мычит только, а Простофиля говорит: ты же не Иван Петрович, ты в моем поминальнике Войтек-Зыгмунд-Радзимир Крыштовский, то люди забыли, а я помню, не уйдешь, мол, и спасенья не будет… пан Войтек закрыл фотографию раньше срока, явился в свою съемную халупку и слег – слабость напала на него, лежал, стонал, хрипел, да и кончился ввечеру; соседи хватились утром, а он смердит, – милиционеры и входить не стали, скорей-скорей добыли ему доброхоты гроб, оставили на ночь, днем свезли в погост, а там взяли домовину и думают: легкая что-тось; открывать боялись, но открыли-таки… открыли, а там грязное тряпье, истлевшее, вонючее, покрытое зеленой слизью вперемешку с жуками, сороконожками, гадюками, – хлопнули соседи крышку на место, да и заколотили от греха, – вдруг там зараза какая? зарыли его, словом, и тут видят человека, – подходит человек такой – сухой, тощий, высокий, копченый и пахнущий коптильней, хмыкает нехорошо и, порывшись в карманах, достает нечто… все смотрят… он берет и бросает с ладони на могилу монетку какую-то, что ли, или что? бросает, стало быть, и уходит, соседи смотрят, вглядываются и понимают: пуговица, простая оловянная пуговица и ничего более…

Ольга Птицева

Писательница, преподавательница курсов креативного письма. Авторка романов для молодых взрослых. Суммарный тираж больше 150к экземпляров. Уверена, что миром правят истории. Адептка пригородных электричек и бытовых мелочей. Сотрудничает с издательствами Popcorn Books, «Поляндрия NoAge», «Альпина. Проза», сервисом «Яндекс. Книги», резидентка Дома творчества Переделкино. Роман «Там, где цветет полынь» стал основой для одноименного сериала.

Под пригорком

– Дело не в тебе, Лиззи, – сказал Виталя и качнул пыльным кедом. – Просто наступает время выбрать себя, понимаешь? Пойти в свою собственную сторону.

Прямо сейчас они никуда не шли. Сидели на лавочке позади университетского корпуса, допивали кофе с апельсиновым соком, смотрели закат на легендарной лавочке, которую в кампусе чаще всего называли «поцелуйной». Правда, теперь ее впору было называть «расставательной».

– У нас совершенно разный стал вайб.

Лизавета прищурилась, закатное солнце окрашивало Виталю в нежно-розовый, даже персиковый почти, а он не замечал этого и все говорил какую-то чушь.

– В меня не попадают больше твои ценностные ориентиры.

Они познакомились на подготовительных курсах три года назад. У Витали были смешные футболки и длинные волосы, собранные в хвост. Он любил «Читос» с копченой паприкой и старый русский рок. Они сели за одну парту в первый же день, потом долго бродили по дворикам и сворачивали каждый раз, когда выходили к метро. Целоваться начали ближе к новогодним праздникам. Очень боялись, что один поступит в универ, а второй нет. Поступили оба, решили, что это знак. Что это навсегда. Бывает же так, чтобы с первого раза и навсегда? Лизавета долго себя уговаривала, что бывает. А теперь Виталя сидел перед ней, нервно лохматил короткую стрижку, и пахло от него не чипсами с паприкой, а дорогим парфюмом. Она, конечно, тоже выросла, тут никаких претензий. Люди правда меняются, в этом Виталя оказался прав.

– Рядом с тобой я теряю ориентацию на достижения, понимаешь?

Лизавета задумчиво кивнула.

– Ну почему ты молчишь? – с мукой в голосе спросил Виталя и опустил руку ей на колено. – Мне кажется, что ты избегаешь правды…

Лизавета дернула коленом и руку сбросила. Во все эти умные слова можно было поверить. И даже принять их за правду, которую Лизавета избегала. Вот только правда была несколько иной. Еще месяц назад Виталя забыл разлогиниться в Лизаветином ноутбуке, и туда, как из щелочки открывшегося ящика Пандоры, посыпались многочисленные сообщения от приятельницы с работы – Мари. Личные сообщения. Интимные даже. Сопровождаемые фотоматериалами высокой степени анатомичности. Лизавета полистала чужую переписку. Разлогинилась за Виталю и крепко задумалась о жизни. К началу третьего курса они съехали в общую квартирку рядом с универом. Помогли родители и Лизаветина подработка. Виталя стажировался в модном стартапе и деньги пока не зарабатывал, зато очень гордился стартом карьерного пути. Среди новых коллег он быстро ассимилировал. И словечек умных понахватался. Лизавета тихонько посмеивалась, но не зло. Здорово, что у тебя новый этап, милый, круто, что тебе все нравится. Особенно ему, вероятно, понравилась Мари. И с этим, в отличие от бесконечных «вайбов» и «ресурсов», смириться не получалось.

Вечерами Лизавета стояла под горячим душем и репетировала речь для расстановки всех точек. Что-то печальное, но с чувством собственного достоинства. Но получалась какая-то сцена из дебильного сериала. Скорчить скорбную мину и выбрать реплику из списка:

– Я знаю, что у тебя другая.

– Я знаю про вас с Мари.

– Я все знаю.

А потом заплакать крупными слезами, но так, чтобы нос позорно не покраснел.

Виталя оказался расторопнее. Одним вечером вернулся с работы и предложил пройтись, выпить кофе. Они шли молча, касаясь друг друга плечами. Лучшего момента, чтобы сказать все, как есть, сложно было придумать. Виталя ее опередил, уселся на «поцелуйную» лавочку, чтобы сделать из нее «расставательную».

– Надо теперь с этим побыть, да, – считал ее задумчивость Виталя. – Я сам пока не ассимилировал этот опыт.

«В жопу себе засунь. И опыт, и ассимиляцию», – хотела сказать Лизавета, но слезы уже подобрались к горлу, только открой рот, как забулькают.

– Я на выходных съеду к родителям, надо только вещи собрать, – подвел итог Виталя и легко поднялся с лавочки. – За булками на завтрак зайдем или утром закажем?

Лизавета продолжала сидеть, уставившись на красный шар солнца, заходящий за кроны деревьев в парке.

– Лиззи! Ты меня слышишь? – окликнул ее Виталя.

Она перевела глаза с солнца на него. Сморгнула набежавшие слезы, утерла позорно раскрасневшийся нос, процедила сквозь зубы.

– Не называй меня так, понял? Никак больше не называй.

* * *

Дальше Лизавета страдала в одиночку, ела всякую дрянь и палила соцсети Мари. О том, что они с Виталей вместе, легко было догадаться по их совместным сторисам. На своей страничке Лизавета запостила только два снимка. Одинокую зубную щетку в стаканчике с подписью: теперь так. И восходящее за соседней многоэтажкой солнце. Правда, от этого стало совсем тошно, и даже стройный хор подружек – да он мудак, да он тебя не стоит – не помогал. Лизавета и так знала, что он не стоит, но скучала сильно. Даже заблочила оба аккаунта, и Мари, и Витали, чтобы самой перестать их сталкерить, но вместо этого бездумно листала ленту. Шли каникулы, надо было ехать к маме, лежать в гамаке, пока та подвязывает огурцы в теплице, и есть яблоки прямо с дерева. Но Лизавета просто листала ленту, и все. Ноготочки, мемы, котики, смешная панда меняет своего детеныша на связку эвкалипта. Если не концентрировать взгляд, а просто листать, то можно забить голову, что уснешь.

Лизавета почти уснула, когда долисталась до нее. Ей даже подумалось, что она сон. Она. Очень красивая женщина с седыми волосами идет по берегу реки, поросшему рогозом. Рассвет только занимается, женщина спускается к воде, льняное платье быстро намокает, женщина оглядывается через плечо, у нее удивительно молодое лицо. Женщина улыбается, подхватывает мокрый подол одной рукой, а второй призывно машет. И внутри от этого рождается смутная щекотка. Приглашаю вас на ретрит, сестры. Если вы покинуты, если брошены. Приезжайте в гости под пригорок. Пишет пользовательница с ником arina_pod_prigorkom. Обещает банные практики, медитации в утренней росе, прогулки по лесу, а еще понятную еду в формате общего стола с другими гостьями. И никаких мужчин. «Никаких мужчин» подходило особенно сильно. Лизавета пересмотрела ролик еще раз. Седая женщина стоит в речной воде и призывно машет ей рукой. Щекотка только усилилась, даже в пальцах закололо.

«Здравствуйте, – написала Лизавета этими самыми пальцами раньше, чем успела хорошенько подумать. – Я бы хотела присоединиться к ретриту. Можно?»

«Конечно! – почти сразу отвечает arina_pod_prigorkom. – Одно место и осталось. Мы только тебя и ждали!»

* * *

На ретрит Лизавета собирается как в поход. Термобелье, флисовый костюм в серую мушку, резиновые сапоги. Но в организационной переписке arina_pod_prigorkom просит взять льняную рубашку, длинный сарафан и полынные свечи. Чем полынные отличаются от обычных, arina_pod_prigorkom не уточняет. Лизавете остается послушно заказать свечи в доставке. Она забивает геотэг ретрита в навигаторе. Дорожка вьется от дома через все городские пробки куда-то в леса под Тулой, где тоненькие ниточки дорог теряются в зеленом массиве. Лизавета приближает карту там, где путь завершается, видит на ней прямоугольники домов. А сбоку, рядом с синей кляксой озера, территория с мемориальной плашкой «старое Ильинское кладбище». Ну, здравствуйте, думает Лизавета. Представляет, как медитировать они будут с видом на траурные процессии. Но никакой инфы, кроме краткого «закрытое, не функционирующее», не находит. Да и черт с ним, решает Лизавета. И идет искать льняное платье.

* * *

К месту Лизавета едет на электричке. Два с половиной часа, деревянные лавки вместо сидений. Лизавета и не думала, что такие еще остались. Она подключает наушники, закрывает глаза. В плейлисте вместо привычной каши из старой попсы вдруг играет что-то фолковское, про ветви и ветер. Как ветви на ветру уходят в темноту, ветви надо мно-о-ою. Лизавета засыпает раньше, чем дослушивает до конца. Ей снятся ветви и ветер. И кто-то идет за Лизаветой по пятам. И кто-то зовет ее по имени. Но она не оборачивается. А когда просыпается – резким толчком, то за окном электрички уже леса и пригорки, а напротив сидит старушка, почти полностью закрытая газетой, которую не листает даже, а просто держит перед собой. Лизавета присматривается. Газета местная «пригорская правда». И заголовки в ней странные – молоко как вода: кто попортил коров на комбинате? медун-трава от сезонных вирусов. кто там ходит в огороде: шаги и шорохи накануне осеннего равноденствия. Лизавета закрывает глаза, песня, кажется, играла по кругу все это время. Лизавета вытаскивает наушник, песня затихает. Лизавета открывает глаза, старушка напротив читает обычную желтую газетку про стареющих звезд федерального телевидения.

Следующая станция – Пригорская. Лизавета подхватывает рюкзак и встает. Старушка выглядывает из-за газеты. На левом глазу у нее мутное бельмо, словно кто-то капнул в глаз подпорченное молоко.

– Это твоя, что ли? – спрашивает старушка.

– Моя, – отвечает Лизавета, хотя надо было промолчать.

– Ой ли, – хмыкает старушка и снова прячется за газетой.

Лизавета выскакивает из вагона, станция – деревянный перрон, с двух сторон подпираемый соснами. Лизавета вдыхает поглубже. Воздух густой и духмяный, даже голова кружится. Телефон не ловит связь, людей на станции нет. Лизавета стоит и дышит. Ей надо тревожиться, но тревоги внутри нет. Кажется, внутри у нее только сосновый дух и запах остывающего дерева.

– Лизавета, я за тобой! – говорит кто-то хрипловатым голосом.

Лизавета поворачивается. За ее спиной стоит arina_pod_prigorkom из ролика.

– Арина, – представляется она и становится настоящей, обнимает Лизавету.

От женщины пахнет сосновым духом и остывающим деревом.

* * *

Они едут в машине Арины – запыленной «Ладе», скрипучей и с ржавыми подтеками. Арина лихо вписывается в виражи лесной дороги. Рассказывает, как все будет.

– Вас пятеро, нас трое – я и две девочки местные, помощницы мои. Всего восемь, хорошее число, округлое, как женщина.

Лизавета не решается уточнять. Слушает и смотрит на лес вокруг.

– Ты, сестры Таня и Маша, они только маму похоронили, ну, ты сама увидишь, такое же видится сразу. Потом Светлана, она с мужем развелась, дети выросли, жить не хочет, считает, что не для чего, но это ерунда, конечно, быстро поправим. А еще Эльмира. Тут сложно, не могу пока понять, чем я могу помочь. Может, уедет сразу, может, навсегда останется.

– Если честно, – подает голос Лизавета, – я не читала программу толком, не знаю, чем мы заниматься будем. Это как терапевтическая группа? Женский круг? Я никогда таким не увлекалась, боюсь, что не смогу вписаться.

Арина резко тормозит, машину даже заносит вбок. Лизавета хватается за ручку, закрывает лицо локтем, но Арина улыбается ей ясно и широко. Из низкого пучка выбились седые локоны.

– Дурочка, – говорит она ласково. – Да мы только ради тебя все устроили, веришь?

«Какая идиотская стратегия клиентоориентированности», – думает Лизавета, но не говорит.

– Сейчас поешь, молочка выпьешь – и все хорошо станет, – успокаивает ее Арина.

И они едут дальше. Лес чуть расступается, через него в закатных лучах поблескивает вода. Капля на карте, граничащая с кладбищем. Лизавета ищет оградки между деревьями, вертит головой.

– Потеряла чего? – спрашивает Арина.

Лизавета пожимает плечами. Оградок нигде нет, зато прямо сквозь сосны можно различить покосившийся деревянный крест на куполе кривенькой церквушки с выбитыми витражами.

– Ничего себе, – выдыхает Лизавета, прижавшись к окну.

– Ничего такого, – отвечает Арина, улыбка сходит с ее лица, и лицо это сразу становится старым.

Но лишь на секунду. Показалось. Не важно, забудь. Они как раз съехали с дороги и оказалась на парковке у большого деревянного дома, обвешанного бумажными гирляндами.

– Наша изба, – гордо говорит Арина. – Тут мы собираемся, едим, молчим и дышим. А жить будете вон в той пристройке, там комнаты отдельные для каждой, тебе понравится.

– Звучит хорошо. – Лизавета осторожно приоткрывает дверь и выглядывает наружу.

Августовский вечер пришел вместе с влажной прохладцей и запахом яблок. На лужайке у дома две девочки лет пятнадцати играли в бадминтон. За ними внимательно наблюдала большая белая кошка.

– Вета и Вита, помощницы мои, – подсказывает Арина. – А эта нелюдь пушистая – Зельда.

– Одни девочки у вас, – улыбается Лизавета.

Но Арина остается серьезной. Даже нахмуренной.

– В женщинах свет и жизнь, – говорит она строго. – А свет и жизнь надо в себе беречь, не давать в обиду. Вот я и не даю. Хотя бы тут.

От ее голоса перехватывает горло. Лизавета спешит отвернуться. Жизни в ней правда поуменьшилось. И свет тускнел каждый раз, когда она снимает блок и смотрит в ленте многозначительные сторисы Витали – вот он идет по тротуару в своих модных кедах, а рядом идут тонкие загорелые ножки в таби. Тьфу.

Арина тем временем уже выбирается из машины, с наслаждением тянется до хруста и идет доставать из багажника вещи. Лизавета спешит за ней, на ходу стаскивая кроссовки, больше всего на свете сейчас ей хочется пройтись по траве босиком.

* * *

Поселили Лизавету в маленькой комнатке с резными ставнями. А через окно к Лизавете тянулись сосновые ветки. Она высовывается наружу и тянется рукой до иголистой лапищи.

– Душ и туалет в отдельном домике, – говорит одна из девочек-помощниц, то ли Вета, то ли Вита. – Тут недалеко идти, но если ночью, то бери с собой фонарик. Я на тумбочку положу.

– Спасибо!

Но девочка исчезает в полутьме коридора, словно в воду ночную прыгает.

Пока Лизавета разбирала вещи, то приложила к себе теплое худи и передумала. Сложила все на полку в тумбочке. Скинула дорожные шмотки, они явственно пахли городом, переоделась в сарафан. У кровати нашла вязаные тапочки. Подумала и натянула их. Сразу стало уютно и тепло, и даже мысли о возможном грибке стопы не особо печалили. Ерунда какая, вылечится, даже если будет. Зато как хорошо в этих колючих тапочках идти по вытоптанной тропинке от общего дома к избе. Темнота в августе – стремительная и густая – опускается на Лизавету, приближает к ней лес, укрупняет его, заполняет стрекотом кузнечиков и отдаленным кваканьем лягушек. Озеро не видно, но оно чувствуется стылым холодком в воздухе. «Или это от кладбища?» – думается Лизавете, но и эта мысль ее не беспокоит. Чего тут бояться? Нечего.

– Добрый вечер всем, – торжественно говорит Арина, раскинув руки, когда все гостьи собираются за длинным столом.

Горят свечи, кажется, полынные, как были в заказе. В банках стоят осенние цветы: яркий золотарник, шары гортензии и всяческая колосистая трава, названий которой Лизавета не знает. Перед ней тарелка – белая в красный горошек, и льняная салфетка, тоже в горошек, но белый. А рядом сидят женщины. Только женщины. Две сестры – они похожи друг на друга, хотя одна намного старше и строже, а другая с выплаканными напрочь глазами. Лизавета решает, что взрослая Маша, а младшая Таня. Но может быть и наоборот. Светлана оказывается женщиной ближе к шестидесяти, полной и рыхлой, платье на ней слишком узкое, дышит она тяжело и часто. В игре свечей на ее лице измученная гримаса. Лизавета отводит глаза. Смотрит на последнюю гостью – Эльмиру. Смуглая, тонкая, с поджатыми губами, возраст так с ходу не понять. Зато цепкий и загнанный взгляд, как у дикого зверька, считывается сразу. Лизавета утыкается в тарелку, теребит край салфетки в пальцах. Чувствует, как ее рассматривают в ответ.

– Сложно, да, – улыбается Арина. – Вот так сесть за один стол с чужими. Но чужие вы только сейчас, а скоро роднее будет не придумать.

– Это называется преконтакт, – зачем-то говорит Лизавета и ежится от неуместности.

Арина смотрит на нее долгим внимательным взглядом.

– Это называется – давайте ужинать.

Еду приносят в общих больших тарелках Вета и Вита. Разваренная картошка с щедрыми кусками масла и зеленью. Запеченные перцы с кабачками. Речная рыба, порубленная большими кусками, запеченная с травами и черной солью. Пахнет так, что кружится голова. Арина протягивает Лизавете ломоть хлеба.

– Сама пекла, – говорит она. – Не откажи в чести, съешь до крошки.

И пока остальные робко накладывают себе овощи с рыбой, Лизавета отламывает от хлеба куски и жует. Хлеб сладкий и ноздреватый, вкусный до невозможности. Лизавета съедает его весь. Арина смотрит на нее не сводя глаз.

«Наверное, ведическая практика какая-нибудь», – растерянно думает Лизавета и принимается за рыбу.

– Первой ночью нужно сладко спать, – нежным голосом говорит Арина. – Выпейте молока с медом. И отдыхайте.

– У меня непереносимость лактозы, – отвечает ей старшая из сестер.

За столом они все молчали. Ели, смотрели перед собой, неловко соприкасались локтями, когда тянулись за добавкой. Еда была невероятно вкусной. Упоительно вкусной. Невозможно вкусной. Лизавета ела и ела, хотя с расставания на лавочке аппетита у нее не наблюдалось.

– Не могу молоко пить, – повторяет старшая из сестер.

На нее смотрят остальные. По ее шее расходятся красные пятна.

– Тут сможешь. – Арина выходит из-за стола и обнимает ее за плечи. – Тут можно все, что обычно нельзя.

– Это так не работает.

– Здесь – работает. Просто поверь мне, Маш.

Значит, старшая и правда Маша. Ее сестра Таня смотрит испуганно. Вместе они выходят из избы первыми. Лизавета за ними. На пороге она слышит, как Эльмира говорит Арине: «Я бы хотела уточнить, чем вы можете мне помочь». «Не задержится», – думает Лизавета и почему-то злится, жгуче и яростно, как давно не.

С этой злостью она идет в темноте по дорожке к дому. Шорохов в ночных зарослях становится больше. Хрустят ветки, раскачиваются кроны. Что-то тяжело вздыхает со стороны озера. Оттуда сочится молочный туман, собирается в низине. Пригорок, под которым стоит и изба, и дом, и банька, приподнимается над всем остальным. В дневном свете он и за холм не сошел бы, а тут словно вырос и навис сумрачным великаном.

– Жутковато, – жалуется младшая Таня, обернувшись к сестре. – И зачем только поехали?

– Молчи, – сурово обрывает ее Маша.

Лизавета скользит за ними. Ее нагоняет Светлана.

– А я знаю, зачем приехала, – говорит она, голос у нее мягкий, как сдобная булка. – Мне Арина написала, что только меня и ждала. А меня очень давно никто не ждал.

Лизавета сдержала смешок. Покивала, мол, да-да, только вам такое и написали. Вот же жучиха, Арина эта, ведь сразу понятно, что это маркетинговый ход. Но как на него ведутся легко, а!

– И я тоже повелась, – призналась она себе, уже вытянувшись под одеялом в комнате.

Досаду из нее вымыл первый же глоток молока. Жирное, с цветочной сладостью. Оно наполнило Лизавету целиком, укутало собой и увлекло в сон. Правда, во сне ничего толком не изменилось. Все та же комната, все тот же деревянный потолок, все то же одеяло в мелкий цветочек. Вот только лесом запахло сильнее, и болотной затхлостью, и низинной влагой. Лизавета встала с кровати и выглянула в окно. За ним все так же стоял лес, подсвеченный далеким неясным огнем, словно кто-то расставил по пням свечи. И в свете этом у выгнутых корней то тут, то там виднелись деревянные кресты и покореженные временем камни. Лизавета перевешивается через подоконник, тянется к ближайшему из камней. Он холодный и шершавый на ощупь.

– Могильный, – объяснила Лизавета снова сама себе. – Ильинский.

Страшно не было. Только ноги окоченели от холодка, тянущегося по полу. Лизавета вернулась в кровать, обняла подушку и заснула еще глубже, чтобы без камней.

* * *

Она просыпается в то же молоко, что пила перед сном. За ночь туман собрался вокруг домиков, заполнил все выемки и лакуны. Только рассвело, но голова легкая и ясная. В дверь стучат. Лизавета встает босиком на теплый со сна пол и открывает. На пороге Вета или Вита, волосы собраны в косу, лицо строгое и бледное, иконописное какое-то, глазищи эти огромные, ломкие пальцы поднесены к губам.

– Арина тебя зовет.

– Только меня?

– Всех. Но рядком. Не сразу. Иди, а то пропустишь.

Лизавета тянется закрыть дверь, но девочка не отходит с порога.

– Мне надо переодеться.

– Я тебе шаль принесла, так иди.

Шаль серая, крупной вязки, вся состоит из дырочек. Лизавета послушно накидывает ее поверх ночной рубашки, идет за девочкой по сонному коридору и шагает в туман снаружи. Она ждет, что влажный холод пронзит ее, но шаль окутывает защитным теплом.

– Как тебя зовут? – спрашивает Арина девочку.

Та оглядывается на ходу.

– Вета.

Вместе они обходят избу и углубляются в лес. Под ногами хрустит хвоя, вязаные тапочки скользят на ней, Лизавета оступается, почти падает, но успевает схватиться за камень, стоящий прямо под высокой сосной – прямой и ровной, как мачта. Прикосновение к камню пугающе знакомо. Словно бы Лизавета уже гладила рукой холодное и шершавое. А где – не может вспомнить.

– Не ушиблась?

Лизавета поднимает голову. Над ней склонилась Арина – волосы распущены, на плечах платок с красным петухом. Она смотрит на Лизавету строго, словно бы решает, как именно отчитать. Но сдерживается, помогает подняться.

– Туман на заре выпал, самое время умыться, чтобы старое смыть.

Туман и правда окружал их плотной стеной. Сделаешь лишний шаг – и потеряешься. Вета и потерялась, исчезла, будто и не было ее.

– Пойдем.

Арина протягивает ладонь. Лизавете остается только сжать ее и идти, куда ее ведут. Через туман, по хвое, за красным петухом на платке. Так они вышли к озеру. Деревья расступаются, хвоя и земля тропинки сменяются влажным песком.

– Иди к воде, – шепчет Арина. – Опускайся на колени, умывай лицо. И матушку Анну не забудь поблагодарить.

– Кого?..

– После узнаешь, иди.

Лизавета шагает в туман и оступается, но не падает, молочные реки держат ее, увлекают за собой стекать к озеру. Лизавета не помнит себя, не знает своего имени, ни о чем не думает, ничего не хочет. Она опускается в воду, садится на колени, обжигается холодом, зачерпывает его ладонями и умывается им, как водой. И еще, и еще, и еще. Пока молочный холод не обращается водой в ее руках. Вода эта заливается в глаза и нос, как слезы, и заполняет уши озерным шепотом:

– Девочка, бедная брошенка, девочка, как же так? Обидели девочку. Бросили девочку. Злишься теперь? Злись, злись, злись.

Ослепшая от тумана, Лизавета пытается разглядеть, кто говорит с ней. Кто жалеет? Стоит всмотреться, как туман на другой стороне озера расступается. Там, в молочных лохмотьях, завернутая в них, как в шаль, стоит женщина и смотрит на Лизавету. И видит ее насквозь.

– Злись и плачь, плачь и злись, бедная моя брошенка, – говорит женщина по ту сторону озера, а Лизавета слышит ее шепот. – Смой слезы туманом, девочка моя. Пусть они станут водой озерной.

Женщина тянется ладонью и утирает воздух перед собой. Лизавета чувствует ее прикосновения на онемевших щеках. Она плачет и не может остановиться. Дни, проведенные в тупом горевании, сухом и стыдном, вдруг оборачиваются слезами. И нет ничего упоительней, чем они. Нет, есть. Пустота, остающаяся на их месте.

– Иди, – разрешает ей женщина по ту сторону озера. – Ты отгорюешь, и мы отомстим.

* * *

Просыпается Лизавета ближе к полудню. Солнце стоит высоко, тумана как не бывало. Зато в голове его осталось – хоть ложкой вычерпывай. Лизавета со стоном отрывается от подушки. Оттирает щеку от слюны.

Комната при ярком свете теряет всякую таинственность. Просто маленький закуток в старом доме. Мебель косо сколоченная, коврик затоптанный, на плафоне лампочки пыль. Лизавета рассматривает тапочки. Но надеть их не решается даже через плотные носки. Вместо сарафана натягивает топ с шортами. И вот так, по-дачному, отправляется на завтрак.

Изба встречает ее скрипом порога и запахом молочной каши. В животе неприятная тяжесть, может, не только у старшей сестры непереносимость лактозы? Говорят, с возрастом многие перестают употреблять молочку. Может, у Лизаветы уже тот самый возраст? Никто не молодеет. Вот Мари, кажется, помладше будет. И Виталя помладше. И туфли у нее модные.

– Брошенка, – шепчет Лизавете прямо на ухо озерный шелест.

Она вздрагивает. Через стол на нее смотрит Арина.

– Садись, – приглашает она. – Каша остывает.

Лизавета ест и поглядывает на других гостей. Сестры сидят прямо напротив. Теперь заплаканной кажется старшая, а младшая утешает ее, гладит по локтю и шепчет что-то. Светлана так и вовсе не скрывает слез, утирается салфеткой. Тарелка перед ней стоит опустошенной, только осталось немного каши. Овсяная, с водянистым привкусом, она не может быть вкусной. Нет такого рецепта, чтобы овсяные хлопья, разваренные в воде, были сами по себе – мед, сила и нега. Но так и есть. Лизавета проглатывает ложку за ложкой, жмурится от удовольствия. Перехватывает задумчивый взгляд Эльмиры. Та пришла на завтрак в джинсовом комбинезоне, а волосы убрала в высокий хвост. К каше Эльмира не притронулась.

– Сегодня мы будем вспоминать, – произнесла Арина, отодвигая от себя пустую тарелку. – На поляне за избой. До самого заката. А после пойдем париться и купаться в озере. Смыть с себя память, освободиться от нее. Как вам такой план?

– Брошенка-брошенка-брошенка, – шипит в ушах Лизаветы.

Она со скрипом отодвигает стул и выходит из избы, бросает через плечо:

– Я подышать, потом к вам приду.

И сразу с крыльца сворачивает от тропинки в лес. Что за сон это был? Молочное озеро, кисельные берега. Что за женщина гладила ее через воду? Зачем Арина привела ее? Куда растворилась потом? Кто привел Лизавету обратно в дом? Кто укрыл, кто не дал потеряться?

– Брошенка-брошенка, – слово-то какое мерзкое.

Лизавета углубляется в лес. От сосны к сосне. Лизавета смотрит по сторонам. Сосны высоченные, голые стволы, оранжевые чешуйки коры в смоле. Лизавета отталкивается от одной сосны, чтобы схватиться за другую. А между соснами камни и кресты. Картинка не складывается воедино. Лизавета прижимается щекой к сосне, жмурится до рези в глазах. Кресты и камни. Ильинское кладбище на карте. Кладбище на карте. Камни и кресты.

– Ильинское, – повторяет она и склоняется над могильным камнем. – Угораздило же.

Буквы, выбитые на камне, истерлись от времени, не прочитать. Только цифры нащупать пальцами. Один и восемь. А дальше – скол камня, время, вода и ветер.

– Брошенка, – шепчет он в высокой хвое. – Брошшшенка.

– Очень старое кладбище, – произносят за спиной Лизаветы, она вскрикивает в ответ.

Арина опускается рядом. Смотрит ласково.

– Очень старое, забытое кладбище. Тут хоронили брошенок.

– Кого? – слово застревает в пересохшем горле.

– Женщин, оставшихся без мужчин. Тут был женский приют. У Ильинской церкви. Вдовы, брошенки, нелюбимые дочери, старые девы. Все, кто остался без мужа. Все, кого мужья сослали в приют умирать в безвестности. И лежать потом под соснами без рода и племени. Как тебе такое?

Что тут ответить? Только сидеть, не шелохнувшись, смотреть, как пальцами Арина впивается в землю у могильного камня чьей-то брошенной жены.

– Вы поэтому здесь проводите… – выдыхает Лизавета и не может найти подходящего слова. – Ретрит этот. Именно здесь?

Арина на мгновение закрывает глаза, а открывает их абсолютно спокойной и ясной, только под ногтями у нее остаются полоски земли. Лизавета с трудом отводит от них взгляд.

– Люблю, когда место помогает определиться со смыслом. – Арина поднимается, отряхивает подол, смотрит укоризненно. – Мы скоро начнем круг. Успеешь переодеться?

Лизавета смотрит на голые коленки, выглядывающие из-под шорт.

– Это обязательно?

Арина пожимает плечами и уходит по тропинке к избе. Лизавета остается у камня, всматривается в надпись на нем. Не может прочитать, додумывает линии, складывает в имя. Анна. Может, матушка? Считает про себя до тридцати. На тридцать первом счете встает и шагает к домику. Сарафан, чистый и выглаженный, висит на двери в ее комнатку. Лизавета хватает его и бежит в душ. Вода льется на нее прохладная и чистая. Дурацкая одежда из города лежит на полу. Лизавета переступает через нее мокрыми ногами, натягивает на голое тело сарафан. Смотрит на себя в кругленькое зеркальце и смеется.

* * *

Они сидят в кругу на траве. Вета и Вита принесли подушки и раскидали их на поляне. Заварили чай в прозрачных чайниках, раздали всем чашки и ломтики засахаренных яблок.

– Можно пить и слушать. Можно говорить и плакать. Нельзя уходить и мешать, – объявляет Арина и садится вместе со всеми.

Вета и Вита опускаются на траву у ее ног. Приходит белая кошка и ложится рядом.

«Если меня укусит в голую задницу муравей, то я убегу, – думает Лизавета, но каким-то чужим, неуместным внутренним голосом, его тут же заменяет другой. – Если меня укусит муравей, то меня просто укусит муравей, не страшно, ерунда».

Первой начинает говорить Светлана.

– Он просто вещи собрал и ушел. Сказал, что дети выросли, незачем терпеть дальше, а я разве терпела? Я жила! Я ему носки стирала, знаете как?..

Она говорит и говорит, а слезы льются по ее лицу, и лицо это светлеет, словно тьма накопившаяся уходит из тела вместе с тяжелой водой. Лизавета уже не вслушивается, кивает невпопад, пьет чай маленькими глотками, чтобы хватило подольше.

После начинают говорить сестры.

– Папа недосмотрел, мы оставили ему на два дня, посмотри, говорим, очень нужно в город поехать, папочка. К врачу на консультацию. Ты последи. А он недосмотрел. Напился, сволочь, – монотонно и отстраненно говорит младшая. – Она упала с кровати, ударилась. Второй инсульт. Мы приехали, а она уже остыла.

Плачет за нее старшая. Плачет и сжимает кулаки до белых пальцев.

– А теперь он нас гонит из дома, – продолжает она, утирая кулаком нос. – Говорит, старые вы девки, никчемные вы курицы, живите как хотите, а я дом продам, деньги пропью, мне хорошо будет.

Чай заканчивается раньше, чем их рассказ. Лизавета чувствует, что следующая очередь ее. Но что рассказывать после такого? Как влюбилась в первый раз и застряла в любви своей на четыре года? Как все закончилось? А у кого не заканчивается? Разве сравнить ее боль с их?

– Никакая чужая боль не отменит твою собственную, – откликается на непроизнесенное Арина. – Расскажи о ней.

И Лизавета рассказывает. Про скамейку и кампус, про трепет, с которым она училась целовать первой, решительно и бесстрашно, про общую квартирку, обставленную как с картинки, про любую работу, лишь бы хватало на аренду их дома, первого дома, из которого он ушел.

– Собрал сумку, выкинул щетку, сказал: хорошо, что кота не успели завести, и ушел. – Слезы булькают в горле, нос печет. – А у меня в сохраненках четыре приюта, хотела ему сюрприз на день рождения сделать…

Белая кошка встает с належенного места, медленно идет к Лизавете, забирается ей на колени и мурлычит тихонько, вибрируя всем своим кошачьим телом. Лизавета гладит ее между ушками, а пальцы мокрые и соленые. Значит, успела заплакать, сама не поняла когда.

– Кажется, ген мудачества у них в крови, – подает голос Эльмира. – У мужиков. Мой первый хотел себе девственницу, а потом сказал, что я ничего не умею, и ушел. Мой второй хотел себе домработницу, а потом сказал, что я скучная и тупая, выбил мне зуб и ушел.

Внутри Лизаветы сжимается когтистая лапа. Она чувствует, что в истории будет третий. Эльмира сплевывает в траву.

– Мой третий хотел, чтобы я была только его, ничья больше, он вставил мне зуб, он запер меня дома, он зачал со мной дочерей, а потом сказал, что больше он ничего от меня не хочет, и выгнал из дома ночью. Со мной остались все зубы, у него остались мои девочки.

Лизавета жмурится и молчит. Нельзя говорить, нельзя мешать.

– Я хочу, чтобы он сдох… – выдыхает Эльмира, но Арина взмахивает рукой.

– Сегодня мы не говорим о том, что будет потом. Сегодня мы отпускаем то, что было раньше.

* * *

Темнеет стремительно, в этой темноте они идут в баню через лес, на ходу сбрасывают одежду. Им уже ничего не страшно, им уже ничего не стыдно. Все стыдное было сказано на поляне за избой.

Я любила его, я хотела его, я боялась его, я вся была он, я вся была такая, как он хотел, я потерялась в нем, я потеряла себя ради него, он оставил меня, я осталась с собой, но меня нет, я он, я пустая, я полая, я никчемная. Я брошенка. Брошшенка. Брошшенка. Брошшенка.

Сосны шумят над ними. Сухая хвоя сыплется на старые могилы брошенок. Светлана прислоняется к кривому кресту, шепчет что-то бессвязно. Лизавета садится у расколотого камня. Пальцами ощупывает выбитую на нем голубку, поросшую мхом. Рядом оседают сестры, обе, как одна, обе неделимы. Только Эльмира стоит на тропинке, обняв себя за плечи, и рычит в темноту. Арина обнимает ее со спины и увлекает за собой. А куда, Лизавета не знает, она встает и идет следом, но быстро теряется. Чьи-то руки подхватывают ее и тянут в сторону. Пахнет влажной землей и старым деревом, пахнет паром и мылом, пахнет полынью и чередой.

– Как с гуся вода! – приговаривает Вета и опрокидывает первый ковш воды на горячие камни. – Как с гуся вода! – И второй выливается прямо на макушку Лизаветы.

Та всхлипывает от холода, опускается на горячую лавку, вдыхает духмяный жар, ничего не помнит, ни о чем не сожалеет. Нагота не смущает ее, руки Веты оглаживает ей бедра и живот, поливают водой, обмахивают еловым веником.

– Пар да парок, пар да парок, пар да парок, – все громче и громче кричат в парной.

– Пар да парок! Пар да парок! – Лизавета кричит с остальными, напрягает горло, глотает пар, выдыхает крик.

– В озеро, – зовет ее Вета, когда от жара начинает плавиться кожа. – Пойдем в озеро!

Они хватаются за руки и бегут из бани по песку берега к воде. Секунда полета, ледяные брызги. Лизавета глотает озерную воду, давится, всплывает. Сердце бьется сразу во всем теле, немеет кожа. Хочется хохотать и плакать, хочется кричать и никогда больше не произносить ни звука. Женщина в молочных лохмотьях стоит на берегу с лоскутом ткани в руках. Лизавета плывет к берегу, боясь отвести глаза от женщины. Та дожидается ее на берегу, ждет, пока Лизавета подойдет к ней, оскальзываясь на мокром песке. Женщина кутает трясущееся тело Лизаветы в ткань и шепчет ей:

– Как с гуся вода.

Лизавета оборачивается к ней через плечо. Женщина обращается Ариной. Улыбается мягко и устало. Просит:

– Ступай в дом и ложись, – вкладывает ей в руку фонарь.

Лизавета кивает и начинает засыпать на ходу. Огибает кляксу озера. Могильные камни вспыхивают слабым сиянием, стоит лучу фонаря задеть их сонные бока. Старое кладбище пульсирует в такт сердцу, бьющемуся в Лизавете. С каждым шагом ее дрема все глубже, через сон она слышит звон церковного колокола. Как набат, как призыв к бою. Показалось – решает она. И засыпает окончательно, стоит только опустить голову на подушку.

* * *

Утром за общим столом не хватает Эльмиры и Виты. Их отсутствие, как выбитый зуб, не дает покоя. Хочется смотреть на него, словно языком трогать окровавленную десну.

– А где?.. – спрашивает Светлана.

Вета тупит взгляд, раскладывает по тарелкам вареные яйца, сыпет черную соль на края тарелок.

– Что-то случилось? – испуганно уточняет старшая сестра, младшая стучит яйцом о край стола.

– Арина?.. – только и может спросить Лизавета, слишком мягкая еще после ночи и бани, ночи и озера, ночи и всего.

– Все хорошо, – успокаивает их Арина. – У каждой свой путь, короче и длиннее, прямей и ветвистей. Вы здесь вместе, но каждая со своей дорогой впереди. Ешьте.

Ответа недостаточно, но Лизавета послушно чистит яйцо.

– Соль четверговая, – шепчет ей под руку Вета.

Рука дергается, соль рассыпается на пол. Вета ойкает и зажимает рот ладонью. Арина меняется в лице.

– На воздух, – приказывает она.

Никто не спорит. Снаружи собирается августовская жара – сухая и ломкая. Стоять неловко, некуда деть руки. Сарафан чужой, просто висел на двери, когда Лизавета проснулась. Где она оставила свой – неясно, но и неважно. И ноги босые больше не колет шишками и веточками. И кажется, что не было никогда никакого города. И Витали никакого не было. Ничего не было, кроме этой поляны за избой. И бани в ночи. И женщины, ждущей Лизавету на берегу.

– Спасибо, что не дала мне вчера замерзнуть на озере, – решается и говорит Лизавета, подходя к Арине вплотную.

– Я вчера не ходила к озеру, – качает та головой.

Лизавета отступает на шаг. Хочет рассмеяться, но смех застревает в горле.

– А кто же меня звал из воды? – хрипло спрашивает она. – Кто меня вытирал?

Арина лукаво кривит губы, подносит к ним палец.

– Тшшш.

Это снова не ответ, но ответов никто и не обещал.

– Сегодня мы пойдем в церковь, – говорит Арина, поворачиваясь к остальным.

– Я не верю в бога, – откликается Светлана.

– Мы к богу пойдем, мы пойдем под пригорок.

К брошенкам.

Арина хватает подол длинной юбки и бежит по тропинке к лесу, тянет за собой Вету. Сестры срываются с места первыми. Лизавета бежит следом. Колокольный звон раздается сразу со всех сторон. Вета хохочет ему в ответ, запрокидывая голову к соснам.

Они бегут, и почему-то темнеет. Бегут, а ночь бежит за ними. Плотная и черничная, как ягоды под ногами, Лизавета чувствует, как их сок мажет ступни, какой он кислый и сладкий, какой он колкий, словно ледяное игристое.

– Смотри! – шепчет одна сестра другой, и Лизавета тоже смотрит.

Над могильными камнями, над могильными крестами, над могильными соснами собираются звезды и падают звезды. Огненные росчерки в небе. Россыпь искр расходится кругом, Лизавета тянется рукой, пальцы утопают в черничном соке ночи.

– Мы не брошенные, мы свободные. – Рядом возникает Арина, глаза ее пылают звездным огнем. – Мы свободные от них! Мы свободные от всех!

Светлана хватает ее за плечи, притягивает к себе.

– Я свободная, – говорит она. – Мне не страшно! Почему мне не страшно?

– Ты все поймешь, – обещает Арина и ведет ее за собой.

Они стоят под пригорком у старой церкви. Косые кресты окружают их, раз, два, десять, больше, сколько брошенных закопаны тут? Сколько брошенных встречают их на развалинах кладбища? Вспыхивает огонь – это Вита зажигает пламя. Ночь раскалывает рокот колокола. Это тонкая и сухая фигурка Эльмиры под его куполом гнется и тянет за собой бронзовый язык, и каждый удар его – призыв ярости, призыв огня, что сметет их вину и боль, что оставит после себя пустоту и ясность, свободу и новый путь.

– Мы свободные! – кричит Арина, отправляя в костер сухие ветки, собранные заботливыми руками, разложенные то тут, то там, только бери и бросай. – Мы свободные!

– Мы свободные! – вторит ей Светлана, огонь играет на ее лице, вмиг помолодевшем. – Нам не страшно!

– Кричите свою боль! Кричите ее имя! Пусть сгорит она! Пусть сгорит он!

Волосы Арины растрепались и укутали ее, как молочные лохмотья. Теперь она – та женщина с озера, теперь она матушка Анна, похороненная под пригорком, теперь она – любая другая женщина, пылающая болью своей, пылающая отмщением. Колокол оглушает и придает сил. Сестры подходят к костру, ветки вспыхивают в их руках раньше, чем они подносят их к огню.

– Пусть он сгорит! Пусть сгорит! – кричат они, и воют, и плачут, и смеются. – За все, что сделал! За все, что не сделал!

– А ты? – Арина оборачивается к Лизавете. – Ты готова его сжечь? Ты готова стать одной из нас? Не из брошенок, из свободных?

Внутри пылает сильнее, чем снаружи. Звезды падают прямо к ногам, вспыхивают там и искрятся. Готова ли она сжечь Виталю? Его дурацкие пижамы, его смешные мемы, его любимый завтрак – яйца-пятиминутка, тост и сыр. Готова ли она забыть, как он целовал ее в макушку? Готова ли сжечь все, что было ими? Заслужил ли он? Хочет ли она? Нет, не хочет.

Лизавета отступает молча, смотрит, как начинают затухать звездные искры в траве. Арина улыбается ей и машет рукой, мол, иди, ничего. Ты свободна и так. Лизавета пятится, отходит от костра. Холод сразу принимает ее. Ночью в августе еще и в лесу – холодно. Ночью в августе еще и в лесу – страшно. Быть свободной страшно. Но лучше, чем быть брошенной. Кажется, это в себе она и правда сожгла.

* * *

Вещи Лизавета засовывает в рюкзак. Опустевшая комната смотрит на нее с тихой грустью. Время идти дальше. Но куда? До станции надо еще добраться. И ждать первую электричку. И ехать домой. И решать, как будет дальше. Но сначала купить билеты к маме. Лежать в гамаке, есть яблоки и печь пироги.

– Хочешь, довезу тебя до станции? – Эльмира появляется на пороге.

У нее сухие и злые глаза, она сожгла все, что было нужно, чтобы укротить свою ярость.

– Решила уехать?

– Заберу дочек у третьего своего и вернусь, Арина разрешила нам пожить здесь. Под пригорком.

– Думаешь, отдаст? – осторожно спрашивает Лизавета, закидывает рюкзак на плечо.

Эльмира молчит, пока они идут от дома к парковке.

– Я сожгла свой страх, а кроме страха, у него надо мной никакой власти.

В машине они открывают окна, утро зачинается за лесом, ветер приносит запах костра и земли. Лизавета дышит всей грудью, пока не начинает кружиться голова. Включает телефон и снимает блокировку с аккаунта Витали. На нее тут же сыпятся сообщения:

Лиззи, я волнуюсь, как ты? Лиззи, давай поговорим, ну глупо же, не чужие люди. Детка, позвони мне, пожалуйста. Много думаю про нас. Думаю про тебя. Блин, Лизка, я что-то так перенервничал, что даже температура поднялась. Смешно, никогда вообще с тобой не болел, а тут кошмар какой-то. Мне еще приснилось, что ты в лесу каком-то пляшешь у костра, вот же глюки какие температурные. Лизка, позвони мне, пожалуйста, как сможешь. И прости, если получится. Я такой дурак, кошмар. Лиз, позвони, ладно?

Лизавета набирает в ответ:

Пей больше теплого с лимоном, я тебя прощаю, звонить не буду, пока.

Выключает телефон. Пригорок остается позади, вместе с кляксой озера и болотом. Вместе с огнем, что освобождает. Вместе со всем, что тянуло назад.

– Ничего себе ретрит получился, да? – спрашивает Эльмира.

И смеется. И ничего ей не страшно. И Лизавете тоже не страшно. Ничего.

Анастасия Морозова

Родилась в 2001 году в Санкт-Петербурге. Окончила факультет журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова. Работает в сфере корпоративных коммуникаций.

Выпускница курса Band «Как писать прозу. Искусство истории».

Как в пятнадцать

Как в беспокойные пятнадцать, я сбегаю от гостей в свою комнату. Здесь, в уютной полутьме, все осталось прежним: вереница книг на верхних полках, выцветшие плакаты над кроватью и стол, за которым я бессонно страдала над математикой и первыми стихами.

Я включаю настольную лампу, и сумрак рассеивается, вздрагивая и прячась по углам. Я еще наблюдаю за его чертыханьем и вскоре, усмехнувшись, ныряю под стол и достаю из-под него коробку. Исцарапанная и оббитая на углах, она кажется обычным мусором. И как только в нее вместились одиннадцать лет моей жизни?

Ради шутки – или все-таки приличия – я сдуваю с крышки пыль и начинаю медленно копаться. Вот они – мои трофеи. Выпускная лента, расписанная несбывшимися пожеланиями. Блокноты с переводами песен. Дневник седьмого класса, в котором я, кажется, получила первую тройку. Порванная нотная тетрадь с каракулями на обложке. Господи, как я ненавидела музыкалку.

Вдруг между пальцами проскальзывает тонкий посеревший лист. Я аккуратно подхватываю его и встряхиваю перед собой.

«Пропал ребенок. Голикова Света. 1986 года рождения. Пятнадцать лет.

25 декабря 2001 года около четырех часов дня вышла из дома по улице Солнечная, 29, и направилась с подругами в п. Сельхоз на дискотеку в школу № 2. До настоящего времени местонахождение неизвестно.

Приметы: рост 160–165, на вид 17–18 лет, среднего телосложения, русые волосы ниже плеч заплетены в косу.

Особые приметы: косит левый глаз.

В день исчезновения была одета в короткую черную куртку, замшевые сапоги и зеленую вязаную шапку. Документов при себе не имела».

Как в беспокойные пятнадцать, сердце смиренно замирает перед пустотой. Света Голикова. Упругая смелая походка. Крепкий задорный голос. Юбки выше колен, хрупких и оббитых. Смазанные стрелки и темная помада. Три двойки в четверти. Три окна в доме напротив.

Я отвожу взгляд от листовки и в тупой тревоге смотрю вперед. Из окна на меня скалится густой декабрьский вечер – такой же морозный и безнадежный, как десять лет назад.

Я хорошо помню тот день. Девять вечера. Я лежала с больным горлом, натянув одеяло на голову и вслушиваясь в шепот взрослых в прихожей. Тревога – беспричинная и оттого еще более острая – окутала меня от макушки до колен. Когда отец вошел в комнату и тихо потянул одеяло, я, кажется, вскрикнула. – Тише-тише, Катюша. Тише… – Холодная ладонь коснулась лба. – Опять температуришь.

– Случилось что?

– Тетя Клава заходила. Светки-то… – Он поджал губы. – Четыре дня уже дома нет. Вот она обходит всех.

– Как нет?

– Вернется. Сбежала, наверное. Ты спи-спи. Что мы поделаем?

Он принялся суетливо поправлять сваленное одеяло. В прихожей еще слышался заикающийся шепот тети Клавы.

– Бедовая Светка. Ушла на дискотеку с подругами. Алена и Таня вернулись, а эта нет. Не люблю я все же эти танцы. – Он вздохнул и взглянул на меня. – Хорошо, что ты у нас не такая.

«Не такая» смешивается с водоворотом мыслей и тает вместе со снегом, оседающим на подоконнике. Не такая, не такая, не такая…

Я будто выныриваю из тяжелого температурного сна и озираюсь по сторонам. Детская кровать пуста. В прихожей тихо. Показалось.

В попытке занять руки я снова возвращаюсь к коробке. Разобрать до дна. До самого последнего воспоминания.

Из-под папки с рисунками выглядывает край знакомой фотографии. На выбеленном от солнца пороге школы стоит наш 8 «А» – двадцать два знакомых лица, еще юных и изнеженных. В левом углу я замечаю Свету в белой, явно жмущей в груди и плечах блузке и джинсовой юбке. Она щурится и улыбается, положив обе руки на девочек по бокам. Вот они – Таня и Алена.

Закадычные подруги с первых прогулов и перекуров за гаражами. С выскобленных на школьных стенах надписях FOR EVER. С первых влюбленностей и расставаний. С первых танцев и ночных поездок со случайными полупьяными попутчиками. Кто из них думал, что все это окажется последним – безвременным и забытым? Думала ли об этом я, чурающаяся любой разгульности и кажущаяся на фотографии сущим ребенком по сравнению со сверстницами?

До пропажи Светы я хотела быть как они. Быть в их галдящей ослепительной троице. Свободно ругаться матом, стрелять сигареты у старшеклассников, бессовестно прогуливать уроки и прожигать молодость в объятиях незнакомцев.

Жаль, у меня благополучная семья. Мать – учительница, отец – военный. Это приговор, почти эпитафия юности. Жаль, после школы у меня была музыкалка. Жаль, родители не давали карманных денег. Жаль, развели нас со Светой еще в детстве, когда мы бегали друг к другу. Две девчонки по соседству – это ведь проверенный рецепт дружбы навсегда. Ошиблась.

– Не ходи ты к ним в гости. Что ты там не видела? – ворчала мать после очередной вылазки. – Там же грязь, тараканы. Дом весь трещит. Отец пьющий. Он ведь судим, знала? А мать? Все милостыню выпрашивает. Нарожала, а прокормить не может. Конечно, с таким-то мужем… Ох, господи.

Я настороженно смотрела на нее.

– Они конфеты дают. И яблоки у них растут.

– Мы тебя, что ли, не кормим? – Мать скалилась, продолжая раздраженно переминать тесто. – У тебя и так диатез. Нечего тебе всякую дрянь в рот тащить.

– Я все равно пойду.

Она обернулась и хмуро встряхнула скалкой.

– Это у них семеро по лавкам, а ты у меня одна.

Так я и осталась одна – на всю школьную юность и, кажется, жизнь. А Свету я любила. Она научила меня лазать через забор, ловить лягушек у ручья и списывать – так, чтобы даже строгая учительница не увидела. Жаль, я все равно все зубрила. Жаль, так и не научилась у нее ничему больше.

Я снова смотрю на фотографию – даже здесь мы сидим со Светой по разные стороны, две полярности, два берега одного отчаяния. Эту же фотографию, обрезанную до Светиного лица, развесили после по всему городу. Воспоминание снова поддевает и выворачивает меня изнутри.

Март. Расплывшиеся от половодья дороги. Я иду из школы, сжимая ранец и оборачиваясь по сторонам. Злыми тревожными глазами смотрит на меня млеющая в тумане лесополоса. Я сворачиваю на свою улицу и у фонарного столба вижу тетю Клаву, сгорбившуюся и непривычно маленькую на сером просторе. После пропажи Светы я старалась ее избегать. Со скорбящими всегда неудобно: на жалость не хватает решимости, а на мудрые слова – опыта.

– Здравствуй, Катенька, – хрипло, совсем постаревшим голосом поздоровалась она.

В ее потрескавшихся от холода руках я заметила листовки. С них на меня с укором смотрело Светино лицо, неподобающе счастливое и беззаботное.

– Я вон… снова расклеиваю. На прошлой неделе клеила, а все посдирали, сволочи. Ну что ж им Светка сделала-то?

– Помочь? – спросила я.

Заледеневшие глаза коротко вздрогнули. Тетя Клава кивнула и протянула мне часть.

Навсегда запомню, как хлестал по щекам мартовский ветер, как подхватывал и вырывал из рук листовки, как тетя Клава, горбясь и чуть ли не падая, доставала их из луж и тихо плакала.

– Я, может, плохая. Я знаю-знаю. И Витька у меня пьяница. И ребятки мои без рюкзаков и в обносках. Знаю все, знаю, – стараясь перекричать ветер, шептала она. – Но Светка-то моя при чем? Она ведь хорошая. Тебе ли не знать? Она ведь умница. Смышленая была. А девка какая? И ноги, и лицо. Она ведь… Она в колледж поступать хотела. Медсестрой быть. Говорила, за голову возьмется и все-все позабудет. А подружки эти… Ну что они? Ну что? Ни одна не подошла. Я им говорю, расскажите что-то. Мне ведь все дороже. А молчат. Что это? – Она задыхалась от слез и плакала сильнее.

В тот день я впервые прогуляла музыкалку и получила оплеуху от матери. В тот день я впервые не могла заснуть от еще трудно осознаваемого горя.

Я стала приглядываться ко всем – особенно к Тане и Алене. Обе носили дежурные маски равнодушия: первая – отстранено-мудрую, вторая – насупленно-хмурую. После исчезновения они – близкие еще с пятого класса – сплотились крепче и оттого смотрелись вместе еще более несуразно: высокая угловатая Танька и приземистая мускулистая Алена.

Хорошо помню, как застала Таню перед портретом Светы. Он был повешен на доске объявлений еще в декабре – так и провисел до летних каникул. Странное напоминание то ли о человеке, то ли о роковых случайностях.

Сложив руки на впалой груди, Таня понуро, со странным укором всматривалась в листовку. Оторвала взгляд она, только когда заслышала мои несмелые шаги за спиной.

– Че? Жалко? – будто даже сочувственно спросила Таня.

Я промолчала. Светлые глаза быстро сощурились.

– Было бы что.

Она гадко хмыкнула, вздернула уверенными плечами и быстро ушла.

Знала ли она что-то? Были ли они с Аленой причастны? Поговаривали, Света ушла с каким-то парнем еще в начале дискотеки. Поговаривали, она была от него беременна и просто решила сбежать. Нет, отвечали другие, она исчезла еще по дороге до поселка. Неправда, вторили следующие, все случилось по возвращении. И все равно никто ничего не знал. Что тут думать? Девочка из неблагополучной семьи. Девочка-дурочка. Девочка-двоечница. Девочка-путана. Пропала – так тому и быть. Найдется. Все они когда-нибудь находились – живые или мертвые, через неделю или год.

Я растерянно тру глаза. На столе все еще раскиданы тетради и фотографии, выпускные ленты и книги. Все это прожито и отжито. Я давно не живу в этом городе. Давно отучилась в столичном вузе и даже заняла не слишком пыльную должность в неплохой конторе.

Так разъехались все мои одноклассники. Таня пошла на юриста. Алена вышла замуж – кажется, даже не один раз. Все так, как должно быть. Только Светы нет среди нас. Только уже десять лет девочке с листовки по-прежнему пятнадцать.

Она могла бы стать такой же, как я. Приезжать изредка – по милости родителей – домой, растить детей и так же любовно перебирать школьные фото, вглядываясь в собственное лицо и вспоминая и дискотеки до утра, и первую дружбу, и любовь.

Не сошлось. Не нашлось. Нет. Не нашлась.

– Опять ты сбежала? Мы уже торт принесли.

Я оборачиваюсь. В коридоре, держась за косяк, стоит отец. Он скромно заглядывает внутрь и улыбается.

– Все школу вспоминаешь?

– Ерунда. Завтра выброшу все это. Ведь много раз говорила вам, а вы все забываете…

Я хватаю стопки тетрадей и нервно пихаю в ящик. Завтра точно выброшу. Клянусь, выброшу. А послезавтра уже и поезд домой, и все непременно забудется, как забывалось эти десять лет.

Вдруг, как по мановению, сквозняк подхватывает листовку и кружит перед моим носом.

И вновь громко и пронзительно чертыхается в тревоге сердце. Как в мои пятнадцать.

Константин Анкилов

Родился в 1975 году в Омске. Окончил Омский государственный педагогический университет по специальности «китайский язык», Университет Ханьян (Южная Корея), аспирантуру Института Дальнего Востока РАН. Работает аналитиком в сфере связи.

Выпускник школы писательского мастерства CWS («Базовый курс прозы», курс «Проза и стиль», мастерские «Литмастерство: жанры», «Как писать о чуде», мастерская Ольги Славниковой).

Публиковался в журнале CWS «Пашня».

Живет и работает в Москве.

Тонкие паутинки

Рассказ

Николай Иванович уже месяц мысленно жил в том вечере, когда пропала Вера. Для конца октября было тепло, пусть и сыро, морось мерцала в огнях уличных фонарей, размывала светящиеся прямоугольники окон. Он, помнится, шел от остановки медленно, растянул десятиминутный маршрут на все пятнадцать, а то и двадцать. Хотелось побыть наедине с собой. Не думать ни о чем, просто идти через коричневатый сумрак, переступать через пятна впечатанных в асфальт выцветших листьев.

На подходе к дому он подумал, не сделать ли еще круг, но дождь посерьезнел, крупно затарабанил по зонту, брюки мгновенно намокли, стали неприятно прилипать к коленям, и к подъезду пришлось уже бежать.

Торопливо, всего с одной короткой передышкой поднялся на третий этаж, позвонил в дверь, Вера обычно приходила домой первой. Достал и неуклюже расстегнул кожаную ключницу, пальцы, оказывается, успели замерзнуть. Открыл, нашарил выключатель в прихожей. Прошел в тихую пустоту квартиры. Пальто повесил на плечики сушиться, ботинки вроде не очень промокли, обойдется и так. Раскрыл зонт, поставил в гостиной, к балконной двери.

Легкая радость от того, что можно еще побыть одному, – он винил себя потом за это чувство. Переодеться в сухое, сесть в кресло, старое, с деревянными облупленными подлокотниками, но вполне удобное. Верхний свет не нужен, только торшер с белым матерчатым абажуром. «Культура» по телевизору, без звука, для фона.

Привычно проверил соцсети, пробежал заголовки новостей, погода на завтра – так же тепло, кратковременный дождь. Заглянул в раздел «Керамика» на аукционном сайте – ничего нового, уже смотрел сегодня днем. Его скромное увлечение – восстановление посуды и фарфоровых фигурок, желательно середины двадцатого века, а иногда, ах, любимого девятнадцатого. Но вообще он покупал любой интересный бой. Интересный и доступный – в сети или на развале можно было за несколько сот рублей приобрести «полный набор осколков», как иронично называла это Вера. Николай Иванович лишь глянул на заставленный коробками рабочий стол. Садиться за «проект» (еще одна шпилька жены в его адрес) смысла не было, действо требовало нескольких часов, ему он посвятит выходные.

На полу, под правой рукой, пара книг. Взял верхнюю, сборник «Современная латиноамериканская проза». Тонкий налет пыли на обложке. Он не помнил, где остановился в последний раз, выбрал по оглавлению что-то небольшое, на два десятка страниц. Было спокойно и уютно.

Дочитывал уже следующий рассказ, когда звякнул синтетический колокольчик СМС. Дочь, завтра день рождения у Вити, не забудь поздравить. Все его общение с зятем – обмен сообщениями пару раз в год.

По «Культуре» шли новости. Восемь, начало девятого. К этому времени Вера всегда была дома. Они редко ужинали позже, а к десяти уже укладывались.

Николай Иванович прошел на кухню, достал из холодильника сосиску, зубами надорвал упаковку, откусил. Щелкнул выключателем чайника. Вернулся в кресло, набрал Веру. Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети. Еще раз. Еще. Сообщение в мессенджер – а ты где? Одна галочка, отправлено, но не прочитано.

Дожевал сосиску, больше брать не стал – надо будет еще поужинать вместе. Заварил «Ахмад» с бергамотом. Когда сыпал сахар, ложка громко стукнула о край чашки – рука дрожала.

Позвонил Наташе, единственной подруге, к которой Вера могла бы пойти. Не предупредив? Заболтались, забыла про время? Растерянность Наташи отзывается в нем тревогой. Нет, они с Верой сегодня не общались. Может, на работе у нее что-то срочное? Хотя что может стрястись на приеме у лора, хоть в районной поликлинике, хоть в частной, где Вера подрабатывает. Хорошо бы найти телефон ее начальницы. А Наташа позвонит паре их общих приятельниц.

У чайника неплотно закрыта крышка, он продолжает кипеть. Испарина на кухонном окне.

В секретере старая телефонная книжка Веры с выпадающими потрепанными листками, от руки записаны номера, некоторые еще городские. Долгие гудки, недовольные голоса – уже десятый час. Он получает мобильный заведующей отделением. У той голос удивленный, потом встревоженный. Нет, ушла домой как обычно. Надо звонить в службы.

Пропущенные вызовы от Наташи и сообщение: у знакомых ее тоже нет.

Почти десять. Страх. Страх, от которого все предметы в квартире стали ярче, контрастней. У этого чувства для Николая Ивановича есть и вкус – тягучая неестественная сладковатость таблетки нитроглицерина под языком. Неприятные толчки в груди, там что-то большое и будто чужеродное. Он садится на кухонный табурет, старается дышать спокойно, равномерно. Вытирает холодный лоб. Прошло.

То и дело ошибаясь, набирает новые номера. «Все морги обзвонила» – глупая фраза из неопределенного прошлого вертится в голове. Из фильма? Из жизни? Теперь из его жизни. Теперь это реальность, его реальность. Справочная скорой, справочная регистрации несчастных случаев. Женщина, полных пятьдесят два года. Паспорт дома – он трогает черный тисненый кожзам обложки. Банковские карточки, да, конечно, при ней должны быть. Его просят описать внешность, он говорит про цвет волос и комплекцию, пытается вспомнить приметы, никаких особых примет, два шрама на животе, аппендицит и киста, оба справа. Но их же можно видеть, только если… Он будто говорит о ком-то постороннем, просто о человеке. Приходится предпринимать усилия, чтобы вспомнить детали. Была одета в коричневый костюм, да, точно, в коричневый шерстяной, она доставала его сегодня утром. Такая не поступала.

Он сидит на табурете. Он ходит по комнате. Одна галочка. Отправлено, не прочитано. Абонент вне зоны действия. Что она делает с пиджаком, когда приходит в поликлинику? Наверное, вешает рядом с пальто и халат надевает поверх блузки. Он открывает платяной шкаф, ее секцию. Коричневый костюм на плечиках. От него слабо пахнет духами. Ландыш и пудра. Ее запах.

Уже во втором часу ночи, ну почему сразу-то не подумал, бегом по лестнице, наматывая колючий шарф, вниз на улицу. Закрыл ли квартиру? Наверное, захлопнулась, ключ, оказывается, взял, молодец. Вот, что-то пошло хорошо, значит, все будет хорошо. И, переходя с быстрого шага почти на бег, – к районной поликлинике, обычным ее маршрутом, это почти по пути к остановке, они иногда ходили по утрам вместе. После районной она могла работать сегодня в коммерческой, но он не знает ни названия, ни адреса.

Вглядывается в бурый мрак газонов, а вдруг что-то случилось, здоровая женщина, но все же возраст, может, упала и лежит там. Невероятно, но и то, что не вернулась домой, тоже невероятно. Детская площадка. Домик Бабы-яги. Повернись ко мне передом, отдай мне мою Веру. Качели на мокрых цепях. Не давать Кощею напиться водицы, иначе будут у него силы порвать цепи. И унесет он суженую. Еще мертвые газоны.

Поликлиника. Сперва робко, потом все сильней стучит в стеклопакет двери, будит охранника, мятая черная форма, мятые черные волосы. Тот не с первого раза понимает, о чем его спрашивают. Неуверенно кивает, что знает ее, – наверняка не знает, по именам помнит начальство, остальных только в лицо. Но неважно, главное – все ушли, никого не осталось, он делал обход. Окна действительно темны, только фиолетовое зарево в процедурном.

Обратно другим путем, как Вера пошла бы, через «Перекресток».

Домой. Тяжело поднимается на третий этаж, отдыхает после каждого пролета, буквально по паре секунд. Всплеск надежды, пока открывает дверь неверным ключом: шаги там внутри или показалось? Вот они посмеются, или он Веру отчитает. Пустая геометрия квартиры. Тихо. Никого.

Он снова бродил по гостиной, набирал ее номер. Перезванивала Наташа. Теплый голос женщины, которая плакала минуту назад. Что она сказала, не запомнил. Мобильник надо поставить на зарядку, пришлось сесть. В то же кресло, телефон аккуратно на подлокотник.

Мир скакнул на три часа вперед, там была Вера, она что-то говорила, кажется, собиралась на работу. Флейты «Болеро» сменил кларнет, Николай Иванович выключил будильник.

Боль в шее от неудобной позы, ноги затекли. Тяжело, с раскачкой поднялся. Тело будто налито водой. Надо собираться на работу. И надо думать, что делать дальше.

Дочери позвонил, когда к желтой мути от фонарей за окном добавилось серого, – у нее в Уфе уже было девять, детей отвела в школу. Рот свело, когда впервые произнес слова, которые в следующие дни пришлось повторять несколько раз для разных людей. Тревога, страх на том конце линии. Дочь сильная, в Веру, ей нужны действия. Приезжать ей смысла нет, на кого оставлять детей, да и чем она поможет на месте. Она будет обзванивать больницы, он пойдет в полицию и расклеит объявления. Она сверстает текст и пришлет на его почту, он распечатает в университете.

Николай Иванович рассчитывал отменить занятия, но опоздал – забыл дома карточку, и новый незнакомый охранник не хотел его пускать, пока не появился второй дежурный. Пришлось пойти на лекцию, курс истории России девятнадцатого века, который он вел уже лет двадцать, в тот раз была реакционная политика восьмидесятых. Рассказывал по памяти, конспекты или забыл дома, или они были на кафедре, куда уже не успевал зайти. К середине лекции студенты стали тихо переговариваться, кто-то сдавленно хохотнул. Худая девушка с короткой стрижкой, он не помнил ее фамилию, привстала – подняться во весь рост не давала крышка стола – и, смущаясь, сообщила, что эту лекцию он им уже читал.

На кафедре слабо пахло краской после летнего ремонта, от этого сразу заболела голова. Он коротко сказал Сергею, завкафу, по отчеству только при студентах, они дружат. Сказал одной фразой. Рот снова плохо слушался, не давал произнести невозможное. Слышали все, кто был в кабинете. Быстрые участливые слова, тревожные взгляды. Его зачем-то пытались усадить. Вопросы. Советы. Иди в полицию. И к волонтерам. Он не подумал о волонтерах. И дочь тоже. Сегодня его подменят, и завтра. И потом – столько, сколько нужно.

Появилась Марина, она методист на соседней кафедре, новость распространилась быстро. Присела рядом, попыталась снизу заглянуть в лицо, не произнесла ни слова, ее рука на его плече. Остальные коллеги отошли, тихо разговаривали друг с другом, будто перестали их замечать.

Николай Иванович в этот момент больше всего хотел, чтобы Марины сейчас не было в этой комнате, рядом с ним, чтобы этой женщины вообще не существовало. Он наклонил голову и поднял ладонь, словно отгораживаясь от нее. Она, все понимающая и всегда участливая, встала и торопливо вышла из кабинета. Все молча смотрели, как она закрывает дверь. Дребезг стекла от проехавшего под окном грузовика.

В тот день были волонтеры, оказывается, следовало обращаться к ним сразу. Был участковый с усталыми бесцветными глазами. Были объявления, которые плохо держались на канцелярском клее. На следующий день снова волонтеры, и еще один полицейский, разговор с ним Николай Иванович старался не вспоминать. Объявления на прозрачном скотче. Через несколько дней остались только объявления.

Через неделю приехал Сергей и предложил вернуться на работу.

– Дома ты себя с ума сведешь. – Он посмотрел на тонкую пачку листков с серой фотографией Веры. – А объявления можешь расклеивать по вечерам.

…Если тебе нужно – прочитал в его взгляде Николай Иванович. Надежда, подумал он, источник зыбкого утешения для самых близких людей. У остальных быстро побеждает логика.

Жизнь пошла по инерции. Университет, репетиторство, расклейка объявлений, дом. По выходным умеренное количество коньяка и телевизор, что-нибудь громкое, чтобы наполнить квартиру иллюзорной жизнью. Обмен редкими сообщениями в телефоне с друзьями, пара приглашений в гости – уже от второго он отказался.

С дочерью почти не созванивались. Сказать было нечего, да и общение у них не складывалось еще до этого (про себя он так и не научился ставить рядом имя жены и слово «пропала»). Никаких конфликтов или обид, просто с подросткового ее возраста у них не стало общих тем, кроме бытовых, а бытовые вопросы мало интересовали его и, очевидно, ее. Когда-то Николая Ивановича это тревожило, но он давно смирился. Дочь, вероятно, по этому поводу тоже не переживала. Она никогда не была папиной дочкой.

С Мариной сталкивались в коридоре университета, кажется, это происходило чаще, чем раньше. Он кивал ей, вежливо улыбался – как улыбался всякому знакомому. Теперь он видел, что Марина внешне, но не в поведении и жестах, сильно похожа на Веру – прямые плечи, светло-русые волосы, даже прическа сходная, такой же завиток огибает ухо, полосы бровей почти без изгиба, живой крупный рот. От этого в нем вновь поднялось угасавшее уже раздражение, которое, судя по реакции Марины, проявлялось на его лице при каждой встрече. Она стала реже попадаться ему на глаза.

Прошел месяц. Николай Иванович почувствовал, что может, хочет делать что-то лично для себя. Была суббота, восьмой час утра – спал он теперь плохо, не получалось добрать и по выходным. Встал и сразу, не умываясь, принялся расчищать рабочий стол. Выбрал в коробке газетный сверток, два больших куска и несколько мелких. Тарелка Товарищества Кузнецова, вероятно, конец 1890-х. Простая белая, с почти истертой золотой каймой, без рисунка, только синее клеймо на обороте – раскрывший хищные клювы на две стороны орел под короной и фамилия хозяина фабрики. Особой ценности не имеет, куплена, кажется, за триста рублей, можно попробовать.

После долгого перерыва получалось плохо. Неверные руки дрожали, куски норовили соскользнуть, когда удерживал их и ждал, пока схватится эпоксидка. Перебрал с клеем. Выступившие по краям излишки не были проблемой, как засохнут, можно их срезать лезвием, у него был целый запас «Невы» с той же барахолки. Но толстый слой между кусками привел к тому, что пазл не сложился. Последний осколок, небольшой, тонкий и длинный, формой будто крошечный ножичек, не вставал на свое место. Можно было разобрать сделанное, зачистить края, начать все заново либо пойти на «преступление». Николай Иванович взял надфиль и несколькими быстрыми движениями обточил кусочек истории. Примерил, обточил еще, с помощью зубочистки обмазал клеем, вставил, прижал. При Вере, несмотря на ее ироничное отношение к его занятию, он так никогда бы не сделал.

Поставил тарелку на ребро в коробку с песком. Вспомнил, что еще не завтракал и даже не умывался. Съел пару бутербродов с докторской, оделся и отправился на ежедневный ритуал. Он сам уже не знал, зачем это делает. Объявления на следующий день исчезали, кто-то исправно срывал их, срывал отовсюду: с информационных досок у окрестных подъездов, с остановок, с фонарных столбов. Объявления исчезали без следа – ни бумажного клочка, ни отпечатка скотча. Поначалу Николай Иванович удивлялся, потом злился: кому хватает бессердечия срывать такое? Но со временем он перестал гадать, почему это происходит, просто посвящал полчаса-час обходу района. Его маленькое противостояние реалиям этого мира.

В этот раз он был подготовлен лучше. Взял с собой эпоксидный клей, который использовал для фарфора. Попробуй теперь сорви.

Декабрь начался, но отказывался давать добро зиме, день был дождливый, ветреный, плюс четыре. Первое объявление – у своего же подъезда, поверх коросты из старых бумажных обрывков. Клей пропитал листок насквозь, проступил пятнами. Хорошо, что не нанес его туда, где портрет Веры. Смотрит на него спокойно, легкая, заметная только ему, улыбка.

Он вдруг понял, что и в его воспоминаниях она теперь все больше вот такая, черно-белая. После десятилетий вместе он не дал бы быстрый ответ, любил ли он жену. В итоге, конечно, сказал бы – да, любил и любит, и это было бы искренне. Но суть не в этом. Он просто не видит будущего без нее. Зрелый поживший мужчина, он не мыслит себя полностью самостоятельным.

Соседний подъезд, подъезды полудюжины домов вокруг, столбы. Со столбами сперва выходило неловко. Прижать подбородком зонт, снять колпачок, смазать клеем трепещущий на ветру листок, ухитриться прижать его к сырому пористому бетону. Первое объявление слиплось, скомкалось. Когда срывал его, размокшие бумажные лоскуты пристали к пальцам, остались бесцветными пятнами на подушечках. Сведет их дома ацетоном. Вторая попытка – приложил листок обратной стороной к столбу, тщательно намазал, но клей пропитал объявление насквозь, и его было уже не снять. В зеркально проступающем тексте было что-то издевательское, будто кто-то подшучивает над его бедой. С третьего раза вышло лучше – листок лег кривовато и с морщинкой, но сойдет.

Со следующими столбами было уже проще – закрыться спиной от ветра, быстрыми движениями нанести клей крест-накрест, развернуться, припечатать, разгладить. К остановке не пошел – сходит завтра.

Когда он вернулся домой, короткий день уже заканчивался. Николай Иванович включил в прихожей свет, повесил отяжелевшее пальто на крючок – высохнет ли до утра? Присел на пуфик, лиловый куб неприятного на ощупь велюра, полузаваленный шарфами, непарными перчатками и прочими обитателями прихожей. С усилием стянул ботинки, которые увлекли за собой мокрые носки. Застыл на несколько секунд в усталом оцепенении. Посмотрел перед собой, туда, где на стене напротив висело большое, в полтора метра высотой, зеркало. И тут же забыл про усталость, забыл про все. Из зеркала на него смотрела Вера.

Он отшатнулся на висевшую за спиной одежду, плащ Веры мягко соскользнул на пол. Она вздрогнула, всплеснула руками, вскрикнула, все это одновременно.

– Ты?

– Ты!

– Ты где?

– Ты где?!

Наваждение, подумал Николай Иванович. Оказывается, с ума сходят вот так, с ощущением нереальности: не только того, что видишь в зеркале, а всего вообще. Нереален я сам.

Он читал где-то, что бреду шизофреника следует потакать. А должен ли шизофреник потакать своим галлюцинациям? У него больно выкрутило в груди.

– Коля, что, сердце? Таблетки в буфете, ох, это у меня тут в буфете, у тебя там есть таблетки? Он прошел на кухню, выдавил дрожащей рукой из блистера два бурых шарика, положил в рот. Постоял, наклонив голову, опираясь рукой о шаткий стол.

Вернулся в прихожую. В зеркале было его отражение. А что еще он рассчитывал увидеть? Темные круги под глазами, серое лицо: как сказал Сергей, он «подсдал» за этот месяц. Странное слово, неопределенное и одновременно точное. Немудрено, он теперь редко мог проспать хотя бы часов пять кряду.

Ноги держали плохо, Николай Иванович прошел в спальню, прилег, не раздеваясь, на неубранную кровать. Пробовал читать. Потом слушать радио в мобильном приложении. Потом заснул.

Проснулся еще затемно, выключил бормотавшее радио. Стало очень тихо, из звуков только его собственное дыхание. По пути в ванную заглянул в зеркало: отпечаток подушки на щеке, растрепанные редеющие волосы. На неделе надо сходить постричься.

Серая гостиная. Решил обойтись без верхнего света. Сел за рабочий стол, включил лампу, бесчувственными от вчерашнего клея пальцами взял тарелку, осмотрел. С учетом перерыва вышло неплохо. Надо бы подкрасить стыки, чтобы выглядела совсем как целая, но заниматься этим не хотелось. Николай Иванович не любил этот этап, у него плохо получалось, и если швы были заметны, он чаще всего оставлял работу как есть и переходил к следующей.

Покопался в одной коробке, потом в другой. Восстановить можно любой предмет, восстановить можно все что угодно. Массивная статуэтка сидящей собаки. Лайка, тридцатые годы, ЛФЗ. Нет, отставил ее в сторону. В то утро хотелось выбрать что-то яркое и несложное. Фигурка румяной женщины в оранжевом сарафане. СССР, пятидесятые. Цветастый гребень кокошника расколот на несколько узорчатых кусочков. Сперва собрать все без клея: понять очередность действий, и, главное, чтобы руки запомнили, что и как держать, где прижимать. Потратил на это больше часа, осколки съезжали, не держались на своих местах. Ногтями, «Невой», ваткой с ацетоном свел с пальцев клей, но и это не помогло.

Еще пару раз вставал, чтобы заглянуть в зеркало. В отражении ромбики обоев, его куртка, куртка Веры. Его пальто, два ее плаща. С полки над вешалкой свисает купленный в Турции платок, синие восточные огурцы на белом шелке.

Пообедал в гостиной перед телевизором – жареная колбаса, бутерброд с сыром, чай. Ведущие с энтузиазмом рассказывали что-то скучное. Николай Иванович отметил, что едва может отличить, где передача, а где реклама. Впереди был целый свободный день, и он почувствовал себя совершенно одиноким.

– Коля, ты здесь?

Мурашки по спине. Испуг. Серый день, в прихожей полумрак. Он включил свет.

– Коля. Что это? Где ты? – Голос грустный, усталый и очень Верин. Не такой, каким он помнил его, а какой у нее на самом деле, низкий, грудной. – Коля, месяц. Искала, сама, с волонтерами… полиция еще…

– И я. Объявления…

– Объявления вешали с Наташей. Потом Настя приехала. Прости, я у тебя клей искала, коробка твоя с фарфором упала, я собрала, но что-то разбилось…

Показывает рукой туда, где в отражении темнеет гостиная. Выглядит виноватой и растерянной.

– И я, то же самое. Волонтеры, полиция. – Голос у него сухой и будто чужой.

Молчат. Смотрят друг на друга. Это Вера, настоящая. Живее, жизненней сохраненного им образа. Цветная. Волосы с рыжеватым отливом, вроде бы немного короче, чем были. Бордовое шерстяное платье, он не помнит такого, брошь в виде цветка – темно-зеленая эмаль листьев и гранатовое стекло лепестков, его давний подарок, еще из прошлого века.

– Так где ты?

– Я дома, а ты где?

– Вера, это я дома. Обои наши, видишь. Одежда.

И вот, смотри, на подзеркальнике помада твоя.

Он развинтил белый цилиндрик, показался темно-красный язычок. Слабый запах старых роз.

– Ты ушел. Я думала, может, ты ушел. Я столько всего думала. К той, Полинке.

– С которой ездили на конференцию год тому? Я даже не видел ее с тех пор.

Как легко говорить правду, когда она прикрывает что-то неприятное, о чем Вера не догадывается.

– Это не монитор? С камерой. Как в том кафе.

Она протянула руку, провела широко, всей ладонью, на зеркале остался бледный след. Он осторожно постучал указательным пальцем по стеклу. Нет, с монитором такого не сделать.

Вера помотала головой, запустила пальцы в волосы, отчего прядка над ухом встала дыбом. Вдохнула, выдохнула.

– Ты как себя чувствуешь? Питаешься… нормально? Готовишь себе?

– Полуфабрикаты в основном, иногда заказываю пиццу.

Конечно, это его Вера, какие могут быть сомнения. Николай Иванович уже чувствовал себя виноватым.

– В морозилке говядина, положи на пятнадцать минут в микроволновку, нарежь, потуши сорок минут под крышкой. И гарнир какой-нибудь.

Он отправился было на кухню, вернулся, Вера кивала, мол, ну что ты, делай как говорю. Наконец Николай Иванович послушался. Вынул из морозилки кусок, отряс над раковиной ледяную шелуху. Говядина показалась мясом мамонта. Кое-как настрогал, высыпал на сковородку, поставил на плиту.

Рысью бросился в прихожую, в зеркале увидел себя.

Прошел в комнату, раскрыл ближайшую коробку, развернул один сверток, убрал, достал другой. Без всякой цели, радовала сама перспектива. Все можно склеить, все можно восстановить, абсолютно все.

Запах гари, бегом на кухню, выключить газ, перегретую сковороду прямо с крышкой под струю воды. Забыл убавить пламя. Никогда не был любителем готовки, не видел смыла тратить время, когда можно вместо этого делать – да что угодно еще. Поставил сковороду на разделочную доску, сел ужинать. Куски пригорели ко дну, от каждого приходилось аккуратно, чтобы не повредить тефлон, отделять вилкой сухие волокнистые обрывки.

Вновь Вера появилась через два дня. Николай Иванович, не признаваясь себе, этого ждал. Разговор получился короткий, сумбурный и бестолковый. Вера была заплаканная, он убеждал, что зря она волнуется насчет Полинки, а встреча в зеркале происходит на самом деле, уж для него точно.

К следующему свиданию он подготовился. В ящике буфета лежала Верина цветастая тетрадь с записями рецептов. Достаточно было чего-то несложного, из того, что нравилось им обоим. Паста карбонара. Целых десять ингредиентов, зато процесс приготовления простой.

Они устроили совместный ужин в прихожей. Вера сделала лазанью. Говорили много и оживленно, как не общались уже давно. Вспоминали поездку в Италию, семь лет назад. Соглашались, что море в окрестностях Римини не лучше Черного. Спорили. Венеция показалась Вере душной, дорогущей и запруженной туристами. Музеи скудноваты – в галерее ни одной известной картины, только «Витрувианский человек», но к нему же не протолкнуться было. И карманники, помнишь, не стесняясь, прямо на глазах у нас, сумочку после этого всегда приходилось держать в руках… Запах к тому же странный, смесь свежего, соленого с моря и зеленой тухлости каналов. А здания – уйдешь с главных улиц, и все, голые стены, в потеках, штукатурка слоится, держат в порядке только главное, то, что напоказ, при таких-то ценах…

Для Николая Ивановича город был «концентратом истории», от помпезного Дворца дожей до гетто и Арсенала, куда они так и не дошли, до кладбищ и построек на соседних островах, на которые тоже не попали, пожалели платить по десять с чем-то евро за проезд на лодке. А переулки – минута ходьбы от любого туристического аттракциона, и уже никого, и тихо, случайный прохожий скорее из местных. Да, обшарпанные стены, мшистые зеленые полосы отмечают разные уровни воды в каналах, переулки шириной с квартирный коридор, но это же настоящая, незакрашенная история. Он говорил и все больше увлекался, и увлекал, как это происходило на его лекциях, и Вера сперва пыталась возражать, но потом просто слушала и смотрела на него так, как давно не смотрела.

Он провел бы целый отпуск именно там. Вера улыбалась, качала головой и настаивала, что все же идеальным местом был бы, например, Милан – там опера, а лучше Флоренция – там же Уффици. От мысли о сотнях мадонн у Николая Ивановича начинала ныть спина, но да, конечно, во Флоренции и истории в достатке. Они соглашались, что вот Рим идеальный выбор, и, наверное, можно было бы на следующий их юбилей поехать туда, если дочь с зятем снова подарили бы путевку или если сами отложили бы денег, если бы…

Они немного помолчали.

– Салюте э аморе!

Николай Иванович поднял бокал к зеркалу, она прицелилась туда же. У нее было вино, он налил каркаде. Синхронно не получилось, вышли два отдельных хрустальных звука. Это разрушило магию.

– А помнишь, как раньше пробовали друг у друга из тарелок. – Вера улыбалась, но голос был печальный. – Я не знаю, ты реален или все это моя галлюцинация. Так же не бывает.

Николай Иванович ничего не ответил, только подумал, что Вера точно настоящая. Если бы он силой воображения создал ее образ, эту ситуацию, она была бы другой, говорила бы по-другому. Она бы плакала, она бы радовалась, она бы осуждала. А она была спокойная и высветленная грустью, как рублевская богоматерь.

И раз он видит ее и знает, что она, Вера, настоящая, выходит, что и он жив, ведь так?

Их вечера стали регулярными, почти ежедневными. Николай Иванович не расстраивался, если Вера не появлялась, – значит, будет завтра. Встречи всегда были недолгими, но они успевали сказать друг другу, наверное, больше, чем раньше за целую неделю.

Николай Иванович потом не особо и помнил содержание очередного разговора. Какие у Веры были сегодня пациенты, ожидается новая волна гриппа, идет вакцинация. В университете будет конференция и его зовут в оргкомитет, «если он готов», и доклад тоже предлагают сделать, и для этого надо бы поработать с источниками, поездить в архив. Говорили о дочери Насте – Николаю Ивановичу последние дни никак не удавалось с ней созвониться, то она не брала трубку, то он видел пропущенные от нее. Вера рассказывала про внуков: ходят в школу, оба здоровы, никаких, в общем-то, новостей.

Про поликлинику, Николай Иванович признался себе, слушать было не то чтобы интересно. Но он замечал, что Вера оживляется, когда рассказывает что-то, хоть бы и про пациентов и их отиты. Его же она слушала с тихой печалью, будто сидела над фотографиями в старом альбоме.

Где-то в прохладных глубинах памяти были их первые с Верой свидания, первые годы жизни вместе. О чем они разговаривали тогда, чем были интересны друг другу? Он не мог вспомнить – Вера просто была, и этого, в общем-то, ему хватало. Кажется, говорил больше он. История – увлекательнейшая из наук, сборник самых ярких человеческих жизней. Князья, короли, императоры и их противники – знатные и простые люди с непростыми судьбами. Тогда, в молодости, Вера внимала, смотрела ему в лицо влюбленными глазами. Сейчас она тоже слушала, и взгляд тоже был теплый. И горький.

– Вера, – он прерывал сам себя, – тебе это интересно? А раньше, когда я постоянно что-нибудь рассказывал? Честно.

– Интересно было просто слушать.

Они не сговариваясь искали интересные обоим темы. Искали неспешно, торопиться, казалось, было некуда. Книги, его любимые аргентинцы, известные всем и не получившие мирового признания, но тоже мудрые, наполненные странной, бурной энергией жизни.

– Ты вроде читала все, что я тебе подсовывал из латиноамериканцев.

Она задумывается.

– Наверное, так: Борхес слишком выдумщик.

А остальные пишут… о понятном, конечно, но не близком мне. К тому же пишут чересчур просто, что ли. Не подумай только, что я…

– Да-да, я понимаю.

– Это хорошая литература, просто не моя.

– Конечно. Спасибо, что читала.

Улыбка. Улыбка.

– Ты же знаешь, мне больше…

– Да, русская классика.

– Ее бы всю перечитать.

Музыка, фильмы вроде бы не сильно увлекали обоих. Слушали и смотрели «то же, что все». Впрочем, тут Николай Иванович был не совсем прав.

– В концертный зал я каждый сезон по несколько раз хожу, и в театр. С Наташей. Это тебя не вытянуть было.

– Наташа…

– Знаю, тебе она никогда не нравилась. А она меня поддерживает. И сейчас на концерты тащит. На выставку ходили на той неделе… Ты же не сердишься?

– Конечно, нет.

Николай Иванович почувствовал легкость, будто исчез груз, который давил так давно, что он почти перестал его замечать. Не надо стараться быть кем-то, даже ради Веры, подумал он, достаточно просто жить, его энергии и интересов еще хватит на многое.

Обычно «сеанс» прерывался, когда кто-то из них покидал прихожую, и всякий раз на то находились причины: убавить газ на плите, наполнилась ванна, надо ответить на звонок. Чаще всего такие причины возникали у Веры. Николай Иванович никогда не признавался, но его удивляло, как легко она отходит от зеркала, зная, что «связь» оборвется. Он будет видеть только прихожую и часть гостиной, а как только отвлечется – самого себя в зеркале.

Однажды ему самому захотелось пойти к рабочему столу. Сказал, что, если она не против, он занялся бы фигуркой, и у Веры тоже нашлись дела на кухне и в гостиной там. В этот раз он знал по непонятным, но несомненным приметам, что Вера не исчезнет.

Прежняя дулевская невеста канула в его коробках, он долго ее искал, незлобно ругаясь. Вера, ее голос шел будто из прихожей, пошутила, что в этот раз уж она точно не брала. Нашлась другая той же серии, он не помнил, когда ее купил. В отличие от обычной для них красочности эта – неброская – оттенки лилового и бледнофиолетового, золотой контур на кокошнике почернел. Повреждения такие же, как у прежней. Ничего удивительного, тонкие части – самое слабое место. Есть один сложный осколок, который неудобно будет прижимать, но нет ничего невозможного. Все восстанавливается.

Работалось легко, кусочки вставали на место и держались. Он слышал Веру, обычные домашние звуки – шаги, дверь в ванную, вода на кухне, холодильник. Когда поставил фигурку сохнуть, почувствовал непривычное онемение лица: все время, пока работал, а Вера была где-то рядом, он улыбался.

Надо им иногда проводить время вот так, не сидя друг напротив друга. Молчать вместе – это тоже ценное общение. Он спросил, что думает об этом Вера. Ответа не услышал.

Следующие дни, несмотря на затяжные дожди и недосып, запомнились Николаю Ивановичу светлыми. На парах к нему будто бы стала возвращаться прежняя живость. Он всегда считался в первую очередь хорошим лектором. Никаких специальных техник и приемов, ему просто нравилось рассказывать, и еще, в этом он себе не признавался, приятно было находиться в центре внимания. Прочие составляющие преподавательской и научной работы интересовали его мало. Постоянно читал выходящие по его теме статьи в рановских журналах и университетских вестниках, но делал это для себя, просто потому, что это было интересно. Новые знания вплетались в лекции естественным образом, меняли их, и он мог растянуть тему на два-три занятия вместо одного, курс не укладывался в отведенные часы, что вызывало нарекания со стороны кафедры, хотя и сводилось лишь к укорам от Сергея.

Как следствие, в свои пятьдесят с небольшим Николай Иванович был всего лишь доцентом, и это могло стать потолком его карьеры.

Сейчас же ему захотелось большего. Казалось, надо найти силы, влиться в жизнь, быть активней, и жизнь ответит, примет, подхватит. Пришел к Сергею с предложениями по программе конференции – удивленные, внимательные глаза друга. Перечислял варианты тем, ощущая спиной, как переглядываются коллеги. Через несколько дней его, кажется, приняли таким, обновленным.

Как-то в обеденный перерыв зашла речь о докторской, и Сергей осторожно намекнул, что, возможно, Николаю Ивановичу тоже стоит подумать над темой. «Это тебя окончательно отвлечет», – не было сказано вслух. Об этом, пожалуй, рано. Но вот доклад стоит развить до статьи, потом может пойти в зачет диссертации. Он таки запросил доступ в архив, стал засиживаться там часов до семи.

Вечерами спешил через аномальную декабрьскую слякоть домой. Заглядывал в зеркало, еще не закрыв входную дверь, видел свое отражение, снимая пальто и разуваясь, бегал в прихожую проверить, пока разогревается ужин, и потом еще раз. Все это было лишним – Вера появлялась в разное время, но никогда не внезапно, Николай Иванович ее предчувствовал: по еле заметному, на грани слуха, скрипу половицы, шуршанию одежды, дыханию. Иногда стало казаться, что Вера с ним в квартире постоянно, просто вот они заняты своими делами, а вот теперь у них есть время друг для друга.

Давалась активная жизнь непросто. Николай Иванович никак не мог привыкнуть к тому, что спит один. Он оттягивал отход ко сну, дремал перед телевизором в гостиной и посреди ночи, с затекшим от неудобной позы телом, перебирался в холодную постель. Какое-то время прилив энергии позволял бороться с недосыпом, но ватная усталость копилась в теле. Николай Иванович бодрился, работал в архиве, как мог участвовал в делах по кафедре, но к вечеру все чаще мечталось проспать целый год, избавиться от тяжести, которая его почти обездвиживала.

Однажды он не заметил появление Веры. Погода давила, и он, придя домой, хотел лечь спать без ужина, а может, просто завалиться не раздеваясь и немного подремать. Заставил себя встать и переодеться, пошел умываться и будто наткнулся на Веру. Она выглядела расстроенной.

– Вызвала слесаря из управляющей, перекрывал стояк, – пожаловалась Вера.

Николай Иванович почувствовал себя виноватым. Он не был мастером, делающим все по дому своими руками, но с мелкими поломками вроде протечки трубы справлялся.

– Тысяча шестьсот за это, представляешь! И приборы учета, говорит, межповерочный интервал закончился, придут еще раз. К тому же они старые, их в любом случае менять. Пять тысяч только за работу, представляешь? И еще сами счетчики. А у меня такие расходы сейчас…

– Давай перекину тебе деньги.

Николай Иванович достал телефон, открыл приложение, набрал пятнадцать и три нуля, с запасом, нет, пусть лучше двадцать тысяч, нажал «Отправить».

Взглянул на Веру. Та смотрела на него с улыбкой, какая бывает, если немного развеселить опечаленную женщину, – в лице и свет, и грусть, и благодарность.

– Пришло? Проверь.

Вера помедлила, потом ушла в комнату, ее долго не было. Николай Иванович подождал несколько минут, потом сам отправился в гостиную, сел на диван, взял телефон. «Перевод не может быть доставлен». Вот так. Отправил еще раз. И еще. Сообщения приходили с запозданием. Не может быть доставлен.

Он звонил в поддержку. Долго слушал притворяющийся живым человеком автоответчик, расписывающий новые продукты банка. Продраться через его рекламный задор до оператора не удавалось. Время ожидания восемь минут, семь, девять. Затем звонок сбрасывался. Он перезванивал, все больше раздражаясь, он кричал на несуществующего собеседника – строчку программного кода, имитирующую жизнь.

Прошел в ванную, осмотрел трубы, встал на колени и пошарил там, куда не мог заглянуть, – везде сухо. Включил воду – смыть с пальцев комковатую пыль, глянул на счетчики. И на красном, и на синем цифры замерли. Он пустил воду до отказа, правые колесики должны были быстро крутиться на обоих, но они не шевелились. Пролистал галерею в телефоне – нашел фотографии счетчиков месячной давности. С тех пор показания не изменились. Выходит, сломались оба.

Следующим вечером Вера не появилась, и вечером после этого тоже. Такое однажды уже было, но на этот раз Николай Иванович почувствовал тоску. Он много времени провел на неудобном пуфике в прихожей и не выспался.

Утром автобус долго тащился по пробке, и Николай Иванович, чтобы успеть на занятия, вышел за остановку до университета, побрел по узкому тротуару вдоль бесконечной, сколько хватало взгляда, ленты медленно ползущих машин. До Нового года оставалось меньше десяти дней, но предпраздничной атмосферы не ощущалось. Уличные растяжки с иллюминацией и пыльные гирлянды в витринах магазинов, кажется, не убирали с прошлого года. Погода все еще стояла осенняя, было сыро и грязно: каша из земли и листьев на неубранном тротуаре, бурый, напоминающий ржавчину налет на машинах: черных, серых, грязно-белых, тускло-бордовых.

Облака, размазанные по небу, будто полосы на неаккуратно выбеленном потолке, не двигались и не меняли форму. В безветрии сочившаяся сверху мелкая морось почти зависла, и он шел сквозь нее, так что зонт не спасал – пальто от груди и ниже напиталось водой, но холода он не чувствовал.

В вестибюле университета увидел Марину, она стояла в стороне и аккуратно, держа на отлете, складывала зонтик. Белое короткое пальто, икры в светлых забрызганных колготках. Похоже, она недавно постриглась, прическа та же, но выглядит… аккуратней, он не нашел более точного слова.

Она заметила его, опустила глаза, смутилась, но быстро собралась, подошла. Обеспокоенно покосилась на его намокшее пальто, заглянула в глаза, так, как смотрела раньше. Они пошли по коридору вместе. Короткие реплики о погоде, о делах на кафедре, пожелания хорошего дня – оба усмехнулись тому, как формально это прозвучало. Бывшие заговорщики, чей секрет у всех на виду.

После занятий он снова встретил ее у выхода. На этот раз не случайно. Скрывая за твердостью смущение, она спросила:

– Проводишь меня немного?

Он сдержанно улыбнулся, пожал плечами – почему бы нет. Дождь закончился, сумерки еще не наступили, и было теплей, чем утром. Они шли рядом, чуть ближе, чем следует держаться коллегам. Он чувствовал исходящее от нее мягкое, живое тепло. Иногда их руки почти соприкасались, тогда он отодвигался, но вскоре снова ощущал ее плечо.

Говорила в основном она. О фильмах, немного о книгах. Что-то о бытовых проблемах. Николай Иванович не столько воспринимал смысл, сколько слушал ее голос. Резковатый и вместе с тем мелодичный.

Иногда она делала паузу и косилась выжидательно, будто давая возможность говорить ему. Но делиться событиями своей жизни ему не хотелось. Для этого была Вера, и повторять то же самое другой женщине было бы чем-то вроде предательства.

– Коль. – Марина приостановилась, заглянула в глаза. – Как ты? Как ты все это время?

Может ли он сказать Марине то, что не позволяет себе обсудить с Верой? Он долго не отвечал, и они шли молча, рассматривая отсветы на сыром асфальте под ногами. Наконец он собрался духом.

– Честно, Марин, я стараюсь жить, но все будто умерло. Мне последние дни все чаще кажется, что все вокруг ненастоящее. И я тоже.

После сказанного он ждал душевного облегчения, но ничего не изменилось. Онемение в груди. Марина не ответила, только взяла его под руку. Подошли к ее дому. Перед подъездом она повернулась к нему, хотела что-то сказать, но только вздохнула и открыла дверь. Он зашел следом. Стояли вместе в лифте, очень близко, она слегка ткнулась носом в ворот его пальто, не игриво, без эмоций. Неловкое топтание на лестничной площадке, пока она ищет ключи, неловкость, пока они по очереди разуваются и снимают верхнюю одежду. И вот он стоит у окна в ее единственной комнате и ждет, когда она приготовит чай на кухне.

Она подошла, обняла его за плечи, легко, едва ощутимо. Он повернулся. Она запрокинула голову, закрыла глаза, прижалась губами к его губам, стояла так, вытянувшись, искренняя и нелепая. Он попытался ответить на ее поцелуй, она почувствовала это, задышала чаще, выставила ногу вперед, вжалась в него бедром. Они постояли так некоторое время. Наконец она отстранилась, ее лицо исказила жалость – к нему, к себе? Отвернулась и быстро прошла в ванную, включила воду.

Когда он обувался, слышал через дверь ее всхлипы – редкие и громкие.

Он долго не мог попасть домой – ключ провернулся в дверном замке на четверть и отказался двигаться дальше. Он давил, вытаскивал, осматривал, снова вставлял, снова давил, до немоты в пальцах. Ключ гнулся, грозил переломиться, но по чуть-чуть проворачивался, и через несколько минут замок поддался.

Дома было тише, чем обычно. Привычный уже покой комнат. С улицы звуки будто бы не проникали. Впервые с тех пор, как все это случилось, сквозь тучи проступило солнце, серебристое, красивое и холодное. В его непривычном резком свете квартира стала чужой, мебель и другие предметы представились просто геометрическими формами с длинными, уходящими за пределы комнат тенями. Все срослось в блеклый монолит. Можно попробовать сдвинуть то, что имеет форму стула, или то, что прежде представлялось коробкой, но прикасаться к ним было страшно.

Осторожно, стараясь ничего не задеть, он прошел в прихожую. В зеркале была квартира Веры, но самой ее не видно. У нее тоже солнечно, и свет ярче и теплей, чем у него. Раньше он не обращал внимания, но сейчас видел различия в обстановке. Исчез, и, кажется, давно, турецкий платок, поверх плаща Веры висит ее зимнее пальто, из-под меховой оторочки виден только рукав, он зеленее, чем этот же плащ в его прихожей. А вот обе демисезонные куртки, похоже, на тех же крючках, что и больше месяца назад. Нет только пальто, в котором он был в тот вечер.

Он простоял так неопределенное время, долго, а может, и совсем немного – тени если и сдвинулись, то неуловимо. Там глухо щелкнул замок. Вера. Поставила свою нестерпимо красную сумку и пакет из продуктового на пуфик, разделась. Прошла в комнату, на него даже не посмотрела. Слабый шум воды на кухне. Еле слышный звук закрываемого холодильника.

Он позвал ее, негромко, будто боялся испугать своим неожиданным появлением. Вера пришла нескоро, села напротив. На ней какой-то незнакомый халат. Лицо усталое, отекшее, такой он ее никогда не видел. Смотрит перед собой, его не замечает. – Вера, Вера, Вера!

Он мягко шлепнул ладонью по зеркалу, оно содрогнулось, ударил еще, и еще, уже настойчивей, кулаком, но она не обратила внимания. Достучаться до нее. В гостиную, выдрать из застывшего мира неделю как сохнущую фигуру лайки, крупную и увесистую, скульптура отделилась от стола с сухим треском. Снова в прихожую.

Ватные пальцы плохо слушаются, замахнулся тяжелым фаянсом, наотмашь, неловко ударил по зеркалу, стараясь не попасть по Вере. Через всю поверхность пробежали две серебряные трещины. Вера испуганно вскочила, разломилась надвое вместе с прихожей. Из зеркала вывалился кривой кусок, и разом, будто в нем что-то лопнуло, оно распалось на много осколков, самые большие величиной с ладонь. Они посыпались к ногам, чудом не задевая. Лишь в нижней части рамы осталось несколько фрагментов, похожих на крупные встопорщенные чешуйки.

Там, где раньше было зеркало, обнажились бежевые обои. Те, что вокруг, – были более светлого, кремового оттенка, должно быть, подвыгорели, хотя света в прихожую проникает немного. На раме провисли длинные, едва различимые нитки паутины. Они медленно колыхались на неощутимом сквозняке и единственные казались живыми в окончательно помертвевшем мире.

Вера застыла, обмерла. Пол засыпан осколками зеркала, они повсюду – на линолеуме, в обуви, поблескивают в корзине для зонтов. Только внизу, на раме, удержались зубцы, похожие на встопорщенные чешуйки.

На шум из спальни выбежала Настя, сжимая в руке косметичку, – должно быть, укладывала чемодан.

– Мама, что тут у тебя?

Вера попятилась, под ногами захрустело.

– Подожди, я другие тапки принесу, а то нанесешь стекла в комнату.

Настя метнулась в спальню, вернулась, бросила в дверном проеме мятые шерстяные шлепанцы. Вера неловко отряхнула халатик, сунула ноги в непривычную невесомую мягкость, широким шагом переступила через осколки, в гостиной без сил опустилась в кресло.

– Мама, ты сиди, я все соберу.

В сознании Веры ширилась пустота, она без всякого смысла смотрела за окно. Мягкий снег отливал оранжевым в ярком морозном закате.

Из прихожей слышался скрежет сметаемого стекла, бряканье в мусорном ведре. В ванной завыл кран, дочь, должно быть, собирает стеклянную пыль на мокрую тряпку.

– Все, мама, готово. – Настя вытерла мокрой рукой лоб, жест один в один, какой был у Коли.

– Вот почему ты не стала его завешивать? – сказала Настя с досадой. – Ну теперь хоть просиживать в прихожей не будешь, надеюсь.

Вера посмотрела на часы.

– Ох, дочка, тебе уже такси бы вызывать в аэропорт.

Настя всплеснула руками, побежала в спальню, продолжила говорить через открытую дверь.

– Мам, и вообще пора бы уже решиться. Хватит себя изводить. Говорю же, и комната для тебя у нас есть, дом большой, и в клинику возьмут тебя на ура. Сама им позвони, вот прям завтра.

– И с внуками…

– И мне помогать будешь, конечно. Но я же не из-за этого. Что тебе тут одной.

Вера покивала, с трудом поднялась из кресла.

– Подумаю, ты одевайся скорей.

Через минуту Настя выпорхнула из спальни, наспех застегнутая, держа пластиковый розовый чемоданчик на весу, чтобы не оцарапать паркет.

– Все, провожай меня.

Пол в прихожей еще влажный. Дочь клюнула Веру в щеку и вылетела на лестничную клетку. Бряканье чемоданчика о ступени. Вера со вздохом заперла дверь. Огляделась.

Паутинки в пустой зеркальной раме заколыхались, стали истончаться и одна за другой растаяли.

Юрий Нечипоренко

Родился в г. Ровеньки Луганской области, живет в Москве. Биофизик, доктор физико-математических наук, известный детский писатель. Автор нескольких сотен статей в области точных наук, художественной критики, искусствоведения и публицистики. Лауреат премий «Ясная Поляна», имени Сергея Михалкова, имени Антона Дельвига и др. Инициатор и директор Всероссийского фестиваля детской книги, председатель Общества друзей Газданова, член Русского ПЕН-центра и Московского совета Ассоциации искусствоведов. Книги переведены на греческий, китайский, сербский, румынский и другие языки. Первая публикация в журнале «Юность» – роман «Инициация» в 1998 году.

Рассказы о Мелании

Гу

Вчера Меланию водили к врачу.

Нас предупредили, что это самый лучший, самый грозный и серьезный детский врач.

Когда я заглянул в кабинет, врач была занята – но я успел заметить, какое у нее доброе лицо!

Наконец она освободилась, и мы вошли.

Лицо врача изменилось – я уже не заметил той доброты, которой оно светилось, когда она общалась с ребенком на приеме.

Мы положили Меланию на столик, стали раздевать.

Врач непрерывно говорила, все больше ерунду, предположения про меня и жену, какие мы делаем глупости, прочую чепуху…

Наконец Мелания явилась во всей красе.

Тут врач обратилась к ней – и заговорила с ней.

Лицо врача опять преобразилось, наполнилось любовью и добротой…

Мелания так обрадовалась!

Она никогда так не радовалась с нами, она все собралась, вытянулась, чуть не прыгнула навстречу врачу со стола – выгнула губки птичкой и сказала:

– Гу!

В этом «гу» можно было услыхать:

– Я так тебя ждала! Наконец встретила человека! Посмотри, какая я!

– Гу – можно и себя показать, и мир посмотреть…

Это «гу» меня потом долго преследовало, как много в этом «гу»…

Радость от общения, возможность показать себя, счастье от дружеского участия в своей судьбе…

Врач тут же не преминула съязвить:

– О чем с родителями можно говорить? Скучные они люди…

Да, дочь нашла лучшую компанию. Она была счастлива, когда ее переворачивали с боку на бок, осматривали со всех сторон, считали складки, сравнивали право и лево… Мелания сохраняла благодушное настроение, весело приглядывалась к врачу и все хотела что-то сказать: что у нее отличное настроение, что ей приятно, что в хорошее место она попала, что ей здесь нравится…

Врач велела делать Мелании массаж, на том мы и разошлись.

А я подумал, что мы все говорим свое «гу» – на встречах с друзьями и близкими, с читателями и зрителями, с друзьями и любимыми: это главное для человека – обрадоваться и сказать свое «гу»…

Без этого никакой жизни нет.

Птица

Мелания любит летать: когда папа ее поддерживает снизу, она парит – и улыбается!

Плачет, лежа на спине, – и смеется, глядя на мир с высоты.

Скажете, что все дети любят летать, – да!

Да, я как раз хотел сказать, что она – как все, как все младенцы, – небесная.

Птицы небесные и дети…

Но вот вчера ее первый раз поднесли к зеркалу.

Она увидела себя – и страшно обрадовалась!

Так обрадовалась, что закричала громкогромко и пронзительно!

Так кричат чайки, когда видят землю после долгого перелета.

Летит-летит чайка над морем-океаном – устала, крыльями еле машет: и вдруг земля обетованная!

Тут она кричит от радости!

Да, Мелания наша похожа на такую чайку: представьте себе, она же не знала до этого своего лица – и вдруг первый раз увидела себя в зеркале.

Не думаю, что она узнала именно себя, рано ей это знать.

Узнала она скорее образ прекрасного, высшего существа, который увидела в своем лице.

И теперь уже она знакома с этим существом, теперь, как всякая девочка, будет любоваться собой в зеркале.

До этого она видела богов в лице мамы и папы, но те боги были высоки и далеки, а этот – близкий, совсем рядом…

Так Мелания начала понемногу узнавать себя в зеркале – и радоваться каждый раз, как мы ей себя показывали.

Кричать радостно и пронзительно – но уже не так громко, как в первый раз…

Птица обрела свою землю обетованную.

День рождения

К Мелании на день рождения пришло пятеро гостей: два брата, дедушка и Петька с Антоном.

Мелания надела лучшее платье.

Смотрела-смотрела Мелания на такую толпу гостей – и заплакала.

– Моя дочь – не клоунесса! – сказала мама и унесла ее покормить, а все веселились и пили – за ее здоровье.

А жаль…

(Исполнилось ей 3 месяца.)

За МКАД

Мелания вчера гуляла за МКАД.

Ходила с папой, мамой и Кириллом в зону отдыха, переезжала кольцевую дорогу.

Кирилл имеет такой толстый голос, что Мелания его боится.

Еще бы: он поет на концертах!

Мама, папа и Кирилл играли под деревьями на краю поля в настольную игру «Колонизаторы». Для нее Кирилл даже специально из дома крышку от стола принес.

А Мелания тоже пыталась влезть в игру.

Но мы ей не дали: игра – это святое!

Потом мы оказались у Кирилла в гостях.

И Мелания опрокинула мамину чашку с чаем.

Всю чашку маме на брюки вылила…

Так она отметила свое первое путешествие за границы Москвы.

Вот и год

Мелания пошла – и стала нас таскать за собой.

Идет как-то кругами, с ровной дороги сворачивает направо, зимой старается залезть на горку из снега, перелезть через ограду, полезть выше и выше.

Скалолазкой будет!

Как зовут

Когда Мелания видит что-то новое, первым делом спрашивает:

– Как! Зовут!

И мы говорим: кукла, Буратино, собака, Артемон.

Мелания любит разглядывать картинки в книжках.

Особенно полюбила книжку про Буратино.

Все время требовала читать «По Буатину».

А потом и нас, и себя стала называть именами из сказки.

Сначала она себя называла Буратино, потом Артемон, потом – пиявка.

Папу назвала Карабасом-Барабасом, а маму – Дуремаром!

Имена утренние и вечерние

Просыпаясь с утра, не знаешь, как Мелания себя назовет, – каждое утро у нее новое имя. Вот вчера она была поросенком, а сегодня уже зяблик. А папа вчера был кабан, а сегодня щегол. Но самое удивительное имя было Капаген.

Прихожу домой вечером, а дочка кричит:

– Я Капаген!

Долго я не мог понять, что это такое.

Оказалось, герой из «Волшебной флейты» Моцарта – птицелов Папагено!

Так понравилась книжка с картинками по опере Мелании, что она себя начала называть Папагено. И все время диск с оперой требовала слушать. А когда мы ролик нашли в интернете, где арии птицелова исполняли разные артисты, – вот у Мелании было счастье!

Однажды она себя назвала братом.

К Мелании приезжал брат Дима, мы его так и назвали уважительно: брат Дима, и она подумала, что брат – это такое звание, как будто генерал.

Вот она себя и назвала братом.

А вчера мы послушали песни разных птиц, и потому папа стал щегол, мама – пеночка-трещотка, а Мелания – зяблик.

Кабинет

Мама сказала Мелании: сходи с папой в кабинет, он тебе книжку почитает. Мелания была поражена, она услышала новое слово: кабинет!

Она стала повторять его на разные лады, произнесла раз тридцать и так и сяк!

Потом стала требовать, чтобы я ей книжку прочитал не просто какую-то, а именно про кабинет!

Дом кино

Вчера Мелания в первый раз ходила в кино. И сразу – на премьеру! Крестник Дима играл главную роль в фильме «Дневник мамы первоклассника». Мелании очень понравились лестницы в Доме кино, понравился единорог в фойе, много чего понравилось. Но на фильме она заскучала – все же он был для взрослых больше, чем для детей. И она с середины запросилась опять в фойе, ходить по лестницам и сидеть на единороге.

Парад имен

Парад имен продолжается. Теперь Мелания – самовар. Ее нравится слово «самовар» и особенно «пузатый самовар», она себя бьет по пузу и кричит, что она – самовар. Мама стала воробьиха. Так, вчера встретилась Мелания с мальчиком на площадке, и мальчик сказал, что его зовут Гоша, а маму – Лена, Мелания сказала, что ее зовут самовар, а маму – воробьиха.

Дедушка

Гуляли вчера на площадке, встретили незнакомого дедушку с девочкой Лидой. Мелания захотела побегать наперегонки, и я взял ее и Лиду за руки и сказал:

– Бегите к дедушке, на старт, внимание, марш!

Лида побежала, а Мелания заплакала и ушла в сторону.

Я спросил:

– Почему плачешь? Боишься дедушки?

– Да…

– Это не наш дедушка, это чужой. Наш дедушка на портрете в комнате, его уже нет. А это дедушка Лиды, у каждой девочки есть свой дедушка, а то и два…

Но Мелания меня не слушала, она плакала – наверное, вспомнила своего дедушку… Которого уже нет.

Шилишпер

Парад имен продолжается. Теперь Мелания – шилишпер. Это рыба, которая хлопает хвостом по воде. Еще ее называют жерех. Однако же я слова такого не знал. Жерех – знал, и шилишпер – нет. Поэтому не научился сразу повторять за Меланией это слово. Она говорит «шишпер», и я повторяю «шишпер», а она недовольна, расстраивается, ногами топает: папа, у тебя толстый голос говорит. Пока мама мне не сказала, как зовут рыбу, не мог повторить за Меланией… А меня она назвала крылаткой – это просто крылатая рыба. Еще Мелания очень обрадовалась слову «пита». Как услышала его, стала повторять на разные лады. Раз двадцать повторила – и смеялась от счастья. Захотела попробовать питы – но мама не дала…

Ловля на живца

Мелания любит приставать к детишкам на прогулке:

– Как зовут? – кричит она издалека, как только увидит мальца.

Малец отвечает:

– Давид.

Родители спрашивают:

– А тебя, девочка, как зовут?

И тут наступает звездный час Мелании.

Она вытягивается, поднимается на цыпочки и говорит:

– Винни-Пух!

Все поражены. Занавес.

Бесконечная жизнь

Мелании уже четыре года. Она очень любит нашу Киску, которая уже живет с нами больше пятнадцати лет. Мелания подошла вечером и спросила проникновенным голосом:

– Папа, а кошки умирают?

– Да, если становятся старенькими и болеют, теряют здоровье…

– А если она не будет болеть, то будет жить очень долго: жить и жить, жить и жить, жить, жить, жить, жить… Бесконечно долго!

Первая песня

Мелания сочинила песенку:

Мой цветочек-мотылечек,

Бебе-бебе-бебе,

Бабочка летит…

Она играет на пианино и поет эту песню.

Родители, конечно, в восторге.

Но вот пришли гости и спрашивают:

– А где здесь рифма?

– Как где? Бебе-бебе-бебе – это же прекрасная рифма, каждое слово рифмуется с другим.

И не надо мучиться, расставлять рифмы по концам строк.

Все рифмы в одной строке!

Руфь Гринько

Писательница (сказочница) и читательница. Окончила факультет теоретической и компьютерной лингвистики, работала учителем языка и литературы. Любит еду, особенно хлеб и сыр.

Дюжина историй о папе

Папа сильный, папа смелый, папа – великан.

Папа знает все на свете: что за слова написаны на стенах, как собирать двухэтажную кровать, сколько будет в два раза больше. Папа умеет все на свете: стричь мне челку, кататься на лыжах, не падать, даже если я сижу у него на плечах.

Мы подходим к пешеходному переходу: папа держит меня за руку, я его – за палец. Папина кожа шершавится. Почему у нас с мамой руки мягкие, а у папы – из зернышек-песчинок? Так получается от перчаток для бокса? Если да, надо перестать их мерить.

Мама говорит, папа очень сильный, но все равно нельзя зазнаваться: на самого сильного всегда найдется еще сильнее. Тогда я предлагаю папе лучше быть умным, но мама говорит, что и с умными тоже так работает. Мне это не нравится. Папа – самый плюс все слова, которые я знаю.

Мы переходим дорогу на зеленый. Мы заходим в лес. Мы идем по дорожке в шишках и иголочках. Папа держит меня за руку, я его – за палец.

Папа сильный, папа смелый, папа ничего не боится.

Сегодня его очередь читать мне на ночь. Я люблю, когда он меня укладывает, но читает он не очень. Без выражения. Папа никогда не врет, поэтому и я должна тоже сказать ему правду.

Тогда папа закрывает книжку и предлагает, чтобы он не читал, а рассказывал. Сначала мне не хочется слушать выдумки (они для маленьких), но у него очень хорошо получается. На самом интересном моменте он говорит, что продолжение будет завтра. Выключает свет. Я не боюсь темноты, но на всякий случай спрашиваю, боится ли папа. Не боится. А чего-нибудь вообще боится? Боится.

Я сажусь на кровати.

Я не понимаю.

Я хочу знать.

Папа боится, что кто-то может сделать зло его семье. То есть это даже у взрослых не проходит, да? Папа говорит, что все чего-то боятся.

Папа сильный, папа смелый, папа почти ничего не боится.

Папа никогда не врет.

Поэтому я перерисовываю снова и снова человечков, которые должны походить на нас: мама, папа и я. У них (или у меня) то и дело появляются проблемы, даже когда мне кажется, что рисунок удался: слишком большие головы, слишком короткие руки, слишком глупые лица. Я рисую, раскрашиваю, показываю, рву и берусь за новый лист.

Мне надоедает расстраиваться, и я решаю, что я просто-напросто не портретист. Рисую медведя и штрихую его розовым карандашом: скажу, что это волшебное животное, чтобы было не поспорить.

Папе нравится. Я знаю это, потому что он всегда говорит правду. Он прячет рисунок среди Важных Бумажек в деловом портфеле, с которым ездит на работу.

* * *

Мы идем на площадку за ПТУ: учиться прыгать в длину.

Мне почти восемь, я самая высокая среди ровесников (и мальчиков, и девочек). Я уже достаточно взрослая, чтобы быть сильной и уметь прыгать – вверх и вдлинь. Так думает папа. Я в этом не уверена. Просто хочется пятерку по физкультуре.

Быстро становится понятно, что прыгать мне мешают не ноги, а страх. Как только тело понимает, что держать баланс возможно даже с выброшенными вперед ногами, я побеждаю прыжковый норматив. Больше всего мне нравится пружинить носками и приземляться на пятки: время между этими точками пропадает так же, как земля под ногами.

Папа идет к турникам, я – к лазалкам. Это не горка, не карусель, не качели, не балансиры (такие чудеса до Протвино еще не доехали). Это две железные палки, воткнутые в землю вертикально, и двенадцать железных палок, которые их соединяют горизонтально. Я забираюсь наверх и спускаюсь вниз, как молния на олимпийке. Не очень-то много вариантов для веселья.

Когда я хватаю самую высокую перекладину (молния застегнулась), папа подходит и говорит:

– Попробуй перелезть.

Это как – перелезть? Перелезают только папа и другие мальчики. Я говорю это вслух, но папа не сдается:

– И что? Чем ты хуже?

Я не двигаюсь.

– Я поймаю тебя, если что.

Я перекидываю ногу. Чем медленнее я двигаюсь, тем сильнее боюсь.

Теперь – одинаково страшно и вперед, и назад.

Я – царица горы, если железную лестницу можно назвать горой, а вцепившуюся в нее девочку – царицей.

Стою так, пока папе не надоедает (секунд пять).

– Мы тут с тобой пенсию встретим. Давай, ты уже все сделала, осталось только слезть.

Я проношу вторую ногу над перекладиной, нахожу опору для подошвы кроссовки, разворачиваю туловище и спускаюсь. А потом еще раз. И еще – без папы. Хотя мое тело то поднимается, то опускается, часть меня остается висеть над землей.

Мне вдруг становится понятно, насколько скучно быть простой молнией на олимпийке.

Папа сильный, папа смелый, и у меня – тоже получится.

* * *

Мы живем в съемной «однушке», которую дружно ненавидим. По баллам в шкале недовольства лидирует кот, но мы втроем (мама-папа-я) не сильно от него отстаем. За последний год мое тело побольшело и растянулось: теперь я огромная не только ввысь, но и вширь. Я прочитала, что надо правильно питаться и заниматься спортом, чтобы стало лучше. Не выпуская это из памяти, запихиваю в рот сразу три окошка шоколада и ложусь на кровать: на тренировку сегодня не пойду, живот болит так, как будто меня пытают. К сожалению, пытает меня только собственная физиология – так бы я рассказала все, что знаю. К физиологии присоединяется папа: теперь они терроризируют меня снаружи и внутри.

– Ты идешь на гандбол?

– Нет.

– Тренировку отменили?

– Нет.

– А что тогда?

– Не хочу.

– У тебя там с кем-то конфликтная ситуация?

– Нет.

– Почему ты не хочешь идти?

Отвали от меня.

Вслух такое говорить нельзя: мне все еще нужна крыша над головой.

– Живот болит.

– Что с твоим животом?

Ну и как ему сказать?

– Ничего.

Диалог проворачивается еще несколько раз, прибавляя единиц скоро-громкости с каждой итерацией. На очередной – звучно-громовой – вопрос я ору (почти пою) по слогам:

– У-МЕ-НЯ-МЕ-СЯЧ-НЫ-Е.

Папа хлопает входной дверью.

Я не собираюсь извиняться первой.

Минут через пятнадцать он возвращается с розовым нурофеном: на пачке написано при менструальных болях. Я даже не знала, что такие бывают.

Папа вредный и задает слишком много вопросов, зато ходит в аптеку за прокладками и лучшим обезболом.

Мне четырнадцать, и все крутые девчонки ходят на дискотеки в «Клетку» и «Атмосферу». Я говорю об этом родителям и получаю очевидное:

– Нет, нельзя. Там каждый второй – наркоман.

– Вы-то откуда знаете?

– Да там дискотеки проводят с нашего детства.

Начатый много раз диалог в этом месте вариативно множится: я могу спросить, почему мне нельзя, если они в свое время туда ходили, а могу предположить, что за это время все могло измениться. Разницы никакой – множества продолжают множиться, чтобы свестись к нолю.

Спустя месяцы нытья и манипуляций мама улыбается и говорит:

– Мы решили тебя отпустить.

Все телесное, что есть во мне, приподнимается от восторга вслед за душевным порывом благодарности.

– С одним условием.

Да, конечно, все, что угодно!

– Ты пойдешь с папой.

Это шутка такая?

– Это шутка такая?

– Он не будет там сидеть. Просто придет, посмотрит, что там все прилично, и уйдет.

– Ну, если никто не поймет, что он со мной…

– Нет-нет, мы как раз хотим, чтобы все увидели, что папа пришел именно с тобой.

Папа сильный, папа крупный, папа слишком заметный, чтобы я пошла на дискотеку.

* * *

Родители говорят, айфоны – это бред. Такие же телефоны, как все остальные, только дорогие. Хочешь – покупай сама, но это нерациональная покупка.

В конце каждой недели я складываю деньги, оставшиеся с обедов, в старый кошелек. Пересчитываю их каждый вечер – на всякий случай. Количество купюр, конечно, не увеличивается, но мне нравится думать, что этого почти хватает на новый телефон. Не знаю, что греет меня больше: близость покупки или сам процесс копления, когда я меняю десять сторублевых купюр на тысячу, как в монополии.

Когда заветная белая коробка с серым яблоком приезжает из Москвы, родители стоят рядом и смотрят, как я ее открываю. Папа берет телефон в руку, рассматривает экран, ямку для отпечатка пальца вместо кнопки, заднюю панель. Я вижу, что он рад, хотя телефон очевидно не представляет для него никакой ценности. Он кладет телефон обратно и говорит:

– Ну, поздравляю. Тебе же, наверное, чехол еще нужен? Хочу тебе его подарить.

Моя радость падает со звуком телефона, упавшего на экран. Мама виновато поднимает айфон-пять-эс-серебристый с пола и говорит: вроде не разбился. Папа смеется. Мне не очень смешно.

* * *

Первый курс универа для меня совпадает с повышением по работе для мамы, поэтому первые полгода я чаще говорю по телефону с папой. Это классно, особенно когда он не спрашивает в шесть вечера, почему я еще не дома. Когда я называю общежитие домом, он меня поправляет, что дом у меня пока только один.

Папа купил мне будильник, чтобы я не оставляла телефон на прикроватной тумбе и меньше подвергалась излучению. Я засыпаю с телефоном в руках (если вообще засыпаю), но пользуюсь подарком с удовольствием – всегда мечтала просыпаться как в фильмах.

* * *

Я живу в шумной неуютной «двушке» на Краснопресненской, которую мы снимаем вдвоем с подругой. Иногда – примерно раз в месяц – папа остается ночевать у меня, чтобы не ездить домой и обратно между двумя рабочими сменами подряд.

В один из таких вечеров я делаю горячий ужин: рыбу или, может, даже мясо. В обычные дни я сдаюсь в плен дедлайнам и ужинаю морковкой с кружкой кефира (если моя соседка не сжалится надо мной и не приготовит на нас двоих).

Пока папа звонит в домофон, поднимается на четвертый этаж и моет руки, я сервирую еду: слева протеины, справа – салат; правильные сочетания по папиной системе, красиво оформленная тарелка – по маминой. За ужином не ем, а скорее вожу вилочными зубчиками из стороны в сторону: еда, которую я готовлю сама, не складывается в моем рту в цельное блюдо, остается набором странных, мало подходящих друг к другу элементов. Папа хвалит ужин. Можно быть уверенной, что ему на самом деле понравилось: папа никогда не врет. Я киваю и цепляю пару помидорных полукругов с керамической глади.

Убираю недоеденное в холодильник и делаю вид, что когда-нибудь доем. Достаю кружки. Ставлю чайник. Подхожу к раковине. Беру губку.

Папа смотрит, как я покрываю тарелки пеной и смываю ее с остатками пищи.

В детстве это жутко раздражало.

Сейчас это рождает мысль, что я неправильно мою посуду. И жутко раздражает.

– Что?

– Будь здоров, конечно, ты воды льешь. Дома бы так было нельзя-я, – говорит папа, уводя интонацию наверх: не-вопрос, но отметка, зарубка, игра в слово «нельзя». И смеется.

У папы есть много разных смехов, но этот – наш с мамой любимый. Он как будто выдвигает радость и волшебство всего мира на первый план, возрождает что-то хулиганско-ребяческое. Невозможно сопротивляться, и я тоже смеюсь. Смеюсь и думаю: как хорошо все-таки, что счетчики оплачиваю я.

* * *

Я живу в уютной «двушке»-сталинке на Фрунзенской, которую мы снимаем вдвоем с подругой. Папе, несмотря на пандемию, приходится ездить на работу.

– Привет, можно у тебя переночевать?

На карантине наша с Т. квартирка неожиданно заболевает тремя мужиками. Один из них мой, а двое других спят в соседней комнате на односпальной кровати и заняты исключительно друг другом. Для меня это не проблема, а вот для папы – спорно.

Ну и как ему сказать?

– Лучше не надо, у меня подозрение на ковид. – И это тоже правда.

– Там у тебя мужские голоса, что ли, на фоне?

Я вздыхаю.

Лучше бы врать в детстве научили.

– Ты не поверишь, – начинаю я, прикрывая дверь в комнату.

* * *

Я не хочу стирать буквы из сказанных и написанных слов. Не хочу врать, что никогда не было картинно выставленного чемодана (Я не буду с тобой жить, я съеду к бабушке), истеричных споров по поводу опоздания на минуту (Это всего лишь одна минута) или месяцев переговоров исключительно через маму (Я ни в чем не виновата, это он первый начал). Но так ли это важно, если каждый подобный сюжет закрывается репликой:

– Ну привет, вражина. Как дела?

В последние годы, правда, по телефону.

* * *

Я училка. Я сказочница. Я взрослая женщина.

Ну, почти.

Я знаю все слова и груду мелких деталей, которые помогают разве что в блице на эрудицию (можно сказать, профдеформация). Я знаю, а папа – нет. В прошлом году ему впервые встретились слова сепарация, газлайтинг, абьюзер. Позвонил поделиться. Какой чудесный разнообразный мир.

Я живу на оруженоснической улице, на станции метро, которая переводится как Болото Пекаря, в королевстве, которое подарило миру Нобелевскую премию.

Я живу очень далеко. Иногда мне кажется, что слишком.

Я звоню папе и говорю, что стремаюсь показывать тексты бабушкам. В одном, например, есть непечатное слово:

– Как они это читать-то будут?

– С гордостью. Одна, может, и поморщится, а вторая, – он смеется как-мы-с-мамой-любим, – даже не заметит.

– Ну я же хочу быть хорошей.

– Да не надо быть хорошей, будь собой.

Я киваю в трубку. Подумаю над этим позже.

– А мне ты что-нибудь покажешь?

– Ну-у, могу, но у меня там сказки. Драконы всякие, великаны. Ты такое не любишь.

– Я давно про драконов не читал, может, время переосмыслить.

– Кстати, ты знал, что есть такая летучая ящерица в Юго-Восточной Азии – draco volans?

Папа сильный, папа смелый, папа – великан.

Папа, кажется, не знает всего на свете, но для нас так даже интересней.

Былое и думы

Дмитрий Якушкин

По образованию журналист-международник, работал в газетах «Комсомольская правда», «Московские новости», собственным корреспондентом Агентства печати «Новости» во Франции. Автор «Парижских историй» (2015) – сборника очерков о парижской жизни конца 90-х годов. Публиковался в журналах «Медведь», «Русский Пионер», ведет курс в Высшей школе экономики.

На улице «Правды»

О буднях советского журналиста на главной «газетной» улице Москвы

Захотелось с ходу и для наглядности назвать московскую улицу Правды аналогом лондонской Флит-стрит – еще привычным термином для уха изучавших английский язык и простейшую топонимику Лондона в советской средней школе и нарицательным понятием для тех, кому выпало потрудиться на фронтах первой – по нашим временам, джентльменской, – идеологической войны. Последние десятилетия Флит теряла-теряла журналистские кадры, всё прощалась-прощалась и наконец окончательно оборвала связь с пишущим цехом, которая продержалась, наверное, лет триста – к удовольствию исследователей, поклонников и обличителей всего британского. Даже задокументировано, кто стал последними репортерами, покинувшими Флит: в августе 2016 года роль «могикан» исполнили сотрудники шотландской «Санди пост». После них в бывшие редакции заехали инвестбанкиры.

Московский адрес – улица Правды, 24, – тоже десятки лет символизировал профессию советского газетчика. В названии исчезли кавычки, и когда связь улицы с первой газетой страны окончательно сотрется из коллективной памяти, то новые поколения, вероятно, будут считывать в этом слове оруэлловские мотивы. Если сумеют добраться до «1984».

В отличие от вторых по рангу, как бы непартийных и формально парламентских «Известий», которые печатались на Пушкинской площади и обосновались, как и полагается классической газете, в самом что ни на есть центре большого города, на пересечении Страстного бульвара и улицы Горького, ежедневные выпуски «Правды» рождались в среде, противоположной представлениям о «настоящих» газетчиках. Несколько партийных изданий не первого ряда во главе с флагманской «Правдой» поселили на московских задворках: в промзоне с железнодорожными путями, в окружении двух оборонных заводов. Когда в 30-е годы возводили редакционное здание, оно смотрелось колоссом на фоне деревянных строений Ямских улиц и неосвоенных пустырей довоенной Москвы.

Несмотря на близость и к Ленинградке, и к Белорусскому вокзалу, улицу Правды отличал дух какой-то отрешенности. Сквозной проезд к Савеловскому вокзалу еще не пробили, и в противоположном от Ленинградского проспекта тупике вел свою жизнь изолированный профессиональный городок, куда большинство людей попадало лишь по рабочим делам. Невыразительность района скрашивал учащенный пульс редакционного комплекса. Здесь узнавали новости раньше всей страны. Маршрутки под 5-м номером, курсировавшие между «Правдой» и Пушкинской площадью, в утренние и дневные часы заполнялись одними мастерами пера. Я научился узнавать их по спецодежде творческого класса 70-х – кожаным пиджакам. С рафиков рижского производства и знакомых водителей начинался день.

Центральной точкой квартала был огромный ведомственный дом культуры с кинотеатром, бассейном, кружками рисования и спортивными секциями, столовой, куда мы попадали по подземному туннелю, служившему одновременно входом в бомбоубежище, не самым бедным в городе гастрономом, где выдавали сотрудникам продуктовые заказы, и детским садом. По будням эта часть улицы Правды гудела «тридцатью пять тысячами одних курьеров». Подкатывали черные «Волги» с фельдъегерями с казенными портфелями. Около почтового отделения на углу редакционного здания перекуривали между сменами рабочие типографии. Узнаваемые в лицо авторы шли получать гонорары в бухгалтерию. Зато в субботу и в воскресенье Правда принимала исключительно умиротворенный вид. Здесь становилось безмятежно, как на залитой солнцем привокзальной площади подмосковной дачной станции во время дневного перерыва в расписании электричек. Появиться на Правде в выходные дни для дежурства по номеру, когда остальной город не стоял в пробках, как сейчас, а использовал субботу как день отдыха, – было в этом что-то от особой миссии. Столовые и буфеты внутри здания были закрыты, и на дежурствах я покупал пачку ржаных сухарей и кефир в гастрономе напротив. В понедельник утром улица просыпалась.

В компанию партийных газет – все-таки уникальной по зубодробительному языку «Правды», несколько бесхарактерной «Сельской жизни», «Социндустрии» (или «Индуски») с ее не совсем понятной аудиторией, «Советской России» («СовРаски»), которая с начала 80-х благодаря воле нового главного редактора Михаила Ненашева обрела смелое лицо, – затесались два относительно раскрепощенных издания: «Комсомолка», обладавшая вопреки названию гораздо более широкой аудиторией, чем молодежь от 14 до 28 лет, и еженедельник «За рубежом» – «гулявший сам по себе» реликт хрущевской оттепели, дайджест статей из иностранной прессы, одно из немногих окошек в другой мир. Вместе мы делили дом на Правде.

На редакционные этажи можно было беспрепятственно проникнуть из всех трех подъездов здания, спроектированного архитектором Пантелеймоном Голосовым в 1934 году. Каждой газете полагался и собственный подъезд, где оставляли корреспонденцию и где работали приемные для ходоков, приезжавших в столицу со всей страны со своими бедами в поисках защиты. Обращения обладали силой. Любое, особенно регионально-провинциальное, начальство опасалось газетных выступлений и вылетавших в командировки на место ЧП журналистов. Случалось, что людей снимали с работы после громких публикаций. Газетная рубрика «Письмо позвало в дорогу» была мемом времени.

Подъезд «Правды» занимал центральное место ровно посередине. Широкая торжественная парадная лестница вела словно в коммунистический храм. На мраморных ступенях курьеры выкладывали пакеты. Справа и слева от главного подъезда располагались скромные проходные «Комсомолки» и «Советской России». Везде дежурили милиционеры – как на государственных объектах.

Здание, возведенное с учетом подъема улицы, иногда сравнивают с линкором. Темно-серый цвет и надстройки в виде башенок и балконов рождали ассоциацию с военным кораблем. В навесы над подъездами были вмонтированы газетные логотипы с крупными, выкрашенными в серебристый цвет буквами, исполненные шрифтами, которые стали элементом исторического художественного наследия. По всему миру, когда газеты еще пользовались авторитетом, логотипы обычно размещали на крышах редакций в городах, и они делили там место с другими символами времени типа неоновой рекламы кока-колы. Иногда следы старого стиля попадаются на глаза. Так, сегодня на римской улице виа-дель-Тритоне сохранили логотип газеты «Мессаджеро», а в подъезде выставили линотип – аппарат загадочного назначения для несведущих.

От зарубежных газетных брендов наши отличались тем, что в их названия были вмонтированы ордена разного достоинства, которые в советское время было принято вручать не только кому-то лично, но и отдельным коллективам, заводам, а также городам и даже областям. Часть мифологии «Комсомольской правды», с которой соприкасался начинающий молодой сотрудник: в 30-х годах газету наградили орденом Ленина номер один, хранившимся, как рассказывали, в сейфе главного редактора. Предыстория награждения работала на образ газеты. По легенде, в политическом руководстве СССР обсуждали, кому давать первый орден, и тогда выбрали молодежную газету как символ нового поколения, за которым должно было стоять будущее. Орден, скорее всего, дожил до наших дней, несмотря на случившийся в нулевые в здании большой пожар. Этим тема преемственности современной и старой версии газеты, даже с поправкой на иной социально-экономический уклад, практически исчерпывается. Примерно с конца 50-х годов и вплоть до прихода к власти Михаила Горбачева три газеты – «Комсомольская правда», «Известия» и «Литературка», каждая в своем стиле, со взлетами и отступлениями, – подпитывали кислородом думающие сословия в Советском Союзе. Названия сохранились, однако прежняя миссия утрачена. Тем не менее некий сигнал, что-то вроде фантомной боли, сами эти названия еще доносят.

Как бы то ни было, но после пожара, случившегося в бывшей редакции 14 февраля 2006 года, из-за угрозы обрушения деревянных перекрытий туда не пробраться с реминисценциями. Памятник конструктивизма заколочен и пока не востребован. Вроде есть намерение восстановить здание, обладающее каким-то статусом как объект наследия, но сегодня оно напоминает заброшенную орбитальную станцию: неизвестные персонажи когда-то здесь высадились и наполнили коридоры своей энергией, потом улетели, а использованный инвентарь бросили. Не исключаю, что в итоге дом постигнет участь гостиницы «Москва», построенной примерно в то же время. Жизнь учит, что ремейк в столице – не худший финал. Ну и дом Наркомфина на Новинском бульваре тоже спасли в конце концов.

Примыкавшие к задней, непарадной части здания типографские цеха с мутными стеклянными крышами, напоминавшие с высоты шестого этажа теплицы и насыщавшие московский воздух, как мы теперь осознаем, изрядной порцией свинца, конвертированы в телестудии, офисы, шоурумы. Армия бродящих по территории комплекса безучастных к прошлому арендаторов поколений – что Y, что Z, – не ощущает его прежнего мобилизующего ритма. Вместе с тем это был город в городе. Круглосуточно крутились барабаны печатных станков, линотипы отливали в металле вымученные кем-то строки, по двору сновали погрузчики с дефицитной в Советском Союзе бумагой, а в автофургоны загружали матрицы для отправки в московские аэропорты. Отпечатанные с них в местных типографиях газеты уже с утра появлялись в киосках и почтовых отделениях крупных городов, что теперь представляется типичной чертой исчезнувшей цивилизации.

До наших огромных, во всю комнату «ленточных» окон на шестом этаже, которые московским летом распахивали настежь, и тогда тяжеленные рамы перегораживали часть рабочего стола и теплый воздух выносил листы желтоватой редакционной бумаги в коридор, снизу, из издательского комплекса, доносился равномерный гул машин. Запах типографии только ободрял и напоминал о материальности наших усилий.

Летние месяцы в газете вспоминаются отчетливее других. Возможно, из-за смутного ощущения необязательности каких-либо серьезных новостей в растянутый отпускной период. Казалось странным, что редакция и типография продолжают функционировать, если можно сесть на 20-й троллейбус и относительно быстро доехать до Серебряного бора, чтобы искупаться в Москве-реке. Прибавилось и сугубо личное. В июле 1972-го я впервые поднялся на знаменитый шестой этаж «Комсомольской правды» – тем летом, которое запомнилось Москве экстремальной жарой. Ехал в метро по красной ветке и через стекла станции «Ленинские горы» наблюдал, как в реке купаются сотни людей. С высоты моста городская набережная напоминала сочинский пляж. Спасатели, дежурившие на катерах, следили, чтобы пловцы не попали под винты речных трамвайчиков и барж. Настанет ли день, когда в реке в центре города мы вновь увидим купающихся?

Я, конечно, заранее многое предвкушал, но мне понравилось все, с чем я столкнулся с первых дней в редакции – еще во время практики в средней школе, – а потом стало частью ежедневного распорядка рабочего дня, когда зачислили в штат стажером с первым окладом в 70 рублей. Импонировал режим рабочего дня, отличавшийся от обычных учреждений: начинали поздно – ближе к двенадцати, но и уходили не раньше девяти-десяти вечера, когда прилегающие к редакции улицы пустели и с чувством исполненного долга было приятно прогуляться пешком до Ленинградки, с каждым шагом все явственнее улавливая аромат печенья с фабрики «Большевик».

Берег временное, еще не полноценное удостоверение, не в виде книжечки в кожаном переплете с блеклым золотым тиснением, а потертый на сгибах бумажный пропуск с эмблемой газеты красного цвета, который разворачивал на проходной у милицейского поста. Помню крохотное бюро пропусков на первом этаже… Удары капсюлей внутри труб пневмопочты со свернутыми в трубку гранками и «тассовками» с телетайпной ленты… Проходную в типографию с турникетом, эбонитовыми телефонными аппаратами, полустрогими вохровцами в беретах – по правилам требовался отдельный пропуск в цех, но нас узнавали в лицо. Ночной буфет в типографии, где продавали молочные коржики за 8 копеек.

А главное, конечно, коридор шестого этажа, где находилась редакция, ставший для многих понятием ментальным. Этажи под нами были выдержаны в «большом» министерском стиле: качественные деревянные панели, комнаты отдыха и предбанники приемных, блестящие металлические ручки дверей, тяжелые телефонные аппараты на столах без дисков для прямой связи – подходящий реквизит для вошедших в моду телесериалов о послевоенном времени. Неужели все тоже кануло в огне? Спускаясь в редакцию «Правды» к коллегам, уже по внутренней атмосфере чувствовал, что партийную газету придумывает солидный «взрослый» коллектив со множеством подразделений и с табелью о рангах. Те, кто переходил со временем во «взрослые» издания – на нижние этажи, – периодически охотно заглядывали в гости к товарищам в старые кабинеты: у нас явно жилось веселей. Ну а как иначе, если Павел Гутионтов умудрился однажды сверстать, договорившись с верстальщиками, целую полосу (в металле!), посвященную своей девушке.

В «Комсомолке» мы не задумывались, кому сколько лет. Мэтр Василий Песков передвигался по коридору быстрее стажера. При желании в газете можно было проработать всю жизнь. На шестом этаже все было демократичнее, без сложной системы согласований, визирования. Вот заметка, вот редактор, вот она уже в металле. Шесть лет провел в «Комсомольской правде», а не привык к этому чуду. Притом что наш тираж и влияние не только не уступали другим изданиям, но и превосходили их. Рассказывают, что главный идеолог страны Михаил Суслов однажды накричал на Евгения Тяжельникова, возглавлявшего комсомол: «Ваша организация никого не интересует, нам газета в сто раз важнее». Если и так, то он смотрел в корень. Я тоже не понимаю, как в подчинении у столь зашоренной организации, как ЦК комсомола, тем более времен застоя, копировавшей худшие черты «старших товарищей», могло оказаться такое свободолюбивое издание. В 70-е при главном редакторе Борисе Панкине весь этаж преобразился и внешне, стилистически оторвавшись от редакций внизу.

В Голубом зале, где проходили редакционные летучки, партсобрания, встречи с гостями редакции, стены закрыли светло-голубыми дерматиновыми панелями, для членов редколлегии поставили длиннющий лакированный стол буквой «п». За креслом главного редактора вывесили пронзительный черно-белый фотопортрет вождя революции авторства Павла Жукова. Ленин выглядел на нем сверхинтеллигентно и обращал взгляд к каждому, кто находился в зале: живешь ли ты по совести? В центре этажа, где буквой «т» сходились три крыла здания, по проекту Эрнста Неизвестного установили стелу с именами журналистов газеты, не вернувшихся с фронта. У ее основания стояло несколько пустых гильз, что считывалось мной как знак неофициозного отношения к войне, отличавшего тогда всю газету. В мартирологе сразу бросалась в глаза фамилия Аркадия Гайдара. Эрнст Неизвестный в 1976-м эмигрировал в Штаты, но памятник не тронули.

Коридор на шестом этаже застелили несоветским ковролином. Вдоль стен прикрепили деревянные желоба с люминесцентными лампами внутри. Днем свет проникал через стекла над кабинетами, а по вечерам, осенью и зимой, нижние лампы превращали длинный редакционный коридор в космический отсек из «Соляриса». Двери в кабинеты не закрывали. У некоторых членов редколлегии стояли телевизоры, и по спинам собравшихся у дверей можно было понять, что идет трансляция международных кубковых матчей по футболу, – признак осени и начала сезона после трехмесячных отпусков.

Кабинетный дух отсутствовал напрочь. Основные разговоры протекали в коридоре, где собирались группами, захватив в секретариате первые дневные – еще с пустотами – оттиски полос. Если готовилось что-то принципиальное, то начерно сверстанный полуфабрикат быстро расходился по рукам. Коридор был предлинным – во все здание – и делился на разные непохожие части: чем дальше от главной приемной и кабинетов замов, тем атмосфера становилась вольней. Архитектор придумал нестандартное решение для обозначения отделов: не как водится, казенные таблички на дверях, а дощечки, приклеенные перпендикулярно к стенам с названиями отделов и фамилиями членов редколлегии. Издалека, если прищуриваться, они казались флажками на реях парусника на морском параде.

Наш иностранный отдел отвечал за одну полосу из тех четырех, на которых выходила газета. Когда в день верстки номера поступал официоз, скажем, несокращаемые ответы генсека партии на вопросы корреспондента очередного «Тайма» – такое случалось обычно после обеда, а иногда и поздно вечером, – то макеты перекраивались, порой дважды. Статьи с первой полосы сдвигали на вторую. Если и там не хватало места, они слетали до следующего номера. Не покушались на четвертую, ее спасало то, что она считалась слишком легкомысленной для идеологических материалов. Четвертую в принципе старались беречь, равно как и номера, выходившие на субботу и на воскресенье. На предварительных планерках по номеру даже сверхосторожные заместители главного редактора позволяли задать вполне разумный вопрос: «А все-таки что у нас будет почитать?», демонстрируя здравое отношение к «неприкасаемым» материалам. К счастью, у нас всегда был Василий Песков. Его «Окна в природу» сочетались с любой статьей и идеально годились для траурных выпусков, когда требовалась деликатность. На четвертую выносили спорт, культуру, программу телевидения. Небезызвестная статья собкора из Красноярска «Рагу из синей птицы» как послесловие к гастролям «Машины времени», разоблачающая тексты группы, была опубликована, кстати, тоже на четвертой. Материал появился, но общее настроение в редакции было таким, что участвуем в негодном деле.

«Иностранцев» же практически никогда не трогали. Только в дни партийных и комсомольских съездов, ноябрьских и первомайских празднеств третью полосу забирали под стенограммы выступлений, отчеты о демонстрациях и, главное, бравурные отклики. Само это слово, въевшееся в кровь и плоть, заслуживает того, чтобы его писали с большой буквы. Отклики представляли собой отдельный газетный жанр. Они шли потоком по всем изданиям после визитов руководства за рубеж, советских разоруженческих инициатив, ответов на вопросы зарубежных корреспондентов, встреч с сенаторами и бизнесменами. Дежурившие в телетайпной комнате сердобольные сотрудницы Ася или Роза предупреждали заранее: ТАСС уже отстукивает пять-шесть частей, а обещают больше. Это давало представление о масштабах переверстки. «Рубить» отклики не представляло труда и доставляло удовольствие: вытаскивать абзацы можно было вслепую, так же как и резать внутри предложений, ну, может, только соблюдая равновесие между социалистическим и капиталистическим мирами, да и то ради формальности. Смекалка проявлялась скорее в том, чтобы определиться с общим объемом откликов. Это уже зависело от человеческого фактора – степени осторожности или пофигизма ведущего номера. Один мог поставить две жирные одобряющие галки целиком на весь тассовский материал, другой разумно оставлял это на усмотрение отдела. Прямых указаний сверху не поступало, и галки к концу дня в суете забывались, и в голову закрадывалась шальная мысль, что никто бы не обратил внимания, если бы молодежная газета хотя бы раз отказалась дублировать то, что тиражировалось в массовом порядке.

Отклики съедали драгоценное место и являлись тем навязанным балластом, который никто никогда не читал, зато сотрудникам внутренних отделов приходилось отстаивать каждый сантиметр на полосе. Это у нас в иностранном отделе накануне выхода могло быть лишь смутное представление, чем заполнить весь объем. На «топтушках», когда вокруг большого стола в кабинете одного из замов главного – в пять часов накануне выхода номера и в 11:45 в день выхода – дежурные по номеру стоя проводили короткое совещание, мы часто утверждали лишь условный список материалов и нередко импровизировали, ссылаясь на оперативный характер статей. Про себя мы-то знали, что на том этапе некоторые заметки находились еще только на пути к чернильнице. Как правило, с первого захода заворачивали и предлагаемые иллюстрации, поэтому, выйдя с совещания, несколько часов мучительно искали то, что держало бы всю полосу и удовлетворило бы ведущего. Однако удивительным образом газета выходила всегда.

Дежурства по номерам держали в постоянном напряжении и предельно мобилизовывали. Из-за автономности международного отдела и наших собственных представлений – что важно, а что второстепенно, – нам приходилось брать на себя функции секретариата. Мы умели быстро рассчитать объем материалов (одна машинописная строчка – две в металле), сами раскованно рисовали макеты полос теми заграничными фломастерами, которые поставляли нам зарубежные собкоры. Уместно вспомнить выражение «набить руку». Спустя сорок лет я способен все это с легкостью повторить. А артефакты? При очередной ревизии у меня дома из одной стопки старых бумаг и документов в другую перекочевывает «именной» строкомер, вырезанный из специального розового картона, из которого изготавливали матрицы, – подобие оставленной из сентиментальных соображений школьной линейки с названием рок-группы. Расчерченную на квадраты плотную белую бумагу для макетов до сих пор использую в качестве папок. Из словарного запаса не выветрилось множество профессиональных терминов, так что спустя много лет приходится себя мысленно одергивать, чтобы не засорять речь привычными, но непонятными собеседнику словами: «собака», «лид», «плашка», «талер» и даже «полоса». А еще имелись «распашка», «чердак», «подвал», а также экзотичное выражение «верстать колесом».

У того самого талера, представлявшего собой металлический стол с четырьмя рамами немецкого производства, в которых был зажат свежий набор, мы проводили существенно больше времени, чем другие сотрудники. В день выпуска спускались в типографию сначала около пяти часов, потом поднимались на этаж на время часового перерыва в цехе. Возвращались в семь, чтобы прервать азартную игру верстальщиков в домино в дежурке и вернуть их назад в цех к талеру. Оставались уже внизу до 22:30 – момента подписания номера в печать. Мы разбирались в шрифтах и их размерах (эрбар, школьный, петит, нонпарель), умели играючи сокращать «хвосты», убирать «висячие» строки и читать, как наши верстальщики, текст в металле справа налево, то есть в зеркальном отображении. Еще чуть-чуть – и мы бы научились рассчитывать размер заголовков, зато уже разбирались в их стилистике и понимали, соответствует ли начертание материалу. Живой классик и телезвезда Василий Песков служил нам примером: в кожаном пиджаке, джинсах, но, правда, без обычной кепки и «Никона» на шее, он сам обязательно появлялся в цеху незадолго до подписания номера (чем вызывал в типографии трепет), чтобы вычитать свой трехколонник.

Те дежурные редакторы, которые умели быстро придумать заголовок даже к чужому материалу, вызывали искреннее уважение у коллег. Они-то не придавали своему таланту значение, но мы рассматривали это как искусство. Редко, но все же бывало, что придумавшему хороший заголовок ведущий номера, как правило, зам. главного или дежурный член редколлегии, выдавал рубль. Трагически погибший в автокатастрофе репортер Алик Шумский получил премию за заголовок «Опали кленовые листья» к репортажу о победе советских хоккеистов над канадцами. Дмитрий Погоржельский придумал заголовок к заметке о том, что какой-то американец в знак протеста против ввода советских войск в Афганистан в сердцах разбил изготовленную им партию кружек, – «Кружки к бою». Это те мелочи, которые почему-то остаются в памяти, когда просишь кого-нибудь из старожилов вспомнить былое.

Работа привила навыки, которые потом пригодились. У меня в письменном столе хранится суровое по содержанию и тону письмо нашего собкора в Англии Павла Михалева – человека, пользовавшегося исключительным уважением у всех на этаже, – в котором он по пунктам разъясняет, почему вкусовая правка чужих текстов – дурная манера. Запомнил наставление и с того момента стараюсь никого не переписывать. Покинув этаж, независимо от возраста или прошлых заслуг зарубежные собкоры оказывались вообще в уязвимом положении и становились легко ранимым народом. За границей они находились в другом измерении, материалы – особенно большие – были ими выстраданы, и собкоры имели основание не вникать в текущие приоритеты верстки в Москве. Конечно же, они чрезвычайно переживали, к кому из сотрудников попадет их текст, каким образом он будет их править, что сокращать. Подумать страшно, какая же была у нас в этом смысле власть…

Дежурства и регулярно возникавшие экстренные ситуации учили не поддаваться панике, когда, например, в последний момент курировавший нас цензор возражал против какой-нибудь одной строчки в тексте. (Цензоры занимали отдельный отсек над типографией, вся эта служба проходила под обозначением «главлит». Слово «цензор» звучит торжественнее, чем все выглядело на самом деле. Это были обычные, будто случайно заскочившие в комбинат люди, с каждым из которых в зависимости от его характера и придирчивости установились рабочие отношения. Поразительно, как много им приходилось читать по службе: издательский комбинат на Правде печатал не только газеты и журналы «Огонек», «Работница» и другие, но еще и книги, в частности, массовым тиражом выходили полные собрания сочинения в недорогом исполнении. Даже чеховские письма с Сахалина содержали купюры.) Цензура учила осторожности в выборе слов и оценок, и это въелось на годы. Отдельного одобрения военных всегда требовали корреспонденции из Афганистана, и приходилось отправлять гранки в особняк на Кропоткинской в таинственное ведомство, где сейчас расположен мирный церетелевский ресторан. Чаще других страдал наш корреспондент в Варшаве Юрий Орлик. Одно упоминание мятежного, набравшего силу к 80-м неофициального профсоюза «Солидарность» требовало дополнительного визирования, как тогда говорили, в «инстанции», в аппарате «большого» ЦК, где за польскую тему отвечали постоянные кураторы. Если нужное разрешение не поступало вовремя, приходилось снимать материал и оперативно закрывать дыру в полосе в неизменных условиях цейтнота. За опоздание с подписанием полос типография налагала на редакцию штраф. Утром на редколлегии выясняли, кто задержал сдачу номера.

От дежурств и подготовки номеров осталось чувство непрерывности гонки с заданной стратегической целью – во что бы то ни стало выпустить номер. Шесть лет провел в таком режиме, но опыт не превратил занятие в рутинное, каждый раз – будто все заново, словно впервые. Нервы выматывали частые переверстки – из-за поступавших вводных извне, которые, естественно, мы не могли предусмотреть. Нервничали верстальщики, хоть и не несшие за это никакой ответственности, но вынужденные переделывать уже почти готовые полосы. Однажды один из них в сердцах порвал новый макет. Ближе к пяти вечера, когда стрелки начинали приближаться к «флажку», в отдел заглядывали милые девушки из секретариата – Люба Панова, Лена Богомолова, Алла Куликова – и недовольно вопрошали: «Мальчики, работать будем наконец?» То же самое, но всегда мягко, говорил и Витя Синьковский, выпускающий в типографии, пример спокойствия в случавшейся кутерьме. Замечания звучали совершенно справедливо. После определенного момента объективные обстоятельства в расчет не принимались. Из-за перманентного напряжения казалось, что перебежки в течение длинного дня от стен-бюро к машбюро, от фотоотдела в секретариат, сознательная физическая нагрузка и затраты собственные энергии могли каким-то образом ускорить процесс. С шестого этажа спускался в типографию пешком, перепрыгивая через ступеньки, но вот с какой стати я поднимался назад без лифта? Перед подписанием номера, когда счет шел на минуты, к линотипам тоже бегал сам, не дожидаясь курьеров. Завернув горячую свинцовую строчку, чтобы не обжечься, в обрывок бумаги от старых гранок, с исправленным в последний момент по подсказке корректуры словом, возвращался с ней к верстальному столу, где в металлической раме была зажата почти готовая газетная полоса, и наш флегматичный верстальщик, ставший потом депутатом Моссовета, Паша Пикин, уж привыкший к нашим непредвиденным переверсткам, деревянной рукояткой именного шила мастерски вбивал строчку в нужное место. Как ни странно, летом в типографии, несмотря на десятки линотипов, расплавлявших металл, не было жарко. Видимо, в цехах работала сильная вентиляция. Запомнился добротный и деревянный паркет в цеху.

Иногда я устраивал себе перерыв в этой гонке и по принципу контрастного душа вырывался из суматошной редакционной атмосферы в совершенно иную – спокойную и домашнюю. Я совершал шаг в сторону и смотрел на все эти телодвижения как посторонний. В доме 17/19 позднесталинской постройки по улице Правды, наискосок от здания редакции – требовалось лишь перейти дорогу, – жила моя тетка, сестра отца, Наталия Ивановна. Войдя в ее квартиру на третьем этаже, я сразу же звонил в редакцию, проверяя, все ли под контролем, хотя с момента, как я вышел из здания, прошло лишь несколько минут. Как при таком графике мы обходились без мобильных телефонов? И ведь все же функционировало.

И тогда, и позже не раз замечал, что стоило куда-нибудь отлучиться, как обязательно случался какой-нибудь сбой. Поэтому я и старался исчезать с шестого этажа в такой момент, когда процесс был запущен, необходимые решения приняты, все двигалось само собой, ничего не грозило «полыхнуть» и оставалось только ждать – набора, изготовления клише в цинкографии, расшифровки уже продиктованного стенографистке текста из далекой страны. Надо было только уметь точно рассчитать продолжительность паузы. Помогала интуиция. Впрочем, в случае экстренного вызова я находился так близко от редакции, что мог изобразить, что выскочил выпить чай в буфет, а так я рядом.

Домашние обеды у моей тетки были прекрасны своей не надоедавшей предсказуемостью – котлеты, гречневая каша, иногда свежесваренная, а в другой раз поджаренная на сковородке, всегда много сыра и очень сладкий крепкий чай к нему. Наталия Ивановна возглавляла кафедру физиологии растений в Московском областном пединституте имени Крупской. Когда я приходил, у нее обычно сидели аспирантки, съезжавшиеся к ней из разных педвузов России, в них она вкладывала неимоверные душевные силы. Она отрывалась от консультаций и оставляла их для самостоятельной писанины в гостиной или откладывала подготовку к лекциям, уходила со мной на кухню, и, пока я обедал, мы говорили с ней свободно на разные общественные, семейные и личные темы, что переносило меня в иной, не связанный с текучкой и работой мир. Наталия Ивановна идеально умела выслушивать и входить в положение, что в разговоре позволяло почти свободно излагать любые аргументы. «Почти» – потому что наше общение на протяжении многих лет научило меня различать пункты, по которым тетка занимала железобетонную позицию, отстаивая ее с невероятной страстью, будто ее специально кто-то хотел спровоцировать. В общественной сфере это касалось в первую очередь преимуществ советской системы, достижений Октябрьской революции или абсолютного вреда частной собственности, а в личной – безусловного поддержания непререкаемого авторитета младшего брата – моего отца, которого Наталия Ивановна боготворила, жалела и понимала, как никто другой. Оглядываясь назад, думаю, что Наталия Ивановна и ее муж, Илья Лазаревич Гун, который работал заместителем главного инженера на расположенном по соседству с редакцией авиазаводе «Знамя революции», идеально бы подошли на роль советских киногероев. Оба принадлежали к поколению, приученному с юности к тому, что важнее работы нет ничего, все остальное – семья, быт и комфорт – хоть и важно, но шло на втором месте. Они жили с обостренным чувством ответственности не вообще, а именно за страну, воспринимая как личную беду трагические эпизоды, провалы и неурожаи. Их отличали пассионарный характер, богатый опыт работы за плечами, умение ладить с людьми разного социального статуса и снисходительное отношение к недостаткам системы, которые они списывали на неизбежную людскую недоработку. Вспоминая сегодня Илью Лазаревича, лучше понимаю, на чем держалась советская оборонная промышленность, в чем были секрет и сила советского ноу-хау. Человеческий талант, блестящая инженерная мысль, энтузиазм и золотые руки компенсировали отсутствие западных технологий. Он мог и починить дома сложный часовой механизм, и разобраться в начинке двигателя истребителя…

Возвращаясь назад сытым и в гораздо более бодром настроении, я не заходил на этаж, чтобы не терять времени, а напрямую спускался в типографию через один из подъездов редакции. Дежурства выработали на всю жизнь привычку вычитывать тексты по несколько раз, пробегать глазами заголовки и подзаголовки, чтобы не прозевать опечатку, глупость, проверять, не перекликаются ли они как-нибудь неудачно с материалами на противоположной полосе, следить за тем, чтобы «фонари» (выделяемые по задумке секретариата прописные буквы в начале абзацев) не складывались по вертикали в нецензурные или политически некорректные слова. И хотя тексты для редактирования со временем приняли форму пресс-релизов, дежурных поздравлений, студенческих дипломных работ, по-прежнему ловишь себя на мысли, что смотришь на строчку в упор, а внутренне живет опасение по какому-то подлому закону не уловить бессмыслицы, той, что всплывет со всей очевидностью утром – в момент, когда изменить что-либо уже невозможно. Голову не раз посещала диковатая мысль: а можно скупить весь тираж и сделать так, чтобы никто не увидел ошибку? У некоторых газет выходило два выпуска: дневной – на провинцию и центральный – на Москву, и у коллег оставался шанс исправить вечером то, что проморгали на Сибирь и Дальний Восток.

У проработавших много лет газетчиков накопилось немало анекдотов на тему курьезных ляпов. Однажды спросил бывшего главного редактора «КП» Бориса Панкина о запомнившихся ему казусах, он вспомнил заголовок «Молодые патриоты – вас ждет Сибирь» в подборке материалов, посвященных освоению целины. Фобии людей, имевших дело с печатным словом и с корректурой, передает блестящая сцена из фильма «Зеркало» Андрея Тарковского, когда героиня Маргариты Тереховой в выходной день срывается под проливным дождем в типографию, чтобы проверить, не пропустила ли опасную двусмысленную опечатку.

А еще надо было не упускать из виду карикатуры. Как-то на одной из них, принадлежавшей перу нашего внешне строгого, невозмутимого художника Всеволода Арсеньева (близкие люди обращались к нему Волик), среди звездного неба (была развернута кампания против рейгановского плана космических войн) цензор обнаружил шестиконечную звезду, что по тем временам тянуло на скрытую пропаганду сионизма. Сейчас эти эпизоды смотрятся забавным казусом. Но что точно не казус, а след в истории – замечательный альбом фотографий русского Севера 60-х годов, сделанный Всеволодом Арсеньевым с предисловием Юрия Роста, вышедший незадолго до смерти автора, который я обнаружил для себя совершенно случайно. У многих художников была вторая – «настоящая» – сторона в творчестве. Вспоминаю, какие жутковатые карикатуры на международные темы приносил в иностранный отдел Иосиф Оффенгенден, и только потом я узнал, что его авторству как главному художнику «Юности» с момента ее основания принадлежат многие обложки журнала и книжные иллюстрации, например, к собранию сочинений Ильфа и Петрова…

Сейчас мне представляется, что процесс подготовки номеров оказывался занимательнее содержания. До перестройки в идеологии оставалось несколько лет, и в иностранном отделе приходилось печатать немало чепухи, особенно из тогдашних соцстран, откуда поступал беспроблемный позитив. Внутренние отделы, преодолевая сопротивление на всех уровнях, стремились к остроте, зато в головах международников закрепилась определенная матрица. Требовалось усилие, чтобы вырваться из этой заданности. Бесспорно, напечататься было приятно, даже с крохотной заметкой, но большинство собственных материалов вызывают грустное чувство – за редким исключением вспомнить нечего. Вот однажды выбился из привычной колеи и написал большой материал о том, как восстанавливали разрушенные немцами фонтаны в Петродворце: спустился под каскад с Самсоном вместе с тем самым служителем, который открывал кран после войны, отколол себе на память сталактиты, послушал из-под земли «гимн Великому городу» Глиэра, вызывавший мурашки по коже… Заместитель главного редактора поставил материал на престижную – четвертую – полосу под рубрикой «Отечество», что считалась монополией Пескова. В тот момент я не мог не отнести это к личным достижениям.

Общая интонация газеты, конечно же, влияла на политически корректных международников – мы стремились приблизиться к уровню внутренних отделов, насколько это было возможно. Особенность «Комсомолки», в отличие от «больших» газет, была в том, что многие из тех, кто уезжал собственными корреспондентами за границу – Павел Михалев, Николай Боднарук, Александр Пумпянский, Александр Сабов, – не родились международниками. Они сделали сначала себе имя на внутренних темах – в спорте, в науке, в новостях. Их очерки из Америки, Англии, Австралии и Франции отличались по интонации от того, что могло появиться на международных полосах в других изданиях. Александра Пумпянского однажды раскритиковали за излишнюю оригинальность в материале о взлете и падении американского миллиардера Говарда Хьюза на большом идеологическом совещании в Москве и в результате отозвали из Нью-Йорка.

Авторитет газете создавали другие отделы – морали и права, литературы и искусства, науки, «Алый парус» – специальная страница для старшеклассников. Культура оставалась полем битвы даже в международном исполнении. Летом 1980 года умер Джо Дассен, и азартный ведущий музыкальной рубрики «33 1/3» (в случае переверстки на нее покушались в первую очередь. В молодежной газете популярная музыка не считалась приоритетной темой) Юра Филинов сочинил небольшую заметку для третьей полосы в духе «прерванной песни Дассена». Поймав в коридоре тогдашнего главного редактора, я предложил ему: «Давайте напечатаем». Тот отрезал: «Такого певца нет». Юра отнес материал на этаж ниже – в «Советскую Россию» – и там его сразу поставили в номер.

«Линия фронта» действительно проходила по внутренним темам, там шла борьба за каждое слово, имя педагога или ученого, название спектакля или книги, проблему, которую мог поддержать или прикрыть для обсуждения своей властью главный редактор либо кто-то из его замов. Складывалось впечатление, что их главная забота состояла прежде всего в том, чтобы знать больше, чем простые непосвященные. Это они могли усмотреть в родившемся в чьей-то голове заголовке параллель с изъятой из библиотек книгой, о существовании которой мы в принципе и не подозревали. Под запрет неожиданно попадали безобидные словосочетания. Уехал снимать на Запад Андрон Кончаловский – табу накладывалось на упоминание «Романса о влюбленных», хотя еще вчера фильм дружно смотрели на большом экране в кинотеатре «Октябрь». Как вспоминает Валерий Хилтунен, однажды главный редактор Лев Корнешов увидел в заголовке «День открытых дверей» параллель с «днем открытых убийств» – термином, введенным в обиход диссидентом Юлием Даниэлем. Лишили гражданства Войновича, и строчка из его песни в подписи под фотографией о школьной перемене «у нас еще в запасе четырнадцать минут» стала крамольной. Авторов вызывал к себе взвинченный главный редактор и возмущался: вы что, издеваетесь надо мной?

В редакции прекрасно чувствовали предпочтения, настрой, вкусы каждого из замов, а также членов редколлегии, которые вели номера, и поэтому старались подгадать, в чье дежурство лучше попасть со своим материалом. С либеральными ведущими могло пронести, другие осторожничали и вносили в текст правку убийственную по сути, и мысль полностью выхолащивалась. А если однажды из номера материал слетал, то по второму или третьему заходу его рассматривало под лупой уже все руководство. Проскочить на дурачка не получалось. Стоило однажды в газете появиться рецензии на невинные детские стихи опального Олега Григорьева, как на редколлегии устроили поиски виновного. Оказывается, на ленинградского поэта ополчился Сергей Михалков. Некоторые эпизоды вошли в редакционную летопись. У Ярослава Голованова однажды уже в типографии рассыпали готовый набор интервью с французским астрономом, который предсказывал, что солнце погаснет. Ведущий номера заявил, что это противоречит принципу социалистического оптимизма и, собственно, ставит под вопрос программу подъема целины. Другой зам. главного, спорить с которым было бесполезно, перед самым подписанием затеял с Павлом Гутионтовым дискуссию о том, положительный или отрицательный в греческой мифологии персонаж кентавр («Кентавры – они же исполняли полицейские функции?» Инна Руденко предположила, что вопрос возник под влиянием вышедших на экран в 1978 году «Кентавров» Жалакявичюса), изображенный на рисунке художницы Надежды Рушевой – иллюстрации к материалу. В общем-то не злой человек, он любил править в самый последний момент, уже в металле, вытаскивать куски за кусками, когда правка лезла на правку. А хвосты, которые выставляли уже на этапе планирования? С высоты сегодняшнего дня хочется спросить: ну и что это дало? Какая бессмысленная трата энергии, времени, сил, нервов.

Общий фон определял, конечно же, главред, и в этом смысле вся история газеты делится на отдельные эпохи. Например, Алексей Аджубей остался в памяти как яркий лидер, встряхнувший от спячки газету в конце 50-х и выведший ее в число наиболее популярных изданий. Когда он ушел в «Известия», то за ним последовало несколько десятков человек. Аджубея сменил Юрий Воронов, замечательный поэт, с треском разжалованный с поста главного редактора за публикацию критического очерка о капитане китобойной флотилии «Слава» и сосланный из-за этой публикации на 14 лет (!) собкором «Правды» в ГДР. Понадобился приход к власти нового генсека Горбачева, чтобы вернуть его назад в Москву из Восточного Берлина. Когда Воронов был назначен заведующим отделом культуры ЦК КПСС, это восприняли как предвестник перемен.

Как сказал молодой ученый Барков, герой фильма «Ошибка резидента», шло чередование черных и белых полей: одни главные редакторы отстаивали гражданскую позицию газеты, другие тянули ее в сторону черносотенства, выталкивая из редакции лучших. Третьи держались середины и старались по крайней мере не делать хуже. Такой уравновешенной линии придерживался Геннадий Селезнев, при котором тираж газеты вырос. Поколения сменяются, но память это не отменяет. Любой шаг по защите сотрудника те, кого это непосредственно коснулось, будут помнить и, может, даже пересказывать детям и внукам.

Однако, независимо от идеологических предпочтений главных редакторов, лицо «Комсомольской правды» в конце 70-х и начале 80-х по прежнему определяла группа обозревателей и специальных корреспондентов. Избегая руководящих должностей, они обладали моральным авторитетом внутри редакции. С их мнением вынуждены были считаться все начальники, их позиция устанавливала ориентиры поведения и для всего коллектива. Инна Руденко, Лидия Графова, Татьяна Яковлева, Ярослав Голованов, Геннадий Бочаров – все они были корифеями газеты и могли напечатать материал объемом даже на полосу. У других такой привилегии, конечно, не было. Запомнил, как однажды наши мэтры принципиально проигнорировали редакционное партийное собрание, где должно было разбираться персональное дело их товарища – одного из известных обозревателей. Чем дальше, тем большую значимость придаешь таким поступкам.

Газета тех лет старалась ставить неудобные для большого начальства вопросы. На стороне добра и здравого смысла она вмешивалась в бытовые и социальные конфликты, боролась за сохранение малых рек и лесов, защищала гонимых талантливых педагогов, поддерживала студентов и школьников, когда их ограничивали в правах и возможностях. Газета подкупала человеческой интонацией, и читатели откликались на это. Юрий Рост написал про собаку, которая ждала хозяина в аэропорту, и в коридоре редакции выстроились мешки с письмами. Как сказал мне репортер «Комсомолки» Миша Сердюков, в военных темах шли от солдата, а не от генерала. Каждый год в майские дни искали что-то несказанное, непарадное, простую судьбу фронтовика. Так появлялись человеческие, а не бравурные разговоры с маршалом Георгием Жуковым, писателем Константином Симоновым, эссе-шедевры Юрия Роста. Валерий Хилтунен замечает: «Удавалось протаскивать вещи важные, хоть и с оговорками». Тогда верили, что в рамках прежней системы жизнь можно улучшить. Наивный порыв был искренним.

Как знаменитый театр в период расцвета абсорбирует талант, так и газета собирала вокруг себя авторов, чьи имена вызывали пиетет и вне редакции. Поколения шли волнами, одно догоняло других. Юрий Щекочихин, Юрий Рост, Алевтина Левина, Олег Жадан… Те, кто прошел школу газеты, становились известными философами, педагогами, социологами. Взгляните на биографии людей, причастных к перестройке середины 80-х, и заметите, что многие так или иначе связаны с «Комсомолкой». Переход на высокие номенклатурные должности не убивал в людях чувства разумности, товарищества и юмора, которые прививала газета. Пример – Виталий Игнатенко. Проработав не с одним руководителем государства, Виталий Никитич не утратил нормальные человеческие качества. Про его карьеру в газете сложилось, возможно, наибольшее количество легенд. Провожая его «на большую землю», в редакции сверстали специальную полосу с заголовком «Мы любим тебя, Виталий».

Редакция тех лет остается в памяти некоей капсулой, где слова сохраняли изначальный смысл, где на летучках старались говорить по существу, а не разыгрывать спектакли. Это был ответ окружающему политическому абсурду. Если кто-то критически высказывался по поводу содержания новогодних, раскрепощенных и свободных по духу капустников, которые выливались в настоящий сатирический спектакль, построенный на редакционных анекдотах, тот же Павел Михалев говорил, что к ним надо относиться как к открытым партийным собраниям. За эти капустники никого на моей памяти ни разу не наказали, хотя юмор мог быть едким. Такой была сила традиции.

Этаж не делился на старых, средних или молодых. Все определялось качеством, темой, стилем, остротой материалов. Когда представители отделов собирались вместе, чтобы выбрать лучшие публикации за месяц, считалось неприличным продвигать «нужные». Мы не тратили время на интриги, а занимались востребованным делом, да еще получали за эту зарплату и отправлялись в командировки, причем в такие уголки страны, куда можно было попасть один раз в жизни. В год юбилея газеты я выбрался однажды на Чукотку, на атомную станцию в Билибино, носившую по теперь уже непринципиальной причине имя газеты.

Верилось с трудом, но номер в итоге всегда сдавали. Завершалась дневная и вечерняя беготня. Зажатый в раме металл перекидывали с талера на тележку и увозили на соседние станки, где с него снимали матрицы. Дальше их ждали во Внуково. Рассказывали трагикомическую историю о том, как однажды весь набор рассыпали из-за небрежно закрепленной рамы, и могу представить ужас и панику, охватившие дежурную бригаду.

Поднявшись в кабинет на опустевшем этаже, я расчищал стол, выбрасывал использованные гранки, черновики макетов, старые полосы. Секретари главного редактора обходили кабинеты, чтобы распределить дежурных сотрудников по служебным «Волгам» для полуночного развоза домой. Уходить мы не торопились: нужно было перевести дух после сумасшедшего дня, по правилам полагалось дождаться «сигнала», который печатали на более качественной – плотной – бумаге, чем основной тираж, чтобы отправить его еще с вечера в большой и малый ЦК – КПСС и ВЛКСМ. Не раз задумывался: газета в готовом виде, да и впоследствии в библиотечных подшивках смотрелась иначе, чем в процессе верстки, – объемнее и солиднее, хотя казалось бы: всего-навсего четыре печатные полосы.

Иногда я захватывал свежий номер домой, его ценность состояла в том, что на тот момент его еще никто не видел и не читал в стране. И никогда не переставал удивляться тому, что уже рано утром в почтовом ящике в подъезде я обнаруживал точь-в-точь такой же, над которым коллективно промучились накануне. Некоторые заметки знал практически наизусть и уж точно помнил, где находятся ключевые строчки и как они лихорадочно правились по словам. Странно, что эти тексты прошли через твои руки – от первой минуты до последней.

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Сплошная экзотика: книжные новинки

РОМАН ШМАРАКОВ, «КАЛЛИОПА, ДЕРЕВО, КОРИСК» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

«Каллиопа, дерево, Кориск» – это роман-игра. Все здесь – изящное озорство, начиная уже с локации, особняка с множеством комнат-лабиринтов: оранжерей, библиотек, обеденных залов. Они меняются местами, будто лестницы на картинах Маурица Эшера. Это такой «Пиранези» Сюзанны Кларк по-русски – менее метафизический, более готический; местами жутковатый, местами гротескный и сплошь наполненный отсылками к античной традиции и канону европейской литературы: Данте, Шекспиру и проч., и проч., и проч. Герои соревнуются в составлении речей перед призраками, спорят о философских системах… Иными словами, оказавшись перед паранормальным в замкнутом пространстве, где даже ожившие вилки могут убить, герои тоже играют; а ими, как фигурками, играет и Роман Шмараков.

Так же умело играет он и словами. Автор – прекрасный стилист: он повторяет грузную, но по-своему поэтическую манеру готического романа. Подобно Умберто Эко, Шмараков воссоздает оптику рассказчика ушедшей эпохи в деталях – от нюансов этикета переписки до культурного кода. Иными словами, автор постоянно примеряет маски: вот он изящный стилист, вот – знаток исторического контекста, а вот – хирург человеческих душ, ставящий диагноз исключительно метафорами. Трикстер пишет роман, и роман сам становится отдельно живущим трикстером (как части тела фольклорных хитрецов зачастую обретают собственное сознание). Чему тут верить, чему нет? Хороший вопрос. Здесь есть выдумка, есть чуть приукрашенная правда, а есть абсолютнейшая истина. А вот как отыскать и распознать первое, второе или третье в бесконечном лабиринте меняющихся тропок – вопрос. Внимательный читатель даст на него ответ.

Но будет ли он единственно верным?

ЕКАТЕРИНА СТРИНГЕЛЬ, «АГЕНТ ПРИЗРАКА. ДУХИ МИНСКА» («ПОЛЫНЬ»)

Однажды Настя узнает, что она может видеть призраков. И теперь пытается помочь одному из них – мальчику, погибшему во время Второй мировой и теперь запертому в магазине «Стрела». Насте предстоит найти его живую сестру – а так много потенциальных кандидатов! – и познакомиться с обратной стороной Минска, а заодно разобраться в себе. И все бы ничего, но что если все решения – не ее собственные?

«Агент призрака» – молодежное городское фэнтези в минских декорациях, да еще и с детективной линией. Сама по себе эта комбинация уже весьма, во-первых, выигрышна, во-вторых – нова, ведь Минск – город, пока не получивший сформированного современного мифа. Екатерина Стрингель кует железо, пока горячо. Но жанровыми достоинствами (рассыпанными по тексту загадками, легендами города, призраками, таинственной организацией) книга, безусловно, не ограничивается. Неочевидный главный герой первой части «Агента призрака» – это время. Да-да, именно так. Оно одинаково важно как для развития сюжетной линии (это Минск 1941-го), так и для создания психологического портрета главной героини (Минск 2010-го). Да и в целом, если несколько подняться над плотной событийностью романа и его персонажами, которые, как сценический дым, чуть прячут сокрытые смыслы, видно чуть больше. Дым этот – дым эпох, ведь Екатерина Стрингель написала прежде всего книгу о времени и его влиянии на людей. Одних оно почти не касается, других превращает лишь в фото и воспоминания, а о третьих не оставляет и следа. Последним текст и посвящен.

«Агент призрака» – роман легкий, светлый, бодрый и исключительно сюжетный в лучшем смысле слова; это та книга, которую никому не отдашь, пока не дочитаешь сам, – ждешь возвращения домой, к прикроватной тумбочке. Главная героиня – вновь в традиции жанра – не так проста, как кажется. Читатель постепенно узнает ее печальную предысторию: светлость «Агента призрака» не равна сахарности, здесь много трагичного. И именно эти трагедии прошлого – собственного и чужого – помогают Насте идти дальше. Меняться, открывать правду о постороннем в Минске и о таинственном в себе. Настя постепенно в упор начинается глядеть в те глубины психики, куда обычно боишься заглянуть хотя бы краем глаза. Но посматривать туда необходимо, как в какую-нибудь буддистскую бездну: не ослепнешь, прозреешь. Да, с технической стороны роман построен на уже знакомых элементах: Екатерина Стрингель останавливается где-то на перепутье между «Никогде» и «Ночным дозором», но при этом полностью не заходит ни на чью территорию. Выдерживает автономную. Озорно и с улыбкой на лице, как фея-крестная, исполняет простые желания – чтобы было интересно, а книга превращалось в зеркало, не дающее ответа на вопрос «Кто на свете всех милее?», зато помогающее поговорить с собой. А еще автор напоминает: все получится! Мир полон света, несмотря на многочисленные потрясения. И мировые, и личностные.

«“Настя, тебе опять показалось”, – попыталась она успокоить себя.

С большим трудом Насте удалось уговорить свое тело снова начать двигаться и продолжить поиски нужной коробки. Как назло, та оказалась на самой верхней полке, до которой можно добраться только с лестницей. Настя заметила стремянку в конце камеры, где еще недавно показалось странное движение. На еле сгибающихся ногах она пошла вглубь. Так страшно ей не было даже, когда она ночью после просмотра фильма “Изгоняющий дьявола” отправилась на кухню за водой. Возле стены никого не оказалось, и Настя взяла в руки лестницу. Когда она расставила ее и встала на среднюю ступеньку, свет резко погас и прозвучал металлический лязг: толстая железная дверь в камеру захлопнулась.

– Не закрывайте! Я тут! – вскрикнула Настя, спрыгнув с лестницы, и побежала в сторону двери».

АЛИСА АВЕ, «ДЕМОН СПУСКАЕТСЯ С ГОР» («МИФ»)

Все сторонятся Айсэт, юной ученицы жреца. Хотя именно она может помочь в делах, связанных с духами и врачеванием. И накануне Ночи свадеб, когда могущественному болотному демону, живущему в пещере, должно привести невесту, которую он сам выбирает… Айсэт решает принести себя ему в жертву. Только так очистятся воды источников, ныне ставшие болотами. Но ради этого Айсэт придется попрать древние правила и обмануть других. Что хуже – еще и себя. Правилен ли ее выбор? Или она не ведает, что творит, ведь верит ложным легендам?

«Демон спускается с гор» – это такой slow-burn-роман, местами больше напоминающий притчу (как, впрочем, «Ночь в номере 103» Алисы Аве). История построена вокруг мифологического мотива священного брака с монстром, а еще вокруг избранности. Но не той, к которой мы привыкли в современной литературе. Это фольклорная избранность, а в настоящей сказке (тем более в мифе) избранность – тяжелое бремя. Впрочем, Алиса Аве именно что и воссоздает структуру мифа; отсюда все сюжетные ходы, а еще галлюциногенные видения, мрачные ритуалы и блуждания героев. Дело-то в том, что «Демон спускается с гор» – прежде всего книга об одиночестве и отчуждении. Главная героиня и вовсе пытается сделать невозможное и взять на себя ответственность за всех вокруг, подобно пратчеттовской Матушке Ветровоск. Но невозможно объять необъятное: постепенно осознание этого заставляет Айсэт измениться и вырасти духовно. Поспособствуют этому росту и другие неожиданные открытия – на этот раз исключительно сюжетные.

Воссоздавая структуру мифа и сказания, Алиса Аве воссоздает и их слог: красивый, обволакивающий, ритмизированный. Читатель растворяется в происходящем, а потому не скучает, даже когда сюжет тонет в бесконечных отступлениях. Но в эту-то ловушку Алиса Аве и заманивала. Вот и выходит, что книга, на первый взгляд кажущаяся просто колоритным young adult, оказывается романом-рефлексией на жанровой платформе. Короче говоря, сочинское этнофэнтези, которое мы заслужили.

«Голубая дымка приняла Айсэт, обернулась водой, утянула в глубину. Айсэт никак не могла привыкнуть к холоду и мраку, которые накрывали ее, стоило вступить в тень больного. Она колотила руками и ногами, рвалась на поверхность, но тело оставалось неподвижным. Вода тянула в черноту, что расползалась по голубому простору. Айсэт закрыла глаза, позволяя темноте пробраться в нее, затем открыла и приказала телу слушаться. “Утонешь”, – на разные лады бормотали воды.

Айсэт наступала на тень, и та разливала под ней воды болот. Густоголубые у поверхности и черные в глубине, они были знакомы всем в ауле. Смрадные и губительные для всего живого, болота определили название Гнилых земель и существование несчастных, рожденных в их пределах».

ЕГОР ДАНИЛОВ, «СЕМИГРАДЬЕ. ЛЕТОПИСЬ 1. СЕМЕНА ПЕРЕМЕН» («ЭКСМО»)

Прежде всего нужно говорить о сеттинге дебютного романа Егора Данилова. Семь Башен, созданные в незапамятные времена (философы и историки, конечно, спорят об их происхождении), не дают миру погибнуть. Они создают завесу, спасающую людей от губительного сияния двух светил. Придет конец Башням – и все, никакой жизни. Но что делать, когда начинаются странные землетрясения, а близ Башен появляются странные девочки без памяти? Правда ли Башни так необходимы, не врут ли легенды?

«Семена перемен» – классический роман-завязка фэнтези-цикла, где есть и юный (13 лет) герой, повседневная жизнь которого однажды сменяется чередой непрошеных приключений; есть и авантюристы, солдаты, демоны-лисицы – в общем, весь необходимый для фэнтези набор персонажей. К тому же разнообразие центральных героев делает роман полифоническим. Читатель смотрит на Семиградье глазами представителей разных его культур. И в этом смысле «Семена перемен» – тот вид энциклопедического фэнтези, которое вбирает в себя разнообразие реальных культур; это как бы земной глобус в миниатюре. Данилов, кажется, прежде всего исследует тему мировых потрясений, рассуждает об истории как таковой: кто двигает ее – простые люди, исключительные герои или и те и другие? Издательство справедливо сравнивает «Семена перемен» с работами мэтров жанра, от Гая Кея до Тэда Уильямса. Однако этот текст намного живее приведенных примеров: чувствуется какое-то озорство, между плотным действием есть воздух для осмысления произошедшего.

Каждая из четырех частей романа написана, скажем так, с примесями разных жанров: какая-то ближе к роману взросления, какая-то – к авантюрным приключениям, а какая-то – к эпической политической саге в духе «Львов Аль-Рассана» того же Кея. Данилов к тому же показывает себя неплохим стилистом: на уровне языка разноцветные фрагменты мозаики Семиградья тоже отличаются друг от друга. Не сильно, без экспериментаторства – но все же. И это еще больше наполняет роман столь необходимым воздухом, которого обычно в тяжелом, как мраморные плиты, фэнтези не хватает.

Есть у «Семян перемен» и глобальный, но не критичный минус. Это безусловно красивая, увлекательная и высокобюджетная первая серия масштабного сериала. Но только первая серия. Насыщения к финалу не случается. Читатель будто бы успевает лишь чуть-чуть подглядеть за каждым из героев, а потом строгий родитель тянет его в кровать и говорит: «Все, спать, остальное завтра».

«Отвесные стены Башни Чаши уходили влево и вправо на сотни шагов. На расстоянии она казалась огромной, но у самого подножия слово “огромный” становилось каким-то маленьким и незначительным: здесь Башня занимала собой половину мироздания. С одной стороны – знакомый город, с его домами и кварталами, стражниками и мастеровыми, купцами и префектами, с другой – бесконечная каменная поверхность, без конца и края. Она заменяла собой все, делила пространство пополам, словно граница между знакомым миром, в котором можно было ходить, бегать, махать руками и заниматься прочей повседневной ерундой, и миром камня, могучего и неподвижного, остановившего само время».

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Скажи мне, что ты ешь, и я скажу, кто ты

О книге Роба Данна и Моники Санчес «Происхождение вкусов. Как любовь к еде сделала нас людьми»

Книга биолога Роба Данна и антрополога Моники Санчес «Происхождение вкусов» исследует эволюцию вкусовых предпочтений человека и животных, утверждая, что стремление к вкусному – мощный, но недооцененный двигатель истории. Авторы объединяют знания из различных дисциплин – экологии, эволюционной биологии, антропологии, химии, физики и нейробиологии, чтобы проследить историю вкуса от древнейших времен до наших дней. Люди и животные, имея выбор, предпочитают вкусную пищу. Авторы критикуют традиционный научный подход, рассматривающий питание древних людей исключительно с точки зрения выживания и игнорирующий аспект удовольствия. Они проводят параллель с гастрономией, наукой о вкусной пище, берущей начало с книги Жана Антельма Брийя-Саварена «Физиология вкуса», опубликованной в 1825 году. Этот труд стал основой для развития гастрономических наук, но до сих пор не существовало работы, посвященной эволюции гастрономии. «Происхождение вкусов» призвано заполнить этот пробел.

«Происхождение вкусов» рассматривает эволюционную роль вкусовых рецепторов. Авторы объясняют, как вкусовые ощущения помогают животным удовлетворять потребности в питательных веществах и избегать опасностей. Они описывают биологическую стехиометрию, науку о балансе химических элементов в организме, и то, как вкусовые рецепторы помогают поддерживать этот баланс. Авторы отмечают, что восприятие вкуса субъективно и может варьироваться у разных видов. Например, кошки потеряли рецепторы сладкого вкуса из-за своего хищнического образа жизни, в то время как колибри, эволюционировавшие от насекомоядных птиц к питающимся нектаром, развили способность ощущать сладкий вкус, модифицировав рецептор умами.

Наблюдение за шимпанзе позволяет понять пищевые привычки наших общих предков. Шимпанзе используют орудия для добычи труднодоступной пищи, демонстрируя зачатки кулинарии. Разные сообщества шимпанзе имеют свои кулинарные традиции, предпочитая определенные виды пищи и способы ее добычи. Авторы выдвигают «гипотезу искателей вкусного», предполагающую, что стремление к вкусной пище стало движущей силой развития орудий труда и технологий обработки пищи у древних людей.

Глава «“Кулинарные” вымирания» рассматривает влияние пищевых предпочтений человека на вымирание мегафауны. Авторы анализируют диету людей культуры Кловис, живших в Северной Америке около 13 000 лет назад. Кловисцы охотились на крупных млекопитающих, таких как мамонты и мастодонты, и их появление совпадает с вымиранием многих видов мегафауны. Авторы предполагают, что вкус играл важную роль в выборе добычи. Они ссылаются на исследование, проведенное среди современных охотников-собирателей, которое показало, что охотники предпочитают вкусных животных, даже если их труднее добыть. Авторы выдвигают гипотезу, что кловисцы продолжали охотиться на мегафауну даже после того, как эти виды стали редкими, что привело к их полному исчезновению.

Особый интерес вызывает глава, посвященная тому, когда и почему люди начали использовать пряности. Авторы отмечают, что использование специй не универсально для всех культур и что многие пряные растения изначально развили свои ароматы как защитный механизм от травоядных. Люди, используя специи, по сути, игнорируют эти предупреждения. Авторы рассматривают несколько гипотез о причинах использования специй: эстетические предпочтения, лечебные свойства и консервация пищи. Они приводят пример исследования, в котором были обнаружены следы чесночницы в древних керамических сосудах, что свидетельствует о ее использовании в качестве приправы. Обсуждается также гипотеза о том, что специи изначально применялись для борьбы с патогенами в пище, что подтверждается исследованиями антимикробных свойств многих специй. Однако авторы отмечают, что некоторые специи, такие как черный перец, не обладают выраженными антимикробными свойствами и, вероятно, использовались для придания пище новых вкусовых ощущений, в том числе остроты. В заключение авторы предполагают, что использование специй могло быть связано как с функциональными причинами, например медицинскими, так и с желанием разнообразить вкус пищи, особенно в тех культурах, где рацион был достаточно однообразным.

Исследуют авторы и социальный аспект питания. Описывая праздник во французской деревне, где люди делились едой, вином и разговорами, они сравнивают это с поведением шимпанзе, которые тоже делятся пищей, но их коммуникация ограничена простыми сигналами. Авторы утверждают, что человеческая речь позволяет нам строить более сложные социальные связи во время совместной трапезы. Они предполагают, что речь могла развиваться именно в контексте дележки пищи: то есть именно стремление к вкусной еде во многом сделало нас теми, кто мы есть.

«В настоящее время обнаружено несколько достаточно древних стоянок, на которых, как свидетельствуют сохранившиеся раковины, гоминины, по-видимому, поедали двустворчатых моллюсков в огромных количествах. Правда, на данный момент неясно, как образовались эти кучи – ели ли древние люди моллюсков годами понемногу или съедали их много в один присест. Но по крайней мере некоторые из наших предков могли, по словам Брийя-Саварена, наедаться ими до отвала.

Между тем термообработка и ферментация не просто улучшают текстуру пищи. Они также меняют и улучшают ее вкус и аромат. При ферментации или приготовлении мяса и кореньев на огне в них существенно повышается количество свободного глутамата, который придает им вкус умами. Кроме того, как мы увидим в следующей главе, ароматы мяса становятся намного сложнее; эта сложность на инстинктивном уровне может быть привлекательной. Аналогичным образом, когда коренья подвергаются термообработке, сложные углеводы начинают расщепляться, а простые сахара карамелизоваться. Сырой батат едва ли можно назвать едой. Обжаренный на огне, хрустящий снаружи, сладкий и мягкий внутри, издающий приятные ароматы – такой батат уже вполне достоин внимания.

Современные обезьяны, как и современные люди, похоже, предпочитают приготовленную пищу. В зоопарках и шимпанзе, и гориллы из приготовленных и сырых овощей выбирают приготовленные».

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Что будущее нам готовит?

Жюри премии «История будущего» о конкурсных работах, судьбе литературы и роботах

Алексей Варламов

Альбина Мухаметзянова

Владимир Сурдин

В прошлом году в России стартовала премия «История будущего», посвященная научной фантастике – жанру, как говорят в книжных кругах, то ли вымирающему, то ли ныне недооцененному читателем, редактором или, в конце концов, самим автором. Однако оргкомитет премии смотрит только вперед. Вот так говорят об «Истории будущего»: «Это уникальная возможность отметить выдающиеся достижения и инновации, которые могут изменить мир к лучшему. Мы ищем истории о людях, идеях и проектах, способных вдохновить нас на перемены и движение вперед».

Мы поговорили с тремя членами жюри из разных сфер: Алексеем Варламовым, писателем и ректором Литературного института имени А. М. Горького; Владимиром Сурдиным, астрономом, доцентом физического факультета МГУ, просветителем; Альбиной Мухаметзяновой, генеральным директором и генеральным продюсером Мультстудии «ЯРКО». О чем беседовали? Конечно, о будущем.

Напомним, что работы на премию «История будущего» принимаются до 20 июля 2025 года. Подробнее – в положении и на сайте премии.

– Какое будущее в текстах участников будет для вас самым убедительным? Как вообще рисуется убедительная картина будущего в прозе?

Алексей Варламов:

– Поскольку речь идет о литературе, то самым убедительным окажется самое художественное будущее. Какие бы смелые, невероятные картины ни рисовал автор, все зависит исключительно от его таланта. Читая фантастику, я меньше всего жду от писателя точных футурологических прогнозов, а больше всего – увлекательного чтения. Напишите так, чтобы мне было интересно, вызывало эмоциональную реакцию. Тогда вы и меня убедите, и победите.

Владимир Сурдин:

– Будущее техники угадать невозможно. Через сто лет все будет не так, как это сегодня можно представить. Значительно убедительнее выглядит будущее человека. Герои Жюля Верна, Беляева и Стругацких сегодня (и всегда) выглядят как друзья, которых нам хочется иметь рядом.

Альбина Мухаметзянова:

– Если XX век нам запомнился романами-антиутопиями, то в XXI веке фантасты и футурологии рисуют не самые радужные сценарии развития человечества. Вот в новых текстах с заделом на XXII век хочется увидеть созидательную картину будущего. Мы живем в веке технического прогресса, несемся с космической скоростью, но пока сами точно не знаем куда. И насколько технологический прогресс не тупиковый в плане своего развития для нашей цивилизации на планете – большой вопрос. Меняются декорации, жизнь становится удобнее, увеличивается ее продолжительность. Но! Десять заповедей по-прежнему остаются для человечества актуальными. Они не сократились ни на один пункт. Хочется увидеть модели развития общества, которые будут касаться не только технологий, но и морально-нравственного аспекта. Какая будет культура, в какой среде будут воспитываться дети. Хочется увидеть альтернативу технократическому пути развития. Но не заводя людей жить в леса и землянки, а пользуясь благами искусственного интеллекта и космических кораблей. Может, это будет уже межгалактическое единство с другими формами жизни. Тогда какие задачи будут стоять перед молодым поколением?

– Каким вы видите будущее повседневности?

Алексей Варламов:

– Мне кажется, будут и дальше развиваться и совершенствоваться средства связи, люди станут меньше работать и больше заниматься своим здоровьем, личным творчеством, путешествовать – по крайней мере, стремиться к такому образу жизни. А уж что из этого получится… тут слишком много превходящих факторов, и лично у меня ощущение, что мы живем сегодня на стыке прорастающего будущего и самых страшных, оживших призраков средневековья, как если бы случайно раскопали могильник с чумной палочкой. Кто из них победит – вот вопрос!

Владимир Сурдин:

– Роботы, роботы, роботы…

Альбина Мухаметзянова:

– Я допускаю и одежду, которая будет производиться на принтерах. И то, что технологии освободят много свободного времени для людей на планете. И что расстояния в тысячи и десятки тысяч километров мы будем преодолевать еще быстрее, может, в считаные секунды. И что информацию мы будем потреблять не только через привычные сейчас каналы коммуникации: интернет, телевидение, радио и газеты. Я думаю, будущее повседневности войдет так же незаметно, как это произошло с нашими родителями, бабушками и дедушками. В начале XX века видеосвязь, разговоры по межгороду по телефону с возможностью видеть друг друга считались чем-то фантастическим и нереальным. А наши предки, рожденные в 30-х годах, когда еще и электричество было не доступно для многих, лучину жгли в избах. И в одних лаптях на семь человек ходили по очереди в школу. А тут и дистанционное образование, и полеты в космос для гражданских, и беспилотные средства доставки, роботизация. Так же и мы в какой-то момент можем проснуться в новом мире. Главное, чтобы в нем сохранилось тепло, человечность. И человек все же управлял машинами, а не наоборот.

– Будущее сферы, в которой вы работаете, – какое оно? Давайте заглянем на пятьдесят лет вперед и попытаемся придумать сценарий развития!

Алексей Варламов:

– Литература точно не исчезнет, и вряд ли ее бытование очень сильно изменится. Потребность рассказывать и слушать истории из жизни, стремление выражать свои чувства в поэзии, необходимость писать пьесы – все это никуда не денется. Будут появляться все новые и новые интерпретации классических произведений, много станут экспериментировать с языком, но главное – диалог автора и читателя, их собеседование. Вот это из нашей жизни не уйдет.

Владимир Сурдин:

– На пятьдесят лет – легко. Моя профессия – астрономия – окончательно утратит романтику работы у телескопа в горной обсерватории. Уже сегодня телескопы-роботы в немалой степени заменили собой горных астрономов-наблюдателей. Через полвека мы все будем сидеть в кабинетах у экранов компьютеров и наблюдать лишь за тем, как наши телескопы в космосе и на обратной стороне Луны собирают информацию о Вселенной, как ИИ анализирует ее и готовит статью в электронный журнал, как ИИ других астрономов ее читает и ставит (или не ставит) лайки. Нам останется лишь генерировать идеи. Надеюсь, этого ИИ никогда не сможет. («Никогда не говори никогда!»)

Альбина Мухаметзянова:

– Я считаю, что анимация, как и кино, никуда не уйдут из нашей жизни. Как в свое время, на заре развития телевидения, герой в фильме «Москва слезам не верил» предрекал, что не будет кино, газет и театров. Однако прошло больше пятидесяти лет, а кино развивается, газеты мы читаем. Театр жив и ищет новые формы и площадки для своего зрителя. Если заглядывать на пятьдесят лет вперед, мы как индустрия должны будем моментально реагировать на изменения окружающего нас мира, поэтому и контент будет производиться быстрее. Рутинные процессы будут максимально оптимизированы, а вот креативная составляющая, человеческий капитал – интеллект, знания, уникальный опыт, нестандартность мышления, образность – будут цениться. И эту базу не сможет вытеснить ИИ, как бы его ни усовершенствовали к этому моменту. Появятся новые каналы донесения контента для детей, подростков, семейной аудитории. Но какими они будут… если я и начну сейчас размышлять, в любом случае буду опираться на образы прошлого, которые уже были описаны в литературе или в статьях футурологов. А как мы знаем, не все предсказания сбываются. (Улыбается.)

– Ну и за чем будущее литературы? Какие-то авторы говорят, что за книгами-квестами, какие-то – что за мультимедиа. А вы что скажете?

Алексей Варламов:

– Безусловно, и это все будет, но и традиционные формы тоже останутся. Гадать здесь бессмысленно, в любом случае литература – это искусство смыслов, которое находит свое выражение в языке, и это главное. А пятьдесят лет для истории литературы, насчитывающей века, – не такой уж и большой срок.

Владимир Сурдин:

– Надеюсь, появятся интерактивные произведения, читая (или слушая) которые можно выбирать направление развития сюжета.

Альбина Мухаметзянова:

– Я очень люблю печатные книги. Тут я бы хотела, чтобы культурный код человечества все же базировался на фундаментальной литературе. Не той, которая будет захватывать ради острых ощущений в моменте. А которая сохранит глубинные человеческие смыслы. Будет переосмысливать опыт прошлого, нести духовно-нравственную основу. Хорошо бы вернуться от клипового сознания к глубокому восприятию и анализу поступающей к нам информации. Ведь знание – это уже прожитая и переработанная информация, то, что становится нашим личным опытом. А мы не сможем мыслить масштабно, расширять космические горизонты, двигать науку и прогресс, если у нас не будет фундамента. Все же литература – ключевое составляющее любой цивилизационной культуры. Можно сказать, наш базовый софт. И ни фильмы, ни мультимедиа, ни квесты и никакие другие игровые форматы не смогут заложить ту основу, ту почву, которую закладывает литература.

Content

Журнал «Юность» № 03/2025

Поэзия

Иван Удальцов

Проза

Светлана Швейкина

Щёлок

Дарья Земцовская

Тыква

Ибрагим Шаов

Старый друг Рассказ

Андрей Никоноров

Белый, белый день

Владимир Лидский

Проклятие простофили

Ольга Птицева

Под пригорком

Анастасия Морозова

Как в пятнадцать

Константин Анкилов

Тонкие паутинки Рассказ

Юрий Нечипоренко

Рассказы о Мелании

Руфь Гринько

Дюжина историй о папе

Былое и думы

Дмитрий Якушкин

На улице «Правды» О буднях советского журналиста на главной «газетной» улице Москвы

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Сплошная экзотика: книжные новинки

Татьяна Соловьева

Скажи мне, что ты ешь, и я скажу, кто ты О книге Роба Данна и Моники Санчес «Происхождение вкусов. Как любовь к еде сделала нас людьми»

Денис Лукьянов

Что будущее нам готовит? Жюри премии «История будущего» о конкурсных работах, судьбе литературы и роботах