Журнал «Юность» №05/2025

Литературно-художественный журнал

Выходит с июня 1955 г.

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Инна Ростовцева

Родилась в г. Ефремове Тульской области. Окончила филологический факультет Воронежского государственного университета и аспирантуру МГУ. Критик, литературовед, поэт, переводчик. Член Союза писателей с 1966 года. Член Русского ПЕН-центра. Преподавала в Литературном институте имени А. М. Горького. Автор книг «Сокровенное в человеке», «Николай Заболоцкий. Опыт художественного познания», «Между словом и молчанием. О современной поэзии», «Мир Заболоцкого», «Стихи частного человека», «Ночь. Продолжение», а также многочисленных статей о русской классической и современной поэзии. Живет в Москве.

* * *

Как Солнце ходит за Полярным кругом,

К тебе приходит первая строка.

Так мозг взрезает темень ночи плугом,

Чтоб вывела ее на свет рука.

Она написана. Теперь плывет в моря,

Туда, где Путь пересекая Млечный,

Над ней созвездья неизвестные горят,

Меняются, выстраивая ряд,

И взгляд сквозь Время не становится конечным.

* * *

Жизнь неумело построена

И кажется, рухнет вот-вот,

Но сердце мужеством воина

Удержит ее – и ведет,

Преображая ошибки,

Духовно мосты возводя,

По краю положит скрипки

Смертельной игры бытия.

* * *

Там, где оставили мы знаки

В нас погребенной тишины,

Кровавые на землю пали маки,

Подбитые войною сны.

Счастливыми казались прежде

И шелестели мирно по ночам,

И оставляли жизнь надежде —

Всемирный кончится Бедлам.

Останутся дома живыми

И Аист прилетит на крышу,

И назовет свое мне имя,

И я в слезах его услышу.

Премия «Глаголица»

В Казани прошла церемония награждения победителей и финалистов литературной премии «Глаголица». Премия «Глаголица» – это литературный конкурс для авторов от 10 до 17 лет, который дает возможность попробовать свои силы в большой литературе, познакомиться с признанными мастерами слова, перенять опыт и знания, совершенствовать родной язык и обрести единомышленников. Премия «Глаголица» проводится под эгидой комиссии РФ по делам ЮНЕСКО. С 2024 года журнал «Юность» является партнером «Глаголицы». Журнал поддерживает молодых авторов и публикует произведения финалистов и победителей в номинации «Поэзия. 10–13 лет» и «Поэзия. 14–17 лет».

Михаил Самойлов, поэт и медиаменеджер, продюсер, издатель, автор курсов лекций о русской культуре и литературе

Поэзия. Категория 10–13 лет

Илья Белозерцев

Петрозаводск

Я сижу и ем печенье

И пишу стихотворенье

Про малиновый компот

И с колбаской бутерброд,

Про сосиски, про редиски

И про вкусные ириски.

А потом возьму печенье,

Обмакну его в варенье,

Чаем сладким все запью —

Я поэзию люблю!!!

Матвей Магаляс

Каменск-Уральский

РИФМЫ В ГОЛОВЕ

У человека – голова,

А в ней болтаются слова:

Трава, глава, река, кирка,

Жена, война, весна, казна.

Все слова рифмуются,

Тире у них красуется:

Трава – глава, река – кирка,

Жена – война, весна – казна.

От меня ушла жена

И у нас пошла война,

На дворе стоит весна,

От царя ушла казна.

На лугу растет трава,

У народа есть глава,

По селу течет река,

У шахтера есть кирка.

У человека – голова,

А в ней болтаются слова:

Жена, война, весна, казна,

Трава, глава, река, кирка.

Евгений Пахомов

Верхний Мамон

НЕМОЙ

Вышел с песнею немой

Перед честной публикой

Рассказать, что видит он

Жизнь, как дырку в бублике.

Долго слушала толпа

Вой глухонемого,

Рвущийся из глотки вон

С нотами минора.

Хохотали зрители

От речей глухого,

Никогда не видели

Номера такого.

Средь оваций и веселья

Похоронен был тот вой,

Без остатка, без сомненья.

Ну и кто из них глухой?

Софья Колеватова

Киров

МГНОВЕНИЕ

Лес укрыт завесой белой,

Как хрустальной тишиной,

От свободы ошалелый,

Мчится ветер над рекой.

Воды летние затихли на зеленой глубине,

Только звон снежинок редких в бледно-синей вышине.

Слух идущего встревожит и затихнет нежный звон,

То ли сосен скрип столетних,

То ли Богом послан он.

Лес гудит чредою веток, спящих мертвым зимним сном.

На полоску горизонта всходит солнышко желтком.

Пахнет воздух елью старой,

Хвоей, снегом и смолой.

Лес, верхушками кивая, говорит в душе с тобой.

Поэзия. Категория 14–17 лет

Анастасия Шальнева

Москва

НА ЛЕДНИКЕ

Одно мгновение. (Почем?)

Дух, как раствор, насыщен телом.

Одетый пеплом и лучом,

Ты просыпаешься весь в белом.

Тебе семнадцать (тысяч) лет.

Лед толст, но лето не остыло.

И на тебя наставлен свет

Тысячеликого светила.

А солнце, божий бомбардир,

Восходит полным белым шаром

И опускается на мир

Тяжелым солнечным ударом…

* * *

А ты летишь ко мне, загнав коня,

зовешь меня и руку жмешь, как другу,

и, кажется, жалеешь, что меня

свело с ума хождение по кругу…

СОЛОВЕЦКИЙ ОСТРОВ

Моря Белого воды черные;

Мор, логово, заключенные;

По небу синяя, синяя, синяя

От Кемперпункта пунктирная линия…

Матери-ноты. Катер окованный.

Стены бетонные, материковые.

Скарб волоча в серой, муторной полночи,

Я стану маленький, мяконький, войлочный…

Мария Молькова

Казань

Смерть – это сон-смола.

Вдох – лишь кривой костыль.

Шаг – и колокола.

Город – и гул пустынь.

Смерть – это тяжкий труд.

Кожа покрыта льдом.

Слово – мертво. Умрут

Стрелки. Часы – потом.

Смерть – это буква «страх».

Страх – безответный звук.

Свист – на колоколах.

Стон – у замерзших губ.

Смерть – это листопад.

Дождь – только повод гнить.

Небо – скорее ад.

Ад – лишь паучья нить.

Смерть – это способ ждать.

Рейс отменен: метель.

Тело – ручная кладь.

Вес превышает цель.

Вес превышает Вас.

Смерти причина – шанс.

КОМПАСЫ

Самый земной из когда-либо созданных компасов,

Ищущий север не стрелкой, а сиплым нутром,

Он дребезжит на ладонной исчерченной плоскости,

Вновь возвращая оторванный временем дом:

…трещины вьют свои гнезда на пойманной лестнице,

Смутно надеясь на тихий семейный уют.

Белыми листьями дикорастущего месяца

Плещутся дни и недели, не помня минут.

Вновь поднимаясь не с той переломанной ножицы,

Стулья-скелеты шипят на бессонную мглу.

Выбились окна из сил. Но все множится, множится

Мертвая злоба за мир, что лежит на полу…

Выплеснув память с привычной потрепанной нежностью

(вспыхнуло прошлое – в пепле уже ни следа),

Стрелка, качнувшись, кивает – туда, где по-прежнему

Светится в небе, не узнана веком, звезда…

Кира Поспелова

Глазов

ПРОЩАНИЕ С БУМАЖНЫМ ПОРТОМ

Ветер гонит на север

Забытое имя —

Только там, может быть, его кто-то

Найдет.

Если сможем, конечно,

Мы в толще из грима

Различить человека, а не черствый

Отчет.

Позабыты надежды

Давно и надолго,

Парус тонет в бумажном сухом

Порту,

Даже если кораблик

Найдет путь до Волги,

Вряд ли кто-нибудь нос отличит и

Корму.

Наша лоция жизни

С погодою спорит,

Нас от бакена к бакену сносит

Чуть-чуть,

Наши реки, впадая

В открытое море,

Помогают кому-то продолжить

Свой путь.

И когда мы устанем

Гоняться за смыслом

И доказывать что-то себе и

Другим,

Наша шлюпка растает

За утренним мысом,

И захочется жить только мигом

Одним.

Проза

Юлия Мезенцева

Родилась в 1976 году в Узбекистане, в Ташкенте. Живет в Москве, работает в области управления персоналом.

Выпускница литературных курсов Band, CWS. Публиковалась в журналах «Пашня», «Новая Юность».

Буриме

В поезде, прежде чем уснуть, я сунула нос в Надину книжку, но там не было ни диалогов, ни персонажей, одни сплошные рассуждения. Кому нужна книжка без персонажей?

Когда я открыла глаза, новостройки петербургского пригорода перемигивались в темноте окон, а телефон забился пропущенными звонками. Взрывная волна материнской паники отпустила быстро: четырнадцать неотвеченных от детей-подростков означают обычно, что на карте кончились деньги или я не оплатила интернет. Сыграла вторая ставка – интернет.

– Ты знаешь, куда идти? – спросила Надя, когда мы вышли с вокзала.

Я, придерживая рукой шапку и наверняка глупо улыбаясь, прочитала нараспев:

– Город-герой Ленинград. Конечно, знаю. Тут десять минут пешком.

Была метель. Стоило повернуться спиной к площади Восстания, снежинки взялись подталкивать нас в спину. Мы остановились на пешеходном переходе, пережидая красный.

– Да чего я только не делала! – Девичий голосок за нашими спинами зазвенел, будто пальцем щелкнули по фарфоровой чашке. – Иголки в фотку втыкала, мозги сороки ему скормила, волосы могильной землей прикопала…

– На каком кладбище? – отозвался глухой баритон. – На Смоленском не советую, лучше на Комаровском. Считываешь отсылку?

Стоило зажечься зеленому свету, девушка в драном, вероятно, безмозглыми сороками, тулупе и юноша в пальто-шинели, обогнув нас, понеслись через Лиговский проспект. Жест, которым он на ходу вынул из кармана часы на цепочке, лишил меня выдоха. На исходе девяностых, когда мой голос еще был звонким, Вадим пижонил с такими же.

Взглянув на циферблат, его молодой двойник подхватил спутницу под локоть и направился в полуподвальный магазинчик с лаконичной вывеской «Алкоголь напитки универсам продукты». Навалился на дверь, как боец ОМОНа, но быстро сообразил, что сезам открывается наружу. Я потянула Надю за ними.

Прихватив две бутылки десертного вина, парочка просочилась между стеллажами к кассе.

– Что такое «токаджи»? – задумчиво спросила Надя, прочитав этикетку.

– «У меня есть дома рислинг и токай…» – Я попыталась пропеть строку, но переврала мелодию.

– Не знаю такую песню, – сказала Надя.

Я вздохнула и вспомнила, что она и вправду младше меня на бездну лет. Подсунув кассиру упаковку мармеладных мишек, я молниеносно приложила к терминалу телефон и, не выпуская Надин локоть, выскочила наружу.

– Ты снова носишь красную помаду. Как его зовут? – спросила она.

Разговоры с Надей, юристом по образованию, профессии и образу жизни, – это всегда немножко дача показаний.

– Герлен, – хохотнула я.

– Лишь бы не Вадим, – отозвалась Надя.

Если у вас есть любимые пожизненные грабли, лучшие подруги не дадут забыть их марку. Но как рассказать Наде, которая из всех помад выбирает гигиеническую, что красная со временем стала не про новые грабли, это скорее средство защиты от неминуемой действительности, что-то между вуалью и забралом? Она, конечно, не спасет от трудностей взросления детей и угасания родителей, хронической бессонницы и морщин, но, как говорили в одном фильме, надо же нам дальше как-то плыть.

Полы шинели развевались перед нами, рукава тулупа периодически взмывали в воздух – девушка, очевидно, не соглашалась с авторитетом отсылки к Комаровскому кладбищу.

– Да что же мы все время бежим, как в Москве, – ворчала Надя, но объяснять было некогда: спустя пять минут наклонной ходьбы против ветра путеводная парочка юркнула между деревянными створками двери, зажатой обветшалыми пилястрами.

Надя забуксовала:

– Это точно та дверь?

Мне пришлось буквально перетащить ее через порог. Бросив: «Догоняй», я провалилась в парадное, как в кроличью нору. Вопреки логике норы, лестница вела вверх. Несколько маршей стертых щербатых ступеней заканчивались площадкой с арочными окнами и масками, в скудном свете было не разглядеть – девушки это с высокими прическами или юноши в шлемах. Шахматный узор плитки в рыбьем жире дворовых фонарей, шаги, затихающие уже где-то на верхних этажах, и Надино бухтение в гулких сумерках ниже слились в моей голове в одну бормочущую карусель. Я схватилась за поручень и подождала, пока голова перестанет кружиться. Дверь этажом выше беззвучно распахнулась.

– Вы долго будете там стоять? – спросил темный силуэт. – Без вас не начинаем.

– Культурный центр? – спросила я.

– Очень культурный, – заверил голос.

На свету незнакомец оказался юношей с модно растрепанными кудрями и вполне годился мне в зятья. Объявил с порога:

– Сола Монова!

– Боже упаси! – проворчала я.

То ли вздох разочарования, то ли выдох облегчения повис в воздухе. Я огляделась. За круглым столом, словно приготовившись к спиритическому сеансу, сидели трое. Перед каждым стоял бокал с оранжево-красным содержимым. В центре стола – аквариум, наполненный разрезанной на полосы бумагой.

– Как бы там ни было, вы пятая, начинаем, – нетерпеливо скомандовал мужчина с лицом, все черты которого были острыми.

Он как будто восседал во главе стола, хотя никакой главы у круглого стола нет. Мысленно я назвала говорящего председателем.

– Стихи пишете? – спросил мужчина с седыми бровями, бросив на меня оценивающий взгляд, будто метнул теннисный мячик.

Я не увернулась и отозвалась несмело:

– Теоретически знаю, как это делается.

– Допустим, – сказала Надя у меня из-за спины голосом с родительскими интонациями, – но у нас билеты на концерт.

Кудрявый галантно завертелся рядом, помог мне размотать шарф и забрал пуховик. Надя на предложение снять куртку и присесть помотала головой. Председатель нетерпеливо щелкал пальцами. Как только мы с кудрявым устроились, постучал ручкой по бокалу:

– Первый катрен, поехали!

Катрен, стало быть, сонетами балуются, сообразила я. Его сосед, во всем облике которого просматривалось что-то подкупающе плюшевое, вытащил из аквариума и протянул мне полоску бумаги. Подсказал вполголоса, будто отличник с первой парты:

– Вы начинаете. Рифма мужская, пятистопный ямб. Пишем по часовой стрелке.

– Погодите, что все-таки происходит? – вмешалась Надя.

– Играем в буриме. – Кудрявый развел руками, дескать, что тут непонятного?

– Выпейте. – Плюшевый подвинул ко мне бокал.

– Ю, не вздумай, – сказала Надя строго.

Я пожала плечами и сделала большой глоток. Порадовалась, что ни дочь, ни сын не могут засвидетельствовать мое безответственное поведение. Все ведь знают, что пить неизвестно что из неизвестно чего нельзя. С другой стороны, в бокале оказался негрони, а с этим коктейлем мы точно знакомы. Я написала строку из десяти слогов, с заключительным ударным, передала седобровому. Он, прочитав последнее слово, зыркнул на остальных:

– Так и знал! Доверить даме мужскую рифму!

Я почувствовала себя маленькой-маленькой. Надя, я видела боковым зрением, тоже напряглась, но промолчала.

Плюшевый, когда до него дошел свиток с первым катреном, прочитал:

жених не по сезону был одет…

Надя фыркнула:

– Ю, с меня достаточно, идем, – и направилась к выходу.

Дверь открылась, в нее заглянула лысая до блеска голова, посаженная, казалось, без посредничества шеи прямо в галстук-бабочку.

– ЗАГС не здесь?

Надя ответила:

– Нет.

Потом захлопнула перед визитером дверь и наконец присела на ближайшее кресло. Второй катрен начал плюшевый, читать выпало мне:

покроется морщинами портрет

нам ночью белою не красного ли выпить

ни для кого сиренью грезит Припять

вопрос не задан но готов ответ

Надя рассмеялась, довольная догадкой:

– Лысый вернется с букетом?

За дверью послышался звон разбитого стекла, раздалось «Ах!», из-под створки просочилась струйка жидкости алого цвета. Надя подскочила и попыталась открыть дверь, но та не поддавалась. Я выхватила из аквариума новую полоску бумаги, начала писать.

– Ю, ты с ума сошла? – выкрикнула Надя. – Нет, это какой-то пьяный сон. Говорила же, не пей!

Вряд ли кто-то может видеть мои сны, но я почувствовала себя виноватой.

– Так и запишем: сон, – пробормотал кудрявый.

Председатель бегло продекламировал первый терцет. Закончив, поторопил нас:

– Быстрее, коллеги. Напоминаю, кто начал сонет, должен его завершить, мужской рифмой.

Финальный терцет зачитал седобровый:

а на стене в парадной черной краской

нож в алкомаркете из стали из дамасской

но в хлам разбит для танцев патефон

На последней строке дверь открылась так внезапно, что Надя чудом не выпала наружу. В зал ввалились юноша в пальто-шинели и девушка в тулупе, залитом чем-то красным. Они едва держались на ногах.

– О, дверь-то открывается в обратную сторону! Здравствуйте! А здесь празднуют?

Седобровый подмигнул мне:

– Здорово получилось про патефон. Отсылочка, однако.

Я кивнула, схватила в охапку протянутый мне пуховик и поспешила за Надей. Она ждала меня на лестничной клетке и нетерпеливо притопывала. Подняла указательный палец:

– Я знаю, где концерт!

Сверху, действительно, с грохотом катились басы.

– Что за неорганизованность, – пробурчала я. – Рокеры, тоже мне, не могли опоздать, как обычно!

В зале культурного центра, где мы оказались, окна были завешены тяжелыми складчатыми шторами, под ногами толстый линолеум прятал, как мне хотелось думать, старинный паркет. Маски-лорелеи, одомашненные сородичи тех, что остались на лестничной клетке, из-под потолка взирали на собравшихся. Питер, ночь, метель, рифмы, рифы – Серебряный век какой-то, с удовольствием думала я. Солист, и без того по жизни не Сережа Жуков, в тот вечер особенно надрывался. Дождавшись перерыва между песнями, Надя не удержалась:

– Ю, он все время будет так страдать?

– Не унимаясь, – оживилась я. – Он был так влюблен в эту, как ее, что записал три альбома, когда она его кинула. Забыла имя, сейчас…

Стараясь перекричать музыку, Надя прервала меня:

– Все понятно, травма-карма, но скажи, эти ваши старые раны, они многоразового пользования?

Я онемела от неожиданности. Она обняла меня за шею и проговорила громко на ухо, уже спокойнее:

– Прости, я что-то устала. Дорога, буриме, теперь этот страдалец. Лучше подожду тебя в гостинице. Могу взять твой рюкзак, все равно буду вызывать такси.

Без Нади слушать завывания солиста было уже не так увлекательно, я заскучала и вертела головой, разглядывая публику. Особенно привлек мое внимание мужчина в свитере, связанном, казалось, из рыбацкой сети. Он не подпевал и не пританцовывал, как остальные. Сунув руки в карманы джинсов, изредка кивал, но не в такт музыке, а, очевидно, понравившимся строкам песен. Заметив мой взгляд, улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, щедрая. Он приблизился, наклонился к моему уху, но не успел ничего сказать: в зале включились все лампы, и тихо, почти крадучись, а не так, как это показывают в новостях и фильмах, вошли бойцы ОМОНа.

Солист на автопилоте допел куплет а капелла. При полном свете обнажились стальные и чугунные ноги прожекторов и других приборов. Зрители замерли и оглядывались вокруг: беспомощно, тревожно или с любопытством. Бормочущая тишина взорвалась сразу в нескольких местах:

– Почему остановили концерт? Что происходит? – И, коронное: – По какому праву?

Бойцы в серых куртках и шлемах встали вдоль стен, несколько человек поднялись на сцену.

– Какие красивые парни! – зазвенел среди общего гула задорный женский вскрик, будто по фарфоровой чашке щелкнули пальцем.

– Приготовить документы, удостоверяющие личность, для проверки!

Приготовить, подумала я, как борщ. Порадовалась, что со мной нет ни одного из детей, и тут же испугалась, что потеряю с ними связь, если нас всех задержат до выяснения личностей, обстоятельств, что еще в таких случаях выясняют. Безучастный, ровный, без интонаций, голос раздавался словно бы отовсюду. Надо сказать этому голосу, что мой паспорт едет на такси в гостиницу и не собирается в ближайшее время удостоверять мою личность, если только Надя не вернется. Я написала ей сообщение в ТГ, но она его не получила.

Музыканты в сопровождении бойцов спустились со сцены, направились к выходу. Чтобы отвлечься от мыслей об одинокой серой галочке в чате, я спросила мужчину в свитере:

– И что теперь с ними будет?

– Чемодан, вокзал, Стамбул. Ну, или черная водолазка, – ответил он, провожая взглядом уходящих, потом повернулся ко мне и осекся. – Простите, вы любите эту группу? Я просто случайно попал.

– Да я сама сегодня не в ту дверь вошла, – отозвалась я примирительно. – Играли в буриме.

Рифмы заданы, менять их нельзя, даже местами, а тут еще сонет, жесткая форма. Но поэты, знаете, они из всего выкрутятся. Все равно писали, что вздумается. Опасные люди.

Он взглянул на меня с любопытством и снова улыбнулся:

– Пишете стихи?

– С пятнадцати лет, – ответила я.

Кокетничать про теоретические знания не осталось сил.

– Даже помню первое. Многих других не помню, а это как вросло.

Я старалась говорить беззаботно, легко, но чувствовала, как меня начинает бить дрожь. Обняла себя за плечи. Зубы предательски стукнули раз, другой. Мужчина снял свитер и молча протянул мне, оставшись в одной футболке с портретом Кобейна.

– Подруга уехала с моим паспортом, – продолжила я, быстро одевшись и стараясь не стучать зубами. – Сообщения не получает. Телефон, скорее всего, разрядился. Не знаю теперь, как выбираться.

– Я останусь с вами, пока все не прояснится, – ответил он, будто речь шла о чем-то, давно решенном. – В крайнем случае, в участок тоже вместе поедем. Время-то детское.

В подтверждение сказанного он показал мне циферблат наручных часов с несколькими парами цифр. Какая из пар означала время, я не разглядела и тронула его за запястье. Тепло его руки и шероховатое звучание подсевшего голоса странным образом успокаивали, как может успокаивать присутствие кого-то не просто знакомого, но неоспоримо близкого. Даже о крайнем случае думалось без внутренней истерики.

Зрители, чьи документы проверили, покидали зал. Мне показалось, что Надин голос несколько раз повторил мою фамилию. Я не поверила себе, привстала на цыпочки. Разглядев подругу, всхлипнула раз и два и не смогла остановиться. Проверяющий, быстро ощупав взглядом мое мокрое лицо, жестом показал: на выход.

Когда мы отыскали в гардеробе мой пуховик и, прижавшись к стене парадного, пропускали выходящих быстрым шагом бойцов, Надя строго сказала, оглядев меня:

– Ю! Почему тебя нельзя оставить на полчаса? Откуда это? – Она потянула меня за рукав. – Сто пятьдесят восьмая или сто шестьдесят первая?

Я охнула, завертела головой. Нашла Кобейна, и все вокруг немедленно стало выпуклым, набухло цветом, звуки хлынули на меня.

– Как вас зовут? – крикнула я, но не расслышала имя из-за хора сирен, взвывших на улице.

Надя хмыкнула:

– Главное, не Вадим.

Можно было ответить, что вторую мою погибель природа создать не может, но я была слишком рада общему счастливому исходу, да и Кобейн пошел по ступенькам рядом, так что я вытерла лицо ладонями и промолчала. На площадке с масками вспомнила, что так и не отдала ему свитер.

– Стойте, – сказала я, – мне же надо раздеться.

– Не торопитесь, – ответил он так серьезно, что я рассмеялась. – Вы пьете кофе на ночь глядя?

– Непременно. А вы расскажете, какая из цифр на ваших часах – детское время?

Он кивнул, взял у меня рюкзак, и мы пошли догонять Надю. Маски смотрели нам вслед с безразличным спокойствием, как будто уже видели все происходящее когда-то раньше или знали наперед, что случится потом.

Ирина Асеева

Поэт, детский писатель, член Союза писателей России, член Санкт-Петербургского союза литераторов, автор более 40 книг. Родилась в д. Нюхче Архангельской области, живет в Санкт-Петербурге. Лауреат Международного фестиваля-конкурса «Русский Гофман», Литературной премии имени Виктора Голявкина, Литературной премии имени Екатерины Серовой, общественной литературной премии «Искусство слова» и пр. Автор курса стихосложения «Расправляя крылья», руководитель ЛИТО «Расправляя крылья», литературный редактор детского журнала «Вверх тормашками».

Маша

Маша сидит на кровати и раскачивается, обхватив себя руками и скрестив ноги. Серые наушники большими чашами закрывают уши, но Маша не слушает музыку – Маша делает мир тише.

Входит мама, садится рядом. Ждет, когда Маша остановится, но Маша раскачивается все сильнее, и сильнее, и сильнее. И стена качается вместе с Машей, то приближаясь, то удаляясь, и окно, и желтая шелестящая береза за ним.

Мама ловит Машу. У мамы теплые руки и родной запах. Маша кричит, но мама держит ее крепкокрепко. Маша бьется в маминых руках, как птица. Крик постепенно затихает, словно его поймали и посадили в тесную клетку. Мама начинает говорить. Маша смотрит на ее губы.

Мама заканчивает говорить и достает папку из нижнего ящика стола. Там прозрачные файлы, в них вложены листы с картинками. Если картинки называть, они превращаются в слова. Все слова на одном листочке мама называет стихотворением. В папке уже шесть стихотворений, которые Маша знает и может повторить без подсказки. Мама хочет, чтобы Маша называла без подсказки слова на седьмом листочке. Мама говорит, что завтра конкурс. Маша ее не понимает.

В этой комнате у всех вещей есть свои места. Книги всегда на полке, карандаши и бумага – в верхнем ящике стола, носки и трусы – в комоде, Плюх – на кресле. Маше хорошо там, где все положено, как надо.

В мире за окном нельзя все положить на свои места. Там все кричит и движется. Там много случайностей, они разрушают порядок. Мама говорит, что Маше надо привыкать к миру. Надо ходить в школу. Маша не хочет выходить из дома и привыкать тоже не хочет.

Утром Маша с мамой спускаются по громкой лестнице. Синие ободранные стены подъезда наклоняются к Маше, дверные глазки пристально ее рассматривают. Мама придерживает тяжелую дверь подъезда. Маша съеживается. Дверь прикасается к дверному косяку, мама ее отпускает. Раздается грохот, Маша вздрагивает.

Улица фыркает, кричит, рычит. Глазастый голубой автобус проглатывает Машу и маму. Они протискиваются к окну, мама заслоняет Машу от других – чужих, огромных, неуклюжих, с резкими незнакомыми запахами. Маша вцепляется обеими руками в мамину куртку и закрывает глаза.

В школе Машу встречает Дарина, она в желтой мягкой кофте. Маша кричит, чтобы мама не уходила, но мама уходит. Дарина улыбается, говорит слова, мягкие, как ее кофта, берет Машину ладошку в свою узкую теплую ладонь. Дарина и Маша идут по длинному коридору с большими окнами. В конце коридора – зеленая дверь, за ней комната, в которой всегда все правильно. Сейчас в комнате Олег и Марк, Маша их знает. Маша помнит: с ними надо поздороваться.

Когда Маша успокаивается, Дарина снова берет Машу за руку и ведет по коридору. Они входят в другую комнату, Дарина называет ее «класс». У Маши подгибаются колени, в ушах начинает шуметь ветер.

В классе одинаковые дети и Олеся Артемовна. Дарина объясняет ровным спокойным голосом, какой учебник надо достать. Маша не успевает: на нее обрушивается мир – воздух давит со всех сторон, воздух взрывается звоном, воздух вибрирует и проходит сквозь Машино тело. Наушники не спасают: Маша садится на корточки и обхватывает голову руками.

Дарина садится и крепко обнимает Машу, шепчет, что все хорошо. Воздух успокаивается, мир перестает кричать. Дарина напоминает Маше, что надо встать и постоять, как все дети. Маша не понимает, зачем, но встает, потому что Дарина хорошая.

После уроков Дарина просит Машу достать из рюкзака папку с прозрачными файлами. Маша достает. Дарина берет папку и долго ведет Машу под руку. Под руку, потому что обеими руками Маша прижимает плотнее наушники. Маша смотрит в пол. Маша видит, как ее черные туфельки идут по грязным квадратным плиткам. Маша старается наступать в середину плиток и не наступать на темные линии, которые разрывают пол, отделяя одну плитку от другой. Туфельки Маши медлят, спотыкаются: вокруг ботинки, туфли, кроссовки, они бегут, шаркают, топают, наступают на разрывы и грозят затоптать туфельки.

Дарина приводит Машу в большой зал с рядами кресел, помогает подняться по ступенькам на сцену, ставит лицом к залу, открывает папку и просит прочитать седьмое стихотворение. Машу бьет дрожь: пустой зал смотрит на Машу, он подхватывает слова Дарины и растаскивает их по углам, прячет под креслами, и слова еще долго шелестят, не в силах вырваться и улететь. Дарина обнимает Машу. Маша читает стихотворение, глядя в папку. Дарина убирает папку и просит Машу прочитать стихотворение еще раз. Маша думает, неужели Дарина не слышит, как голодный зал катает слова из угла в угол, пережевывая, растирая их синими деснами кресел. Но Дарина снова просит мягким, как кофта, голосом, и Маша читает стихотворение, громко произнося слова, отдавая их чудищу-залу.

Дарина уводит Машу в маленькую неправильную комнату. Маша садится на стул, открывает свою папку и смотрит на знакомые картинки. Когда Дарина снова выводит Машу на сцену, Маша делает два шага и замирает. Зал уже не пустой: он вздыхает, движется, тени на креслах встают темными волнами. На Машу обрушивается свет: он давит на нее, захлестывает, забирается в глаза, в горло. Маша кричит, что ей страшно. Маша закрывает глаза и зовет маму.

Дарина присаживается на корточки, обнимает Машу. Дарина просит Машу сделать вдох и выдох, потом еще вдох и выдох. «Все будет хорошо», – говорит Дарина, и Маша успокаивается.

Дарина выпрямляется и произносит: «Ребята, еще раз прошу: тишина в зале, никаких аплодисментов». Дарина берет Машу за руку и просит громко прочитать седьмое стихотворение. Маша читает, не открывая глаз. Дарина шепчет: «Молодец». Они спускаются со сцены и идут вдоль стены к выходу. Маша слышит, как гудит зал, как темные тени шуршат, поворачиваются, их взгляды, как острые карандаши, колют спину Маши.

В окно стучит дождь. Маша сидит за столом в правильной комнате. Дарина смотрит, как Маша пишет. Маша решает примеры, это ее успокаивает. Считать Маше нравится, записывать решение – нет. Но Дарина объясняет, что если не записать, Олеся Артемовна не сможет понять, правильно ли сосчитала Маша. Это глупо: Маша всегда считает правильно. Но Дарина просит, и Маша, низко склонившись над тетрадью, аккуратно выводит в клеточках цифры.

Грохает дверь. В правильную комнату входит Олеся Артемовна. У нее в руках яркий лист бумаги с цветными пятнами. Олеся Артемовна протягивает лист Дарине и что-то говорит. Маша прижимает наушники руками: Олесю Артемовну надо слушать только в классе. В правильной комнате Маша делает так, как Маше хочется.

Дверь снова хлопает. Дарина присаживается на корточки – так, что ее лицо оказывается напротив Машиного:

– Маша, послушай меня. Ты молодец! Ты прочитала стихотворение лучше, чем Олег и Марк. Ты победила в своей номинации и поедешь на районный конкурс!

Маша хмурится. Ей нравится слово «молодец». Но от слова «поедешь» что-то туго и больно скручивается в животе, в глазах начинает щипать.

– Ты понимаешь? – Губы Дарины улыбаются и повторяют. – Ты молодец! Ты победила!

Маша качает головой. По ее щекам текут слезы: она не понимает. Она почти ничего не понимает в этом чужом и страшном мире.

Мария Давыденко

Родилась в 1988 году. Окончила Волгоградский государственный университет по специальности «журналистика». Проживает в поселке Пятиморск Волгоградской области.

Лонг-лист Независимой литературной премии «Дебют» с повестью «Дистрибьюторская жизнь» (2012), публикации стихов в литературных журналах «Отчий край», «Раритет». Первая публикация прозы – журнал «Новый мир» (2022), цикл рассказов «Халатырка. live». Публикации рассказов в журналах «Формаслов», «Дружба народов», «Урал», «Нижний Новгород». Участник 19-го и 22-го форумов молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья, мастерской ЮФО и ЦФО АСПИР в Смоленске. Лауреат премии альманаха «Царицын». Два года работала в газете городского поселения «Калач-на-Дону», вела киноколонку в сетевом журнале «Формаслов» (2019–2020).

День отца

– Чем занимается твой отец, Наденька?

– Он – трудоголик, – радостно сообщила Наденька.

– Так чем он занимается?

– Пьет в основном.

Пятилетние и шестилетние дети захохотали. Не все они знали, кто такие трудоголики, но совершенно точно представляли, кто такие алкоголики. В Каменске-Шахтинском все отцы пахли самогоном и папиросами.

На пороге детсада стояли только Наденька и тучная воспитательница Наталья Андреевна. Вечер был на редкость морозный: снег трескался, словно упаковочная пупырчатая клеенка. Наденька помнила, как папа доставал из такой упаковки новый видеомагнитофон. Потом она раз двадцать смотрела с отцом «Кровавый спорт», и фильм ей так и не надоел, но появилась кассета с «Криминальным чтивом» и «Казино».

Одинокая гирлянда мигала на заснеженной, уже срубленной елочке. Наденька знала, если она остается в детском саду последней, значит, ее заберет папа или очень недовольная мама. Вдали показалось что-то красное, объект явно приближался к детскому саду. Вскоре Наденька разглядела, что это санки. Красными были не только дощечки сиденья, но и полозья. Этот красный был не цвета помидора, и даже не цвета арбуза. Это был красный цвет сапожек и ленточек, которые летом надевали женщины на казачьи пляски. Это был алый, цвет парусов Ассоль. Еще на санках звенел колокольчик. Такой носила их коза Фроська.

Минут пять воспитательница отчитывала отца Наденьки за опоздание. Папа лишь дремал на ходу под ее голос и на все отвечал «да». Его меховая шапка то и дело скатывалась влево, отец все время ее поправлял.

– А почему санки красные? – спросила Наденька.

– Осталась краска от палубы. Разве не красиво?

– Очень красиво.

Он катил санки очень медленно, все время уклоняясь к сугробам, спотыкался, иногда падал в снег. Наденька смеялась не переставая, наблюдая на отцом.

– Папа устал! Дай посидеть! – объявил он.

Наденька послушно встала с санок. Уже через минуту отец захрапел, развалившись на алых салазках. Наденька осторожно коснулась указательным пальцем носа отца.

– Сейчас, сейчас. Еще минуточку! – только и сказал папа.

Наденька будила его минут пять, а потом обреченно потащила санки в сторону дома. В темноте звенел колокольчик, сапоги отца волочились по снегу, Наденька была словно бурлак, но на Дону. Наденьке было как никогда весело. Но тащить было тяжело. Через пару метров она села возле разрушенного снеговика и заплакала. Ей казалось, что они с отцом останутся на морозе навсегда. Она словно потерялась в толпе на Дне города, хотя сейчас отец был рядом. Девочка рыдала, и горючие слезы помогали ей согреться.

Из-за горки показался дядя Витя в пестром оранжевом пуховике.

– Не плачь, Надька, доставлю я вас домой.

Надя села к отцу на санки, и дядя Витя покатил их в сторону дома. Когда сил нет, всегда появляется спаситель, подумала тогда девочка.

* * *

– Как отец поживает? – спросил дядя Витя, когда она встретила его, возвращаясь с работы, со швейной фабрики самой известной сети магазинов готовой одежды.

– Пьет в основном. Я его давно не видела.

– Хотел бы я просто знать своего отца. Худого, больного, хоть какого-нибудь. У нас отцов не было. Мы с твоим в детдоме росли. Иногда бабка твоего отца забирала.

– Если честно, ничего у вас не изменилось бы, что есть отец, что нет, – буркнула Наденька и пошла дальше.

Ее родители развелись еще в девяностых, тогда не расставались друзьями. Тогда развод был похож на маленькое сражение: за детей, за обиды, за бессмысленно потраченные годы. К тому же отец явно был виноват. Он гулял, изменял, пил, иногда поднимал руку. У него была первая «мицубиси» в городе, красная, как те санки, и первый мобильник: друзья помогали ему с бизнесом, ведь он никогда не отказывал им, воспринимал их как семью, иногда забывая о настоящей. Наденька любила в детстве его сказки. Она считала его лучшим сказочником в мире, но потом ей стало казаться, что он просто любит приврать, даже когда это совсем не нужно. Ему было важно выглядеть лучше, чем он есть на самом деле. Но с ним всегда было весело.

* * *

– Отец умер, – сказал мама в голосовом сообщении, – его нашли на остановке. То ли замерз, то ли сердечный приступ.

С тех пор на ту остановку часто приносили цветы, Наденька же старалась эту остановку избегать. Она уже была замужем, родила двоих детей, но ей хотелось хоть на минуточку стать той девочкой, которая ждет алые салазки в детском саду, но отец так приехал только один раз. Маме эти санки казались слишком вычурными, она приходила за ней с другими санками – обычными. Потом Наденька часто задавалась вопросом, а были ли санки, а был ли отец на самом деле.

* * *

Как же похорошел Ростов, думала Света, прогуливаясь по Буденновскому проспекту. Последний раз она выбиралась из Каменска-Шахтинского в Ростов-на-Дону лет десять назад. Сейчас ей нравилось в городе все: и архитектура, и летняя городская суматоха, и атмосфера южного региона, но не морского. Она захотела переехать сюда навсегда. Летом в Ростов-на-Дону нельзя не влюбиться: удалой, гарный, залихватский. С мая по октябрь он похож на грандиозную ярмарку.

Света приехала в город на концерт одной знакомой рок-группы. Но еще у нее была куда более важная миссия. Она хотела в первый раз увидеться с отцом. Ее родителям было по сорок лет, когда они познакомились и разошлись в разные стороны большого города. Казалось бы, расстояние между Каменском-Шахтинским и Ростовом-на-Дону чуть больше ста километров, но Света только сейчас набралась смелости увидеться с отцом. Тридцать лет сто двадцать километров казались непреодолимыми.

Сейчас ему уже за семьдесят, он живет в той же квартире, что и тридцать лет назад. Как он ее примет, не выгонит ли, поверит ли. Света всегда старалась избегать разговоров об отце, они с мамой всегда были вдвоем, тема, а кто же папа, замалчивалась. Но Света захотела узнать, какое ее предназначение, кто она в этом мире, что она значит. И все же ищут отца, если его нет, чем она хуже. Если не узнать, кто отец, так ведь и останешься неполноценным человеком, так думают многие. И лучше сделать и жалеть, чем если жалеть не о чем. И вдруг личность отца объяснит и разрешит все проблемы в ее жизни. Тайна рода манила девушку ярким светом. А вдруг отец окажется самым важным человеком для нее, вдруг именно он поймет ее лучше всех, вдруг он сделает ее счастливой хоть на какое-то время. В Каменске-Шахтинском все гордились своими предками-казаками, родословной, Света знала только родственников по материнской линии, да и то лишь со слов. А что же вторая половина ее генов? Что расскажет она?

В ответ была тишина. Его не оказалось дома. Соседи сказали, что он уехал в пансионат. Света оставила свой номер телефона. Он позвонил через неделю. «А я все думал, что же за девушка, что же за девушка. А это ты. Рад слышать». Его голос Свете не понравился: какой-то противный, скрипучий, старческий, но отчаянно молодящийся. Родственных чувств не возникло. Человек и человек, еще и не очень хороший, ну и пусть что отец, она-то его не знала никогда. Через неделю он сбросил ей сто тысяч на карту и больше не объявлялся. Света мучительно думала, что же сделать с этими деньгами, это все-таки память об отце. Просто прожить их ей не хотелось. Сто тысяч – это все, что осталось от отца. Вроде бы и не копейки, и ничего серьезного на них не купишь, разве что скутер. Ни единой вещички, ни единой фотографии, ни единого совместного воспоминания. Она отца даже в глаза не видела. Как выглядит-то отец? «У тебя хотя бы были санки», – написала она подруге Надьке. «Купи себе дорогущие санки и сходи в наш парк “Лога”», – посоветовала Надька. Света так и сделала: в парке был и замок, и терем, и лебеди, и оленята, и крашенные в золото караси, только для санок было рановато. Санки простояли в сарае до зимы. И Света все ждала, когда на горизонте появится отец с алыми салазками.

Лиза Стратонова

Родилась в 2001 году, живет в городе Королеве. Училась в Лицее НИУ ВШЭ на гуманитарном направлении. Окончила Литературный институт имени А. М. Горького по специальности «переводчик художественной литературы». В институте занималась в мастерской Е. Л. Пастернак, где и начала писать короткую прозу.

Нинка

Нина Ивановна сидит в кресле, скрестив ноги на полу, положив руки на деревянные подлокотники и сжимая в ладонях концы деревяшек. Рассказывает:

– В Староконстантинове еще глиняные дома были, как говорится. Отец мой на все руки мастер был, по дворам ходил. А после войны голод был, как говорится. Иной раз щавель только ростки пустит, а мы его уже обрывали – и в еду. Крапиву, как говорится. Это потом уже кролики были, козочки. А бабуле в этом году сто лет было бы.

Саша с дочкой подняли с десяток пакетов с долго хранящейся едой на четвертый этаж старой кирпичной пятиэтажки. Это самый старый дом в районе, и до него поздно доходит тепло по трубам. Иногда не доходит вода. У Нины Ивановны на такой случай, на всякий пожарный, как она его называет, всегда стоит в ванной тазик с водой, на кухне – полные бутылки с налетом ржавчины на стенках. Такая здесь вода, как говорится, ничего не поделаешь. Саша видит на тумбочке маленькую пластиковую бутылочку, тоже с налетом, и отчитывает мать, мол, из такой бутылки пить уже нельзя, пластик в воду выделяется, выкинь ее, я тебе свежую бутылку оставлю.

А Нина Ивановна все равно не выкинет свои бутылочки. Приспособит их под полив цветов или обрежет и сделает горшочки для рассады. Она ничего просто так не выкидывает. Пакеты от хлеба моет и складывает на потом, как чистые кулечки. В них Саша с дочкой повезут домой гостинцы.

Она готовит на табуретках: на самой маленькой стоит таз, в который Нина Ивановна складывает заготовки, на табуреточке повыше она сидит, а на обыкновенной, высокой табуретке разворачивается рабочее место: доска, скалка, тазик с тестом. После того как Нина Ивановна замешает тесто, она делит его на маленькие шарики, которые легко раскатывать маленькой скалкой. Раскатав, делит на полоски. Быстрыми короткими разрезами проходится по полоскам. Прямоугольник с продолговатой дыркой посередине она берет за верхний край и пропускает его в дырку, закручивая боковые полосы. Когда все полоски готовы, она ставит сковороду, полную растительного масла, и зажигает газ. Кидает полоски в кипящее масло. Они сразу надуваются и покрываются позолотой. Нина Ивановна поддевает пышную полоску вилкой и кладет в кастрюльку. Это – хворост.

Когда вечером Саша уходит ставить машину в гараж, Нина Ивановна говорит:

– Иной раз бывает, подумаешь: ведь бегала же и по трубам лазала, а сейчас что? И всплакнешь.

Всю жизнь она проработала в котельной. Ушла на пенсию, только когда стало совсем невмоготу. В прошлом году она еще могла медленно-медленно, грузно, сойти вниз и сесть в машину, чтобы с Сашей, его дочкой, соседкой Ветой и подругой Нелей проведать на кладбище своих мать и сына. Сначала ездили к Нелиным, потом к Ветиным. Припарковались на обочине возле своих. Нина Ивановна с переднего сиденья наблюдала, как Саша с дочкой выдирают траву вокруг двух стареньких простеньких памятников. В тот день соседке стало плохо, и Саша повез ее в больницу, потому что ждать скорую было бесполезно. Она забыла паспорт, и ее отказывались принять. Саша отправил дочку в квартиру соседки. Квартира была по-странному пустой в сравнении с квартирой Нины Ивановны: никаких нагромождений коробок и пакетов, никаких ящиков с луком и цветов в горшках, никаких картинок на стенах, икон в углах. Пустая комната с сервантом и диваном, будто там никто не живет. Паспорт лежал на диване. В этом году Вета умерла. Нина Ивановна без нее скучает:

– Бывало, варю картошку и положу одной больше, как говорится, если Ветка зайдет. На двоих привыкла готовить, а теперь ее нет. Вот так сидишь иной раз и говоришь то сама с собой, то с цветами, как говорится. Кто узнает, подумают: все, Нинка, с ума сошла.

Нина Ивановна стала плохо слышать на одно ухо. Она часто переспрашивает Сашу, а он раздражается, грубит матери, потому что не может принять ее глухоту. У нее лишний вес, она ходит с трудом, хватаясь за устойчивые предметы на пути, уже не разгибая спины, у нее волнуется сердце и скачет давление. Она наотрез отказывается ходить с ходунками и делать новую вставную челюсть. Она решила больше не стричься, чтобы заплетать волосы в косы. Саша помнит мать молодой.

Когда Сашина дочка была маленькой, ноги еще позволяли Нине Ивановне приезжать к ним в гости. Они гуляли на детских площадках, ходили к пруду кормить уток. Они рассматривали цветы на клумбах. Нина Ивановна показывала внучке анютины глазки. Она вспоминает, как на каждой прогулке они покупали булочку и сок в картонной коробочке, как они ходили в парк, и в парке внучка бежала к деревянному Чебурашке, обнимала его и пела ему детские песенки. Глаза Нины Ивановны, кристальные голубые глаза старого человека, направлены в прошлое.

– Честно говоря, не думала, что меня так скрутит… Наверное, с детства еще спину сорвала, в четырнадцать лет, как говорится, на молокозаводе.

Утром Саша с дочкой спускают ящики с подросшими фикусами, пакеты с блинами и оладьями и грузят в машину. Нина Ивановна отдает все, и Саша ругается, что столько цветов не влезет на заднее сиденье. Из-под кровати появляются какие-то банки, закрутки, соленья. Нина Ивановна дает внучке в руки горшочек с маленьким денежным деревом. Раньше она выходила на балкон, чтобы помахать им на прощание. Сегодня прощались в квартире. Нина Ивановна обнимает внучку, уткнувшись ей в грудь, не в силах разогнуться, целует в плечи, внучка наклоняется, целует в щеки. Нина Ивановна в слезах. Она не будет мыть посуду, пока Саша с дочкой не доберутся до дома, и будет молиться.

Бог из машины

Мы познакомились в «Тиндере». На фотографиях он был красивым или фотографии были красивыми, но на пригородной станции оказался похуже, и сама станция была так себе. Мы собирались встретиться в московском парке, может, в тени деревьев он показался бы приятнее, но моросил дождь, и он предложил поехать в Сергиев Посад. Ожидание в сыром воздухе станции, серо-синее движение тучи и усиливающаяся головная боль предупреждали меня о чем-то. Он хотел ехать на своей машине, но я не сажусь в машину к незнакомцам, у меня вообще-то есть инстинкт самосохранения. Мы поехали на электричке.

По дороге туда мы долго молчали. Мне не хотелось разговаривать, о чем обычно разговаривают с парнями на пять лет старше при первой встрече, ну там пересказывать свою жизнь, на кого занимаешься, чему учишься, во что веришь. Тем более с парнем на пять лет старше, который мне не понравился. Но он заговорил. Мне просто хотелось уехать подальше от Москвы в поисках голубого неба, мне ничего больше не хотелось. Где-то около конечной у него получилось меня разговорить. Выходя из электрички, он потрогал мою руку, но это было недопустимо, моя рука убежала и спряталась. От станции мы пошли к Лавре.

Купола и кресты сверкали в темно-синих тучах, им хватило одного луча, чтобы всем засветиться, отражая его. Все промокло и затихло после дождя. За стеной Лавры было безлюдно. Мы видели только ее служителей, кошку и голубей. В моей голове шумели отрывки молитвы. Отче наш… А? Да, я люблю гулять по Китай-городу… Иже еси на Небесех… Не знаю, мне больше нравятся улицы… Да святится имя Твое… Нет, только на море… Да приидет Царствие Твое… Что? А, это круто, тебе повезло… Да будет воля Твоя… Как хочешь, давай туда… Яко на Небеси… Ой, кажется, капает… И на земли… Голуби смешно ходят, как заводные игрушки… Хлеб наш насущный даждь нам днесь… Что-что? Да, тут рядом церковная выпечка… И остави нам долги наша… Кажется, перестал, давай еще тут походим… Якоже и мы оставляем должником нашим… А туда можно заходить?.. И не введи нас во искушение… Не надо меня трогать… Но избави нас от лукаваго… Ладно, пойдем уже к выходу.

Мы сидели на скамейке возле пруда, пили лимонад и смотрели на деревянные домики на другом берегу. Было тихо и пасмурно. Посреди пруда отражался большой белый проблеск, вокруг по густо серым тучам дрожала рябь. Мне нравилось так сидеть, время от времени что-то рассказывая вполголоса, это было допустимо. Он стал казаться мне приятнее. По дорожке за скамейкой люди шли домой с какого-то предприятия. Они тоже говорили вполголоса. Мне показалось, что я слышу движение туч. Прогремел гром, и на воде показались круги от падающих крупных капель. Мы раскрыли зонты и пошли на станцию.

Мы бежали по платформе к электричке, поливаемые холодной водой со всех сторон. Мои джинсы промокли по колено. В вагоне были открыты все окна, и в них заливалась вода, стекала по стенам, пускалась ручейками по полу. У меня в голове гудел электрический двигатель. Мы сидели близко друг к другу. Он выудил из меня длинную историю, станций на пять или шесть, и, дослушав, ничего не ответил, взял за руку. Мне показалось, это допустимо. Еще через пару станций он переложил свою руку вместе с моей себе на колено. Мне показалось, это смешно.

Мы вышли на станции, где встретились. Шумел дождь. У меня кружилась голова. Он предложил подвезти меня до дома, и чувство самосохранения предположило, что мы теперь достаточно знакомы, чтобы мне сесть к нему в машину. Его машина была серая и ехала по привычной мне дороге. В квартале от моего дома его машина остановилась на светофоре. Он сказал, что мы забыли сделать еще кое-что. Он тянется в мою сторону, он обхватывает меня рукой за шею, он двигает к себе мою голову. Я брыкаюсь, я отворачиваюсь, я взвизгиваю: «Я не хочу!» Я считаю, это совершенно недопустимо.

В его машину могла бы врезаться другая, его машина могла бы помяться, удар мог бы прийтись прямо в водительскую дверь, он мог бы удариться головой, подушка безопасности могла бы разбить ему нос, он мог бы потерять сознание, этого было бы достаточно для меня, чтобы открыть дверцу пассажирского места, и убежать, и долго бежать под дождем, не раскрывая зонта, пробежать через парк, пробежать по проспекту, промокнуть немножко, промокнуть сильнее, промокнуть сильно-сильно, остановиться и рассмеяться!

Но бог из машины не появился.

Его машина могла бы загореться, разве такое не случается с некоторыми машинами хоть иногда при определенных стечениях механических, физических, технических обстоятельств, его машина могла бы загореться от удара молнии, ведь это был дождливый день, день был весьма грозовой, чтобы это могло случиться, загорелся бы сперва бензобак, который, конечно же, находился бы с водительской стороны, он бы загорелся первым, этого было бы достаточно для меня, чтобы открыть дверцу пассажирского места, и убежать, раскрыть зонт и бежать, не оглядываясь, прямо домой, закрыть дверь на все замки, остановиться и рассмеяться!

Но бог из машины ушел на технический перерыв.

Его машину могли бы окружить полицейские, могли бы заорать сирены со всех сторон, на него могли бы направить пистолеты, ему могли бы закричать «Выйти из машины, руки на капот!», они могли бы знать, что он делает, они могли бы узнать это от кого-то из его прошлого, они могли бы одеть его в наручники, они могли бы посадить его в свою машину, этого было бы достаточно для меня, чтобы открыть дверцу пассажирского места, подбежать к ним и все рассказать, рассказать все с самого начала, с «Тиндера», некрасивой станции и головной боли, поехать с ними, дать показания, встретиться с ним на суде, остановиться и рассмеяться!

Но бог из машины взял отгул.

Его машина останавливается у моего подъезда, он давит рукой мне на шею, чтобы приблизить к себе, я брыкаюсь, я извиваюсь, я повторяю: «Я не хочу!», он давит своими отвратительными упругими губами на мой плотно сомкнутый, будто зажмуренный от страха, рот, он тычет своим отвратительным склизким языком в мой плотно сомкнутый, будто свернувшийся в клубок от страха, рот.

На бога из машины надейся, но сам не плошай.

Я нащупываю на дверце ручку, хватаю свой зонт и вываливаюсь из машины на мокрый асфальт, я хлопаю дверцей, его машина трогается, я иду к подъезду быстрым шагом, не оглядываясь, у двери я замедляюсь, я боюсь, что подумает консьержка, я иду по коридору три дня и три ночи, чтобы выглядеть нормально, я жду лифт до греческих календ, я поднимаюсь около сорока дней, я не могу попасть ключом в замок, я бросаю мокрый зонт в коридоре, я закрываюсь в комнате.

Шум дождя в голове и на подоконнике укладывает меня в постель и оставляет лежать до наступления тишины. Мне снится Глас Божий, и он возвещает: «Дитя мое, да простишь ты младшего брата моего, юн и неопытен он, меньше трех тысяч лет ему, а я же – вечен, прими знак мой, что злоключение сие минует тебя вновь». В комнату попадает немного солнца. Я решаюсь выглянуть. Я боюсь увидеть внизу его серую машину. Небо поголубело и расцвело двумя дугами радуги. Мокрый асфальт и крыши машин во дворе искрятся семью цветами.

Бросай

Совсем стемнело. Я зажигаю светильник над столом и снова сажусь напротив нее. Она вытянула вперед руки и уложила на них голову. Смотрит сквозь меня, куда-то в дверной проем, и шепчет:

– Как ты здесь вообще живешь? Как в аквариуме. Мне все время кажется, что кто-то на меня смотрит.

– Я смотрю.

Она не улыбается.

– За окном никого нет. Хочешь, закрою шторы?

Она мотает головой и прячет лицо.

– Пожалуйста, не молчи, говори что-нибудь! Я больше не могу слушать эти часы!

Она стала такой раздражительной. Я вижу, как подрагивают ее руки. Она прижимает ладони к столу и раздвигает пальцы, будто разглаживает скатерть, я накрываю ее руки своими, в интернете пишут, что это помогает, но я знаю, что ей не поможет. Отворачиваюсь и думаю, что еще ей сказать. Вдруг она встает из-за стола.

Был бесснежный декабрь. Мы ходили по холодному городу, рука в руке в одной паре перчаток, и читали, что пишут на заборах. Тогда она заметила это слово – «бросай». Простая надпись округлыми буквами бледно-желтой краской. Через пару недель ею покрылись все заборы и трансформаторные будки в районе. Мы видели в этом послание и гадали – «бросай пить», «бросай работу» или «бросай цветы к моим ногам». В новогоднюю ночь она сказала тост: «За то, что я бросаю курить».

Первый раз она сорвалась уже под утро и оправдывалась: «Это точно была последняя сигарета, понимаешь, должна же быть самая последняя», будто это я хочу, чтобы она бросила. После было еще пять «последних», два-три «исключения» и столько же «у меня стресс». Каждому срыву она находила причину, описывала мне в подробностях обстоятельства, будто перед моим судом должна была доказать свою невиновность. Десятого января она пришла признаваться в «утренней» сигарете, долго раскаивалась и злилась на мои попытки ее утешить. Мне оставалось только говорить «извини», и она вдруг отвечала: «Нет, это ты извини».

Она поднимает стул и несет его к холодильнику, залезает и шарит рукой там в темноте. Ищет мои спички. Я целиком состою из волнения за нее, но не могу сделать больше, чем сказать:

– Давай я помогу.

Она дергается от звука моего голоса так, что стул шатается и скрипит. Она спрыгивает с коробком в руке и достает из кармана толстовки помятую пачку.

– Эта точно будет последней! Я тебе обещаю! Видишь, последняя. – Она открывает пачку и достает единственную сигарету. – У меня с собой больше нет. У тебя же нет? Ну конечно нет, ты же не куришь! – Она хватает меня за плечо так, что мне передается ее дрожь. – Я знаю, что надо сделать, чтобы эта была точно последняя. Надо все особым способом сделать. Я знаю как. Она смотрит на меня дикими, но виноватыми глазами и напряженно улыбается. Я киваю. Она несколько раз быстро кивает, не отпуская мое плечо, и подталкивает к двери:

– Надо в комнату, на балкон. Ручка, мне еще нужна ручка, любая.

В темноте я нахожу ей ручку. Она подходит к окну и пишет что-то на сигарете. Заглядываю через плечо, но она прячет ее в ладони:

– Нет.

Мы стоим молча. Мне вдруг кажется, что это не моя квартира. Мне неловко что-то здесь трогать, куда-то садиться и просто стоять. Все чужое, и она чужая. Если я сейчас попытаюсь разглядеть в темной комнате шкаф, она и его спрячет в ладони и скажет «нет». Она вышла на балкон и закрыла за собой дверь. Я не могу пошевелиться, так и стою у окна и смотрю, как она ищет что-то в телефоне, потом со второго раза поджигает спичкой сигарету и медленно затягивается, прикрыв глаза. Я тихо приоткрываю дверь и впускаю с балкона музыку. Я люблю эту песню, мы часто слушали ее вместе, когда делились наушниками. Она стоит с закрытыми глазами и расслабленно качает головой в ритм, выдыхает дым в открытое окно и беззвучно подпевает, чуть приоткрывая губы. По запотевшему стеклу движутся красные огни проезжающих машин, еле заметно окрашивая ее спокойное лицо. От снега под окном отражается теплый свет фонаря. Звучит припев, который я знаю наизусть. Выстрелом холода в висок чувствую, как сильно люблю это все, и выглядываю из-за двери:

– Можно к тебе?

Она смотрит на меня, округлив глаза, и резко отворачивается:

– Нет.

Я прижимаюсь лицом к стеклу. Я не могу не смотреть. Кажется, сигарета не тлеет в ее руке, замирает между затяжками и ждет, когда она снова поднесет к губам фильтр, прикоснется к нему и позволит огню жить. Пепел не упадет, пока она, одним движением пальца, не разрешит ему осыпаться. Песня не закончится, пока она качает головой в ритм. Она спрятала в ладони весь балкон. Я ничего не вижу сквозь плотно сжатые пальцы.

Я сижу на полу. Она чуть толкает меня и проходит в комнату. Включает ночник. Ложится на кровать, потягивается и, прищурившись, смотрит на меня. Рукой манит к себе. Я ложусь рядом и рассматриваю ее расслабленное лицо. Теперь ей спокойно, значит, мне тоже. Она улыбается и шепчет: – Это последняя.

Мы встретились через два дня. Она была еще мрачнее и превращала меня из человека в волнение. Не отходя от метро, она достала пачку и зажгла сигарету. Строительный забор напротив был весь покрыт граффити. Среди разноцветных полос бледно желтели округлые буквы. Она молча затягивалась и выпускала дым вверх, откинув назад голову. Мне казалось, что сейчас она повернется и выдохнет дым мне в лицо, так много дыма, чтобы глаза защипало и потекли слезы. Тогда мне стало бы легче. Мне казалось, что я пустая пачка сигарет, она вытащила последнюю и сжала меня в ладони, чтобы выбросить в ближайший сугроб. Она бросила окурок в снег и придавила ботинком. Она говорила тихо и спокойно, отстраненно смотря на строительный забор. Она повторяла одно и то же. Разными словами одно и то же «так будет лучше». Мне уже не было ее слышно. Мне не было ничего видно, только бледно-желтые буквы.

Татьяна Филатова

Родилась в Ульяновске в 1990 году. По образованию дизайнер. Публиковалась в журналах «Дружба народов», «Знамя». Автор книги «О чем молчит лес». Лауреат литературных премий имени Лермонтова и Гоголя (2023). Лауреат литературного фестиваля «Золотой витязь» в номинации «Новая книга» и премии «Сказитель Руси» (2023). Живет в Ульяновске.

Муза

Анна Михайловна умирала. Ее сознание, замутненное обезболивающими, пробивалось сквозь туман, глаза бездвижно смотрели вверх над постелью, и ей казалось, что миниатюры в рамах, висящие вверху на стене, – это прилетевшие в ее комнату птицы. Анна Михайловна помнила, что птицы в дом прилетают к смерти, а умирать она не хотела. Она любила жизнь, свою долгую, насыщенную, удивительную жизнь. Такую бы еще жить да жить… «Шшш-шшш», – шипела на птиц немощно и тихо сквозь зубы Анна Михайловна, но птицы не улетали. Что они тут сидят? Они же мне все загадят!

Ей казалось, что она оглядывается по сторонам. Вот ее большой дубовый шкаф в бретонском стиле, в стеклах отражается разноцветный свет настольной лампы Тиффани, рядом на венском стуле висит ее любимый шелковый платок, расписанный ирисами, в шифоньере из ореха, доставшемся ей от бабки из Петербурга, ждут своего выхода бархатные, гобеленовые и кружевные платья. В палехских шкатулках лежат жемчужные перстни и серьги, малахитовая брошь, северная чернь, гранатовый браслет. Над столом висит ее портрет – она в главном зале, на диване с розой в руках, – а между столом и стеной все рамы, рамы, рамы… Там и пейзажи, и натюрморты, и маринистика. Каким-то работам пять лет, каким-то пятьдесят.

Анна Михайловна не хотела оставлять этот мир, наполненный искусством, весь он словно преломлялся через нее, как луч сквозь хрустальный кристалл, и играл всеми цветами палитры. Там, за пятиэтажками, шумной и грязной остановкой, глядя с Венца на восток, напротив реки оставался ее музей, обитель муз, храм, сокровищница. Сколько всего было пережито здесь, сколько драм и взлетов, сколько судеб решилось… Когда она только приехала сюда, юная питерская барышня, атрибутировать коллекции в этой провинции между Казанью и Самарой, где ее встретили глухие и жесткие люди, ее радовала только высокая мраморная лестница, расставленные вдоль нее вазы Императорского завода, стеклянный купол потолка, пропускающий рассветный свет.

Прошлое казалось таким осязаемым, но таким далеким до ноющей боли, опоясывающей ребра. Вот она на бельэтаже смотрит кокетливо вниз на группу из военного училища, готовясь рассказать им о французской живописи и лихом пирате Легране, позирующем для парадного портрета, как благородный аристократ. Вот показывает школьникам цветочный натюрморт Амброзиуса Босхарта. А вот Новый год тысяча девятьсот семьдесят какого-то, она в черном бархатном платье с кружевным воротником и шляпой с пером под стать портретам братьев Ван Геель в зале нидерландской живописи. А летом студент музыкального училища пришлет письмо на адрес музея, что влюблен в нее, она от неожиданности потеряет равновесие в новых туфельках на шпильке и будет бесконечно долго падать по мраморным ступенькам вниз, надеясь разбиться, чтобы не выносить собственного стыда под взглядами старух-смотрительниц, сто раз перечитавших письмо.

Но вот уже осенью она в белом зале временных выставок открывает новенькую экспозицию последователя Пластова, неизвестного и робкого. Уже весной он напишет ее портрет в полный рост на мотив знаменитого «Марта», и пронзительный стыд куда-то отступит. Анечка будет смотреть на себя восторженно со стороны, а неаполитанская розовая, прописанная на выступах ее тела, сначала зальет щеки, а потом она решит: «Пускай смотрят и завидуют». Гордо и важно. Позже этот портрет побывает в Екатеринбурге и Москве, его напечатают в каталогах. Анечка будет ждать предложения руки и сердца, но не дождется, а затем художник женится на состоятельной даме, переедет и перепишет Анечкино личико поверх лицом этой дамы, неудачно и некстати. Аня будет плакать долго и горько, но в музее и вида не подаст, пока однажды огромная картина «Христос и грешница», висящая под высоченным потолком прямо над головой Ани, не рухнет прямо на нее, низверзнувшись. Только рабочий стол времен Александра II с высокими полками спасет ее жизнь, но Аня испугается до слез от этого знамения. Художник тот сгинет где-то в пучине семейной жизни, сопьется и десятью годами позже явится к Анне Михайловне, но она не выйдет из своего закутка в музейном хранилище. Умерла так умерла, и решит жить грешницей.

Позже в нее будет влюблен немолодой скульптор, он назовет ее чудом и своим спасением, вырежет из дерева ее фигуру в образах Терпсихоры и Дианы, прекрасных и диких, грациозных и бесстыдных. Анна будет хохотать нагая в его мастерской в подвале детской школы искусств, где он работал, пить с ним абхазское вино и любоваться округлой фактурой дерева. В музее вышагивать в шелковом платье в пол и вести открытие его выставки, бесстрашно, тонко и интеллигентно выступать перед камерой областного телевидения. После скульптор распродаст все бюсты и канделябры в виде Аниного тела, а дочь скульптора, сухая и строгая дама, застыдит и припугнет отлучить от внука, если он не расстанется со своей музой. И скульптор послушает дочь. У Анны Михайловны до конца дней останется высокий и тонкий подсвечник в виде ее обнаженной летящей фигуры. «Неужели я была когда-то такой красивой и молодой», – будет думать она зимними темными вечерами, гладя теплое дерево.

После сорока Анна Михайловна, став заведующей научно-экспозиционным отделом, решит преподавать в вузе, где в нее, тонкую и умную, влюбится молодой поэт-филолог прямо на лекции по истории искусств. Он будет писать ей анонимные стихи, бледнеть в вузовских коридорах и биться в горячке по ночам в душном общежитии. Умная и опытная Анна Михайловна быстро вычислит тайного воздыхателя и оставит его после лекции. Позже в жарких стихах юноши появится «страстная и опасная» богиня любви, а ее живой прототип будет править эти стихи, читать вслух Бродского и объяснять, что такое вульгаризмы. По протекции Анны Михайловны юноша получит повышенную стипендию, летнюю стажировку в ее музее и первую изданную книгу по областной программе книгоиздания. К последнему курсу Анна задумает выйти за него замуж и родить наконец ребенка, но ее опередит его сокурсница, явившаяся на госы с пузом и затребовавшая срочно или свадьбу, или отчисление поэта.

Юбилей Анна Михайловна отметит шумно, с охапками роз и подношениями от благодарных художников и художниц, ей будет играть оркестр областной филармонии, губернатор пришлет поздравление, а министерство культуры оплатит банкет. Она будет гордиться собой и плакать от отчаяния. Не веря и не позволяя себе увядать, она будет носить шпильки и красную помаду, красить стрелки и держать подбородок чуть выше, чем это удобно в повседневной жизни. Шлейф французских духов будет преследовать ее до конца дней. Она будет выступать на научных конференциях, сделает открытие, атрибутировав неизвестного художника мастерской Рембрандта из собрания ее музея. Возведет статус музейной коллекции к всероссийскому уровню, выбьет ремонт, отправит «Христос и грешницу» на реставрацию в Москву, а после повесит по центру в главный зал. Она будет строга и прекрасна, живое воплощение искусства, воспетое и нарисованное, сотворенное и воплощенное. Молодые научные сотрудники будут бояться ее и уважать, ибо она первая и она же последняя, почитаема и презираема, злонравна и великодушна. Анна Михайловна все хотела вернуться в родной Петербург, да так и не вернулась.

Лежа в своей комнате, наполненной картинами и книгами в привычном и удушающем одиночестве, Анна Михайловна оглянется по сторонам и вспомнит, как в юности в послевоенном Ленинграде соседский двадцатилетний Петька был влюблен в нее. Как говорил, что станет трактористом и будет катать ее на тракторе за Гатчиной, женится и у них будет сын и дочь. Анечка только фыркала и отталкивала Петьку, а однажды не выдержала и сказала, что ее жизнь будет связана с картинами, а его – с коровьими лепешками, и чтобы катился Петька со своими полевыми ромашками колбаской по малой Спасской. Петька вырос, выкупил в девяностые колхозные поля, разбогател и уехал жить на юг Франции, завел «Одноклассников» и выкладывал фотографии из Лувра. И у него действительно родились сын и дочь. Петька, Петр Петрович, даже добавлялся к Анне Михайловне в друзья, но она, гордая и одинокая на своей музейной аватарке, его отклонила. Анна Михайловна в последний раз закрыла невидящие глаза, и птицы, сидящие на миниатюрах по стенам, взлетели и заметались, захлопали крыльями, поднялись куда-то к цветущим полям под Питером, где молодой Петька под ярким солнцем катал Анечку на тракторе и громком смеялся. «Дура!» – провыла Анна Михайловна, и птицы с криками взмыли в небо, закрыв крыльями солнце.

Сергей Шаталов

Редактор литературнохудожественного альманаха «Четыре сантиметра Луны». Режиссер «Театра земной астрономии» и ряда историко-документальных фильмов.

Автор трех поэтических сборников, трех книг прозы. Публиковался в различных журналах и альманахах Украины, ближнего и дальнего зарубежья. В 2012 году вошел в шорт-лист «Русской премии».

Подалирия[1]

Внучке Даше

– Значит так, играем в больницу. Я – доктор, ты, дедушка, как всегда… – Девочка деловито поправляет оптику на носу. – Ну и что у тебя болит?

– Горло.

– Не верю.

Дедушка артистично изображает недомогание.

– Вот видишь, с горлом у тебя все в порядке.

– (В растерянности.) Тогда сердце.

– У тебя его нет.

Дедушка удивленно смотрит на ребенка.

– Утром было.

– И утром не было. – Девочка повернулась к окну. – Ты родился без него.

– (Осторожно.) Что же у меня постукивает слева в груди?

– Ничего. Так бывает, когда кто-то проходит мимо с колотушкой, а тебе кажется, что это сердце.

– С какой еще колотушкой?

– Ну, с той, что по ночам околоточные от города диких зверей отгоняют.

– Зачем их отгонять? С ними жить нужно.

– Когда идешь по одной тропинке, потом по другой и на опушке, где они встречаются, ты вдруг понимаешь, что идешь дальше, чем все, что в лесу протоптано…

– А звери?

Белесое небо и темное облако сквозь переплетение ветвей. Бурый, искусно ограненный камень. Высокая рыжая трава. А там, где, прерываясь, теряются линии, до невозможности белые цветы!

То ли выхваченный из необозримого пространства фрагмент неведомой моему глазу природы. То ли внимательно запечатленный уголок сельского двора. (Фотография.)

– И все звери с тобой. Добренькие такие, совестливые. Ты же им показываешь то, чего они не видят. Сам же прислушиваешься к любому шороху и ко всему дальнему. (Озадаченно.) Но в твоей грудной клетке нет сердца.

– И что теперь делать?

– Жизнь получается у тебя какая-то ненастоящая.

– Я однажды взглядом посадил дерево. Прямо в землю! Оно росло себе и росло. Никто не знал, что это мое дерево. Оно ничем от других не отличалось. Но если я забирался на самую высокую ветку, то становился невидимым.

– Как же ты находил самого себя, чтобы вернуться?

– Никак. (После долгой паузы.) Каждое утро мне нужно чем-то болеть, чтобы ты меня лечила.

– Это не совсем так. Ты придумываешь себе всякие болезни, а мне приходится с тобой возиться. – Не отводя взгляд от дедушкиного лица: – Вот куда твое сердце подевалось? Ты, конечно, привык без него, но с этим надо что-то делать. Тишина в тебе стоит такая, хоть уши закрывай.

– Так бывает с непривычки. Тишина – это сердце в кубе. Не ты его слышишь, а оно тебя.

– Ты готов всякую неподвижность объяснить, но это неправильно. Как лечиться будем?

«Не знаю, как нынче, но еще недавно японцы умели часами сосредоточенно сидеть перед одной-единственной фотографией, постигая подробности и осмысляя целое.

При таком рассматривании уголок внутреннего дворика открывается необозримым пространством твоего сердца» (из газетной заметки).

– А давай тебе сердце придумаем? Ну как фокус: вот оно есть, а вот… – Девочка руками изображает звуковую трубу. – Весь вечер на манеже – распиленное сердце! Прямо на ваших глазах все, что еще не соединялось, тут же соединится! Зрителей со слабыми нервами просим покинуть зал!

– Но я так не хочу.

– Зато ты никого не будешь пугать своей тишиной.

– Дело в том, что я его спрятал, а ты…

– Тебе разве не нравится мое предложение?

– Оно бессердечное.

– Но там есть я! И мы с тобой: на горке с собаками и слезы от снежного приземления. – Вдруг спохватившись: – Там же мой жених… Ты что, совсем его забыл? Тебе так нравился его открытый лоб, прямо «взлетная полоса на авианосце» и шапка набекрень. Кругом зима, а у него на лице веснушки. Вспоминай, вспоминай…

– Для фокусов память не предусмотрена.

– Мы же движемся к узнаванию. Тебе разве не интересно, как на самом деле все называется?

– Мне интересно, когда наступит мое выздоровление.

– Когда все правильно назовем…

– Это как украсть Луну, да так, чтобы осталась одна-единственная возможность смотреть на нее, не замечая…

– Ну ты, дедушка, сказанул! Я только себе все надумала, а ты уже…

«Когда мне было лет 16–17, привез нам какой-то студент-грек Кукули фотографический аппарат. Тогда фотография была очень сложная. Надо было стекло обливать коллодиумом, потом класть в серебряную ванну, укреплять сулемой, сушить; и то же надо было проделывать с альбуминной бумагой. Этот Кукули, который не играл никакой роли в нашей жизни, был скучен и молчалив, научил меня фотографировать, оставил мне свой аппарат и уехал. Я все лето страстно увлекалась фотографией… и бросила это занятие, потому что начала писать свою повесть» (Софья Андреевна Толстая).

– Именно сейчас, в эту минуту, я бы хотел увидеть тигра, который не совсем тигр. Вроде бы он – и не он.

– Загримироваться, надеть костюм… И попробуй догадайся!

– Потом дерево – как бы не дерево, солнце – как бы не солнце. Но почему-то хочется поговорить с ними по-человечески!

– Они от этих двойников сходят с ума и поэтому плохо светят. Хотя двойники – верный путь к здоровью.

– Я видел одного такого, ни на кого не похожего, а только на меня, и здоровее от этого никто из нас не стал.

– Думаешь, лицом к лицу с тем, кого придумал, – и все тут?

– Кому как. Мне достаточно.

– Скажем, утром ты вышел из дома, и первый, кого встретил глазами, идет прямо тебе навстречу. А ты вроде бы не замечаешь его и проходишь мимо – и вдруг что-то щелк в голове (!), но объяснить не можешь. И ты разворачиваешься и следуешь за ним. Со всеми его остановками, ожиданиями, хождениями по кругу. За время твоей «слежки» он ни разу не оглянулся, и ему ничто не подсказывает, что ты рядом. И вот, когда вы с ним переступаете порог его жилища и он наконец замечает, что не один, – приходит понимание, как все произошло на самом деле.

«Внимательным взглядом хозяин обнуляет углы комнаты, и теперь стены с потолком – купол парашюта, а гость – приземлившееся существо. Так он понимает происходящее и приглашает незнакомца к столу. Гость в растерянности. Гость никогда не думал, что все может быть так просто. И что может стать чем-то до безумия важным и нужным» (из дневника одного архитектора).

– (Успокоительно.) Так возвращается сердце, о котором ты забыл.

– Но таких смышленых детей, как ты, просто не бывает…

– Я не ребенок, я – твой доктор.

«…Не знаю более точного определения времени и пространства, как то, которое я мальчиком еще 15 лет сделал себе, а именно: время есть способность человека представлять себе много предметов в одном пространстве, что возможно только через последовательность, пространство же есть способность человека представлять себе много предметов в одно и то же время, что возможно только при рядом стоянии вещей» (Лев Николаевич Толстой).

Из цикла «Стихотворение на скафандре»

Карна[2]

…Нет никакой возможности рассмотреть лицо невесты – его скрывает фата. Девушка «упакована» во все прозрачно-белое, как отдельный фрагмент тропического ливня (кстати, повсюду шел дождь), перемещающийся по церемониальным тропам. Слезы умиления охватили гостевую толпу (!). Подобно смертнику, я прорвался сквозь непроходимую свиту к объекту всеобщего вожделения и поднял вуаль – это было лицо покойницы, теряющее свою посмертную маску (или обретающее ее?).

– Мне порекомендовали вас как профессиональную плакальщицу. – С такими словами я распахнул дверь для входящей.

– Час моей работы стоит дорого…

– Вы это называете работой?

– А как назвать то, что человек делает за деньги?

– Но вы же не совсем человек?

– Это заблуждение. – Она как-то очень уж по-домашнему посмотрела на меня. – Я – человек и все, что с этим связано.

– Говорят, вы совсем не спите…

Имитируя чужой сон, я и моя обитель на секунду приподнялись вверх.

– А мне говорят, что вы продали дом, дабы оплатить мои услуги, но по вашему поведению в этих хоромах трудно предположить, что они проданы. – По стенам пробежало волнение.

– Так что я должна оплакать?

– Мою прошлую жизнь.

– С такими просьбами ко мне обращается каждый второй.

– Тогда «все во мне, и я во всем».

– Когда приступим?

– Прямо сейчас.

– Сейчас не получится. У меня заказ.

– Хорошо. Завтра с утра.

– Но нельзя же так быстро. Мне нужен настрой. Необходимо накопить определенное количество слез. Не по одной же слезинке выдавливать из себя? – И как бы со сцены: – Я же понимаю – вам нужен поток! Дайте время, я сама позвоню.

Перед тем, как попрощаться:

– И не выслеживайте меня, как это делают некоторые, чтобы убедиться в своем выборе, – это испортит наши с вами отношения.

Я кивнул головой, но как только захлопнулась дверь, тут же пошел за ней.

Моя способность перемещаться, когда человек моргает или смотрит в другую сторону, придавала мне уверенности, ибо желание знать, как она это делает, было выше всяких договоренностей.

Я до такой степени уверовал в свою невидимость, что без труда миновал всех, кто мог мне помешать пройти ко гробу, в котором, кстати, никого не было. Кажется, кто-то меня заметил, или это только…

– Сколько вам лет? – спросила остановившаяся рядом со мной женщина.

– Невообразимое количество…

– А до сих пор в прятки играете, а играть-то не с кем – все на кладбище ушли. Я вот полы собираюсь мыть.

– Кого унесли-то?

– Кто его знает, кого? Разное говорят. – И почти шепотом: – Может, и никого.

– А плакальщицы…

– Что плакальщицы? Ради них-то все и собрались.

– Они-то где?

– В ресторане небось, а то и еще где-то… – И она перевела взгляд на небо. – Они-то птицы высокие. Можно сказать, мастерицы своего дела. Вот я, например, никогда ни слезинки, а тут, глядя на них, разрыдалась. Успокоить никто не мог. Рыдаю себе и рыдаю… Рыдаю себе и…

– У меня тоже ни слезинки, а порой так поплакать хочется. – И я осторожно развернул сердце в сторону моей распахнутой двери.

* * *

– Ничего, что я без предупреждения? – спросила женщина с незапоминающимся лицом.

– Такие, как вы, всегда вовремя.

Не снимая обуви, она проследовала в зал.

– Если поставить посредине гроб, будет неплохая инсталляция.

– Без гроба не плачется?

– Я же должна куда-то слезы сливать.

– Давайте я принесу всякие емкости.

– Лишнее. Гроб – в самый раз.

– Откуда я вам его возьму?

– Что, проблема? А вы сами?

– Что я сам?

– Наденьте черный костюм, желательно с бабочкой, и прямехонько на стол. Нужно же как-то выходить из положения. – Она подробно осмотрела комнату.

– Судя по всему, к моему приходу вы не готовились.

– Ошибаетесь! Я даже нарисовал ваш портрет.

– Интересно взглянуть, и где же он?

– В моем сердце.

– Это плохо, – резко выдохнула женщина. – Потом придется мучительно расставаться.

Я хотел перебить ее, но…

– А расставаться придется, – продолжила она, – и совсем скоро.

Лифт распахнулся, и я последовал за ней.

– Что вы привязались?

– Боюсь потерять запах вашего присутствия.

– Это обычные ароматизаторы.

– При чем здесь ароматизаторы?! – взорвался я. – Вы тут пришли и расковыряли во мне всякое такое, о чем и говорить-то…

Она смотрела на меня с готовностью сносить любую муку и мучить, но на улице хлынул дождь, и мы вернулись. Она долго ходила по квартире, не находя себе места. В спальной комнате у окна остановилась, с изумлением рассматривая мокнущих под дождем птиц. Будто небесный киномеханик на мгновение материализовал рядом со мной увиденное этой женщиной. И когда расстояние между пернатыми, смиренно сносящими непогоду, сократилось до нашего с ней поцелуя, она закрыла лицо руками и разрыдалась, то и дело удивляясь количеству хлынувших слез. Казалось, ее сосредоточенное лицо воспринимало их как секретные послания или предсказания оракула, а потом…

Потом, воткнувшись лбом в стену, спросила:

– Вы этого хотели?

Я растерялся, достал из буфета бутылку водки и тут же осушил ее большими глотками.

– Как-то холодно… Совсем холодно, – обходя слезы стороной, буркнул я и захлопнул входную дверь.

Она осталась наедине со всем, что случилось или должно было случиться, будто одержимая потерянным Раем…

Я вошел в ближайшую церквушку. Туда вбежал «карлик» и с нечеловеческим визгом приставил к моей сонной артерии маленький нож: «Все, сука, тебе писец!» Весь его речитатив состоял из безостановочного повторения слова «писец», изредка прерываемого истерическим хохотом и молитвой. Вдруг он принялся целовать иконы с таким рвением и пылом, что на них облупилась краска, а на стенах храма медленно обозначились океанические слезы.

Надежда Келарева

Родилась в 1998 году в городе Онеге Архангельской области. Окончила Санкт-Петербургский государственный университет по направлению «Филологические основы редактирования и критики». Поэт. Стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Звезда», «Интерпоэзия», «Север», «Урал» и других. Живет в Санкт-Петербурге.

Кисличники

Сказка

Памяти дедушки

Дедушка умер и не взял Володьку в Кисличники.

«Как не сходить, сходим! – все приговаривал он, дымя папиросой. – Тока мал ты еще больно! Там по куйвоте кило́метров двадцать шлепать! А если по берегу, ох-е!»

И сколько Володька ни уговаривал, все одно: «Рано еще! Не дорос!» А только дорос, так у деда у самого то «ноги не ходют», то «спину ломит».

А потом уж совсем поздно стало.

Где эти Кисличники, никто толком сказать не мог. «Вдоль моря идешь по малой, увидишь мысок… Да нет, наверно, уж избушки той, сгнила давно…» – вспоминала мама. Они-то с дедушкой раньше частенько там бывали: и продольники вместе ставили, и ушку на костре варили, и на нарах, укрытых фуфайками, спали.

А Володька вот не успел.

И как назло, Кисличники – место глухое, рыбацкое, на картах не обозначенное. Интернет только и выдавал, что это «многолетние травы с ползучим корневищем».

Но тянуло море Володьку. Брал он летом дедушкину резиновую лодку и шел на веслах. Правда, далеко не заплывал: боязно одному. И виднелась позади пестрая полоска дач, и желтел раскаленный берег.

Собрался Володька под конец августа на дачу, на рыбалку. Хотел с утра да проспал, проворонил воду. Невелика беда! Выкатил из сарайки старенький стелс, сказал матери, чтобы к вечеру не ждала: «На море заночую!», и поехал. От Онеги, где жил Володька, до моря дорога привычная. По одну сторону – лес и по другую – лес. Как заблестят сквозь деревья островки воды, значит, уже рядом.

Доехал Володька. На свету накопал червей, укрыл ведерко турой и прилег на песок ждать прилива. Думал занырнуть, но переменилось течение: остыло море. Да так оно здесь и бывает: уйдет теплым, вернется чуть ли не льдом затянутым… Закатом обдало стволы придорожных сосен, и как-то сразу дыхнуло прохладой, накрапывающей осенью. Давно отцвел иван-чай, перестали донимать овода, все чаще в дождевой бочке плавали сухие березовые листья. Того и гляди, грянут первые заморозки… Володька тряхнул, отгоняя тоску, отросшими за лето волосами и пошел за лодкой.

Здорово было грести по рыжей, подрагивающей воде. Садились на грубые спины камней кулики, кружили, перекрикиваясь, чайки. А больше – никого. Кончились отпуска, разъехались соседи. Теперь все море его, Володькино. Плыви – не хочу. А клевало между тем плохо. Сначала на одном месте пытался, потом перебрался на другое. Не клюет, и хоть ты тресни. Володька уже приготовился якорь поднимать, уже червей подорвался выпустить, как вдруг дрогнула леска… И понеслась! Навага, камбала, снова навага! Только успевай удочку вытаскивать! Не помнил Володька такого улова! Вот и пропустил, как погасли последние полосы заката, как опустилась тяжелая, непроглядная ночь.

Особенно глубоки на Севере августовские ночи. Вытянешь руку – собственной ладони не различишь. Оставлял Володька на даче свет, но пропал берег, укрылся теменью. Ни одного окошка не горело на всем берегу! «Авария опять, что ли…» – подумал Володька. Вздохнул, отложил удочку и поплыл обратно.

Но сколько ни греб, не было края морю. Кругом вода, долгая и холодная. Давно исчезла граница горизонта, перетекло небо в море, а море – в небо. Кольнула тревога. Как назло, ни звезд, ни луны, все тучами заволокло. И ведь не могло его далеко унести, якорь держал, а толку! Рядом-рядом, а крутануло! Ладно бы шторм, тогда понятно… Но мягкая волна сегодня, штиль практически! Мокрый от пота и брызг, с диковатыми глазами, махал Володька веслами. Подпрыгивала и билась о стенки ведра еще живая рыба.

Вдруг вдали блеснул костерок. Ринулся Володька на него и на удивление быстро причалил. У костра сидел старик и курил. Над огнем на кольях висел закопченный котелок, готовилась уха – пахло вареной рыбой.

– Простите… – Володька осторожно подошел к старику. – Простите, а до Каменного ручья далеко?

Старик с любопытством посмотрел на него и, подумав, ответил:

– Да уж неблизко…

– А не путаете? Двадцать девятый километр!

– Я-то? Я-то не путаю, а ты погодь… Передохни… Садись сюды…

И он похлопал по скамейке.

Володька послушался.

Старик шевельнул кочергой поленья, подкинул березовых веток и вздохнул:

– Сейгод кривое море…

– Как кривое, когда ветра нету…

– А оно такое, хитрое. Выйдешь на́ воду – тишь да благодать, а вона куда тебя утянуло… Развлекается, шутки шутит… Звать-то тебя как?

– Владимиром!

– Ишь ты, Владимир! – повеселел старик. – А я Сергей Иваныч…

Сергей Иваныч выглядел человеком крепим, всякого повидавшим, ворот его фланелевой рубахи был широко расстегнут, сизой щетиной заросло лицо. На шее висел деревянный крест. «Наверное, тоже рыбак», – решил Володька и тут же спросил, кивая на босые ноги старика:

– Не холодно?

– Ну, еще холодов бояться! Отбоялся, поди! Теперь уж бойся не бойся…

Ночь стояла глухая, траурная. Шумели невидимые волны. Потрескивая, дрожал огонь.

Сергей Иваныч заглянул в котелок и разулыбался:

– Готово! Пойдем, Владимир, не будем мужиков голодом морить!

Он снял уху и засыпал песком костерок. Как только погас огонь, со всех сторон обрушилась темнота.

– Ну, чего застрял? Идешь али как? – издалека позвал Сергей Иваныч.

Володька бросился догонять, боясь заблудиться.

Избушка стояла прямо на песке, к ней вели деревянные мосточки, горько поскрипывающие при каждом шаге.

Сергей Иваныч открыл тяжелую дверь, и Володька очутился в небольшой комнатушке, пропахшей деревом и морем.

– Иваныч! Мы уж думали, помер там! А ведь это… Двум смертям не бывать! Правильно говорю? – веселился долговязый рыбак, развалившийся на лавке.

– Ты, Игорь, хорош языком молоть! Лучше бы миски достал!

– Да я так, смешно же!

В избушке было натоплено и светло, хотя ни лампочек, ни свечей Володька не обнаружил. Полкомнаты занимала русская печь. Рядом с ней на бревенчатой стене висели бродни, сразу несколько пар. Окошко прикрывали выцветшие ситцевые занавески, из угла под потолком смотрел Николай Угодник. Чуть ниже иконы через всю избу тянулась веревка, на которой сушились сухари. По-простому жили рыбаки: ничего лишнего. Несколько баулов, ручка для ягод, два железных ведра… На полке мешок соли, банки с консервами, у входа – совок и веник. Вот и все убранство.

Рыбаков вместе с Сергеем Иванычем оказалось трое. Один, совсем молодой, светловолосый и до прозрачности бледный, распутывал сети. Другой же, Игорь, – жилистый, громкий, рыжий весь, даже усы рыжие – принялся разливать уху.

– Эй, парень! Тебе не предлагаю, не обессудь! – обратился он к Володьке.

Володька кивнул. Голода он не чувствовал. Только отчего-то начало клонить в сон. Он забрался с ногами на нары и укрылся колючим одеялом. Рыбаки про мальчишку забыли. Они шумно ели уху, обсуждая утренний клев и то, что вчера после шторма навыбрасывало медуз. Володька слышал их приглушенно, будто с другого берега. Все качало и качало его Белое море.

– Вовка! А ну не спать! – Кто-то здорово тряхнул его за плечо. – Не спать, говорю!

Он с трудом разлепил глаза. Охваченный морозом, одетый в тулуп, стоял дедушка. На волосах его таял снег.

– Михалыч! На зимнюю, что ли, потянуло? – тут же отреагировал Игорь. – Поймал чего?

Дедушка полыхнул на него глазами:

– Хорош галдеть! Кормили его?

– Обижаешь, Михалыч! Не дурные же, в самом деле! Мы, наоборот, его, это самое!

– Что «это самое»? Вон уже повалился, того и гляди… Эх, это самое!

– Не сердись, Михалыч! Давай-ка лучше для согреву, а? А с мальцом разберемся!

– Володя! – С беспокойной нежностью дедушка посмотрел на внука. – Ты ведь ничего не ел здесь, да?

– Неа… Дедушка!

Володьке хотелось поскорее его обнять, но что-то мешало, точно воздух резко отяжелел и, затвердев, закупорил горло.

– Дедушка! – повторил он, а большего-то и сказать не мог.

– Да не ел он ничего! Даже к столу не подходил! Вон только на лежанку забрался, а тут и ты уже! – устало произнес Сергей Иваныч.

– Слава богу!

Залаяла собака. Только сейчас Володька заметил у дверей темно-рыжую дворнягу с бурыми подпалинами.

– Пират, свои! – крикнул дедушка, после чего сбросил на лавку тулуп и стащил валенки.

Пес успокоился и радостно завилял хвостом, выпрашивая у мужиков рыбу. Володька видел Пирата давным-давно, воспоминание это было туманным, подрагивающим, напоминающим эхо. «До чего умная собака! – когда-то рассказывала о нем мама. – Уедут родители на мотоцикле на дачу, а он – за ними, следом. И ладно бы бежал, так нет! В автобус умудрялся проскользнуть! Заберется под заднее сиденье, затаится и сидит. И ведь знал, когда выходить и в какой автобус надо, знал!»

Пират захрустел рыбьими косточками. А мужики развеселились: загалдела, затряслась от хохота избушка. Только дедушка выглядел смурным и уставшим. Сидел на чурке и курил, поглядывая на Володьку потемневшими, как бы отсыревшими, глазами. Хотя, по правде сказать, не сильно дедушка изменился. Помолодел, единственное, лет на десять. Словно и не было болезни, и смерти не было. Ходил прямо, не кряхтя, не хромая. Свободно, в общем, ходил. Легко садился, легко подымался. Казалось, спокойно мог вместе с Володькой забраться в лодку, схватить весла – и домой, домой! Заждались дома-то, поди. Но никуда он не торопился. Наоборот, снял свитер и ласково подозвал Пирата. Пес преданно лег у хозяйских ног, положил голову на лапы, задремал.

– Кисличники! – возмущался Сергей Иваныч. – Как медом намазано! Все сюды-сюды, еще в школу не ходили, уже батька потащил…

У Володьки аж в ушах зазвенело.

– Кисличники? Это?!

– Ну а что ж еще! Ну, ты даешь, парень! – хохотнул Игорь.

– Да погодите вы! – вступил белобрысый рыбак с мальчишеским лицом. – Хоть как назови, разницы ноль!

– Пойду дров принесу… – пробормотал дедушка и направился к дверям.

– Я с тобой! – Володька рванул следом.

– Выдумал! Жди здесь! Вон с Пиркой поиграй, за ухом почеши!

И ушел.

Володька упал на лавку и уперся взглядом в икону. Потемневшая от времени, с тяжелым, широким окладом, она сочувственно смотрела из угла. Ни с того ни с сего захотелось перекреститься. Дрогнула рука, потянулась ко лбу, но опустилась: постеснялся.

– Ну, как там, в Онеге-то, а? – спросил Игорь, подсаживаясь рядом. – Изменилось чего?

– А давно вы у нас бывали?

– Не помню, когда и бывал. Прежде часто… Ну а что теперь…

– Навестили бы!

– Теперь уж… Ладно! – И, помолчав, добавил: – Ты на деда не серчай! Это ж надо догадаться, в море, на ночь глядя, одному, эх! Хотя, чего уж говорить, мы и сами раньше… По молодости, по дурости!

С охапкой дров вернулся дедушка и глухо высыпал их в железный бак у печи.

– Ну, Володя, собирайся. Светает.

Володька не шелохнулся.

– Давай-давай! Пошустрей!

– Да куда? Зачем?

– Надо.

Вещей у него не было, разве что лодка да рыба. И то и другое осталось на берегу.

Он даже не успел ни с кем попрощаться. Песок, усеянный крапинками недавнего дождя, обжег ноги. Вода убывала. Бесцветно вздымалось море. Отбрасывая пыльные волны, оно тут же утягивало их обратно, словно держало на невидимой цепи. Володька поежился. И никого, и ничего вокруг. Где-то здесь ночью горел костер и стояла скамейка. Куда все исчезло? Или они сидели в другом месте? Да нет, лодка-то здесь! Лежит мертвой рыбиной кверху брюхом…

Угрюмое небо у горизонта расходилось по шву, оттуда алыми полосами медленно вытекал рассвет, раскрашивая краешек воды.

– Ну, понесли? А то совсем уйдет! – Дедушка вытащил на песок ведро с рыбой и приподнял лодку.

Володька бросился помогать. То ли лодка отяжелела, то ли он сам ослаб, но еле доволокли! И руки скользили, и ноги не шли. Покалывал холодом сырой песок, царапались ракушки.

Морозное море обдало ноги.

– Вишь… Еще чуть-чуть – и совсем бы никак! Но ничего, успели… Вроде бы, – вздохнул дедушка. А потом скомандовал: – Володя, беги за ведром! И Володька побежал. А когда вернулся, дедушка совсем уж странное выдал. Рыбу сказал выпустить.

– Что сделать? – опешил Володька.

– Ведро переворачивай, говорю. Не жалей, ну ее.

Ничего не понимая, Володька послушался. Плюхнулся в море улов. Встретившись с водой, рыба задергала плавниками, поплыла.

– Она ж это… Дохлая была…

– Была да сплыла. Теперь весла. Кидай сюда.

– А как грести-то?

– А никак! Ложись на днище и не высовывайся… Главное, не спи. Понял меня?

Володька кивнул.

– А если усну?

– А ты молись про себя.

– Я не умею.

– Своими словами. Скажи: «Спаси, Никола, мя грешного, помоги до дому добраться». Главное, не спи, Володя. И голову не подымай.

– Дедушка!

Володька вдруг понял, что ничего не успел. Время заканчивалось. Бессвязно, перескакивая с одного на другое, он силился хотя бы что-то рассказать…

– А мы в Сочи в том году ездили! Накупались! Футбол вот бросил. Зато кошку взяли, назвали Пряшей! Зимой вырезали аппендицит. А еще…

– Все хорошо, – улыбнулся дедушка и обнял его.

Володька уткнулся в пропахшую табаком шею. Подул ветер.

– Все хорошо, Володя, – повторил дедушка и крепче прежнего прижал к себе внука.

Простились.

Осторожно прояснялось небо, все больше охваченное розовым. Море казалось спокойным, мудрым и безопасным. Оставалось только доверять ему. Володька доверял. «Даст Бог…» – напоследок сказал дедушка. И мальчик, изо всех сил стараясь не уснуть, тихонько молился. По-колыбельному качали волны.

Когда лодка стукнулась о песок, Володька еще минуту лежал, боясь оглядеться. А что, если опять крутануло, вынесло не пойми куда. Что тогда? Он перекрестился и резко сел.

Сначала он увидел малыша, весело шлепающего по воде. Потом – девушку в солнечных очках. За их спинами тянулись дачи, среди которых была и его, Володькина.

Еще не успела обсохнуть лодка, как приехала мама:

– Почему не перезвонил?

– Связь, сама знаешь…

– А мне вчера так неспокойно стало, Володя! Сердце не на месте… Еле утра дождалась…

– Прости… У нас еще свет вырубили…

– Володя-Володя… Ну, поймал хоть что-нибудь?

– Да только рыбу насмешил!

Мама принесла покрывало, чтобы позагорать. Утешающе колыхалось море. Распогодилось, а казалось, пойди сейчас снег, это будет даже естественнее. И вода, и небо вдруг проявились во всей щемящей огромности, словно напоследок. «Получается, – думал Володька, – если родной человек умер, это еще не значит, что вы с ним однажды не будете тащить лодку где-нибудь в глуши…» И вдруг попросил:

– Мам, а расскажи про Кисличники!

– Опять? Да ты ведь знаешь уже все!

– Ну, пожалуйста!

– Ладно… Ходили мы туда по куйвоте, весь день в дороге, умаешься, пока доберешься! Болота кругом, не срезать никак… Зато потом! До чего хорошо! Утром – в лес, наберем морошки, а какие там озера!

Володька слушал, подперев голову рукой.

От пальцев его пахло костром и рыбой.

Анна Пестерева

Журналист, обозреватель телеканала РБК. Родилась во Владивостоке, живет в Москве. Публиковалась в журнале «Дружба народов» и сборнике «Как (не) родные». Участвует в проекте «Медленные чтения» на YouTube-канале «КЛКВМ by ADHD Projects».

Articulo Mortis

Стук в окно – тонкий, будто по стеклу били чем-то узким и острым. Алина уходила в сон, как под воду. Граница между жизнью и дремой была так прозрачна, что Алина не понимала, снится ли ей этот стук или нет.

Низкий голос предложил: «Хозяйка, хочешь мяса?»

Алина повернулась на другой бок.

Тогда голос добавил: «Алинушка, не спи! Веселье продремлешь!»

Алина села на кровати – тишина.

На пороге никого не было. Валялось у двери только что-то бесформенное. Посветив фонариком со смартфона, она увидела шматок мяса. Под ним набегала лужица крови.

Алина высунула голову в приоткрытую дверь, огляделась по сторонам и задала самый глупый вопрос: «Есть тут кто?» Неизвестно, что хочет услышать человек. Твердое «нет»? Пространство к вопросу осталось безучастно. Молодые деревья, высаженные перед домом, пританцовывали на ветру. Пахло травой, нагретыми за день деревянными перилами и летней ночью. Везде были рассыпаны звезды, таращилась луна.

А на пороге лежал кусок мяса.

Сколько Алина ни отводила взгляд в сторону, давая мясу время исчезнуть, оно никуда не девалось. Тогда Алина завернула его в шуршащий пакет и отнесла подальше от домика.

За спиной зашелестела трава.

Алина обернулась. Никого. От земли поднялась птица, сделала круг над головой и растворилась в темноте.

Алина улыбнулась. Она вспомнила ворона, которого нашла днем. Он сидел в нескольких домах отсюда, уткнулся клювом в землю. Не взлетал, даже когда Алина подошла к нему так близко, что могла коснуться перьев. Ворон каркнул ей в лицо, словно жалуясь. Она сбегала за водой, затем принесла, что было в холодильнике: яблоко, творог, грушу. Птица пила и ела с человеческой жадностью. А через полчаса, когда Алина вернулась его проведать, ворона уже не было.

Грохнули голоса. На другом конце поселка было светло и шумно. А ближайшие дома стояли темными. Алина заторопилась обратно. Закрыла двери, зашторила окна. Эту ночь она не ложилась. Пожарила картошку с грибами и съела ведро мороженого с соленой карамелью. Задремала в седьмом часу, закрывшись от незваных голосов берушами.

Глемпинг, в котором Алина отдыхала, назвался Articulo mortis. Даже без переводчика было ясно, что это значит: все в поселке украшали скелеты, кости и черепа. Последние находились в добром настроении, улыбались и подмигивали жильцам. «Одной ногой в гробу» – вот как называлось место. В этой фразе, если подумать, скрыта жажда жизни. Мы все одной ногой в гробу, это не новость. Но пока второй стоим на земле, надо успеть порадоваться. Articulo mortis – напоминание, что медлить нельзя. Знаменитое Carpe diem, вывернутое наизнанку.

Вот Алина и решила не упускать момент. Разобравшись со всеми проектами, на пару недель отказавшись от новых, она сорвалась в глемпинг. Хотела затащить и мужа, но он у нее офисный – отпуск только в ноябре. А в глемпинге жили без интернета и даже сотовой связи. На семейном совещании решили: пусть хоть кто-то потрогает лето – росу на траве, соберет чернику с куста. Алина обещала весь урожай привезти домой и разделить поровну, на том и уехала.

Articulo mortis был застроен домиками в форме буквы А. В каждом дворе стояла купель, которую за отдельные пять тысяч топили на березовых дровах. Их запах навевал Алине воспоминания из чужого прошлого: как прыгали через костер или ходили в баню. Алина не делала ни того ни другого – она была городская. Фантомные воспоминания, которые ей не принадлежали, вызывали неподдельную ностальгию по тому, чего никогда с ней не происходило. Алине нравились здешняя неспешность. Казалось, что она жила в видео, которое замедлили до 0,75.

Она проснулась в два часа дня посреди тишины. Удивилась беззвучию. Потом вспомнила про беруши – как только достала их из ушей, мир запел по-птичьи, зашелестел ветром и листьями. Во рту было кисло от непереваренного беспокойства. Алина сердито направилась к шатру-ресторану, стоявшему у лесной реки. Каждым шагом она втаптывала раздражение в землю, оставляя за собой дорожку злости, – хороший охотник прочитал бы эти следы и сказал: не связывайтесь с этой женщиной, пока она не позавтракает.

В шатре было на удивление многолюдно – в такое время постояльцы обычно гуляли, загорали у реки, никак не сидели под душным и пропахшим едой навесом. Когда Алина вошла, остальные вскочили с мест, отпрянули, заскрипев стульями по полу. Они боялись. Ее?

– Вы из какого домика? – преградила путь улыбчивая хостес.

После нескольких вопросов Алину пригласили войти. Люди, которых, как отливом, отнесло подальше, с приливом возвращались на свои места. Но все равно упирали в Алину негнущиеся взгляды, как бы призывая держаться на расстоянии.

В другом конце шатра суетились врач и две медсестры, дежурившие неотрывно в глемпинге.

– Что случилось?

Хостес с улыбкой в голосе и пустыми глазами сказала:

– Присаживайтесь.

– Люди при смерти, – бросил дед, который сидел ближе всех к Алине, – из сто пятого домика.

– Не надо создавать панику, – отозвался администратор и сразу обратился ко всем: – Гости из сто пятой делились с кем-нибудь едой?

Оказалось, вчера один из постояльцев раздавал мясо. Он вроде подстрелил зверя на охоте. Три пары признались, что ходили к соседям пробовать «дикий» шашлык. Алина вспомнила кусок мяса на своем пороге и голос с улицы… Не бывает таких совпадений.

– Эти из сто пятого за несколько часов слегли, – бубнил дед. – Вечером веселые, а часов в пять утра вижу, на улице лежат. Понимаешь? Времени у нас мало, вот нас сюда и согнали. Помираем, – бахнул дед.

Толпа начала перекрикиваться, а Алина выскользнула на улицу.

Интересно, вызвали врачей из города? Даже если так, на несколько часов они были отрезаны от остального мира. Глемпинг стоял посреди леса. Даже автомобильная дорога сюда не вела. Последние километра полтора нужно было идти пешком по узкой лесной тропе, которую украшали гирлянды. На сайте была инструкция для приезжающих: позвонить перед выездом из Ярославля администратору – у него единственного в глемпинге был спутниковый телефон, – тогда вас встретят.

А до лесной тропы, ведущей к поселку, можно было добраться только по грунтовой дороге, которая последние пятнадцать километров шла по лесу и обрывалась так же резко, как.

Вот так и обрывалась.

Алина, выскользнув из шатра, не знала, куда идет, пока не оказалась у сто пятого домика. В окно на нее смотрел мужчина с впалым щеками и ввалившимися глазами. Он выглядел полупрозрачным.

– Чем мы тут занимаемся? – раздалось за спиной.

Алина не заметила, как за ней возник коренастый мужчина. Темные глаза, одет в джинсовый костюм и ковбойские сапоги. Он подошел к окну, заговорил с Полупрозрачным человеком. Выяснилось, что врач и две медсестры были утром, вкололи больным что-то. И спешно пошли осматривать остальных.

– Жена, – сказал Полупрозрачный человек, показывая куда-то вбок, – перестала дышать полчаса назад.

Потом он показал пальцем на себя, как бы договаривая – я следующий. Коренастый сказал Полупрозрачному человеку:

– Вы хотите проснуться завтра?

Полупрозрачный кивнул.

– А послезавтра? – Пританцовывал коренастый. Полупрозрачный кивнул второй раз.

– А послепослезавтра?

Это выглядело как издевательство, но Полупрозрачный кивнул в третий раз.

– Согласие получено. Мне нужен свидетель. Останетесь? – Коренастый обратился к Алине. – Не бойтесь, вы можете быть на улице и наблюдать через окно. Вас как зовут?

– Алина.

– Моя фамилия Мунин. Ударение на первый слог: муууу. Практика, которую я собираюсь провести, требует лишних глаз. Она не сработает, если ее не засвидетельствовать. Дзынь! – Он коснулся кончика Алининого носа указательным пальцем. Оказавшись в сто пятом домике, Мунин первым делом отдернул занавеску, чтобы Алине все было видно. На диване в неестественной позе лежала женщина – не верилось, что можно так небрежно кинуть себя. Полупрозрачный человек пробовал усадить женщину, чтобы придать ей вид живой и гостеприимный. Но сделал хуже: зацепил торшер, тот упал женщине на голову, осколок сантиметров пяти впился в висок. Женщина не шевельнулась, даже ресницы ее не дрогнули. Такое равнодушие под силу только мертвым.

Мунин будто не заметил случившегося. Он достал из кармана сухие травы и свечу. Поджег и то и другое, поводил по воздуху. Затем вынул из кармана стопку. Полез еще за чем-то. Алина не сразу разобрала: нечто продолговатое, блеснувшее металлом. Только когда предмет оказался в горле у Полупрозрачного человека, Алина поняла – это шило.

Кровь брызнула, попала на лицо и рубашку Мунина.

На ее глазах убивали человека.

Это было внезапно и… так просто.

Мунин посадил Полупрозрачного человека на диван, рядом с мертвой женой. Подставил стопку к ране и набрал кровь. Полупрозрачный по-рыбьи хватал воздух, пытался зажать руками горло. Мунин поднес к шее Полупрозрачного тлеющий пучок травы. Дым направился в тонкое отверстие, заполз в горло, как червяк. Кровь остановилась. Полупрозрачный человек страшно захрипел и выпустил изо рта облако дыма. Мунин заставил Полупрозрачного выпить кровь из рюмки. Следом бросил дымящиеся травы в кастрюлю, залил их водой и поставил на огонь.

Мунин резко обернулся к окну, будто вспомнил о свидетеле. Алина отпрянула, понеслась. Она влетела в шатер, набитый людьми, говорила невозможное про какое-то убийство. Звала всех за собой, и некоторые пошли.

У сто пятого домика любопытных встречал Мунин. На нем был гостиничный халат, конечно, ведь его одежда запачкана кровью. Мунин посмотрел на Алину:

– Вот вы где! А я хотел вас пригласить в дом выпить с нами травяного отвара. Полезно для здоровья.

– Он убил его! Заколол шилом.

– Но почему же он тогда жив? – парировал Мунин. – Андрей, могу я попросить вас показаться, а то меня обвиняют черт-те в чем.

На порог вышел мужчина. Это был Полупрозрачный, только теперь он стал контрастным, наливался цветом, будто на экране прибавили яркость.

– Насколько я могу видеть, Андрей все-таки жив. А вам как кажется? Ну, говорите, мне же интересно. – Мунин притаптывал от удовольствия. – Я спас его! Признаюсь, необычным методом, но очень эффективным. Чего же вам еще надо? А шрамы на шее быстро затянутся, я знаю хорошие травки. – Мунин подмигнул.

Из дома вышла женщина. Алина вспомнила, как той в висок вонзилось стекло.

– Она же мертва!

Стекло и сейчас оставалось в голове необычной женщины.

– Это Рита, познакомьтесь. Алинушка, вы рано покинули нас и не увидели самого интересного.

– Не хотите же вы сказать, что он ее воскресил? – строго спросил врач.

– Именно это она и хочет сказать! – Мунин захлопал в ладоши. – Дело в том, что старинные практики, подсмотренные у самой природы, могут делать такое, ух! Я иногда сам боюсь. – Он театрально дернул плечами.

Врач не нашелся, что ответить, и просто сплюнул под ноги. Мертвая женщина с каждой минутой все больше походила на живую.

– Ой, Рита, у вас стекло вот тут. Нет, справа. И как оно там оказалось? – тараторил Мунин.

Врач обследовал Андрея и Риту и подтвердил – оба здоровы. Видимо, медики изначально поставили неправильный диагноз, приняв банальное недомогание за опасный вирус. Людей из шатра-ресторана отпустили.

Вечер был невеселый.

Алина сидела в задумчивости в своем домике, когда раздался стук в дверь. Это был Андрей. Он поблагодарил Алину за участие в ритуале, спасшем жизни ему и жене. Алина подумала, что ее втянули в инсценировку, непонятно кем и для чего срежиссированную. Хотелось закрыть дверь.

– Это мясо… Надо было от него избавиться, – сказал Андрей, и Алине наконец-то стало интересно его слушать.

– А что с ним?

– Честно говоря, я никого не подстрелил. Я и охотиться-то не умею. Мы… Ну, в общем, гуляли по лесу. И фортануло нам. Нашли тушу оленя без головы и…

– Вы что, забрали ее?!

– Оленина свежая. Мы же не себе, а всем. С соседями поделились… А как не попробовать? Оно же пропадало просто так. Рядом никого не было, мы звали.

Алина хотела убить только что избежавшего смерти Андрея. Взять мясо в лесу и раздать людям? А что, если оно заражено или протухло? А кому принадлежит это мясо, они не подумали? Что, если хозяин заявится и потребует вернуть должок?

– Зачем вы мне подбросили мясо на порог?

– Что? – Пришло время Андрея удивленно возвышать голос. – Мы всех звали к себе.

– До свидания!

– Хотя было кое-что… бредовое. Жена говорила, что из холодильника с мясом на нее вылетела птица. А как она оказалась в холодильнике? Ерунда. Птица вылетела и сказала: «Мое!» Я ей не поверил, конечно. Она много выпила вчера. А теперь даже не знаю… Мясо мы не подкидывали, нет.

На следующий день пронеслась новость: три пары, которых Андрей и Рита угощали мясом, слегли. А с ними и одна горничная из персонала. Снова в поселке хозяйничали врачи, теперь их было сразу три – все городские. Первый диагноз с вирусом, который отвергли, подтвердился. Голова шла кругом и у медиков, и у гостей, и у работников. Больным становилось хуже. Остальным тоже было нехорошо. Отдых закончился.

Вечером появился Мунин, он был в строгом костюме-тройке и при галстуке. Мунин, подмигивая, сказал, что поможет, чем сможет. Новые зараженные выцветали с каждым часом. А за Муниным по следам ходили яркие, красочные Андрей и Рита, которым он вчера вонзил шило в горло.

Рита рассказывала, что видела по ту сторону жизни: коридор, выложенный белой больничной плиткой, затопленный по щиколотку водой с плавающими шприцами, скальпелями и деревянными шпателями, которыми проверяют горло. Умирать никому не хотелось, а тем более оказаться после смерти в государственной заброшенной больнице – это и есть чистилище? Зараженные и потускневшие хотели пройти обряд. Мунин снова и снова задавал неуместный вопрос: вы хотите проснуться завтра, а послезавтра, а послепослезавтра? В свидетели Мунин никого больше не брал, достаточно тех двоих, что были обязаны ему жизнью.

На следующее утро заразившиеся вернулись в мир. Они смотрелись свежими и выспавшимися. Поразила всех пожилая горничная, которая стала на пару размеров меньше и выглядела лет на двадцать девять. Людмила, а теперь просто Людочка, впитывала в себя внимание окружающих и шутила, что придется менять фото в паспорте. Все хотели знать, как это произошло. И можно ли вернуть молодость остальным?

Поселок охотился на Мунина. Целитель-шарлатан-колдун стал самой желанной добычей в лесу. Первой до него добралась ухоженная дама лет пятидесяти с дорогой прической и стильной одеждой. Она уговаривала Мунина провести ритуал над ней.

– Вы не умираете, – возражал улыбчивый Мунин.

– Я хочу выглядеть моложе. Как она, – указала дама на Людочку.

Мунин парировал, что ритуал – это крайняя мера, которая показана только внезапно умирающим.

– Несколько пластических операций. – Дама загибала пальцы. – Уколы в лицо. Корректировка лазером радужки глаза. Я ничего не боюсь.

Мунин отказывался, пока дама не назвала такую сумму, которую и повторять не стоит, чтобы никому не портить настроение. Одно дело рассказывать, как кого-то ударили шилом в горло, а другое – выяснить, как хорошо иногда живут люди. Мунин перебил даму:

– Вы об этом пожалеете.

– Я пожалею, если не попробую. Я всегда добиваюсь своего! – сказала дама кокетливо.

Мунин согласился провести ритуал. Только продешевил зачем-то: вместо состояния попросил отдать ему золотые кольца с дамских рук.

Он пришел в домик к даме ночью. За ним следовала толпа спасенных: Андрей и Рита, еще три пары и горничная Людочка. Последнюю дама выгнала – не нравилась ей эта выскочка, помолодевшая раньше нее.

Ни одна ночь не проходила в таком напряжении. С самого рассвета всех подтачивало любопытство. Дама, выдержав театральную паузу, появилась на людях после обеда. На нее смотрели так, как не смотрели на вернувшихся с того света. Она стала девушкой двадцати лет, не больше. Обычные люди, даже молодые, рядом с ней казались блеклыми. Выздоровление смертельно больных не произвело такого впечатления, как возвращение молодости здоровой женщине.

Все сошли с ума.

Люди окружили домик Мунина, заглядывали в окна, подставляя ладони ко лбам, как козырьки. Кто-то из мужчин от волнения высадил дверь. Толпа затекла внутрь. Что бы они сказали хозяину, встреть его дома, сами не знали. Но Мунина нигде не было.

Он вернулся к вечеру, когда луна уже выкатилась на небо. Был одет в кожаные штаны и кожаную куртку с заклепками. Толпа бросилась к нему, повинилась за сломанную дверь. Мунин только плечами пожал: «Вы же люди». Собравшиеся просили провести еще один обряд. Старые мечтали быть молодыми. А молодые – вечно молодыми. Мунин отнекивался, как и с богатой дамой, пока не воодушевился идеей.

– Я еще не проводил массовых ритуалов. А это должно быть интересно! – хохотал Мунин. – Только вы мне должны подтвердить, что берете всю ответственность на себя. Это опасная процедура! – поднимал он мизинец вверх.

Люди кивали в ответ: подтверждаем, берем, омолоди нас. Только один человек не раскачивался в такт с толпой, и Мунин его заметил.

– Алинушка, ты с нами?

Она покачала головой. Толпа смотрела на нее десятками недоумевающих глаз. Как можно отказываться от вечной молодости? Как можно идти поперек всех? Алина засобиралась в свой домик.

– Трусиха! – шептали ей вслед. – Вот дура-то.

Мунин нагнал Алину на пороге.

– А мы соседи, оказывается, – мой дом следующий. Как здорово! Приходи завтра ночью на поляну. Поможешь мне всех по домам разнести. – Неожиданно лицо его стало серьезным, как на суде.

Таким Алина его не видела.

– Заметь, я никого не заставляю, они все сами.

Вот ты – не хочешь, ну и не надо! – Мунин подмигнул.

Весь следующий день прошел в ожидании. Мунин бегал в лес за травами. С заходом солнца жители и персонал глемпинга встали в круг. Каждый в ту ночь был свидетелем, каждый же был и участником. Люди бросали в глубокую тарелку, принесенную из шатра-ресторана, кольца, цепочки, браслеты, часы – такова была плата за ритуал.

Красивая хостес в обтягивающем платье – ни одной лишней складочки – стояла ближе всех к Мунину. Ей и так принадлежали молодость и привлекательность, но хотелось еще больше. Человек жаден. Мунин предупредил, что нельзя прерывать ритуал и нарушать круг. Потом всадил в горло хостес шило. Девушка захрипела, брызнула кровь. Толпа дернулась. Мунин посмотрел строго.

– Никто не двигается. Иначе вы ее убьете!

– Это вы ее…

– Тихо! – рявкнула Рита, которую Мунин вернул с того света. Шрам на виске затягивался.

Она и другие прошедшие обряд держали толпу: «Так было и с нами. И теперь посмотрите, какими мы стали!»

Мунин набрал кровь из раны, дал хостес выпить. И дальше по кругу. Все, кроме Алины, в ту ночь прошли через кровопускание, а потом пили чаек на травках. Алина помогала разводить людей по домикам.

Она сожалела. Не из-за того, что люди рисковали собой, а потому, что отказалась от ритуала. Завтра ее будут окружать яркие люди. А она? По собственному решению осталась тусклой и ненавидела себя за это. На фоне красивых людей Алина терялась, как те, кто стоял в третьем ряду на школьной фотографии. Как массовка в фильме, снятая со спины. Алина закрылась в домике, раздумывая, правильно ли поступила. Слезы на щеках подсказывали ответ. Утро и весь день Алина провела взаперти наедине со своей досадой.

Перед закатом глемпинг взорвался криком.

На улице орала Рита. Она лежала на пороге дома. Никто не мог успокоить ее. Кожа Риты стала сереть, через несколько минут вздулись и почернели вены. А потом… Если бы Алина не видела этого сама, никогда бы не поверила. И вы можете не верить, но Рита, ревущая и яростная, рассыпалась на прах и кости.

И тут закричал Андрей, ее муж. Бросились утешать его, а через пять минут на лужайке у дома уже лежали два скелета. Ветер разносил прах.

Толпа ринулась к домику Мунина. Громче всех кричала двадцатилетняя девушка-дама: «Что ты сделал, подонок?» Второй раз ломали дверь, но никого не нашли. Люди рассвирепели: переворачивали мебель, били стекла – они не знали, куда деть овладевшую ими злость.

Мунина заметили на крыше – он сидел на козырьке в штанах с пайетками и длиной рубахе. И как его сразу не увидели? Все выбежали на улицу.

– Они умерли!

– Да. Но они выиграли несколько дней жизни, не так ли? – Мунин загибал пальцы. – Завтра. Послезавтра. Послепослезавтра. Свое обещание я сдержал.

– Ублюдок!

– Да, раньше люди использовали дополнительное время с пользой. Просили прощения у близких, грехи замаливали, я не знаю, завещание правили. Но если вам угодно продолжать пить и объедаться…

– Но мы! Мы же не умирали, – крикнула девушка-дама.

– Нет.

– И что будет с нами?

Мунин пожал плечами.

– Ты убил нас! – взревела толпа.

– Вы сами этого просили. – Мунин скорчил обиженное лицо. – Я говорил, что вам это не нужно.

– Ты не сказал, что мы погибнем!

– Не все вещи надо говорить вслух. Любая услуга чего-то стоит.

Толпа бросилась к нему с двух сторон. Люди пытались достать до крыши, забирались на плечи друг другу. Он не шевельнулся, только посмотрел на Алину в упор и сказал одними губами:

– Бе-ги!

А потом… Мунин спрыгнул с крыши. И растворился. Он сорвался, но не приземлился – исчез. Над толпой закружил ворон. Он каркнул: «Мое! Мое!» И, скрываясь в лесу, добавил: «Алинушка, не спи!»

Ошалевшая толпа повернулась к Алине. Люди жаждали крови – не своей, своей они были сыты по горло. «Она единственная, кто не прошел обряд». «Она знала». «Пособница!»

Алина понеслась. Прежде чем скрыться в лесу, она обернулась. На глаза попалась вывеска глемпинга: Articulo mortis. Одной ногой в гробу.

Кто-то из догонявших схватил ее за волосы. Алину откинуло назад до хруста в позвонках, она вскрикнула.

Конец. Они все умрут, она – раньше остальных. Сначала они добьют ее, потом рассыпятся сами. Проклятый отпуск. Одной ногой в гробу.

Над головой захлопали крылья. Алина почувствовала, как рука, державшая ее волосы, ослабла. Она вырвалась, обернулась. Ворон атаковал одного из преследовавших ее. До леса оставалось всего несколько скачков.

Через неделю глемпинг оцепила полиция. Следователи нашли двадцать три погибших – весь персонал и большинство постояльцев. Причина смерти непонятна, а состояние тел – необъяснимо. Трупы разложились так, будто пролежали пять, десять лет. Но еще недавно все эти люди были живы, их видели родные.

Двое пропали без вести.

Личность одного установить не удалось. По вещам было понятно, что это мужчина. На одежде – от куртки до трусов – были срезаны брендовые ярлычки. Не осталось ни телефона, ни банковской карты – ничего личного. Оперативникам не удалось найти ни единого волоска, неужели в этом глемпинге так хорошо убирали номера? И еще странность – домик, в котором нашли мужские вещи, по бумагам пустовал, в него никто не заезжал.

А вот вторая пропавшая – Знаменская Алина Борисовна, двухтысячного года рождения, – бросила свой паспорт и багаж в домике. На спинке стула висело худи, которое Алина собиралась надеть. У зеркала сохла открытая тушь. Дорогой смартфон валялся в траве на подходе к домику. Экран был разбит, но сам телефон после подзарядки заработал. Оперативники нашли селфи, фотографии заката, луны, чайной кружки на фоне красивого вида из окна – снимки для соцсетей. Последние несколько кадров отличались. Они были сделаны ночью. Снимавший находился метрах в десяти от остальных. На них люди собрались в круг, спиной к камере. И кто-то находился в центре. Хотя снимки получились четкими, лицо того, кто стоял посередине, было смазанным, будто по сырой краске провели пальцем.

К вечеру из леса вышла Знаменская Алина Борисовна. Она несла чушь, что людей в глемпинге убили воровство и жадность.

– Как это? – спросил грузный оперативник, жевавший пирожок с картошкой.

Алина хотела ответить, но ее перебил ворвавшийся в домик человек в форме.

– Там в лесу нашли золото!

– Чо?

– Да черт знает. Просто в глубокой тарелке лежат кольца, серьги, цепочки всякие.

– А с чего ты решил, что это золото?

– Да ты сам глянь.

Оперативники побежали к лесу. Алина спешила за ними, говорила, что вещи принадлежат какому-то ворону и брать их без спроса нельзя. Только если ворон сам предложит, иначе – беда. Но ее не слушали.

Александра Яковлева

Родилась в 1990 году в Омске. Писательница, редактор, резидентка Дома творчества «Переделкино» (2024), лауреат премии «Электронная буква» в номинации «Роман взросления» (2021). Автор романов «Иные», «Дочери Колыбели», повести «Голубиные дети».

Колыбелька

Обычно Гоша приходил в сумерках. Всплывал среди темных кустов сирени и шел к нашей компании, как-то смешно подпрыгивая и помахивая красной веревочкой, которую носил с собой. Мы никогда не спрашивали, где он живет и почему ходит в наш двор, а сам он не рассказывал. Да чего спрашивать, и так понятно: если поздно отпускают, значит, много дел, значит, из частных. А еще от него пахло тиной.

На тот год выпало особенно жаркое лето. Мы сбивались в стаю только по вечерам, когда с реки несло прохладой, и ждали Гошу. Разговоры о музыке, фильмах, комиксах быстро сходили на нет. Паузы тянулись, мы всматривались в темноту сиреневых кустов. Макар каждую минуту проверял время. Кирилл шумно нюхал воздух, наконец объявлял: идет.

Вот и тогда.

– Идет!

– Где? Где? – Макар подскочил на лавке. – Да ты гонишь!

– Не гоню! Сейчас явится: тиной запахло. – Кирилл постучал пальцем по носу. – У меня супернос.

– Ага, и суперух, и суперглаз, – подхватила я. – Ты и про автобусы так же говоришь, типа, вот, он едет, я вижу. Понятно, что едет… Где-то там.

У него же расписание.

Я вдавила в переносицу очки, прищурилась: никого. Но тут сирень и правда вздрогнула, ветки раздвинула рука с красной веревкой на пальцах.

– Говорил же. – Кирилл приосанился.

Макар ткнул его кулаком в плечо.

У Гоши тоже было расписание, только свое, независимое от времени. Иногда, в пасмурную погоду, он приходил пораньше. А в дождь и вовсе являлся когда вздумается. Макара однажды отправили по мокроте за молоком, он спустился во двор, а там – Гоша. Тупо стоит в луже и шлепает кедом по воде. Макар его спрашивает: «Чего так рано вылез?» А Гоша ему и молвит человеческим голосом: «Так дождь, мамка отпустила».

Вот тогда, сведя все воедино, мы и поняли, откуда он. В хорошую погоду допоздна помогает матери по хозяйству, а где еще может быть столько хозяйства? Только в частном доме: сад-огород, козы да куры, почини то, приколоти это… Еще и Кирилл заладил: тиной пахнет да тиной пахнет. Кириллу с его суперносом, конечно, видней. Раз пахнет и камнями не бит, значит, ходит на озеро. Значит, свой у них.

Деревянные дома начинались за два квартала от нас и опоясывали весь центр города. Центровые туда не совались. Чумазые хмурые дети, такие же худые, как их велосипеды, рассекали среди гусей и уличных колонок и чужакам не давали спуску: камней на разбитых дорогах валялось с избытком. У частных было только одно сокровище, которое они яростно охраняли, – озеро. Спрятанное в камышах, под защитой велосипедного патруля, оно оставалось для нас лишь манящим голубым пятном на онлайн-карте.

Гоша пожал нам всем руки и упал на лавку рядом со мной.

– Сегодня ты поздно, – сказал Макар. – Загоняли по делам?

– Типа того.

Он устало привалился к моему плечу. Я не удержалась и осторожно понюхала. От Гоши и впрямь несло, как из погреба с испорченной капустой. Я сморщилась, и Кирилл сразу заметил. Он подмигнул мне, мол, говорил же, а ты не верила.

– Чем маялись весь день?

– Жарой маялись, – ответила я. – Даже в футбол не играли.

– Когда уже это кончится! – подхватил Кирилл. – Я весь день дома под кондером провалялся.

Я закатила глаза:

– Ты супертактичный, конечно. Кто-то под кондером валяется, а кто-то, может, пашет как проклятый.

– Это точно: как проклятый. – Гоша поднял голову с моего плеча, отстранился.

Я примирительно пихнула его локтем:

– Прости.

– Да все нормально. И правда, скорей бы дождь. Хочешь?

– Хочу, конечно.

Кирилл и Макар взялись мериться, кто из них больше страдает от жары, а я наблюдала за Гошей. Он снова стал плести свою криповую колыбельку из красной веревки. Веревка опутывала все его пальцы, и между ладонями выходило что-то вроде паутины. Он часто так делал, когда о чем-то думал. Паутинка. Гамачок. Звезда. Черная дыра в красном шатре. Паутинка. Гамачок…

Я как-то спросила, откуда он понахватался такой дичи, а он сказал, что мать научила. Тогда я попросила и меня научить, а он сказал: «Тебе это не надо». Нормально, да? Я все хотела найти ролики на ютубе. Вот освою, покажу Гоше, совру, что меня бабка научила, – пусть не думает себе, будто я какая-то неспособная. И даже вот такой сложный узор смогу, как у него: плотное плетение, круглая дырка посередине. Гоша поднял руки и посмотрел через дырку на нас. И наконец-то сказал:

– Айдате до озера.

Мы переглянулись: неужели!.. Это не обсуждалось, но когда стало ясно, что Гоша из частных, все только об озере и думали. Кажется, пацаны его и терпели-то исключительно ради озера. Запах тины тянулся от Гоши и окутывал нас одним большим облаком, словно мы уже все оказались среди камышей и по колено в зеленой жирной тине.

– До того самого? – Макар делал вид, что ему не интересно, но я-то знала.

– До того самого. Айдате, искупаемся.

– Ура! Озеро! – Кирилл не выдержал, подпрыгнул, да так и побежал, вприпрыжку.

Мы все тоже ломанулись. Гоша тащился в хвосте, я пару раз оглянулась, чтобы не потерять его по дороге. Без Гоши вся затея бы накрылась. Но он умудрялся не только бежать – еще и возился со своей веревкой. То выпутает из нее пальцы, то снова запутает. Зрелище, конечно, завораживающее.

Мне хотелось поравняться с ним, чтобы рассмотреть внимательнее, но ноги сами собой стучали по асфальту все быстрее, и быстрее, и быстрее. Мимо гаражей и детского сада, мимо «Пятерочки» и голубой колонки, заросшей травой. От колонки веяло прохладой и частным сектором. Вода в ней была халявная. Мы иногда прибегали попить и облиться с головы до ног, а серьезные дядьки мыли здесь навороченные тачки.

Колонка была первой приметой. Вторая – две старые ивы на перекрестке. За ними уже начинался частный сектор, до озера, если верить карте, минут пять бегом.

Макар и Кирилл даже не остановились, чтобы подождать нас, – нырнули в кусты и пропали. Только смех остался, повис, словно на красной веревке. Я честно дождалась Гошу. Все-таки из-за своей нервической привычки он тормозил. Наворотил уже такую канитель на пальцах, что я вспомнила не к месту о бабуле и ее ножницах. Этими ножницами она резала все подряд: воздух между ножками малышей, колтуны на моей голове, пряжу, пуповины щенятам… Вот бы мне тогда эти ножницы.

– Ты ок? – спросила я, кивая на его красные, перекрученные пальцы. – Тебе удобно так?

– Нормально.

Гошу не потроллить. Он вообще какой-то непробиваемый по части сарказма. А там, в сумерках под ивами, вдали от желтой уличной подсветки, превратился вдруг совсем во взрослого, даже немного в старика. Сухой, руки скрючены, как ветки, перемотаны этой дурацкой веревкой, весь бледный, будто выветренная кость. «Странно, – подумала я и сама удивилась, почему только теперь. – Странно как. Лето жаркое – а он даже не загорел».

– Пацаны не потеряются? – Я оглянулась на ивы, отводя глаза.

На самом деле хотелось смотреть только на его связанные пальцы. Было в них что-то неправильное, вывороченное. Стыдное и одновременно жуткое. Белые, как кости, они переплелись так, что казалось, их не десять, а все двадцать. Я ткнулась спиной в дерево. У Гоши в красной колыбельке шебаршилась как будто еще одна пара мосластых рук. Паутинка. Гамачок. Звезда. Черная дыра в красном шатре. Паутинка. Гамачок…

– Никуда они не денутся, – протянул Гоша. – Я же вас веду. Пошли.

Мне хотелось возразить, что вообще-то он тащился последним. Но Гоша снова засучил руками, как псих, и я не смогла выдавить ни слова. Одиннадцать вечера, что я тут делаю, в кустах, за гаражами, с этим?.. Кто он вообще такой? Я ничего не знала о Гоше, кроме его имени и кошачьей колыбельки из засаленной красной пряжи. Посреди жаркого лета мои ноги вдруг замерзли и приросли к земле.

– А ты крутая. – Он подошел близко-близко. Потянуло болотной кислятиной. – Круче этих двух дебилов. Их не жалко, они ничто. Так что лучше забудь.

– Как ты это… делаешь?

Язык едва ворочался, я совсем не то хотела сказать. Я хотела сказать: пошел ты с такой дружбой, Киря и Макар отличные, а вот ты – криповый черт из деревни, еще, наверное, под кайфом.

Ничего такого Гоша не делал, но лучше бы полез целоваться – тут хотя бы понятно: коленом вверх и деру. А он… Пальцы, прохладные и липкие, стиснули мои, переплелись, закопошились – как червяки, множество червяков. Красная паутина стянула мне руки, и мой глюк стал настоящим: теперь в колыбельке нас было двое.

– Мне нельзя тебя учить, мамка заругает. – Гоша нахмурился, словно решал сложную задачку по математике. – Но ты мне нравишься, да и ей больше двоих не надо, еще обожрется… Ладно, смотри. – Он стал накидывать на мои пальцы петли. – Этот червячок ушел в кабачок. Этот червячок провалился в толчок. Этот червячок укусил за бочок… Укусил за бочок…

Его голос стал тонким, как у старухи, которой он, видимо, подражал, пересказывая считалочку.

Пальцы запутывались, рисовали узоры – красным и белым по темноте. Я уже тосковала по смеху Макара и дурацким шуткам Кирилла. Вот бы они сейчас выскочили из кустов: эй, чем вы тут занимаетесь? Вот бы вернулись. Вот бы.

Они не выскакивали, все никак не выскакивали.

Пальцы-ветки вцепились в мякоть ладоней, я вскрикнула:

– Ты чего?!

– А ты? – Гоша топнул ногой, как маленький. – Ты все делаешь неправильно, нужно их вперед тащить, а не назад! Вот так, вот так… Легко же, правда? Ну, не сопротивляйся, и я тебя отпущу. Сделаем дело, и пойдешь домой… Скоро пойдешь, а сейчас учись. Ты же хотела? Хотела. Вот так. Вот так.

– Что происходит? Зачем мы… здесь? Что ты делаешь?!

– Не ори, не то мать услышит.

Лицо полыхало от слез, но я не могла даже стереть их: руки были связаны, ноги прибиты к земле. Я не могла вскрикнуть или позвать на помощь. Даже не понимала, от чего меня нужно спасать. Проклятая колыбелька складывалась и распадалась калейдоскопом. Паутинка. Гамачок. Звезда. Черная дыра в красном шатре. Паутинка. Гамачок… Двадцать пальцев, четыре руки, черная дыра между ними, в ней плещется холодная озерная вода. Нет, болотная вода. Там, в центре города, под присмотром частных, – болото. Что они охраняют на самом деле? Нет, кого – от кого?..

Звезда. Черная дыра в красном шатре.

– Все.

Гоша тяжело задышал, пошатнувшись, уперся лбом мне в плечо, и я как будто упала на дно старого погреба. От него разило гнилью.

– Все-все, – шептал он.

Сырая улитка языка проползла по шее, тронула мочку уха. Я заскулила, как бабкин щенок.

– Ты крутая. Все кончилось. Не плачь.

Он отстранился, и колыбелька меня отпустила. Легко, будто ее и не было. Остались только красные полосы и покалывание в пальцах. Убрать руки в карманы – и никто ничего не поймет.

– А у тебя талант. – Гоша мялся, прятал глаза.

Больше не страшный, просто противный и жалкий, как дохлая рыба. – Не знаю, захочешь ли ты, но если вдруг – все равно тусить теперь не с кем, а я завтра приду, могу еще научить делать… Всякое. Потом, может, с мамой познакомлю. Она, вообще-то, ничего, только о ней заботиться надо…

– Отвали!

Толкнув его со всей дури в сухую грудь, я побежала – назад, домой, прочь от озера и Гоши. Красные путы отпустили меня – на этот раз.

У голубой колонки я остановилась и, навалившись всем телом на рычаг, вымыла руки в холодной воде, рыжей от ржавчины – боже, пожалуйста, путь от ржавчины! Вода воняла болотом и железом.

Во двор я вернулась одна. У подъезда стояла мама Кирилла. Она комкала в руках шейный платок, дергала алый атласный край.

– Полечка, а Киря не с тобой?

– Нет, тетя Вика. – Я была вся мокрая с головы до ног и воняла болотом, пальцы в карманах еще болели от дикой паучьей пляски. – Они с Макаром ушли на озеро, а я по дороге… запуталась.

– На озеро? На какое озеро?

Я махнула в сторону двух ив. Пока тетя Вика открывала онлайн-карты, искала, звонила кому-то, я прошла мимо нее к подъезду. Черная дыра над головой натянулась, лопнула с грохотом, и наконец хлынул дождь.

Кристина Андреева

Родилась в Санкт-Петербурге, в настоящее время живет в Барселоне.

В 2014 году окончила Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения. Работает в сфере кибербезопасности. Училась на литературных курсах школы Creative Writing School, публиковалась в журнале «Пашня».

Один-семь-девять

Они развелись.

Вот так просто, одним мокрым весенним днем, взяли и разъехались. Папа собрал вещи: чемодан, спортивную сумку, спиннинги, велосипед, книги, компьютерное кресло и сам компьютер тоже. Мама сидела на кухне, размешивала ложкой остывший чай, который всегда пьет без сахара. Ложка стучала о чашку. Раз, два, три, четыре, пять… От счета мне становилось легче. Потолок моей комнаты, снизу далекий и недосягаемый, был усыпан фосфорными звездами. Бледноватозеленые днем, ночью они загорались, складываясь в созвездия другого, волшебного мира. Когда я был маленьким, я придумал им имена. Вон то в левом углу называлось спиралью черного дракона. А то, которое по центру, – посохом верховного колдуна.

Я считал. Шестьдесят семь. Шестьдесят восемь.

Папа позвал меня попрощаться, и я поднялся, чтобы обнять его. Папа водил лазурный автобус под номером один-семь-девять и часто задерживался на работе. Его работа никогда не нравилась маме, ей нравились бизнесмены, и они с папой ссорились. Но разводиться из-за этого тупо, так? Входная дверь хлопнула. Я лег обратно, свесив обутые ноги с края постели, и до конца дня уже не вставал. У папы теперь другая семья. И я не знал, что не так с нашей.

Вот такая была у меня суббота. А в понедельник я пошел в школу. На домашку я забил. Математичка за это лепила мне двойки. Мама ничего не говорила, может, ей и самой было не до этого.

– Ты решил, с кем останешься?

– Чего?

– Жить с кем будешь? С мамой или с отцом?

Был вечер. Ника сидела за моим столом, с ногами забравшись в кресло. Ника – моя девушка! Да! У нее изо рта торчала трубочка от чупа-чупса, и говорить внятно у нее не получалось. Ника перекатывала его языком, и он стучал о зубы, дыщ-ды-ды-дыщ.

– Чего? – повторил я.

Ника повернулась ко мне, крутанувшись на кресле с колесиками, и обдала меня карамельновишневым дыханием.

– Мама говорит, что папа – козел. Они развелись год назад, и больше мы его не видели. Мама говорит, он нам не нужен, но иногда я слышу, как она ему звонит, просит денег, а потом они ругаются. Мама говорит, что никому не нужен ребенок. Что она эта… с прицепом, и что тоже никому не нужна.

Ника подтянула себя обратно к столу и, взяв в руки гелевую ручку, принялась усиленно чирикать в моем черновике.

– Н-да уж, ты бы хоть на калькуляторе посчитал. Зачем тебе вообще эта математика?

– Папа захотел…

– Папа захотел. – Ника передразнила меня.

Я сидел в футболке, и в комнате было жарко, а Ника – в свитере. Свитер был бледно-розовый и пушистый, и мне хотелось его трогать. Руки у нее были всегда холодные, хотя мы не так часто держались за руки. Ее волосы мне нравились. Они были русые и длинные. Вне школы Ника собирала их в хвост, так, что становилось видно яркие пряди: фиолетовые, голубые, мятные. С Никой в комнате становилось ярко, словно вспыхивала спичка. Я считал сережки у нее в ушах, один, два, три, четыре…

У Ники тоже были двойки, только за поведение. В математике она шарила.

– Ты не любишь папу? – спросил я.

– Нет!

– А маму?

– Она меня достала! Она ненормальная. Иногда она улыбается и разрешает мне пить кофе, но обычно она злая, она, типа, работает, чтобы у меня все было, и поэтому я ей кругом должна. Но она сама ничего не делает! Она смотрит по телику свои сериалы, а я должна пылесосить, мыть посуду, стирать, готовить, гладить! Бесит! И она постоянно орет.

Я думал, и в голову лезли плохие мысли. Я не видел папу с того дня, как он ушел. Что, если я тоже не увижу его снова? Что, если он, как папа Ники, перестанет приходить. Мама уже запрещала мне с ним общаться.

– Прекрати.

Голос Ники выдернул меня из мыслей.

– Что?

– Ручкой клацать прекрати, бесишь!

– А…

Я не мог перестать. Ника заскрипела зубами.

– Ты когда-нибудь катался автостопом?

– Нет.

– Вот и я нет. Но я думаю, что, может быть, я сбегу. Доеду до Москвы на попутках, и больше они меня никогда не увидят.

– А я?

– Ну… Я буду тебе писать.

– А школа?

– На фиг школу.

Мы замолчали. Ника, дочирикав домашку, рисовала на моих полях зигзаги и крестики.

– Как ты думаешь, они еще любят меня? – спросил я ее.

– Кто?

– Родители.

– Бред! Миш, ну любили бы – не развелись, да?

Я не смотрел на часы, я и так знал, что уже поздно. Но я не хотел, чтобы она уходила. И дело было даже не в том, что без нее я не разберусь с углубленной математикой. Я представлял, как за ее спиной закрывается дверь и как вместе с ней мою комнату покидает что-то. Я уже чувствовал это что-то в ту субботу, когда ушел папа, и глупые мысли, что это навсегда, делали меня деревянным.

Мобильник Ники, встрепенувшись, зашелся вибрацией, танцуя на столе и жужжаще подползая к краю.

– Ой… Черт! Я вообще забыла!

Лицо Никиной мамы заполнило весь экран. Они были очень похожи, только глаза разные. По цвету они были голубые, но с коричневыми пятнами, и я читал, что они называются невусы. Я разглядывал эти пятна, когда разговаривал с Никой. В глаза Никиной мамы я смотреть боялся. Я пробовал, один раз, и тогда она сказала мне: «Че пялишься?» И больше я не пялился.

– Да иду я! Не ори!

Ника подскочила, зажав мобильник между плечом и ухом, и принялась поспешно запихивать свои вещи в рюкзак, на ходу хватая куртку и закатывая глаза. Мобильник надрывался так, что я мог разобрать отдельные фразы, но их смысл до меня не доходил. Ника влезла в свои кроссовки сорокового размера, помахала мне «пока» и выскочила в подъезд.

Весь следующий день Нику я не видел. В школе она не появлялась. Ее мобильник был недоступен. Я проверял телефон на переменах и втихую на уроке, но натыкался лишь на одинокие галки под стопкой моих сообщений. Такое случалось, она исчезала на несколько дней, а потом появлялась, с запиской от мамы или справкой о том, что болела. Закончив с уроками, я решил к ней зайти.

Ее квартира находилась прямо под крышей, на девятом этаже. Лифт был сломан, и я поднимался пешком. Я шел и считал ступеньки. Один, два, три… К этажу седьмому я стянул с себя куртку, потому что вспотел насквозь. Шапку я не носил, и мама об этом не знала.

Дойдя до двери, я вдруг замялся. А ей понравится, что я пришел? Что, если она разозлится и перестанет со мной разговаривать? Я останусь совсем один. Что я вообще тут делаю? Ника никогда не звала меня в гости, а я приперся. Меньше всего хотелось, чтобы Ника злилась на меня, но не успел я сбежать, как дверь ее квартиры распахнулась, и из нее вывалился крупный мужик. От него воняло алкоголем, и я скакнул в сторону, вжавшись в дверь на другой стороне.

В дверном проеме стояла Никина мама. Они с мужиком заорали друг на друга, и их ор оглушил меня. Он нарастал, сдавливал меня, прибивая к месту. У меня застучало в ушах. Я пытался считать, но путался и начинал сначала. В дверях промелькнула Ника. Она была бледная и непричесанная, и застыла, увидев меня. А потом мужик ее ударил.

Я отвратительный, отвратительный, отвратительный ссыкун.

Я драпанул. Ступеньки пролетели под моими ногами, все двести двадцать штук. Я бежал без оглядки, и мне казалось, что кто-то несется вслед за мной. Я задыхался, но не мог остановить разогнавшиеся ноги, потому что, если я остановлюсь, он схватит меня и бросит в грязный нерастаявший с зимы снег.

И я умру.

Не помню, как оказался дома. Мама приготовила суп, но я не мог запихнуть в себя и ложки. Я сидел на кухне и водил пальцем по старым трещинам на столешнице, пока она делала чай. Мы не разговаривали. Она отобрала мой телефон, потому что я звонил папе. Это было тупо, ведь мне никто не ответил. Абсолютно тупо, потому что либо он, либо она. Мне было плохо и хотелось плакать. Всем было наплевать.

Я знал, где она спрятала телефон. Я дождался, пока она уснет, и стянул его.

У себя в комнате я накрылся одеялом, и сверху накинул плед, и, подумав, накрылся еще и подушкой, и включил телефон. Зарядка мигала красным, но на звонок мне хватит.

Я затаил дыхание и набрал папин номер.

Я услышал гудки. Один, потом второй.

– Миша?

Женский голос был вообще не то, что я хотел услышать.

– Это Наталья.

– Здравствуйте, Наталья Павловна.

– Просто Наталья. Ты почему звонишь так поздно?

Я не хотел ей рассказывать, почему я звоню так поздно. Это было вообще не ее дело.

– Да так… А позовите папу.

– Ты смотрел на часы?

– Да. Позовите папу.

– Половина первого ночи.

– Я знаю. Мне нужен папа. Он с вами?

– Иди спать. Ты должен спать в это время.

– Я сам разберусь, что я должен! Дайте папу! Это вообще-то не ваш телефон.

Она замолчала. Я тяжело дышал. Я испугался, что говорил слишком громко, и мама услышала, и теперь она проснулась, и сейчас найдет меня, и мне от нее прилетит.

– Миша, ты же все уже понимаешь, да?

– Нет.

– Мы с твоей мамой договорились, что ты не будешь пока сюда звонить. Понимаешь, ты расстраиваешь Федю.

Я молчал.

– Он выходит из кризиса. Спортом занялся. Собирается делать бизнес. – Она вздохнула. – Ты меня извини, но кто-то же должен тебе это сказать, да? Раз твоя мама не может. У Феди новая семья. И нашу дочь, Алиночку, он любит. В садик отводит. Подарки ей дарит. Я это к чему, Миша, мальчик, перестань звонить ему, пожалуйста. Звонить ему совсем не нужно, понимаешь?

Внутри меня все жглось и чесалось, и меня вдруг затошнило.

– А я… к-ккак же я…

Я начал заикаться.

– Не знаю, Миш. Хобби себе найди. И потом…

В трубку обрушилась тишина. Я оторвал телефон от уха, я тыкал экран, но смартфон оставался глух.

На следующий день мы с Никой встретились на трассе. Номер трассы мне не нравился, палка и ноль. Волосы ее были растрепаны, лицо ничего не выражало, но я знал, что на нем был синяк и что она его замазала. Мой рюкзак был у меня на плечах, а ее я держал в руке, и мы медленно шли сквозь моросящий дождь. Ее капюшон постоянно спадал, и волосы скоро вымокли. Я надвинул свой поглубже и тоже пытался голосовать. В своей яркой куртке со светоотражателями Ника светилась в дожде не хуже дорожных знаков. Но машины проносились мимо, и мои джинсы до колен и выше были уже насквозь мокрые, и из носа текло, но Ника была упертая, и я не мог ее подводить.

Мама не звонила. Мне вообще никто не звонил. Так мы добрели до заправки и зашли. Дождь заливал окно. Темнело. На заправку, сверкая фарами, заезжали машины. Я считал номера, складывал их цифры друг с другом, пока не получалось однозначное, но все числа были плохими. Мы взяли по хот-догу и даже кофе и сели за высокий столик. Я согрелся, и все, что произошло вчера, становилось не так уж и важно. Выходить в дождь мне уже не хотелось.

Ника отошла в туалет, и пока ее не было, я раз за разом представлял, как говорю ей: «Вернемся?» В моей голове я уже звонил маме, объяснял ей дурацкую ситуацию, придумывал истории про сломанный автобус и просил забрать нас отсюда. В моей голове мы с Никой сидели вдвоем на заднем сиденье маминого шевроле, цифры которого складывались в мою любимую цифру – восьмерку, и мама везла нас обоих домой, и я просил ее, чтобы она разрешила Нике жить с нами, и, конечно же, она разрешала.

Дверь, ведущая в туалеты, распахнулась, и Ника вывалилась оттуда со смехом, держа под руку какую-то женщину. Они обе шли ко мне.

– Миша, знакомься, это Валентина.

– Здравствуйте…

– Ну что, подбросите нас?

– Да на раз!

Дождь лил. Ника с рюкзаком залезла вперед, а я стоял у задней двери машины и мялся.

– Пацан, едешь ты или нет?

– Миш, давай не тупи.

Я упал на заднее сиденье и подтянул рюкзак к груди. Дверь хлопнула. Двигатель под капотом взревел и застучал, машину дернуло, и мы вырулили с заправки на автостраду. Внутри пахло приторными духами и бензином. На коврике под моими ногами валялась шелуха от семечек и какие-то салфетки. Пустые стаканчики из-под кофе громоздились друг на друге. Валентина включила радио, и на весь салон загремела попсовая музыка, увозя нас от дождливого Питера, от дома.

Мне хотелось выйти. И не важно, что за окном мелькали деревья и что скорость как минимум девяносто. В фильмах каскадеры вываливались на ходу, а потом вставали и бежали куда-то. Ника и Валентина о чем-то болтали, то и дело корчась от хохота, я их не слушал, я смотрел на проносящиеся за окном знаки и считал, как далеко мы уехали. От музыки и запахов меня укачало. Пейзаж за окном смазался в одну сплошную мокрозеленую полосу, и я уже перестал что-либо различать, как скорость вдруг резко упала.

Мы встряли.

– Вот черт, похоже, авария.

Сзади скапливались машины. Валентина раздраженно скроллила пальцами карту на смартфоне. Далеко впереди мигали сигналки скорой. Машину дергало, и мы ползли, метр за метром, словно улитки. Я прилип лбом к стеклу и силился что-нибудь разглядеть. Возможно, там кто-то умер, и от этой мысли мне сделалось не по себе. Вдали на встречной я заметил рейсовый лазурный автобус. Он, забрызганный, светился цифрами на лбу. Один-семь-девять.

– Один-семь-девять, – тихо повторил я вслух, придавая цифрам веса, а затем еще раз про себя, чувствуя, как по телу разливается тепло. Оно тянуло и дергало, и я чувствовал себя рыбой, усатым сомом, заглотившим рыболовную муху.

Я задергал ручку двери.

– Откройте дверь.

– Что такое? Писать хочешь? Тут нельзя.

– Откройте. Откройте!

– Миш, ты че?

– Один-семь-девять!..

Я дергал и дергал дверь, пока она не поддалась и я не вывалился из нее на свободу. Холодный мокрый ветер обдал мне лицо. Я схватил рюкзак за лямку и побежал между рядами авто. Противоположная полоса тоже двинулась, но мне было все равно, я махал руками и кричал автобусу, наплевав на числа, и на гудки, и на то, что вслед мне кричала Ника.

Я уперся в лазурные двери и затарабанил по ним, пока они не разъехались в стороны, а затем влетел внутрь.

Мой папа водил автобусы и всегда возвращался домой поздно. Он водил автобус в Павловск, я знал это, потому что там был дворец, и мы ездили туда с папой, и мне нравилась его работа, особенно сейчас, когда я промок и не хотел ехать с Никой в Москву. Я хотел ехать домой. С папой.

Я стоял на ступеньках, сжавшись, и смотрел на него. Он смотрел на меня, небритый, и глаза его были красные.

– Ддд-до звезд-д-дной идете?

Я начал заикаться, да и шутка была тупая. Мама говорила, что юмор у меня так себе. К нам подошла кондуктор.

– Мальчик, ты совсем дурной? Бежать через трассу! А если бы тебя сбили? Тебе жить надоело? И вообще, ты видел табличку? Автобус идет в автопарк!

– Света, остынь. Это мой пацан. Миша.

Машины сигналили. Двери за моей спиной закрылись, папа потянул рычаг передач, и автобус тронулся. В кармане завибрировал мобильник. Даже не глядя на экран, я уже знал, что это мама.

Игорь М. Намаконов

Продюсер, писатель, тренер творческих состояний.

Обладатель первых в России золотых «Каннских львов». Автор бестселлеров по развитию креативности «Кроссфит мозга» и «Креативность». Автор первых в России сказок по развитию креативности «Пупита, Листик и Севан».

Генеральный директор Федерации креативных индустрий. Индустриальный руководитель бакалавриата ВШЭ «Управление в креативных индустриях». Шоураннер проектов 100 Most Creative Russians и Wonderussia.

Медиаты

Сцена #1

Федор в позе лотоса сидел на полу в центре большой комнаты одинокого дома на утесе. После тяжелой рабочей недели он сбежал из суеты города на природу. Только так и можно отключиться от повседневной рутины: одинокое место в старом лесу, щебет диких птиц, звуки ветра и покачивания деревьев. Нет электричества, в телефоне слабый и прерывистый интернет-сигнал. Идеальные условия для детоксикации ума. Хотя этот дом он обнаружил случайно, когда сплавлялся на лодке по реке несколько часов назад.

На высоком берегу расположилось темного цвета деревянное строение. Понятно было, что оттуда открывается невероятный вид на реку. Федор подплыл быстро к берегу, привязал лодку и взобрался на уступ насладиться панорамой. Перед домом как раз оказалась скамейка, предназначенная для созерцания. Федор ненадолго присел и забылся. Река, извиваясь, огибала чащи многолетних сосен и уходила куда-то вглубь леса. На фоне предвечернего солнца картина завораживала.

Когда Федор напитался красотой, то решил найти жильцов дома и отблагодарить за такое место. Дом был одним из тех, какие можно найти в заброшенных русских деревнях: крепкий, но немного покосившийся, с выцветшей краской, но сохраняющий достоинство многолетней традиционной постройки. Особенно чудесными были резные ставни.

Обойдя дом по кругу, Федор не нашел крыльца. В доме с каждой стороны было по одному окну, а дверей вообще не было. Как внутрь попадали хозяева, было не понятно.

«А может, хозяев здесь вообще нет», – подумал Федор.

Он несколько раз постучал в окна с каждой стороны – никто не отозвался. Разглядеть, что внутри дома, было невозможно, поскольку окна располагались на высоте кисти вытянутой руки. Любопытство овладело путешественником. Федор ради интереса подцепил оконную раму своим походным ножиком. Окно легко поддалось и приоткрылось. «Может, я больше никогда здесь не окажусь», – решил путешественник, затем широко распахнул окно, подпрыгнул и ухватился обеими руками за раму. Пришлось сильно постараться, чтобы подтянуться с походным рюкзаком на спине. Федор червем пролез в окно и упал, придавленный своим же наплечным грузом. Он был так взволнован из-за того, что залез без спроса, что даже не почувствовал веса, а быстро вскочил, скинул рюкзак и стал осматриваться.

Внутри дома оказалась одна большая комната. Ни мебели, ни мусора. Даже пыли нигде не было.

– Ну, это же не город. Откуда тут взяться пыли? – сам себе объяснял Федор.

Дом был явно рассчитан только на теплое время, поскольку печки тоже не было.

Внутри оказалось просторно, и Федор поймал себя на мысли, что такой же примерно по площади и класс йоги, в который он начал ходить. Одновременно с этой мыслью через окно проникли солнечные лучи и осветили самый центр комнаты квадратным зайчиком.

Федор увидел в этом знак, достал из рюкзака коврик для йоги и развернул в месте, куда падал свет. Коврик, как кусочек пазла, точно совпал с размерами солнечного пятна на полу.

И вот Федор сидит в позе лотоса с закрытыми глазами, делает десять глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоить мысли.

Внутренний монолог становится тише, все отчетливее накатывает покой, появилось предвкушение глубокого внутреннего погружения. Федор почувствовал, как по его векам забегали разноцветные огоньки.

«Может, это уже закат», – промелькнула мысль, и он решил открыть глаза, чтобы проверить догадку, но застыл от шока.

Пол, стены и потолок комнаты были покрыты черными плоскими существами, похожими на детенышей обезьян. Их глаза сияли и медленно переливались всеми цветами радуги.

«А мама ведь говорила: не ходи в гости без приглашения», – подумал Федор.

Сцена #2

Федор очнулся и обнаружил себя лежащим на полу в центре комнаты. За окном уже стемнело. Федор вытянул перед собой руки и не увидел их – темнота все проглотила. В голове все мысли тоже будто кто-то проглотил, и ни одного воспоминания о том, что случилось перед тем, как он отключился. Федор присел, растрепал волосы, пытаясь взбодриться.

– Как же быстро наступила ночь! – удивлялся Федор. – В мгновение ока эти черные мартышки с радужными глазами накинулись на меня, а потом я куда-то провалился. И все! Ничего больше не помню.

Пустота в голове была странная. Не такая, как после долгого сна или обморока. Скорее как после сильной горячки и высокой температуры накануне. Федор встал на ноги, чтобы посмотреть в окно, но там еле-еле можно было разглядеть силуэты деревьев. Федор подумал, что у него что-то с глазами. Он начал активно их тереть кулаками до появления летающих белых мушек. Затем еще некоторое время путешественник постоял с закрытыми веками. Сделал несколько глубоких вдохов-выдохов и открыл глаза. Но… ничего не изменилось. Темнота продолжала царствовать в пространстве.

Федор решил, что надо поскорее выбираться из этого дома. Проверить лодку. И обдумать дальнейшие действия. Вниз по течению его ждали товарищи, с которыми он договорился встретиться на закате. А утром вместе они собирались продолжить сплав по реке.

– Наверняка они теперь беспокоятся и не знают, где меня искать. – Федор пошарил по карманам в поисках телефона, но ничего не нашел.

– Как же так? Мартышки вытащили телефон? А где рюкзак? – Волнение Федора нарастало.

Если вытянутую руку он не смог разглядеть, то как рюкзак найти? Федор придумал пройтись вдоль стены по периметру комнаты и пошарить ногами. Рюкзак найдется, если только его тоже не стащили мартышки.

Федор выставил перед собой руки и стал медленно продвигаться вперед. У стены он решил двигаться по часовой стрелке, при этом постукивал носком вытянутой ноги по сторонам. Будто прихлопывая разбегающихся в стороны тараканов. Федор продвигался в темноте. Через пять шагов нога провалилась в дырку в полу. Путешественник аккуратно присел на колени, чтобы ощупать место руками и понять размеры дыры. Будто миноискатель, Федор действовал медленно и осторожно. Руки ему не хватило, чтобы дотянуться до противоположного края дыры.

«Ого! А тут прямо какой-то край бездны внезапно образовался», – подумал парень.

В дыре разом загорелись сотни маленьких радужных глаз. Несколько маленьких ручек схватили Федора за воротник и сильным движением затянули в пустоту. Федор кубарем полетел вниз.

Сцена #3

Радужный торнадо закручивался все сильнее и сильнее, унося Федора дальше в глубины неизвестности. Сначала было ожидание конечности процесса. Как при прыжке в воду или с парашютом. Невозможно же падать без конца. Но Федор падал, и падал, и падал. С внешней стороны торнадо периодически возникали яркие всполохи света, похожие на грозовые вспышки за облаками. От каждого всполоха разноцветные слои торнадо начинали гореть, будто неоновые. Это было одновременно очень красиво и пугающе. Но больше всего не по себе было из-за абсолютной тишины. Абсолютной, всепоглощающей и обволакивающей тишины.

– Здравствуй, Федор! – раздался знакомый голос сверху.

Федор развернулся в полете лицом вверх и увидел черный силуэт, медленно приближавшийся к нему. Невероятно, что кто-то еще здесь есть. Очередная внешняя вспышка осветила лицо незнакомца.

– Отец?! – то ли от ужаса, то ли от удивления вырвалось у Федора. – Как ты? Зачем ты тут? – глотая воздух от возбуждения, произнес путешественник.

– Здравствуй, сын! Давно не виделись.

Федор оставил отчий дом в деревне сразу после школы. Отъезд сопровождался скандалом. Федор хотел стать художником, а отец считал, что единственный сын должен продолжить дело семьи и руководить фермой. Но трактора, посевные и каждодневные заботы о скоте его не вдохновляли.

– Как твои успехи?

– Неплохо. Начал выставляться в галереях. Увлекся киберартом, – как-то машинально ответил Федор.

– Семья есть?

– Есть девушка, встречаемся уже год. Вроде ладим.

– Почему не писал, не звонил?

– Не знал, как сделать это. Мы все-таки плохо разошлись.

– А я скучал.

Федору стало стыдно и грустно. Сердце защемило от тоски, он закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Когда открыл глаза снова, отца уже не было. Опять он летел на какой-то неосязаемой скорости и уже то ли вниз, то ли вверх среди всполохов радужного торнадо в абсолютной и леденящей тишине. После встречи с отцом Федор почувствовал холод. Но этот холод пронизывал не тело, а голову. Такое бывает, когда съедаешь большой кусок фруктового льда и мороз молниеносно поражает мозг. В голове будто на несколько секунд застывают все нейроны и синапсы. В такой момент хочется скрючиться в позе эмбриона всем телом и дождаться, когда отпустит. И Федор скрючился, продолжая свой полет в глубины неизвестности и крутясь телом против часовой.

– Кто я? Где реальность? Реален ли мой отец и его ферма? Реально ли мое путешествие на лодке? Есть ли у меня друзья? Реален ли тот дом на утесе? А этот торнадо? А то, что со мной сейчас происходит? – Федор без остановки спрашивал себя, пытаясь отвлечься от пронизывающего холода в голове.

Ему казалось, что активными мыслями можно разогреться. Но нет. Холод не уходил. Время потеряло значение. Голова, по ощущениям, превратилась в глыбу льда. Федор, не открывая глаз, продолжал активно думать, но с каждой секундой это получалось все хуже и хуже, сложнее и сложнее. Наконец думать стало совсем невозможно. Федор открыл глаза и не увидел своего тела. Он стал просто зрением. А холод отступил.

Сцена #4

– Я – взгляд. Я просто парящий в воздухе взгляд. Без тела и головы. Но я вижу. Я все вижу. Солнце. Небо. Луг. Вот гогочут гуси, чуть поодаль пасется стреноженная пегая лошадка. Смелая курица выбежала из-под забора, за которым стоит темного цвета старый заброшенный дом. Босая большегрудая женщина в косынке и майке полощет белье прямо под струей ключевой воды, быстро льющейся из толстостенной чугунной трубы. На небе яркое солнце, медленно проплывают редкие белые облака. Облака все на что-то похожи. И похоже, что сейчас лето.

– Я не чувствую температуру. Мне не жарко и не холодно. Где я? Судя по общей атмосфере, это какая-то деревня. Что я тут делаю? Разве можно не существовать и находиться при этом в сознании? Как я могу наблюдать эту благодать? Ой! Что это за слово у меня вырвалось? Бла-го дать!

Вдалеке из-за холма, будто корабли, медленно выплыли коровы, они шли с пастбища на обеденную дойку. Федор пересчитал коров, и их оказалось двенадцать. За стадом шел мальчик, он баловался со своей пастушьей палкой: ставил ее себе на указательный палец и пытался удержать в вертикальном положении как можно дольше. Рядом гарцевал молодой блондинистый пес с языком наперевес. Он то и дело подбегал к мальчику и зазывал поиграть в какую-нибудь игру. Федора очень заинтересовал мальчик, он сфокусировался на нем и моментально перенесся в то место, где тот шел. Это было крайне неожиданное перемещение, но совершенно естественное.

– Надо же, меня даже не укачало! – удивился Федор, но потом вспомнил, что у него нет тела, а значит, нет органов и от таких резких перемещений нечему укачиваться.

Будто камера на виртуозно управляемом квадрокоптере, он облетел мальчика по кругу несколько раз, внимательно следя за тем, как он играет с палкой и псом. Затем Федор просто завис над его головой.

Мальчик на секунду остановился и стал осматриваться по сторонам. Его что-то беспокоило. Он поднял голову и уставился прямо на Федора. Федор даже подумал, что мальчик видит его.

– Мууууууууу! – послышалось вдалеке. Коровы медленно уплывали вперед.

Мальчик заметил это и переключился на то, чтобы догнать стадо. Федор остался смотреть вслед сверкающим босым пяткам пастушка.

– Он почувствовал меня! – прошептал ошарашенный Федор, но слов не было слышно. Лишь легкая, еле заметная вибрация. Такая же вибрация, которая бывает, когда пытаешься что-то сказать под водой.

Федор перестал фокусироваться на мальчике, и его тут же подхватил ветер, унося выше и выше, далеко-далеко к облакам.

– Если ни о чем не думать, то легко раствориться в пространстве и плыть по течению, – шептал Федор.

Вокруг был белый плотный дым, в котором Федор перестал что-либо видеть.

– Тихо-то как! Интересно, какого вида эти облака? Я помню только перистые. Но эти не перистые. Эти какие-то слишком плотные и густые. А с земли они, наверное, на что-то похожи. Может, на младенца, или на пегую лошадку, или на пастушка. Почему люди стали так редко смотреть облака? Может, потому, что они больше не хотят фантазировать? Или боятся? Или потому что телефоны в руках приковывают их взгляд к земле? Люди слишком часто стали сгибать шею. Точно. Им трудно разучиться сгибать шею. Бедняги.

Сквозь плотные облака пробилось легкое красное зарево. Постепенно тучи начали рассеиваться, а зарево становилось отчетливее. Взгляд Федора после долгого пребывания в тумане сначала не сразу сфокусировался на источнике света. Как после глубокого и реалистичного сна бывает, что зрение какое-то время еще расплывается. Так и Федору потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя и сфокусироваться.

– Господи Боже! – прошептал Федор в недоумении и застыл в неподвижном положении где-то высоко-высоко в небе.

Прямо перед ним за горизонт медленно опускалась размером с солнце голова белой обезьяны с гигантскими красными глазами. Глаза горели алым закатным светом, освещая во все стороны поле пшеницы, лес, речку. Зрелище наводило ужас и поражало своим масштабом.

Обезьяна смотрела неподвижно и строго перед с собой. Затем ее веки медленно закрылись, и наступила непроглядная тьма.

Сцена #5

Темнота вибрировала и переливалась различными оттенками. Монотонный гудящий звук настраивал на покой и созерцание. В кромешной тьме периодически возникали спонтанные фантомные образы и мимолетные иллюзии. Вот гигантский тонкий червяк скрутился в невероятный узор и затем обратился в кружевной пояс на талии танцующей девушки. Девушка вихрем закрутилась и исчезла. Из ниоткуда захлопала крыльями плоская стрекоза, а через мгновение она превратилась в голову слона, кричащего сотнями бабочек. Затем слон рассыпался в кучку пепла. Бабочки заполыхали огнем и начали усиленно махать крыльями, чтобы потушить пламя, но от этого они сами горели еще интенсивнее. Поднялся сильный ветер и сдул слоновью кучу пепла. Снова наступила кромешная тьма, которую заполнял монотонный гудящий звук.

– Дааааааааа, – протяжно прошептал Федор. – Что есть человек? Кто-то, как эта бабочка, стремится жить быстро, но от этого только сгорает еще быстрее. Кто-то кричит, как слон, и все равно обращается в пепел. Кто-то танцует по жизни, не замечая, что опоясан невежеством. И что есть я тогда? Человек ли я? Если у меня нет рук, ног, тела, головы – я могу считаться человеком?

– Конечно, можешь! – ответил низкий бас.

– Здесь кто-то есть? – встрепенулся Федор.

– Да, здесь есть я!

– Кто ты? Где ты? – продолжал волноваться Федор, поворачивая взгляд в разные стороны.

– Присмотрись!

Федор стал вглядываться в сторону, из которой раздавался голос. Постепенно глаза стали различать в темноте какой-то предмет. Еще чуть-чуть – и стало понятно, что это черное кресло, похожее на голову мартышки на деревянных ножках.

– Присаживайся! – сказало кресло большим ртом.

– Куда? Зачем? – машинально и торопливо прошептал Федор. Он не хотел выглядеть удивленным. Даже в этой ситуации ему казалось важным сохранять выдержку и спокойствие. Быстрыми ответами он думал этого добиться.

– На меня! Нам с тобой предстоит разговор.

– Но… но я не могу.

– Почему?

– У меня нет тела. Мне нечем ходить, а значит, нечем и сидеть.

– Странно. Но я же вижу тебя.

Федор опустил взгляд и в темноте заметил маленькие детские ручки, которые даже не чувствовал секунду назад. Он аккуратно начал ощупывать себя во всех местах. И наконец пришел к осознанию, что у него пухлое и упругое тело маленького ребенка, только-только научившегося ходить. Как только ему пришла в голову эта мысль, он почувствовал пятками пол, неокрепшие ножки зашатались, а положение тела стало неустойчиво. Моментально он упал на попу, и ему сначала захотелось обидеться, а затем сразу плакать. Но не от того, что было больно, просто вместе с телом ему достались и черты характера малыша. Ему по-детски стало досадно, что он такой беспомощный, и слезы сами потекли из глаз. Он плакал и плакал, а слезы текли все сильнее. Остановиться самостоятельно он никак не мог. Состояние настолько захватило его, что он будто решил выплакаться за все обиды, неудачи и разочарования мира. Вокруг него образовалась целая лужа, затем озеро. Но он ничего этого не видел. А только ревел. В конце концов, когда он максимально выревелся и открыл глаза, то обнаружил себя глубоко под водой. Где-то вдалеке слышались переклички китов. Сверху пробивались солнечные лучи. Рядом медленно проплыла переливающая в лучах солнца медуза размером с пегую лошадку, которую бестелесный Федор видел, пролетая над лугом.

Федор продолжал рассматривать подводное пространство и уже забыл, как он здесь оказался. Снизу аккуратно поднялось что-то мягкое и удобное. Оно подхватило тело Федора и понесло его медленно вертикально вверх. Бескрайнее водное пространство становилось светлее и теплее. Вокруг бегали и играли в салочки прерывистые лучики солнца. Федор закрыл глаза, устремился лицом вверх и откинулся назад. Встреча с мягким теплым светом успокоила его окончательно, в забытьи он решил сделать глубокий вдох. Но глотнул воды и захлебнулся океаном собственных слез.

Сцена #6

Залитый солнцем бескрайний белый простор вибрировал от жары. Ветер волнами накатывал и раздувал пыль. На земле лежал сухой обнаженный старик лицом вниз. Кожа плотно обтягивала его крупные кости. Старик глубоко вздохнул, и ему в глотку попала белая пыль. Он начал кашлять и отхаркиваться.

– Горит, горло горит, – зашипел он, не открывая глаз.

Кашель захватил все его худощавое тело, нарастая, он заставлял скелет то сгибаться эмбрионом, то вытягиваться струной.

– Это соль! – произнес кто-то низким басом.

«Знакомый голос. Кто это? Трудно открыть глаза. Мои веки сухие, как осенний кленовый лист. Я боюсь, что они сломаются, если я приложу усилие, чтобы их поднять», – подумал старик.

– Не бойся. Они выдержат, – ответил голос.

«Он слышит мои мысли!»

– Да, я слышу твои мысли, потому что я и есть ты.

Старик сделал усилие, и веки медленно приподнялись, будто жалюзи, на одно деление. В глаза ударил белый свет, и боль молнией врезалась в зрачки. Пришлось снова зажмуриться.

– Господи, да что же это происходит? – взмолился старик. – За что мне все эти испытания?

– Они скоро закончатся, друг мой! – спокойно произнес знакомый голос басом. – Но и у меня времени осталось мало! По крайней мере, в этот раз. Поэтому давай я расскажу, зачем ты здесь, Федор.

– Сделай одолжение!

– Прекрасно, что ты сохранил чувство юмора в такой необычной ситуации. Я – твоя Доминанта. Я то, без чего ты не мог обойтись последние несколько лет. Я – совокупность твоих персональных устремлений и эгоистических целей. Я то, с чем ты ассоциируешь свое счастье. Мой образ – это совокупность твоих представлений о способе достижения целей. На самом деле это самый распространенный образ для человека – обезьяний подход: дерзкий, агрессивный, самолюбивый, бескомпромиссный, страстный, сластолюбивый, непокорный, сиюминутный. Ты забыл, что у тебя есть внутренний голос и внутренний зов. У тебя есть природные качества, которые невозможно навсегда закатать в асфальт повседневных искусственных желаний. Живое всегда пробивает неживое. Твердое разрушается, а гибкое адаптируется. Как бы ты ни пытался стать искусственным, твой внутренний зов все равно потребовал погрузиться в глубины естества. Конечно, мне грустно расставаться с тобой, но я всегда знал, что и мое время придет. Поэтому наслаждался каждым мгновением наших отношений. Но мне не грустно с тобой расставаться, и, я надеюсь, тебе тоже будет только легче. Всем всегда становится легче. Но ты в любой момент снова можешь встретиться со мной. Достаточно просто забыть про свою природу, перестать слушать интуицию, поддаться на провокации повседневного контекста.

– Где ты? – прошептал Федор.

– Я в твоей голове и в любом месте, где ты захочешь меня увидеть. Тебе не обязательно сейчас открывать глаза и страдать от этого яркого света. А находишься ты на месте, где еще недавно был океан твоих слез. Палящее солнце высушило его, и теперь здесь только бескрайняя соляная пустыня детской горечи.

– Я хочу видеть тебя, – шептал Федор.

– Сосредоточься на пустоте в своей голове, и все получится. Но только не совершай физических движений. У тебя слишком мало сил для этого.

Федор расслабился и сфокусировался на тишине внутри себя. Постепенно темноту прорезал маленький огонек. Он нарастал и становился больше и больше. В конце концов раскрылось большое алое пламя, внутри которого Федор отчетливо увидел черты черного кресла, с которым встретился, когда был малышом. Кресло сгорало и готово было уже развалиться на мелкие детали.

– Мое время пришло! Прощай. – И с этими словами кресло-обезьяна сложилось в груду обугленных бревен, а затем быстро превратилось в пепел.

Легкий ветерок развеял пепел, и снова наступила пустота. От вида этого события старик захотел разреветься, но не смог, потому что в нем не осталось ни капли влаги. Тело каждую секунду усыхало все сильнее, потом наконец лопнуло на миллионы пепельных лепестков, оставив только еле заметную вмятину на поверхности бескрайней белой пустыни.

Сцена #7

Глоток был похож на комочек фольги размером с вишню. Вся влага закончилась. На секунду показалось, что глотать больше никогда не получится, нужно смириться и усохнуть изнутри. Из памяти вспышками стали появляться яркие мизансцены прошлого.

«Может быть, именно так пробегает вся жизнь перед глазами на пороге смерти?» – задумался Федор.

Картинок становилось все больше, и это напомнило старый школьный альбом, в котором каждому ученику из класса достался свой овал. Только сейчас вместо статичных фотографий в овале проигрывались целые ситуации: короткие и зацикленные, как сториз.

Вот мальчик в кабине грузовика громко кричит по-гусиному га-га-га, увидев домашних птиц, пасущихся на краю дороги, а дядя Леня за рулем вздрагивает от удивления и затем смеется.

А вот этот же мальчик идет по тонкой дощечке в узком грязном овраге, а в его руках двадцатилитровые ведра с ключевой водой. Ведра наполнены до краев, а он идет и, надувая щеки, качает ими еле видные бицепсы, будто гантелями. Ведра тоже качаются, вперед-назад, и вода из них выплескивается ему прямо на штаны.

В другом овале на пастбище шел футбольный матч между деревенскими мальчишками и взрослыми парнями. Игру смотрела, пожевывая осоку, пасущаяся лошадь. Солнце почти село, на улице жарко, комары кусали, но никто и не собирался расходиться. Все были увлечены, бегали, кричали, улыбались.

Картинок с разными ситуациями становилось все больше. Федор будто смотрел на мультиэкран из сториз своей памяти, подвешенных в пространстве над головой. Он растворился в этом зрелище, и очень скоро чувства захватили его, а из глаз пробились несколько капель и тихонько потекли вниз. Медленно скатываясь, они напомнили ему, что у него есть лицо и, возможно, тело, которое обесценилось во время путешествий по глубинам сознания.

– Где этот мальчик теперь? Осталось ли от него еще что-то во мне? Почему я так глубоко его спрятал? – спрашивал себя Федор.

Слезы докатились до краешка рта, Федор машинально подхватил их кончиком языка, сухого, как воздух в раскаленной парной, и сглотнул. Вкус соли, будто взрыв адреналиновой бомбы, ударной волной моментально и равномерно прокатился от головы ко всем частям тела до самых ногтей на ногах и руках. Федор обнаружил себя в позе лотоса где-то на полу. Затем пришло воспоминание, что он в центре большой комнаты одинокого дома на утесе. Мультиэкран памяти отступил, осталась только темнота и тишина. Легкая и одновременно грустная тишина. Такая бывает, когда лежишь на водной глади океана, раскинувшись звездой, и понимаешь, что это последний раз. Через несколько часов самолет и возвращение в обыденность. Слезы потекли сильнее, Федор больше их не контролировал. Что-то внутри включилось, и теперь за этим можно было только наблюдать. Мокрые глаза тихонько открылись. В окне виднелось закатное солнце. Доброе и отзывчивое.

– Такого солнца больше не будет, – прошептал Федор и сделал глубокий вдох.

Где-то вдали протяжно промычала корова.

Былое и думы

Георгий «Гарик» Осипов

Писатель и переводчик, архивист и хроникер винтажной музыки и кинематографа, автор и ведущий музыкально-литературных спектаклей «Школа Кадавров» («Трансильвания беспокоит»), «Бесполезные ископаемые» и других.

Поп-музыка в прозе шестидесятников

О западных звездах и их композициях в текстах советской литературы

«Несколько раз я приезжал к Ганчуку с магнитофоном, стараясь выведать у него подробности, относящиеся к шуму и гаму…»

Юрий Трифонов. Дом на набережной

Антология ужасов «Записи Норлисса» представляет собой реконструкцию таинственных случаев редактором, в чьем распоряжении оказались бобины, наговоренные писателем, который бесследно исчез. Может, это правда, а может, и не правда. Главной загадкой является выбор людей, а не то, что с ними произошло.

Подбирая примеры, приведенные ниже, мы полагались исключительно на нашу субъективную память, принципиально избегая «исправленных и дополненных» вариантов и не претендуя на истину в последней инстанции. Результат в меру уязвим, но и в меру оригинален.

И еще два слова в защиту пробелов и недомолвок. «Моя идея заключается в том, чтобы образовать вокруг этого неизвестного пустоту, – откровенничает в “Подвиге разведчика” матерый эсэсовец Эрих фон Руммельсбург, – и заставить его искать».

Мы тоже верим в самостоятельность наших читателей, как случайных, так и постоянных.

Включаем воспроизведение.

Имена западных звезд и названия песен всплывали на страницах переводной и отечественной прозы подобно титрам в немом кино. Их хотелось произнести вслух, но желания послушать почему-то не возникало.

Некоторые отпечатывались в памяти прочнее сюжета и авторских острот. В ряде случаев это единственное, что остается от содержания книги. Мне доводилось встречать людей, которые, скажи при них «Мой дедушка памятник», тотчас уточняли: это где атамана пиратов зовут Чабби Чаккер!

Автор этой детской повести с двойным дном, Василий Аксенов, щедро оснащал свои тексты символами, понятными для посвященных, чье избранничество, честно сказать, таяло с каждым годом по мере того, как некогда элитарные данные о Западе делались доступны любому желающему.

Теперь уже не так важно, как звали атамана – Чабби Чаккер, Чак Уиллис или Чак Берри. Современные издания снабжены подробными сносками. Всех троих можно бесплатно послушать, ударив по клавишам несколько раз, – привилегия, которая не снилась тогдашним всезнайкам.

Прелесть создавало неведение. Фасцинировала аллитерация, лишенная смысла. Прочитав у того же Аксенова прописанное кириллицей «итси битси тини вини йеллоу полка дот бикини», взрослый человек ни к селу ни к городу цитировал эту абракадабру как ребенок, не имея понятия, что это припев песенки про девушку, которую смущает размер купальника в желтый горошек.

Один мой знакомый (артистичный официант, хороший рисовальщик) так и делал в минуты смятения. Он сильно расстроился, когда услышал в «Утренней почте», как поет эту фразу Далида в попурри своих старых хитов. С горечью он признался мне, что считал «итси битси» гениальной аксеновской отсебятиной по типу «эне бене раба» великих сатириков.

Преподнося «песни зарубежных композиторов» в искаженном виде, переводчик не рисковал прослыть невеждой. Иногда выходило забавно. Одна или две лишние буквы превращали название обывательского шлягера в сюрреалистический анекдот. Особенно когда перевод выполнен мастером старой школы, которому некогда следить за новинками молодежной моды.

Действие повести «Одинаковые тени» происходит в эпоху апартеида.

«Я никто – я всего лишь собака», – поет Элвис Пресли. И в тексте это читается как жалоба человека «второго сорта» с темной кожей. На самом деле в песне Hound Dog собакой именуется партнер или соперник поющего, причем с весьма двусмысленным подтекстом.

Правда, ко времени публикации этого южноафриканского нуара в «Иностранке» мало кому было интересно, о чем поется у Элвиса на самом деле.

А фраза «я никто – я всего лишь собака» веселит и без музыки.

Мовизм Ульриха Пленцдорфа…

Мовизм – это когда тот, кто, зная и умея «как надо», умышленно пишет неправильно и даже «скверно», причем не ради эпатажа, а скорее чтобы нагляднее показать положения и лица, которые в каноническом описании покажутся банальными и тусклыми.

Именно в такой манере написана киноповесть Ульриха Пленцдорфа «Новые страдания юного В.». То есть по литературным нормам ГДР «мовистом» Пленцдорф мог и не быть, но в переводе его герой изъясняется на суррогатном сленге «чуваков» и «старичков» Гладилина и Васьки Американца.

Судите сами:

«Взял микрофон, включил маг и начал одну из своих частных передач: “Дамы и господа! Старички и старушки! Праведники и грешники! Расслабьтесь! Шуганите младших сестренок и братишек в кино! Заприте предков в чуланы! Перед вами снова выступает ваш несравненный, неистощимый Эдди!”

Тут я выдал свой шлягер “Синие джинсы”. Сделал я его три года назад и шлифовал от раза к разу:

Oh, Bluejeans

White Jeans? – No

Black Jeans? – No

Blue Jeans, oh

Oh, Bluejeans, jeah

Oh, Bluejeans

Old Jeans? – No

New Jeans? – No

Blue Jeans, oh

Oh, Bluejeans, jeah».

Песня про джинсы опережает реальный хит Jeans On, с которой прославился молодой лорд Дэвид Дандас.

Шлягер юного В. предвосхищает реальную оду джинсам, с которой прославился поющий лорд и маркиз Дэвид Дандас, – Jeans On, рекламный джингл-однодневка проникнет в хит-парады европейских стран, потеснив серьезных соперников.

Но в 74-м, за три года до Jeans On, я воспринимал песенку про джинсы как кричалку Гэри Глиттера, недоумевая, почему симпатичный мне герой-подросток не ссылается на актуальных кумиров поколения, к которому он принадлежит.

Сорокалетний автор явно заражает молодого человека своими предпочтениями. Вместо «Битлз» и «Стоунз» в тексте с восторгом упомянуты только «Сэчмо» (Луи Армстронг) и Уши (Урсула) Брюнинг – сугубо джазовая вокалистка из Восточной зоны, хотя юный Эдди (еще одно опережение Пленцдорфа!) именует себя «королем бита и соула».

Стоит отметить, что в киноверсии это недоразумение преодолено.

На магнитофоне у юноши играют Сантана (Evil Ways) и Джон Майолл (So Many Roads) – вещи несколько старомодные, но психологически подобранные очень точно. Не хватает только The Doors.

Сделано это нелинейно по совету А. П. Довженко «сжимать материал под давлением многих атмосфер, обращаясь к языку поэтическому» – а в данном случае музыкальному.

«Страдания юного В.» ставили в театрах юного зрителя, но мне ничего не известно о том, какая музыка звучала в этих спектаклях, а мое предложение осуществить полноценную постановку в конце 90-х не встретило понимания у тех, от кого в ту пору зависело воплощение такого замысла.

В целом же «Новые страдания юного В.» – ювелирное и прочное звено между «Пропастью» Сэлинджера и первым романом Лимонова, и все три эти вещи дожидаются полновесной экранизации, свободной от балласта «достоверности». Скорее всего, это произойдет не скоро, но обязательно произойдет. Сумел ведь Евгений Ташков детально разобраться с «Подростком» через сто с лишним лет после его появления.

Роман Роберта Стоуна «В зеркалах» содержит все элементы «американской готики» южного типа, но в данный момент нас интересует не она. Саундтреком гиньоля, гротеска и галлюцинаций, которым подвергаются исковерканные персонажи этой заслуженно культовой книги, является инструменталка Walk Don’t Run. Под нее выходит в эфир диджей-алкоголик Рейнхарт, запивая пивом таблетку риталина.

Walk Don’t Run… «Иди, но не беги», в переводе звучит безобидно, но влечет за собой вульгарную присказку «мелкими шагами». Почти хрестоматийное «торопиться не надо». Мы и не торопимся, просто стремимся говорить скупо, но метко.

«Иди, а не беги…». К моменту публикации Стоуна в СССР (1973) это был дикий «нафталин». Причем обе версии, как фирменная, так и наша.

Тем не менее коронный рифф Walk Don’t Run рельефно цитировали британские ретророкеры Showaddywaddy в умеренно популярной Trocadero.

«О! И у них наши “Скачки” известны!» – изумился при мне хлопец-простолюдин с истфака, услыхав знакомый пассаж. Так я узнал здешнее название Walk Don’t Run.

Специфический перевод советского мастера создавал некую альтернативную Луизиану, вокруг которой клубились такие же иллюзорные «штаты», а за ними и весь остальной мир планеты Земля, включая страну, где книга появилась в этом переводе.

Caveat lector: первое – мы говорим исключительно о первой журнальной публикации романа полувековой давности. Второе – госпел и кантри, которыми кишит любая американская проза, остаются за рамками данной беседы. Любому, кто к тому времени осилил несколько «покетов» и номеров «Плейбоя», выправить идиомы и восстановить пропущенный мат было элементарно силой тренированного цензурою воображения. Искусством выдумывать недостающее в совершенстве владели граждане, ничем другим не примечательные. Действуя по методу Дона Гуана:

Довольно с вас. У вас воображенье

В минуту дорисует остальное;

Оно у нас проворней живописца,

Вам все равно, с чего бы ни начать,

С бровей ли, с ног ли.

Парадоксальным образом инструменталка Walk Don’t Run была знакома миллионам наших граждан под названием «Скачки». В исполнении ВИА «Голубые гитары» она годами гремела в репродукторах пионерлагерей и парков культуры и отдыха, не пробуждая ностальгических угрызений. Открытием она могла стать лишь для того, кто либо никуда не ходит, либо ничего не замечает. Того, в чьей голове «музыка другая», по слову переводчика «Леди Мадонны» на русский.

В кинотеатрах часто показывали черно-белые копии цветных фильмов производства США. «Погоня», «Конрак», «Если не виновен – отпусти», «Благослови детей и зверей» и т. д. Притом что Америка в перечисленных картинах изначально представлена земным филиалом преисподней.

Злопыхатели утверждали, что это делается умышленно, чтобы приглушить ослепительный блеск бытового благополучия тогдашней Америки – жертвы неугомонных провокаторов, как правило, двойных агентов плутократии и «коминтерна», в сравнении с которой СССР выглядел цветным и цветущим оазисом стабильности, несмотря на единичные и жалкие выходки хулиганствующих диссидентов, диссидентствующих хулиганов и прочих отказников-проказников.

Юный Эдгар Вибо погиб от удара током, как Александр Галич и Клод Франсуа, с которым сравнивал Галича в радионекрологе наблюдательный Анатолий Гладилин.

Герою повести Пленцдорфа не нравилось, когда его фамилию, доставшуюся от предков-гугенотов, коверкали на немецкий лад – Вибау.

«Эпов» тоже читается как прозвище советского перебежчика в западном кинопасквиле времен холодной войны. Тем не менее так зовут ученика советской школы.

«Милый Эпп» – это советский аналог «Страданий юного В.», только повествование ведется в нем не от лица покойника. И западный саунд, возникнув на первых страницах, сопровождает внутренние монологи паренька, придуманного Геннадием Михасенко на радость любителям не совсем обычной прозы:

«Это были две девчонки. Запорошенные снегом, прижавшись головами к транзистору, они шли бок о бок, нереально симметричные, как сиамские близнецы. В транзисторе сипло и прерывисто булькала “Лайла” Тома Джонса, и девчонки легкими шлепками то и дело взбадривали приемник.

“Перепаяйте контакты или приходите ко мне слушать Тома Джонса!” – сказал я мысленно, не спуская с них телепатического взгляда, но они проплыли, даже не покосившись на меня. Конечно, что им в моей тощей, длинной фигуре! Им Аполлонов подавай!»

Молодой человек – консерватор. В 74-м году Тома Джонса ни «мальчишки», ни «девчонки» уже не слушали.

«У меня было двадцать восемь кассет, то есть семь километров пленки, а вот Моцарта на ней не было. Была “Шотландская застольная” Бетховена, которой я дразнил Нэлку Ведьманову, да три оперных увертюры, записанные по маминой просьбе, остальное – эстрада. Я поставил Тома Джонса, своего любимца. Пятерку отдал за перезапись. Том Джонс тут и пел, и говорил, и смеялся – блеск! Вот у кого английский!»

Вероятно, речь идет о пластинке Live in Las Vegas.

«Том Джонс запел “Лайлу”, и я сразу ото всего отключился. После той встречи с двумя девчонками в заснеженном сквере и особенно сейчас, после знакомства с Валей, песня эта сделалась для меня символом чего-то неясно желанного и до боли необходимого».

Ну да, определенно Live in Las Vegas, концертный альбом At The Talk of The Town записан в 66-м, а «Дилайла» появилась годом позже.

Зачем взрослый автор прививает своему юному герою свои предпочтения?

Совсем как Ларион Дмитриевич Штруп: «Я очень люблю “Кармен”, и она мне никогда не надоест: в ней есть глубокое и истинное биение жизни и все залито солнцем; я понимаю, что Ницше мог увлекаться этой музыкой».

Собственно, «Дилайла» с ее карнавальным пафосом и есть пародия на знаменитую хабанеру «Кармен», перед кем, по слухам, пел мессу толедский архиепископ.

А сейчас еще один пример того, как рациональная «небрежность» создает остранение на уровне абсурдных комбинаций Сальвадора Дали:

«Арбатская площадь кружилась вокруг деревянного постамента с устремленной вверх ракетой, как пластинка, насаженная на шкив проигрывателя. Кругами по ней ходили конькобежцы, из-под коньков вылетали определенные мелодии. У каждого своя. “Мамба-рокк” вперемежку с “Каким ты был”. “Вот техника шагнула, – подумал Ленька. – Коньки вместо иголок!” И, перегнувшись, полез под шлагбаум, на котором была надпись: “Арбатская республика”» (Анатолий Гладилин, «История одной компании»).

С двойной «к» на конце и превращением бесполого «мамбо» в имя змеи женского рода.

Вот он – Mambo Rock! Анатолий Гладилин – единственный русский писатель, у кого фигурирует этот, наглухо запертый в капсуле 50-х, трек Билла Хейли!

Но по законам магии хаоса он, словно зомби над могилой, возникает в эпизоде «Деревенского детектива», словно бы перепорхнув туда со страниц «Юности», где была опубликована «История одной компании» Гладилина.

В повести Липатова «Мамбо-рок», естественно, отсутствует, а в снятом по ней фильме его под балалайку самозабвенно исполняет (50 мин. 08 сек.) уникальный Юрий Чернов – протопанковый гаер-переросток из «Доживем до понедельника».

Если бы в перестройку удосужились спародировать «День шакала», лучшего актера на роль киллера-хамелеона было бы не сыскать.

Услышав «Мамбо-рок» сегодня, едва ли кто-то пустится в пляс, подобно экзальтированным стилягам из булганинских фельетонов. Но фраза припева надежно присосется к внутренней полости черепной коробки. Недаром в научной фантастике дурацкие слова служат средством блокировки телепатического внушения.

Кажется, у Евгения Есина есть фраза «И выбежал Адамо!» с последующим описанием концерта Сальваторе на столичной сцене. По воле автора герой бросает певцу записку с просьбой исполнить душещипательную En bluejeans et blouson d’cuir. Описано умело, со знанием дела. Идеальный стимулятор заочного знакомства с замечательным шансонье для тех, кто не застал его на пике популярности.

Но выскакивал и Джонни Холлидей. И не менее эффектно.

Лучший портрет французского рокера номер один принадлежит Роберту Рождественскому. Когда-то, очень давно, мне зачитывала по телефону одна экзальтированная дама, перемежая декламацию троекратными «каюсь» Высоцкого. Не доверяя моим вкусам, она обзывала Джонни «кретином», пока ее не перевоспитал своим текстом Роберт:

«Джонни Холлидей выпрыгнул на сцену с такой яростью, словно до этого за кулисами его держала целая дюжина гангстеров, а он, сражаясь, только что разбросал их всех до единого, всех победил и вырвался!

Вырвался, потому что знал: публика ждет его!

Он был встречен долгим сумасшедшим визгом, во время которого певец стоял, не шевелясь, посреди сцены, будто памятник самому себе.

На памятнике были грубые туфли, кожаные брюки в обтяжку, короткий пиджак с блестками, темная рубашка и небрежно повязанный галстук.

Он держал микрофон так, будто это был торжественный кубок, из которого хлестала шальная и победоносная влага!

Болезненная бледность певца казалась почти одухотворенной, а пот, выступивший на лбу, казался праведным.

Хотя самой праведности не было и в помине!..

Певец выступал сейчас в своей главной роли – полубога, укротителя и кумира старшеклассниц.

Он пел и смотрел на зал взглядом, от которого могли забеременеть даже мужчины.

А что творилось с девчонками! Бог ты мой, что с ними творилось!

И я увидел, как они пошли, поползли, полезли на сцену – девчонки всех мастей, калибров и сортов, – тощие и упитанные, претенциозные и простенькие, красивые и уродливые…

Правым локтем я вдруг почувствовал, что моя жена почему-то хочет привстать, делает непонятные усилия, чтобы подняться с кресла.

– Ты что? – спросил я у нее.

Она посмотрела на меня каким-то чужим, сомнамбулическим взглядом, потом, опомнившись, ойкнула и сказала удивленно, почти испуганно:

– А ты знаешь… действует… Вот дьявол!.. И расхохоталась…

Таким и запомнился мне концерт Джонни Холлидея – звезды французской эстрады.

Я плохо разбираюсь в зарубежной эстрадной астрономии и поэтому не могу судить, какой величины была эта звезда.

Возможно, что не первой. Но уверен, что и не последней. “Скажите, если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно?”»

По темпераменту и отсутствию стариковского брюзжания с текстом Рождественского может соперничать разве что вневременной дендизм Николая Доризо:

Глядят с витрин

Мальчишки-битлы;

Мурлычет блюз,

Грохочет рокк…

В этих строчках поэта-фронтовика слышна та же молодость духа, какой восхищался Катаев, цитируя стихи Пастернака про плющ, плащ и плечи: «В эту пору он уже был старик. Но какая любовная энергия!»

Место панегирику Рождественского на страницах фирменного фанзина. Сценический образ Холлидея передан без искажений и купюр. Поэт явно побывал на там концерте на самом деле, а не выдумал свой репортаж с чужих слов.

В одной из книг Богомила Райнова Холлидей издает «хриплые вопли» на магнитофоне в квартире одного из подозреваемых.

И в этой связи мне вспоминается другое жилье, чей адрес не дом и не улица, а «сумеречная зона» воспоминаний.

В доме у Гарика радиола

бьется в истериках рок-н-ролла,

– свидетельствует Игорь Кобзев в стихотворении, чей полный текст я тщетно мечтаю восстановить три четверти прожитой жизни.

Игорь Иванович Кобзев, автор рифмованной теории заговора «Выстрел», практически sub rosa, напечатанной мизерным тиражом каким-то военным издательством.

Поэт гнушался «скрежещим» джазом, но ему импонировали певицы инфернального типа.

Такие как Има Сумак – «перуанская принцесса» родом из Бруклина:

Сцену скрыл зеленоватый сумрак.

Жадно напрягаются глаза.

Дочь далеких инков

Има Сумак

Входит в джунгли.

Близится гроза.

Блики дня в густой листве пожухли.

Не роса, а яд течет с ветвей.

Все угрюмей гулкий голос джунглей —

Вой гепардов и шуршанье змей…

Или итальянка Мина, чье эксцентричное поведение вызывало упреки Ватикана:

Слушаю эту бестию

И призываю торжественно:

Да здравствует «сумасшествие»,

Если оно божественно!

Впрочем, зоркий, но справедливый Кочетов был иного мнения об экзотике Имы Сумак.

Вам слово, Всеволод Анисимович:

«У вас несколько лет назад чуть ли не на руках носили эту южноамериканскую ведьму, которая пела на все голоса. А это же цирковой номер, не более».

Магнитофон и транзистор – главные чудеса техники в прозе шестидесятников. Именно чудеса в исконно сказочном смысле. Слово «гаджет», впервые произнесенное Луи Де Фюнесом во второй серии «Фантомаса», как-то не прижилось.

Образ бобины, вертящейся вхолостую, – лучший проект кинетической скульптуры, посвященной участи этого поколения.

«Что ни запись – Азнавур да Адамо»… В салоне комиссионного над головой Галины Волчек резонирует «Эсперанца» Азнавура, словно голос кантора за спиной у Джессики, покидающей гетто в финале «Венецианского купца».

«Мы свернули на каштановую аллею, что вела в Академгородок. Впереди медленно шла пара. У нас с дублем, трезвых, голодных и одиноких, даже защемило сердца: до того славно эти двое вписывались в подсвеченную газосветными трубками перспективу аллеи. Он, высокий и элегантный, поддерживал за талию ее. Она чуть склонила пышную прическу к его плечу. Мы непроизвольно ускорили шаги, чтобы обогнать их и не растравлять душу лирическим зрелищем.

– Сейчас послушаем магнитофон, Танечка! У меня такие записи – пальчики оближете! – донесся до нас журчащий голос Хилобока, и мы оба сбились с ноги.

Очарование пейзажа сгинуло.

– У Гарри опять новая, – констатировал дубль» (Владимир Савченко, «Открытие себя»).

Чем именно собирается изумить обладательницу пышной прически любвеобильный Гарри Харитонович, в точности неизвестно. Это могла быть и ранняя «секс-музыка» проекта Batkin Brothers, и озорные куплеты Кости Беляева, а может быть, что-нибудь нейтрально-лирическое.

Гарри Хилобок далеко не главная фигура в этой истории советского Франкенштейна, но тематика его фонотеки не рассекречена до сих пор.

Судьба Дмитрия Тарасенкова, автора детективной хроники «Человек в проходном дворе», извилиста. Его отец – составитель уникального индекса поэтических изданий в царской России и СССР. Штудируя от нечего делать эту мало кому интересную книгу (в 76-м году я оказался ее первым заказчиком в областной библиотеке большого города), можно было узнать про «Склеп» – поэтический дебют Ольги Черемшановой, которой будут посвящены «Пальцы дней» Кузмина…

Достойно пополнив советскую литературу еще одним обаятельным сотрудником госбезопасности, Тарасенков незаметно переместился за океан, где якобы подвизался в отделе новостей радио «Свобода». Шаг немыслимый для Семенова или Райнова. Превосходный сериал, оперативно созданный по напечатанной в «Юности» вещи, перестали показывать.

Музыки в телефильме не много, а в тексте повести еще меньше:

«Все было в порядке. Пока она заполняла квитанцию, я огляделся. Какой-то тип, развалившийся на кожаном диванчике, крутил ручку настройки транзистора. “Ай эм фонд оф ю, та-тарара, – орал хриплый голос. – Ай эм фонд оф ю, та-тара”. На стене висела копия картины Ивана Константиновича Айвазовского “Девятый вал”. Бушующее море смахивало на овощной салат в миске».

Вот, собственно, и все. Но в фильме на музыкальном сопровождении держатся две важные сцены: это молодежный танец Королькова перед вдовой (Ирина Скобцева) того, чью смерть ему поручено раскрыть. И ансамбль эстонских лабухов, исполняющий в ресторане хит Джо Долана «Преврати меня в остров» так, как положено звучать таким песням в ресторане.

Какую вещь имел в виду Тарасенков, мне неизвестно до сих пор. Но чем-то же навеяны эти «фонд оф ю, та-тарара», загадочные, как неведомый «Фульверфорс» в интервью Набокова.

ЗОИЛ

Татьяна Соловьева

Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».

Между вымыслом и реальностью: обзор книг апреля

ГУЗЕЛЬ ЯХИНА, «ЭЙЗЕН. РОМАН-БУФФ» («РЕДАКЦИЯ ЕЛЕНЫ ШУБИНОЙ»)

Определяя жанр своей книги как роман-буфф, писательница, лауреат премий «Ясная Поляна», «Большая книга» и ряда других Гузель Яхина, конечно, отчасти привлекает читательское внимание, но прежде всего сразу предостерегает ожидающих увидеть классическую биографию жезээловского толка – это и не она, и не классический «яхинский» роман, а что-то для автора принципиально новое. Трагикомическое исследование личности режиссера Сергея Эйзенштейна, которого знают как бы все, но о котором никто толком ничего и не знает. Роман начинается в момент сердечного приступа Эйзенштейна на балу, где он пытается сбежать от навязчивой заботы матери и собственного чувства вины. С этого хаотичного старта Яхина разворачивает перед нами калейдоскоп событий и людей, определивших жизнь творца.

Мы видим юного Эйзена, учащегося на инженера, но отдавшего сердце театру и одержимого идеями Мейерхольда. Вот он, двадцати шести лет, в революционном Петрограде, погружается в мир кино, где его ждет взлет к славе с «Броненосцем “Потемкиным”», успех которого омрачен цензурой и борьбой с конкурентами. Яхина далека от идеализации героя: его карьера – это череда компромиссов, амбиций и постоянной борьбы за признание.

Особое место в романе занимает тема отношений Эйзенштейна с женщинами. Мать, Юлия Ивановна, подавляет его своей любовью и заботой. Его романы – мимолетные увлечения, где Эйзен, словно боясь близости, избегает истинной связи, прячась за маской остроумия и иронии. Из подобных трагических расколов состоит весь жизненный и творческий путь гения.

Главный вопрос, которым задается Эйзенштейн, – в чем тайна искусства, как найти тот «золотой ключ», что откроет сердца зрителей? Он ищет ответ в истории, в психологии, в религии, но всегда безуспешно. Его гений – это не дар свыше, а результат титанической работы, постоянного самоанализа и жажды познания. «Эйзен» – это роман о природе гения и цене успеха, о том, можно ли разделить жизнь и творчество и нужно ли это делать, о глубоком расколе между долгом и желанием, повседневностью и недостижимым идеалом.

«Карикатура – а она всегда просвечивала сквозь все творения Эйзена, будь то эскизы театральных костюмов некогда или режиссура фильма сейчас, – не терпела нюансов. Карикатура диктовала выявить и выпятить – вытянуть из глубины персонажа его суть и выставить на смех. Типажи выставляемых были уже разработаны в советской сатире: если богач расейского разлива – то непомерной толщины и тупости (вкупе с обязательными фраком и цилиндром); если иностранного – то язвенной худобы и гнилозубый (плюс все те же цилиндр и фрак). Оставалось только перенести узнаваемые образы на экран.

Целых трех толстяков задумал в картине Эйзен – трех богатеев немыслимой толщины (конечно же, в специально пошитых фраках немыслимой же ширины). Сыскать эдаких раскормышей в пролетарской Коломне оказалось много труднее, чем породистых бульдогов, – и пришлось поездить по деревням в округе. Кое-как наскребли троих. Зная нрав режиссера, Михин каждому перед показом надел “толщинку” – накладной живот из ваты поверх настоящего пуза, чтобы объем актера из внушительного превратить в сверхъестественный. Бутафория сыграла на руку: закутанные в вату несчастные кандидаты потели на жаре так обильно, что были немедленно утверждены».

ЮЛИЯ ЛУКШИНА, «ХРУСТАЛЬНЫЙ ДОМ» («АЛЬПИНА.ПРОЗА»)

Книга «Хрустальный дом» – дебютная книга художественной прозы сценаристки Юлии Лукшиной. Она состоит из заглавной повести и нескольких рассказов, исследующих тему иллюзий, заблуждений и их последствий в человеческой жизни.

В повести филолог-диалектолог Елена Дмитриевна отправляется в экспедицию в глухую деревню Теряево. Это путешествие становится для нее своеобразной точкой возврата к себе самой, поиском утраченной идентичности. В ее прошлом – жизнь с первым мужем в Америке, научные исследования и кратковременное увлечение фотографом Кевином. Воспоминания об этом периоде всплывают хаотично и внезапно.

Старая усадьба Копыловых, символ прошлого, привлекает внимание инвестора, коннозаводчика Джангаряна, который планирует превратить ее в пансионат. Конфликт интересов неизбежен, и он становится катализатором для раскрытия мистической составляющей повести, заявленной уже в самом начале, в предыстории этой усадьбы более чем столетней давности. Усадьба все-таки будет восстановлена. И героиня приедет сюда уже в качестве участницы крупной научной конференции, трагическое происшествие во время которой сорвет с героев все маски и раскроет их подлинные сущности и мотивы.

Это истории о том, как людям свойственно отдаваться своим иллюзиям и бежать от реальности – так, что столкновение с ней оказывается часто не просто разочаровывающим, но губительным.

О прошлом и воспоминаниях о нем, которые определяют поступки и выбор героев. Все со всем связано, и, говоря словами Сапольски, все решено: фотографии позапрошлого века зафиксировали то, что ждет нас в настоящем, судьба догонит героев – или в Теряеве, или в Москве, или в Америке – и приведет туда, где им следует оказаться в нужный момент.

«В начале года отец провел три месяца в столице, удачно вложившись в акции железнодорожного треста. К весне 1857 года пошла прибыль, на эти деньги и был выписан Роджер – садовый архитектор с заданием отстроить для матери оранжерею.

Роджер прибыл на утреннем пароме в середине сентября. Он был рыж и высок, как екатерининский гренадер. Синие гольфы с красной полосой под коленом, клетчатая юбка, в руке – саквояж на железной раме. Невозмутимым остался только Епифан, и то потому, что как следует не разглядел гостя. Дворня и домовые ахали и крестились. Зина, стоя на крыльце, тоже перекрестилась и принялась шептать: “В доме отца моего обителей много. А если бы не так, я сказал бы вам…”

Вместе с Роджером прибыли дюжина кадок с лимонными деревьями, три пальмы и две орхидеи. Все уместилось на двух подводах. При иностранном специалисте также оказались черный ящик и походный шкап с химикатами. Ящик назывался фотокамерой.

В свое время, в честь моего рождения, отец приказал высадить липовую аллею. Теперь липы были рослыми, с необъятными круглыми кронами.

В конце липовой аллеи выстроили швейцарский домик для гостей. Там Роджера и поселили».

РУФЬ ГРИНЬКО, «КОМНАТА УТЕШЕНИЯ» (POLYANDRIA NOAGE)

«Комната утешения» – это история Али, переживающей глубокую депрессию, и ее сестры, которая пытается ей помочь. Аля словно теряет язык, слова теряют свое значение и силу (звучит мотив тютчевского Silentium!), ее мир сужается до пространства квартиры, ставшей «комнатой утешения», убежищем от хаоса внешнего мира. Сестра Али, от лица которой ведется повествование, пытается вернуть ее к жизни через сказки, воспоминания о детстве на даче, особенно о Деде, и разговоры. Теперь слова становятся лекарством, способом восстановить связь человека с миром и самим собой.

Реальность и сказка соединены в книге. Центральное место здесь занимает «Сказка о Принцессе и Драконе», в которой потерявшая чувства Принцесса и уснувший Дракон символизируют внутреннее состояние Али. Сестра использует эту сказку как метафору для работы с ее травмой. Сестры противостоят царящему вокруг хаосу и жестокости, создавая свой собственный мир, наполненный теплом воспоминаний и надеждой. Голос сестры, полный сочувствия и понимания, звучит как попытка рационализировать и укротить хаос, царящий в душе сестры.

Роман Руфи Гринько исследует традиционную для миллениалов тему переживания травмы и пути к исцелению. Аля и ее сестра пытаются найти способы справиться с болью и вернуться к полноценной жизни.

«Это самая длинная – оформленная в слова – мысль, которую она породила за последние несколько дней. Спасибо тебе, шведский язык.

Любовь к шведскому открылась у нас в университетские годы. После поездки в Стокгольм Аля, как водится, полная энтузиазма, нахватала было случайных слов, а после быстро потеряла интерес к рутине. За это время я тоже полистала правила фонетики и грамматики, историю Скандинавии, книжки с художественными текстами – и влюбилась. Заказала сказки про Пеппи Длинныйчулок (которую в оригинале, оказывается, звали Пиппи), про Нильса со сложно произносимой фамилией, который летал с гусями, и какое-то из непереведенных на русский произведений Пера Лагерквиста.

Я смотрю на Алю и вспоминаю, как она открыла Лагерквиста и, обнаружив, что текст неподъемный, отказалась читать дальше третьей страницы. Мне пришлось накупить черных гелевых ручек с квадратными колпачками (ее любимых) и линованную тетрадь с толстой матовой бумагой (не хочу вспоминать, сколько она стоила), чтобы по сорок минут сидеть над каждой страницей и выписывать незнакомые слова».

ЕКАТЕРИНА ГОРПИНКО, «СТИХИ И ВЕЩИ» («АЛЬПИНА НОН-ФИКШН»)

Екатерина Горпинко в книге «Стихи и вещи» рассматривает моду и внешний облик человека в целом как неотъемлемую часть самовыражения Владимира Маяковского, Марины Цветаевой, Сергея Есенина и Анны Ахматовой, представляя их стиль не просто как увлечение, но как осознанный способ создания собственного мифа и трансляции идей. Автор анализирует, как предметы гардероба становились символами, раскрывающими личности творцов, и как платья, шляпки, галстуки перекочевывали в их произведения, формируя авторский миф и историю литературы. Мода начала XX века отражала дух эпохи, позволяя поэтам выражать собственные взгляды, бросать вызов и создавать индивидуальный стиль. Екатерина Горпинко анализирует уникальные стилевые решения каждого поэта: от эпатажа Маяковского до аристократизма Ахматовой, – выявляя индивидуальность и мировоззрение каждого из них. Художественное исследование состоит из глав, посвященных каждому поэту, где через воспоминания современников, цитаты и иллюстрации раскрывается история знаковых вещей и их влияния на творчество. В книге анализируется влияние Бурлюка на стиль Маяковского и изменения его образа, значение желтой кофты, эволюция стиля от эпатажа к дендизму, отношение к моде и рекламе советской одежды. Подробно исследованы эксперименты Цветаевой с цветом волос, влияние на нее Максимилиана Волошина, ее пристрастие к Наполеону, отношение к моде, эволюция стиля от романтизма к строгости. Говоря о Есенине, автор отмечает важность для него крестьянского стиля, рассматривает период имажинизма, отношения с Айседорой Дункан и трансформацию стиля. Ахматова была увлечена модой, и ключевые точки здесь – отношения с первым мужем и Амедео Модильяни, иконический стиль, отражение трагической судьбы в одежде и украшениях.

Книга «Стихи и вещи» позволяет взглянуть на знакомую нам со школьных времен поэзию под другим углом, пойти к духовному от предельно материального и там, на стыке, разглядеть то самое слишком человеческое.

«“Я в этой кофте похож на зебру”, – глядя на себя в зеркало, самокритично заявил Маяковский. Футурист Алексей Крученых создает более комплиментарный для поэта образ – образ бойца в Древнем Риме: “Маяковский в блестящей, как панцирь, золотисто-желтой кофте с широкими черными вертикальными полосами, косая сажень в плечах, грозный и уверенный, был изваянием раздраженного гладиатора”.

Расчет оправдался – кофту заметили. “Маяковского-поэта тогда никто решительно не знал. Просто появилась в Москве желтая (полосатая: желтое и коричневое или черное в полоску) кофта на очень высоком, плотном, плечистом, но худом молодом человеке (теперь бы сказали: парне) в очень плохих штиблетах на очень длинных ногах. Кофта эта замелькала, замозолила глаза там и тут – не на “Шаляпине”, конечно, не в абонементах Художественного театра, не в филармонических собраниях: туда бы “кофту” не пустили! – а на литературных заседаниях, собраниях, в маленьких ресторанчиках, на левых вернисажах и т. п. Но Москва видывала всяких чудаков и равнодушна была ко всяким чудачествам… Широкое лицо его было худо; черные брюки при ближайшем рассмотрении оказались в пятнах и подтеках, штиблеты упорно требовали “каши”… И у меня тогда же сложилось впечатление, что и “желтая кофта” – только псевдоним отсутствия сюртука, будь сюртук, пожалуй, не было бы и желтой кофты…” – вспоминал Сергей Дурылин.

Кто знает, если бы не бедность (не только сюртука, но и пиджака у Маяковского в начале карьеры не было), не видать нам одного из самых смелых стилистических решений в русской поэзии. Кофта действительно производила “впечатление неотразимое”, как отметит поэт. Настолько, что ее запретила полиция. Корней Чуковский вспоминал, что у входа в Политехнический музей “стоял пристав и впускал Маяковского только тогда, когда убеждался, что на нем был пиджак”».

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Живые, мертвые, электрические: книжные новинки

АЛЕКСАНДР КАСАВЕРДЕ, «ЭЛЕКТРИЧЕСКИЕ КИТЫ» («АЗБУКА»)

Говорят, что любовь, смерть и музыка образуют бермудский треугольник, внутри которого рождаются увлекательные и глубокие сюжеты. Внутри этого же треугольника оказываются и «Электрические киты» – история о Лене-Ленноне и Лане, его возлюбленной; а еще – об их группе «Электрические киты». Правда, до первого концерта пока далеко. Роман Александра Касаверде – плод столкновения двух разных мировоззрений: реализма и романтизма. Герои пытаются играть в мечтателей, бежать от мира и его проблем, противопоставлять себя семье и окружению, отбрасывать страх и сомнения – такова, со слов Леннона, главная голливудская заповедь. Они – как Орфей и Эвридика, потерявшиеся в слишком уж реальном мире, ведь тут больше нет места мифам. Позабывшие, каково это – мечтать. Видеть недосягаемых китов. Их образы, преследующие героя с детства, здесь вовсе не мобидиковски. Они – не грузные предвестники рока; они – всего лишь ускользающие желания и надежды на лучшее, лелеемые, пожалуй, каждый подростком. Может, их и не поймать никогда, не увидеть. Но Леннон обязательно попытается.

Реальность, нейтрализующая какие бы то ни было мифы и мечты, в «Электрических китах» слишком сурова: аварии, панические атаки, умерший отец (ветеран Афганской войны) и, и, и… в общем, еще много «и». Потому что Леннон, что Лана бегут от нее, такой паршивой. Эскапизм в поп-культуру, постоянные разговоры о духовной смерти и перерождении, недопонимания – все это разные по силе обезболивающие для героев. Касаверде несколько модифицирует поток сознания, примеряя его на героя с клиповым мышлением. Оттого текст и полон отсылок на все на свете: начиная «Дон Кихотом» и заканчивая «Звездными войнами», «Майнкрафтом» и «Шоу Трумана» и далее, далее, далее. Пожалуй, главная особенность «Электрических китов» именно в манере повествования – удивительно живой и правдивой; а еще – в тотальном смешении жанров: тут и роуд-муви, и роман взросления, и – пусть и поданная через юношескую оптику – философская проза. И вроде бы кажется, что уже сто и один раз читал о герое, бегущем ото всех, в том числе от себя, желающем достичь невозможной мечты. И все равно ловишь себя на мысли, что втягиваешься и постепенно настраиваешься на волну Леннона. И уже ищешь в китах – и обычных, и электрических – собственные смыслы, аллюзии, символы.

«Как вы думаете, мог бы настать в жизни Ромео и Джульетты момент, когда бы он произнес эти слова? Сдается мне, что Монтекки и Капулетти выбрали неверную стратегию, пытаясь препятствовать молодым в их любви. Когда мне что-то запрещают, я хочу этого только сильнее. Логичнее было бы позволить им быть вместе и посмотреть, что из этого выйдет. Ведь разорвать отношения намного проще, чем сохранить. Ведь рано или поздно, когда волны страсти схлынут, у каждого в голове возникнет вопрос: а она ли та единственная? А кто там вообще еще есть в этом “Тиндере”? Вот, кстати, и еще более жесткий вариант современной неслучившейся драмы.

Они должны были бы найти друг друга в приложении и просто свайпнуть вправо. Пролистать пальцами случайную встречу, случайную искру в глазах, которой не суждено было бы перерасти в огонь любви».

ИСЛАМ ХАНИПАЕВ, «ЛУНА-84» («МИФ»)

Аудиосериал Ислама Ханипаева от «Яндекс. Книг» выходит в бумаге – и в целых трех томах, по количеству сезонов. В новом проекте автор уже почти традиционно обращается к жанру, с которым до этого не работал. На этот раз в фокусе Ханипаева оказывается молодежный Sci-Fi, и тогда начинается… неподдельное веселье. Вновь показывая себя мастером сюжетов и диалогов, автор конструирует мир недалекого будущего с колонией на Луне. Дальше – почти моментально, «разгоняется» первый роман трилогии минимально, – Ханипаев жмет кнопку «начать игру» и запускает хулиганский триллер в замкнутом пространстве.

Тюрьма «Мункейдж» – место небезопасное, а главные герой, Дэниел Стоун, некогда гениальный хакер, – персонаж непростой. Все в трилогии «Луны-84» держится на прочных (лучше даже сказать нерушимых) сваях из знакомых читателю тропов и архетипов: колоритные второстепенные персонажи, «сокамерники» главного героя, загадочная возлюбленная из женского сектора тюрьмы и жестокий начальник, бог этого маленького замкнутого мира, словно материализовавшийся прямиком из «Цельнометаллической оболочки» Кубрика. Впрочем, референсов к роману можно подобрать достаточно: «Игра в кальмара», «Голодные игры», да даже недавняя дилогия Вадима Панова «Чужие игры». Эта трилогия – великолепный аттракцион, где страницы листаешь с бешеной скоростью, пускай уже с первого тома догадываешься, чем закончится борьба героя. Противостояние «система – индивид» нужно в «Луне-84» исключительно как сюжетный движок, а не как триггер для читательской рефлексии.

Мир будущего Ханипаева ярок и местами таинственен. На Землю читатель заглядывает сквозь маленькие окошки воспоминаний, а вот в «Мункейдже» проводит большую часть времени вместе с героями и уже свыкается с реальностью «игры на выживание». Хуже того – со странными правилами и не менее странными сущностями, например таинственным Ящером, встретить которого – значит погибнуть. Но, как настоящий сценарист и режиссер, Ханипаев создает лишь качественно сделанную декорацию. «Луна-84» – не визионерский роман и не твердая научная фантастика. Да такой она и не планировалась. Это увлекательная видеоигра с кучей прикольных фич, построенная на сплошных оппозициях: Земля – Луна, индивид – система, мужское – женское. Однако здесь, в отличие от компьютерной игры даже с самым хорошим сценарием, за каждым персонажем до поры до времени сокрыт бэкграунд. Узнать его – значит понять мотивации героев. К этому-то Ханипаев три тома и ведет. И когда в финале свет проливается на всю декорацию «Мункейджа» разом, все тайное становится явным. Никому не спрятаться. Game over.

«Раздается стук по прутьям и быстро приближается, останавливается у его клетки. Из-под ткани к нему заглядывает кончик электродубинки.

– Внимание, заключенные! – Знакомый голос. Кажется, он слышал его совсем недавно. Затем высокий звук и яростное шипение электрических разрядов. Стоун испуганно дергается вбок. – Спокойно, триста третий, – властно одергивают его. – Через мгновение вы окажетесь в своем новом доме. Это важный момент – знакомство. Вы знаете, что первое впечатление имеет большое значение, поэтому предлагаю вам встать на ноги, привести себя в порядок и с улыбками на лицах поприветствовать свою новую семью!

Шаги отдаляются. Стоун, превозмогая боль, выпрямляется.

Кем бы ни был этот человек, лучше его послушаться. Всякое с ним случалось, но в такое дерьмо он еще не попадал. В такой ситуации хватаешься за любую спасительную нить, и сейчас это совет мужчины с дубинкой».

МАРИЯ ДАНИЛОВА, «ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ» («АСТ»)

Уж много где приходилось говорить о новинке Максима Семеляка «Средняя продолжительность жизни», наполненной духом нулевых. Притом говорить в той же формулировке, которая так и просится к этому роману в рассказах. «Двадцать шестой» – виниловая пластинка, на которую записана музыка времени; в случае Даниловой – московских 80-х, чуть романтизированных, теплых и ностальгических. Это книга о воспоминаниях; нет, лучше сказать – огромное облеченное в прозу воспоминание. Его хочется сохранить незапятнанным чернухой: нежным, капельку приукрашенным. Герои романа в рассказах (все тут связано, почти все персонажи – сквозные) – обычные люди, соседи наших мам, бабушек, старших братьев и сестер, а может, и нас самих, заставших конец прошлого века. Потому текст и воспринимается как нечто чарующе легкое и отчасти сказочное – да, не все в жизни героев просто: есть и ссоры, и смерти, и предательства, и недопонимания. Но мир-воспоминание Даниловой полон надежды на лучшее и пронизан ностальгической интонацией «Денискиных рассказов» – все тут живое и светится.

Автор перемежает детскую и взрослую оптику, постоянно переключает регистры. И похороны очередного генсека прочно ассоциируются со смертью новой собаки, пятно компота – с отметиной на лысине Горбачева, а волшебник-Кашпировский – с отцовской изменой. Малое, бытовое здесь сложно отделить от большого, общественного: это-то и создает полную имитацию подлинной жизни, такой POV от первого лица, где всякое событие, о котором много после напишут в учебниках истории, кажется фоновым шумом, а бытовые детали и проблемы вечно под носом: колешься о них, как о колючки репейника, и сохраняешь в памяти. Зато о чем-то глобальном берешь – и забываешь.

«В тот день, когда страна прощалась с очередной мумией и по телевизору играла траурная музыка и мелькали красные повязки и венки, похоронили и Моцарта. Своей машины у семьи не было, и Женя попросила подругу Тому, у ее отца был старый жигуль. Моцарта завернули в подстилку, на которой он спал, и закопали в лесу, недалеко от дачи.

Гришу не взяли, решили поберечь. В детском саду в тот день плакали трое: простодушная воспитательница Татьяна Сергеевна, которая была уверена, что уж теперь на нас точно нападут американцы, воображала Лена Бурова, которая даже явилась с черными бантами, и Гриша».

ЕЛЕНА СТАНИСЛАВСКАЯ, «ОБЩЕСТВО МЕРТВЫХ БОЙФРЕНДОВ» («РОСМЭН»)

Подростковый мистический триллер Елены Станиславской словно бы продолжает традицию хеллоуинских киноужастиков: главная героиня, все бойфренды которой таинственным образом погибали, приезжает к сестре в Бостон. И сразу после Хеллоуина начинает происходить нечто странное: непонятные силуэты, таинственные совпадения, загадочный преследователь и, самое главное, голоса – голоса ли? – всех погибших бойфрендов. По атмосфере получается нечто среднее между старой полнометражкой о Скуби-Ду «Скуби-Ду и Король Гоблинов», каким-нибудь очередным романом Стивена Кинга и недавней экранизацией «Падения дома Ашеров» от Netflix. Однако Елена Станиславская делает ставку не на фантастическое, а на психологическое – всякую странность здесь можно списать на разыгравшееся воображение героини. Или нет? Ведь «Общество мертвых бойфрендов» – книга о чудовищах. Тех, что живут внутри. Они растут, питаются сомнениями, лакомятся непростым бэкграундом. И кто-то боится их, кто-то учится усмирять, а кто-то дает им волю. И Варе придется сделать выбор, как поступить со своим чудовищем.

Будет нелегко. Однако одними чудовищами сыт не будешь. Это, конечно, книга и о любви: не только романтической, но и семейной, дружеской. О любви – и о том, что ее разрушает. Отчего ржавеют сердца? И у кого из героев уже проржавели?

Сюжетно роман Станиславской достаточно прост и линеен, но это, учитывая целевую аудиторию, скорее его достоинство: здесь будет саспенс, много «подозреваемых», персонажи, путающиеся в догадках, ссоры и примирения и, конечно, грандиозный финальный твист. Одни герои будут бесить читателя, другие, наоборот, вызовут сочувствие – все они здесь достаточно архетипичны. За счет такой, казалось бы, базовой структуры книжка и выигрывает – читается влет. А размышления накрывают уже потом, послевкусием – отчего особенно приятно.

«Когда тряска закончилась, в туалеты с обеих сторон выстроились длинные очереди. Варя встала, чтобы выпустить соседей по ряду, – она всегда покупала место с краю, подальше от иллюминатора. Потоптавшись, Варя вспомнила, что не завернула подарок для Сары – лишь кинула в рюкзак отрез черной блестящей бумаги и такие же стикеры. Заниматься упаковкой на самолетном столике было не с руки, но вдруг не получится на пересадке в Нью-Йорке? Там нужно бегать, суетиться. Варя усмехнулась: “Ну кого ты обманываешь?” Ей просто хотелось еще раз полистать Сарин подарок, насладиться тем, как он сделан, и представить реакцию сестры. Услышать ее дикий восторженный визг, долетающий из недалекого будущего».

ЕКАТЕРИНА ЗВОНЦОВА, «НЕКРОМАНТКА» (ПО КОМИКСУ ЕВГЕНИИ ЧАЩИНОЙ) («СТРОКИ» И «ЧЕРНЫМ-БЕЛО»)

Альтернативная Российская империя, где колдуны и алхимики, собравшиеся в Ложе, постепенно пытаются примирить людей со своим существованием и «легализовать» чародейскую профессию, место преинтересное. Однако даже здесь не истреблено мракобесие. И потому главную героиню, юную Шуру, отправляют из деревни в монастырь. А нечего уметь колдовать, давать сдачи обидчикам и вообще быть не такой, как все! Монахини, впрочем, тоже хороши и не так уж благородны. Что же, на этом жизнь кончается? Да нет! Ведь колдун Гений Ив собирается «выкрасть» героиню и привезти ее в столицу…

«Некромантка» – авантюрный роман, стилизованный под тексты XIX века: порой пастельно-живописный, порой, напротив, киношно-динамичный. В то же время это история об инаковости любого рода, с которой в этом альтернативно-историческом мире, несмотря на весь прогресс, пока не готовы мириться. Текст полон магии буквальной (героиня в одной из сцен даже поднимает мертвецов, ведь Питер – город на костях), но колдовское искусство здесь считывается как метафора обладания чем-то уникальным. Таким, чего у других нет. Не обязательно талантом – возможно, увечьем. Всем, после чего приходит большая ответственность за собственные мысли, слова, поступки. И в этом контексте Шура – этакий Питер Паркер, которого паук укусил при рождении, а дядюшки Бена рядом в нужный момент не оказалось.

В новинке Звонцовой (по комиксу, напомним, Евгении Чащиной) деревенское (чересчур консервативное), с одной стороны, противопоставлено городскому (прогрессивному), однако «огни мегаполиса» Шуре идут не совсем на пользу. Она постепенно теряет себя. А задача Гения Ива, как настоящего наставника и учителя, помочь ей сохранить уверенность. «Некромантка» – роман-становление, где, само собой, есть фигура посвященного, а есть – неофита. И динамика между ними растет с каждой страницей, отдавая лучшими аниме-тайтлами (вот так внезапно). Короче говоря, тандем Шура – Ив в книге просто очарователен.

«…Героиню этой истории тоже еще совсем недавно ругали.

Так зверски ругали, будто она тоже решила сжечь Зимний и заодно Кремль.

А ведь Шурочка Москвина всего-то купила себе щипцы. Роскошные щипцы для завивки волос, ценой в пятнадцать рублей. Да даже нет! Не в щипцах дело! Щипцы так, маленький трофей вдобавок к хорошей шутке. Ну ладно, ладно, не во всем хорошей и далековато зашедшей! Но Шурочка же не знала, что все повернется так.

Ирка Золотова… Ирка тоже виновата. Сама. Нечего было в детстве, в гимназии, дразнить ее, Шурочку, Ослиной Шкуркой. Забавляло вредину Ирку, которая туфельки каждый месяц меняла, как рифмуется эта глупость.

Шурка – Шкурка».

Примечания

1

Подалирий в греческой мифологии – знаменитый врач, в науке – бабочка и цветок.

2

Карна – у древних славян богиня-плакальщица.

Content

Журнал «Юность» №05/2025

Поэзия

Инна Ростовцева

Премия «Глаголица»

Поэзия. Категория 10–13 лет

Илья Белозерцев

Матвей Магаляс

Евгений Пахомов

Софья Колеватова

Поэзия. Категория 14–17 лет

Анастасия Шальнева

Мария Молькова

Кира Поспелова

Проза

Юлия Мезенцева

Буриме

Ирина Асеева

Маша

Мария Давыденко

День отца

Лиза Стратонова

Нинка

Бог из машины

Бросай

Татьяна Филатова

Муза

Сергей Шаталов

Подалирия

Из цикла «Стихотворение на скафандре» Карна

Надежда Келарева

Кисличники Сказка

Анна Пестерева

Articulo Mortis

Александра Яковлева

Колыбелька

Кристина Андреева

Один-семь-девять

Игорь М. Намаконов

Медиаты

Былое и думы

Георгий «Гарик» Осипов

Поп-музыка в прозе шестидесятников О западных звездах и их композициях в текстах советской литературы

ЗОИЛ

Татьяна Соловьева

Между вымыслом и реальностью: обзор книг апреля

Денис Лукьянов

Живые, мертвые, электрические: книжные новинки

Примечания