Журнал «Юность» № 05/2025

Литературно-художественный журнал

Выходит с июня 1955 г.

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Олег Мошников

Родился в 1964 году в Петрозаводске. По национальности вепс. Окончил Свердловское высшее военное политическое танко-артиллерийское училище. На данный момент работает в структуре регионального МЧС. Публиковался в журналах и альманахах Москвы, Санкт-Петербурга, Архангельска, Калининграда, Воронежа, Урала, Сибири и Карелии. Автор пяти сборников стихов, книги переводов вепсских поэтов и трех книг прозы. Лауреат нескольких литературных премий, в том числе Всероссийской премии имени Г. Р. Державина «Во славу Отечества». Член Союза писателей России. Заслуженный работник культуры Республики Карелии.

НА КИЖСКОЙ КОЛОКОЛЬНЕ

Много ль душа применяет усилья? —

Бойкий звонарь рукавицы сносил…

В малых загубинах подняли крылья

Ло́дьи – на роздыхе весельных сил.

Колокол тишь заонежскую черпал,

Сонно и медно гудели шмели:

Как на ладони – Покровская церковь,

Свод осиянного неба Земли.

ПЕРЕПУТЬЕ

Отзвенел, отсеребрился

Вереницы след.

Рассекают крылья птицы

Сумеречный свет.

Блеск воды и луч обманный.

Льется лист парчой.

Над урочищем туманным

Круг еще, еще.

Можно вглубь уйти кругами

На седых крылах:

Загудит глухое пламя

На семи ветрах.

Отойдет отверстой бездной

Алый жар рябин…

Потягаться б с той, небесной

Силой на один,

И, презрев судьбы потуги,

Круги разомкнуть!..

Различим в неясном звуке

Безоглядный путь.

* * *

На простынке подзоры – оберег,

Перед сном – угомон для внука:

Баловны́х ребятишек на́перед

В темноту забирает Бука!

Ближе к стенке и – баю-баюшки,

Сказки ласковей, всхлипы тише…

Кружевные подзоры бабушки

Вековою защитой дышат:

Летоцветы, коняшки, утица…

Дрема – стон половиц прогонит.

Будет не́жить в узорах путаться,

Никого на Земле не тронет…

Дмитрий Доронин

Родился в 1976 году в городе Горьком, живет в Москве. Работал в марийской тайге, в ямальской и таймырской тундре, на северных болотах и в горах Азии – в геоботанических, зоологических и этнографических экспедициях. Социальный антрополог: к. ист. н., РГГУ, автор многих исследований и научнопопулярных публикаций по алтайскому шаманизму, фольклору и этнографии тюркских, финно-угорских, самодийских (ненцев, нганасан), тунгусо-маньчжурских, енисейских, семитских и славянских народов. Публикации: «Дегуста. ру» (2021), «Лиterraтура» (2022).

ЛЕДОХОД НА НЕВЕ

Нева покрыта беглым льдом

Гранит корыта рыбий дом

Вороны катятся на льдинах

Не тратятся на лимузины

Над ними шпиль Петра и Павла

Вороний стиль горбатой карлы

Им острова ледовы скользки

И головы торчат по-польски

Пальто воронее из драпа

В глазах ирония арапа

Плывут в балтийские заливы

В халву бандитским черносливом

Прокаркав траурно и смело

На барках мраморных и белых

ЗИМА В МОСКВЕ

Кругом меня оборванные рвы

Я выползаю из своей норы

Сковал столицу лед и полумрак

И прерван лет у птиц и беготня собак

Автобусы ползут как змеи умирая

и Сколль оскалил зуб

и разлилась пралая

и холод как в мешке

у Лоухи-старухи

и мир на ремешке

который тянут духи

ОТТЕПЕЛЬ В МОСКВЕ

Грибы растут в Москве зимой

Над ними оттепель рукой

Для них вся влажность в этом месте

В лесах Москвы они как в тесте

Пузырясь, раздувают хлеб —

Был город, скоро станет хлев

Овин, амбар с зерном проросшим

В нем мокрая гуляет лошадь

Глядит туманно из конюшен

На стены крепости разбухшей

Они похожи на фураж

Торчат их башенки из спарж

Течет в пространствах клейковина

Испарина и пуповина

Нас в общий единяет чан

Москва как город англичан

Единый пар, единый морок

Столица обратилась в творог

Дух оттепельных мокрых корок —

Как запах яблоков гнилых

Стучит нам ласково под дых

ПЛАЦКАРТ

Плацкарт похож на склад людей,

Меж ними ходит иудей

В священнических одеждах —

Трясутся все в своих надеждах

И мчатся поездом в Москву,

Отдав себя его броску —

Он бросился бежать с вокзала,

Увечья оставляя шпалам.

Не ведая об этом гнете,

Лежат тела в его киоте —

Внутри он не железный зверь,

Внутри похож он на музей:

Его служитель носит чаю,

На нем звездой блестит пиджак,

Под юбкой у него, я чаю,

Бобер и кружево-наждак.

Я думал часто с интересом,

Хранят себя, как стюардессы,

Как моют белые тела,

Чтоб плоть в пути не загнила.

Я думаю: не снять ли брюки?

Поскольку час настал в постель,

Продольно поместивши руки,

Окончить жизни канитель.

И лишь катаются от тряски

Тестикулы мои, как в пляске,

Растягивается позвоночник

Над рельсами, как поезд ночью.

Мой позвоночник – поезд тоже:

Вагон – под небом, он – под кожей.

МОЙ ГОЛЕМ

Внутри огромной

толстой глыбы

Как будто в озере мы рыбы

И лед над нами толстой кожей

Нас мнет и ложит в наше ложе

Я чувствую, как движет глина

Мы влились в ноги, руки, спину

Мы вмяты в тело истукана

И движемся из котлована

Наш голем с голенями глины

Его пути голимо длинны —

От тундры севера до юга

Мы в глине клиньями друг в друга

Наш голем гол наш голем болен

Но он как вол и вечно волен

Валить и волновать округу

Как пахарь он подобен плугу

Он вечно рвет и вечно пашет

Наш котлован глубок и страшен

Он глиняной горой дыбится

Над ним и солнцем золотится

Светлана Блохина

Родилась в 1990 году в городе Торжке, живет в Твери. Филолог, маркетолог, публиковалась в журнале «Юность», «Слово|Word», «Литературной газете», журналах «Краснодар литературный», «Невский альманах» и др. Дипломант Всероссийской поэтической премии имени Андрея Дементьева, лауреат конкурса «Зеленый листок», IX Международного молодежного фестиваля-конкурса поэзии и поэтических переводов «Берега дружбы» имени Л. Ю. Севера и др.

* * *

Уехать, листать за окном города,

Сидя в пустом вагоне.

Молча, бессовестно наблюдать,

Как день ускользает с ладони.

Бьется синицей в брошенный сад,

Где пара неспелых яблок,

И никогда не вернется назад

то, что вернула я бы.

Бежать от себя и обратно к себе,

Встретились, поговорили.

Белым пятном на мутной реке

След похоронных лилий.

Куда ни иди, туман за спиной,

И даже за поворотом,

Словно сама я столкнулась с собой

И ужаснулась – кто там.

* * *

Ну, что там, завтра?

Прожитый вполне,

День разделен на

«знаю» и «не очень»,

Где в летний полдень,

словно между прочим,

Мы остаемся с ним

наедине.

И не желая что-то

доказать,

додумать,

дореветь,

договориться,

Тоска по небу остается в птице

Нелепой невозможностью лететь.

Андрей Максимов

Телеведущий, член Академии российского телевидения. Андрей Максимов и его программы пять раз удостаивались премии «ТЭФИ». Писатель, автор более 70 книг, написанных в разных жанрах. В 2008 году в издательстве «Питер» вышел сборник его стихов «Любовь и другие подробности». Театральный режиссер, поставил около 20 спектаклей по своим и чужим пьесам. Драматург. Его пьесы ставили Р. Виктюк, С. Яшин, С. Арцибашев и другие. Автор психологической системы «Психофилософия. Как оказывать первую психологическую помощь».

Включая любовь

* * *

Расскажи, как умирают

Те, с кем Богу по пути,

Кто тоску не заливает

До журчания в груди.

Кто шагает без опаски,

Кто до гибели не стар.

Опыт жизни – это маска.

Опыт смерти – это дар.

ЧАЙКИ

Из пьесы «Без антракта»

Неволя, неволя, неволя

Стучит и стучит у виска.

Нет криков, нет звуков, нет боли.

Тоска.

Свобода, свобода, свобода

Осталась в ушедшей дали.

Как будто стою я у брода,

Но нету за бродом земли.

Ни столбика нету, ни вехи,

Лишь чайки кружатся легко.

Конечно, их выпустил Чехов,

Но не объяснил для чего.

Лишь чайки и я. Мелководье.

Неволи застенчивый плен.

Похоже, я выживу, вроде.

Но Чехов не скажет: зачем.

* * *

О, как надо жить терпеливо,

Сгорая на добром огне,

Поскольку, что мертво, что живо

Понять невозможно вполне.

Вдруг камень окажется сердцем

Какого-нибудь существа,

Живущего по соседству,

Не втиснутого в слова?

О, как надо жить терпеливо

На этом сквозном рубеже,

Поскольку, что мертво, что живо

Понять невозможно уже.

* * *

Человек, идущий давно и далеко,

человек, шагающий широко и свободно,

человек, вызывающий уважение хотя бы тем,

что идет,

человек, забывший о цели своего пути,

человек, потерявший надежду куда-то дойти,

этот человек улыбается широко и спокойно,

и, не замечая никого,

идет, уверенный, и не останавливается.

А если все на свете восстает против него —

его глаза грустнеют,

но улыбка не сходит с лица.

Он все равно спокоен.

Он шагает.

Шагает быстрее – чтобы не видеть.

Шагает быстрее – чтобы не замечать.

Никогда не останавливается.

* * *

Ты – бабочка.

Ты неприкосновенна.

Ты разлетишься сразу на пыльцу.

Ты создана для красоты Вселенной.

И ангелы тебе нектар несут.

Ты смотришь в небо —

там твоя погода.

Ты веришь в небыль – там твоя душа.

Тебя целует солнце с небосвода,

Когда идешь ты, крыльями шурша.

Ты – многодневка – бабочка смешная.

И людям не дано тебя понять.

Так и летишь, своей красой играя,

И нет сачка, чтобы тебя поймать.

* * *

Нас увидев, скривилась улица,

превратился в тупик переулок,

и фонарный столб так ссутулился,

что уселся на землю, как турок,

подобрав под себя фонарь.

Проза

Лилия Шелест

Родилась в 1966 году в Воронеже. Живет и работает в Москве. По специальности педагог и психолог.

Выпускница нескольких курсов школы писательского мастерства CWS. Публиковалась в электронном журнале «Пашня».

Островок

Девчонке Оле с проспекта Мира.

Пусть тебе повезет.

Уже под утро снежок пошел, белый-белый. Летел себе и летел, не нарадуешься. И если смотреть на него прямо в небо, будет казаться, что не он, а ты навстречу ему летишь.

Отрываешься от земли и летишь. А он касается лица, тает и каплями стекает по щекам, слепит глаза, а ты смахиваешь его рукавицами, и все равно не видишь, куда летишь. Небо темное, не разглядеть. А если и разглядишь, то что там, кому известно?

Еще не рассвело, седьмой час только. У эстакады на светофоре почти никого. Редко-редко кто-нибудь проедет по делам, а остальные спят еще. И правильно, день сегодня особенный, как палочка-выручалочка, – если не успел сделать самое главное или, наоборот, ошибся – еще есть время, а вдруг?

Потому и будут мчаться, обгонять друг друга, сигналить на перекрестках, проклинать пробки, давать себе и другим обещания, что уж в новом-то году – точно, и втайне друг от друга верить в Деда Мороза. Правда, не в этого, который только что проехал мимо за рулем, а в того, со старой детской фотографии. И хорошо, что он был.

На перекрестке, прямо у светофора, есть островок. Летом тут газон, трава зеленая, аккуратно стриженная. Ни дерева, ни кустарника, ни клумб – только трава. Наверное, чтоб обзор ничем не закрывать. И если едешь тут пораньше, часов в шесть утра, как раз на этом островке можно увидеть девчонку-подростка, каждый день. И не важно, лето или зима, дождь или снег, она всегда тут. Если честно, не сразу и поймешь, что она не пацан. Походка быстрая, уверенная. Идет так, как будто ничего не боится, как будто самая везучая на земле.

Когда красный, она успевает одной-двум машинам фары протереть. В одной руке – омывашка по сезону, в другой – скребок для стекла. Большинство сигналят, отойди, мол, но иногда ей везет. Вон она, и сегодня здесь. Хорошо, что не так холодно, и пусть ей повезет.

А пока машин нет, прыгает, чтоб не замерзнуть, тянет шапку на глаза и капюшон потуже. Пробирает, видать все-таки, да и куртка у нее – не на мороз. Увидала тень свою в дорожном знаке, машет ей рукой. А теперь вот ловит с неба белые пушистые комочки. Они скользят с неба и тихотихо ложатся на дорогу, а когда на светофоре зеленый и мчатся мимо – они вихрем вслед, но не успевают, отстают.

И сейчас красный – два китайца и «ауди». Бегом к ним.

– Эй, пацан, держи! С Новым годом! – Из окна «ауди» ссыпали мелочь в замерзшую ладонь.

– И вас с Новым, я вообще-то не пацан.

А кому это интересно? Уехали.

В этот раз китаец тормозит. Окно вниз.

– Не надо мыть, мальчик, так возьми! – Девушка торопится, сотку протягивает.

– Спасибо. – Деньги в карман, а самой смешно, почему пацан-то, хотя шапка отцова, может, из-за нее.

Четыре, три, два, почти зеленый, уже сигналят, а девушка все ждет, вдруг голову поворачивает и кричит:

– Как зовут?!

Девчонка растерялась, варежку в снег уронила:

– Вика! Вика я! – Не успела, уехали.

И машет вслед. Женщины добрей, спасибо вам.

И сразу теплей. В этот раз повезло. В этом деле главное – не ждать. Просто верить и мечтать. Эту примету Вика уже выучила. Вот как начнешь на каждый красный дергаться и надеяться – все, мимо. Проверено, только так и срабатывает.

И Вика мечтала, что заживут они с матерью счастливо, как другие. Мать на работу устроится, а она в школу вернется, а то НС уже приходила, ругалась, говорила, что из школы выгонят. А к лету денег накопят, и к бабушке. Она недавно письмо прислала, спрашивала, как они. И Вика соврала, сказала, что хорошо.

А все же холодно ей, хоть виду не подает. Потопталась на месте, попрыгала и, пока машин мало, помчалась на заправку греться, там сегодня тетя Лена, она добрая. А лучше бы сразу домой, ботинки сушить, а то ноги промерзли совсем.

Пока на заправке никого, тетя Лена выкладывала на прилавок сосиски в тесте, увидела Вику, руками всплеснула.

– Вика! Ну, ты шутишь! Мать твоя куда смотрит? Сегодня Новый год, ты сегодня хоть могла выспаться?

– Здрасте, теть Лен, да я на часок.

– Знаю я твой часок. Садись, поешь, вон свежие привезли только.

– Спасибо, хотите я вам тут полы помою?

– Не надо мне ничего, детский труд запрещен, матери своей скажи.

Вика засмеялась и с полным ртом что-то ответила, отогрелась, шапку сняла.

Тетя Лена задумчиво кивнула, внедорожник как раз на третью колонку встал, вышел, в начищенных туфлях, по карманам похлопал, «карту-то взял?». Что толку с этих карт. С бумажными – нет-нет да и перепадало раньше, а теперь что? Вон и у нее теперь – так.

А она выскребала уже ложкой из бумажного стаканчика остатки молочной пены и на светофор поглядывала. Посидела еще немного, ботинки перевязала, шапку, надела – пора.

– Спасибо, теть Лен, пойду я, с наступающим.

– И тебя.

И тихо-тихо, скорее, для себя:

– Живи свою жизнь, не материну.

И ему:

– Доброе утро, слушаю вас.

А потом Вика в «Пятерочку», а тут уже не протолкнуться. Оно и понятно, все спешат, у всех свое. Она в карманах порылась, листок где-то был, там все записано, чтоб не забыть, она готовилась: три картошки, два мандарина, банку зеленого горошка, десяток яиц и провансаль, его точно надо, надолго хватит. И хлеба.

– Вика!

Она обернулась – Димон с матерью.

– Че тебе? Спешу я. – И матери: – Здрасте, теть Вера, да не, все хорошо, да я болела просто, после Нового года пойду, и вас с наступающим. Вике хотелось избавиться от них побыстрее, а Димон все за ней.

– Да, че тебе?

– Вика, да подожди ты, не уходи. Я это, мне сказать тебе надо.

Она обернулась, он мнется, не уходит.

– Ну, говори, давай.

– Я разговор услышал.

– Че за разговор, Димон? Некогда, правда.

Молнию на куртке вниз – духота.

– На днях за рюкзаком в класс зашел, там ЭнЭс с завучем были…

– Дима, выходим! – Мать была недовольна, что он с ней разговаривал. – Пошли, давай!

– Да ты иди, мам, я скоро. Я услышал, что документы собирают, хотят мать твою родительских прав лишить. А тебя, ну, в общем, Вика, если у тебя никого нет, то тебя могут в детский дом.

– Какой детский дом, ты че? Она пить бросила, все нормально у нас. Ты иди, мать ждет.

Кассирша взвесила каждый мешок, проверила, а то вдруг.

– Все у тебя? Товары по акции, шпроты, кофе растворимый?

– Нет, не надо.

Денег не хватило, пришлось горошек оставить. Один мандарин из рукава вместе с листком она незаметно сунула в карман, остальное оплатила – и быстрым шагом на выход, оттуда за поворот, потом на перекресток, а там – через дорогу, и все. Тут до дома недалеко. Со злости она почти кричала: «Какой детский дом?! Че прикалываются? Она слово дала!»

А потом уже у дома остановилась, на окна глянула. Зашла в подъезд, ботинками о лестницу погремела, между первым и вторым постучала о решетку на окне, чтоб снег в дом не тащить. На всякий случай проверила – почты нет. Постояла еще, подумала, зачем психовать раньше времени: раз мать обещала на Новый год дома быть, значит, будет. Между третьим и четвертым хорошо была елка видна в сквере. Села на ступеньки, шапку стянула, лицо вытерла, решила, что матери про разговор с Димоном сказать надо, пусть в школу сходит, попросит. Вдруг дверь внизу хлопнула. Вика вздрогнула, и сердце в такт – ту-дух, – тихонько встала и неслышно пошла.

Матери дома не было. Взяла с холодильника листок: картошку, колбасу и вареное яйцо, нарезать кубиками. После этого добавить одну столовую ложку зеленого горошка. Горошек она пропустила, на него не хватило денег, зато были целых два мандарина и репчатый лук. И ниже было написано и подчеркнуто – чтоб не текли слезы, нужно промыть нож холодной водой. И еще добавить соль и майонез по вкусу. Этот рецепт Вика писала под диктовку бабушки. Было уже полвосьмого, а матери не было. Попробовала – решила досолить, и пусть настаивается. Она знала, думать о плохом нельзя, нужно верить и ждать.

Вспомнила, что где-то на антресоли елка была, отец еще покупал. Ей так хотелось мать обрадовать – Новый год все же, решила полы отмыть или хотя бы промести.

Чисто-чисто стол протерла, клеенку с лимонами постелила, чтоб празднично. И вазочку для хлеба. Две вилки. Они без ножей. Мать ее говорила, что баловство это все, что люди они простые. Да ей и все равно, да и зачем, главное – чтоб в душе. Да где ж она, в самом деле, люди-то вон за столом уже. Вика огляделась, веник сполоснула, о край ведра постучала.

Кухня готова, сейчас в зале промести – и за елку, а то нарядить времени не останется. Диван ее перестелить и постельное поменять. Все-таки Новый год, все как у людей.

А сама себя торопит – быстрей давай! Коробка с игрушками на антресоли в самом углу, пока доставала ее, чуть не полетела с табуретки. А в коробке, как оказалось, чего только нет. Вика помнила, как мать раньше вместе с игрушками на елку конфеты вешала, а она их потихоньку ела и фантики в форточку выбрасывала. Теперь ей было смешно.

А еще вспомнила, как-то ночью увидела, что у матери свет горит, вышла. А она сидит, не пьяная. Альбом с фотографиями на коленях. И одну фотографию ей протягивает. Там Вика маленькая, а отец обнимает их. В саду у бабушки. На матери платье синее и губы накрашены, улыбается. А в чем отец, она не запомнила. Она искала ее потом, не нашла. А мать сидит, из стороны в сторону раскачивается, отец, говорит, умер, из тюрьмы сообщили. Вика ушла тогда в свою комнату, заплакала, а мать на кухню, бутылку достала.

Обычно мать на елку не только игрушки вешала, но и памятные вещи. Вот летающая тарелка, Вика ее в третьем классе делала, помялась, правда. Ее Вика вниз повесила, не нравилась она ей, а мать берегла. Космонавта в центр – он из материного детства. И белку на прищепке тоже. Шары – на почетное место. Особенно синий. Мать любила рассказывать, что, когда Вика маленькая была, увидела свое отражение в нем и истерику закатила, испугалась, себя не узнала, думала, там рыба. Всем смешно было.

Почти со дна коробки она вытянула бусы и повесила специально для матери, на видное место. Мать любила рассказывать, что беременная носила их. И отцу улыбалась. Выглянула в окно – там никого.

А как-то, Вика маленькая была, пошли они с матерью в магазин. Зима была, снега много, наверное, под Новый год. Мать купила шары разноцветные. Они были просто мечта. Вика вцепилась в кулек, чтоб самой нести. Мать ругалась, что упадет, разобьет, а она – в слезы, орать на весь магазин. Ну и понесла. А идти трудно было, валенки в снегу застряли. Споткнулась – и прям на кулек.

Ну вот вроде все. Елка была готова. Правда, вату, снег, типа, она не нашла. Наволочкой прикрыла. И сюда же на блюдце под елку два мандарина положила. И дождь на занавеску. Вот и все. Теперь было – все. На дне коробки она увидела шар разбитый, его уже не повесить, обрывки снежинок, железные держалки с нитками от старых игрушек. И листок. Вика чуть не выкинула его. Тетрадный, пополам согнутый. А когда развернула – все поняла. На нем красным карандашом материной рукой было написано:

С наступающим 2019 годом! Пусть он принесет счастье в наш дом! Тебе, Ленечка, работу новую, ты не пей только, все наладится. А Викусе на отлично закончить четвертый класс.

Так с запиской в руках и легла на материн диван. Музыка орала вовсю, а она застыла. Такие записки с пожеланиями на следующий год мать писала втайне от них с отцом. Когда разбирали елку после Нового года, на дно коробки их прятала. А через год – сюрприз, пожелание было готово. И вот оно. На столько лет опоздало.

До наступления Нового года осталось полчаса. Вика достала из шкафа платье ее шелковое. На диван положила. И босоножки белые, на каблуках. Влажной тряпкой протерла, рядом поставила. Пусть наденет, красивая она.

Те, кого ждут, еще могут прийти. А те, кто дождался, еще смогут выскочить к ним на улицу, чтобы вместе бабахнуть фейерверком. А потом вместе загадают по секрету друг от друга самое важное желание. У Вики оно было уже готово. Осталось только ждать.

Она была почти уверена, но так, на всякий случай, выглянула в окно. Двор был пуст. Те, кто спешил, уже были все по домам и тоже думали, что бы еще важного сделать в эти полчаса. Наверное, что им пора на кухню за шампанским, пока их дети носятся по комнатам и повторяют стихи для Деда Мороза. Неужели они и правда верят?

Ей не сиделось на месте, в голову лезли слова Димона, что если у нее больше нет родственников, то ее могут в детский дом. Ей стало душно.

На улице кто-то проорал «С Новым годом!», а в ответ – женский смех. Викино сердце стукнуло невпопад, но ошиблось, то была не она. Открыла форточку и высунулась почти наполовину, набрала в легкие морозного воздуха и во все горло послала Димона, а потом уселась на подоконник и уставилась в окно. Оставалось, наверное, уже минут двадцать. Она знала, что безвыходных ситуаций нет, выход всегда есть, его нужно только найти. И она искала. Грызла ногти и искала. Но уже почти знала – чуда не будет.

А потом спрыгнула с подоконника, прошлась взглядом по комнате, задержалась на школьном рюкзаке, увернулась от настенных часов и вдруг поняла, что в тех комнатах, где должна быть мать, праздник готов, только ее нет. А в ее комнате она есть, а праздника нет.

Прямо в тот момент во дворе грохнул фейерверк. От неожиданности Вика вздрогнула и выключила свет, чтоб было видней. За окном разноцветные стрелы разрезали дом напротив, взметнулись в небо, вспыхнули шарами и осыпались звездами в снег.

В том доме, наверное, уже протерли бокалы, поставили шампанское на стол и сделали телевизор погромче, чтоб не пропустить. Вика подумала, что, может, уже пора выложить в тарелку оливье и нарезать хлеб, но потом все-таки решила подождать. Это всего пара минут, а на кухню и в зал выходить не хотелось, что там ей одной, уж лучше тут.

Зачем глядеть на часы, когда и так понятно. Она убрала все ненужное с письменного стола и передвинула в центр новогодний светильник. Стерла ладонью пыль со стеклянной колбы. Этот светильник у них был давно. Пальцы сбоку нащупали клавишу. Щелк – и вдруг над маленькой каруселькой загорелся свет, и заиграла музыка, сдвинулись с места и поехали по кругу шесть разноцветных лошадей. Снизу подул воздух и стал поднимать вверх маленькие шарики. Свет в колбе понемногу разгорелся, осветил лошадей, и они помчались быстрей. Их блестящие пластиковые гривы развевались шелком, а навстречу им летел самый настоящий пенопластовый снег.

Большие тени от маленьких лошадей скользили по стенам комнаты, и Вика свободно и легко кружилась вместе с ними под карусельную музыку.

Через мгновение миллионы фейерверков взорвали темное небо и осыпались миллиардами звезд. Так и наступил Викин Новый год.

Во сколько вернулась мать, Вика не услышала, то ли спала крепко, то ли вошла мать тихо. Не услышала она ни как щелкнул замок, ни как дверь хлопнула. А только услышала, как кулаком по столу била и орала, что все суки, а потом затихла. Вика зашла на кухню, а она сидела за столом и ела салат, прям из кастрюльки.

В горле у нее так горячо стало, слезы потекли – плачет, а не слышно. А шары хрустнули и разлетелись по снегу синими стекляшками. Не собрать.

Всю ночь в небо летели салюты, загадывали желания, давали себе и другим обещания, что уж в этом-то году – точно, но к утру и они стихли. Как раз снежок выпал, белый-белый. Летел себе и летел, ни следов, ни грязи – чистота.

А потом, ближе к полудню, остановилась каруселька. Сама собой. И свет погас. Да он и не нужен был, рассвело уже. И пока не натоптали, самое время шаг было сделать, чтоб след остался, самый первый, на весь новый год.

Летом, кстати, на том островке куст посадили. Вроде и обзор не закрывал, а все же и не так пусто было. А тетя Лена сколько ни выглядывала, Вику там больше не видела. И пусть ей повезет.

Игорь Малышев

Родился в 1972 году в Приморском крае. Живет в Ногинске Московской области. Работает инженером на атомном предприятии. Автор книг «Лис», «Дом», «Там, откуда облака», «Корнюшон и Рылейка», «Маяк», «Номах». Дипломант премии «Хрустальная роза Виктора Розова» и фестиваля «Золотой Витязь». Финалист премий «Ясная Поляна», «Большая книга» и «Русский Букер».

Роман в эсэмэсках

Мама, он не пишет мне уже два дня.

Ника, ты замужняя девушка, у тебя ребенок. Он тебе никто. Прекрати.

Мама, я люблю его больше, чем Лешу. Я люблю его, возможно, даже больше, чем Диму.

Ника, ты мать! Как ты можешь говорить, что любишь его больше своего ребенка?!

Я не знаю, мама. Наверное, я неисправимая дура.

Я прошу только об одном, не говори Леше. И, конечно, Диме.

Нет, не скажу, конечно.

* * *

Мама, он позвонил. Я самая счастливая идиотка на земле.

Счастливая идиотка и моя несчастная дочь.

Мама, он приедет послезавтра сюда, в Саратов.

И ты, дура, в восторге.

Я больше, чем в восторге, мам.

У меня нет слов.

Я жива, только пока я с ним.

А когда ты кормила Диму грудью, ты не была живой?

Наверное, тоже была. Но когда он сосет мою грудь, я жива так… Мама, у меня нет слов.

Дура. Моя маленькая дура.

* * *

Мама, он уехал, и меня словно нет. Я осколки и пыль.

Все было хорошо?

Более чем.

А Леша?

Леша пришел через два часа после его отъезда, и я покормила его треской.

Жареной?

Жареной.

Я сменила простыню и пододеяльник после его отъезда. Оставила наволочку на своей подушке. Наволочка пахнет им.

Дай угадаю… Ты теперь раньше ложишься спать?

Нет. Я просто лежу на кровати, обняв подушку, и не хочу вставать. Я закрываю глаза и говорю с ним.

Он любит тебя?

Я не знаю. Пишет каждый день.

Это кое-что значит. Созваниваетесь часто?

Через день.

Много говорите?

Иногда час. Иногда меньше.

Ты нужна ему. А вот любит ли он тебя… Сложно.

Я знаю, что сложно.

Но ты любишь его?

Не знаю.

* * *

Мама, я беременна от него. И мы улетаем завтра в Альпы.

Ты уверена?

Билеты куплены. И про него тоже уверена.

Будешь рожать?

Конечно.

* * *

Мама, был выкидыш.

Бедная моя девочка. Я позвоню через полчаса.

Я много сидела на снегу, наверное, из-за этого. Звони!

* * *

Что сказал он?

Жалел.

Всего-то?

А что он мог? Нет, он правда расстроился.

«Расстроился»… Какое глупое слово.

Мама, прекрати.

Он готов на тебе жениться?

Он не знает. Даже я не знаю, хочу ли выйти за него.

Почему?

Он сложный. К тому же пьет.

Ты тоже, знаешь, не ангел.

Ну да. Сплю с пьющим любовником.

* * *

Мама, он завтра приедет!

О господи. Надеюсь, Леша вас не застанет.

А может, будет к лучшему, если застанет.

Типун тебе на язык.

* * *

Я пустая. Еле могу поднять руку.

Он так утомил тебя?

Не в этом дело. Просто только после его отъезда я понимаю, что с ним была жива. А теперь…

Он не хочет на тебе жениться?

Нет.

Ника, это очень нечестно.

Наверное. Но я тоже не хочу за него замуж.

Врешь ведь.

Нет, мам.

* * *

Я тебе не писала, но этим летом я встречалась с ним. Он с группой играл здесь, в Саратовской области.

Понравилось?

Природа прекрасная. Река… Но в некоторые моменты я люблю вести себя шумно.

Я тоже.

Знаю. После твоего развода с папой я иногда стояла перед закрытой дверью твоей комнаты и готова была войти.

Почему?

Я думала, тебе плохо.

Ника, тебе надо уехать. Очень далеко.

Зачем?

Или выйти за него замуж.

Я лучше уеду.

* * *

Леше предложили работу во Франции.

Поедете.

Да.

А он?

Он останется здесь.

Но ты же любишь его.

Во-первых, нет. А во-вторых, и что с того?

Ты не будешь счастлива нигде.

Знаешь, лучше быть несчастной во Франции, чем в России.

Я вырастила очень неумную дочь.

* * *

Иногда я смотрю на Диму, и мне кажется, что я узнаю его черты. Хуже того, я постоянно вижу его черты в лицах людей здесь, во Франции. Один раз даже окликнула незнакомого человека.

Ты хочешь быть с ним?

Нечеловечески.

Город изнутри

– Город, который ты знаешь с суши, и город, на который ты смотришь с середины реки, – не один и тот же город. Иногда это вообще два разных города.

(Помня, сколько Крот может выпить, находясь на суше, я не удивился этому высказыванию, поскольку знал, что на воде Крот пьет кратно больше.)

– Город, когда смотришь на него с реки, другой город, и нужно очень аккуратно выбирать, где высаживаться. Или можешь высадиться в таком месте…

Ты же знаешь, я свой Н-ск исходил вдоль и поперек. Бывал даже в таких местах, куда можно попасть, только пролезши через две спирали Бруно…

(«Пролезши»… Крот начитанный, в речи его встречаются подчас самые неожиданные обороты. Обожаю Крота. И боюсь. Да, боюсь.)

– На реке с тобой происходят самые неожиданные вещи. Однажды плыли по Н-ску с К. и девушкой-фотографом. Пили ужасно. (Если Крот говорит, что пили ужасно, значит, речь действительно идет о чем-то запредельном.) Где-то на полпути девушку высадили. Но я помню, меня не отпускало впечатление, будто она осталась. Нет, даже не так. Она вышла. Но ее место заняло какое-то существо из реки. Я его не помню, но рядом с ним мне было страшно. Оно ссорило нас с К. К. рычал и почти бросался на меня. Было темно, мы сидели посреди реки, К. рычал и гавкал, именно гавкал в мою сторону, а это существо сидело меж нами и смеялось. Я, честно скажу, был уверен, что К. может убить меня, даже был уверен, что убьет. Честно. Помню, существо хлопало в ладоши.

Я потом говорил с К., он сказал, что у него тоже было ощущение, что с нами в лодке есть кто-то третий.

Река – отдельная реальность.

Я в своей жизни ни разу не видел ирисов, растущих вне клумб. А вот когда мы плыли по реке, я видел растущие по берегам дикие ирисы.

Ты знаешь, что у нас на Клязьме есть островок? Нет? Я тоже не знал, пока не проплыл Н-ск по реке от начала до конца. Да, остров. На острове разрушенная рыбацкая хибара. И сам остров очень странный. Ощущение, что он не стоит на дне, а плавает, что ли. Там Клязьма разливается, он посреди этого разлива и, кажется, сейчас уплывет. На него ступаешь, он играет под ногой. Очень странное место. Остров зарос тростником. Развалины. Готов уплыть, но не уплывает.

Однажды плыли, и я увидел человека… То были задворки Г-ской фабрики. Фабрика заброшена, разруха. И он сидит посреди этой разрухи на берегу реки, опустив руки в воду, и хлопает под водой в ладоши. Просто хлопает. Редко так. Смотрит на нас, проплывающих мимо, хлопает, и я слышу каждый хлопок так, будто меня по ушам бьют. Глаза пустые, безумные. Хлопает, смотрит… Сердце в пятки.

Плывешь и не узнаешь город. Не твой город. Чужой, пугающий.

Однажды, я клянусь, видел человека, который стоял на четвереньках и лакал из реки, будто пес или кот. Розовым языком лакал из реки. Одет в костюм. Одной рукой придерживает галстук, чтобы не упал в воду. Рядом портфель. Черный кожаный. Знаешь, лакает и провожает нас глазами. Долго лакал. Мы мимо проплыли, он проводил нас глазами. Еще он время от времени поднимал голову и стравливал отрыжку.

Нет, когда плывешь по реке даже через вдоль и поперек знакомый город, нужно очень осторожно выбирать место для высадки.

Город изнутри совсем не тот, что снаружи.

Однажды мы попытались выбраться на берег в районе Г. Видим, пристанька оборудована. Рядом будочка, кресло под навесом. Уютно. Деревья нависают, тень на воде.

Остановились, привязались к мосткам и видим, идут к нам мальчишки. Все не старше лет десяти. Одеты – будто их из пятидесятых, а может, тридцатых годов сюда занесло.

Кепочки, обтрепанные пиджачки, рубашки… Глаза внимательные-внимательные. И губы яркие, будто в помаде. Но не помада, от природы яркие. Руки в карманах, идут со сдержанной развязностью, переговариваются негромко. У того, что впереди, значок на лацкане пиджачка «Отличник ОСОАВИАХИМа». Улыбается слегка, ему говорят что-то, он кивает. По повадкам если смотреть, похож на уголовника лет шестидесяти, а на вид ему максимум десять.

Я едва успел лодку отвязать и оттолкнуться.

Дети встали на мостках. Тот, что со значком, чуть приподнял кепку, прощаясь, и я погреб что было сил.

Мальчик с каким-то сдержанным урочьим достоинством сплюнул на мостки, растер плевок и, щелкнув пальцами, скрылся вместе с братвой в прибрежных зарослях.

– Река – мистическое пространство, – сказал я.

– Даже больше, чем ты думаешь.

Однажды, когда было ужасно жарко, я скинул тапки и поставил босые ноги на дно лодки. Дно тонкое, теза, меньше миллиметра толщиной. И чувствую, кто-то стучит мне по пятке с той стороны. Два раза, пауза, три раза, пауза, два раза, пауза, три раза… Рыба, или, скажем, ондатра, так стучать не сможет. Я перевешиваюсь через борт, смотрю в воду. Там мелькает что-то, но непонятно что.

Я опустил руку в воду – и вдруг чувствую прикосновение. Словно очень мягкие пальчики касаются ладони. Я замер. А потом чувствую, как обручальное кольцо соскальзывает с пальца. А его, знаешь, даже по завязке непросто снять было, а уж после трех дней загула совсем нереально, пальцы опухают. Но тем не менее соскользнуло.

Я потом не знал, как жене объяснить, каким образом кольцо потерял. Она до сих пор уверена, что на водку обменял.

Помнишь, я рассказывал, как К. на меня бросался посреди реки, а между нами какое-то существо сидело? Так вот мне тогда еще показалось, что на руке у него было мое кольцо, и только поэтому К. не бросился на меня.

Город со стороны реки совсем не тот, что с суши.

И ирисы… Какие там ирисы!

Стыд

Если вы знаете что-то более пустынное, чем пляжи Абхазии в октябре, дайте мне знать. Подозреваю, назовете что-то вроде Антарктиды или плато Путорана. Впрочем, ладно. Шутка на троечку, но пляжи Абхазии в октябре действительно не самое многолюдное место.

Он сидел на крупной гальке, подставив лицо все еще довольно жаркому солнцу.

Загорелый, худой, почти ходячий скелет. Загорелый, улыбчивый скелет.

Услышав скрежет гальки под моими ногами, открыл глаза.

– О, красное, – сказал, увидев бутылку вина в моей руке. – Можем объединить ресурсы.

Он достал из матерчатого, расшитого совами рюкзака бутылку красного.

Я сел рядом с ним.

Он любил улыбаться. Почти не переставал.

Море… Его волны, словно щенки или котята, плескались совсем рядом. Море остывало, вода день ото дня становилась все прозрачней. «Скоро будет как хрусталь», – подумал я.

– Я тут понял, – сказал он, откинувшись и закрыв глаза, – человек спит, пока ему интересно видеть сны.

Если честно, разговаривать совсем не хотелось. Но его «заход» был слишком интригующим.

– Неправда. Я сколько раз просыпался на самом интересном месте.

– Вы, вероятно, имеете в виду сны эротического характера? Как хотите, но рассказывать о снах эротического характера первому встречному – это что-то из области бесстыдства.

– Эти сны, как правило, обрываются непосредственно перед тем, что принято называть коитусом, – сказал он. – Так вот, коитус в эротике – самая скучная часть истории. Эротика – это не оргазм, эротика – это эрекция. Не помню, кто сказал. Вы просыпаетесь потому, что дальше будет голая физиология и скука. Нет?

Я пожал плечами. Он услышал, как шевельнулась галька под моими руками, и принял это за согласие.

– Секс скучен. Интересно лишь то, что приводит к нему. Вы просыпаетесь именно потому, что ваш организм лучше вас знает, что дальше будут только эти нелепые возвратно-поступательные движения… Пародия на кривошипношатунный механизм.

Я усмехнулся. Он услышал.

– Самое смешное, что с жизнью та же история.

– То есть? – не понял я.

– То есть вы живете, пока вам интересно.

– Вы серьезно?

– Абсолютно.

– Я знал жизнелюбцев, которые очень рано ушли.

– Чушь. Делали вид, что жизнелюбивы, жовиальны, жуируют… Извините, увлекся словесным жонглированием. Но если серьезно, то уверен на сто, двести процентов, что люди спят, пока им интересно видеть сны, а живут, пока интересна жизнь. Он пил вино так, как, наверное, вампиры пьют кровь.

– Вам сколько лет? – спросил он.

– Пятьдесят два.

– Вы хорошо сохранились.

– Спасибо.

– Мне девяносто четыре.

Цифра меня ошарашила. Да, он действительно походил на скелет, обтянутый кожей, но больше семидесяти я ему никогда бы не дал. А тут плюс четверть века…

– Думаю, вам можно доверять в таких вопросах, – согласился я.

– О да, молодой человек. Мне можно доверять во многих вопросах.

Я скинул одежду, сходил к морю, окунулся. Вернулся на берег, вытерся рубахой, снова уселся на камни. Сердце колотилось, солнце девочкой льнуло к груди.

– Я так понимаю, вам до сих пор интересно жить? – спросил я.

Скорее для того, чтобы польстить ему, сделать приятный полдень еще приятней.

– Нет. Мне не интересно жить. Мне страшно умирать.

Он сделал несколько больших глотков. Улыбка ушла с его лица. Красная капля скатилась из уголка рта на костлявый подбородок. Он почувствовал, стер ладонью.

– Мне страшно, – сказал, глядя в море, пустое до самого горизонта.

Я что-то интуитивно понял о нем, лег на спину и сквозь прикрытые веки стал смотреть на небо.

– Я очень нехороший человек. Очень. Но судьба, уж не знаю, за какие заслуги, послала мне в жены лучшую из женщин. Она любила меня. Любила так, что, когда я уезжал в командировку на неделю или более, ей становилось плохо. Она болела, если не видела меня больше трех дней. Однажды я отправился в командировку на три недели, и она едва не умерла. Попала в реанимацию. День пролежала в коме. Я бросил все, приехал, она пришла в себя, как только я взял ее за руку и заговорил с ней. Открыла глаза и попыталась поцеловать мою ладонь…

Он отвернулся.

– Поцеловать ладонь… Понимаете? Мне… Он пошел к морю. Умылся.

– Я был отвратительным мужем. Отвратительным. Я не приносил в семью и половины зарплаты. Я считал своим долгом познакомить ее со всеми своими любовницами. Лично. Наверное, она догадывалась. Хотя… Не знаю. Мне кажется, она так любила меня, что не могла и заподозрить какую-то грязь с моей стороны. А там была такая грязь…

Щеки его словно бы еще более ввалились, глаза под дряблыми веками глубже запали. Кожа меж ребер истончилась так, что казалось, дунь ветер чуть сильнее – и порвется.

– Молодой человек, вы слышали, что, умирая, люди обретают всезнание?

Я не ответил, но ему и не нужен был ответ.

– Да, обретают всезнание. И теперь моя жена, умершая… уже довольно давно… знает обо всех моих любовницах, шлюшках, шлюшонках и просто случайных попутчицах. Понимаете, она знает обо всех. Она, любившая меня больше жизни. Как я смогу показаться ей на глаза? Как я смогу предстать перед ней? Я, покрытый помадой в несколько слоев… Весь в чужой слюне, в чужом поту, чужих слезах. Да, и в слезах. Не все романы были легкими и кончались безоблачно.

Как я смогу предстать перед ней? Нет, нет, и еще раз нет.

Мне не интересно жить. Но мне страшно умирать. Боже-боже-боже, как мне страшно умирать! Как я смогу встать перед ее всезнающим взором? Она будет знать о каждом моем взгляде, брошенном на чужую грудь или талию, о каждом прикосновении к чужому телу, каждой мысли.

Она… Она лучшее, что было в моей жизни. Я понял это через много лет после ее смерти. Через много, очень много. И теперь мне страшно. Знали бы вы, как страшно… Или, скорее, стыдно… Как стыдно мне умирать. И я живу, живу из последних сил. Однажды, конечно, все это кончится, но пусть не сегодня, не завтра… И лучше бы никогда.

Помню, я хотел спросить, означает ли его рассказ, что страх бывает сильнее любви? Потом понял, что именно любовь к покойной жене и не дает ему умереть.

В который уж раз убедился, что ничего-то я не знаю об этой жизни.

Пил вино… Лежал на границе моря и суши… Мерз и грелся, грелся и мерз.

Остаток дня мы провели в молчании.

Иван Макушок

Родился в Москве в прошлом веке. Работал санитаром в больнице, затем окончил медицинский институт.

Из профессии ушел в политику. Живет на Таганке.

Пишет в стол для себя и друзей.

Желтый

Я живу один.

А ведь было три жены. Раньше.

И ни одной сейчас. Думал тогда даже, что хватило.

Я помню и люблю их всех. У меня доброе сердце.

Первая жена подарила мне свою дочь от своего же первого брака и ненависть к военным. Ее отец был генералом и при каждой встрече кричал мне шутливо: «Смирно, Винни!»

Меня зовут Вениамин, но это его не заботило. Да, я невысок и упитан, но пока другие тратят время и деньги в спортзале, я их зарабатываю. Заниматься надо своим делом, а тот, кто лезет в чужое, – дурак.

Я устал от генеральских шуток и перестал приходить в дом, где мы жили вместе с Натали. Это – первая, как поняли вы. Потом мы развелись, о чем я сожалею.

Я ничего не скрывал от второй. Ее отец был дипломатом. Я рассказал о генерале, и она тоже начала называть меня Винни. Это все, что нужно знать о логике беспозвоночных женщин. Мы развелись, о чем я сожалею.

Поэтому с третьей я твердо решил не делиться прошлым.

Поделился имуществом. В остальном она мало отличалась от предыдущих.

Были скандалы, возвращения и проводы. Взгляд укоризны при встрече и переписка на расстоянии. Она подписалась на «Инстаграм»[1] первых двух, она просила совета. Видимо, желая реванша, ей рассказали все. Вернее, почти…

Вечером из кухни, надеясь порадовать, она воскликнула: «Винни, ужин готов!»

Я – сожалею.

Разводы способствуют формированию философского взгляда. Для кого-то и бывшая жена – инструмент политики создания совершенства во всем.

Я профессор права. Юрист. И если первая жена моя выходила за аспиранта МГУ, то вторая получила в мужья преподавателя Вышки[2]. Перед третьим браком я, практикующий адвокат, открыл ресторан, который, как вы знаете, один из самых модных в Москве, городе, в котором я работаю. Хотя работаю-то я теперь по всему миру.

Чем дороже продаешь себя, тем больше тебя ценят. Это я о клиентах. Они презабавно делят со мной кабинеты в труде и яхты на отдыхе, да еще и платят за это.

Но – жены? Что мне делать с ними?

Не рассказывать о себе? Об их предшественницах и генерале?

Вениамин, говорю я себе, запомни, ты не Винни!

– Я не могу больше жениться, как в первый раз, – жаловался я своему психотерапевту, – тогда у меня были еще два брака впереди и молодость в придачу! Теперь этого нет! Не жениться же мне шесть раз через короткие промежутки?

Прошу понять, что мой четвертый брак должен быть последним. Еще одного развода я не потяну.

Как и где найти ту, что через пару лет совместной жизни не превратится в первую по равнодушию, во вторую по однообразию и в третью по глупости? Вдобавок они все похожи, как кегли в боулинге.

Я влюблялся во вторую, чтобы забыть первую. Так многие поступают, мне говорили. По этой же причине я женился и на следующий раз.

И?.. Вместо одной головной боли я получил три.

– Ну это уже ваш вкус. Стереотип восприятия, так сказать! Меняйтесь сами, и жена вам понадобится совершенно другая, – заметил доктор, равнодушно грызя ногти.

– Никакой логики! Если я поменяюсь, то и эта, новая, будет соответствовать моим прошлым для меня – старого. А те перестанут меня раздражать, оставаясь собой. Это даже мне понятно! Замкнутый круг.

(Как можно есть ногти?)

Но!

Хоть возвращайся к первой и пей коньяк с ушедшим в отставку генералом.

– Винни! Смирррна! – будет орать он у меня под ухом, закусывая Hennessi навсегда соленым огурцом. Бррр!

Масса моих товарищей преспокойно живут вне всякого брака, и не только с девушками. Они и не задумываются над тем, какое огромное значение для мужчины и страны имеет супружество. Я – не из их числа!

Мне неведомы радости обладания не своим. Я не беру в прокат вещи и не пью из чужих бутылок. Меня даже гостиницы раздражают, не то что дамы по вызову.

Трех оставленных мною жен, впрочем, я по-прежнему считаю не чужими. Ну, это пока не нашел последней, четвертой.

Думаю, что заинтересованы в ее скорейшем обручении все предыдущие. Желая забытыми быть.

Ну, с ними ясно, но мне что делать?

Не стыдиться же мне своего сердца?

Любые доводы врача (психолог – это врач или больше шахматист, кто знает?) разбивались о непоколебимую мою уверенность в необходимости брака. Я жестко отмел даже намеки на свободные отношения. Они всегда дороже обходятся. И потом, я вдруг до боли захотел, чтобы мне подарили сына. Вот оно что!

– А вам необходимо жениться именно сейчас? Не хотите больше работать, расширять клиентуру? – вдруг спрашивает Дубсон.

Я не представил психотерапевта. Он – Дубсон. Дубсон Марк Борисыч. ДМБ.

«Мне? – думаю я. – Что мне ему сказать – правду? Это раньше я был рад драной кошкой бегать по помойкам чужих душ в поисках неиспорченного смысла. Теперь, степенностью заменив живость, я нанимаю подрядчиков, редко вникая в дела сам. На меня работает имя. Я лишь слежу за качеством сотрудников, никогда не называя их подчиненными.

Что мне ответить Дубсону? Что мои сбережения в надежном банке и я перестаю работать на их возобновление, довольствуясь дивидендами?»

– Я уже год как намеренно сужаю клиентуру, мой друг. И я, помнится, говорил вам об этом.

* * *

Я пью один. Это раньше я стремился к общению, откупоривая бутылку. А окружала меня масса собутыльников и, как они утверждали, выпивая, друзей.

Я помню их тосты, в искусстве произнесения которых они превосходили себя же в искусстве жить…

То, что я пью порой один, никто не знает. И не догадывается даже. Я о многом не рассказываю и близким, профессия научила. Я и не записываю ничего и никогда. Думаю, слагая предложения. Как сейчас. Потом, быть может, буду жалеть, что не записал. Ведь не всегда и вспомнишь, какой тропинкой проходит воображение, изредка подчиняясь логике.

Я пью шампанское и сразу вспоминаю встречи Нового года.

В доме. Точнее, в их домах.

Жены. Снова о них.

Порой я ощущаю их безо всяких с ними встреч.

Например, я могу себе позволить музыку, как у первой, и обед, как с третьей…

Хотя вегетарианство, к которому она меня приучала, я отверг окончательно.

Я могу зажигать свечи и изучать свое лицо в терпеливом зеркале.

И усталым к вечеру я всегда выгляжу лучше, чем отдохнувшим с утра.

Я даже уверен, что меня можно полюбить. Эти первые три прям так, по очереди, и говорили мне.

Что скажет четвертая и где ее искать?

Многие никого и не ищут. Их самих находят, как грибы подрезая ножом откровения, берут за шляпку и бросают в корзинку семьи, несут домой, надеясь, что трофея хватит на всю жизнь.

Боже, но как хорошо там, где нет меня.

До зуда, до боли хорошо.

Вы знаете, что зуд – это лишь маленькая боль? Живущая во мне уединенно.

И я иду туда, где нет меня.

* * *

В одиночестве, если его правильно настроить, есть чистые ноты. Можно наслаждаться мелодией уединения.

Я мечтаю, когда я один. Пока ты мечтаешь или учишься, ты меняешься, растешь, а значит, и не стареешь, подтягивая лицо у самого лучшего, как все у тебя, косметолога. Я могу мечтать у окна кабинета, глядя на проходящую по Кузнецкому мосту череду чужих судеб, слившихся в едином потоке машин для повседневной необходимости действия…

Я могу попасть в эфир мыслей прохожего и раствориться в нем, взирая на мир его глазами. Я могу уйти от ресторана, в котором сижу. То, от чего других лечат, кажется мне забавным, и я как можно дольше пытаюсь прожить жизнью другого, вот того, например, на лысой башке которого старая шляпа.

Итак, представлю себя им:

– Мне отказали в работе, а сегодня именно тот день, когда я встречаюсь с дочерью. И совершенно нет денег. Вообще. Я могу только доехать до нее на метро. Ровно в 13:00 ее мать выставит Настю за дверь, не удостоив меня и взглядом. Я сломал ее жизнь, продуцируя неудачу. Я – ученый-нейрофизиолог, патоморфолог, и я знаю семь языков. Мою эрудицию заменили «Википедией», а мой институт отдали под гостиницу. У меня под мышкой томик мало кому нужной Цветаевой (тут мы схожи), и я иду в «Букинист», острым желанием денег пытаясь ослабить тупую боль обиды на жизнь. Я остановился, задумался.

Куда мне потом везти Настю – в кафе или пиццерию, в зоопарк? Хотя в зоопарке мы уже были.

Но сначала я должен продать Цветаеву!

Раз моя профессия не продается…

К моему герою подъехала машина, черный «лексус», выскочил водитель, открыл дверь. Человек с Цветаевой под мышкой снял шляпу. Никакой он не лысый… Я не угадал. Совсем.

Я – сожалею.

Машина мягко ушла, успев проскочить на желтый.

Это мой любимый цвет. Желток в сопливой белизне однообразия существования белковой материи. Жизни.

Первоцвет и майка лидера. Солнце дети рисуют желтым, как блуза Маяковского, глашатая нового мира. Мед и подсолнухи.

Хороши глаза у филина и черной пантеры. Чего не скажешь о желтых зубах. Нет совершенства!

Даже золото может быть пошлым, даже апельсиновый сок – вредным…

* * *

Я пребываю в ощущениях первоначального смысла бытия. Что тут мое?

Лишь блеск запонок, надетых утром, вернее вдетых в петли манжетов. Вот! Они были выбраны мною.

А город, дом и даже кабинет.

Навязаны творцами продаваемой сути неодушевленных (форм) смыслов.

Навязанные услуги и доставленные бесплатно увлекательные задачки, решения которых вам тут же предложат, но уже за деньги. Но и у меня овощи для салата, в котором ничего кроме них и нет, стоят в пять раз дешевле самого блюда. Надо лишь правильно подать. А уж обеспечить юридически!

Зная дела клиентов, как свои, я с легкостью решаю их проблемы. Сложно бывает только эту легкость скрывать, я ведь должен зарабатывать не только на салатах. Так почему я не могу решить своих проблем? Мне что, надо заплатить себе? Составить договор, ограничить его временными рамками, прописать обязанности сторон?

Я должен вырваться из привычного круга своих обязательств. Я должен сбросить кожу комфортной повседневности и искать новую защиту от новых проблем. Можно открыть еще один ресторан. Он как премьерный спектакль для режиссера, который все сказал в предыдущем, но заскучал.

Все поймут, что я не сдулся и спешу в будущее, которое, обгоняя нас, превращается в прошлое. Не давая нам вдоволь насладиться своей новизной.

Ресторан можно назвать «Желтый дом», или «Жолтый». Но тоже – дом. ДООМ!..

– Мы только из желтого дома, – будут говорить сытые посетители на любое предложение перекусить.

Будет злободневно.

* * *

Но обо всем этом, о том, что вы прочитали, я и не стал бы думать, как не думал и раньше, если бы ко мне не постучали. Очаровательный голосок назвал меня по имени и добавил: «Можно?»

Меня? Просто по имени?

Хватит хвататься за старое! Вот оно – чудо, посланное провидением, как мне казалось, подзабывшим меня. В коротком платье, созданном для длинных ног.

Зачем глядеть в окна, если лучшее, что когда-либо ходило по улице, сейчас в кабинете?

Я вот и заволновался, запутался.

Сердце гулко ухнуло, вобрав в себя силы и трепет неуклюжего быка, поднявшего свою башку на яркое полотнище в центре арены своей, внезапно озаренный светом, жизни; затем бешено заколотилось, ускоряя бег к пронзительной шпаге любви.

«Вот кто подарит мне ребенка», – неожиданно для себя полупошутил я. Она и ухом не ведет.

– Я пришла искать у вас работу, Вениамин, – поставленным голосом равнодушного диктора ответила будущая мать, остальное – обсудим.

Какого цвета было платье на ней тогда? Что толку вспоминать незабываемое, конечно, лимонно-желтое. Оно и придало уверенности, и я совершил первую в жизни запоминающуюся глупость, попросив женщину о подарке.

Стоит ли упоминать, что после нашей встречи у меня появился новый смысл, как и у вас некий интерес к этому чтиву. Только лентяи верят тем, кто утверждает, что после сорока пяти нет шансов, что, меняя себя на короткое время, уже вскоре вновь очутишься в кругу прошлых проблем, только на новом этапе. Уныние – привычная бухта, в которую возвращается не удержавший руль на волне перемен. Загнанный в тупик обстоятельствами, он с большей охотой покончит самоубийством, чем уедет на заработки в Магадан или, отдав теще квартиру, уйдет в монастырь, предавшись молитвам и изучая богословие в перерывах от варки каш и колки дров. Он и при виде красивой девушки онемеет и зажмурится, впав в анабиоз ожидания, когда она скроется за углом привычной серости привычного ландшафта.

Он, но теперь – не я.

Теперь есть Дина. Взамен привычных, как слова на приемах, имен, вместо поиска смысла и обращений к психологу.

Дина!

Захотелось стать воздушным змеем и рвануть к облакам, оставив в ее руке нити управления своим полетом.

– Меня зовут Дина. Теперь я хотела быть вам полезной, Вениамин.

Так она и сказала, заставив мой язык прилипнуть к нёбу.

И вышла из кабинета, забрав с собой мое одиночество.

* * *

Как живут быстро стареющие дамы, не верящие в чудо? Перестающие ждать судьбоносных встреч? Как они обретают гармонию?

Монотонно конопатят щели дома своего всем хламом повседневности, что попадает под руку, лишь бы одиночество не проникло в их жилище и не поселилось там навсегда.

В ход идут тупые подруги и одноклассники, кошки и размышления о величии самостоятельности.

Нестареющие мужчины от одиночества работают, а чаще просто пьют. Некоторые, для отмазки, даже разбираются в тонких винах, садятся на мотоциклы и играют в гольф.

Другие некоторые – лениво путешествуют, прихватывая девочек от скуки, и, радуясь безграмотности последних, открывают им стихи Пастернака и Ахмадулиной.

* * *

Выкопав в саду своих смелых мечтаний яму под будущую яблоню или сосну (вы хотите собирать плоды внимания и нежности или только наслаждаться упругим стволом и густой кроной?), периодически высаживаете по краям яркие однолетники, оживляя ландшафт одиночества. Вы и ухаживаете за ними, как за цветами, не огорчаясь быстрому увяданию. Их, как чувств. Мы ждем большой и многолетней, той, что и нас переживет, если не умрет в один день.

ЛЮБВИ.

В саду своих смелых мечтаний.

* * *

Мы все не идеальны, как и селфи, многие из которых поспешно удаляем, не успев и разглядеть как следует. Зачем мы их делаем? Что пытаемся увидеть в себе? То, что не можем удалить одним кликом?

В моем доме не было собак и кошек. Из живого – только фиалки.

Они – всех цветов радуги. Привычные фиолетовые и синие, розовые и белые, с бархатными лепестками на тонких цветоножках. Есть желтые.

Они с детства поражали меня простейшим способом размножения. Мама при мне, мальчишке, резанула длинным ногтем большого пальца мясистый, будто из плоти созданный стебель листа, в гостях у каких-то далеких, жили далеко, и дальних, седьмая вода на киселе, родственников. Завернула в салфетку, что предварительно окунула в бокал с боржоми, и дала мне: «Убери в мою сумку!»

Я послушно пошел в прихожую.

Через месяц вынутый из рюмки с водой листок расцвел на нашем подоконнике первой фиалкой. Поливали ее раз в три дня. Ее потомки и сейчас на окне. Мамы давно нет.

Из ее листочков – только я.

Изредка поливаю себя спиртным…

* * *

Я решил выйти из дома. Просто в магазин, хотя все есть, и с некоторым избытком. Куплю пива, от которого отказался уже полгода как, у меня ведь перемены?

Расплачиваясь у кассы супермаркета, вынул деньги из заднего кармана.

Вдруг голос робкий сзади и снизу:

– Дяденька!

Повернулся – мальчуган стоит, глазами синими на меня глядит и протягивает тысячу рублей.

– Вы обронили!

Поднимаю взгляд и напарываюсь на такую же пару глаз, уже женских, что сразу уносят к мыслям о лете, небе и васильках.

– Какой у вас честный мальчик, – говорю.

– Да, весь в отца, поэтому и живем в нищете.

Пойдем, Гавриил, тебе еще уроки делать.

* * *

Дома. Пришел Дима.

Вечно довольный жизнью.

С дамой.

Влюбленной

В его взгляд на вещи.

Дима поднял стул в моей гостиной

За ножку.

Она – аплодирует, вся трепещет.

Смог себя показать, ее – еще,

Вместо слов говорящую вздохами.

Важно и то и другое.

Уходя, спросил: тебе плохо?

Нет, хорошо! Это мой удел —

Наедине с собою…

Через час – усну,

Завтра много дел.

Попробую поднять стул…

* * *

Если бы я знал ее телефон. Если бы. Сразу позвонил. Почему она не оставила его, не спросила мой?

Я люблю сидеть в гостиной за большим столом. Все больше один, хотя люблю гостей. Не всегда то, что любишь, можешь себе позволить. В гостиной все большое: картины Григорьева и Бакста, шкаф с посудой, что ждет свадьбы, телевизор, я сейчас буду смотреть футбол.

Еще висят портреты трех жен. Друзья от их взглядов всегда убирают посуду за собой. И даже сами моют…

Три грации, иллюстрации страницы судьбы.

Охотники так вешают трофеи. Жены не скалятся острыми клыками, но взглядами одаривают нешуточными. Они и сейчас наблюдают за мной, куда я ни пройду по их гостиной, которую я называю своей. Даже не только по гостиной. Мне сдается, что они всегда следят за мной. Улыбаясь или смеясь по настроению, зная, что я никуда не денусь.

* * *

Окружающие поголовно уверены в силе моего ума. В уверенности, тонким расчетом движимой.

Это – часть моей профессии. Эта уверенность и приносит мне деньги. Не знания. Уверенность, проникающая в людей, как в собак, которые не тронут сильного.

А сам я в себе не уверен. Абсолютно.

Днем, без отдыха отдаваясь образу, к вечеру, приходя (возвращаясь) в себя, выглядишь абсолютным слабаком.

Самим собой то есть.

Без остановки и устали думаю о ней. Ничего толком не зная. Сколько ей лет? Неудобно спросить. Лет тридцать?

Мне уже сорок восемь. Это нормально сейчас, но потом? Ей – пятьдесят, мне шестьдесят восемь? Спрошу ее – и она зайдется своим звонким хохотом. Кстати…

Мне надо к стоматологу.

Да, а как живут те, кому под семьдесят? А если ей двадцать восемь, например? И в «Фейсбуке»[3] только день рождения. 16 февраля.

Дина. Динамика. Династия. Начало моей? Рюмка с водой, которая примет листок моей фиалки? Океан чувств, в который превратится пересыхающий ручеек моих надежд на взаимность? Единственной.

Той, которую некоторые не могут дождаться всю жизнь, сходя с маршрута счастья на обочину гарантированной скуки.

Что я знаю о Дине? Кроме того, что видят все? И лишь самые опытные различают. Свои ли губы, грудь? Судя по отзывом друзей, таких почти не осталось. То, что у нее точно свое, это самомнение. Самооценка. Высокая, как и она сама. На каблуках она – выше меня.

Я не сожалею.

Когда я беру ее за руку или просто цепляюсь указательным пальцем за кожаный браслетик Hermes на запястье, мне кажется, что я веду на поводке львицу. Хотя она больше похожа на самку леопарда. Чей мускулистый порыв я могу остановить взглядом, не втягивая при этом живота. Она сразу избавила меня от комплексов.

Она сказала, что с детства любила Тропинина, Дельвига, Пьера Безухова, мистера Пиквика и кто там еще в круглых очках и с тройным подбородком? Поэтому я должен оставаться самим собой, только очки она мне подберет по своему вкусу.

Хм. Я порылся в интернете. Действительно, все эти персонажи и люди будто сделаны из одного теста. И этих розовощеких романтиков легко можно поставить в один ряд со мной.

Что Дина и сделала.

Что я знаю о Дине еще? Она водит авто, живет одна. Есть еще мама, и, кажется, мама – в Питере, даже преподает в университете. Об отце – ни слова не говорила, о детях не спрашивал я.

Она нашла меня просто по внутреннему голосу. Она читала обо мне. Поняла, что нужна.

Она чувствует, чего жду я. Она разделяет мои вкусы. Она предвосхищает мои желания.

– Мы все надеемся на чудо!

– Я еще верю в него, – сказала и клюнула меня вытянутыми в трубочку губами в нос.

Что я знаю? Да что мне надо знать о ней, если я счастлив?

Что мне делать в полете?

Я на седьмом небе. Какая разница, кто меня поднял туда?

Дина, Динка, льДинка в полуденную жару моего настроения.

* * *

Я хожу по кабинету. Туда-сюда. Я не нахожу себе места. А у меня было оно, это место?

Я как выдернутая с грядки редиска, краснощекая и готовая к употреблению.

Как можно манипулировать уверенным в своей силе?

Уже вижу как. Я думаю только о ней, и мне нет больше дела до моих дел, что зримо копятся на столе пачками бумаг.

Их приносит моя секретарь. Интересно, где она была, когда ко мне столь бесцеремонно заглянула ЖЖ. Или ЖВЖ… женщина в желтом.

Вошла, как нажала клавишу «обновить»!

Ты хотел апгрейд?

Ты его получил.

Я хожу туда-сюда.

* * *

Вспомнил о мальчике, что выдал мне тысячу, выпавшую из кармана. Гавриил. Странное имя. Его маму с голубыми глазами. Надо было вернуть деньги? Сказать, что я очень благодарен и прошу его купить себе что-нибудь? Почему мне неловко теперь?

Честные и оттого именно бедные. Я – честный? Я возвращал чужие деньги, что случайно попадали на глаза, а потом в руки?

Они уже пришли домой. Ругает ли мама сына? Кто их отец?

Я снова принялся фантазировать. Отец – пианист. Он с младых ногтей не отходил от фортепиано. По шесть часов в день.

Знакомый мне мастер спорта, молодой (тридцатник ему?), плавал в день по восемь километров. Первым среди лучших не стал, получил грыжу межпозвоночную, и не одну, ищет работу. Правда, в Оклахоме, это бодрит. Пианист тоже не стал знаменитым. Играет в холле отеля «Редиссон» в Москве, вечером глушит тоску в вине. Радуется, когда может не выходить из дома, экономит пену для бритья. Сына отдал в музыкальную школу.

Упрямство не лечится.

Какой это риск – целиком отдаваться одному роду деятельности с самого детства. Плыть, преодолевая тысячи километров, играть, мечтая о пальцах Рахманинова.

Переучиваться потом.

Я тоже переучиваюсь. Хочу стать отцом и ищу маму ребенку.

Расскажу ему об этом лет через двадцать.

Как моделировал будущее, думая, что смогу.

Он будет играть на фортепиано и плавать. Но не всерьез.

* * *

Мне надо ехать к матери. К маме. Нет, не на кладбище, в квартиру № 33. Там, на 3-й Фрунзенской, все осталось так, как было при ней. 33 и 3. Она сохранила мою комнату, когда я впервые женился и съехал, не прикасалась к вещам, как я теперь сохранил квартиру. Раз в неделю я завожу настенные часы с боем, поливаю цветы. Не раз в неделю, почаще.

Тут удивительно смешалась мамина молодость и старость с моим детством и студенчеством.

Тут даже подъезд пахнет прошлым веком.

* * *

Никогда не остаюсь ночевать в этом доме. Он не должен становится моим. Только – Ее.

А чьим должен стать я, мама?

Дина не говорит, что любит.

Дина вообще неразговорчива. Догадываюсь сам.

Дина не говорит о свадьбе. Говорю – я.

* * *

Мама любила повторять:

– Все надо менять. В себе, в обстановке дома. Машину, само собой. Расул Гамзатов, поэт, которого удачно переводили, регулярно менял все на самом себе. Просто приходил в магазин готовой одежды, ГУМ, наверное, и покупал носки, трусы, я извиняюсь за подробности, Веня, шляпу, тогда и на улицу без шляп не выходили мужчины; рубашку и костюм. Туфли, разумеется. А одежду, с себя снятую, складывал в уголке магазина. Горкой такой одинокой.

И у него было все, даже больше, у него было больше, чем все…

Горы в небе Дагестана, Брежнев в президиуме и рифма с Богом в душе.

* * *

Стены доносят обрывки маминых фраз:

– Всю свою жизнь учу себя отказывать. Но так и не научилась по-настоящему. А ты – учись!

* * *

– И силача убивает лень.

Лень – слабее любви, любовь ослабит сомнение, а его уже – талант, который вскоре будет ленью раздавлен.

* * *

– Никому по-настоящему ты не нужен, запомни, только матери.

Она и нищего, убогого тебя не бросит, хоть руки ты лишись, хоть двух ног. «Господи, что я говорю!» – тут она крестилась, будучи еврейкой и атеисткой.

– Женам нужен твой успех, твои здоровье и деньги, матери нужен только ты…

Любой.

Она и сейчас меня учит. Ее голос звучит во мне, вызывая детский протест.

Она умерла на День Победы, с ярким фейерверком взлетев над Москвой.

Я смотрю на ее фото. Красивые женщины рождают порой невзрачных маленьких мужчин.

Как она любила папу? Как Дина?

Не понятно как?

* * *

Дина.

Наоборот прочти – Анид.

Цианид?

Она не может все угадывать, но как она может все знать?

* * *

Париж. Венеция. Кейптаун.

Где я только не бывал, но больше всего мне нравилось оказываться в женщине. Целиком! И мыслями, и сердцем! (Не говоря о том, что отключает мозг.)

Вот где волнение, радость, порой риск, а главное, возможность кратковременного торжества самой принадлежности к сильному полу. Только ты об этом – никому!

– Любой пол теперь сильный! Вот соседка моя завела себе не кошку с собакой, а мужика с усами и Большого Бездельника. Пока она на работе, он ждет ее дома. Нет, он не совсем бездельник: моет посуду, ходит в магазин. Она ухаживает за ним, одевает, кормит…

– И поит?

– Конечно, поит, с условием, что пьет он дома. Прирученный, домашний выпивоха. Из одного дома за это гонят, в другом за это ценят.

– И он без работы? Алкоголик?

– Домашний питомец он ее! Какая работа?

Я сижу в «Кофемании» в ГУМе, слушая сидящих за соседним столиком и громко говорящих эту ерунду мужиков.

Кто они? Не приезжие вроде. Почему они так громко говорят глупости? Или не глупости? Почему я слушаю их?

– Счет, пожалуйста!

Я не стал тут есть, только выпил свежего сока, который вреден, как мне сказал знающий все психолог, выпил еще воды и кофе. Я дослушал спич о домашних животных современных деловых женщин и, оставив немного чаевых уверенно шагающей на коротких ногах и в юбке, тоже не длинной, официантке, удалился.

В свой ресторан я не взял бы такую.

Кто только не нравится женщине!

Один, понятно, – он собран, уверен в себе, умеренно накачан и обеспечен. Дело для него на первом месте. За ним как за каменной стеной!

Мечта, скажет одна. И по сути, она – дочь.

Другой? Полная противоположность – без конкретной цели, вечно свободен (ведь – бездельник).

Ничем не занят, а значит, может посвятить все время тебе. Любимой, как он говорит.

И он беспомощен, беден, он, он – большое дитя!

Очаровашка, бедняжка, нуждается во мне, скажет другая. По сути, она – мать.

Или эта, которая как муж или хозяин, из рассказа в ГУМе. С домашним питомцем. Она станет убирать за ним и даже поить его, как щенка молоком из бутылочки, водкой из рюмки. Когда она отвернется, он опустошит стакан.

Кто только не нравится женщине. А как же я?

Я???

Чем могу понравиться я?

Я начитан, общителен, мягок и строг. Люблю футбол. Я в курсе премьер, новых выставок и приемов. Обилие приглашений на светские рауты даже требует отказов. Со мной можно говорить о всякой и любой всячине. Я читаю наизусть стихи и куски прозы из Набокова, Чехова и Ильфа. Я знаю Ветхий Завет и Талмуд. В курсе биржевых сводок, настроений в американском конгрессе и могу водить экскурсии по Барселоне и Лондону. О том, как я готовлю, напоминать не стоит. Я играю в шахматы! Обладаю внушающей доверие внешностью. Бережлив. Обеспечен жильем и юмором. Сердечен. Разбираюсь в винах лучше многих сомелье.

У меня даже есть покровители, как мне кажется. Возможностями которых я не пользуюсь.

И я могу радоваться просто солнечному дню!

* * *

Чем я могу не понравиться?

Я начитан, нравоучительно нуден, мягок и строг. Люблю футбол. Я разбросан и непостоянен в симпатиях. Со мной нельзя просто помолчать. Я давлю эрудицией и старомоден. Не вожу авто, не занимаюсь спортом. Сердечник. Толст, близорук, предсказуем.

Не уверен в себе. Пью. Жаден. Я – хвастун. И… я очень недоверчив.

Брезглив.

Зависим от погоды.

* * *

– Можно? – спросил ее я.

– Что?

Я прикоснулся к ее уху и чуть оттопырил, глянув сквозь него на солнце. Мы были на пляже у ненавистной мне Барвихи, куда она вздумала ехать из сегодня надоевшей и душной Москвы и где лежащие неподалеку сумели оценить ее фигуру.

Ухо мне напомнило листок моей фиалки на подоконнике утром. Когда лучи падают на него, он светится розовыми прожилками. Ухо тонкое, как лепесток.

– Что ты делаешь?

Неделю тому мы перешли с поцелуем на ты, и хотя неловкость новизны сохранялась, мне нравилось сочетание новых отношений со старыми привычками.

– Что ты делаешь? – повторила она.

– Смотрю на солнце сквозь лепесток твоего слуха.

– Уха?

– Можно и так.

Солнце наполнило Дину, мой дорогой колокольчик.

– Я?

– Динь, динь, Дина! Ты – колокольчик души моей звонкий.

Я пытался казаться поэтом, хотя думал совсем не об этом, а о другом динь-динь. Запустил пальцы в замочек купальника и расстегнул.

Она вздрогнула и зашипела:

– Немедленно застегни, дурачок, люди!..

Застегнуть оказалось сложнее, но я справился. Мы пошли окунуться в реку, что здесь прохладна и чиста, как и наши отношения до встречи.

Мы плыли рядом, потом она оторвалась, в ее спортивной форме это было ожидаемо, я вернулся на причал. Полотенце напомнило мне, что надо худеть.

Заказал салат из помидоров со страчателлой. Песто много, не хватает оливок. Мой повар добавляет таджаски. Но у Новикова свои вкусы.

Она вышла из воды. Я заставил глаза быть равнодушными. Хорошо, что удары скачущего в груди сердца слышны только мне. Я не смотрел на то, как она идет к своему лежаку. Я наблюдал за наблюдающими. Я понял, что мне будет нелегко с ней.

И этим она будет отличаться от трех предыдущих.

Жен.

* * *

Я даже боялся смотреть на ее руки, на пальцы. Бывает ведь так – фигура чарует, а мелочь вроде, красные короткие и оттого толстые пальчики, ломает картину совершенства едва не воплощенного в жизнь воображения.

Ее пальцы были по-рафаэлевски безукоризненны.

Будь я слабее, мне стало бы дурно.

– Когда вижу в тарелке брокколи, у меня создается ощущение, что я ем маленькие, но кряжистые деревья, – говорит она и смотрит в сторону воды, тонкими пальцами сжимая тонкую вилку, пронзившую капусту насквозь. Два скромных колечка Тиффани. Разноцветный лак на ногтях.

– Баобабы? – спросил вкрадчиво я.

– Точно! Например, как на планете у Маленького принца.

Не могу отделаться от этой мысли.

– Экзюпери? – спросил я, отрываясь от маникюра.

– Он лучший. И короткий. И не только. Хотя я не знаю. Просто – чувствую. Чувствовать – больше, чем знать.

– Понимаю. Хорошая мысль, удачно замечено.

Как уж ее не чувствовать, подумал я.

Она смотрела на меня не отрываясь. Зеленым светом прищуренных глаз. Только чуть накрашенных, как мне нравится. Ресницы вроде свои, что радует. Радует, как и все остальное. Даже – слишком!

Поезд моих желаний несет меня на немыслимой скорости. Я ждал перемен, но не был к ним готов. Страшись исполнения мечты, Вениамин! Ты можешь выпасть из поезда и разбиться у ног Дины. На поворотах судьбы ведь так легко вылететь на обочину?

Конечно, я, как эстет, в отличие от других, понимаю все преимущества смерти от красавицы-кошки, леопарда или пантеры (а это одно и то же), перед позорной кончиной на зубах стаи голодных, чуждых эстетике, волков. Мне, если пришлось бы выбирать, куда приятнее было быть сбитым «феррари» летним вечером у гольф-поля Белфри, чем грязным мытищинским ноябрем на слепой дороге улететь от ржавого КамАЗа в канаву, лишенную утонченного смысла. Попасть в грязный сугроб или в светскую хронику? Некоторые думают о своем реноме и после смерти.

Я сейчас думал о сладкой гибели от высоковольтного взгляда Дины.

Сунь пальцы в розетку, детка, сквозило в нем. Ты сам хотел этого. Сунь!

Я пока не сунул.

Кстати, о пальцах.

– Дай мне свое кольцо, – сказал я максимально равнодушно.

Я боялся, что она спросит зачем. Нет, она протянула кольцо. Я покрутил его в руках. Рядом кто-то прокричал: «Горько!» Второй день празднуют свадьбу, скажет мне позднее мэтр. Я попробовал примерить кольцо, которое пришлось впору только мизинцу левой руки.

ТТ. Две буквы глядели друг на друга в золотой безделушке Тиффани. Ты – Тупой, сказала бы мне матушка Дора. Я примерял кольцо с безымянного пальца Дины, чтобы все же купить кольцо с бриллиантами и вручить коленопреклоненно.

ТТ… Ты – Тупой, теперь почти услышал я.

– Мама! Я уже женился на твоих креатурах, – ответил я в открытый безмолвию космос, – можно теперь мне?

Как мы будем жить, если она согласится? Согласится? Совсем недавно я и представить себе не мог, что моя избранница не рванет на меня, как лихач на переключаемом на зеленый светофоре. Не представить, что я буду бороться с ровным отношением, равным бесстрастию.

К чему тогда мои достижения, столь ценимые не признающимися в этом?

Желание найти то, что может удивить и обрадовать Дину, захватило меня. Я в некий азарт впал?

Я не мог совсем безболезненно для себя купить ей «порше», но уже хотел. Для нее.

Желтый.

Ну, вы поняли…

Телефон ее тренькает сообщениями, а теперь и мой зазвонил.

– Вениамин Борисыч!

Звонит Дубсон.

* * *

Палец моей покойной мамы Фиры очень вовремя и больно толкнул в бок.

Откуда взялась эта Дина, сынок?

Она не может все угадывать, да и как она может все знать?

Я и сам задумался, спасибо, мама.

Соцсети? Но в них я не слишком откровенен. Друзья? Психоаналитик Дубсон! Точно. Он есть у меня в друзьях на «Фейсбуке»[4].

Ночью полгорода сидит в ФБ. Но ее там нет.

* * *

– У нас с вами, мой друг, – говорил он при первой нашей встрече, – схожие профессии и, заметьте, схожие задачи!

Вам необходимо говорить о себе все, чтобы помочь найти оптимальное решение проблемы. Как вы требуете все документы по делу, так я требую все ваши мысли, привязанности и странности. Особенности. С детства, как себя помните. Поэтому не удивляйтесь разнокалиберным вопросам.

Я понял, что придется разоблачаться, дать заглянуть в глубины голодной души. Держу без пищи, стал мало читать.

* * *

Окружающие поголовно уверены в силе моего ума. В уверенности тонким расчетом движимой.

Это – часть моей профессии.

Я в себе не уверен. Абсолютно.

Все силы отдавая образу, к вечеру, приходя (возвращаясь) в себя, выглядишь абсолютным слабаком.

Самим собой то есть.

Сидишь под корягой тобой одобренной горести, мир сузив до щели, сквозь которую лишь немного воздуха и чуточку света. Ты в воде? В небе? Нет, точно не в небе ты.

– Давай выпьем просекко? Бокал, я могу один за рулем, – сказала Дина и…

– Нет! – И мы заказали всегда казавшимся мне тяжелым «Дом Периньон».

* * *

Она точно прекрасней Леди Гаги, я точно хуже Бредли Купера.

Дина смотрит на экран, и по правой щеке ее катится слеза. Левой я не вижу, но могу предположить синхронность.

Неловко. Мне не до сантиментов.

Почему она волнуется лишь в кино? История начинающей певицы и звезды-алкоголика, что видит выход из чужого успеха в кольце петли? Сделанное кино. Готовый Оскар.

Висконти говорил, что ненавидит кино, которое привлекает людей прежде всего возможностью жить чужой жизнью.

Заменяя на пару часов свою.

Почему она волнуется лишь в кино и теперь готова десятки раз переслушивать прозвучавшие с экрана песни? Теперь, в машине.

Мир грез.

Мне в нем есть место?

* * *

Проснувшись утром, я ощутил себя отдохнувшим эстетом на пленэре. Или лилипутом, наткнувшимся на дочь Гулливера.

Справа от меня на белой пустыне простыни возвышались холмы и ложбины, ущелья и пещеры обнаженной Дины. Лучшего пейзажа представить себе нельзя. Я старался запомнить каждый фрагмент чудесного тела, жалея, что нет ни кисти в руке, ни таланта в резерве моих возможностей. Утренний свет касался того, что я целовал ночью, и любовался ландшафтом вместе со мной. Ресницы чуть трепетали. Она видит сон?

Неслышно подняться и уехать за цветами этому воплощению доверчивого совершенства? Забросать постель лепестками для нее природой созданных роз?

Я тихонько поднялся и вышел на кухню. В холодильнике остатки шампанского, которые я немедленно выпил. Впервые позавтракав так.

У меня все – впервые сейчас.

Куда теперь отправить шофера? И какие розы он купит? За лучшими – в ГУМ? Только там бывают те, что пахнут, настоящие.

Взгляд упал на письменный стол у окна. Конверты и бумага с названием гостиницы. Ручка!

Напишу я ей стихи!

Лучший подарок, раз цветы столь далеки…

Детали тела твоего свел воедино мне подобный.

По вкусу. Странностям.

По добрым

Мечтам, сегодня обращенным

К невинным и немым цветам,

К твоим изгибам формой склонным.

Словно пустыня – простыня.

Барханы гибкие, как бедра.

Пещеры, горы…

Изумруд —

Что веки скроют и ресницы,

Союза ждут,

Как ты сомкнешь глаза свои.

Весь мир, как тело у любви.

Спи!

Я – любуюсь,

Мне – не спится…

Внизу, в скобках, написал вариант окончания. (Спи, ангел грезы, мне не спится…)

Гордый за все недавно мною сотворенное, смотрел в окно.

* * *

Она проснулась. Листок лежал у изголовья. Она просмотрела.

– С добрым утром! Кофе? – спросил я чуть дыша в ожидании заслуженной оценки.

– Привет! Я не пью кофе, Вениамин. Ты не можешь запомнить, что я люблю?

Действительно, что она любит?

Кроме меня и спорта.

Или спорта одного.

О моих строчках не сказала ничего.

Ни-чего.

Мне жаль, что я потерял листок со своим первым, ей написанным, стихотворением.

И я позабыл его к тому же. Пытался вспомнить: барханы, бедра… Вожделение путника у входа в пещеру… Совершенно позабыл, о чем писал в то утро.

Если кто-нибудь нашел, не выкидывайте, позвоните мне.

Оно дорого мне.

Я – заплачу. Тоже – дорого.

* * *

У меня есть удивительная тайна! Я – влюблен.

О тайне этой можно молчать, рассказывая всем, когда она переполняет до краев сознание, вытесняя ставший мгновенно ненужным мозг, когда она ютится в каждой клеточке кожи, стволом новой сущности былой гордости обнимает, выпрямляя, позвоночник или проникает в печень розовым шампанским, окрыляя душу и презирая мою диванную лень.

О ней можно петь, и голос разольется по просторам нового мира, который ты открываешь в каждом закоулке спящего прежде сознания.

Чем я занимался ранее, на что тратил драгоценную жизнь?

Чем придется ответить мне за свалившееся спелым яблоком на седеющую голову счастье. Что заберет, разрушит и отдаст другому судьба, сохранив мой мир в равновесии?

Или я получил то, о чем мало кто мог и мечтать, будучи давно достойным?

* * *

Дина взяла с собой прыгалки.

– Зачем?

– Я могу захотеть прыгать, когда ты пойдешь со мной.

– И?

– Я буду прыгать, что непонятного?

Мы были у монастыря, который превратили в знаковый для власти некрополь. Там уже негде хоронить достойных.

Она прыгала, огибая пруд. Впереди меня.

Я не так быстро хожу, как думаю, она – наоборот. Хотя.

О чем она думает?

О моих счетах в банках?

Как провести это лето? О квартире?

Я так и не был у нее.

Как прекрасны ее ноги, и чего только она не умеет ими делать!

Вчера, зажав большим пальцем соседний, вставив ручку между ними, расписалась на листе положенной на пол бумаги. Потом нарисовала на нем мышонка из мультика.

Дина. Динамит. Взрывает мозг…

* * *

Мы бросили ее машину во дворе дома ее подруги.

– Я вас потом познакомлю, обещала забежать к ней одна. Не обидишься?

Она оставила меня в машине, где я ощутил полную зависимость.

В самом деле, я не умею водить. И уже не научусь. Я не могу никуда выйти, бросив сохраняющий аромат ее духов салон.

Я могу позвонить, конечно, номер уже есть, но не стану.

Только подумал о ней, как сообщение на ватсап – ее профиль в кружочке и два слова со смайликом.

Скоро буду. Целую;)

Вернулась. Поцеловала.

* * *

И тут же предложила дойти до пруда.

– Там не поставишь машину, давай прогуляемся?

Сколько путей мы прошли, тропинок, правильно выбранных поворотов на перекрестках, чтобы быть сейчас вместе? С кем расставались?

Чтобы сегодня быть только вдвоем.

Я слышу ее голос, как музыку. Как свирель. Я иду за ней.

Но боюсь.

И тут я снова подумал о психологе.

Голосом мамы чеканя неприятные мысли. Печатая в мозгу, на сером веществе, черным газетным шрифтом NEWTON. Таким делают броские заголовки.

В самом деле, наши профессии схожи, я не могу помочь клиенту, пока не знаю о его делах всего, а он? Должен знать все обо мне.

Блестящая возможность для любой манипуляции. Наши олигархи, неприступные здесь и доверчивые в Англии, попадали в полную зависимость от законопослушных местных адвокатов, что сдавали их властям. На голубом британском глазу.

Мой психолог!

ДМБ. Дубсон.

Борисыч. Что я знаю о нем, кроме того, что он грызет ногти и рекомендован некогда Гарбером? Тоже – Марк, но уже друг, он сам психиатр, знает лучших, вот и посоветовал.

Я не сожалел. Но что еще я знаю о Дубсоне?

А он обо мне – все.

Даже мой любимый цвет.

Желтый. Дина была в желтом платье. Дина цитировала Воннегута. Читала наизусть стихи певца империи, в Индию влюбленного:

Владей собой среди толпы смятенной

Тебя клянущей за смятенье всех,

Верь сам в себя, наперекор вселенной,

И маловерным отпусти их грех…

Сейчас вспомнила о родном с детства Маленьком принце.

Если вскоре она начнет слушать Slade и с нежностью говорить о Рахманинове или конфетах «Коровка», мне, старому стреляному зайцу, придется насторожиться.

Впрочем, уже.

Я всегда жду неприятностей.

Это – непременное состояние. Я моделирую неудачу и выход из нее. Чем меньше туч на небосклоне, тем громче голос, что не надо расслабляться.

Стоп! А эта поездка к подруге? Она ушла во двор, где расположена клиника Дубсона. Небольшой особнячок. Двухэтажный. Какая нахальная неосторожность.

Она пошла к нему. За новым сливом на меня и новой порцией рекомендаций от путеводителя по моему сознанию, извилинами доверчивого мозга ограниченного.

Как тонко она отказывалась от дорогих подарков, как театры предпочитала предложенным мною ресторанам и вылетам на выходные в Ниццу. Я покупал ей брильянты, я заказал «порше». На Арбате я готовился снять ей новую квартиру, пока она не переедет ко мне. Я думал о свадьбе.

(Я всегда о ней думаю, мало в этом отличаясь от молоденьких дам.)

Мерзавец Дубсон!

Что надо было ему? Забрать у меня все? Как?

Ну конечно!

Он вбил бы в мою доверчивую к любому, что не касается бизнеса, голову, все что угодно. Ему. И – ей. Она – его любовница? Боже…

Откуда она взялась? Ах да, Москва переполнена искательницами образа и подобия жизнеописаний со страниц Forbes. То, к чему ты идешь всю жизнь, можно заполучить в коротком пике, на скорости сверх звука залетев из поднебесья юношеской мечты. Она тешит твое самолюбие красотой и вниманием ко всему в тебе, кроме денег, цель выбрана автопилотом и не должна быть обнаружена жертвой. Месяц тренинга у знающего тебя психолога, среднее образование с курсом цитат от великих, спорт, косметолог, педагоги по вокалу и английский, равнодушие во взоре, если речь идет о подарках. Целомудренный «Инстаграм»[5] – непременно.

Мы решили не говорить о прошлом друг друга. Мы играли новую жизнь по сценарию провидения, так говорила она.

Да, и она никогда не называла меня Винни!

И еще, она дышала в ухо, как третья жена, читала стихи Киплинга наизусть, как вторая, и пекла безе, как первая.

Но тут она переборщила, потому что не может быть так хорошо, ну не может!

Это – Дубсон.

Она шлет ему сообщения, когда мы вместе. Он звонит мне, когда она в замешательстве.

Они ведут меня. Оба. В ЗАГС.

Ими выбранной дорогой.

* * *

– Дина, Дина… Дина! Стерва твоя Дина! – казалось, кричала в ухо мама.

* * *

– Моего крошку Веню обманывали всегда.

Учителя принижали оценки или спрашивали именно то, что не учил, а соседские мальчишки отбирали мелочь.

Мама права, и мелочились, казалось, все: в магазине недовес, кваса недолив, а дальше – больше. Недобор баллов в институте, и только мощный мамин накат, апелляция по сочинению и чьи-то звонки дали поступить. Мама берегла от воздействий враждебного мне мира. Она подогревала страх. Я боялся выходить из дома. Боялся женщин. Они поголовно были хуже мамы. Вы можете это представить? И я – нет.

Мама Дора позволила себе умереть лишь тогда, когда удачно, как ей казалось, женила меня.

* * *

Я сижу под корягой навязанных судьбой смыслов и образов, поглядываю на мир сквозь их корни, как рак-отшельник, пряча тонкую кожу души в панцирь положения и достатка.

И мне сейчас кажется, что новая жизнь, взяв прыгалки в руки, зовет меня из привычной заводи на глубину.

Я боюсь глубины отношений. Там легко утонуть. Но я сам хотел нового и окончательного.

Четвертой жены. Да так захотел, что обратился за помощью.

Дубсон и помог.

Инсценировка с появлением у меня в кабинете. Прямолинейный сценарий, добротная режиссура, и цвета подобраны верно. Вернее, один цвет.

В остальном я помогал им сам.

Я и о работе запретил ей говорить.

Самая ответственная работа – моя любимая жена. Кто говорил? Я.

Они пришли на готовенького.

Они заказали меня себе. Ради денег.

* * *

Хуже нет раздробленного сознания предрассветного сна.

Ничего из того, о чем писал, не видел. Вернее, видеть не хотел.

Не желал видеть!

Сон давил. Не мой.

Как и все остальное, что случилось со мною.

Теперь и потом.

* * *

Я живу один. И верю в то, что не понимаю своего положения, предпочитая поиск.

Верю в необходимость необоснованных действий.

Знаю, что, не делая то, что должно, по причине присущей мне лени, я получу тоску. Напротив, заставляя себя творить необходимое, но сути моей противное, обрету уверенность и радость, посыпанную свежемолотой гордостью.

* * *

Я люблю тонкие стаканы.

Хрупкость свою доверяющие пальцам поднимающей к губам руки.

Форма стекла. Как она важна. Не смогу пить белое из бокала, что создан для красного.

А нет желтого вина?

Нет?

Нет.

Поэтому – люблю манго.

Но стаканы после его сока не красивы. Убирать с глаз долой и – мыть.

* * *

Я приправлю ноткой грусти равнодушие полуденного бульона в переполненной вермишелью толпы тарелке центра сытой Москвы.

* * *

Я смотрю в окно.

Сколько судеб, сколько людей.

Не подвластных анализу моему, меня, простого человека, что еще вчера, как и большинство из остальных, знал, куда идет.

Апофеоз благополучия, корабль «Титаник» взял курс.

Аккурат навстречу айсбергу. Глыбе льда.

Льдине.

Дине.

Мои спокойствие и сила, благополучие вне любого случая, потонули, пуская пузырями, комплексы. Оставляя на волне, пробитые уверенностью женского внимания, спасательные круги под глазами моего ближайшего будущего.

* * *

«Титаник» наткнулся на льдину.

Как и я.

Глыба льда заменила ей сердце.

Моя судьба – идти ко дну в океане чувств?

* * *

Друзья говорят, что от меня можно ждать чего угодно.

Извольте, это лучше, чем когда ждать уже нечего.

Хотя.

Меня рвало на части.

Они летали вокруг места бывшего пребывания и безмолвно взирали на остатки меня. А скорее – на останки.

Я – злился.

Эй, говорил я себе и им, есть ли кто, что сможет собрать вас в тот порядок, что угоден тому, ради благословения которого вы и мы готовы болтаться в этом говне до бесконечности?

Можно ли заменить вязкую и дурно пахнущую субстанцию моего существования на холодный клюквенный морс? Особенно в жару?

Ответом было красноречивое молчание толстомордого зеркала.

* * *

В одиночестве, если его правильно настроить, есть чистые ноты. И я смог снова наслаждаться мелодией уединения.

Я перестал звонить Дине. Я заблокировал ее телефон. Секретари мои и охрана получили фото, на нем лицо, лишенное допуска.

Да она и не появлялась.

Лишь однажды. Я не понимаю до сих пор как. Лишь однажды она напомнила о себе странным происшествием. Я пришел домой под вечер и обнаружил на столике в гостиной открытую бутылку ее любимого Hine. Рюмку рядом. Без помады. Как она вошла? Сделала тайно дубликат ключей? Грузинские воры после ограбления оставляют в доме недопитое вино и фужеры. Рассказывал знакомый следователь.

Что у меня вынесла она? Мозг?..

Я сменил замки.

Трижды звонил лишь ДМБ. Я – вне доступа.

Я сам теперь себе психотерапевт.

Я вновь забиваю голову работой. Тело – спортом, после него дышится легче. Особенно если не ешь после шести.

Я начал водить машину – ничего в этом сложного и нет!

Особенно если всю жизнь с шофером.

Мне только пока не удается выкинуть одно имя из ежедневного мониторинга состояния души. Колокольчик. Динь…

Но об этом никто уже не знает.

Я заглядываю в гости к женам. Глаза на их портретах в гостиной стали добрее.

Я привык ходить в линзах, спрятав подальше очки в совсем неплохих оправах.

Я меняю оправу и себя.

* * *

Я сажусь за руль. Мне нравится ночь. И даже – эта песня, которую я услышал впервые в кино.

Но снова это имя. Это – боль. Она еще причиняет мне боль.

Это не может нравиться.

Вспомнил…

Вспомнил, как было.

Тогда.

Леди Гага.

«Рождение звезды».

Как она нашлась в Apple Music? Сама? Именно сейчас?

* * *

Я уже уверенный пользователь всего, а теперь и «мерседеса».

Он славно держит дорогу и угол разворота на трассе, подобен моему по жизни. И тормоза наши схожи.

И сегодня я впервые выехал один.

* * *

Я ставлю снова. Ставлю громче.

Always Remember Us This Way.

…Когда я задыхаюсь и не могу подобрать слов;

Every time we say goodbye baby it hurts

Каждый раз, когда мы прощаемся, милый, мне больно…

Лечу к набережной, вниз на светофор, что уже переключается с красного на желтый.

Желтый. Цвет тревоги и преодоления.

Мне нравится, как машина слушается. Газ до отказа!

Я успеваю, конечно, я успеваю увидеть несущегося слева безумца на грузовике. Ночью, в центре Москвы, он тоже решил проехать на желтый.

Да, у нас с ним один цвет.

Пока я перебираюсь на другой свет.

Тот.

Взамен этого, в котором вы читаете книжечки и лишены теперь всякой возможности встретить меня с целым черепом, грудной клеткой и не развороченным добрым бампером, тоже не злого грузовика, плечом.

– Я говорила, что тебе нельзя водить авто!!!

Это – мама.

Подушки не спасли, и голова моя на другой подушке, если не на облаке.

Пепельно-серое небо вместо пресловутого тоннеля. Я все вижу.

Чем? Глаза я оставил в теле.

Я еще и слышу все.

Склонился архангел Гавриил (повезло, что не Самаэль, промелькнуло в голове) и, глядя васильковыми глазами, которые я не так давно видел, где?

Ах да, в том магазине, куда ходил за пивом, мальчуган. (Тут есть пиво? Или в раю не надо пива? Ведь если надо чего, то это не рай?)

…И, глядя синими глазами, ровным голосом, на понятном всем языке, заговорил со мной.

– Ты нашел то, что искал всю жизнь.

Ты испугался удачи, привычно ожидая подвоха и подделки, предпочитая одиночество доверию.

Здесь ты будешь гарантированно одинок.

Приветствуем тебя.

Те, кому уединение – благо, называют наш свет раем. На душе их благость и в памяти – радость.

Те, кто страшится тяжести грехов незамоленных и бежит всю жизнь от себя, попадает в ад одиночества.

Ты в небесном зеркале души.

Твоя прошлая жизнь определила настоящее твое.

То, настоящее, где уже ничего не изменить.

У архангела Гавриила волосы без седины, черные, как крыло ворона, и голос, которому внемлешь.

Стоило верить всю жизнь, чтобы после смерти встретить того, в словах которого не сомневаешься.

Интересно, а тут пьют?

Я попытался спросить, но не получилось.

А архангел поднес платок ко лбу моему и продолжил беседу.

Он говорил и говорил, я даже не припомню половину, хотя каждая фраза была незабываема.

Время тянулось волшебно и долго.

(Неужели тут с каждым из ежегодных миллионов так, как со мной?)

Что за мысли в разбитой башке?

Но в ней нет боли.

– Был я прав в отношении Дины?

– И кто польет фиалки?

– Я умер?

– Нет, смерти нет, – ответил и продолжил: – Ты просто уходишь. Уходишь от мечты в спокойствие.

– От мечты?

Архангел перестал быть серьезным, как я понимаю, на этом посту уже не думаешь о моей необходимости производить впечатление; согласитесь, смешно держать в страхе директоров, секретарей и уборщиц и выглядеть значительным, когда значение под ногами. Он – рассмеялся.

– Ты мечтал? Мечтал об идеале? Тебе надоело жениться впопыхах? Искал единственную и неповторимую?

Так она и появилась. А ты – сбежал.

– Как?! – получив удар, сильней, чем от самосвала, всхрипел я. – Как? Дина – сама? Это не проделки Дубсона?

– Какой еще Дубсон! Это проделки Любви, а значит, Бога. Он ведет того, кто верит.

* * *

«Верить, а не ждать доказательств», – промелькнуло в разбитой моей башке.

* * *

– Чувствовать – больше, чем знать.

Так она говорила?

* * *

И на том свете может стать дурно. Видимо, я потерял сознание.

Был ли я в костюме? А визитки я взял с собой? Тогда как они узнали, кого определили и распределили, ведь и тут, в наше время, возможна неразбериха?

* * *

– Он уходит, – снова услышал я, но совсем другой голос. – Он уходит. Фибрилляция. Адреналин давай.

Какое смешное слово.

Дрен-дрин-дреналин-ляция.

У меня много всего впереди…

Смешного.

Андрей Малахов

Родился в 1967 году в Нижнем Тагиле Свердловской области. Окончил Свердловский архитектурный институт, Российскую школу частного права. Работал в разных регионах России в области управления. Сейчас живет в Москве.

Опубликовал рассказы в журнале «Пашня»: «Один день из жизни Саши П.» (2020), «Трофей» (2022), «Документ» (2024).

Когда качается небо

Трамвай гремит дверьми, дергается, скрипит, покачивается, разгоняется и вскоре весело стучит о рельсы. Мимо проплывают продуктовый магазин, плакат, напоминающий, что через полмесяца страна будет праздновать сорок шесть лет Победы. Вот-вот покажется длинный стеклянный фасад магазина «Салон для новобрачных», где к свадьбам брачующимся дают дефицит. Потом будет остановка. Дальше трамвай повернет налево к железнодорожному вокзалу.

Куда мы едем? Что она придумала? У нее не выпытаешь. Я так давно ждал этот день, переживал, даже задвинул выпускные экзамены. Я прямо болею этим днем. Не я первый, наверное, и не я последний. Но что мне до остальных? Я весь погружен в свои мысли о ней и о наших отношениях. Я много раз представлял, как это случится, но она все придумала так, как я не ожидал. Я уже смирился со всем и уверил себя, что мне, в общем-то, все равно.

Мы несколько месяцев вместе, а кажется, бесконечно давно. Мы очень близки. Так близки, как могут быть близки только родные люди. Да, мне должно быть все равно, куда мы едем.

Она сказала, что сегодня у нас настоящее первое свидание. Как это – настоящее? Это знает только она, а мне должно быть все равно. Я ко всему готов. Но… Это, конечно, не так. Чего себя обманывать? Я весь ожидание. Я перелистал в голове сотни картинок. Но она все-таки удивила, и вот теперь я сижу в этом пустом трамвае, думаю только о том, куда мы едем. На коленях у меня огромная черная сумка. Неудобная сумка, упругая, набитая будто поролоном, только сбоку что-то твердое неприятно давит в живот. И держать неудобно, и поставить нельзя – перегородит весь проход в трамвае. Зачем эта огромная сумка и что в ней?

Сегодня выходной. Яркое весеннее утро. Часов около двенадцати уже. Солнца много, оно не по-весеннему щедрое на тепло. Трамвай снова скрипит, поворачивает к вокзалу. Почти пустой салон наполняется суматошными солнечными зайчиками.

– Лена, а куда мы едем? – Я беру ее за руку.

Лена. Она рядом, прислонилась щекой к нагретому солнцем окошку, зажмурила глаза, улыбается. Я смотрю на нее. Любуюсь. Я могу просто смотреть на ее лицо и получать удовольствие. Длинные, почти черные густые ресницы – я всегда удивлялся: как они не путаются, когда она жмурится или часто моргает, если чем-то удивлена? У глаз, когда она улыбается, – короткие черточки. Пройдут годы, они превратятся в настоящие морщинки, и их станет больше. Очень красивых. Я это знаю наверняка. Я нарисовал кучу ее портретов. Разных. Веселых и задумчивых. Нижняя пухленькая губа всегда чуть навыкат, впереди, обыкновенно делает ее лицо озадаченным или обиженным по-детски. Очень трогательно. Сейчас она улыбается, вижу ямочку от улыбки на щеке.

Я вырос в переполненном заводами уральском городе. Хорошо учился, но был уличным мальчишкой, соблюдая все неписаные, но незримо действующие суровые уличные законы. Порой ходил по грани, но по-другому было нельзя, иначе перестанешь быть своим. Мы в компании жестко держались друг за друга, щеголяя дерзостью и холодной сдержанностью. В армии все пригодилось. И вот теперь. Эти «трогательно» и «любуюсь», эти «ямочки» и «губки». Рассказать парням – засмеют. Мне…

– А куда бы ты хотел? – Лена открывает глаза, лукаво смотрит на меня, щурясь одним глазом от наглого, лезущего сквозь широкое окно солнца.

– Да мне, в общем-то… – Я опять обманываю себя. Хорохорюсь.

– Мы же договорились: сегодня я везу тебя на свидание. – Лена придвинулась и зашептала на ухо, едва касаясь губами: – Настоящее. Наше первое настоящее свидание.

– Романтическое? – пытаюсь шутить я.

– Какое маленькое избитое слово, Саша. – Она отпрянула и чуть громче добавила: – Настоящее. Я же сказала. Не кино какое-нибудь и не кафешка. Все очень серьезно. – Она подмигивает и смеется.

Я слегка смущаюсь: как на это все реагировать?

Мы выходим из трамвая. Неужели все-таки железнодорожный вокзал?

Лена пропадает за билетами. Я стою у входа с этой огромной дурацкой черной сумкой. Мимо снуют люди, что-то жуют, курят, торопятся. Кто-то опаздывает. Ругаются. Но все понимают, почему они здесь, куда двигаются. Я один такой – случайный. И меня ведут куда-то, как безропотного ослика. Не знаю, хорошо это или плохо. Понимаю только одно – надо просто смириться.

Она приходит, и мы бежим на электричку. Вредная черная сумка мешает, бьет по ногам. На ходу пытаюсь забросить ее на плечо. Мы еле успеваем. Едем. Пробежка ей далась нелегко – розовые, почти алые щеки, пытается отдышаться. Но глаза переливаются, горят. Она увлечена, говорит о весне, о писателе Бунине, о собрании сочинений 1967 года, которое она все перечитала. О каком-то «легком дыхании». Я ее слушаю, молчу, не перебиваю. Слушаю и не слышу. Главное, что она рядом со мной, и она довольна – радость в глазах. Да и сказать-то мне особо нечего. Бунина я не читал. Слышал, конечно, но не читал. И не до Бунина мне сейчас. Правда. Чем дальше мы едем, тем больше я волнуюсь, плыву, как мальчишка. Мне не совсем уютно, но я должен соблюдать правила игры. Мы едем на северо-восток. Едем минут сорок. Хотя я совсем не слежу за временем и потерялся в названиях станций. Вдруг Лена встает и идет к выходу. Поезд начинает быстро сбавлять ход. Машинально бросаю взгляд на окно. Замечаю пустую платформу и зеленую табличку «о.п. 479 км». «Все, приехали, – стучит у меня в висках. – При-е-ха-ли».

Мы спускаемся с перрона, заходим в искрящийся снегом лес. Перед нами целый лабиринт фиолетовых тропинок. В городе две недели нет снега, а здесь время замерло. Лена смотрит на меня, как будто что-то выжидает, потом лицо ее меняется, нижняя губка еще больше выкатывается вперед, она выглядит как забывшая урок школьница, разводит руками.

Я все понимаю. Я понимаю, что дальше можно идти как угодно. Уверенность возвращается ко мне, я делаю шаг. Мы идем по хрустящим последним снегом дорожкам, под скрип сосен, галдеж ошалевших от тепла птиц. Тепло, как летом, даже жарко. Я впереди. Вокруг много ручьев и ручейков – лес громко и звонко бежит. Идти не очень-то и легко. Скользко. Я останавливаюсь, вдыхаю, мне кажется, что явственно пахнет березовым соком. Хотя как он пахнет – я и не объясню. Но для меня он пахнет сейчас вот так, как пахнет этот лес. И меня никто не переубедит. Я оборачиваюсь. Лена устала, но вся сияет.

– Что там? – киваю я на сумку.

– Два пледа, пуховое одеяло, – бодро рапортует она, задыхаясь. – Термос на два литра. Чай. И бутерброды.

– Термос… Понятно.

Мне вдруг смешно.

– Все? – Я смеюсь, мне весело.

– Угу. – Она пожимает плечами.

Мы выходим на поляну. Прямо над нами солнце, небо греет, под ногами раскрошившийся снег, вокруг трезвонят птицы, стук, треск, блестят, переговариваются ручьи. Я чувствую, что хмелею, у меня как будто кружится голова.

Лена смотрит на меня, пытается отдышаться. Потом медленно подходит и утыкается мне в грудь. Я бросаю сумку и глажу ее по стриженым каштановым волосам…

* * *

Мы лежим в заснеженном лесу, среди ручьев на облаке из пухового одеяла, широко и глубоко дышим. Я смотрю на небо. Она положила голову мне на плечо. Мы молчим. Вокруг весенний лес. Он все говорит за нас. Мы растворились в этом лесу. Я почти засыпаю. Столько сейчас в голове… Я многое начинаю понимать. Может, на все понимание уйдет целая жизнь. Но главное, много нового и самого важного я…

– Ты заметил? – тихо говорит она. Лена поворачивается ко мне, еле касается пальцем моих губ. – Ты заметил, что небо качается? – шепчет она. Так шепчет этот весенний ветер, состоящий из тепла и неги. Я открываю глаза, смотрю вверх. Надо мной нависло огромное небо. Сочного теплого синего цвета. Совсем не весеннее. Весеннее небо тоже бывает синим, но еще прохладным и далеким. Это небо – совсем близко. И правда, качается. Давит на деревья и качается. Они слегка гнутся, тихо ворчат, подвешенное на небе солнце двигается между макушками деревьев, как маятник часов.

– Ты меня слышишь? – прошелестело рядом.

Небо качается. Это только она способна так сказать, способна это заметить. Я думаю о сегодняшнем дне. Все могло быть иначе. Могло случиться как угодно. Но мы сейчас именно здесь, среди этого птичьего оркестра, шуршащего весеннего ветра, разогретого солнцем синего неба и заблудившегося во времени, цепляющегося за землю снега. Мы здесь вечность. Хочется замереть и не шевелиться. И небо правда качается. Сейчас уже меньше, чем мгновение назад. Сейчас все как после шторма – затихает. И мы умиротворенное единое целое – нас не разделить. Мы освободились от всего лишнего, всего, что нам мешало, что могло отвлечь. Зачем все, если мир – это только она? Сначала все было быстро, как в сумасшедшем калейдоскопе. Крутилась, бешено крутилась эта весна, вытряхивая из нас тревогу, страх, сомнения, мы остались совсем нагие. Совсем. Даже без тел. Только то, что внутри, – неосязаемое…

Потом начали находить себя. Другими. Все изменилось. Не было ее и меня, было одно. Я понял, что такое весна: когда все новое, а то, что было раньше, не имело никакого смысла. Удивительно, как в одно мгновение проносится ураган в голове и все ясно успеваешь понять.

Сначала мы набирались не известной пульсирующей энергией. Эта энергия заполняла нас, ее было много, так много, что можно взорваться и распасться на мельчайшие частички. Мы переполнялись этой заставляющей нас дрожать энергией, и мне кажется, нет, я уверен, что это в нас она брала силу. В нас двоих, когда нет ни меня, ни ее, а есть только мы. Только так она может возникнуть. Этой энергии хватит еще на несколько жизней. И даже одна из них может понести нас дальше во времени. Не ее или меня – только нас вместе. И никто и ничто не сможет разделить нас.

Даже смерть. Все говорят, что это до смерти. Но они не правы. Это не про смерть, это выше. Это будет всегда с нами – нашим… И только нашим. И это бесконечно. Сейчас отчетливо я понимаю: так устроена эта жизнь. Нет, не та банальная, мелькающая суетой, а настоящая жизнь, вечная. Так она поддерживает себя, эта жизнь, так передается и двигается во времени. И еще я понимаю, что это не мог придумать и устроить человек. Как и где, я не знаю, да и не хочу заморачиваться, но Он есть. Не может быть по-другому.

– Ты о чем молчишь? Улыбаешься и молчишь. Блаженный. – Она все еще широко дышит.

У меня у самого изнутри все колотится, стремится выпрыгнуть и улететь в это низкое синее небо.

Мы осторожно касаемся друг друга, прислушиваемся к звукам и запахам весеннего леса. Как много нового, простого и…

– Смешной. – Она еле заметно улыбается уголками рта, касается кончиком пальца моего носа.

Я лежу, много думаю, смотрю в небо. Я замер. Я изучаю этот новый мир. Наше пуховое облако опустилось на землю. Я чувствую ее угловатую, неровную твердь.

– Саша?

Я не могу ничего сказать. Внутри я как будто задыхаюсь после стремительного полета. Она рядом. Она широко дышит.

Она поднимается, делает несколько шагов к радостно журчащему ручью, уносящему последний снег, останавливается между мной и висящим на деревьях солнцем, вытягивается, поднимает руки. Я смотрю на нее, жмурюсь. Солнце обнимает ее, размывает силуэт разноцветным нимбом. Растворяет.

Она стоит боком ко мне, под поднятой рукой большой галкой шрам, прямо под маленькой грудью. Она родилась в своем закрытом «атомном» городе с пороком сердца. Я знаю. Она говорила. Она рассказывала, как врачи боролись за нее, как молилась ее мама. Молилась, как могла молиться советский ученый физик. И Он, Спаситель, услышал. Подарил широкое дыхание, поставил вот эту галочку на маленьком тельце и отправил жить.

– Смотри, новая трава. – Она присаживается, гладит землю. – Убегающий снег и зеленая трава. Да смотри же и скажи что-нибудь.

Я смотрю, я только и делаю, что смотрю. Я мало что узнаю. Я сам себе завидую. За что мне все это? И это будет теперь со мной всегда.

– Иди ко мне, тебе же холодно, – наконец медленно отвечаю я.

– Греет, – говорит она, кивая на солнце. – Тепло. Как летом. – Она улыбается. Подходит, ложится рядом, кладет голову мне на плечо и смотрит в небо. – Славно как. Смотреть в качающееся небо и молчать. Ты это здорово придумал. Ты хитрый, Саша.

Я укрываю ее пледом. Но ведь это она все придумала! Она. И пуховое одеяло, и этот плед, и эту весну с плачущим ручьями снегом, весенним лесом, и это пение птиц. Перенесла меня в эту сказку.

– О чем ты думаешь? У тебя мысли жужжат на весь лес. – Она поворачивается ко мне, упирается локтями в грудь, всматривается в лицо. – Говори.

– Я вспомнил детство. Мне лет шесть было. Я на каникулах у бабушки, в глухом таком таежном поселке. Я каждое лето ездил. Я как-то помогал взрослым сажать деревья. По-настоящему. Когда все обедали, я лег и смотрел, смотрел на небо, на деревья. Как сейчас. – Я дотрагиваюсь до ее лица.

– И что ты видел?

– Я уснул. Во сне я увидел, как расту с этими деревьями. Быстро. А когда проснулся, почувствовал себя почти взрослым. Потом неделю был горд своей первой работой. Смешно.

– И что с этими деревьями?

– Не знаю. Там больше никто не живет. В этом поселке. Все разъехались. Тайга. Я там давно не был.

– Они выросли. Это же очевидно, – говорит она, облизывая губы.

Мне кажется, что мысли ее совсем не про деревья.

– Я что-то оставил в том лесу…

– А я нашла в этом. Я замерзла, – перебивает она, прижимается, закрывает глаза, чуть дрожит, укрывает нас с головой пледом. – Сашшш…

* * *

– Это ты Саша?

– Ну.

– Чего ну? Не умничай. – Квадратный, с бритой блестящей головой парень в длинной черной куртке перегородил дорогу.

Ощущение, что куртка ему не по размеру велика. Зачем люди так одеваются? Добротная, конечно, куртка, кожаная. Дорогая, наверное. Я стараюсь отвлечься и тяну время.

– Чего надо? Мне не до тебя. И вообще я тебя не знаю. – Я пытаюсь обойти незнакомца.

– Не дергайся. – Хватает меня за руку. – Не ссы. С тобой просто поговорить хотят. – Он явно сильней, держит крепко и настроен серьезно. – Че в тебе нашли, убогий? – Измеряет меня снисходительным взглядом.

Неприятности были на сегодня не запланированы, но, если они неизбежны, надо просто смириться и плыть по ситуации. Армия этому научила. Мы стоим недалеко от входа в институт. Рядом сквер, кругом народ, так что все безобидно.

– Ну пошли, поговорим, – отвечаю я медленно и нарочито спокойно. – Веди меня убогого. – Чего от меня нужно, не понимаю, но косяков за собой не чувствую.

Мы подходим к остановке троллейбуса. В трех метрах от остановки припаркован угловатый темно-синий volvo. Иностранный автомобиль – визитная карточка успешного человека нового времени. Уже интересно. Около volvo двое. Один высокий, в короткой черной коже, второй в рыжей коже, сам тоже рыжий, сильно конопатый, с узким, умным лицом. Острая бородка с усами. В очках. Парням лет под тридцать. Рыжий старше.

– Прокатимся? – предлагает высокий.

– Нет желания. – Я оглядываюсь, квадратный сзади.

– Что так?

– Гуманитарий. Машин не люблю. Да и компания… – Я подбираю слова, лучше сразу нарваться, но без наезда.

– Ты язык-то свой прикуси и полезай. – Высокий чуть расстегивает молнию у куртки.

Под курткой кобура и пистолет. Выделывается. Но неприятно. Я и не знал, что так можно с пистолетом по городу. Как в кино. Хотя еще в прошлом году газеты писали, что в нашем городе после перестрелки между группировками погибла от случайной пули стоявшая на автобусной остановке женщина. Так что человек в кожаной куртке с оружием – тоже примета нового времени и реальная угроза. Но для меня до сих пор это диковато и неправдоподобно.

Рыжий молчит, спокоен и сосредоточен. Смотрит внимательно сквозь очки в толстой черной оправе, изучает. Думаю, все обойдется без путешествий. Стою, не двигаюсь. Молчим.

– Слушай, студент, – раздается сзади.

Меня грубо толкают в спину. Похоже, все-таки неприятности будут. Внутри все готово треснуть и начать сыпаться. Но надо держаться. Причин проблемы я пока не понимаю. Может, ошиблись?

– Я не студент… Вот и в институт зашел только за документами. Диплом забрал наконец-то. Год как не студент, – пытаюсь говорить спокойно, скрывая тревогу. – Вы ошиблись, парни.

– Ты дурку-то не гони. – Высокий ехидно улыбается, значит, получается у меня не очень.

Рыжий внимательно наблюдает. По-прежнему сосредоточен. Что-то там себе гоняет в голове. Судя по всему, надо готовиться к длительному забегу, и соображать необходимо быстрее. Рыжий не побежит, он старший, ему западло, квадратный вряд ли догонит. Высокий – их водила, долго бегать он тоже не будет. Шансы есть, и их много. Ну и стрелять они не начнут. В этом я уверен. Вот дожили. Главное – я думаю, я не паникую. Делаю шаг в сторону сквера, оглядываюсь на автобусную остановку. Стоят бабушки с котомками, ждут троллейбус. Мои потенциальные союзники. Меня снова хватает за руку квадратный, я пытаюсь ее выдернуть…

– Ладно. Хватит. Пойдем прогуляемся. – Рыжий не спеша приближается, проходит мимо, даже не смотрит в мою сторону.

Мы идем в сквер около института. Он идет впереди, чуть повыше меня, широкоплечий, крепкий, явно до сих пор дружит со спортом. Подходит к скамейке, садится, глазами приглашает присесть рядом. Какое-то время сидим молча. Внутри меня все натянуто до звона. Чего ему надо?

– Зачем она тебе? – Рыжий смотрит перед собой.

– Кто? – вырывается у меня на автомате, одновременно приходит ответ. Внутри отпускает, все снова раскладывается по полочкам. Все понятно, все ровно.

Рыжий поворачивается ко мне, молча смотрит прямо в глаза.

– Зачем? Ты не понимаешь. Не можешь понять. Юн ты еще совсем, у тебя еще будет много… Не по тебе девочка. Надорвешься.

Голос его обрывается, он отворачивается, снова смотрит перед собой.

– Такие женщины – редкость. Их надо делать счастливыми. А что ты можешь?

– Что?

Удивительно примитивно устроен этот мир. Подобные слова я очень хотел сказать ее бывшему ухажеру, парню года на два-три младше меня. Совсем еще зеленому. Но не смог, может, и к лучшему. Действительно, все по спирали…

– Ты знаешь, что она мечтает о кино, театре? Что ты можешь ей дать? Кто ты вообще? Никто, – объявляет он приговор и снова поворачивается ко мне. – Ты чего лыбишься?

– Да так, задумался о смысле жизни.

– И?

– Я знаю, она пытается сниматься в кино. Периодически после лекций на киностудии пропадает. Пока роли мизерные. Зачем ей помогать, она сама справится.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь. Да и что ты можешь понять? У тебя на лбу написано, что ты три книжки в жизни прочитал. Не больше. Ты хоть представляешь, через что придется ей… Да и не в кино дело.

– Зачем было эту комедию ломать?

Я его почти не слушаю, у меня своих мыслей ворох. Но про книжки задело. Я и правда мало читаю. Да что там мало – последнее время вообще не читаю.

– Это не комедия. Это совет. Старших. Уйди в сторону…

– Или?

– Ходи и оглядывайся, – спокойно говорит он и продолжает смотреть перед собой.

– Не знаю ничего про ваше знакомство, но ее для тебя нет. Ее вообще нет. Нет «такой женщины», – нарочито медленно проговариваю я его слова. – Ты опоздал. Есть мы. И пугать меня нет смысла. Есть вещи, за которые… Ну ты сам понимаешь. Так что делай что хочешь.

Рыжий молчит, смотрит перед собой. Острый профиль, ухоженная борода и усы. Как они это делают? Сами стригут или?.. В парикмахерских так не стригут. Хотя, может, уже какие-то особые есть? Странные мысли лезут в голову, значит, мне стало совсем спокойно. Может, что-то случится, но это не важно. А что может случиться? Если он за отношения, то вообще ничего не будет. А если самолюбие потешить? Будут проблемы. Может, и не маленькие. Но он субъект серьезный. И вроде не подонок. В любом случае от меня ничего не зависит, и этот выбор легкий. Хотя мог и посыпаться. Затолкали бы в машину, отвезли. Там кто его знает. Пока не испытаешь… Но не затолкали же. Вот он я.

– Я сказал, ты услышал. – Рыжий встает и уходит к машине.

Я остаюсь, достаю сигарету, закуриваю. Запрокидываю голову, пытаюсь пускать кольца, смотрю в осеннее небо. Оно бежит, гонит редкие прозрачные сизые облака. Прекрасная погода. Я сильно щурюсь от солнца, замечаю, небо слегка покачивается. Правда. На душе легко и спокойно. Приятно себя уважать. Я самый счастливый человек. И счастье это размером больше жизни. Вот так вот пафосно. А как по-другому? Ради этого…

Я встречаю Лену у киностудии, мы садимся в автобус номер двадцать семь и едем домой. Мы живем почти на окраине города, в относительно новом микрорайоне. Когда Лена поступила в институт, ее мама и бабушка – отца Лена не помнит – купили ей однокомнатную квартиру в областном центре. Лена жила в ней с бабушкой, ворчливой, но доброй старушкой с крашеными редкими волосами, которая меня, конечно, не любила. Лена из семьи успешных ученых, из закрытого благополучного городка с завидным снабжением. Сейчас в этой квартире живем мы с Леной, и ее бабушка уехала. Уехала в тот самый благополучный закрытый городок, где живет теперь вместе с Лениной мамой. По всему получается, уехала из-за меня. И мне кажется, она этому совсем не рада…

Правда, сейчас вломившееся в жизнь новое время эту идиллию сильно испортило. Но отношение ко мне не изменилось. Для Лены хотели совсем другой партии. Согласен, сегодня я не завидный жених, но есть два плюса.

Во-первых, у меня уже было прекрасное распределение в небольшой южный город-спутник при атомной станции в Запорожской области с интересной работой и зарплатой в четыре раза больше, чем мои родители зарабатывают вместе. Со снабжением не хуже, чем в Ленином родном городке. Да и бабушка живет у меня там, в получасе на автобусе от этого городка. Мечта. Родители мои были очень довольны. Да что довольны – даже счастливы. Особенно мама. В прошлом году я там был на практике, занимался графикой – логотипом, рекламной продукцией предприятия и проектированием малых архитектурных форм в городе. Мои навыки и результаты работы понравились руководству. Обещали сразу квартиру, даже двухкомнатную, если приеду не один, а с семьей. Такие условия больше походили на сказку. Но прошел год, и все изменилось. Мои отношения с Леной привели к тому, что я окончательно потерял голову. Я с большим трудом защитил диплом. И историю с южным городом решил подвесить. Тогда Лене нужно было еще год учиться. А куда я без нее? Меня даже вызывали в институт, где я в кабинете декана разговаривал по телефону с начальником отдела атомной станции, в котором проходил практику. Я сослался на семейные обстоятельства, и мне дали время до начала весны решить все свои проблемы и прибыть к месту работы до первого марта девяносто второго года. Но к этому времени южный город странным образом оказался в другом государстве, и я подумал, что это событие освободило меня от всех обязательств. Я никуда не поехал, несмотря на все соблазны. И ни о чем не жалею. Жить на разрыв я бы все равно не смог, да и абсурдная перспектива смены гражданства совсем не входила в мои планы.

Во-вторых, оставаться в Лениной квартире надолго я не собираюсь: уверен, что быстро заработаю на новое жилье. Наше жилье. Сегодня мне предложили работу. Очень перспективную и такую, с которой я точно справлюсь. Пока мы едем в нашем автобусе, мы говорим ни о чем. Новости я ей расскажу дома. Про рыжего и его товарищей, конечно, ничего говорить не буду. Теперь мне понятно, откуда в квартире Лены, когда она еще жила с бабушкой, иногда было полно цветов. Странный тайный поклонник. Но сейчас внутри так светло, что меркнут все вопросы и подозрения. Захочет – сама расскажет. Сейчас я весь в мыслях о новой работе. Очень хочется поделиться с Леной. Жуть как хочется.

У квартиры встречаем соседа, веселого раздолбая лет тридцати, который работает водителем на какой-то продуктовой базе. Когда у него выходные, он особенно весел и редко бывает трезв. Я быстро жму ему руку и пытаюсь ускользнуть. Не получается.

– Привет, сосед. Слышь, ты куда ваучер свой денешь?

– Ваучер?

Мы с Леной останавливаемся, смотрим друг на друга. Какой мне ваучер, я не прописан нигде, получил высшее образование, выписался из общаги – и все, талоны-то на продукты первое время приходилось самому рисовать, благо родной институт научил с карандашом и бумагой управляться. Да и не до ваучеров сейчас мне. Слово еще какое-то вирусное, неприятное.

– Нет у меня ваучера, – отвечаю я быстро. – Не знаю, где и как получать.

– Понятно, – кривится в снисходительной улыбке сосед. – Чему вас в институтах… – Он теряет к нам интерес и уходит, вызывает лифт.

Ну и прекрасно. Сосед большой любитель поговорить.

– А вы что собираетесь с этим делать? – зачем-то спрашивает Лена.

– Как все умные люди. – Сосед заходит в лифт, даже не оборачивается. – Поменяю ваучер на «Волгу», – снисходительно бросает сосед.

– А так можно? – вырывается у Лены.

Но лифт грохочет дверьми и увозит соседа туда, где меняют ваучеры на автомобили «Волга».

Вообще, ваучеры для меня закрытая тема. Поменять их на что-нибудь стоящее прямо сейчас невозможно. Это мне рассказал мой знакомый из школьного детства. Он сейчас работает в областной администрации, в конторе с длинным сложным и скучным названием. Комитет по управлению чем-то там. Его контора приватизацией занимается. А он пока ваучерами. Выдает эти ваучеры таким как я – бомжам, не имеющим прописки. Про него даже в областной газете упоминали. Он говорит, что ваучеры эти имеют некие перспективы. Со временем, наверное, будут дорожать. Рекомендует все-таки получить и придержать. Но руки у меня пока не доходят. И не о ваучерах речь. Сегодня мы встречались с ним и с его приятелем, который трудится в «городе», так они городскую администрацию называют. Мне предложили всерьез заняться наружной рекламой. Все подготовить, набрать толковый народ. Говорили, что работы будет много. Очень много. Рынок большой, и деньги придут шальные. С меня работа – с них организационная поддержка.

– А как зовут твоего друга детства? – Лена ставит на стол две тарелки с яичницей и жареными сосисками. Сосиски из ее родного города – гостинец от бабушки с мамой. – Я его знаю?

– Нет. Мы не встречались. Да и не друг он. В параллельных классах учились. Костя его зовут. Если дело пойдет, обязательно познакомимся.

– А деньги эти шальные откуда? – Лена какая-то квелая сегодня, не ест, сидит, вилкой в тарелке ковыряет.

– Ты посмотри, сколько рекламы сейчас в телевизоре, вся она вылетит на городские просторы. Там и наши толстосумы заказчиками будут, и буржуи западные.

– Вылетит, – задумчиво повторила Лена.

– А у тебя как?

– У меня все нормально. Диплом почти готов. Преподы хвалят. Фильм выйдет. У меня мизерная роль, но актеры известные. Некоторых ты знаешь…

Лена чем-то расстроена. И мне еда – не еда. Я подхожу, глажу ее короткие мягкие волосы, целую глаза, беру на руки и несу в комнату.

* * *

– Знаешь, – говорит она. – Мне кажется, все приходят в эту жизнь для кого-то. Только не знают, для кого. Кому-то везет, и они встречаются. Но не многим. Я так думаю. – Она покусывает пухленькую губу, широко дышит, еще разгоряченная, ловит покой.

Я лежу головой у нее на животе, слегка округлом, с прозрачным пушком, смотрю на нее, на ее лицо, на шрам под уютной маленькой грудью, смотрю на потолок над кроватью, который мы с ней разрисовали цветными карандашами и пастелью. Потолок в бегущих разноцветных барашках-облаках…

– Слышишь? – Она перебирает мои волосы. – Нет.

Наверное, не совсем так. Все встречаются. Может, на миг, а может, на всю жизнь. Вот едут в одном автобусе, например. Встречаются взглядом. Что-то даже чувствуют. Но не верят и разбегаются по своим делам. Им бы… – Лена вздыхает. – А остальным, не многим, везет больше. Нам повезло. И это счастье. Но дается оно один раз. Я это чувствую, я это очень хорошо чувствую. И если это не сохранить, то… – Она какое-то время молчит. – То можно умереть. Да. Тогда жизнь уйдет, – вздыхает она. – И ничего не исправить.

Мне нечего сказать. Я молчу и не готов сейчас философствовать. Такой разговор надолго. Да и любой фатализм я не разделяю. Все и всегда можно исправить. Я в этом уверен. И, если честно, я весь в будущем проекте. Это не хорошо, и надо бы ответить Лене, но я молчу. Мысли мои бегут, как трамвай по рельсам, не сворачивая. Бегут в сторону наружной рекламы. Я понимаю, что я не прав, но…

– Я, наверное, брошу кино. Радость пропала.

– Как тебе удобно, так и поступай. Если все получится, работы будет много.

– Какой работы? – снова вздыхает Лена. – Я серьезно архитектурой займусь. В проектный институт зовут. Но там скучно, наверное. Предлагают еще на кафедре остаться…

Я ничего не спрашиваю. Она сама расскажет, что ее расстроило. Так ей удобней, я знаю. Она долго молчит, думает. Сначала щурится и морщит лоб, потом закатывает глаза и покусывает нижнюю губу. И вот она быстро говорит. Говорит, что ей предложили две роли. Большие. Обе похожие. Странные роли юной провинциалки без принципов и комплексов, пробивающей себе жизнь в большом городе. Половина сцен без одежды. Откровенно пошлые. Лена не понимает – зачем? Меня это почему-то не удивляет. Новое время – новые сюжеты. Народ любит обнаженку. А сейчас все про деньги. Такое время. Раньше про партию, сегодня про деньги. Про деньги – значит про деньги. Впишемся. Подстроимся. Проект большой маячит, работа знакомая. Заказы будут. Это я о своем опять. А про кино, и правда, лучше забыть. Может, на время? Такое кино нам не нужно.

– Ты не переживай. Если все получится… – повторяю я вслух. – Если получится.

* * *

У меня получилось. У нас получилось. Прошло три года. Новое, последнее десятилетие перед сменой века уверенно приближалось к своей середине. Когда-то для меня это время было сказочно далеко. А теперь вот оно совсем рядом. Это уже не сказка. Что там нас ждет – не очень понятно. Я начал привыкать, что нет страны, в которой я родился. И, в общем, я полностью на стороне перемен, но страну все-таки жаль. Многие говорят о какой-то независимости и радуются новому празднику и дополнительному выходному. Но мне не понятно, от кого мы стали независимы и что праздновать? Мы с Леной вдалеке от глобальных решений и, конечно, уверены в счастливом будущем. Как по-другому? Хотя перемены, периодически, без предупреждения, ломали планы и многих вгоняли в уныние.

Мы живем еще в нашей маленькой квартирке, но пытаемся скопить на новое жилье. Получается, но не так быстро, как хотелось бы, новая политика новой страны постоянно испытывает наш семейный бюджет на прочность. Несмотря на это, купить себе такую же «однушку» мы можем хоть завтра. Но планы наши изменились, и теперь нам нужна большая квартира в центре. Ведь семья наша будет расти. И возможности вроде прорисовываются. Лена успешно защитилась и устроилась в большую проектную компанию, занимается архитектурой. Я ей помог. Она вся в работе. Ее ценят и как специалиста, и как привлекательную женщину. Хотя – какую женщину? Выглядит она как студентка второго курса. Юная совсем. В новом коллективе у нее толпа воздыхателей. Я это вижу по их взглядам и поведению на праздничных вечеринках, куда Лена меня часто просит ее сопровождать.

Денег у нас более чем достаточно для жизни, которой мы живем. Машина mercedes E класса, хоть и не новая, понятно. Личный водитель. Сам я на права до сих пор не сдал. Если честно – не тянет. Лень, да и к технике я совсем равнодушен. И зарабатывать «настоящие» деньги, которыми жонглируют люди, зовущиеся теперь новыми русскими, у меня тоже нет никакого желания. Может, пока нет. Пока мне бы справиться с тем делом, которое у меня есть. Я ведь теперь отвечаю и за деньги, и за людей, которые у меня работают. Я и не заметил, как превратился из Саши в Александра Петровича. Не для всех, конечно, но для многих.

История с Рыжим давно и незаметно забылась. Интуиция меня редко подводила, и в нем я тоже не ошибся. Никаких последствий наш разговор не имел. Первое время что-то, как зубная боль, ныло внутри, но я топил все в работе. Потом просто начал забывать. Некогда было. Правда. И как-то, месяца три после нашей встречи, я случайно столкнулся с Рыжим около правительственного здания, где работал Константин. Мы стояли с Константином, курили у входа, обсуждали помещение под офис. Я это хорошо запомнил, как неожиданно из дверей появился Рыжий с тремя охранниками. Бросил на меня удивленный беглый взгляд, потом чуть притормозил, скорчил что-то похожее на снисходительную улыбку и кивнул головой. Я никак не ответил. Не успел. Внутри как будто что-то лишнее отвалилось. Я смотрел, как Рыжий со своей охраной удаляются, садятся в две машины и исчезают из моей жизни. Надеюсь, навсегда. Надо честно признать – с Рыжим мне повезло. Все могло быть хуже. Гораздо хуже.

Я очень много работал. Жил работой и даже сны видел про огромные рекламные конструкции и договоры. И многое получалось. Я встал в колонну людей, идущих к успеху широкими уверенными шагами.

Не все так безоблачно. С Леной сейчас мы проводим вместе не так много времени. Даже по выходным часто приходится работать и не только. Необходимо много встречаться с «нужными» людьми. В моей жизни появилось много алкоголя, модного теперь виски. Пока простого и примитивного, типа White Horse. Так считается, что он – примитивный. Но мне нравится и такой. Я стал частенько приходить домой серьезно поднабравшись. Лена говорит, что это очень плохо. Наверное, она права, но я не знаю, как это изменить. Виски нередко сопровождает переговоры. Мы несемся изо дня в день, как на сверхскоростном поезде. Многое пролетает мимо, может, и что-то нужное. Но остановиться нельзя. Сойдешь с поезда – он уедет. Потом беги не беги – бесполезно.

Отец уверен, что я не прав. Что самое ценное можно проехать. Но он не жил моей жизнью. Отец. Мама. Мы практически не видимся, хотя они продолжают жить в моем родном городе всего в сорока километрах от областного центра. Отношения наши напряжены. Мама не любит Лену. Прямо до раздражения. Не может простить, что из-за нее я не уехал по распределению. И не важно, что там, куда я должен был уехать, теперь другая страна, что доходы мои кратно превышают заманчивую тогда зарплату. Что здесь я дома, востребован, уважаем. Отец говорит, что я излишне самоуверен, когда рассуждаю о вещах, в которых, мол, ничего пока до конца не понимаю. Он мне так говорит, намекая, что я пока ничего не понял в жизни. Вернее, не понял чего-то главного. Хотя мне нет и тридцати, а у меня всего в достатке и понятное перспективное будущее, он же всю жизнь проработал на своем химическом производстве и ничего не имеет. Ничего. Нищенская пенсия, и то не всегда вовремя. Он всю жизнь гордился своей работой, говорил, что на работе его все уважают, а уважение для рабочего человека – это самое главное. И что теперь? Работа его, уважение. Что это ему дало? На что он потратил свою жизнь? Что он видел, кроме своей работы? До сих пор на самолете ни разу не летал. Еще время свое нахваливает. Говорит, что люди были людьми, чаще сердцем думали. Вот и надумали…

Хотя перед отцом, наверное, я все же виноват, разговаривал и правда непозволительно свысока, критиковал прошлую жизнь. Жизнь, которая была для него всем. Он сначала спорил, горячился, а теперь смотрит на меня как-то снисходительно, будто жалеет. Я не знаю уже, как себя с ними вести. Стараюсь понять, стараюсь помогать. Организовал отдых и лечение в Карловых Варах. Отец отказался, мама улетела одна…

* * *

Сегодня был странный и неприятный день. Я, как обычно, подвозил Лену на работу. Мы разместились на заднем сиденье моего автомобиля. Пока ехали, она тихо и грустно размышляла вслух. Она это может, как никто. Говорит, будто не мне, а всему миру. Потом в душе долго светит огромное солнце или моросит мелкий дождь. Зябко и не очень понятно, что делать.

– Я давно тебе хотела сказать. – Она положила мне голову на плечо. – Мне тревожно. Зябко как-то.

– Я…

– Нет, ты послушай, когда я еще? Мы куда-то уходим, исчезаем. Мы долго жили с тобой настоящим. Это было так, как я в детстве мечтала. Это счастье такое. Понимаешь? Каждую секунду. Настоящим. Нет ни прошлого, ни будущего – есть одно бесконечное настоящее. Оно началось в том лесу. Помнишь? Мы так долго там жили. В этом настоящем. Я не знаю, как объяснить. – Она тяжело, как будто навзрыд, вздохнула.

Меня оцарапало. Я никогда не думал так о ее дыхании – «тяжело вздохнула». Никогда, даже когда она сильно уставала.

– Но теперь со мной, с нами, – медленно продолжила Лена. – Теперь рядом прошлое. Все в прошедшем времени. – Она обхватила меня под руку, прижалась. – Сказала, вздохнула, и сразу все в прошлом. – Мне страшно как-то. Мы как в плохой фантастике. Нас становится плохо видно. Мы исчезаем. Или это только я так…

Я какое-то время молчал. Смотрел перед собой и молчал. Я не знал, что сказать. Я пытался понять ее, но услышал только, что в ее представлении для нас почему-то наступает прошедшее время. И в этом нет ничего хорошего. Я подумал о своем прошлом, о беззаботном, ярком детстве, о юности, где уже было много забот, много людей, новых отношений и бесконечно много планов. Сейчас это все в прошлом. И Лена права: все, что связано с ней, это прекрасное настоящее. Но надо стремиться в будущее, а не топтаться на месте. Это же так просто. Есть прошлое, настоящее и будущее. Объективно так все устроено. И я аккуратно говорю ей об этом. Лена смотрит на меня непонимающим и печальным взглядом, будто я ей рассказываю о том, что земля стоит на трех китах.

* * *

– Так и сказали? – Константин поправил очки. Достал пачку Marlboro, вынул сигарету. Пачку аккуратно положил на стол. Посмотрел на пачку, поправил.

Он всегда так, когда что-то обдумывает, делает вид, что предельно спокоен, и уделяет должное внимание мелочам. Может, он и правда спокоен? Кто их знает, этих чиновников? А мне вот совсем не спокойно. Утром ввалились в офис два наглых типа. Как к себе домой…

– Сказали, когда вернутся? – Константин прикурил, сощурился. Держал сигарету самым концом губ, просто дымил, не затягивался.

Зачем вообще курит? Константин уже лет пять или шесть в правительстве, года с девяносто первого. Очень поменялся. Холодный прищур глаз из-под очков. Всегда предельно собран и аккуратен в движениях и словах. Чуть вальяжен. В школе он был совсем тормозной. Я с ним не особо тогда общался. Сейчас сблизились. Общий бизнес все-таки.

– Дали два дня.

– В котором часу договорились?

– Обещали к двум.

– Обещали к двум. Два и два, – о чем-то бросил Константин. – Значит, сорок процентов им?

– Сорок.

– Убедительны? – Константин опрашивал, как терапевт.

– Более чем. У секретаря губы побелели. Дрожала, заикалась. Лапать они ее стали. Так, для страха…

– Серьезно выглядели?

– Нет, братки. Но проблемы будут. Они приходили за своим. А свое…

– Как-то себя называли? – Константин положил истлевшую дымящуюся сигарету в пепельницу.

– Не помню. Вроде нет.

– Вроде. В следующий раз…

– Надеюсь, следующего раза не будет, Костя.

– Я постараюсь. – Он достал записную книжку, подошел к стоящему на столе телефону, взял трубку, настучал номер. Коротко с кем-то поговорил, условился о встрече через час и быстро ушел.

* * *

Через два дня, ровно в половине второго, в моем кабинете появился человек лет пятидесяти. Одет был в серый костюм и белую рубашку. Энергичный, отутюженный, дорого пахнущий, больше похож на актера, волосы слегка покрыты сединой.

– Валерий Владимирович, можно просто Валерий, – представился он. Протянул руку. Улыбнулся. Голос мягкий с хрипотцой.

– Александр… – Я ощутил жесткое короткое рукопожатие.

– Можно? – указал он на стоящий на столе телефон.

Я кивнул.

– Извините, очень важно. – Валерий пододвинул телефонный аппарат, набрал номер.

– В машине? – рыкнул Валерий в трубку. Он вдруг посуровел, говорил отрывисто, вбивал в трубку фразы. – Докладывай. Не тараторь. Приняли? Какого же вы?.. – Валерий с досадой покачал головой. – Где? Зачем? На хрена их сопровождать? Под контролем все у тебя, как же. Я же сказал, что надо брать прямо на лежке. Учу вас, учу… Говорил же, действуйте на упреждение. Встречайте Аннушку у подъезда, пока она… Чего не понятно? Теперь будете таскаться за ними по всему городу. Место подходящее искать… В людных местах смотрите не… Конечно, ты виноват. А кто? Надеюсь. Чего? Надеюсь, что понял. Я наберу, – Валерий посмотрел на часы, – минут максимум через сорок. Заканчивайте. Доложишь. Выполняй. – Валерий положил трубку на телефонный аппарат, отодвинул его на место.

– Угловато как-то у вас тут, – оглядел кабинет Валерий. Посмотрел на меня, снова улыбнулся, рассматривая репродукции картин. Говорил он теперь медленно, будто получал удовольствие от каждого слова. – Звонили? Я присяду?

– Конечно. Присаживайтесь. Да, звонили, в два придут. Чаю?

– Я уже попросил, извини за нахальство. – Валерий продолжал с интересом разглядывать кабинет. – Конструктивизмом увлекаешься?

– Нравится. Да. Родченко, Малевича, Кандинского…

– А я больше импрессионистов люблю. Когда возможность есть, выставки обязательно посещаю. Ну и реализм, понятное дело. Жизнь там есть. Ты девочку свою, помощницу, отпусти погулять куда-нибудь. Симпатичная, романтичная девушка. Впечатлительная, наверное. Хорошо? – Валерий скакал с темы на тему.

Секретарь принесла чай, конфеты. Я дал ей денег, направил в магазин за канцелярскими товарами. Уговаривать ее не пришлось.

Валерий не умолкал, травил всякие байки про милицию, анекдоты. Я и не заметил, как в дверях появились двое. Те же двое. В цепях и с печатками на руках. Все по форме. Один помоложе, лет двадцати пяти. Лысый, высокий, толстый, с лицом ребенка и фигурой, похожей на баклажан. Второй под сорок, тоже высокий, но худой, жилистый, небрит, нос кривой и толстый у переносицы, давно сломан, длинные руки со сбитыми костяшками на кулаках. Наверное, бывший спортсмен. Я еще в первый раз это отметил. Мне было опять жутко неуютно, хотя гораздо спокойней, чем в первый раз.

– Бабки где? – Худой уставился на меня, медленно подходя и не обращая внимания на моего посетителя.

Толстый резко отодвинул стул, стул громко упал, отлетел к стене. Толстый тяжело уселся на рядом стоящий. Лоб нахмурил, часто моргал, жевал жвачку. Потом осмотрел нас с ехидной улыбкой.

– И это. Ну. – Он сгреб из вазы шоколадные конфеты, засунул в карман. – Телка твоя где? Хорошая телка, – хмыкнул толстый.

– Ты чего молчишь? – Длинный приближался.

Я сидел за столом, напротив меня за островком для переговоров – толстый любитель конфет и телок. Справа Валерий. С его стороны подошел длинный. Остановился, уперся кулаками в стол. От него крепко пахло затхлым спортивным залом и дешевым табаком. Уставился на меня, прямо в глаза. Я не понимал, почему молчал мой защитник.

– Слышь, дядя, – заметил длинный Валерия. – Ты бы шел отсюда. Нам с партнером поговорить надо. – Длинный осклабился, посмотрел на толстяка.

– Партнером, – загоготал толстый.

– Але, дядя, ты… – Длинный медленно повернул голову в сторону Валерия.

Валерий улыбнулся:

– Ты чей будешь, родной? Как звать-то тебя?

– Че? – Длинный на секунду потерял напор.

– Кто ты, говорю? Под кем ходишь?

– Ты че, мля. Ты че хочешь? – Длинный про меня забыл.

– Ты сюда посмотри. – Валерий достал удостоверение, развернул. – Знаешь меня?

Длинный поплыл. Он выпрямился, убрал руки со стола:

– Слыхал.

– Слыхал он. Кто у тебя старший? Совсем не умеешь с людьми разговаривать. Ничего, сейчас со старшими вашими побеседуем. – Валерий перевел взгляд на толстого. – А ты кто?

– Витек, – удивленно выдавил толстый.

– Ты чего, Витек, уселся без приглашения. Вставай-ка быстренько и стульчик подними. Ну, – вернулся он к длинному. – Слушаю тебя.

Длинный молчал, потом почему-то кивнул в мою сторону.

– Ты чего? Стесняешься, что ли, родной? Ты же с ним побазарить хотел.

Длинный молчал.

– Александр Петрович, вы подождите меня в приемной, пожалуйста, – подчеркнуто уважительно обратился ко мне Валерий. – Ребята у нас стеснительные. Робкие. А ты чего еще сидишь? – резко скомандовал Валерий толстому. – Плохо понимаешь? Бегом поднял стул и встал вон туда к двери.

Толстый посмотрел в сторону своего товарища, тот кивнул. Толстый встал, поднял стул. Я вышел.

Я сидел в приемной за столом своей помощницы, думал о двух параллельных мирах, в которых мы живем. Вот мне, как мне кажется, повезло жить в одном и не пересекаться со вторым. До недавнего времени везло. Так точнее. Хотя мои гости, может быть, думают, что это им повезло. Еще два дня назад я знал этот второй мир по книгам, новостям и сериалам. Хотя, если честно, книг давно не читал, судил о новой литературе по обложкам, которые встречал в киосках и редких уже книжных магазинах. Телевизор практически не смотрел. Приходил поздно. Меня максимум хватало посмотреть видео. Лена за кино следила, что-то приносила на кассетах. Практически все стоящее.

И вот вломился тот мир. Совершенно беспардонно. Проявился живьем. Во всей своей блатной красе. Прилетели посланцы с другой планеты. И они уверены, что это им повезло жить в другом мире, правильном для них, со своими стройными законами и своей романтикой. Я ни языка их не знаю, ни ценностей…

Захотелось вдруг позвонить домой, поговорить с отцом. Я пододвинул телефонный аппарат, нажал нужные цифры. Гудки. Никто не ответил.

В чем-то отец был прав. Странноватая у нас жизнь пошла. Многим она не понятна. На прошлой неделе Константин позвал меня составить ему компанию за обедом. Ему и одному фирмачу из Голландии. За столом нас было четверо. Я, Константин, фирмач – его звали Рууд – и Светлана, приятная белокурая девушка, то ли коллега, то ли помощница Константина. Рууд – пожилой, седой, полноватый, высокий дядька. Ухоженный, дорогие часы на руке. Он был разговорчив и очень любезен. Владел компанией по производству упаковки и пытался навести контакты в нашем регионе. Светлана неплохо владела английским и выступала в роли переводчицы. Мы сидели в самом модном китайском ресторане. В обеденное время посетителей было немного. Болтали, ели чудноватые китайские деликатесы. Играла музыка. Что-то из нашего нового, про розового фламинго и дорогу в облака, про третье сентября.

Вдруг в ресторане пошла какая-то малозаметная суета. Вскоре замолкла музыка и наступила тишина. По залу разносилось тихое шуршание голосов и редкий звон посуды с кухни. По голландцу было видно, что его заинтриговали неожиданные перемены. Затишье, странная озабоченность обслуги, не связанная с клиентами. Голландец продолжал светский беспредметный разговор, но лицо его выражало недоумение, он начал крутить головой и с любопытством разглядывать происходящее в ресторане.

– Konstantin, why the music has stopped playing? – аккуратно произнес голландец, подвешивая каждое слово, и изобразил глупую виноватую улыбку.

Константин подозвал официанта. Тот что-то взволнованно нашептал Константину. Константин кивнул, посмотрел на голландца, достал сигареты, положил на стол. Поправил. Похоже, обдумывал, что сказать. Мне тоже было интересно, что происходит.

– Кочерова только что застрелили, – буркнул Константин. Потом сделал серьезное лицо и обратился к голландцу: – Знаете, Рууд, только что умер очень известный в городе бизнесмен. Очень уважаемый. – Константин достал сигарету. – Авторитетный. Очень.

Светлана голландцу все перевела. Не снимая виноватой улыбки с лица, голландец извинился, сказал, что приносит соболезнования. Потом, помолчав, снова спросил про музыку. Константин снова пояснил, что погибший был очень уважаемый человек и практически владельцем ресторана. Голландец понимающе кивал, говорил, что ему очень жаль, но повторял вопросы о том, почему выключили музыку…

– Ну вот и все, Александр Петрович. – Из кабинета вышел улыбающийся Валерий.

За ним двое «пришельцев». Лица серьезные, хмурые. Я встал со стула. Ситуация дурацкая.

– Недоразумение произошло, ребята адресом ошиблись. Мы с их руководством переговорили, и все прояснилось. Вы уж простите их, Александр Петрович. – Валерий протянул мне руку и подмигнул.

Двое, стоявшие у него за спиной, закивали головами. Мы попрощались с Валерием, и все трое моих гостей пошли к выходу.

– Да, а конструктивизм ваш, Александр… – Валерий обернулся. – В общем, мертвый он. Импрессионисты – вот где жизнь и настроение. Так, Витек? – Валерий хлопнул толстого по плечу.

– А? Че? Да, да, да, – закивал толстый.

– Ну и реализм, понятное дело. Реализм. – Валерий снова хлопнул толстого по плечу. – Как без него? – Валерий развел руками.

Я зашел в свой кабинет. Пахло смесью дорогого пряного мужского одеколона и прокуренной конюшни. Я открыл окно. В комнату с шумом ворвался гул толкающегося в предвечерней сутолоке города. Холодного и промокшего города. Я открыл дверь в приемную, чтобы проветрить свой небольшой офис. Осмотрелся. Стулья ровно стояли у стола. На столике для переговоров ваза с конфетами и рядом с ней горсть конфет, чайная чашка на блюдце. По стенам летали супрематические сюжеты в черных рамах. В центре стены «Черный квадрат» Малевича. Манифест нового миропонимания на рубеже веков.

На рубеже веков. И вот сейчас век подошел к концу, и снова все меняется. И люди новые. И какие! Витек этот, застрявший в своем развитии на уровне начальной школы. Брутальный его коллега с запахом взмыленного жеребца. Колоритные. Новые гегемоны, носители новой культуры. У них своя музыка, о них слагают легенды и пишут романы, о них снимают кино. На них хотят быть похожими. Им ставят монументы на кладбищах…

Да и гость мой. Положительный, вне всяких сомнений, персонаж. Но странный человек все-таки – этот Валерий Владимирович. Импрессионисты ему нравятся. Казалось бы, где он с этими Витьками и где?.. Удивительно. Я, к своему стыду, даже не поинтересовался, где он работает, или, вернее, служит. Звание там, должность. Что еще? А может, и к лучшему. Пришел в мою жизнь, подмигнул и ушел. Живет он как-то между двумя мирами. Как ему это удается изо дня в день так жить? Силы какие нужны и талант особый – жить и там, и здесь. Разбираться в этом всем. Сохранять баланс. Вот меня легко совсем подтолкнули – и чуть не утащили в другой мир. Может, я бы там привык и обжился, но мне кажется, это был бы уже другой я. Мне опять повезло. Повезло.

Я сел за стол, придвинул телефонный аппарат, позвонил Константину, кратко рассказал о происшедшем. Потом набрал Лену. Я решил сегодня рано приехать домой. По дороге я заскочил в магазин, купил две бутылки итальянского красного вина, каких-то мясных деликатесов, сыра, причудливых цветов протеи. Их очень любит Лена. Говорят, они растут где-то в Южной Африке. Они почти не пахнут, но выглядят как большие розовые шары с множеством острых лучей. Мне кажется, так выглядит африканское солнце, когда оно поднимается из океана и начинает распускаться.

Мы давно с Леной не ужинали вместе, я регулярно приезжал поздно, неуместно поздно для правильного неторопливого ужина с тихими разговорами о том, как прошел день. Разговорами, какие ведут родные, самые близкие люди. Мы раньше так общались каждый вечер. Раньше. А еще раньше хмелели без вина, просто от общения. Раньше я пьянел от одного ее появления, голоса, прикосновения. Но так не может быть всегда. Сейчас я трезв, и по-другому нельзя. И переключиться быстро невозможно. Прошло уже много дней, других дней из новой другой жизни, настолько много, что я иногда и не знаю, как и с чего начинать разговор с ней.

* * *

– Я вот подумала. Мысли пришли сегодня. – Она сделала полный, большой глоток вина. Вздохнула, посмотрела в окно.

Свет от стоявшей на журнальном столике лампы играл в бокале и плескал рубиновые отблески на ее лицо. За окном потерялся в холодной дождливой серости город. А у нас мягкие бордовые с позолотой сумерки, уютные и теплые, как начесанная шерсть.

– Я сегодня была у своей подруги. Очень давно не виделись. Очень. Учились в одном классе. У нее малыш. Крошечный. Улыбается. Лежит такой очарованный жизнью. – Она крутила бокал. Прищурилась, разглядывая, как играет в нем свет от лампы. – Мы все такими рождаемся. Живем с ним, очарованием этим. Очарованные жизнью.

– Это у кого какая жизнь. Иногда это трудно назвать очарованием. Бывают ситуации…

– Ты прав, конечно. Это очарование проходит. Но в начале мы все очарованы. Это точно. С этим глупо спорить. А потом… Редко кому удается прожить так жизнь. Таких людей часто называют чудаками. – Лена взяла кубик сыра, покрутила пальцами. – Очень хочется не потерять это чувство. Подольше. Очень.

– Лена. – Мне нужно сказать что-то важное для нее, для нас. Давно было пора. – Я вижу, что-то у тебя… что-то тебя тревожит. Я не говорю об этом. Наверное, зря. Но я чувствую. Что-то не так. Жизнь меняется, мы тоже. Надо к этому нормально относиться. Но главное не изменилось, просто мы живем. И у нас вроде неплохо получается.

– Вроде. Не знаю. Я все думаю про это очарование жизнью. Ушло оно. Может, это и нормально. Жалко просто.

Мне было не по себе от ее странного глуховатого шепота. Первый раз я ощутил, что может наступить момент, когда мы перестанем понимать друг друга. Исчезнем мы. Останется она, останусь я. Зачем тогда… Стало даже как-то зябко.

За окном рванул ветер, ударил дробью капель по стеклу. Лена вздрогнула.

– Обыденно все. – Она поморщилась и печально улыбнулась. – Вкусное вино. Почти сладкое.

– Мне в магазине сказали – это амароне. Делают где-то рядом с Венецией или Вероной. Может, еще Джульетта пила такое, – попытался я оживить разговор.

– Может, – безвольно ответила Лена.

– Давай поедем, отдохнем. – Мне стало тревожно. Даже страшно. – В Италию, например. Мы с тобой еще никуда не ездили.

– Давай, – вернулось эхом.

– Лена!

– Я – нормально. Эта хандра. Так бывает. Ты прости. Пройдет.

– Надо что-то изменить. Давно пора. Лена…

– Надо. – Снова эхо.

Я замолчал. Я сидел рядом с ней, смотрел на нее. Она вся сжалась, вздернула плечи, обняла себя руками. Тоненькая, хрупкая, качалась, как одинокая ветка на ветру, покусывала губы. Огромные ресницы замерли, взгляд в никуда. И впервые мне ее жалко. Жалко. Глобально жалко. Так жалеют того, кому плохо. Если ей плохо, то зачем я? Зачем я упираюсь вообще в этом своем бизнесе? Иногда я сомневался, что что-то делал не так. Но мысли эти гнал. Мне же некогда. Я всегда был занят. Я почти задвинул Лену на второй план. Я верил, что это временно, что все, что я делал изо дня в день, – делал для нее, для нас. Но, похоже, получилось, что целыми днями занимался только собой. Своими делами. Да, у меня все хорошо. Работа меня увлекла, держала в тонусе, приносила очень приличный доход, я постоянно в общении и движении. Дома Лена. У меня все устроено. Я молодец. Я большой молодец. Я счастлив. А она? Я ведь видел, что работа ее давно стала рутиной. Творчество там было поначалу, но сегодня все практически превратилось в конвейер по производству типовой технической документации. Это совсем не про Лену – такая работа. Но ничего не поделаешь – бизнес. Компаниям нужно быстро строить и зарабатывать. Тут уж не до полета мысли. Времена новых Шехтеля и Хундертвассера еще не пришли. Я пытался начать разговор с Леной о переменах в ее работе, но она мягко, но категорично все пресекла. Сказала, что сама во всем разберется.

Вечерами Лена ждала меня. Было видно, что она очень скучала, хотя пыталась это скрывать. Встречала с надеждой вернуться в сказку нашего весеннего леса с качающимся небом. Это получалось все реже и реже. Меня не хватало. То ли алкоголь мне мешал, то ли внутри что-то живое начало пересыхать… Сказка весеннего леса с качающимся небом. Я вспомнил, ярко, отчетливо представил то наше единение до дрожи во всем теле, ту безудержную энергию, которая вселилась в нас тогда. Эта энергия соединила нас в одно целое и понесла в бесконечность. Бесконечность. Об этом я думал в том лесу. И это мне казалось тогда самым важным и главным. Главное…

Вдруг мне пришла в голову простая и все решающая мысль.

– Лена. Мы почему-то никогда об этом не говорили серьезно…

– Что? – выдохнула она, продолжая смотреть в никуда.

– Подари мне малыша. Нам подари. Нам. Все равно кого. Мальчика, девочку. Вернется это очарование.

– Что-о-о? – Она вздрогнула, как от внезапного громкого звука. Резко повернулась ко мне, как-то холодно посмотрела. – Ты серьезно? Так просто… – Она снова отвернулась. – Тебя дома не бывает.

– Это временно, мы с тобой об этом много говорили. Купим квартиру, все окончательно наладим, и я буду рядом.

– Наладим. Ты сам-то веришь? Наладим. Буду. Тебя все меньше и меньше в моей жизни. – Она вдруг как будто проснулась. Взяла бокал, сделала глоток.

– Все наладится, ты поверь.

Она молчала. Поставила бокал. Снова повернулась. Взгляд потеплел. Она даже грустно улыбнулась.

– Сложно все, – тихо сказала она. – Врачи. Сердце. Риск, говорят.

Она обхватила меня за локоть, прижалась.

– Я думаю об этом. Правда. Мне кажется, я смогу. Только ты помоги мне. Будь рядом. Не на словах. – Она поцеловала меня в щеку. – Колючий. Ты же знаешь, что это важнее любой работы. Мы важнее.

Она встала, подошла к окну. Раздвинула до конца шторы. Дождь прошел, ветер почти раздул серость. Оранжево-желтое небо и недавно прошедший дождь залили окно медленно стекающим тягучим золотом.

– Ты завтра приди рано. Это важно. Завтра. – Она села мне на колени, положила ладони мне на щеки. – Слышишь, Саша…

* * *

Сегодня у меня получилось освободиться около шести часов вечера. Это для меня – совсем рано. Я старался. Лена тоже ехала домой. Она звонила днем и предупредила, что вечером к нам заедет ее старый знакомый Саша. Только на минуту. Если я не против, конечно. Он сильно старше, но в их системе общения он просто Саша. Я примерно догадывался, о ком идет речь. И если я прав, то мы пару раз виделись с ним. Если я прав. И конечно, я не против. Надо – значит, надо. Хотя чего себя обманывать, мне не очень приятно и радости этот визит не доставляет. Надеюсь, судя по неожиданности, причины его достаточно веские.

Первая наша встреча с рыжим Сашей была малоприятной, и я о ней давно забыл. Никогда о нем не слышал и уж тем более никогда с ним больше не общался. Видел его еще раз мельком. Но это почти не в счет. С тех дней все сильно изменилось. Тогда, по его словам, я был никто. Было приятно думать, что сегодня обо мне так уже не скажешь. Ну, не бог весть кто я, конечно, но сказать, что я ничего не представляю, вряд ли можно. Единственное, в чем я не изменился, – это в том, что до сих пор ничего не читал. Все мои познания по литературе ограничиваются школьной программой и просмотрами экранизаций известных произведений по выходным с Леной. И это хотя бы что-то. Вообще я зря на себя наговариваю. В школе на уроках русского языка и литературы я преуспевал и был одним из лучших. Написанные мною сочинения ставили в пример, и читал я тогда даже больше, чем требовала программа. Но с окончанием школы закончились уроки литературы, закончились и книги. Институт, армия, снова учеба. За эти годы прочитал несколько книг историка Льва Гумилева и «Эдичку» Лимонова. Вот и все достижения. Потом стало совсем не до литературы. Немного стыдно, конечно, но жизнь еще большая, придет время, снова начну рисовать и читать книги. Когда-нибудь придет такое время.

Вечер был тих и безмятежен. Мы с Леной о многом говорили, строили планы. В дверь позвонили ближе к полуночи. Я открыл ночному гостю. Я не ошибся. Это был тот самый, мой старый знакомый – рыжий, который учил меня жизни в институтском сквере. Мне показалось, что он совсем не изменился. Узкое, худое конопатое лицо, колючие умные глаза. Даже те же очки в черной толстой оправе. Стриженная острым клином рыжая борода, усы. Он не стал снимать куртку из добротной черной кожи, под которой сквозь расстегнутые пуговицы виднелась кобура с пистолетом. Он был заметно напряжен.

Рыжий принес бутылку дорогого коньяка Hennessy XO. Мы выпили, обменялись ничего не значащими дежурными фразами. Часто возникали неловкие длинные молчаливые паузы. Выпили еще и еще. Прекрасный напиток мягко согревал и совсем не требовал закуски. В какой-то момент рыжий Саша разговорился. Он как-то грустно улыбнулся, сказал, что жизнь его представляется сегодня напрасным строительством карточного домика, который обрушился в одночасье. Ему жалко близких ему людей, товарищей, которые беззаветно верили в него и которых он подвел. Многих потерял. Совсем потерял. И это особенно непростительно, что из-за странного большого дела, бизнеса, как это все сегодня называли, а в принципе, как ему сейчас «определенно представляется», из-за банальных денег, навсегда ушли очень приличные ребята. Совсем еще молодые. И ему теперь непонятно, ради чего было «это все». Говорил, что надо было быть честным перед собой и перед его пацанами и понимать, до какой грани ты можешь дойти в «своей внутренней пустоте», борясь за свои амбиции. «Амбиции, но за ними должно стоять что-то, – размышлял он, подливая коньяк. – Что-то весомое. Цель какая-то высокая. И это совсем не про деньги». Несколько раз повторил про пустоту. Путано говорил о том, что в эти годы необходимо было умение вовремя задвигать все человеческое, иначе тебя съедят.

– В общем-то, так и получилось. Съели. Съели, —

качал он головой, грустно улыбаясь. – И знаете, что интересно. – Он снова себе налил, поднял пузатый бокал, цыкнул. – Удивительно, что не это самое страшное. В сущности, к этому все, в общем-то, шло. Наверное. М-да. А ведь я в конце восьмидесятых защитился. Самый молодой кандидат на кафедре. Философ. Думал, что я многое… почти все обо всем знаю и понимаю. Суть всего живого и мыслящего познал.

Он выпил, снова покачал головой.

– И дошел от философа до серьезного приблатненного коммерса. Ха-ха-ха! Серьезного! Тоже, защитился. Смешно. – Рыжий тяжело вздохнул и задумался. – А потом учился прятать на время все свое человеческое. Не просто это. Я говорил уже о самом страшном. Самое страшное – спрятать, а затем забыть вернуть обратно человека. Или, хуже того, потерять насовсем. Получить все, но потерять… – Он на мгновение замолчал. Смотрел куда-то перед собой. – Ветер жизни иногда свиреп, – продолжил он.

В целом жизнь, однако, хороша.

И не страшно, когда черный хлеб,

Страшно, когда черная душа.

Рыжий поправил очки, впервые широко улыбнулся.

– Хайям. М-да, – усмехнулся он. – Преподавал бы сейчас на кафедре или книжки писал, черный хлеб жевал и не общался с этим быдлом… Хорошо у вас, ребята. Душевно. Можно выговориться, – грустно улыбнулся рыжий.

Он сказал, что ему пора. Сказал, что ситуация складывается так, что ему необходимо срочно и надолго уехать. Уехать из страны. И у него совсем нет представления, вернется ли он когда-нибудь. Я сидел, слушал его и никак не мог понять, даже представить, какие дороги привели этого умного и, похоже, сильного человека к пустому жизненному тоннелю с одной плохо освещенной колеей. Я подумал, что в детстве он, наверное, был смышленым любознательным мальчуганом. Радовал любящих его родителей своими успехами. Верховодил в компании сверстников. Скорее всего, прекрасно и легко учился в школе, блестяще в институте. Общался с лучшими преподавателями и профессурой. Считал себя и таких, как он, интеллектуальной богемой. Как он потом променял все это на мир недавно посетивших меня несостоявшихся партнеров – Витька и его напористого коллеги? Как он жил в их мире столько времени?

Рыжий попрощался со мной, извинился, попросил Лену уделить ему несколько минут. Она пошла его провожать…

– Он пытался оставить мне деньги. Нам оставить, – быстро поправилась Лена. – Сказал, знает, что ты откажешься, а нам они пригодятся. Никому, говорит, не помешают. Много денег. Доллары. Я никогда столько не видела. – Лена села за столик, положила голову на ладонь. – Я отказалась. Неудобно это все. Как-то жалко его. Хороший он. По-своему. Ощущение такое, как будто жизнь выхлопала его, как подушку.

* * *

Сегодня пятница. Вечером запланирован просмотр фильма, в котором у Лены маленькая роль. Он вышел давно, целых семь лет назад, еще в девяносто втором, но мы его не видели. Лена не хотела. Сегодня, вдруг, почему-то вспомнила. Фильм, скорее всего, никакой, хотя там несколько известных еще в Союзе актеров. Может, раньше она бы сильно переживала, сейчас время все сгладило. Мне тоже интересно, чем тогда жили люди культуры, что и как хотели сказать.

В шесть тридцать у меня встреча с Константином – у него срочное дело. Время Константин ценить умел, так что дело у него ко мне точно важное. Что ж, поговорим. Еще он просил купить цветы. Лучшие. Я купил. Какие считал лучшими, те и купил. Как просили. Пообщаемся, передам пакет с цветами, и сразу домой. Мы условились повстречаться в центре города, у сквера между моим бывшим институтом и недавно заменившим часть этого сквера зданием банка.

Был сносный октябрьский день. Прохладно, сухо, ветерок гонял по земле опавшую подсохшую листву, сквозь серое небо еще пробивалось усталое солнце. Казалось, все медленно замирало перед грядущей слякотью и холодами. Костя опоздал. Была у него такая дурацкая привычка опаздывать, когда у меня времени впритык. Он появился минут через двадцать у троллейбусной остановки в шикарном бежевом плаще. Шел медленно, дымил трубкой. Пижонил, наверное, для солидности. Мы поздоровались, прошли в сквер.

– Присядем? – предложил я.

Константин поправил круглые очки, сморщил нос, с сомнением посмотрел на засыпанную листвой и городской пылью скамейку и отказался. Аккуратно, медленно вынул трубку изо рта.

– Пройдемся. Полезно.

– Как скажешь. Но у меня мало времени.

– Подожди. У нас дело. Потом…

– Какое дело, Костя? Чего потом? Меня дома ждут.

– Я понял. Понял. Недолго. Дело тебе больше нужное. Когда ты научишься выбирать приоритеты?

– Дом для меня…

– Но сейчас не об этом, – делал вид, что не слышит меня, Константин. – У нашего третьего партнера из «города» проблемы. Он сам не говорит, но мне передали. Компетентные люди передали. – Константин достал из кармана плаща пачку Marlboro, крутил ее в руке. В другой руке трубка. Странно, зачем ему сигареты? Вроде трубку курит.

Этого нашего партнера из города я видел всего один раз, и очень давно. Общался только с его сотрудниками. Его проблемы меня сейчас совсем не трогали.

– Чего ты замер, Костя? Мне не до него, мне…

– Закроют его, скорее всего, приятеля моего. Залез в чужой огород. Мало ему рекламы оказалось.

– И что? Это ваши дела. Я в «огородах» ничего не понимаю. Мне своих дел хватает.

– Он курировал рекламу. На его место придут новые люди, – не слушал меня Константин. – Вот так. Новые люди. – Он посмотрел на пачку сигарет, убрал обратно в карман. – Может, придется дело наше свернуть.

– Как это?

– Не моя тема. Городская. Я попытаюсь, конечно, договориться, но шансов не много. Думаю, придется продать компанию. И это не самый плохой…

– Не понял.

– Чего не понял? Не дадут работать. У них свои аппетиты будут. Договоры с нами расторгнут.

– Как?

– Найдут как. Может, так будет, а может, и договоримся. Я тебя просто предупреждаю, чтоб готов был к переменам. Без лишних вопросов. Теперь о хорошем. – Константин с сожалением посмотрел на лежащую в его ладони трубку. – Погасла. Первое. – Он зачем-то ткнул указательным пальцем вверх. – Первое – займемся недвижимостью. Я все продумал, потом обсудим, раз у тебя времени нет сегодня на важные дела. Второе хорошее. – Константин на этот раз обошелся без жестикуляций. – Банк тебе одобрил кредит на квартиру. Сейчас пойдем, поздравим управляющую…

– Мне…

– Недолго. У нее день рождения недавно был. Тебе ведь кредит одобрили. Не мне. И поблагодарить необходимо. Так, из вежливости. Или ты не согласен? Полчаса потерпишь. Подарок со мной. Заметь, тебя этим не грузил. Цветы купил?

– Купил. В пакете, – кивнул я на огромный пакет у меня в руке.

Константин что-то еще говорил о льготных условиях кредита, об особом подходе банка к «моему вопросу», о необходимости таких контактов, как эта управляющая. И вообще женщина она роскошная, приятная в общении, продолжил он, и в новом бизнесе она пригодится. В недвижимости всегда нужны под рукой «оперативные финансовые ресурсы». Константин говорил о перспективности нового дела, о том, что у меня, несомненно, все получится. Он даже сделал мне предложение перейти в правительство области заниматься недвижимостью. Он был бы готов во всем помочь в первое время. Он еще что-то хотел сказать, но, увидев мое кислое лицо, осекся.

– Ладно, пошли поздравим.

Меня всегда пугало то, в чем я ничего не понимал. Это, наверное, плохо, это резало перспективы, но мне так комфортней. Я готов был довольствоваться тем, что есть, – стабильной работой на годы вперед. Сейчас, по словам Константина, эта стабильность была под угрозой. Но это же не точно. Я плохо представлял, о чем он говорил: про перспективы нашего дела, про недвижимость – и решил пока не заморачиваться. Там жизнь покажет.

– Ты чего замер? Пошли, говорю.

Я оглянулся, посмотрел на свой автомобиль, стоявший неподалеку, на курившего рядом с ним водителя. На троллейбусную остановку, бабушек с котомками. Все как обычно. Но мне было не по себе. Лена будет ждать. Лена. Плюнуть бы на все и уехать домой. Раньше бы так и сделал. Сейчас стал другим. Не хотелось обижать Константина, сам просил его помочь с этим кредитом. Но Лена не поймет, если сильно опоздаю. Мы договорились. Хотя квартира нам нужна обоим. Но если все затянется – вечер будет испорчен. Надо бы, конечно, позвонить. Предупредить ее. Но очень не хочется расстраивать. Очень. Начнет переживать. Она все равно начнет дуться. И что изменит этот звонок? Звонок по мобильному – и я могу размякнуть. Я себя знаю. Предупредил – и успокоился. Могу и задержаться. Нет. Звонить не буду. Что решат какие-то двадцать – двадцать пять минут? Ничего. А меня будут держать в тонусе. Позвоню, когда поеду домой. Или…

Я снова посмотрел на свою машину. Поддавило внутри. Водителю тоже обещал пораньше отпустить. Все не вовремя, не так.

– Может, перенесем, Костя?

– Пойдем, не тупи. – Константин взял меня под руку и потащил в банк.

* * *

– Нет, господа, я вас так просто не отпущу. Не обижайте одинокую женщину в пятничный вечер. Тем более такой прекрасный подарок. Перьевая коллекционная Montegrappa! Мечта. Не ожидала от тебя, Константин. Что будем пить? Не откажетесь ведь за меня?

– Я бы вина выпил. А, Александр? Ты не против вина?

Я пожал плечами. Что угодно, только бы поскорее. А она и правда шикарная женщина. Ухоженная, как с обложки модного журнала. Шелковая блуза, юбка-карандаш с дразнящим разрезом. Точеный профиль, точеная фигура. Пытливые, чуть с прищуром глаза, узкие золотые очки, правильные, очень правильные острые черты лица. Как будто специально вырисовывали, соблюдая пропорции. Может… Да, чуть большеват рот. Хищный, порочный какой-то. Но он ее не портил совсем. Наоборот, еще больше привлекал внимание. И грудь уж слишком выразительна для такой хрупкой фигуры. Если бы я рисовал, может, и уменьшил бы, подтер слегка ластиком. Но в жизни… Природа, наверное, лучший художник. Трудно было не смотреть на Нелли Николаевну. Какая-то животная притягательность исходила от нее. Ей бы в актрисы, а не в банкирши. Хотя с такой внешностью где угодно…

– Ты уснул, Саша, – улыбнулся Константин. – Александр у нас несколько брутален. Молчун. А пьет он виски. Предпочитает White Horse. Когда-то давно выбрал эту белую лошадь и скачет на ней, не изменяет.

– Прямо ска-ачет? – протянула Нелли Николаевна, прищурившись.

И зовут ее, как мою учительницу русского и литературы. Нелли Николаевна. Нелли. Странное имя, со школы непонятное. Она стояла у окна, слегка опершись на подоконник. Движения все театральны, голос грудной, глубокий, но говорит медленно, томно.

– Виски White Horse, говоришь. Товарищ твой и правда суров. Александр, улыбнитесь. Вы же в гостях у дамы.

Я улыбнулся. Думаю, со стороны это смотрелось по-идиотски. Подмывало встать и уйти. Сбежать. Жуткая все-таки смесь – ум, уверенность и красота в женщине.

Зашла секретарь, принесла вазу с цветами, поставила на стол, вышла.

– А цветы какие! Протеи. Мало кто знает о них. Экзоты. Ты, Костя, на глазах растешь. Удивляешь и удивляешь. – Нелли Николаевна подмигнула и поиграла пальцами, блеснув крупным искрящимся камнем.

– Это не я. Это Александр. Он у нас творческий человек. Художник. Куда мне. – Константин улыбнулся и откинулся в кресле.

Нелли Николаевна внимательно осмотрела меня, как будто диковинную вещь. Неуютно.

– Ху-дож-ник? Хм. Интересно. Ты раньше не говорил, Костя. Все про кредит… А вы интересный человек, Александр. Можно на ты?

– Как вам удобно, – выдавил я. Надо бы сказать ей. Какой я художник? Совсем я не…

– Раз такое дело, джентльмены, угощу-ка я вас с шиком. Шотландской белой лошади у меня нет, конечно. Но… – Нелли Николаевна эффектно щелкнула пальцами. Подошла к столу, подняла трубку телефона, задумалась. – Буквально пару минут, – обратилась она к нам, положила трубку, улыбнулась и вышла.

* * *

Я сидел, ждал, уставился в деревянные напольные часы, мысленно пытался придержать размеренно и неумолимо цокающие внутри механизмы.

– Очень дорогие часы, – поймал мой взгляд Константин. – Kieninger. Породистая немецкая марка. Еще до революции основана. С секундной стрелкой. Большая редкость по тем временам.

Чудной человек этот Костя. Кому чего, а ему бы дорого да престижно. Видел же, что мне не до красот сейчас. Время шло, хозяйка этих часов не возвращалась. Прошло пять минут. Семь.

– Отличное есть изобретение с недавних пор.

Свежее совсем. Мобильный телефон. Много важных вещей можно сделать быстро, – снисходительно бросил мне Константин.

Он был прав. Дальше тянуть было нельзя. Вообще звонить и расстраивать Лену не хотелось. Но все затягивалось, все выходило из-под контроля, и я позвонил домой. Долго не брали трубку. Потом удивленный и раздосадованный Ленин голос. Она все поняла. Да, она, конечно, была рада, что у нас все получилось с банком. Некоторое разочарование сквозило в словах Лены: она уже час как дома, что-то приготовила. Лена сказала, что, конечно, чуть-чуть расстроена, но если надо – подождет. Мне стало чуть спокойнее. Я представил Лену, ее по-детски обиженное лицо, пухленькую нижнюю губку чуть навыкат, широкое дыхание, румянец на щеках. Это сердце так красило ее щеки, когда Лена волновалась. Так она говорила. Это она знала с детства, когда подолгу общалась с врачами. Сейчас Лена, наверное, укуталась в плед, легла на диван, включила телевизор…

В кабинет снова вошла секретарь, совсем юная белокурая девушка. Принесла поднос с открытой бутылкой вина, тремя бокалами и закусками. Она поставила поднос на стол и вышла.

Следом зашла Нелли Николаевна. Щурилась, загадочно улыбалась. Она попросила Константина разлить вино.

– Предлагаю тебе, Саша, пересесть на французскую лошадь. Это совсем другой уровень, – протянула она слово «совсем». – Cheval Blanc 1988 года! – Нелли Николаевна смотрела на нас с Константином, ожидая реакции.

Мы понимающе кивнули. Хотя я лично ничего не понимал, кроме того, что подсказывали мои школьные познания во французском языке, – вино называлось «Белая лошадь». Ну и понятно, прошло одиннадцать лет с 1988 года. Наверное, это было хорошо. Лучше всего я понимал, что надо быстро с этим заканчивать, поблагодарить за кредит и откланяться.

Быстро не получилось. Вино, как оказалось, требовало определенного ритуала, и опрокинуть бокал в несколько глотков было признаком дурного тона. Чтобы не обижать хозяйку, надо было соблюсти все необходимые формальности. И если честно, оно того стоило. Аромат вина напомнил мне детство. Странно, что продукт, сделанный из винограда, имел запах дождливой осени, последней опавшей листвы и сена в деревенском сарае. Вкус вина менялся. За этим было интересно наблюдать. Я дежурно поблагодарил Нелли Николаевну и потом больше молчал. Вино меня увлекло, и время пролетело незаметно. Мы собирались уходить, но Нелли Николаевна вынесла «на посошок» открытую и не полную бутылку абсента.

– Ты, Саша, как художник должен попробовать. Разлей.

* * *

Я быстро разлил в синие пузатые стаканы грамм по пятьдесят зеленой жидкости, которой, как говорили, когда-то увлекался Ван Гог. Абсент оказался горьким и странным напитком с отдаленными нотками нелюбимого мною аниса. Или мне так показалось. Я быстро выпил рюмку, чего тянуть. Налили вторую, третью…

Я очнулся на лавочке около своего подъезда, когда уже пробивался розовый рассвет. Я замерз. Меня подколачивало, мутило, и я весь был одна сплошная тревога. Что я вчера говорил, что делал, я толком не помнил. Осознавал только, что мог сделать что-то такое, отчего мне будет дурно и стыдно. До сих пор кружилась голова, рваной лентой проплывали яркие цветные картинки. Зеленое озеро с белыми лошадьми. Я с трудом пытался вспомнить прошедшую ночь, закрыл глаза. Было странное состояние. Мне казалось, я опять засыпал. Зелено-синяя жидкость. Ее много. Мы выпивали, ослепительный белый свет, Константин, Нелли. Нелли, розовая шелковая блуза, красивое правильное лицо, большой рот, собранные в клубок волосы. Только небольшой прозрачный завитой локон не убран. Рядом блестящая желтая сережка с фиолетовым камнем. Локон волос светлый, почти серый, как будто нарисованный мягким простым карандашом или сухой кистью. Человек с рыжей бородой и острыми чертами лица на картине. Смотрел с укором. Ван Гог. Она что-то говорила о Ван Гоге. Вернее, мы о нем говорили. Много и долго говорили. Подробностей не помнил. Не помнил, где видения, а где реальность. Потом мы шли по улице через мост, к площади. Или. Вроде шли с Нелли. Куда-то пропал Константин. Темно-синяя улица и желтые фонари. Желтый, почти лимонно-желтый свет мазками по кругу разлетался от фонарей в глубокую синеву улицы, плескался в черной воде под мостом. Да, это помню. Желтые фонари с разводами в черно-синей воде, как разбросанные, плывущие апельсины. Комната. Большая. Окна на фиолетовую от мерцающей рекламы мощеную площадь перед мэрией. Желтые фонари. Желтые и фиолетовые кубики мостовой в окне. Все мазками, как у Ван Гога. Снова завиток локона за ухом Нелли, нарисованный мягким простым карандашом или сухой кистью. Гладкая фиолетовая спина, локон ритмично качается. Непропорционально большой жадный рот шепчет «да» и тянется к губам. Яркий малиновый. Пахнет восточными сладостями. Анисом. С детства не люблю анис. Белая лошадь. Нелли дрожит и все громче с чем-то соглашается: «Да, да, да…» Потом темнота. Она разрывается белым светом. Как будто кто-то с хрустом разорвал картинку по диагонали. Надо идти. Даже бежать уже надо. Срочно. Ощущение тревоги и беды. Горько-соленый привкус беды. Улица, фонари. Темная синева с лимонными, желтыми фонарями. Мутило и что-то качало тротуар. Ощущение, что он сворачивался краями в огромную трубу. Опять холодно. Я открыл глаза. Надо было вставать.

* * *

В квартире никого не было. Не раздеваясь, я упал на кровать. Темнота, где-то далеко ядовито-зеленого цвета озеро, в нем среди желтых апельсинов плавали белые лошади.

Прошло два дня – от Лены никаких известий. На работе она отпросилась, говорили, уехала – проблемы в семье. Проблемы…

На третий день позвонила ее мама, сообщила, что они с Лениной бабушкой приезжают завтра рано утром и встречаться со мной не имеют никакого желания, а ключи надо оставить соседке с четвертого этажа, из тринадцатой квартиры. Про Лену говорить мама отказалась, поясняя, что это теперь совсем не мое дело. Мое дело – отдать ключи и уехать. Отдать ключи Аиде Семеновне из тринадцатой квартиры. Беда.

* * *

– Это ключи от квартиры. – Константин протянул мне конверт. – Там внутри адрес. На Сурикова. Это в центре, ты знаешь, недалеко, комфортно. Дом кирпичный, площадь метров семьдесят квадратных, эркер. Ремонт недавно, мебель дорогая. – Константин крутил по столу пачку Marlboro.

Константин пригласил меня поговорить о делах. Он выбрал самое модное и дорогое в нашем полуторамиллионном городе кафе. Все столики были заняты. Кто-то курил трубку. Пахло табаком и ванилью. Мы пили кофе из маленьких неудобных, но красивых чашечек. Играла классическая музыка, сновали услужливые, улыбающиеся официанты в специально сшитой черно-белой одежде. Все очень достойно, как говорил Константин. «По-европейски». А мне бы сейчас по-русски водки выпить в какой-нибудь забегаловке.

– Ты прости меня. Нехорошо получилось. Я сам потерялся, всю ночь непонятно где бродил. Кто знал? И кредит этот оказался не нужен. Да, нехорошо. – Константин закурил. – Хотя все в сравнении, как говорится.

Я вопросительно смотрел на Константина. Мне было непонятно про кредит. Да и фраза про сравнения была, как мне казалось, не очень уместна.

– Паренька этого, из «города» который… все-таки закрыли вчера.

«Паренька из города» – это он про нашего партнера?

– Плохие новости ходят косяками. Сегодня такое время. Не обижайся. Я про Лену.

– Чего мне обижаться? Сам…

– Ну я тоже руку приложил…

– Нет. Это моя тема. За квартиру спасибо. И ты прав, по сравнению с твоим товарищем – я в шоколаде, – спровоцировал я.

– Какой он мне товарищ? Так…

– Понятно. Это ваши дела. Еще раз за квартиру спасибо. Буду аккуратен. Ты знаешь, люблю порядок. Что-то еще?

– Компанию нашу, считай, я уже продал. Так сложились обстоятельства.

– Пофиг. Тебе видней.

Действительно, беда одна не приходит. Хотя после потери Лены – какая эта беда? Так, производственные неурядицы. Я посмотрел на Константина, понял, что это еще не все новости. Теперь, наверное, про хорошее будет вещать, как он любит. Хотя не факт.

– Теперь про хорошее. По деньгам договорился более чем хорошо. Оборотка наша, плюс цена за компанию.

– Понятно.

– Чего тебе понятно. Сотни две тысяч, Саша. Долларов. И ты не понял. Квартира эта. – Он кивнул на конверт с ключами. – Квартира твоя. Плюсом. Поэтому и в кредите смысла нет. Завтра тебе позвонит риелтор, оформишь документы.

– Понятно.

– Что тебе…

– Водки бы сейчас. – Я мысленно оглянулся далеко назад, в трамвай, ехавший в весенний лес. Вот и закончилась история. Прямо как в кино, закрыл книгу…

– Чудной ты человек, Саша. Водку ему. Шампанское в таких случаях пьют. Кстати, о шампанском. Видел недавно в ресторане очень сильно подшофе Валерия Владимировича. Шампанское бутылками глотал. Танцевал в носках. Помнишь его? Помог нам. Привет тебе передавал. Про художников что-то говорил. Я не понял.

– Помню. Приличный человек. Спасибо за привет.

– Отправили на пенсию. Я слышал, его попросили из Москвы помочь изменить меру пресечения одному авторитету. Известный в прошлом политик попросил. Раньше был очень влиятельным. Да и сейчас… Валерий отказал. Жестко. Странный человек. Давно в системе, зачем такие подвиги?

– И?

– Чего «и»? На пенсию отправили. Быстро. Говорили, блатные и другая братва ему деньги машинами возили. Я был у него в тот вечер дома. Маленькая двухкомнатная квартира. Бедненько. Ни счастья не видно, ни роскоши. О чем он думал?

Вот теперь прямо по классике. Эти слова в качестве эпилога в моей многогранной истории. Дочитал книгу, прожил. Закрыл, убрал на полку. Теперь как-то надо заново все.

– Саша, теперь давай про новые дела. Недвижимость. Я уже начинал рассказывать. Никто не неволит тебя, конечно. Ты…

* * *

Было начало одиннадцатого, когда Александр вышел из ресторана. Мокрый асфальт был усыпан бело-розовым яблоневым цветом. В воздухе висела новорожденная свежесть, которая бывает только тогда, когда небо в муках отсверкает, отгромыхает и смоет все пыльное и застарелое, не жалея воды. Сейчас было тихо. Деревья, отряхиваясь, шептались и сбрасывали последние капли прошумевшей стихии.

Александр широко вдохнул, осмотрелся. Неуверенно обходя мерцающие неоном лужицы, оберегая кожаную подошву дорогих туфель, пошатываясь, двинулся к машине.

– Александр Петрович, домой? – спросил в открытое окно джипа водитель.

– Сейчас решим. – Александр ввалился на заднее сиденье.

Алкоголь пеленал сознание. Александр боролся из последних сил.

«Сдаться и поехать спать. Перед сном в очередной раз поскандалить…» Он представил искаженное истерикой лицо подруги. Его передернуло: «Ффээ. Нет, не сейчас!»

Сегодня они хорошо посидели с однокурсниками, жалко портить такой вечер. Сильно Александр ни с кем из институтских не дружил. Но были четверо, с кем поступил в институт. Потом после первого курса все ушли в армию и разъехались по разным концам стран Варшавского договора, от Амурской области до Германии. После службы все восстановились в одну группу. Им было что вспомнить, о чем с удовольствием поболтать. И о студенческих годах в первую очередь. Но компания как-то рано развалилась, у всех свои заботы. Уже семейные. Хотя поднабраться успели изрядно. Давно не встречались, и водка лилась без пауз. Александр тоже себя не сдерживал. Водку он сейчас пил по особым случаям, в теплой мужской компании. Есть такая уникальная русская радость – холодная водочка в теплой компании под хорошую закуску. В остальной жизни Александр перешел на вино. Хорошее вино – и приятно, и полезно во всех смыслах. Хорошее вино – признак успеха и достатка. Александр пил его часто и прилично в нем разбирался. Страны, терруары, берега, годы урожая. Но сегодня Александр позволил себе перейти на водку и с непривычки чуть перебрал.

– Куда же дальше двинуть? – вырвалось у Александра.

– Что? Я не расслышал, – откликнулся водитель.

Сделав почтительную паузу, он весело продолжил:

– Тут такое творилось, Сан Петрович! Кино! Гремело, лило. Ветрище. Девчонок до нитки. Прозрачные, как в стриптизе. Верещат. Ух… – Водитель выдохнул, потом осекся, поняв, что шеф не в духе.

«Девчонки», – мысленно повторил Александр. Прошлись сегодня по девчонкам из группы. Потом вспомнили вообще институтских барышень. Конечно, вспомнили и ее. Лена. Внутри кольнуло. Лена была яркой девушкой, ее помнили все, хотя училась она на год младше и к их группе не имела никакого отношения. К группе не имела, но не к Александру. Когда-то, не так уж и давно, хотя, кажется, прошла целая вечность, Лена была всем в его жизни. Когда-то. Теперь пришло другое время, многое изменилось. Да целый век сменился. Век. У него своя жизнь, у нее своя. Она жила с другим. Александр его знал. Неплохо до этого общались. Парень с ее работы. Такой вот служебный роман. Он любил ее и тихо ждал. Дождался. Сначала Александра залила дикая злоба, но потом все улеглось. Да и парень этот, в чем он виноват? Александр был уверен, что легко можно все исправить и начать заново. В любой момент. И, наверное, были на то основания. Они периодически кратко тайно встречались, иногда на несколько дней. Но не клеилось. Она была готова, это Александр не мог с собой договориться. По какой причине? Он не мог себе объяснить ни тогда, ни сейчас. Гордыня? Его сильно ломало. И в том, в чем надо было винить только себя, он почему-то мысленно предъявлял претензии ей. Расставались с Леной внешне тихо, но внутри тяжело и долго. Изрезал спьяну все ее фотографии. Все. Зачем? Откуда-то пришло чувство досады за себя.

Стало душновато. Александр открыл окно автомобиля. Увидел всю эту опавшую после грозы яблочную красоту. Из ресторана вышла маленькая девочка в блестящем красном плащике, в цветастой панаме. Она деловито изучала залитый водой тротуар возле входа в ресторан. Потом бросила взгляд на двери, покачала головой и прыгнула через лужицу. Потом обратно. На кого-то она была похожа. Короткие темно-каштановые волосы, глаза с длиннющими ресницами, пухленькие губки. Нижняя – чуть навыкат…

– У нас вода есть? Коля, у нас вода есть? – Александр закрыл затемненное окно.

– Конечно, Александр Петрович. У вас сзади в обоих дверях бутылки.

– В «обоих», – пробурчал Александр. – В обеих.

– Что?

– Да ничего. – Александр достал маленькую бутылку Evian.

Лена. Он увидел ее в первый же день, когда восстановился в архитектурном, возвратившись из армии. Время, когда все вокруг было в сочных ярких цветах. В розово-абрикосовом легком платье она как будто выпорхнула в летнее марево из серого институтского здания. Он смотрел тогда на нее неприлично долго, пока не обжегся о ее взгляд. С тех пор он старался быть рядом с ней. Искал ее компанию, перезнакомился со всем ее окружением, стал завсегдатаем их скучных для него сборищ и посиделок. Она была всегда рядом с высоким светловолосым парнем. В суть их отношений он старался не погружаться, убеждая себя, что они эфемерны, как одуванчики в траве у института, – дунет легкий ветер и все развеет. Александру казалось, что ее друг был совсем не готов к серьезным отношениям. Да что там казалось, Александр был в этом уверен. Мальчик из зажиточной семьи, только со школьной скамьи, мамка раз в две недели в общагу приезжает, продукты привозит. Насмотрелся Александр на таких в армии, им бы за собой научиться следить. А Лена уже ждала совсем других отношений. Александр это чувствовал. Да что там чувствовал, в этом он был уверен. Или заставил себя поверить. Он ловил каждое ее слово, каждый доброжелательный жест, каждое новое впечатление, аккуратно укладывал их в своей памяти…

Первое свидание, первые прикосновения. И какое свидание. Если бы это произошло не с ним, он бы и не поверил, что так бывает. Она привела его в рай, показала его, и в нем они были вместе три самых счастливых года.

– Коля, в наш цветочный магазин. Потом на Есенина, 17.

– Понял, шеф. – Водитель гоготнул и завел машину.

«Вот добродушный здоровяк. Всегда на позитиве», – отметил Александр и снова погрузился в воспоминания.

Было странное время. Девяностые, совсем ни на что не похожие. Да, он ушел в работу. Повезло, все получалось. На другое не было времени. Даже сны снились про работу. Пришли и результаты. Появились и… Чего греха таить, появились и сопровождения этих результатов: алкоголь, шумные пестрые компании. А кто святой? Лена все чувствовала, пыталась не замечать. Не смогла и в одно далеко не прекрасное утро просто исчезла. Потом ушла к тому, кто долго и безнадежно был в нее влюблен. Вот так. Ушла из своей квартиры. Ее квартиры. Он остался среди ставших чужими стен. Он был унижен. Пришлось быстро собираться, быстро бежать.

– Сан Петрович, я…

– За дорогой смотри. – Александр поморщился, закрыл глаза. Он снова открыл запотевшее окно, тяжело выдохнул.

Потом не простил он. Прошло больше трех лет с их последней встречи. Сейчас, вдруг, он понял, что время пришло. Вот вышел из ресторана и сразу понял. Так бывает. Почему нет? Что мешает, наконец, все исправить? Никогда не поздно…

– Я пройдусь. – Александр взял букет и вышел из машины.

Небо снова затянулось, разошелся ветер, пылил дождь.

– Сан Петрович, может, мне с вами? Поздно, да и райончик тот еще.

– Все нормально. Я здесь долго жил. Ты объезжай дом и встань у того подъезда. – Александр указал на одиноко горевший фонарь.

Он остановился у подъезда, достал телефон и начал искать нужный номер. Не вваливаться же в квартиру без предупреждения. И вообще не было гарантии, что Лена в этой квартире сейчас. Зачем? У нее своя жизнь, совсем в другом месте. Александр это принимал во внимание, но алкоголь и бесшабашность вдруг принятого решения убеждали его, что все должно обязательно сложиться именно здесь и сейчас. По-другому быть не могло. Александр искал телефонный номер. Номера не было. Всегда знал на память. Память стерло время. Да и состояние не то – поднабрался. Он посмотрел в окна на седьмом этаже. Вроде ее квартира. Горит свет. Или не эти окна? Александр решил не отступать.

Он позвонил ее знакомой. Долго не отвечали.

– Вета, привет. Подскажи телефон Лены.

– Саша, ты знаешь, который час? Какой Лены? Ты пьяный?

– Вы-волковой Лены. Нормальный я. Номер скажи.

– Заикаешься – значит бухой. Что я тебя, первый год знаю? Ты на часы смотрел? И вообще… Это похоже на плохую, гадкую шутку. Ты, видно, сильно набрался.

– Ты мне только…

– Что только?

– Ты мне номер телефона напомни. Я просто с ней поговорю. Очень надо…

– Ты шутишь так плохо? Или не знаешь ничего?

– Чего это я не знаю?

Голос в телефоне замолчал.

– Саша, она умерла несколько месяцев назад. Уехала к маме и… Там и похоронили. Извини.

Гудки. Александр качнулся, сел на крыльцо подъезда панельного дома, положил на мокрую бетонную плиту цветы. На столбе скрипел фонарь, раскачивая темноту. Ослепляя фарами, подъехал огромный автомобиль. Встал под фонарь.

«Как это умерла? Так не должно быть. Вот он, дом. Мы же здесь жили всего года три назад». Александр чувствовал, что трезвеет. Хлопнула дверь машины. Послышались тяжелые шаги.

– Александр Петрович, может, поедем? Вроде дождь начинается.

– Ты поезжай, Коля. Я еще посижу. Я что-то перестал понимать…

Водитель мялся, не уходил.

– Чего тебе?

– А можно я рядом посижу, покурю?

– Кури, – выдохнул Александр.

Он сидел, опершись локтями в колени, опустил подбородок на ладони, закрывая пальцами лицо. Ветер раскачивал фонарь, он продолжал уныло скрипеть и стучать о столб. Сквозь пальцы Александр видел шатающиеся в такт фонарю выхваченные из темноты серые дома, ползущие, как безобразные щупальца, тени деревьев.

– Я сейчас. – Водитель побежал к машине.

Раздался звук сигнализации, шум двери машины.

– Сан Петрович, подложите. Сыро, да и запачкаетесь. – Водитель протянул стопку рекламных проспектов.

Александр не отреагировал.

– Можно? Я подложу.

Александр пожал плечами. Кивнул. Водитель присел на буклеты. Закурил. Глухо ударил фонарь. Его продолжало мотать в стороны, и вместе с ним продолжали плясать выхваченные светом фонаря куски неба, дома, деревья.

– Ветер, – многозначительно протянул водитель, покачал головой и цыкнул.

Александр посмотрел вверх. Поморщился.

– Коля, ты когда-нибудь видел, как качается небо?

Водитель молчал. Он глубоко затянулся, посмотрел в разрезаемую фонарем темноту, туда, где зависла бледная луна, прищурился. Потом довольно хмыкнул:

– Небо?

– Небо.

– Ну. Было.

– Что было? – равнодушно бросил Александр.

– Ну это… Небо. Наверное… – Водитель заерзал.

– И как?

– Ну не знаю как. Я так сразу и не вспомню. Я думал, когда сильно бухнешь…

– Что?

– Ну… Я это, – начал волноваться водитель. – Это. Ну небо. Небо качается, когда сильно пьяный. Я это. Так может быть…

Сначала робко, потом вдруг плотным навалом упал дождь. Косые струи встали стеной, заштриховали свет фонаря. Запузырился асфальт, потек ручьями, по крыше крыльца подъезда забарабанило.

– А ты прав. – Александр повернулся и внимательно посмотрел на водителя. – Знаешь, Коля, это ты в точку. Небо качается, когда ты сильно пьян…

– Точно, – обрадовался водитель. – Я и говорю. Пьяный. Только как запомнить-то, Александр Петрович? Как оно там качается. Шары залиты, не видать ни хрена толком, а наутро и не помнишь. Я вот…

– Запомнить? Это, Коля, смотря от чего пьян. Смотря от чего ты пьян.

* * *

Дождь все усиливался. Александр услышал звук весенних ручьев в лесу, вспомнил теплое качающееся небо, их маленькую уютную квартирку, ее глаза с путающимися ресницами, ее голос.

– Знаешь, мне кажется, все приходят в эту жизнь для кого-то. Только не знают для кого. – Он видит, как она покусывает пухленькую губу. Видит ее лицо, шрам под маленькой грудью, потолок в облаках-барашках. – Нам повезло. И это счастье. Если это не сохранить…

Анастасия Рудоманенко

Родилась в 1988 году в Минске. С 2022 года живет в Тбилиси. Выпускница Белорусского государственного университета, а также литературных школ Band и Creative Writing School. Пишет прозу. Работает в сфере IT.

Поколение Б

«Тбили» по-грузински означает «теплый». Солнце Тбилиси щиплет за глаза и ляжки. Теплый город, «тбили калаки», здесь щекочет в носу от сухого ветра. Тбилиси – старина. Тбилиси – сангвиник и оптимист. Нам, иммигрантам, в Тбилиси нравится.

Первое время мы открываем балконы и окна. Пересчитываем кипарисы, гладим пыльные животы собак и ликуем, обнаружив крафтовую томатку или фильтр-кофе. Нам бы только чуть-чуть – и счастливы. Но через год мы чахнем, устаем от этого солнца, а может, от самих себя, ругаем город за его нескладность. Иногда мы прячемся за потными прохожими. Теряемся в пространстве подземных станций.

Я здесь. Я на приветливой конечной. Запрыгиваю в третий вагон с конца. Толпой уносит к дверям, и руки оказываются придавленными чужими локтями.

Кто-то пропищал на понятном русском:

– Мама, ма-ам, я стикер.

В метро я тоже стикер. Коленями сжимаю сумку с паспортом и правами. В глазах – покорность и добродушие. Лоб прикрывает корейская челка – так и не скажешь, что он высокий.

В метро дежурят попрошайки, бросаются за купюрой к каждому, кто шевелится. Я ожидаю знакомых певцов. У певцов закаленные, мощные глотки. Они сладко парфюмят пиджаки с перхотью. Поют всегда на грузинском. Они часто начинают на «Либерти» – я думаю, что и тексты выбирают о свободе.

Но сегодня заходит мужичок с плешью на голове. Бродит по вагону. Шакалит. Тыкает обрубленной рукой и склабится гниющим, почти пустым ртом.

За мужичком я замечаю женщину в цветастой юбке. Цыганку. В Грузии их называют «боша».

Мать говорила мне в детстве: «Не подходи к цыганкам, у них же грибок и вши».

У женщины в руках плакат. На плакате – лицо ребенка, мальчика. Лицо, отточенное болезнью и худобой. Цыганка несет плакат уверенно, как икону. И, точно, местные люди часто взывают к Господу – крестятся тремя пальцами: «Мамис, дзис да цминда сулис сахели»[6]. Только в вагонах метро не молятся. Хоть и знают, что мальчик с плаката месяц назад мог просить здесь милостыню.

Маленькие цыгане. Дети проворнее взрослых. Они работают толпой и убеждают массой. Первый проход от одного конца вагона к другому делают ненавязчивым. Затем, возвращаясь, подолгу смотрят бесстыжими глазами в лица слабейших – тех, кто не успел спрятаться.

Вот и они здесь. В левую дверь заходят мальчик с девочкой. Оба ребенка с темными волосами и смуглой кожей. Девочка выглядит старше брата. Ее глаза зеленые, на подбородке ямка. Обута в сандалики, на них застежка с потертой бабочкой. В левой руке держит тряпичного кота без усиков, в правой – пустую жестяную банку из-под маслин. Одета в сарафан с кружавчиками. Светлый, на нем ни пятнышка. Будто бы пришла на праздник.

Стоящим пассажирам приходится расступиться. Они умеют па марше и па глиссад, но ровный коридор сделать не могут – много суетятся, немузыкально лязгают своими пряжками, царапают фурнитурой сумок. Те пассажиры, что внизу, сидят расслабленно, в медитации, их подбородки опущены, и головы качаются в такт колесам – сильнее в правую сторону.

Цыганский мальчик начинает заигрывать с сидящими, скачет каучуковым мячиком. Стараясь не упускать брата, девочка-попрошайка идет по вагону. Балансируя на тонких и длинных ногах, она осторожно тянет жестяную банку к людям. Никого не дергает за рукава и штанины. Получив монету, кивает, благодарит – говорит «мадлоба» на неродном для нас обеих грузинском.

В углу сидит юноша лет тринадцати. Он слушает музыку в эирподсах, отбивает ритм: топ-топ ногой в дорогой кроссовке, хлоп по плечу в жилетке. На жилетке эмблема школы. Девочка подходит к юноше, вытирает о тряпичного кота ладони. Убирает темную прядь от лица. Улыбается. Еще один резкий гудок. Она дергается, случайно задевает сандаликом ту дорогую кроссовку. Жестяная банка падает из детских рук, и собранные монеты катятся – около трети теряется под подошвами.

Цыганская девочка растерянно ползает. Рядом стоит малышка в джинсовом комбинезоне с жирафом, она одна бросается на помощь, тоже опускается на колени. Ее мать просыпается, оттягивает малышку за шлейки, одним рывком поднимает на ноги. Еще по затылку бьет. Такая же мать, как и моя, – «у цыган же грибок и вши».

Поезд метро звереет.

Девочка-попрошайка пересчитывает собранные монеты – одна из монет снова и снова падает. Поднимаясь, девочка смотрит на юношу – на его лицо и нос. Девочка извиняется. Когда поворачивается спиной, юноша, шутки ради, задирает юбку ее сарафана. Девочка дрожит. Юноша хихикает и задирает юбку во второй раз. Девочка извивается, прижимает к бедрам подол с кружавчиками. Юноша хохочет. Он делает это так искренне, громко, даже бьет ладонью уже не по плечу, а по своей коленке. Те пассажиры, что рядом стоят, не цокают. Те, что сидят внизу, расслаблены, их головы не перестали качаться в такт.

Девочка-попрошайка идет вперед, собирает деньги на кашу и хлеб. Ее щеки сухие, не плачет. Подходит ко мне. Взгляд у нее ласковый, не бессовестный. Этот оттенок радужки напоминает мох на дереве. Девочка тянет банку, и та едва заполнена.

«Прости, малышка, я совсем не ношу с собой мелочи».

В знакомом углу шуршат и бранятся. Школьник в дорогих кроссовках получает первую пощечину. Цыганский мальчик заступается за сестру. Он изо всех сил колотит школьника кулаками, почти запрыгивает к нему на спину. Школьник скулит, как щенок, не может отбиться. «Боша!» Женщины вокруг – родительницы, матушки – кудахчут в унисон. «Боша!» Школьник унижен. Самые крепкие из мужчин берут цыганенка под руки и оттаскивают подальше. Цыганский мальчик пытается плюнуть на ту жилетку с эмблемой школы. Жалеет, что не достает.

Поезд метро готовится тормозить.

Они становятся напротив выхода – девочка-попрошайка крепко держит брата за локоть. Цыганский мальчик часто дышит, сводит брови в острый угол на переносице. Девочка что-то шепчет брату, но тот огрызается, не позволяет себя обнять. Он отпускает сестру и подбирается к блондинке с платком на шее. Высокой блондинке, ей очень подходит «фрау». Фрау смотрит на часы в стразах, фыркает, как кобылка, косится в сторону такого же высокого, только с пятном на лбу. Цыганский мальчик тянется пальцами к маленькой сумке, висящей у фрау на плече. Вот-вот ведь вцепится, что-то стащит. Вижу, как подлетает девочка-попрошайка и силой бьет по запястьям брата. Сначала один раз, потом второй.

Поезд замирает.

Двери вагона стоят открытыми. Люди толкаются и пыхтят, выносят других на станцию. Я смотрю прямо в спину цыганской девочке, и та оглядывается, будто бы что-то забыла. Она замечает мой взгляд и краснеет. Потом нерешительно машет рукой на прощание. Я думаю ее догнать. Долго думаю, до самой «Вокзальной площади».

По перрону шагаю бодро. Поднимаюсь на эскалаторе. Меняю наличные. На выходе из перехода бросаю по паре монет незнакомым попрошайкам.

Дома почему-то забываю посмотреть закат. Пью чай до позднего вечера, все равно какой, наверное, имбирный. Уснуть не могу долго – за окном завывают собаки.

Через день я на той же конечной станции, запрыгиваю в третий вагон с конца.

Что ж, я снова стикер, а от соседа справа пахнет нафталином. Запах нафталина меня пугает – я моль. Я заперта в вагоне, как в шкафу. Работает музыкант. У музыканта в руках свирель, она же саламури. Он начинает тоскливо играть – работает губами и диафрагмой. Сидящий у входа здоровяк всхлипывает – наверное, он горец или пастух. Рыхлая жена толкает здоровяка в бок, потому что плакать на людях неприлично.

Я смотрю на двери. Вдруг сегодня опять та девочка – с зелеными, как мох, глазами. Дети заходят тройкой – мальчик и его сестры. Одна из девочек худая, юркая, в джинсовой юбке с воланами, сама летает, как воланчик, по вагону. Она подходит ко мне и впивается глазами в дешевое колечко с камнем. Ухмыляется. Сразу понимает, что золото ненастоящее. Вторая девочка широкая, но не сбитая, с пышным, как зефир, задом. Держит в руках не игрушку, а сверток из грязных пеленок.

«Неужели это ее дитя? Если дитя, то почему молчит?»

Я выхожу из метро и шумно вдыхаю воздух, жду, пока в груди не рассосется тяжесть. По дороге домой обхожу торговцев с вязаными носками. Обхожу старушку, трясущую пучками базилика и кинзы.

Я больше не хочу кататься на метро. Я буду ходить через парк.

Через месяц в Тбилиси все так же солнечно. Тбилиси снова старина. В парке свежо и не пахнет пылью. В парке живые деревья и черная псина с зеленой клипсой хочет проводить до проспекта. В парке скамейки и сидящие на них одиночки смотрят на воробьев или в пустоту. В парке фонтан с прохладной водой. Дети шлепают по воде ладошками и оставляют капли на летней одежде. В парке дети говорят на разных языках – я слышу грузинский, английский и русский.

Дети-цыгане играют отдельно. Мальчики стоят босыми в кругу и бегают от ведущего с блестящим электрошокером. Девочки сидят на другой стороне фонтана и болтают загорелыми ножками в грязных подтеках.

И в метре от них она.

Я замираю.

Она одна сидит в своих сандаликах с потертыми бабочками на застежке. Косы тонкие, туго сплетенные. Одета в тот же сарафан с кружавчиками. Светлый, на нем ни пятнышка. Будто бы и сегодня праздник. Цыганская девочка внимательно листает какую-то книгу с картинками.

Я падаю на скамейку рядом. Хочу хотя бы немного побыть с ней рядом. Девочка не смотрит по сторонам. Ее зеленые глаза изучают грузинские буквы.

Вдруг тихо произносит:

– .

«Б», – я повторяю про себя.

Я тоже учу грузинский.

А вдруг когда-нибудь мы сможем говорить?

Да. Мы поговорим.

Я расскажу сначала про работу – пустяки: обсудим визы, выписки из банка, ВНЖ. Потом я расскажу, как сделать капучино на миндальном. Я точно расскажу про деда – странного соседа из Тбилиси. Я расскажу ей про любимый Минск. Она послушает. Потом ответит. Девочка тоже расскажет. Расскажет про дом и крышу, точно бордовую и без трещин. Расскажет про школу. Расскажет про брата, о том, что стала тетей, расскажет о том, что в будущем не хочет становится матерью. Девочка откроет секрет – я одна узнаю, как ей удалось сохранить сарафан таким чистым. Потом добавит и поставит точку. Девочка объяснит, почему ей не нравится слово «боша».

Лицом к лицу

Мария Фадеева

Книжный обозреватель, писатель, журналист. Родилась и выросла в Удмуртской Республике в городе Можге, живет в Ижевске. Пишет рецензии для порталов «Прочтение», ReadRate, Teatr To Go. Училась в литературных мастерских CWS, рассказы публиковались в «Пашне», «Прочитано», Psychologies.

Карина Шаинян: «Глушь и дичь – это прекрасные и невероятно интересные места, в которых чувствуешь себя естественно»

Карина Шаинян рассказала о природе Алтая и мифической саспыге, об истории и ее героях, поставленных перед вопросом, как в диких условиях остаться человеком.

Карина Шаинян родилась в Грозном в семье геологов, выросла на севере Сахалина. После школы поехала в Москву, поступила сначала в Академию нефти и газа имени Губкина, потом на факультет геологии МГУ, наконец – на психфак МГУ, на кафедру социальной психологии. Параллельно в течение трех лет училась во ВГИКе на сценариста.

«На Алтай я попала почти случайно в 1998 году, когда была студенткой-психологом. Дальние знакомые предложили сходить в конный поход, а я обожала лошадей и скучала после Сахалина по хоть какому-нибудь лесу. Три сезона спустя директор турбазы спросила, не надоело ли мне играть в туристку и платить за то, что я делаю. И я начала там работать. Сначала помощником инструктора, а потом поваром. С тех пор и работаю, хоть немного, но каждый сезон, – уже больше двадцати лет».

Предыдущий роман «С ключом на шее» – оммаж кинговскому «Оно», локализованный в дальневосточном городке О., в котором легко узнается родная Оха, воссозданная со скрупулезной точностью. Роман «Саспыга», вышедший недавно в «РЕШ», – любовная ода Алтаю, дикой природе и одновременно – история об утраченных словах. Герои сбегают в тайгу в попытках спрятаться от мира, но вынуждены бороться за свою человечность.

– В «Саспыге» много вашего личного опыта. Ваши герои ходят по Алтаю теми же тропами, видят его упоительную красоту вашими глазами, проживают вашу походную жизнь. Когда пишешь о чем-то хорошо знакомом, рискуешь вложить слишком много и слиться с героями. Проводите ли вы границу между тем, что вот это – текст, а вот это ваша собственная жизнь?

– Мне пришлось изменить изначально задуманную композицию «Саспыги»: оказалось, что я уже не помню, как Алтай, жизнь в горах, конные походы воспринимаются снаружи, как выглядят в глазах свежего человека, – настолько я срослась со всем этим. Но с персонажами я себя не путаю, это даже в виде вопроса звучит пугающе. Мне не приходится как-то специально отслеживать, кто есть кто и не слилась ли я с кем-нибудь ненароком. В общем-то, даже во сне я обычно знаю, что главный герой очередной психоделической истории – не я сама. Да, у Кати – моя трудовая биография, мои навыки и походные привычки. Но она – отдельный, самостоятельный персонаж, просто у нас схожий опыт.

– Насчет других персонажей: у вас всегда получаются очень точные психологические портреты. Как вы их создаете? Придумываете из головы или используете реальные прототипы знакомых/родных?

– Тут два варианта, думаю, вполне стандартных для любого автора. Либо я беру прототипа и описываю живого человека, экстраполируя его поведение в нужных мне обстоятельствах. Даже имя часто меняю позже, простым поиском по файлу, что иногда приводит к недоуменным вопросам редактора: как это вдруг Сыч превратился в Сипова? Либо просто выдумываю, полностью или частично. Для этого может пригодиться любой случайный человек. Туристка или попутчик в метро, яркая внешность или странноватое поведение – зацепить может что угодно. Достаточно немного додумать, и получится персонаж в коллекцию – когда-нибудь да пригодится.

– Бывало ли такое, что знакомые узнавали в героях себя и были недовольны?

– Кажется, у Тэффи на эту тему был довольно злой рассказ о таких узнавателях. Мой бывший одноклассник в «С ключом на шее» узнал пятьдесят человек, которых я даже не помнила. Но коллеги по Алтаю вряд ли узнают себя или своих знакомых по техническим причинам – они в основном не читатели. Самых ярких прототипов я предупредила, но перед некоторыми еще предстоит извиняться. Жаловаться на вынужденные сюжетные ходы. Рассказывать, что с моей точки зрения функционально оказаться бабой-ягой – неимоверно круто. Не вижу в этом серьезной проблемы: по сравнению с любым автором мемуаров я очень нежна, а мои книги не притворяются документальной прозой и даже на реализм не претендуют.

– Ваши тексты основаны на реальности, выверенной до мелочей, и в эту знакомую повседневность вплетается ваша авторская мифология. Найти швы, несостыковки, если они есть, сложно, по крайней мере, мне не удалось. Атмосфера создается психоделичная, непонятно, где начинается фантазия героя и где она заканчивается, если заканчивается вообще. Как вам удается выстраивать такую канву повествования?

– Само получается: так я воспринимаю мир. Для меня он не просто состоит из углеродных соединений – у видимой нам реальности есть изнанка. Это ощущение появилось задолго до того, как я начала писать. Вот я, охинская девочка, перебежала через дорогу и пошла лазать по стланикам – а в голове само собой что-то придумывается, как-то сочиняется, что-то чуется. Здесь очень трудно отделить воображение от реальности, тем более что реальности, скорее всего, никакой нет. При этом я абсолютно рациональна, не верю в сверхъестественное в его общепринятом виде, и когда дорогу мне перебегает черная кошка, я думаю «мимими, котик», а не «ох, надо разворачиваться». Но у меня есть режим магического восприятия. Для писательства очень удобно.

– Писатели обязаны много читать и в большинстве своем обожают это дело. Многие приходят в письмо через чтение. Верно ли это про вас? Есть ли у вас любимые авторы, которые сильно на вас повлияли? Или после знакомства с творчеством которых вы тоже решили стать писателем?

– В детстве с книгами было сложновато, и я читала все, до чего дотягивалась. В доме было довольно много фантастики. Больше всех я любила Стругацких и Джеральда Даррелла. Была совершенно загипнотизирована «Рукописью, найденной в Сарагоссе». Прочла довольно много классики – лишь бы она не входила в школьную программу и на ней не было написано, что это классика. Родители выписывали несколько литературных журналов – их я тоже проглатывала. Среди них была и «Юность».

Но, конечно, когда речь идет о писателях, которые на меня повлияли, обычно всплывает Кинг. Ладно: это было в 95-м году, писать я тогда не собиралась. Даже не думала, что могу стать писателем, и интересовалась совершенно другими вещами. Я жила в общаге; по ней бродило несколько книг – курсировали из комнаты в комнату. Среди этих книг было «Оно». И когда оно попало мне в руки, я, естественно, начала его поглощать. Читать ходила к соседям: своей соседки у меня тогда не было, а оставаться с книгой один на один в комнате было страшно.

Где-то на половине истории я поняла, что моя родная Оха – городок похлеще Дерри. Тогда я впервые в жизни подумала, что могла бы написать книгу. Мысль была мимолетная, но идея Охи как более жуткого аналога Дерри настолько застряла в голове, что в конце концов, почти через 30 лет, появилась «С ключом на шее».

И было еще два шокирующих момента, года через три после знакомства с Кингом: когда я прочла «Сто лет одиночества», открыла для себя магический реализм и смутно подумала: вот то, чего я хочу. И «Москва – Петушки», после которых я поняла, как, на каком уровне можно обращаться со словами. Но и тогда мне не приходило в голову писать. До 2001 года.

– А что случилось в 2001-м?

– Не могу толком сказать, что случилось. Так, слегка развлеклась. Иногда хочется порисовать, повышивать, полепить, а в тот раз захотелось написать рассказик. Мой тогдашний муж подумал, что его можно выложить в Сеть: в то время уже существовали сайты «Самиздат» и «Проза. ру». «Самиздат» мне понравился больше. Людей на нем было человек сто. Все с ужасом обсуждали, что будет, когда их станет тысяча. Сколько там сейчас, сотни тысяч, наверное? В общем, тогда людей на сайте было мало и все читали всех. И вдруг оказалось, что сочинять у меня получается, что людям интересно. Я написала еще рассказ, и еще. Пошло-поехало.

– Каждая ваша история – это отдельный, самобытный мир, где есть и обыденность, и сказка. Весы перевешивают то в одну сторону, то в другую, и трудно сказать, чего в этих историях больше. С чего начинаются ваши миры? С героя, с какой-то мелкой детали или с ощущения?

– Миры «С ключом на шее» и «Саспыги» совершенно реальны, хоть и кажутся странными. Я просто добавила в них немного иррациональных элементов. У меня была смешная ситуация. Когда-то я участвовала в «Рваной Грелке» (конкурс фантастического рассказа). Написала рассказ, действие которого происходит на Алтае. И услышала от коллеги-конкурсанта, что сеттинг сделан плохо: если я пишу фэнтези, персонажи не должны вести себя как современные гопники, и вообще там куча нестыковок и противоречий. А у меня на весь рассказ был один крошечный фантастический элемент (там впервые появился мертвый конь), а все остальное списано с живых людей и ситуаций. За фэнтезийный сеттинг мой критик принял Алтай какой он есть. Но мне приходилось и выдумывать миры. Зацепкой здесь, как и в случае персонажей, может стать что угодно: пейзаж, картина, странно пахнущий ветер.

– Насколько я знаю, в алтайских мифах, легендах саспыги не существует. Получается, это ваша авторская фантазия. Так откуда она появилась?

– В алтайских (и любых других) мифах саспыги не существует, но она и не авторская фантазия в чистом виде. Я давно хотела написать большую историю об Алтае – вполне естественное желание. Постепенно придумались две девушки посреди тайги: одна сбежала, другая догоняет. Этой истории чего-то не хватало, но я никак не могла найти это что-то.

А потом посреди похода мне приснился кошмар – саспыга во всех своих подробностях, с повадками, внешностью, со своим галлюциногенным эффектом и даже названием. Сон был такой яркий, что я боялась засыпать снова. На следующий вечер стало понятно, что если от кошмара не отделаться, то он повторится и я не высплюсь вторую ночь подряд. И я вывалила саспыгу на туристов. Рассказала им по большому секрету, что есть такая саспыга, что на нее охотятся, и когда ее мясо перевозят, спускают в деревню, то приходится вызывать МЧС, чтобы ее охраняли, потому что от этого мяса глючит всех вокруг, достаточно просто находиться рядом… Мой напарник держался за голову и молча страдал, но, спасибо ему, не стал ломать игру. А туристы повелись – ночью у костра люди обычно плохо соображают. Мне поверили. Нашелся даже тот, кто «ну да, слышал что-то такое». А я, пока рассказывала, поняла, что вот он – тот самый элемент, которого не хватало моим девицам, бегающим по перевалам. Оставалось только все это сшить.

– В ваших текстах вы исследуете темную сторону человеческой личности. В «Ключе» акцент смещен на ребенка, что считывается как предупреждение: хрупкая, неокрепшая душа черствеет, если не уделять ей достаточно внимания или, наоборот, изводить дотошной заботой. В «Саспыге» темное прячется в душе взрослого и выползает, если поместить этого взрослого в определенные условия. В Асе этим темным отчасти становится безумие, в Кате – неосознанный голод, в котором она сама себе боится признаться. Почему именно эти темы стали центральным конфликтом истории?

– Я бы не сказала, что главные персонажи «Ключа» какие-то особенно черствые. Наоборот: были бы черствые – не вляпались бы в эту историю. Но чтобы писать об абсолютно светлом человеке, без недостатков и без темной стороны, надо быть Стругацкими. Причем очень-очень ранними…

Без темной стороны нет внутреннего конфликта, а без него – нет хорошей многослойной истории. Без внутреннего конфликта можно сочинить только рыбацкую байку, и та будет слабовата. Любая хорошая история – о том, как проявляется скрытая сторона. Существует она изначально или вырастает под давлением обстоятельств – не так важно, но на одном внешнем конфликте никуда не уедешь. Даже в комиксах про супергероев приходится добавлять этим супергероям тухлецы.

– Природа в ваших книгах всегда самостоятельный персонаж. Она живая – дикая, первозданная и опасная, со своим характером и принципами. Почему для вас так важно, чтобы природа была не только фоном, но и действующим лицом?

– Мне интереснее быть вне города и рассказывать о том, что происходит вне города. Я люблю дичь. Люблю тайгу, горы, джунгли. И пишу о том, что люблю. Они мне близки, это тот мир, в который я всегда хочу попасть. И, как я уже говорила, для меня они – да, живые, наделенные силой, недоступным человеку разумом и волей. И я не воспринимаю все эти места как опасные или тем более страшные – в разумных, конечно, рамках.

Однажды в Камбодже я говорила с одним относительно известным российским путешественником, который устраивал для туристов экстремальные выгулы по джунглям. Это была моя вторая поездка в Юго-Восточную Азию, я еще плохо понимала, что к чему, но уже знала, что мне здесь нравится. Но судя по тому, что рассказывал этот путешественник, я не должна была пережить и первый заход, а должна была быть одновременно покусана змеями, съедена крокодилами, потеряна в зарослях, насмерть обезвожена и что-то там еще по мелочи. Потрясенная, я пошла к другому знакомому, герпетологу по профессии. Когда-то он приехал в Камбоджу в экспедицию, облазил все джунгли и в конце концов так там и остался. Этот герпетолог закатил глаза, вздохнул и сказал: «Карина, ну мы же с тобой полевые люди, ты же понимаешь, что он заливает. Кругом змеи? Смотри под ноги и не хватай их руками».

Так и есть: я так и не стала геологом или зоологом, как мечтала в детстве, но все-таки стала полевым человеком, для которого глушь и дичь – это прекрасные и невероятно интересные места, в которых чувствуешь себя естественно.

Ну и мои герои – такие же. Катя боится только саспыгу, да и в этом чувстве больше вины, чем страха; бытовой страх она испытывает только однажды, в реально опасной ситуации во время бурана. Все остальное время она бродит по горам, как по дому. Просто смотрит под ноги и не хватает змей руками – в самом широком смысле.

– Как профессиональный читатель и человек, который пишет о книгах (и хочет назвать себя книжным обозревателем), я каждый раз себя спрашиваю: «А что хотел сказать автор?» и, важнее, «Что эта книга значит для меня?». «Саспыга» для меня – о том, как люди уходят в горы, чтобы спрятаться от мира, потому что терпеть его невыносимо. Когда возможности говорить нет, потому что не хватает слов, да и просто нельзя, опасно. И единственным выходом кажется вариант просто потеряться для всех. О чем для вас эта книга – с какой идеей вы ее писали?

– Мне хочется затащить на Алтай всех, до кого я дотягиваюсь. Но так как это физически невозможно, я хотела сделать это хотя бы вот так – буквами. Изначально это был просто крик: «Смотрите, смотрите, какое оно все прекрасное!» Но когда начал развиваться сюжет, нарастать мясо, когда проявились герои и их мотивы, стало понятно, что история не столько про Алтай, сколько про соблазн закрыть глаза и спрятаться в домике. Удобно провалиться в равнодушие, но приходится выбирать человеческое, чтобы остаться человеком, причем это верно для обеих героинь. В тайге уютно, никто не трогает, никуда бежать не надо, не страшно. А главное – не надо говорить и даже думать. Даже нежелательно. И это очень соблазнительно, но может плохо закончиться. Либо перьями обрастешь. Либо случится что-то еще хуже, потому что обрасти перьями – не самый страшный вариант. Я тоже не знаю, как об этом говорить. Если бы могла, то, наверное, писала бы не книгу, а зажигательные статьи, например.

– Ваши героини по-разному взаимодействуют с природой Алтая. Что для каждой из них значит этот дикий мир? Спасение, убежище от проблем, утешение?

– Алтай для обеих героинь – особое, отдельное от всего пространство, не похожее ни на что, с чем они (героини) знакомы в другом мире. Оно даже воспринимается изолированно, хотя это, к сожалению, не так. Для Кати это дом родной. Но, естественно, для Аси это дикая экзотика, и она наивно думает, что в тайге можно потеряться.

С туристами всегда так: думают, что вот сейчас они отойдут от лагеря, куда-то там завернут, как-то по кустам пролезут, и все – сюда уже никто никогда не зайдет. Это не так. В тайге очень трудно что-то спрятать.

Когда я еще не решила, как поступлю с убитым Панночкой, я пыталась сообразить, как спрятать в тайге труп. Ломала голову, призвала на помощь мужа – он тоже много ходил по этим местам, мы там и познакомились. Так вот: это технически невозможно, вероятнее всего, труп найдут. Набегут звери, зверей заметит какой-нибудь охотник, решит взглянуть из любопытства. Шанс, что тело не заметят, есть, но рассчитывать на него совершенно не стоит.

В тайге нельзя ничего спрятать, нельзя спрятаться самой. Всегда остаются следы, и люди, которые там живут, эти следы видят. А Ася, бедная, пытается спрятаться – это все равно, что прятаться в чужой квартире: можно, но недолго. Но для нее это иной мир, в котором можно просто зажмуриться и думать, что тебя никто не видит.

– У каждого писателя свой режим, кто-то пишет запоем, закрывается дома, добровольно ограничивает общение с внешним миром и погружается в текст с головой. Другие, наоборот, предпочитают работать над несколькими текстами одновременно и при этом заниматься другим – внеписательскими делами. Как строится ваша работа над романами, и, в частности, как писалась «Саспыга»? Как много времени прошло от задумки до финального текста?

– Я очень медленно разгоняюсь. К началу позапрошлого года у меня было написано полторы главы, причем писала я их с осени. Так получилось, что Новый, 2024 год я отмечала одна. Я открыла вино, открыла «Саспыгу», написала буквально пару предложений – у меня, к счастью, спиртное с писанием совершенно не сочетается. Это было чисто ритуальное действие. И вот с января и до начала июня я ни о чем, кроме «Саспыги», практически не думала, почти не разговаривала и ничего другого толком не делала. Я либо писала текст, либо обдумывала его. Хотелось, конечно, иногда расслабиться и отвлечься, но потом пришлось бы разгоняться снова, медленно и мучительно. К тому же у меня был естественный дедлайн: в начале июня я должна была быть на базе. У меня была группа, были обязательства. В горах нет ни времени, чтобы писать, ни электричества, а возвращаться к тексту после такой насыщенной паузы – дело сложное и непредсказуемое, я могла все испортить.

Я дописала «Саспыгу» уже в Чемале, отправила литературному агенту Юле Гумен и на следующее утро уехала в горы. В тот момент я даже толком не понимала, что у меня получилось, и получилось ли.

– Ваша книга ожидаемо привлекла к себе внимание, и сейчас появляются на нее отзывы и рецензии. Читаете ли вы их и что вы чувствуете по этому поводу?

– Конечно, читаю, я же не буддистский монах. Единственное, что меня удивляет в отзывах, – то, насколько сложно нормальным городским людям представить обстоятельства, в которых происходит действие «Саспыги». Это недопонимание проскакивает даже в однозначно положительных отзывах. Но, к счастью, рецензии на «Саспыгу» в основном совершенно восхитительные. О книге написала Галина Юзефович, которую я обожаю. Вышла большая и очень точная рецензия на «Афише». В общем, радости от реакций на «Саспыгу» пока больше, чем печали.

Былое и думы

Виктор Шапкин

Литератор, режиссер, переводчик, лингвист. Окончил переводческий факультет НГЛУ имени Н. А. Добролюбова и ВТК ГИТИСа (режиссура). Печатался в журналах «Нева» и «Москва». Роман «Не забудь умереть» (Do not forget to die) опубликован в нью-йоркском издательстве Franc Tireur в 2015 году. Лонг-листер литературной премии «Ясная Поляна» и премии имени А. А. Дельвига. Живет и работает в Нижнем Новгороде.

Петя, танцуй

Хроника одного концерта

Описанный ниже концерт прошел 19 февраля 1988 года, на третий день после гибели барда Александра Башлачева (о которой еще почти никто не знал), в Большом зале Олимпийской деревни, но не был посвящен ему: это был рядовой рок-концерт.

Петр Мамонов и музыканты из группы «Звуки Му» по собственной инициативе посвятили свое выступление памяти Башлачева. Ход концерта подробно изложен в тексте, но…

Пожалуй, все там было не совсем так (вернее, совсем не так), но так увиделось, не обессудьте. Итак, давайте перенесемся на без малого 40 лет назад, из нынешнего времени тулумбасов в отзвеневшее «время колокольчиков».

* * *

У касс МДТЗК.

– На рокеров в Олимпийскую деревню есть?

– На «ДДТ» в «Динамо»?

– А на «Рок-панораму» в «Лужники»?

– На «Рок-лабораторию» не найдется одного билетика? На любой день…

И в ответ:

– Нет… нет… нет… нет… Только в день концерта двадцать билетов за час до начала.

* * *

19 февраля 1988 года. У касс Олимпийской деревни в день концерта.

Огромная очередь. Идет перекличка – 80 номеров, а билетов всего 20. Входит пожилая женщина.

– Скажите, а в Малый зал билеты взять можно? На Синявскую?

Общий хохот.

В полседьмого выходит молодой (да ранний) главный администратор.

– Товарищи! Кто имеет право на льготы – пожалуйста, пройдите к кассе. Инвалиды, ветераны Великой Отечественной войны, Герои Советского Союза…

– Я!

– Вы «афганец»?

– Так точно.

– Пройдите к кассе и получите свои два билета. Товарищи, дайте дорогу.

Толпа негодует.

– А почему два, а не один? Второй-то чел – такой же, как мы…

– Читайте постановление Совмина, там все написано. «По два билета в одни руки». Больше нет ветеранов?

Выходит довольный «афганец» с двумя билетами.

Администратор вальяжен.

– Так, ребята, билетов больше не будет. Расходитесь. Повторяю: сегодня билетов больше не будет.

Уходит. На лестнице его догоняет какой-то пацан.

– Простите, а вот по отношению… ГИТИС, актерский… можно входной? – Протягивает студенческий с отношением.

Тот, даже не взглянув на бумажки:

– Нет, сегодня никаких входных.

– Извините…

– Ну что вы, что вы…

Часть толпы расходится, основная масса остается стоять.

* * *

У главного входа густая толпа. Милиция гоняет народ из предбанника.

Пацан из ГИТИСа рвется сквозь толпу.

– Я – к главному администратору.

– Чео?

– Я – к главному администратору.

– Ладно, ждите.

Все ждут. Появляется администратор. Пацан бросается к нему.

– Извините, пожалуйста, может быть, можно входной?

– Вы ко мне уже подходили.

– Но… может быть… извините…

– Ладно. Идите на служебный. Прямо там наверху ждите. В семь тридцать я подойду.

* * *

У служебного входа вся лестница запружена толпой. Переговариваются-смеются.

Наверху за стеклянными дверями девушка-цербер. Пропускает только по спискам. Рядом бритоголовые комсомольцы из оперотряда. Короче, простому смертному ни-ни.

Кто-то пытается пролезть на ша́ру («Вы куда?» – «Да я там в списке».) Заворачивают.

Кто-то блефует – подделывается под иностранца («Ол райт!»). Заворачивают.

Два чуть теплых журналюги туда же («А мы из «Крокодила…» – «Вы пьяны». – «Я-а-а?!») Заворачивают.

За стеклом мелькнул озабоченный Петр Мамонов, лидер группы «Звуки Му».

Толпа, наперебой:

– Петя! Петр! Мамон! Проведи!

Мамонов исчезает.

Мент, периодически:

– А ну, все спустились вниз! Очистили лестницу! Выйдите на улицу и там ждите! Ну, быстро! Я кому сказал!

Толпа послушно спускается на две-три ступеньки и тут же снова поднимается на три-четыре.

Бегом появляется администратор.

– Оперотряд, за мной! У главного входа – прорыв!

Оперотряд мгновенно срывается с места и бежит за ним.

Пацан из ГИТИСа трусит за администратором.

– Николай Витальевич, вы сказали…

Тот, на бегу:

– Ждите. Концерт еще не начался.

Убегает.

* * *

Победители – слегка потрепанные, но потные и радостные – возвращаются на служебный вход. Пацан из ГИТИСа тут как тут.

– Николай Витальевич!..

– Пойдемте ко мне в кабинет. – Церберу: – Это со мной.

* * *

В кабинете – трое: Сам, пацан из ГИТИСа и взмыленный рокер. Хозяин выписывает и вручает заветный пропуск.

– Вот вам на двоих. Самому терпеливому… – кивает пацану из ГИТИСа, – и самому нетерпеливому, – кивает взмыленному рокеру. – Идите через служебный.

* * *

Двое бегут к главному входу.

Рокер деловит.

– Слышь, рванем через главный. У меня там фрэнды́ – надо провести.

* * *

У главного входа изнывает кучка рокеров – человек тридцать в фуражках-капитанках. Остальные рассосались – концерт уже идет.

Наш рокер подбегает к своим.

– Мужики, за мной!

Отходят подальше от ментов.

– Слышь, дай ручку… Так… скоко нас… так… семь человек… так…

– Пиши десять.

– Да десять не пропустят. Пиши пять – максимум.

Рокер пишет на пропуске вместо «два лица» жирную цифру «5».

Бросаются к главному входу – их не пускают.

Рокер вопит через стеклянную дверь, потрясая пропуском.

– Росконцерт!.. Росконцерт!..

Наконец дверь приотворяется.

– Сколько вас? Пять челове-ек?.. Ладно, проходите… по одному.

Вместо пятерых в дверь ломанулись все тридцать. На них кидается милиция. Свалка, но пацан из ГИТИСа успевает проскользнуть внутрь.

Быстро раздевается в гардеробе, бежит по лестницам.

Билетерша бдит:

– Только в боковые двери. Только в боковые. По центру все битком. Встаньте где-нибудь у стеночки.

Зал Олимпийской деревни. На сцене – группа «Алиби», лидер – Сергей Попов.

Мы любим блюз,

Мы любим рок,

Мы любим все,

Что поперек!..

Толпа неистовствует: вопит, свистит, хлопает, улюлюкает, плюется, топает ногами.

Усатый палач, грозный садист пристроился на века.

Кажется, до сих пор над нами его рука.

Вырыть эту мумию из-под красной стены,

Сжечь и развеять по ветру!..

Толпа буквально вжата в спинки кресел этим мощным напором.

Да я б не пел, но стыдно мне и больно.

К начальству аллергии сроду нет.

И потому мне хочется вон той вельможной «вольве»,

Не промахнувшись, плюнуть вслед!

Я пою не для них,

Я пою сейчас для вас,

Может быть, в последний раз.

Может быть, в последний раз…

Экстаз толпы.

* * *

«Алибистов» сменяет группа «Мангоманго».

Солист в арабском полосатом балахоне из матраца, на голове полотенце, визжит.

Сегодня в столовую мне идти лень, сегодня страшный четверг.

Сегодня объявлен рыбный день, страдает простой человек.

Да потому что лучшая рыба – это колбаса, колбаса!..

Мангоманговцы, продолжая петь, сбегают со сцены в зал. Они пытаются подарить зрителям цветы, просто пожать им руки, потанцевать с ними в проходах зала.

Но цветы летят обратно, протянутые руки повисают в воздухе, в проходах танцуют только сами музыканты.

Группа – как облеванная – покидает зал.

Толпа торчит.

– Мамон! Петя! Давай Петю Мамонова! Петр, выходи!

* * *

Выступает группа Димы Ямбульского.

Вокалист в семейных трусах до колен и в прозрачном женском платье черного гипюра орет дурью.

Мы демократам ка-ак замочим —

И начнется страшный

Русский

Ренессанс!..

Толпа со свистом убирает его со сцены.

– Дурак! Дешевка! Надоел! Иди домой! Пшел вон! Даешь «Звуки Му»! Му-у-у!!!

И когда объявляют «Звуки Му» – в ответ дружный рев.

Выходит Саня Липницкий, Липа, басист из «Му».

– Сегодня перед концертом мы узнали: погиб наш друг, выдающийся рок-музыкант Саша Башлачев… В воскресенье едем к нему в Питер… Поэтому сегодня мы не будем играть свою новую программу, которую подготовили, а сыграем те вещи, которые любил Саша…

Выходит Петр Мамонов с группой.

Толпа встречает его воплями.

– Петя, танцуй! Танцуй! Петя! Я люблю Мамонова! Ich liebe Petja!

Петр подходит к микрофону.

– Я спою несколько песен, которые любил Саша… Песен, которых Саша уже не услышит… А может, я неправ – и он сейчас слышит нас…

Выносят большой фотопортрет Башлачева, ставят его прямо на пол у колонки.

– Я спою песню… первую, которую я спел когда-то Саше… при нашем знакомстве…

Подключается с фоном и писком, поет «Цветы на огороде».

Летит над нами самолет,

Но он не сядет никуда.

Напрасно думает пилот,

Что не подействует трава.

Цветы на огороде…

Среди полей стоит состав,

Людьми покинута машина.

В селе притихшем режут мак

Седые строгие мужчины.

Цветы на…

Толпа прерывает.

– Петя, танцуй! Пожалуйста, танцуй! Петр, «Муху»!

Мамонов, косноязычно:

– Я д-думаю… смерть… это самая… серьезная вещь… И нам всем… в этом зале… сегодня нужно – понимание… Такое простое слово…

Толпа подхватывает.

– Все правильно, Петя! Мы понимаем! Но все же… Петя, танцуй! Танцуй! Петр, «Муху»! А лучше – «Люляки баб»!

Мамонов пытается спеть еще одну песню, но ему не дают.

Толпа скандирует.

– Петя, танцуй! Петя, танцуй!

Мамонов танцует – «Серый голубь».

Я самый плохой, я хуже тебя,

Я самый ненужный, я гадость, я дрянь.

И-и… Я – серый голубь. Я серый голубь.

Я самый плохой, я хуже тебя,

Я самый ненужный, я гадость, я дрянь.

Зато я умею —

Ле-тать!..

Толпа в оргазме.

Мамонов резко обрывает танец, говорит «спасибо», и группа уходит с площадки.

Толпа, разочарованно:

– Эх, Петя…

Зрители уже пошли из зала, но тут к микрофону снова подходит Липницкий.

– Это еще не все. Сейчас я передаю гитару талантливейшему музыканту Сергею Рыженко.

Выходит Рыженко. Липницкий отдает ему гитару, уходит.

Рыженко зол.

– Конечно, что вам Саша… Я уверен, большинство в зале его даже не знает. Но он был лучшим из нас. Сейчас я спою песню, в которой много откровенных цитат из Сашиных вещей. Но даже и не в цитатах дело – она навеяна Сашиными образами…

Мы – инвалиды поколения, не знавшего войны.

Наши старые раны получены на семейных фронтах и битвах за пиво.

Мы кровь проливали во славу отчизны лишь в окопах районных участков,

Признанные негодными на подвиг по слабости ума.

Мы действительно слабы умом, мы больны душой,

Ведь только безумец может спорить с самою судьбой.

Но я знаю лучшее средство от смерти – это рок.

И пока мы играем в него, мы бессмертны…

Разъезд. Очередь у вешалки.

– Слышь, а кто этот Кушлачев?

– Из Питера вроде…

– Да эт понятно.

– По-моему, из «Странных игр»…

– Да ну, какие «Странные игры», ты чо… Он – сам по себе.

– Какие еще будут версии? А ну, кто больше?

Тишина.

– А Рыженко где ща ошивается?

– Не знака. Тоже, наверно, сам по себе…

* * *

Автобусная обстановка. На остановке – биток.

– Ну, как концерт?

– А-а-а, лажа… Металла не было ващще…

– Ага, без хэви тоска, точняк…

– Зато вчера на «Черном обелиске» распряглись капитально – два ряда напрочь снесли!

– Обло-ом!

Подъезжает 165-й. Толпа штурмует автобус.

Вячеслав Огрызко

Родился в 1960 году.

Окончил истфак Московского государственного педагогического института имени В. И. Ленина. Занимается историей советской культуры и литературы. Автор свыше тридцати книг. Главный редактор интернет-портала «Литературная Россия».

Смутные времена в истории Литинститута

Как в конце 40-х – начале 50-х творческий вуз оказался на грани закрытия

Тяжелые времена для Литературного института настали в 1949 году. На вуз тогда набросились со всех сторон. Всевозможные инстанции искали в нем космополитов. Среди преподавательского состава начались чистки. В частности, были уволены завкафедрой советской литературы и творчества Григорий Бровман, руководитель семинара по поэзии Павел Антокольский и руководитель семинара по критике Федор Левин. Гонения коснулись и студентов. В итоге институт оказался без руководства. Не случайно в коридорах власти пошли разговоры, а не разогнать ли вуз. В частности, сторонником этой идеи был первый секретарь ЦК комсомола Николай Михайлов. В письме секретарю ЦК ВКП(б) Георгию Маленкову 23 февраля 1949 года он прямо писал: «…возникает вопрос о целесообразности дальнейшего существования Литературного института им. А. М. Горького Союза Советских писателей СССР».

Надо отдать должное тогдашнему литературному генералитету. Несмотря на постоянную грызню в своем кругу, в отношении Литинститута они имели консолидированную точку зрения: этот вуз, по общему мнению писательского начальства, следовало во что бы то ни стало сохранить.

Летом 1949 года дело о Литинституте грозило зайти в тупик. Но тут из многомесячного творческого отпуска вернулся генсек Союза советских писателей Александр Фадеев. Зная устройство политической кухни, он, предварительно посоветовавшись с Минвузом, Агитпропом и Сусловым, подготовил пакет документов о помощи Литинституту. Что в этом пакете было самым главным? Значительное увеличение числа студентов. В 1948/49 учебном году в Литинституте обучались всего 114 человек. А Фадеев предлагал с 1 сентября 1949 года ежегодно принимать в этот вуз до 150 молодых литераторов, причем две трети – из регионов.

Но реализации этого масштабного плана могли помешать несколько факторов. Первый – нехватка помещений для занятий. Второй – отсутствие общежития.

1 июля 1950 года Фадеев и Симонов план реформирования Литинститута направили Сталину. Что они конкретно предлагали?

Первое. Следовало преобразовать вуз в Высшую литературную школу. Их аргументы сводились к тому, что более половины членов Союза писателей не имели высшего образования. У многих был богатый жизненный опыт, но не все владели даже грамотой. А обычные учебные программы по самым разным предметам для них не годились.

Второе. Многие молодые писатели, желавшие учиться, уже имели семьи. Поэтому они нуждались в средствах и в жилье. Фадеев и Симонов предлагали выплачивать им повышенные стипендии и не просто поселить их на время обучения в общежитии, но и выделить каждому слушателю индивидуальную комнату.

Третье. К преподаванию в новой литшколе следовало привлечь не только классических профессоров, но и опытных писателей, распространив на них те же блага, что имели доктора и кандидаты наук.

Сталин тогда уже был очень болен. Все оперативное руководство партией и страной осуществлял прежде всего Маленков. Он в целом одобрил внесенный Союзом писателей план реорганизации Литинститута, однако в тонкости всех поставленных вопросов вникать не стал, поручив этим заняться председателю Моссовета Михаилу Яснову.

Тем временем донельзя накалилась обстановка в самом Литинституте. Студенты, наслушавшись о возможных реформах, испугались, что вообще останутся с носом и всего лишатся. Поэтому в конце 1950 года они направили коллективную жалобу на имя Сталина.

До Сталина эта жалоба не дошла. Но шороху она наделала много.

Первый секретарь Московского комитета ВКП(б) Хрущев посоветовал генсеку Союза советских писателей вторично обратиться в ЦК с предложением по реформированию Литинститута.

Новое письмо на имя Маленкова с соответствующим содержанием Фадеев отправил 13 июля 1951 года. Генсек ССП в своем письме кратко обозначил, как ему виделась Высшая литшкола. Срок учебы в ней сокращался по сравнению с институтом с пяти до четырех лет. Контингент планировалось установить таким: 200 человек на дневном отделении, 250 – на заочном, а также предусмотреть 40 мест для очной аспирантуры и 20 мест для заочной.

После этого машина вновь завертелась. Осторожный директор вуза Петр Фатеев очень долго рассматривал досье каждого студента, а потом все согласовывал с двумя литературными генералами – Анатолием Софроновым и Вадимом Кожевниковым. В число рекомендованных к зачислению в Высшую литературную школу попали студенты-очники, в частности Егор Исаев, Кирилл Ковальджи, Константин Ваншенкин. А кого планировалось из Литинститута отчислить? Укажу те имена, которые потом прославили нашу литературу: очники Леонид Жуховицкий и Борис Балтер, заочники Майя Ганина, Наталья Ильина, В. В. Карпов (бывший разведчик), Евгений Осетров, Юрий Прокушев, Александр Рекемчук… Как дирекция обосновывала свои предложения? Читаем про Ганину: «Она начинающий автор с недостаточно проявленными литературными способностями». Про Ильину: «Возможно, для нее целесообразней учиться на факультете журналистики». Про Леонида Жуховицкого: «В институт был принят как поэт, однако творчески проявил себя беспомощно». Про Балтера: «Работал в области прозы и проявил себя творчески неспособным».

Тем временем секретарь ЦК по пропаганде Суслов решил привлечь внимание Политбюро к писательскому вузу через партийную печать. Зная, что все руководство страны начинало рабочий день с обязательного просмотра свежего номера главной газеты – «Правды», он дал указание главному редактору этого издания Леониду Ильичеву поднять проблемы подготовки литературных кадров в центральном органе партии, причем не в какой-то заметульке никому не известного корреспондента, а в редакционной статье, которая в партийных кругах рассматривалась в качестве директивы. Такой материал появился в «Правде» 17 декабря 1951 года. О чем в нем шла речь? Что Литинститут перестал отвечать требованиям времени. Творческие семинары в вузе, по мнению авторов письма, велись на низком уровне. Были приведены два примера безыдейщины. Первый пример касался семинара Александра Крона. Как утверждали авторы письма, студент этого драматурга – Мусиенко в пьесе «Михаил Шадрин» «нарочито чернил образы советских людей». Второй пример был взят с семинара Евгения Долматовского, у которого учился поэт Николаев (этот студент был обвинен в искажении советской действительности в поэме «Беспокойные сердца»). Далее ставился вопрос: почему в творческом вузе расцвела безыдейность. Во всем оказались виноваты кафедры, плохо укомплектованные преподавателями. Авторы письма тем самым намекали на то, что Литинститут нуждался в срочной реорганизации.

Естественно, проигнорировать такую публикацию в главной газете страны чиновники не могли.

Первым отреагировало руководство Союза советских писателей. На 8 января оно назначило свой секретариат. Радикальней всех выступил на секретариате Твардовский. «Мы считаем, – заявил он, – либо институт будет реорганизован, решительно и смело, поставлен в нормальные условия, и материальные, и правовые, и моральные, либо, я скажу, институт надо закрывать. Но нельзя допустить мысль, что мы не сможем создать настоящий учебно-творческий процесс по воспитанию литературной смены. То, что сейчас предлагается, – это паллиатив, и опыт показывает, что сейчас происходит порча людей. Институт не может сделать писателя, нельзя брать молодого человека, окончившего десятилетку, и по прошествии 4 лет выдать диплом, что он писатель, и я, как редактор, знаю судьбу таких людей. Если в общем вузе человек пишет стихи и они не получаются, он остается полноценным советским гражданином, а когда человек обучается в специальном литинституте, то по окончании института он чувствует себя обиженным. И сама жизнь нам подсказывает реорганизацию института, мы имеем в виду, условно выражаясь, академии литературы, где крупные мастера могли принести пользу не только слушателям, но и самим себе».

3 марта 1952 года все руководство Союза советских писателей вновь обратилось с письмом к Сталину, в котором указало на то, что из-за недостатка финансирования и отсутствия общежития страдает качество образования. Вскоре разными хитростями Суслов заставил аппарат правительства реанимировать старые поручения и доложить своему начальству об их неисполнении. И это возымело действие. В этот раз литгенералитет уже не сомневался, что до лета вопрос о реорганизации Литинститута решится. Но руководители Минфина и Госплана, располагавшие финансами и материальными ресурсами, отказались выделять дополнительные средства. И даже секретарь ЦК Суслов не смог на них надавить (ибо у него еще не было статуса члена Политбюро). Кроме Сталина, в процесс перераспределения денег и ресурсов имели право вмешаться лишь Маленков, Берия, Булганин и еще два или три члена Политбюро.

А время не ждало. Приближался новый учебный год. Уже все видели, что директор Литинститута Фатеев воз не тянул. Его надо было менять. Но подходящего кандидата, который устроил бы и партаппарат, и литгенералитет, не нашлось. Поэтому в начале июня 1952 года секретариат Союза писателей назначил лишь и. о. директора – Ивана Серегина. А уже через месяц писательское начальство потребовало с Серегина полный отчет и за учебную деятельность, и за хозяйственную, и за все остальное.

Поскольку многие в Литинституте – и студенты, и преподаватели – продолжали ждать реорганизации, то учебе и качеству занятий должного внимания уже не уделяли. Институт стал приходить в упадок.

Писательское начальство пребывало в растерянности. Вновь надолго исчез Фадеев. Никто не знал: то ли он запил, то ли засел за новый роман. Но в Союзе писателей его видеть перестали. На хозяйстве оставался Сурков, но ему было очень сложно, поскольку на него изо всех сил давила группа Софронова – Грибачева. Тут еще серьезные перемены произошли в партаппарате. Вопросы пропаганды культуры после XIX съезда КПСС перешли от Суслова в ведение нового секретаря ЦК – Николая Михайлова. А Михайлов, напомню, еще в 1949 году предлагал Литинститут за ненадобностью закрыть. И он вряд ли отказался от своих старых идей.

Когда умер Сталин, Кремлю на какое-то время стало не до творческих вузов. Сурков взял паузу до лета. За это время в верхах и инстанциях произошли серьезные кадровые перемены.

Тогда же выяснилось, что Суслов тоже ничего не забыл. Но после смерти Сталина он какие-то вещи переосмыслил и нашел другие варианты решения вопроса о творческом вузе.

По новому разработанному Сусловым плану предполагалось сам Литинститут уже не реформировать и сохранить в нем пятилетний срок обучения. Но для состоявшихся писателей, не получивших в свое время высшее, а то и среднее образование, намечалось создание Высших литературных курсов (ВЛК). Все привилегии – повышенные стипендии, отдельные комнаты в общежитии – должны были распространяться только на слушателей ВЛК, а не на всех студентов.

Этот компромисс устроил как партаппарат, так и несговорчивого министра финансов Зверева. И уже 3 августа 1953 года Маленков подписал соответствующее постановление правительства.

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Родился в Москве, окончил Институт журналистики, коммуникаций и медиаобразования МПГУ.

Писатель, журналист, книжный обозреватель, контент-редактор издательской группы «Альпина». Пишет для журналов «Юность», «Прочтение», «Литрес Журнал». Ex-обозреватель эфира радио «Книга», работал в ГК «ЛитРес».

Ограбления и покушения века: книжные новинки

ЭДУАРД ВЕРКИН, «СОРОКА НА ВИСЕЛИЦЕ» (INSPIRIA)

Представьте себе сенсационный снимок «Хаббла» или «Джеймса Уэбба»: мы восхищаемся красотой какой-то далекой-далекой галактики, но до конца не можем объяснить природу ее процессов. Вот и новый роман Эдуарда Веркина – это такая космическая туманность из диалогов, спекуляций, пересечения научных теорий (психоанализа и физики, например) и философских вопросов без ответа. И в самой по себе кутерьме космической пыли, то есть героев, как таковой нет никакого смысла. Вновь возвращаемся к «Хабблу» – красиво, да. Но что это такое? Герои Веркина попытаются намекнуть читателю на один из множества ответов. И вывод из рассуждений длиной в 400 страниц будет весьма неутешительный, хтонический и очень в духе веркиновской дилогии «снарк-снарк».

Главный герой «Сороки на виселице» – смерть.

Ян, центральный персонаж «Сороки», с первых строк заявляет: «Я не Одиссей». И нагло обманывает читателя. Одиссей, еще какой – но только изменивший принципу вечного путешествия домой, оставшийся на острове чародейки-Цирцеи, в мире страшного и непонятного, потустороннего, – наука в «Сороке» вплотную сближается с мифологией. Впрочем, Ян уже умер, и не раз. Условные «гипердвигатели» Веркина совсем не похожи на что-то из «Звездных войн». Бац – и ты в гиперпространстве, бац – и вот Звезда Смерти! Людям здесь в буквальном смысле приходится умирать и воскресать, чтобы добраться до далеких планет. И так весь путь Яна оказывается огромной инициацией с… неправильным финалом. Архаическая инициация подразумевает возвращение обратно к людям, к родному племени; Ян же от него сепарируется – слишком много правды и полуправды теперь он знает о новом мире. Впрочем, в «Сороке» правда и неправда – вещи чертовски относительные; как и в любом уважающем себя мифе. А Веркин именно что и выстраивает миф – только, вопреки негласной традиции, в антураже условного sci-fi, а не фэнтези.

И все же – никаким «путем героя» тут не пахнет. И не должно.

История о будущем человечества, Большом Жюри, решающем самые главные вопросы, и странной далекой планете синхронных физиков, анализирующих случайности, – не что иное, как огромная вычислительная машина для размышлений. Ей поставили две задачи: расскажи, кто такой человек и куда он идет? А еще есть бонусная задачка: какова природа сознания? И машина эта дала ответ: нет, не «42». «Сорока», практически лишенная какого-либо игрового сюжета. Это не научная фантастика золотого века. Скорее нечто синкретичное между философским эссе и футурологической зарисовкой. Это книга о человеке бегущем; бегущем не с обжитой и уже тесной Земли, а от себя, от ужаса перед замкнутым пространством. Но есть ли у такого эскапизма предел? И что, если бежать вскоре окажется некуда? Или, хуже, бег, до того наполненный движущим цивилизацию смыслом, окажется попросту… бессмысленным? Ошибкой.

Нет, паршивее, на ошибках ведь учатся. Просто сказкой.

«– Тайные общества были весьма популярны в прошлом, – рассказывал Уистлер, дымя папиросой. – Потом, конечно, они вымерли… деградировали в клубы по интересам… Но освоение космоса могло вдохнуть в эти институты новую жизнь… У меня на этот счет есть своя теория, я убежден, что человечество непредвиденно резво вышло в межзвездное пространство, знаешь ли. Слишком резкий и качественный рывок – поклон Сойеру и товарищам. Мы должны были терпеливо обживать Солнечную систему, триста лет ползать от Меркурия к Плутону и обратно, карабкаться на Эребус и ковыряться в Томбо Регио. Но мы не стерпели, мы отправились к звездам. А тут все оказалось для нас не готово, сад не процвел… Поэтому человечество… человечество как организм… реагирует на космос весьма причудливым образом – тайными обществами нигилистов, массовыми психозами, эмиграцией…»

ВЛАДИМИР ТОРИН, «О НОСАХ И ЗАМКАХ» («МИФ»)

Авантюрный приключенческий детектив – самое емкое описание романа Владимира Торина; правда, его неизбежно необходимо расширить, ведь действие разворачивается в гротескном готическом городе Габене, где одна из главных достопримечательностей – побочные эффекты лекарств. А жителям только и подай, что свежие сплетни и возможность попакостить. Но есть здесь особы и по-своему благородные. В новой книге цикла – каждый текст, к слову, совершенно автономен, пусть к финалу все и выстроится в единую смысловую и сюжетную мозаику, – доктору-мизантропу Доу и его авантюрно настроенному племяннику Джасперу придется впутаться в очередное расследование. Как в Габен попали гремлины, кто ограбил банк и при чем тут таинственная Машина Счастья?

«О носах и замках», как какой-нибудь излюбленный в Габене паровой механизм, построен на механическом скелете предыдущего романа, «Мое пост-имаго». Есть целая матрешка из интриг и клифхэнгеров, есть множество подозреваемых и подсказок, как в игровом квесте, есть побочные сюжетные линии, и все это рано или поздно выстраивается в единый коварный план местного профессора Мориарти, «консьержа преступного мира», таинственного консультанта мистера Блохха. Ну и к тому же автор щедро рассыпает запасные детали, загадки-шестеренки, которые запустят уже следующие тексты. Однако в этот раз Торин серьезно повышает ставки. Сильнее путает события, вводит новых персонажей, многие из которых станут сквозными, расширяет географию мира. Истинная завязка (она откроется всем дочитавшим до финала) случается в городе вечной осени, Льотомне, часть слухов о котором правдива, а часть – отнюдь. Но, помимо сказанного, куда больший упор автор начинает делать на взаимоотношения персонажей: здесь больше личных трагедий, ссор и тайн, касаемых бэкграунда героев. Что, впрочем, закономерно для второй части цикла. Предыдущий роман, «Мое пост-имаго», только знакомил читателя с гротескными миром Торина. Пора делать декорации объемнее, одной эстетики уже не хватает.

Истории о Габене – книги для всех, кто прежде всего ценит сюжетный азарт и готов мириться с маленькими языковыми огрехами. «О носах и замках» не только сюжетно, но и стилистически повторяет манеру лучших приключенческих романов, притом, надо заметить – опять, на уровне исключительно стиля, – переводных. Короче говоря, Торин, по обыкновению, берет с полки огромную раритетную расписную шкатулку, открывает ее и запускает механизм, заставляющий фигурки внутри двигаться и отбрасывать тени; как только они останавливаются, понимаешь, что наступила глубокая ночь. А ты даже не заметил. И за мальчишеский азарт чтения под одеялом готов простить автору многое. Особенно ожидание новой части цикла.

«Бриджитта Леру, несколько широкая как в кости, так и во всем прочем, обычно одевалась скромно и чинно – как, по ее мнению, и подобало

;порядочной женщине. Бордовое, расшитое цветочным узором платье досталось ей от матери, а пальто она однажды выловила в канале. Хоть мадам и не была богата, но в модных веяньях считала себя сведущей – вон какая у нее шляпка! Ну и что, что потертая, ну и что, что перья пообтрепались! Можно подумать, если бы у старьевщика мистера Бо была шляпка получше, она бы ее не купила! И вообще, отстаньте от ее шляпки – у нее и так настроение хуже некуда».

ВИКТОРИЯ ВОЙЦЕК, «ТЕНИ ЗА СТЕКЛОМ» (MARSHMALLOW BOOKS)

Мистическая новинка Виктории Войцек – роман-двоемирие. Мир фантастической Игры постепенно проникает в реальность, которая, впрочем, местами тоже очень зыбка, условна, непостоянна. И мир-за-стеклом, где рождается все потустороннее, на поверку, само собой, оказывается развернутой метафорой: это мир страхов, мир сомнений, мир, подвластный бессознательному подростка. Если у Гойи сон разума рождает чудовищ, то у Войцек они тенями произрастают из крестражей расколотых душ подростков. Что может расколоть их? Многое: буллинг, непростые отношения с родителями, некорректные замечания учителей – о, особенно на уроках физкультуры! Все это так или иначе давит на неокрепшую психику. И в мире «Теней за стеклом» рано или поздно овеществляется.

Хуже того, что в Игре, как кажется главному герою Димке, у него нет союзников. Ты один не только против всего мира – но и против самого себя. Бесконечная и бессмысленная борьба.

И «Тени за стеклом» – как раз книга о борьбе с монстрами изнутри и извне; первые оказываются пострашней. Войцек, как всегда, удачно передает мироощущение подростка и ребенка: роман написан от третьего лица, но каждый персонаж здесь – рассказчик ненадежный; смотрит-то на происходящее читатель все равно глазами то Димки, то его младшей сестры. А они видит мир преломленным через разбитый калейдоскоп не только собственного опыта, но и собственного возраста, располагающего к разной степени магическому мышлению. «Тени за стеклом» – роман психологический, выросший из осмысления маленьких социальных трагедий, особенно болезненных для подростков: внутри семьи или школы. Ведь маленький осколок, попавший в глаз – или в сердце, – случайно, ранит не меньше, чем нож, намеренно воткнутый в спину.

Стоит погнаться за одним из монстров и обернуться, оказаться за заляпанным стеклом, и уже сама реальность становится монструозной в своем банальном и, кажется порой, безобидном зле.

Но психика-то помнит все. Особенно – у детей и подростков.

«Димка не кричит, не рычит – бьется молча, пока внутри взрываются петардами эмоции. И когда верные полуножницы вспарывают розоватую плоть почти беззвучно, Димка ловит на своем лице улыбку, которую, к счастью, не замечает принцесса. Иначе расстроилась бы, стукнула бы кулачком, воззвав к совести простым: “Тебе так приятно кого-то обижать?” Уничтожать чудовищ почему-то благородно, а вот получать от этого удовольствие – уже жестоко. Грань тоньше волоска, и не умеющий танцевать Димка неловко отплясывает на ней, пока та не сотрется полностью».

ЕКАТЕРИНА ЗВОНЦОВА, «ЖЕЛТЫЕ ЦВЕТЫ ДЛЯ ЖЕЛТОГО ИМПЕРАТОРА» («ЭКСМО»)

Новый роман Екатерины Звонцовой – политический триллер в азиатских фэнтези-декорациях; вместо шпионов тут обычные люди, вместо опасного секретного оружия – волшебные вишни и волшебники, глушащие свою силу. Центральный, если угодно, каст романа – все равно что команда Джеймсов Бондов, которые иногда берут хитростью, иногда – силой, а иногда просто готовы постоять в красивой позе ради хорошего постера (зачеркнуто) фанарта. И все это в особом антураже: да, действие романа разворачивается в мире Тысячи правил, уже знакомом читателю по «Это я тебя убила»; но если тот роман был разросшейся античной легендой, то этот – словно аниме из конца 90-х: от общего настроения до сцен сражений, характеров героев и центрального в этой книге, уже излюбленного Звонцовой тропа «обретенной семьи». Вот и получается что-то среднее между психологическим романом, пробивающим на слезы, и отличной полнометражкой аниме, от которой невозможно оторваться, а рисовку сидишь да смакуешь. В случае «Желтых цветов» рисовка, конечно, – это не только уже фирменный авторский стиль, но и живописный мир: река с дурманящими водами и живые растения, способные, подобно иве из «Гарри Поттера», опутать корнями и утащить под землю.

Однако перекликается книга и с «Серебряной клятвой» Звонцовой. Автор вновь перерабатывает исторические события как цемент, держащий фэнтези-фундамент. В этот раз таким стройматериалом становится не Смута, а Реставрация Мэйдзи. Но Екатерина Звонцова, как всегда, уделяет внимание не только бесконечным деталям эпохи (от быта до манеры речи), но и ее глобальному нарративу – какие конфликты определяли исторический период, ставший подспорьем фэнтези? Вот и выходит, что в «Желтых цветах» западное сталкивается с восточным, свое – с чужим, прогресс (отчасти навязанный) с традициями (отчасти устаревшими). И происходящее кажется каким-то бессмысленным и беспощадным, но именно из такой беспощадной бессмыслицы рождается новое.

Звонцова точно знает, кто меняет историю – пассионарии из совершенно разных слоев общества.

«Стол был что надо – в традициях дружной левобережной деревни, где всякая гулянка, по поводу и без, проходит под бдительно-добродушным взглядом кадоку, в его большом деревянном юдзето под загнутой голубой крышей, в шелковистых сумерках, пахнущих океаном. Золотое мерцание бумажных фонарей, паривших под потолком по всем углам, но не в центре комнаты, наводило еще больше чар. Только зайдя сюда с оживленно болтающими селянами, Харада поймал себя на щемящей тоске.

Ему не хватало такого – гвалта, рыжего тепла большого очага, пестрых светильников, наверняка сделанных ловкими руками жены или внучек кадоку. Не хватало самой возможности поесть не вдвоем. Не вглядываясь в мрачные глаза сестры, не играя весельчака за двоих, не озираясь в поисках лишних ушей. Смешно, еще весной он вообразить не мог, что будет так жить».

Примечания

1

Деятельность Instagram в России признана экстремистской и запрещена.

2

Высшая школа экономики.

3

Деятельность Facebook в России признана экстремистской и запрещена.

4

Деятельность Facebook в России признана экстремистской и запрещена.

5

Деятельность Instagram в России признана экстремистской и запрещена.

6

Во имя Отца и Сына и Святого Духа (груз.).

Content

Журнал «Юность» № 05/2025

Поэзия

Олег Мошников

Дмитрий Доронин

Светлана Блохина

Андрей Максимов

Включая любовь

Проза

Лилия Шелест

Островок

Игорь Малышев

Роман в эсэмэсках

Город изнутри

Стыд

Иван Макушок

Желтый

Андрей Малахов

Когда качается небо

Анастасия Рудоманенко

Поколение Б

Лицом к лицу

Мария Фадеева

Карина Шаинян: «Глушь и дичь – это прекрасные и невероятно интересные места, в которых чувствуешь себя естественно»

Былое и думы

Виктор Шапкин

Петя, танцуй Хроника одного концерта

Вячеслав Огрызко

Смутные времена в истории Литинститута Как в конце 40-х – начале 50-х творческий вуз оказался на грани закрытия

ЗОИЛ

Денис Лукьянов

Ограбления и покушения века: книжные новинки

Примечания